Энтони Райан

Песнь крови

Папе, который заставлял меня никогда не сдаваться.

Часть I

Тень ворона

Кружит над моим сердцем,

И поток моих слез застывает.

Из сеордской поэзии,

автор неизвестен

Рассказ Вернье

У него было много имен. Ему еще не сравнялось и тридцати, но история уже сочла уместным наделить его титулами во множестве: он был Меч Королевства – для безумного короля, что натравил его на нас, Юный Ястреб – для тех, кто следовал за ним сквозь все испытания войны, Темный Меч – для его врагов из Кумбраэля и – но это я узнал много позже, – Бераль-Шак-Ур для загадочных племен Великого Северного леса, Тень Ворона на их наречии.

Но мой народ знал его лишь под одним именем, и это имя звенело у меня в голове непрестанно в то утро, когда его привели на причал: «Убийца Светоча. Скоро ты умрешь, и я это увижу. Убийца Светоча!»

Хотя он, несомненно, был выше большинства людей, я удивился, обнаружив, что он, вопреки всем слышанным мною рассказам, отнюдь не великан и что черты его лица, хотя и мужественны, вряд ли могут быть названы красивыми. Фигура его была мускулистой, однако массивных мышц, кои столь живо описывают рассказчики, я также не заметил. Единственной чертой его внешности, совпадающей с легендами, были глаза: черные, точно уголь, и пронзительные, как у ястреба. Говорили, будто глаза его раздевают душу донага, будто, встретившись с ним взглядом, ты не сумеешь утаить ни единого секрета. Я этому никогда не верил, но теперь, увидев его, понял, почему в это верят другие.

Узника сопровождал целый отряд императорской гвардии. Они ехали сомкнутым строем, с пиками наперевес, сурово оглядывая толпу в ожидании беспорядков. Толпа, однако, безмолвствовала. Люди останавливались поглядеть на него, когда он проезжал мимо, но не слышно было ни криков, ни оскорблений, никто в него ничем не швырял. Я вспомнил, что они знают этого человека, ибо он, хотя и недолго, правил их городом и командовал иноземной армией в его стенах, однако я не увидел на их лицах ни ненависти, ни жажды мести. Похоже, в основном они испытывали любопытство. Почему он здесь? Почему он вообще еще жив?

Отряд остановился у пристани, узник спешился – его должны были отвести на ожидающее его судно. Я отложил свои заметки, поднялся с бочонка из-под пряностей, служившего мне сиденьем, и кивнул капитану:

– Приветствую, сударь!

Капитан, закаленный гвардейский офицер с бледным шрамом вдоль челюсти и темной кожей уроженца южной Империи, ответил на кивок заученным официальным поклоном:

– Здравствуйте, господин Вернье.

– Насколько я понимаю, путешествие прошло без осложнений?

Капитан пожал плечами:

– Кое-где звучали угрозы. В Джессерии пришлось разбить несколько голов: местные хотели повесить труп Убийцы Светоча на шпиле своего храма.

Я гневно вскинул голову: да это же прямой бунт! Императорский указ был зачитан во всех городах, через которые должны были везти узника, и в указе недвусмысленно говорилось: Убийцу Светоча никто и пальцем не тронет!

– Император об этом узнает, – сказал я.

– Как вам угодно, но дело, право, пустяковое.

Он обернулся к узнику:

– Господин Вернье, разрешите представить: императорский узник Ваэлин Аль-Сорна.

Я вежливо кивнул высокому человеку. Его имя рефреном звучало у меня в голове: «Убийца Светоча, Убийца Светоча…»

– Приветствую, сударь, – через силу выдавил я.

Его черные глаза – пронзительные, испытующие – на миг встретились с моими. На миг я спросил себя: быть может, в чужеземных историях больше правды, чем кажется, быть может, во взгляде этого дикаря и впрямь есть какая-то магия? А вдруг он и в самом деле способен раздеть душу донага и вытянуть из нее правду? Со времен войны истории о сверхъестественных способностях Убийцы Светоча ходили во множестве. Он якобы может и говорить с животными, и повелевать Безымянными, и управлять погодой по своей воле. Оружие его закалено в крови поверженных врагов и никогда не ломается в битве. И, что хуже всего, он и его люди поклоняются мертвым, беседуют с тенями своих праотцев и тем призывают всяческую мерзость. Я не особо прислушивался к подобным побасенкам. Ведь если северяне владеют такой могучей магией, как же им удалось потерпеть столь сокрушительное поражение от наших рук?

– Здравствуйте, сударь.

Ваэлин Аль-Сорна говорил хрипло, с сильным акцентом: альпиранскому он выучился в темнице, а его голос, несомненно, огрубел после того, как он столько лет перекрывал им звон мечей и стоны павших, одерживая победы в сотнях битв, одна из которых стоила мне жизни моего ближайшего друга и будущего всей Империи.

Я обернулся к капитану:

– Отчего он в оковах? Император повелел, чтобы с ним обходились почтительно.

– Народу не нравилось видеть, что его везут не в цепях, – объяснил капитан. – Узник сам предложил надеть на него наручники, чтобы избежать беспорядков.

Он подошел к Аль-Сорне и снял с него оковы. Высокий принялся растирать запястья. Руки у него были в шрамах.

– Господин мой! – раздалось из толпы. Обернувшись, я увидел дородного мужчину в белом одеянии. Он торопился в нашу сторону, и лицо у него увлажнилось от непривычных усилий. – Постойте, пожалуйста!

Рука капитана потянулась было к сабле, однако Аль-Сорна остался невозмутим и улыбнулся навстречу толстяку.

– Здравствуйте, губернатор Аруан.

Толстяк остановился, утирая пот кружевным платком. В левой руке он держал длинный матерчатый сверток. Он кивнул капитану и мне, однако обратился к узнику:

– Господин мой, я уж и не чаял увидеть вас снова! Как поживаете?

– Хорошо, губернатор. А вы как?

Толстяк развел руками. Кружевной платок болтался у него на большом пальце, на каждом пальце, от указательного до мизинца, сверкали кольца с камнями.

– Я уж больше не губернатор! Всего лишь бедный купец. Торговля нынче не та, что прежде, но помаленьку пробавляемся.

– Господин Вернье, – кивнул мне Ваэлин Аль-Сорна, – позвольте вам представить Холуса Нестера Аруана, бывшего губернатора города Линеш.

– Польщен знакомством, сударь! – Аруан приветствовал меня неглубоким поклоном.

– Польщен знакомством, – вежливо ответил я. Так это, значит, тот самый человек, у которого Убийца Светоча отвоевал этот город. То, что Аруан не счел нужным покончить жизнь самоубийством от подобного бесчестья, после войны сделалось широко известно, однако император (да хранят его боги в его мудрости и милосердии!) даровал ему помилование в свете из ряда вон выходящих обстоятельств, в каких произошло вторжение Убийцы Светоча. Однако губернаторской должности Аруан лишился – столь далеко императорское милосердие не распространялось.

Аруан снова обернулся к Аль-Сорне:

– Рад, что вы благополучны. Я писал императору, моля его о пощаде.

– Знаю. Ваше письмо зачитывали на суде.

Из судебных записей мне было известно, что письмо Аруана, написанное с немалым риском для его собственной жизни, составляло часть доказательств необычайного великодушия и милосердия, проявленных Убийцей Светоча в ходе войны. Император терпеливо выслушал их все, прежде чем постановил, что узника судят за его преступления, а не за его добродетели.

– С дочкой вашей все хорошо? – спросил узник у Аруана.

– Все отлично, нынешним летом замуж пойдет. Бестолковый сынок корабела, но что может поделать бедный отец? По крайней мере, благодаря вам она жива и теперь может разбить отцовское сердце!

– Рад слышать. Про свадьбу, не про ваше разбитое сердце. Правда, подарить им мне нечего, кроме моих наилучших пожеланий.

– На самом деле, господин мой, я сам принес вам подарок.

Аруан взял длинный матерчатый сверток в обе руки и с необычайно торжественным видом вручил его Убийце Светоча.

– Я слышал, он вам вскоре понадобится снова.

Северянин отчетливо замялся, прежде чем взял сверток и развязал его своими изуродованными руками. Ткань упала, и перед нами явился меч непривычного вида: одетый в ножны клинок длиной в добрый ярд и прямой, в отличие от кривых сабель, какие предпочитают альпиранские солдаты. Одинокий выступ выгибался вдоль рукояти, образуя гарду, и единственным украшением оружия было простое стальное навершие. Эфес и ножны были усеяны множеством небольших зарубок и царапин, говорящих о том, что мечом непрерывно пользовались в течение многих лет. То было отнюдь не церемониальное оружие, и у меня голова пошла кругом, когда я вдруг осознал, что это – его меч. Тот меч, что он принес на наши берега. Тот меч, что сделал его Убийцей Светоча.

– Так вы хранили его у себя?! – с отвращением бросил я Аруану.

Толстяк холодно взглянул на меня.

– Это было самое меньшее, чего требовала моя честь, господин мой.

– Благодарю вас, – сказал Аль-Сорна прежде, чем я успел сказать еще что-то пренебрежительное. Он взвесил меч на руке. Гвардейский капитан приметно напрягся, когда Аль-Сорна выдвинул клинок из ножен примерно на дюйм[1] и попробовал лезвие пальцем. – Остер, как и прежде.

– За ним ухаживали как следует. Регулярно смазывали и точили. У меня при себе еще один небольшой подарок на память.

Аруан протянул руку. На ладони у него лежал одинокий рубин, хорошо ограненный камень средних размеров. Это наверняка был один из самых ценных камней в семейной сокровищнице. Я знал, за что именно Аруан так ему благодарен, но очевидное почтение, которое он испытывал к этому дикарю, и тошнотворное присутствие этого меча по-прежнему чрезвычайно меня раздражали.

Аль-Сорна, похоже, растерялся и покачал головой.

– Губернатор, я не могу…

Я подступил ближе и вполголоса произнес:

– Он оказывает вам куда большую честь, чем вы того заслуживаете, северянин. Ваш отказ оскорбит его и запятнает вашу честь.

Он на миг устремил на меня взгляд своих черных глаз, потом улыбнулся Аруану.

– Я не могу устоять перед подобной щедростью.

Он взял камень.

– Я сохраню его при себе навсегда.

– Надеюсь, что нет! – рассмеялся в ответ Аруан. – Человек хранит драгоценности только до тех пор, пока не понадобится их продать!

– Эй, вы там! – донесся голос с судна, стоящего у причала неподалеку от берега, внушительной мельденейской галеры. Судя по количеству весел и ширине корпуса, то было торговое судно, а не один из их знаменитых боевых кораблей. Коренастый человек с окладистой черной бородой, капитан, судя по красной повязке на голове, махал нам, стоя на носу. – Ведите Убийцу Светоча на борт, вы, собаки альпиранские! – кричал он с любезностью, свойственной мельденейцам. – Довольно копаться, отлив упустим!

– Нас ждет корабль, который доставит вас на острова, – сказал я узнику, собирая свои пожитки. – Капитана лучше не сердить.

– Так, значит, это правда? – сказал Аруан. – Вы отправляетесь на острова, чтобы сразиться за даму?

Тон его мне очень не понравился: в нем было многовато благоговения.

– Это правда.

Он обменялся коротким рукопожатием с Аруаном, кивнул капитану охранявшего его отряда и обернулся ко мне:

– Идемте, сударь?

* * *

– Слышь, писака, может, ты и первый в ряду тех, кто лижет пятки вашему императору, – капитан корабля ткнул меня пальцем в грудь, – но тут, на корабле, император – я. Сиди на месте, или всю дорогу простоишь привязанным к мачте!

Он проводил нас в нашу «каюту»: отгороженный занавеской кусок трюма у носа судна. В трюме воняло солью, трюмной водой и лежащими там грузами: прилипчивая, отвратительная смесь фруктов, вяленой рыбы и многочисленных специй, которыми славится Империя. Я с трудом сдерживал тошноту.

– Я – господин Вернье Алише Сомерен, императорский хронист, первый среди мудрейших, уважаемый слуга императора, – отвечал я, хотя платок, которым я зажимал рот, делал мою речь несколько неразборчивой. – Я еду как посол к владыкам кораблей и как официальный сопровождающий императорского узника. Ты будешь обращаться со мной почтительно, пират, а не то на борту в мгновение ока окажутся двадцать гвардейцев, которые высекут тебя на глазах у твоей команды.

Капитан подался ближе. Невероятно, но его дыхание смердело сильнее, чем воздух в трюме.

– Значит, у меня будет двадцать один труп, которые я скормлю косаткам, как только мы выйдем из гавани, писака!

Аль-Сорна потыкал ногой один из свернутых тюфяков, лежащих на палубе, и огляделся.

– Меня все устраивает. Нам понадобятся пища и вода.

Я ощетинился:

– Вы всерьез предполагаете ночевать в этой крысиной норе? Это же отвратительно!

– Поживите в темнице. Там крыс тоже хватает.

Он обернулся к капитану:

– Бочонок с водой на баке?

Капитан провел по бороде коротким и толстым пальцем, изучая взглядом высокого – несомненно, прикидывал, не издевается ли тот над ним и сумеет ли он его убить, если понадобится. На северном альпиранском побережье есть поговорка: лучше повернись спиной к кобре, но не к мельденейцу.

– Так это ты – тот самый, кому придется скрестить мечи со Щитом? На Ильдере против тебя ставят двадцать к одному. Как ты думаешь, стоит ли мне рискнуть хотя бы медяком, поставив его на тебя? Щит – лучший клинок на Островах, на лету муху пополам рубит.

– Такая известность делает ему честь, – улыбнулся Ваэлин Аль-Сорна. – Итак, бочонок?

– Там он. По фляге в день на человека, и не больше. Я не стану обделять команду ради таких, как вы. Есть можете из общего котла, коли не побрезгуете такими, как мы.

– Едал я с людьми и похуже. Если понадобится лишний человек на веслах, я в вашем распоряжении.

– А что, доводилось уже грести?

– Один раз.

– Без вас управимся, – хмыкнул капитан. Он повернулся, чтобы уйти, и буркнул через плечо: – Через час отходим, не путайтесь под ногами, пока не выйдем из гавани.

– Дикарь с островов! – кипятился я, распаковывая свои пожитки, раскладывая перья и чернильницу. Я убедился, что под моим тюфяком не прячется какая-нибудь крыса, сел и принялся составлять письмо к императору. Я намеревался сообщить ему во всех подробностях о том, как меня оскорбили. – Знайте: отныне ему не найти пристанища ни в одной альпиранской гавани!

Ваэлин Аль-Сорна сел, привалился спиной к корабельному борту.

– Вы знаете мой язык? – спросил он, перейдя на свой северянский.

– Я изучаю языки, – ответил я на том же наречии. – Я бегло говорю на семи языках Империи и могу объясниться еще на пяти.

– Впечатляет. А на сеордском говорите?

Я поднял взгляд от письма.

– На сеордском?

– Сеорда-силь Великого Северного леса. Слышали про такой народ?

– Мои сведения о северных дикарях не отличаются полнотой. Впрочем, я и не вижу причин восполнять упущенное.

– Вы так довольны своим невежеством – а ведь вы человек ученый…

– Думаю, что могу сказать от лица всего своего народа: нам всем было бы лучше, если бы мы не ведали о вас и поныне.

Он склонил голову набок, пристально меня разглядывая.

– Я слышу в вашем голосе ненависть.

Я ничего не ответил. Мое перо стремительно бегало по бумаге: я составлял стандартное вступление для письма к императору.

– Вы его знали, не так ли? – продолжал Ваэлин Аль-Сорна.

Перо остановилось. В глаза ему я смотреть не желал.

– Вы были знакомы со Светочем.

Я отложил перо и встал. Вонь трюма и близость этого дикаря внезапно сделались невыносимыми.

– Да, я его знал, – проскрежетал я. – Я знал его как лучшего из нас. Я знал, что он станет самым великим императором из всех, кого когда-либо видела наша страна. Но я ненавижу тебя не поэтому, северянин. Я ненавижу тебя оттого, что Светоч был мне другом, а ты его убил.

И я побрел прочь и взобрался по трапу на палубу, впервые в жизни жалея, что я не воин, что руки мои не бугрятся мышцами и сердце мое не твердо, как камень, что я не могу взять меч и осуществить кровавую месть. Но все это было мне не по силам. Тело мое было подтянутым, но не сильным, разум проворным, но не безжалостным. Я не был воином. Отомстить мне было не дано. Все, что я мог сделать для друга – это стать свидетелем смерти его убийцы и написать официальное завершение его истории, дабы угодить императору и оставить истину на вечное хранение в наших архивах.

* * *

Я простоял на палубе несколько часов, опираясь на фальшборт, глядя, как зеленоватые воды северного альпиранского побережья сменяются густой синевой внутреннего Эринейского моря, пока боцман бил в барабан, задавая ритм гребцам. Наше путешествие началось. Отойдя от берега, капитан велел поднять главный парус, и движение ускорилось: острый нос судна взрезал пологие волны, носовая фигура, традиционный крылатый змей мельденейцев, один из их бесчисленных морских богов, кивал зубастой головой, окутанный брызгами пены. Гребцы трудились два часа, потом боцман объявил перерыв, и они убрали весла и отправились обедать. Дневная вахта осталась на палубе, управляя парусами и выполняя мелкую повседневную работу, которой на корабле всегда довольно. Некоторые из них удостоили меня пары взглядов исподлобья, но заговорить со мной никто не пытался – милость, за которую я был им признателен.

Мы отошли от гавани на несколько лиг[2], когда показались они: черные плавники, взрезающие волны. Впередсмотрящий на мачте приветствовал их радостным криком: «Косатки!»

Я не мог бы сказать, сколько их было, слишком стремительно и плавно они двигались по морю, изредка выныривая на поверхность, выдыхая облако пара и снова исчезая. Только когда они подплыли ближе, я сумел осознать, как они огромны: более двадцати футов[3] от носа до хвоста. Мне прежде случалось видеть в южных морях дельфинов: серебристые игривые создания, которых можно научить несложным трюкам. Эти были другими: из-за своих размеров и темных, мерцающих теней, скользящих в волнах, они показались мне угрожающими, грозными воплощениями безразличной жестокости природы. Однако спутники мои явно относились к ним иначе: они выкрикивали приветствия, взобравшись на ванты, как будто приветствовали старых друзей. И даже вечно нахмуренная физиономия капитана словно бы смягчилась.

Одна из косаток взлетела над водой в великолепном облаке пены, извернулась в воздухе и обрушилась в море с грохотом, от которого весь корабль содрогнулся. Мельденейцы восторженно взревели. «Ах, Селиесен! – подумал я. – Какие стихи ты сложил бы по такому случаю!»

– Они почитают их священными.

Я обернулся и увидел, что Убийца Светоча стоит у борта рядом со мной.

– Говорят, когда мельденеец умирает в море, косатки уносят его душу в безбрежный океан за гранью мира.

– Суеверия! – фыркнул я.

– Но ведь у вашего народа есть свои боги, разве нет?

– У моего народа – да, а у меня – нет. Боги – миф, утешительная сказка для детей.

– Подобные речи сделали бы вас желанным гостем у меня на родине.

– Мы не у тебя на родине, северянин. И я не имею ни малейшего желания когда-либо там оказаться.

Еще одна косатка взмыла в воздух на добрые десять футов, прежде чем обрушиться вниз.

– Странное дело, – задумчиво сказал Аль-Сорна. – Когда наши корабли пересекали это море, косатки не обращали на нас внимания, и встречали только мельденейцев. Возможно, они разделяют те же верования.

– Возможно, – ответил я. – А возможно, они ценят дармовую кормежку.

Я кивнул на нос: там капитан швырял в море лососей, и косатки хватали их так проворно, что и не уследишь.

– Почему вы здесь, господин Вернье? – спросил Аль-Сорна. – Почему император отправил именно вас? Вы ведь не тюремщик.

– Император милостиво снизошел к моей просьбе о разрешении присутствовать при вашем грядущем поединке. Ну и, разумеется, сопроводить домой госпожу Эмерен.

– Вы приехали, чтобы увидеть, как я умру.

– Я приехал, чтобы составить рассказ об этом событии для императорского архива. В конце концов, я императорский хронист.

– Да, мне говорили. Гериш, мой тюремщик, был большим поклонником вашей истории войны с моим народом. Считал ее лучшим произведением альпиранской литературы. Для человека, который проводит свою жизнь в темнице, он был очень образованный. Бывало, часами просиживал напротив моей камеры и зачитывал мне страницу за страницей – особенно описания битв, очень они ему нравились.

– Тщательное исследование – ключ к искусству историка.

– В таком случае, печально, что вы все так переврали.

И я снова пожалел, что мне не дано силы воина.

– Переврал?

– Ужасно.

– Понятно. Быть может, если вы пораскинете своими дикарскими мозгами, вы сможете мне подсказать, в каких разделах я так ужасно наврал?

– О, в мелочах-то у вас все верно, по большей части. Если не считать того, что у вас сказано, будто я командовал Волчьим легионом. А на самом деле это был тридцать пятый пехотный полк, известный среди королевской стражи как «Бегущие волки».

– Вернусь в столицу – тотчас выпущу исправленное издание, – сухо ответил я.

Он прикрыл глаза, вспоминая.

– «Вторжение короля Януса на северное побережье было лишь первым шагом в воплощении его куда более амбициозного замысла: захвата всей Империи».

Цитата была дословная. Его памятливость произвела на меня впечатление, но будь я проклят, если бы признался в этом.

– Простая констатация факта. Вы явились сюда, чтобы завоевать Империю. Янус был безумец, если думал, будто подобный план увенчается успехом.

Аль-Сорна покачал головой.

– Мы явились, чтобы захватить порты на северном побережье. Янусу нужны были торговые пути через Эринейское море. И безумцем он не был. Он был старым, отчаянным – но не безумным.

Я удивился: в его тоне отчетливо звучало сочувствие. А ведь Янус, в конце концов, был великим предателем – то была часть легенды об Убийце Светоча.

– А откуда это вам так хорошо известно, что было у него на уме?

– Он мне сам говорил.

– Говорил? Вам?

Я расхохотался.

– Я написал тысячу писем с запросами всем послам и чиновникам Королевства, кого только вспомнил. Немногие удосужились ответить, и все они сходились в одном: Янус никогда никому своих планов не поверял, даже родным.

– Но вы, тем не менее, утверждаете, будто он хотел завоевать всю вашу Империю.

– Логичный вывод, основанный на известных обстоятельствах.

– Логичный – быть может, но ошибочный. У Януса была королевская душа: он умел быть холодным и жестоким, когда надо. Но он не был алчным и не был мечтателем. Он понимал, что Королевству никогда не набрать достаточно людей и средств, чтобы завоевать вашу Империю. Мы пришли захватить порты. Он говорил, что это единственный способ обеспечить наше будущее.

– С чего бы это ему сообщать вам столь секретные сведения?

– У нас была… договоренность. Он говорил мне много такого, чего не сказал бы никому другому. Некоторые его приказы требовали объяснения, иначе я не стал бы их выполнять. Но, думаю, иногда ему просто было нужно перед кем-то выговориться. Даже королям бывает одиноко.

Я ощущал странный соблазн: северянин понимал, что я алчу тех сведений, которые он может мне дать. Мое уважение к нему росло, моя неприязнь – тоже. Он использовал меня, он хотел, чтобы я написал историю, которую он может поведать. Почему именно – я понятия не имел. Я понимал, что это имеет какое-то отношение к Янусу и к поединку, что ожидал его на островах. Быть может, он нуждался в том, чтобы облегчить душу перед смертью, оставить в наследство правду о себе, чтобы история запомнила его не только как Убийцу Светоча. Последняя попытка оправдать себя самого и своего покойного короля.

Я позволил молчанию затянуться, наблюдая за косатками до тех пор, пока они не наелись свежей рыбы и не уплыли к востоку. Наконец, когда солнце начало клониться к горизонту и тени удлинились, я произнес:

– Ну что ж, расскажите.

Глава первая

В то утро, когда отец Ваэлина отвез его в Дом Шестого ордена, над землей стелился густой туман. Мальчик сидел впереди, вцепившись в луку седла, наслаждаясь поездкой. Отец редко брал его покататься.

– А куда мы поедем, милорд? – спросил он у отца по дороге в конюшню.

Высокий мужчина ничего не ответил, лишь замялся на мгновение, прежде чем взвалить седло на одного из своих боевых скакунов. Ваэлин привык к тому, что отец почти никогда не отвечает на вопросы, и не увидел в этом ничего особенного.

Дом остался позади. Железные подковы цокали по булыжной мостовой. Через некоторое время миновали северные ворота, где на виселице раскачивались трупы в клетках, распространяющие тошнотворный запах тления. Мальчик давно научился не спрашивать, что сделали эти люди, чтобы заслужить подобное наказание: то был один из тех вопросов, на которые отец отвечал охотно, и от его рассказов Ваэлина бросало в пот и он плакал по ночам, всхлипывая от любого звука за окном: ему все казалось, что за ним вот-вот придут разбойники, мятежники или отрицатели, одержимые Тьмой.

За стенами булыжники скоро сменились мягкой землей, и отец пустил коня сперва легким галопом, а потом и в карьер. Ваэлин восторженно хохотал. На миг ему сделалось стыдно за свое веселье. Миновало всего два месяца, как скончалась матушка, и отцовская скорбь черным облаком висела над всем домом. Слуги держались робко, гости навещали редко. Но Ваэлину было всего десять, и к смерти он относился по-детски: по матери он скучал, но ее уход представлялся ему загадкой, величайшей тайной мира взрослых, и хотя мальчик плакал, но почему – он и сам не знал, а воровать у повара печенье и играть во дворе с деревянным мечом он так и не перестал.

Они скакали всего несколько минут, потом отец натянул повод, хотя для Ваэлина все закончилось слишком быстро, он был готов мчаться так вечно. Они остановились у больших железных ворот. Решетка была высокая, выше, чем три человека, поставленных друг на друга, и каждый прут завершался острым наконечником. Над аркой ворот возвышалась железная фигура: воин, держащий меч перед собой, острием книзу, и лицо его – иссохший череп. Стены по обе стороны ворот были почти так же высоки, как сами ворота. Слева, на деревянной перекладине, висел медный колокол.

Отец Ваэлина спешился и снял с седла сына.

– Что это за место, милорд? – спросил он. Собственный голос казался ему громким, как крик, хотя говорил он шепотом. Тишина и туман вселяли тревогу, ему не нравились эти ворота и фигура на них. Он знал с ребяческой уверенностью, что пустые глазницы – ложь, обманка. Фигура следила и ждала.

Отец не ответил, подошел к колоколу, снял с пояса кинжал и ударил в колокол навершием рукояти. Звон звучал как дерзкий вызов тишине. Ваэлин зажал уши руками, пока звон не стих. Когда он поднял глаза, отец стоял над ним.

– Ваэлин, – сказал он своим хриплым голосом воина. – Помнишь ли ты наш девиз, которому я тебя научил? Наше семейное кредо?

– Да, милорд.

– Повтори его.

– «Верность – наша сила».

– Да. Верность – наша сила. Помни об этом. Помни, что ты мой сын и что я хочу, чтобы ты остался здесь. Тут тебя многому научат, ты станешь братом Шестого ордена. Но ты навсегда останешься моим сыном и будешь чтить мою волю.

За воротами захрустел щебень, и Ваэлин вздрогнул, увидев за решеткой высокую фигуру в плаще. Человек ждал их. Лица его было не видно в тумане, но Ваэлин съежился, понимая, что его изучают и оценивают. Он поднял взгляд на отца, увидел крупного мужчину с решительным лицом, с седеющей бородой, с глубокими морщинами на щеках и на лбу. В выражении отцовского лица было нечто новое, нечто, чего Ваэлин никогда прежде не видел и назвать бы не сумел. В грядущие годы он видел его на лицах тысяч людей и узнавал, как старого приятеля: страх. Его поразило, что отцовские глаза сделались необычайно темными, темнее, чем у матушки. Таким он и запомнил отца на всю жизнь. Для других он был владыкой битв, первым мечом Королевства, героем Бельтриана, спасителем короля и отцом прославленного сына. Для Ваэлина он навсегда остался испуганным человеком, оставляющим сына у ворот Дома Шестого ордена.

Он ощутил, как большая отцовская рука подтолкнула его в спину.

– Ступай, Ваэлин. Ступай к нему. Он тебя не обидит.

«Врешь!» – яростно подумал Ваэлин, волоча ноги по земле, пока его вели к воротам. Когда они подошли ближе, лицо человека в плаще сделалось видно отчетливее: длинное и узкое, с тонкими губами и бледно-голубыми глазами. Ваэлин невольно уставился в эти глаза. Длиннолицый уставился на него в ответ, не обращая внимания на его отца.

– Как твое имя, мальчик?

Голос был тих – вздох в тумане.

Ваэлин так и не понял, отчего голос у него не дрогнул.

– Ваэлин, господин мой. Ваэлин Аль-Сорна.

Тонкие губы сложились в улыбку.

– Я не господин, мальчик мой. Я Гайнил Арлин, аспект Шестого ордена.

Ваэлин вспомнил многочисленные материнские наставления по части этикета.

– Прошу прощения, аспект.

За спиной раздался конский храп. Ваэлин обернулся и увидел, что отец уезжает прочь. Его боевой скакун быстро исчез в тумане, топот копыт по мягкой земле растаял в тишине.

– Он не вернется, Ваэлин, – сказал длиннолицый аспект. Он перестал улыбаться. – Ты знаешь, зачем он тебя сюда привез?

– Чтобы многому научиться и стать братом Шестого ордена.

– Да. Но никто не входит сюда иначе, чем по собственному выбору, будь то муж или мальчик.

Его вдруг охватило желание убежать, скрыться в тумане. Он возьмет и убежит. Отыщет шайку разбойников, они примут его к себе, он станет жить в лесу. Переживет множество захватывающих приключений, сделает вид, что он сирота… «Верность – наша сила».

Взгляд аспекта был бесстрастен, однако Ваэлин знал, что тот видит все его мысли насквозь. Позднее он не раз спрашивал себя, многие ли из мальчиков, которых притащили или заманили сюда вероломные отцы, решились сбежать, и, если да, пожалели ли они об этом после.

«Верность – наша сила».

– С вашего разрешения, я хотел бы войти, – сказал он аспекту. В глазах у него стояли слезы, но он их сморгнул. – Я хочу многому научиться.

Аспект протянул руку, чтобы отпереть ворота. Ваэлин обратил внимание, что руки у него все в шрамах. Ворота распахнулись, аспект жестом пригласил Ваэлина войти:

– Входи, маленький Ястреб. Отныне ты наш брат.

* * *

Ваэлин сразу понял, что Дом Шестого ордена на самом деле не дом, а крепость. Гранитные стены, мимо которых аспект вел его к главному входу, вздымались над ним, как утесы. На укреплениях расхаживали часовые, темные фигуры с боевыми луками в руках, поглядывая на него пустыми, затуманенными глазами. Вход представлял собой сводчатый проем, решетка была поднята, чтобы дать им пройти, и двое копейщиков стояли на страже, оба – старшие ученики лет по семнадцать, которые почтительно склонились при виде аспекта. Он едва обратил на них внимание и повел Ваэлина через двор, где другие ученики сметали солому с булыжной мостовой и из кузницы доносился звон молота о металл. Ваэлину уже доводилось видеть замки: отец с матерью как-то раз взяли его в королевский дворец. Он тогда был одет в свой парадный костюмчик и весь извертелся от скуки, пока аспект Первого ордена распинался о великодушии его величества. Но королевский дворец представлял собой ярко освещенный лабиринт статуй, гобеленов и чистого, полированного мрамора, с солдатами, в чьи кирасы можно было смотреться, как в зеркало. В том королевском дворце не воняло навозом и дымом и не было сотни темных дверей, вне сомнения, скрывающих мрачные тайны, которых мальчикам знать не следует.

– Скажи мне, Ваэлин, что тебе известно о нашем ордене, – велел аспект по пути в главную цитадель.

Ваэлин воспроизвел то, чему учила его матушка:

– «Шестой орден владеет мечом правосудия и разит врагов Веры и Королевства».

– Отлично! – аспект, похоже, был удивлен. – Тебя хорошо учили. Но что мы делаем такого, чего не делают прочие ордены?

Ваэлин замялся в поисках ответа, а они тем временем вошли в цитадель и увидели двух мальчиков лет по двенадцать, сражающихся на деревянных мечах: ясеневые деревяшки стучали друг о друга в стремительной череде выпадов, блоков и ударов. Мальчишки сражались в кругу, очерченном белым мелом, и каждый раз, как они приближались к границам круга, наставник, наголо бритый человек, похожий на скелет, хлестал их розгой. Мальчишки почти даже не вздрагивали от ударов, всецело поглощенные схваткой. Один мальчик сделал слишком глубокий выпад и пропустил удар в голову. Он отшатнулся, из раны хлынула кровь, и мальчик тяжело рухнул поперек меловой черты, получив еще один удар, на этот раз от наставника.

– Вы сражаетесь, – сказал Ваэлин аспекту. При виде насилия и крови сердце у него учащенно забилось.

– Да.

Аспект остановился и посмотрел на него сверху вниз.

– Мы сражаемся. Мы убиваем. Мы берем штурмом стены замков, пренебрегая стрелами и огнем. Мы выдерживаем натиск коней и копий. Мы прорубаем себе путь сквозь стену пик и захватываем вражеское знамя. Шестой орден сражается – но за что он сражается?

– За Королевство.

Аспект пригнулся, так, что их лица оказались на одном уровне.

– За Королевство, да, – но что важней Королевства?

– Вера?

– Ты как будто не уверен, маленький Ястреб. Быть может, тебя учили не так хорошо, как я думал.

У него за спиной наставник вздернул упавшего мальчишку на ноги, осыпая его оскорблениями.

– Ах ты, неуклюжий, бестолковый, вонючий болван! Ступай в круг! Еще раз упадешь – я позабочусь о том, чтобы ты вообще больше не встал!

– «Вера есть суть нашей истории и нашего духа, – процитировал Ваэлин. – Когда мы выходим Вовне, наша сущность соединяется с душами Ушедших, дабы они стали нашими провожатыми в той жизни. А мы платим им за это почестями и верой».

Аспект приподнял бровь.

– Ты неплохо знаешь основы веры.

– Да, сударь. Матушка много меня наставляла.

Лицо аспекта омрачилось.

– Твоя матушка…

Он запнулся, и его лицо вновь приобрело прежний вид бесстрастной маски.

– Тебе не следует больше упоминать о своей матери. Ни об отце, ни о других членах семьи. Отныне у тебя нет иной семьи, кроме ордена. Ты принадлежишь ордену. Ты понял?

Мальчик со ссадиной на голове упал снова, и теперь наставник его избивал: розга мерно вздымалась и опускалась, похожее на череп лицо наставника не выдавало никаких особых эмоций. Ваэлин видел подобное выражение у отца, когда тот лупил одну из своих гончих.

«Ты принадлежишь ордену». К его удивлению, сердцебиение замедлилось, и Ваэлин недрогнувшим голосом ответил аспекту:

– Я понял.

* * *

Наставника звали мастер Соллис. У него было худое, обветренное лицо и козьи глаза: серые, холодные и навыкате. Он бросил взгляд на Ваэлина и спросил:

– Знаешь, что такое «падла»?

– Нет, сударь.

Мастер Соллис подступил ближе, навис над ним. Сердце Ваэлина по-прежнему не желало биться чаще. От вида учителя, похожего на скелет, избивающего розгой мальчишку, распростертого на полу цитадели, его страх сменился исподволь накипающим гневом.

– Это дохлятина, малый! – сказал ему мастер Соллис. – Труп, брошенный на поле боя на съедение воронам и крысам. Вот она, твоя судьба, малый. Ты падла. Ты труп.

Ваэлин ничего не ответил. Козьи глаза Соллиса впились в него, но мальчик знал, что страха они не увидят. Он злился на мастера, а не боялся его.

В той же комнате, на чердаке северной башни, было еще девять мальчиков. Все они были ровесниками или почти ровесниками Ваэлина. Некоторые всхлипывали от одиночества и заброшенности, другие непрерывно улыбались: разлука с родителями была им в новинку. Соллис заставил их выстроиться, хлестнув розгой толстого мальчишку, который замешкался.

– Пошевеливайся, дерьмовая башка!

Он разглядел всех по очереди, подступая ближе, чтобы оскорбить каждого отдельно.

– Имя? – спросил он у высокого белобрысого мальчишки.

– Норта Аль-Сендаль, сударь!

– Не сударь, а мастер, балда дерьмовая!

Он перешел к следующему.

– Имя?

– Баркус Джешуа, мастер! – ответил толстяк, которому досталось розгой.

– Я смотрю, в Нильсаэле до сих пор разводят ломовых лошадей…

И так далее, пока не оскорбил их всех. Наконец наставник отступил назад и произнес небольшую речь:

– Несомненно, у ваших родных были свои причины отправить вас сюда, – сказал им Соллис. – Они хотели, чтобы вы выросли героями, они хотели, чтобы вы прославили их имя, они хотели хвастаться вами, попивая эль или шляясь по городу за шлюхами, а может быть, они просто хотели избавиться от крикливого ублюдка. Так вот: забудьте про них. Если бы вы были им нужны, вы бы сюда не попали. Теперь вы наши, вы принадлежите ордену. Вы научитесь сражаться, вы будете убивать врагов Королевства и Веры до самой своей смерти. Ничто другое значения не имеет. Ничто другое вас не касается. У вас нет семьи, у вас нет ни надежд, ни стремлений помимо ордена.

Он велел им взять грубые холщовые мешки, лежащие у них на кроватях, бегом спуститься по бесконечным лестницам башни, пересечь двор и в конюшне нагрести в мешки соломы, все это – под градом ударов розги. Ваэлин был уверен, что ему досталось больше остальных, и заподозрил, что Соллис нарочно теснит его туда, где солома более старая и сырая. Когда мешки были наполнены, Соллис погнал их обратно в башню и велел расстелить мешки на деревянных топчанах, которые должны были служить им кроватями. Потом, снова бегом – вниз, в подвалы цитадели. Наставник выстроил их. Дыхание мальчишек клубилось в стылом воздухе, тяжелое дыхание эхом отдавалось под сводами. Подвалы казались огромными, кирпичные сводчатые потолки по обе стороны исчезали во тьме. Ваэлин смотрел во мрак, бездонный, таящий в себе угрозу, и в нем снова мало-помалу просыпался страх.

– Вперед смотреть!

Розга Соллиса оставила у него на руке багровый рубец, и мальчик с трудом сдержал болезненный всхлип.

– Новый урожай, мастер Соллис? – осведомился жизнерадостный голос. Из тьмы появился очень крупный мужчина. В его ручище, размером с окорок, мерцал огонек масляной лампы. Ваэлин впервые в жизни видел человека, который был буквально поперек себя шире. Его туша была одета просторным плащом, темно-синим, как и у прочих мастеров, но с вышитой на груди алой розой. У мастера Соллиса на плаще никаких украшений не было.

– Еще один совок дерьма, мастер Греалин, – с обреченным видом ответил наставник толстяку.

Мясистое лицо Греалина расплылось в короткой улыбке.

– Как им повезло, что их наставником стали именно вы!

Повисла короткая пауза. Ваэлин ощутил напряжение, возникшее между этими двоими, и счел примечательным, что Соллис нарушил молчание первым.

– Им нужно снаряжение.

– Ну конечно!

Греалин подошел поближе, разглядывая мальчишек. Ступал он на удивление легко для такой массивной туши: будто скользил над каменным полом.

– Маленьким воинам понадобится вооружение для грядущих битв!

Он по-прежнему улыбался, но Ваэлин обратил внимание, что в изучающих их глазах никакого веселья не было. Он снова вспомнил отца: то, как он смотрел, когда они бывали на конной ярмарке и кто-нибудь из заводчиков пытался заинтересовать его своим жеребцом. Отец, бывало, ходил вокруг коня, объясняя Ваэлину, как выбрать хорошего боевого скакуна: про массивные мышцы, говорящие о том, что конь будет вынослив в стычке, но слишком медлителен в атаке, про то, что лучшие кони выходят из тех, в ком осталась некоторая толика непокорства после того, как их объездили.

– Глаза, Ваэлин! – говаривал он. – Ищи коня с искрой, с огоньком в глазах.

Может, именно это мастер Греалин и ищет – огонек в глазах? Прикидывает, кто из них выстоит, каковы они будут в атаке или в стычке.

Греалин остановился напротив хрупкого мальчика по имени Каэнис, которому досталась немалая часть худших Соллисовых оскорблений. Греалин пристально поглядел на него сверху вниз. Мальчик принялся переминаться с ноги на ногу: ему сделалось неуютно под этим взглядом.

– Как твое имя, маленький воин? – спросил у него Греалин.

Каэнису пришлось сглотнуть, прежде чем он ответил:

– Каэнис Аль-Низа, мастер.

– Аль-Низа… – задумчиво повторил Греалин. – Благородная семья, и довольно богатая, если память мне не изменяет. Земли на юге, породнились через брак с домом Хурниш… Далеконько тебя занесло от родного дома.

– Да, мастер.

– Ну, не переживай. Твой новый дом – это орден.

Он трижды хлопнул Каэниса по плечу. Мальчик поежился. Очевидно, после розги Соллиса он теперь боялся даже дружеского прикосновения. Греалин пошел дальше вдоль строя, расспрашивая мальчиков о том и о сем, утешая и ободряя. Все это время мастер Соллис похлопывал себя розгой по голенищу – тюканье палки по коже отдавалось эхом под сводами.

– А твое имя мне, кажется, известно, маленький воин, – туша Греалина нависла над Ваэлином. – Аль-Сорна. Мы с твоим отцом сражались бок о бок в Мельденейской войне. Великий человек. Ты похож на него.

Ваэлин распознал ловушку и, не колеблясь, ответил:

– У меня нет семьи, мастер. Только орден.

– Да, но орден и есть семья, маленький воин!

Греалин хохотнул и отошел.

– А мы с мастером Соллисом вам вроде как дядюшки.

И расхохотался еще громче. Ваэлин покосился на Соллиса – тот теперь смотрел на Греалина с неприкрытой ненавистью.

– За мной, юные храбрецы! – позвал Греалин и поднял над головой лампу, углубляясь в подвалы. – Смотрите, не заблудитесь: крысы не любят гостей, а некоторые из них побольше вас будут!

Он снова хохотнул. Идущий рядом с Ваэлином Каэнис тихонько всхлипнул, глядя расширенными глазами в бездонную черноту.

– Не обращай внимания, – шепнул Ваэлин. – Никаких крыс там нет. Тут слишком чисто, им есть нечего.

Он вовсе не был уверен, что это правда, но звучало отчасти ободряюще.

– Закрой рот, Сорна! – Розга Соллиса свистнула в воздухе у него над головой. – Пошевеливайся!

Они следовали за лампой мастера Греалина в черную пустоту подвалов, шаги и хохот толстяка смешивались, создавая сверхъестественное эхо, перемежаемое внезапными щелчками Соллисовой розги. Каэнис непрерывно стрелял глазами во все стороны – наверно, высматривал огромных крыс. Прошла как будто целая вечность, прежде чем они дошли до массивных дубовых дверей, вделанных в грубую кирпичную кладку. Греалин велел им ждать, снял с пояса ключи и отпер дверь.

– Ну, маленькие мужчины, – сказал он, распахнув ее настежь, – давайте вооружим вас для грядущих битв!

Помещение за дверью выглядело как огромная пещера, бесконечные стойки с мечами, копьями, луками, пиками и сотней иных видов оружия сверкали в свете факелов, а вдоль стен тянулись ряды бочонков и бесчисленные мешки с мукой и зерном.

– Мои скромные владения, – сказал им Греалин. – Я – хозяин подвалов и хранитель оружейни. В этих кладовых не найдется ни одного боба или наконечника стрелы, не учтенного мною, причем дважды. Если вам что-то нужно, я это добуду. И, если потеряете, ответ держать придется тоже передо мной.

Ваэлин заметил, что улыбаться он перестал.

Они выстроились напротив двери в кладовые, и Греалин вынес им снаряжение: десять серых миткалевых мешков, сквозь которые выпирали наружу разные предметы.

– Это дары ордена, маленькие мужчины, – жизнерадостно говорил им Греалин, идя вдоль строя и раскладывая мешки к ногам мальчиков. – Каждый из вас найдет в своей укладке следующее: один деревянный меч азраэльского образца, один охотничий нож двенадцати дюймов в длину, одну пару сапог, две пары портов, две рубашки холщовые, один плащ, одну фибулу, один кошелек, пустой, разумеется, и одну вот такую штучку…

Мастер Греалин поднес нечто поближе к лампе, и оно заблестело на свету, медленно вращаясь на цепочке. Это был медальон, серебряный кружок с изображением фигуры, в которой Ваэлин узнал воина с лицом как череп, стоящего на воротах у въезда в Дом ордена.

– Это знак нашего ордена, – продолжал мастер Греалин. – Изображение Сальтрота Аль-Дженриаля, первого аспекта ордена. Носите его не снимая: и когда спите, и когда моетесь, – всегда. Уверен, мастер Соллис знает немало наказаний для мальчиков, которые забывают его надеть.

Соллис ничего не ответил, но постукивание розги по сапогу звучало достаточно красноречиво.

– Другой мой дар – всего лишь несколько советов, – говорил мастер Греалин. – Жизнь в ордене сурова и зачастую коротка. Многих из вас выгонят еще до последнего испытания – быть может, выгонят всех, – а те, кто завоюет право остаться с нами, проведут свою жизнь, объезжая дозором дальние границы, сражаясь в бесконечных войнах с дикарями, разбойниками или еретиками, в которых вы, скорее всего, погибнете, если вам повезет, или останетесь калеками, если нет. Те немногие, кто останется в живых после пятнадцатилетней службы, сами станут командирами или вернутся сюда, чтобы наставлять тех, кто придет вам на смену. Такова жизнь, которую выбрали для вас ваши родные. Быть может, вам так не кажется, но это большая честь, цените ее. Слушайтесь мастеров, учитесь всему, чему мы можем вас научить, и всегда храните верность Вере. Запомните мои слова, и ваша жизнь в ордене будет долгой.

Он снова улыбнулся, развел пухлыми руками.

– Это все, что я могу вам сказать, маленькие воины. Ну а теперь бегите. Несомненно, мы скоро увидимся снова, когда вы растеряете свои драгоценные дары.

Он снова хохотнул и скрылся в кладовой. Эхо его хохота преследовало их, пока Соллис гнал их из подвалов своей розгой.

* * *

Столб был шести футов в высоту и выкрашен в красный цвет наверху, в синий посередине и в зеленый у подножия. Таких столбов было штук двадцать, они стояли по всему тренировочному полю немыми свидетелями их мук. Соллис расставил мальчишек напротив столбов и приказал бить деревянным мечом по тому цвету, который он назовет.

– Зеленый! Красный! Зеленый! Синий! Красный! Синий! Красный! Зеленый! Зеленый!..

У Ваэлина заболела рука уже после первых нескольких минут, но он продолжал рубить изо всех сил. Баркус после нескольких взмахов на миг опустил руку и был осыпан градом ударов розгой, которые стерли с его лица привычную улыбку. По лбу у него потекла кровь.

– Красный! Красный! Синий! Зеленый! Красный! Синий! Синий!..

Ваэлин обнаружил, что руке не так больно, если в последний момент изменить угол удара и как бы разрезать столб клинком вместо того, чтобы просто ударять по нему. Соллис подошел и встал позади него. Спина зачесалась в ожидании удара. Но Соллис постоял, посмотрел, хмыкнул и отошел, чтобы наказать Норту за то, что тот рубанул по синему вместо красного.

– Уши прочисти, шут гороховый!

Норта получил удар по шее и сморгнул слезы, не переставая сражаться со столбом.

Соллис заставил их упражняться так несколько часов. Свист его розги был резким контрастом мерному стуку мечей о столбы. Через некоторое время он заставил их поменять руки.

– Братья ордена сражаются обеими руками, – сказал он им. – Потеря конечности – не оправдание для трусости.

Еще один бесконечный час или даже больше – и он велел им остановиться и взял вместо розги деревянный меч. Этот меч, как и их собственные, был азраэльского образца: с прямым клинком и рукоятью в полторы ладони. Тонкий, изогнутый отросток гарды прикрывал рукоять, защищая пальцы. Ваэлин разбирался в мечах: в доме его отца, над камином в трапезном зале, их висело множество, и у мальчишки чесались руки их подержать, хотя он ни разу не решился к ним прикоснуться. Разумеется, те мечи были куда больше этих деревянных игрушек: клинки больше ярда[4] в длину, побитые и порубленные – их регулярно точили, но лезвия оставались неровными, оттого что точильный камень сглаживал многочисленные зарубки и зазубрины, полученные мечом на поле боя. Один из мечей всегда притягивал его взгляд сильнее остальных. Меч висел высоко, там, куда ему было не дотянуться, и клинок смотрел вниз, прямо ему в нос. Это был довольно простой клинок, азраэльский, как и большинство остальных, и не такой изысканный, как некоторые другие, но, в отличие от них, его клинок не носил следов правки: он был отполирован до блеска, но все зарубки, царапины и зазубрины, портящие сталь, так и остались нетронутыми. Ваэлин не решался спрашивать об этом у отца и потому отправился с этим к матушке, хотя трепет он испытывал почти такой же: он знал, что мать ненавидит отцовские мечи. Он нашел ее в гостиной, за чтением, как это часто бывало. Это было в самом начале ее болезни, лицо у нее сильно осунулось, и Ваэлин поневоле пялился на него. Когда он проскользнул в комнату, она улыбнулась и похлопала по сиденью рядом с собой. Она любила показывать ему свои книжки. Он смотрел картинки, а она рассказывала ему про Веру и Королевство. Мальчик сидел, терпеливо слушая историю Керлиса Неверного, обреченного на вечную погибель за то, что он отверг наставления Ушедших, пока она не умолкла достаточно надолго, чтобы он успел задать вопрос:

– Матушка, а отчего отец не правит свой меч?

Она остановилась на середине страницы, не глядя на сына. Молчание затянулось, и Ваэлин уже подумал было, что матушка решила перенять отцовское обыкновение просто не слышать его вопросов. Он хотел было извиниться и спросить разрешения уйти, когда она сказала:

– Это меч, который твой отец получил, вступив в королевское войско. Он много лет сражался им, пока рождалось Королевство, и, когда война была окончена, король сделал его мечом Королевства. Вот почему ты носишь имя Ваэлин Аль-Сорна, а не просто Ваэлин Сорна. Отметины на клинке – это история того, как твой отец сделался тем, кем он стал. Потому он и оставил его как есть.

– Сорна, очнись! – рявканье Соллиса вернуло его к действительности. – Так, крысья морда, ты будешь первым! – сказал он Каэнису, жестом приказав хрупкому мальчишке встать напротив себя. – Я буду нападать, вы обороняться. И так до тех пор, пока кто-то из вас не отразит удар.

А потом Соллис как будто расплылся – движение его было так стремительно, что и не уследишь, – его меч вылетел вперед и ударил Каэниса прямо в грудь прежде, чем тот успел хотя бы поднять свой меч. Мальчик растянулся на земле.

– Позор, Низа! – коротко бросил Соллис. – Теперь ты – как тебя там? Дентос.

Дентос был остролицый долговязый парнишка с жидкими волосами. Говорил он с густым западно-ренфаэльским выговором, который Соллис находил, мягко говоря, малоприятным.

– Дерешься ты не лучше, чем говоришь! – заметил он после того, как его ясеневый клинок стукнулся о ребра Дентоса, и тот, задыхаясь, рухнул наземь. – Джешуа, ты следующий!

Баркусу удалось увернуться от первого молниеносного выпада, но его ответный взмах не попал по мечу наставника, и он рухнул от удара, подсекшего ему ноги.

Следующие двое мальчишек быстро сменили друг друга, так же, как и Норта, хотя тому почти удалось увернуться от выпада – что, впрочем, не произвело на Соллиса особого впечатления.

– Этого маловато будет!

Он обернулся к Ваэлину:

– Давай покончим с этим, Сорна.

Ваэлин встал напротив Соллиса и стал ждать. Соллис встретился с ним взглядом – холодным взглядом, требующим внимания, бледные глаза приковывают к месту… Ваэлин ни о чем не думал, он просто сделал: шагнул в сторону, вскинул меч, и его клинок с громким треском отразил выпад Соллиса.

Ваэлин отступил назад, держа меч наготове для нового удара. Стараясь не обращать внимания на ошеломленное молчание остальных, думая только о следующей атаке мастера Соллиса – тот наверняка почувствовал себя униженным и разозлился… Но атаки не последовало. Мастер Соллис просто убрал свой деревянный меч и велел им собирать вещи и идти за ним в трапезную. Ваэлин опасливо наблюдал за ним, пока они шли через тренировочное поле и через двор, высматривая внезапное напряжение, предвещающее новый удар розгой. Но Соллис оставался мрачен и невозмутим. Ваэлину просто не верилось, что наставник проглотит обиду как ни в чем не бывало, и мальчик пообещал себе держаться начеку, чтобы неизбежное наказание не застигло его врасплох.

* * *

Обед их несколько удивил. В трапезной было полно мальчишек, и там царил гомон голосов, болтающих обо всякой ерунде, как то свойственно юношеству. За столы садились по возрасту, так что самые младшие сидели ближе к двери, там, где сильнее всего тянуло сквозняком, старшие же – в дальнем конце зала, ближе к столу мастеров. Мастеров было всего около тридцати – мужчины с суровым взглядом, в большинстве своем молчаливые, многие в шрамах, некоторые – с багровыми следами ожогов. У одного, который сидел на краю стола и спокойно ел свой хлеб с сыром, как будто весь скальп был содран с головы. Только мастер Греалин выглядел жизнерадостным и хохотал от души, сжимая в кулаке куриную ножку. Прочие мастера либо не обращали на него внимания, либо вежливо кивали в ответ на все шуточки, которые он отпускал.

Мастер Соллис подвел их к столу, ближайшему к двери, и велел садиться. За столом уже сидели группки мальчишек примерно их возраста. Те прибыли на несколько недель раньше и уже некоторое время занимались под руководством других наставников. Ваэлин обратил внимание, что некоторые смотрели на них свысока и с насмешкой, ухмыляясь и подталкивая друг друга, и ему это совсем не понравилось.

– Можете разговаривать свободно, – сказал им Соллис. – Ешьте сколько хотите, но не швыряйтесь едой. У вас час времени.

Потом наклонился и тихо сказал Ваэлину:

– Будешь драться – костей не ломать.

И с этими словами он удалился, чтобы присоединиться к остальным мастерам.

Стол ломился от блюд с жареной курицей, с пирожками, с фруктами, с хлебом, с сыром, даже со сладкими булками. Это пиршество представляло собой резкий контраст с суровым аскетизмом, который Ваэлин до сих пор видел здесь повсюду. Прежде ему всего раз случалось видеть так много еды в одном месте – это было в королевском дворце, и ему тогда почти ничего есть не разрешили. Поначалу они сидели молча, отчасти ошеломленные таким количеством яств, но в первую очередь просто от смущения: в конце концов, они тут были новичками.

– А как ты это сделал?

Ваэлин поднял глаза и обнаружил, что это Баркус, плотный нильсаэлец, обращается к нему из-за горы разделяющих их печений.

– Что?

– Ну, как ты сумел отразить удар?

Другие мальчишки пристально смотрели на него. Норта промокал салфеткой губу, рассеченную ударом Соллиса. Ваэлин не мог понять, завидуют они или злятся на него.

– Все дело в его глазах, – сказал он, потянулся за кувшином с водой и плеснул себе в простой оловянный кубок, стоящий рядом с его тарелкой.

– А что у него с глазами? – спросил Дентос. Он взял булочку и откусывал ее большими кусками. Когда он говорил, с губ у него фонтаном летели крошки. – Ты чо хочешь сказать, ты видел там Тьму?

Норта расхохотался, Баркус тоже, но остальные мальчишки, похоже, похолодели – все, кроме Каэниса, который положил себе немного курицы с картошкой и всецело сосредоточился на еде, как будто не обращая внимания на разговор.

Ваэлин заерзал на сиденье. Ему не нравилось быть в центре внимания.

– Он сковывает тебя взглядом, – пояснил он. – Он пялится на тебя, ты пялишься в ответ, застываешь на месте, и тут он атакует, пока ты еще соображаешь, что он задумал. Не смотрите ему в глаза, смотрите на ноги и на меч.

Баркус укусил яблоко и хмыкнул.

– Знаете, а он прав. Я так и подумал, что он пытается меня загипнотизировать.

– Что значит «загипнотизировать»? – спросил Дентос.

– Это похоже на магию, но на самом деле это просто фокус, – ответил Баркус. – В прошлом году на летней ярмарке был дядька, который заставлял людей думать, будто они свиньи. Они у него рыли носом землю, хрюкали и валялись в навозе.

– Как?!

– Не знаю. Это какой-то фокус. Он махал у них перед носом какой-то штучкой и что-то им шептал, а потом они делали все, что он им скажет.

– А как ты думаешь, мастер Соллис так может? – спросил Дженнис, мальчик, про которого Соллис сказал, что он похож на осла.

– О Вера, да кто его знает? Я слыхал, орденские мастера знают много Темных штучек, особенно в Шестом ордене.

Баркус придирчиво осмотрел куриную ножку и откусил большой кусок.

– Похоже, они и в готовке разбираются неплохо. Они заставляют нас спать на соломе и лупят с утра до вечера, но зато кормят от пуза.

– Ага, – согласился Дентос. – Совсем как собаку дяди Сима.

Все недоумевающе умолкли.

– Собаку дяди Сима? – переспросил Норта.

Дентос кивнул, деловито жуя пирожок.

– Ворчуна. Лучший бойцовый пес во всех западных графствах! Одержал десять побед, пока ему не разорвали глотку прошлой зимой. Уж как дядя Сим его любил! У него своих ребят было четверо, от трех разных баб, заметьте, но собаку эту он любил больше всех, и кормил Ворчуна раньше, чем любого из детей. И куски ему доставались самые лучшие, заметьте. Ребятам, бывало, похлебки нальет, а пса чистым мясом кормит!

Он криво усмехнулся.

– Старый паскудник.

Норта ничего не понял.

– Ну и при чем тут это? Какая разница, чем какой-то ренфаэльский мужик кормит свою собаку?

– Чтобы он лучше дрался, – объяснил Ваэлин. – От сытной еды вырастают сильные мышцы. Поэтому боевых коней кормят отборной пшеницей и овсом и на пастбище не выгоняют.

Он кивнул на еду на столе.

– Чем лучше нас будут кормить, тем лучше мы будем сражаться.

Он посмотрел Норте в глаза.

– И тебе, пожалуй, не стоит обзывать его «мужиком». Мы тут все мужики.

Норта холодно уставился на него в ответ.

– Ты не имеешь права тут верховодить, Аль-Сорна. Может, твой отец и владыка битв, но…

– У меня нет отца. И у тебя тоже.

Ваэлин взял булочку, в животе у него урчало.

– С этим покончено.

Они умолкли, сосредоточившись на еде. Вскоре за одним из столов завязалась драка, тарелки с едой полетели во все стороны, замелькали кулаки и ноги. Некоторые мальчишки тотчас ввязались в драку, другие сбежались посмотреть, подначивая дерущихся, большинство остались сидеть на своих местах, некоторые даже не смотрели в ту сторону. Драка продолжалась несколько минут, пока, наконец, один из мастеров, крупный человек с содранным скальпом, не подошел ее разнять, угрюмо и умело размахивая увесистой палкой. Мальчишек, которые были в самой гуще свалки, осмотрели на предмет серьезных увечий, утерли разбитые носы и губы и отправили обратно за стол. Одного избили до потери сознания, и двоим мальчишкам было велено отнести его в лазарет. Вскоре трапезная вновь заполнилась гулом голосов, как будто ничего и не случилось.

– Интересно, много ли битв нам придется повидать? – сказал Баркус.

– Цельную кучу, – ответил Дентос. – Ты же слышал, чего говорил толстый мастер.

– А говорят, войны в Королевстве – дело минувшее, – сказал Каэнис. Он впервые подал голос, и как будто опасался высказывать свое мнение. – Может быть, нам вовсе и не придется участвовать в битвах.

– Войнам конца не будет, – сказал Ваэлин. Так говорила его матушка – точнее, она кричала это отцу во время очередной ссоры. Это было до того, как отец уехал в последний раз, до того, как она заболела. Поутру приехал королевский гонец с запечатанным письмом. Отец его прочел и принялся собирать оружие, и велел конюху седлать его лучшего боевого коня. Мать Ваэлина расплакалась, и они с отцом ушли в ее гостиную, чтобы не ссориться при Ваэлине. Слов отца он не слышал – тот говорил тихо, пытаясь успокоить матушку. Но она ничего и слышать не желала.

– Вернешься – в спальню ко мне не приходи! – бросила она. – От тебя разит кровью, меня тошнит от этого запаха!

Отец сказал что-то еще, все тем же примирительным тоном.

– Ты и в прошлый раз так говорил! И в позапрошлый! – отвечала матушка. – И скажешь это еще и еще раз. Этим войнам не будет конца!

А потом она снова расплакалась, и в доме воцарилась тишина до тех пор, пока отец не вышел от нее. Он мимоходом погладил Ваэлина по голове и сел на приготовленного для него коня. Когда он вернулся, четыре долгих месяца спустя, Ваэлин заметил, что родители спят в разных комнатах.

После трапезы настало время службы. Блюда и тарелки унесли прочь, и все сидели молча, пока аспект зачитывал догматы Веры – отчетливым, звонким голосом, разносящимся по всему залу. Невзирая на мрачное настроение, Ваэлин обнаружил, что слова аспекта, как ни странно, воодушевили его: они напомнили ему о матушке и о силе ее Веры, от которой она ни разу не отступилась за все время своей долгой болезни. Ваэлин мимоходом спросил себя, отправили бы его сюда, если бы она была жива – и абсолютно уверенно ответил, что она бы этого нипочем не допустила.

Завершив чтение, аспект велел им предаться молчаливым размышлениям и возблагодарить Ушедших за их благодеяния. Ваэлин обратился к матери, сказав ей, как он ее любит, и попросил не оставлять его в грядущих испытаниях. Он с трудом сдержал слезы.

* * *

Похоже, первым правилом орденом было, что самым младшим всегда достается самая противная работа. А потому после службы Соллис отвел их в конюшню, где они четыре часа выгребали навоз. Потом пришлось возить этот навоз в тачках на компостные кучи в огородах мастера Сментиля. Сментиль был очень высокий человек, который, похоже, не умел говорить и объяснял им, что от них требуется, лихорадочно размахивая перепачканными в земле руками и издавая странное, гортанное мычание, с помощью которого он давал понять, правильно они делают или нет. С Соллисом Сментиль общался иначе: с помощью сложной системы жестов, которые Соллис, похоже, понимал с ходу. Огороды были огромные: они занимали не меньше гектара земли за стенами и состояли из длинных ровных грядок с капустой, репой и прочими овощами. Там же был маленький садик, обнесенный каменной стеной. Поскольку на дворе был конец зимы, мастер как раз обрезал деревья, и одним из дел, которые поручили мальчишкам, было собрать обрезанные ветки на растопку.

Волоча корзины с растопкой в цитадель, Ваэлин решился задать мастеру Соллису вопрос:

– Мастер, а почему мастер Сментиль не говорит?

Он был готов получить в ответ удар розгой, но Соллис лишь косо взглянул на него. Они еще некоторое время шли молча, прежде чем Соллис ответил:

– Лонаки отрезали ему язык.

Ваэлин невольно содрогнулся. О лонаках он слышал – о них все слышали. Минимум один меч из коллекции его отца был привезен с войны с лонаками. Это были дикие люди, которые жили в горах далеко на севере и частенько совершали набеги на хутора и деревни Ренфаэля, грабя, насилуя и убивая с веселой свирепостью. Иногда их называли «люди-волки», потому что, по рассказам, у них росла шерсть и клыки, и они пожирали плоть своих врагов.

– А почему же он еще жив, мастер? – спросил Дентос. – Мой дядя Тэм воевал с лонаками, так он рассказывал, что они пленных живыми не выпускают.

На Дентоса Соллис посмотрел куда более косо, чем на Ваэлина.

– Он бежал. Он отважен и находчив, орден может гордиться им. Ну, довольно болтать!

Он хлестнул Норту розгой по ногам.

– Не волочи ноги, Сендаль!

После хозяйственных работ снова настал черед упражнений с мечом. На этот раз Соллис исполнял последовательность движений, а они должны были повторять за ним. Если кто-то ошибался, он заставлял их со всех ног бегать вокруг поля. Поначалу они только и делали, что ошибались, и им пришлось порядком побегать, но под конец правильно у них получалось уже чаще, чем неправильно.

Соллис объявил отбой, когда небо начало темнеть. Они вернулись в трапезную и поужинали хлебом с молоком. Разговоров было почти не слышно: все слишком устали. Баркус отпустил несколько шуточек, Дентос рассказал еще одну байку про своего очередного дядюшку, но никто особо не слушал. После ужина Соллис заставил их бегом подняться по лестнице в спальню и выстроил их, запыхавшихся, усталых, изнемогающих.

– Ваш первый день в ордене подошел к концу, – сказал он им. – Согласно уставу ордена, утром вы можете уйти, если хотите. Дальше будет только тяжелее, так что подумайте хорошенько.

И оставил их одних отдуваться при свете свечи и думать о завтрашнем утре.

– Как вы думаете, тут яйца на завтрак дают? – спросил Дентос.

Позднее, когда Ваэлин ворочался на своей соломенной постели, он обнаружил, что не может заснуть, несмотря на усталость. Баркус храпел, но уснуть мешало не это. Его мысли были поглощены колоссальной переменой, которая произошла в его жизни всего за один день. Отец отказался от него, сунул его в это место, где бьют и учат умирать. Очевидно, что отец ненавидит его, желает, чтобы это напоминание об умершей жене не попадалось ему на глаза. Что ж, он тоже умеет ненавидеть. Ненавидеть нетрудно, ненависть поможет ему выстоять, если любви матери окажется недостаточно. «Верность – наша сила»! Он беззвучно, насмешливо фыркнул. «Пусть верность будет твоей силой, отец. А моей – ненависть к тебе!»

Кто-то плакал в темноте, роняя слезы на соломенную подушку. Кто это был – Норта? Дентос? Каэнис? Не поймешь. Всхлипывания звучали заброшенным, бесконечно одиноким контрапунктом к размеренному, похожему на скрип пилы храпу Баркуса. Ваэлину тоже захотелось расплакаться, захотелось пролить слезы и упиться жалостью к себе. Но слез не было. Он лежал без сна, беспокойно ворочался, сердце так отчаянно колотилось от сменяющих друг друга приступов ненависти и гнева, что мальчик подумал, будто оно вот-вот прорвет ребра. Его охватил ужас, от ужаса сердце заколотилось еще отчаяннее, на лбу выступил пот, грудь залило потом… Это было кошмарно, невыносимо, надо выйти отсюда, убраться отсюда подальше…

«Ваэлин!»

Голос. Имя, произнесенное во тьме. Отчетливо, четко, как наяву. Сердцебиение тут же успокоилось, он сел, обводя взглядом темную комнату. Страха не было – голос был ему знаком. Голос его матери. Ее тень явилась к нему, явилась утешить его, утешить и спасти.

Больше она не появлялась, хотя он напрягал слух в течение часа. Больше он ничего не слышал. Но Ваэлин знал, что не ошибся. Она приходила.

Он улегся на неудобный колючий тюфяк, и усталость наконец взяла над ним верх. Плач утих, и даже Баркус стал храпеть потише. Ваэлин погрузился в безмятежный сон без видений.

Глава вторая

Ваэлин провел в ордене год к тому времени, как он впервые убил человека. Год жестоких уроков, преподанных жестокими наставниками, год суровых, монотонных, бесконечных трудов. Они просыпались в пятом часу и брались за меч – часами они рубили своими деревянными клинками столбы на тренировочном поле, пытались отражать удары мастера Соллиса и повторяли все усложняющиеся последовательности блоков и ударов, которым он их учил. Ваэлин по-прежнему успешнее всех парировал удары Соллиса, однако мастер часто находил способ обойти его защиту, и тогда мальчик летел на землю, ушибленный и расстроенный. Урок не позволять сковывать себя взглядом Ваэлин заучил твердо, но у Соллиса в запасе было много других уловок.

Фельдриан был полностью посвящен работе с мечом, но ильдриан был днем лука, когда мастер Чекрин, мускулистый и нешумный нильсаэлец, ставил их к мишеням, стрелять из маленьких, рассчитанных на детскую руку боевых луков.

– Ритм, мальчики, главное – поймать ритм, – говорил он. – Наложить – натянуть – спустить, наложить – натянуть – спустить…

Стрельба из лука давалась Ваэлину с трудом. Ему трудно было натягивать лук, трудно было целиться, тетива сбивала кончики пальцев, руки ныли от растущих мышц. Его стрелы часто попадали в край мишени или вовсе пролетали мимо. Ваэлин начинал страшиться того дня, когда ему предстояло выдержать испытание луком: всадить четыре стрелы в яблочко с расстояния в двадцать шагов, за время, пока оброненный платок падает на землю. Ему казалось, что это невозможно.

Дентос быстро выбился в лучшие стрелки: его стрелы редко промахивались мимо яблочка.

– Тебе уже доводилось этим заниматься, а, малый? – спросил у него мастер Чекрин.

– Да, мастер. Меня дядя Дрельт учил, он, бывало, браконьерствовал в лесах владыки фьефа, пока ему пальцы не отрубили.

К негодованию Ваэлина, вторым после Дентоса оказался Норта: его стрелы попадали в яблочко с завидной регулярностью. Напряжение между ними нарастало начиная с самого первого обеда, и надменность белобрысого парнишки дела не улучшала. Норта насмехался над другими ребятами, когда у них что-то не выходило, обычно за глаза, и постоянно говорил о своей семье, чего никто другой не делал. Норта говорил о землях своей семьи, об их многочисленных домах, о тех днях, которые он проводил с отцом на охоте или катаясь верхом. Он уверял, будто его отец – первый министр короля. Это отец научил его стрелять из лука – длинного тисового лука, вроде тех, из каких стреляют кумбраэльцы, не такого, как их составные боевые луки, сделанные из рога и ясеня. Норта считал, что длинный лук лучше составного – помимо всего прочего, так утверждал его отец. Отец Норты, похоже, разбирался во всем на свете.

Оприан был днем посоха. Посоху их учил мастер Хаунлин, тот обожженный человек, которого Ваэлин первым увидел тогда в трапезной. Они сражались друг с другом на деревянных посохах в четыре фута длиной. Позднее эти посохи сменятся пятифутовыми алебардами, которыми воины ордена сражались в тесном строю. Хаунлин был человек веселый, улыбчивый, любитель песен. Он часто что-нибудь напевал или декламировал, пока они упражнялись, – в основном солдатские песни или какие-нибудь любовные баллады. Пел он на удивление верно и звонко, напоминая Ваэлину менестреля, которого он видел при дворе.

Посохом Ваэлин овладел быстро: ему нравилось, как он свистит, когда им размахиваешь, нравилось, как посох ложится в руку. Временами посох нравился ему даже больше меча: с ним было легче управляться, и выглядел он как-то надежнее. Еще сильнее Ваэлин полюбил посох, когда обнаружилось, что Норте это искусство не дается совсем. Посох Норты то и дело вылетал у него из рук, выбитый ударом противника, и мальчик постоянно сосал отшибленные пальцы.

Кигриан был днем, который они сразу невзлюбили: в этот день им приходилось работать на конюшне, часами выгребая навоз, уворачиваясь от подкованных копыт и крепких конских зубов, а потом еще чистить бесчисленные предметы сбруи, развешанные по стенам. В конюшне распоряжался мастер Ренсиаль, питавший такое пристрастие к розге, что мастер Соллис по сравнению с ним выглядел довольно сдержанным. «Я сказал, начисть его, а не намажь, недоумок!» – шипел он на Каэниса, и его розга оставляла багровые рубцы на шее мальчика, который пытался втереть полировочную мазь в стремя. Насколько Ренсиаль был жесток с мальчишками, настолько же он был ласков с лошадьми. С ними он говорил шепотом, ласково поглаживая им бока. Отвращение Ваэлина к этому человеку слегка умерялось пустотой, которую он видел в его глазах. Мастер Ренсиаль любил лошадей больше, чем людей, руки у него постоянно подергивались, и он часто останавливался на середине своей тирады и уходил прочь, что-то бормоча себе под нос. По глазам было видно все: мастер Ренсиаль был безумен.

Ретриан сделался самым любимым днем для большинства мальчишек: это был день, когда мастер Хутрил учил их выживать в глуши. Он уводил их в долгие походы по лесам и холмам, показывал, какие растения можно есть, а из каких можно сделать яд для стрел. Они учились разводить костер без кремня и ловить силками кроликов и зайцев. Они часами лежали в подлеске, пытаясь остаться незамеченными, пока Хутрил их выслеживал: обычно он находил их за несколько минут. Ваэлину, как правило, удавалось скрываться дольше всех остальных, за исключением Каэниса. Из всех мальчишек, даже тех, кто вырос среди лесов и полей, Каэнис оказался самым приспособленным к жизни в глуши, а в особенности к искусству следопыта. Иногда они оставались ночевать в лесу, и тогда Каэнис неизменно возвращался с добычей первым.

Мастер Хутрил был одним из немногих наставников, кто никогда не прибегал к розге, однако наказать он тоже мог сурово: как-то раз он пустил Норту с Ваэлином бегать без штанов по крапиве за то, что повздорили о том, как лучше ставить силок. Говорил Хутрил негромко, но уверенно, и редко произносил больше слов, чем это было необходимо. Он, похоже, предпочитал язык жестов, которым пользовались некоторые мастера. Этот язык был похож на тот, с помощью которого безъязыкий мастер Сментиль общался с Соллисом, но он был менее сложный и им пользовались, когда поблизости враг или добыча. Ваэлин научился ему быстро, Баркус тоже, но Каэнис, казалось, впитал его мгновенно: его тонкие пальцы воспроизводили замысловатые жесты со сверхъестественной точностью.

Невзирая на то что Каэнис оказался самым способным, мастер Хутрил почему-то держался с ним отчужденно и хвалил его редко, если вообще хвалил. Иногда, во время ночных походов, Ваэлин ловил Хутрила на том, что мастер наблюдает за Каэнисом с другого конца лагеря. Но понять, о чем он думает, при свете костра было невозможно.

Хельдриан был самым тяжелым днем: они часами бегали по тренировочному полю, держа в каждой руке по увесистому камню, переплывали ледяную реку и учились сражаться без оружия у мастера Интриса, невысокого и плотного, но стремительного, как молния, человека с переломанным носом и несколькими выбитыми зубами. Интрис преподавал им секреты ударов руками и ногами, учил доворачивать кулак в последнее мгновение, учил выносить колено вверх перед прямым ударом ногой, блокировать удары, ставить подножки и бросать противника через плечо. Хельдриан доставлял удовольствие немногим: после этого дня все чувствовали себя слишком избитыми и измученными, чтобы радоваться вечерней трапезе. Одному только Баркусу это нравилось: его массивная туша хорошо была приспособлена к тому, чтобы гасить удары, он казался невосприимчивым к боли, и стоять с ним в паре не нравилось никому.

Эльтриан, по идее, был предназначен для отдыха и религиозных обрядов, однако для младших мальчишек это был день нудной и утомительной работы в прачечной или на кухне. Если повезет, мастер Сментиль брал их к себе, помогать в саду – там, на худой конец, можно было спереть пару яблок. Вечером их ждала дополнительная служба и наставления в основах Веры, ибо этот день был посвящен Вере, а потом – целый час безмолвной медитации, когда они сидели, склонив головы и погрузившись в собственные думы или же уступая неодолимой потребности в сне. Последнее было опасно: мальчика, которого застукают спящим, беспощадно лупили и отправляли на всю ночь дежурить на стене без плаща.

Для Ваэлина любимым временем каждого дня был час перед тушением огней. Вся дисциплина развеивалась, мальчишки болтали, орали и бесились. Дентос рассказывал очередные байки про своих дядюшек, Баркус смешил их своими шуточками или удивительно похоже изображал мастеров, Каэнис, обычно молчаливый, рассказывал какое-нибудь старинное предание – он знал их тысячу, если не больше, – пока они упражнялись в языке жестов или отрабатывали удары мечом. Ваэлин мало-помалу привык проводить больше времени с Каэнисом, чем с остальными – хрупкий, сдержанный и умный мальчик отдаленно напоминал ему мать. Каэниса его внимание удивляло, но в то же время радовало. Ваэлин подозревал, что до ордена его жизнь была довольно одинокой: Каэнис явно не привык иметь дело с другими мальчиками. Впрочем, о своей прежней жизни они не распространялись, в отличие от Норты, который так и не избавился от этой привычки, невзирая на то что другие мальчишки злились, а наставники время от времени лупили его за это. «У вас нет семьи, кроме ордена». Теперь Ваэлин видел, что аспект был прав: они действительно стали одной семьей, у них не было никого, кроме друг друга.

* * *

Первое испытание ждало их в месяце сантерине, почти через год после того, как Ваэлина оставили у ворот: испытание бегом. Им почти не рассказывали о том, что их ждет, кроме того, что после этого теста каждый год отсеивается больше ребят, чем после любого другого. Их выгнали во двор вместе с другими мальчишками того же возраста, всего около двух сотен. Им было велено взять с собой лук, колчан со стрелами, охотничий нож, флягу с водой и ничего больше.

Для начала аспект повторил с ними «Катехизис Веры», а потом сообщил им, что их ждет:

– Во время испытания бегом мы выясняем, кто из вас воистину достоин служить ордену. Вам выпала честь служить Вере в течение года, но в Шестом ордене никакая честь не дается незаслуженно. Вас увезут на лодке вверх по реке и высадят на берег в разных местах. Вы должны будете вернуться сюда к полуночи. Всем, кто не сумеет дойти вовремя, будет дозволено оставить себе свое оружие, и они получат по три золотых кроны.

Он кивнул мастерам и удалился. Ваэлин ощущал царящие вокруг страх и неуверенность, но сам их не разделял. Он выдержит испытание. Не может не выдержать. Ему же некуда идти.

– К реке, бегом! – рявкнул Соллис. – Не отставать! Поживей, Сендаль, тут тебе не бальный зал!

У берега ждали три баржи: просторные плоскодонные лодки с черным корпусом, под красными холщовыми парусами. Такие баржи можно было часто видеть в устье реки Корвиен: они развозили по побережью уголь с южных копей, питая неисчислимое множество печей Варинсхолда. Лодочники были отдельной кастой: они носили черные платки на шее и серебряную серьгу в левом ухе и славились как выпивохи и задиры, когда не за работой. Многие из азраэльских матушек пугали непослушных дочек: «Гляди, будь хорошей девочкой, а не то за лодочника выйдешь!»

Соллис перекинулся несколькими словами с хозяином их баржи, жилистым дядькой, с подозрением косившимся на толпу молчаливых мальчишек, вручил ему кошелек с монетами и рявкнул им, чтобы они поднимались на борт и собирались в центре палубы.

– И ничего там не трогать, недоумки!

– А я никогда еще на море не был, – заметил Дентос, когда они уселись на жесткие доски палубы.

– Это не море, – сообщил ему Норта. – Это река.

– Вот мой дядя Джимнос ушел в море, – продолжал Дентос, не обращая внимания на Норту, как и большинство из них. – А назад так и не вернулся. Маманя говорила, его кит сожрал.

– А кто такой «кит»? – спросил Микель, пухлый парнишка-ренфаэлец, который ухитрился сохранить лишний жирок, несмотря на месяцы изнурительных тренировок.

– Зверь такой огромный, в море живет, – ответил Каэнис. Он обычно знал ответы на большинство вопросов. Он ткнул Дентоса в бок: – И людей он не ест. Твоего дядю, наверное, акула сожрала, некоторые из них действительно вырастают огромные, с кита ростом.

– А тебе-то откуда знать? – фыркнул Норта, как обычно, когда Каэнис осмеливался высказать свое мнение. – Ты их видел, что ли?

– Видел.

Норта вспыхнул и умолк, ковыряя охотничьим ножом отошедшую щепку на палубе.

– А когда, Каэнис? – спросил Ваэлин у друга. – Когда ты видел акул?

Каэнис слегка улыбнулся, что с ним бывало редко.

– Около года назад, на Эринейском море. Мой… в общем, меня как-то раз взяли на море. Я видел множество существ, которые живут в море: и тюленей, и косаток, и рыб столько, что и не перечесть. И акул тоже. Одна подплыла к самому нашему кораблю. В ней было футов тридцать от носа до хвоста. Один моряк сказал, что они питаются косатками и китами, а то и людьми, если кому не посчастливится свалиться в воду, когда они поблизости. Рассказывают даже, что они таранят корабли, чтобы их потопить, и потом съедают команду.

Норта пренебрежительно хмыкнул, но остальные слушали как завороженные.

– А пиратов ты видел? – с жаром спросил Дентос. – Говорят, Эринейское море ими так и кишит!

Каэнис покачал головой:

– Пиратов не видел. Со времен войны они не тревожат корабли нашего Королевства.

– Какой войны? – спросил Баркус.

– Мельденейской, той, про которую мастер Греалин все время рассказывает. Король отправил флот и сжег самый большой мельденейский город, а в Эринейском море пираты же все мельденейцы, вот они и поняли, что с нами лучше не связываться.

– Может, тогда разумнее было бы сжечь их флот? – задумчиво спросил Баркус. – Тогда бы вообще пиратов не было…

– Кораблей они всегда новых понастроить могут, – сказал Ваэлин. – А сожженный город остается в воспоминаниях, которые переходят от отца к сыну. Так они нас уж точно не забудут.

– А можно было еще просто перебить их всех, – угрюмо предложил Норта. – Не будет пиратов – не будет и пиратства.

Откуда ни возьмись, свистнула розга мастера Соллиса и огрела Норту по руке, заставив выпустить нож, по-прежнему воткнутый в палубу.

– Сендаль, я сказал ничего не трогать!

Он перевел взгляд на Каэниса.

– А ты, Низа, стало быть, путешественник?

Каэнис потупился.

– Я только раз путешествовал, мастер.

– В самом деле? И далеко ли ты побывал?

– На острове Венсель. Мой… э-э… один из пассажиров ездил туда по делу.

Соллис хмыкнул, наклонился, выдернул из палубы нож Норты и бросил его мальчику.

– Убери в ножны, пижон! Он тебе понадобится острым, и очень скоро.

– А вы там бывали, мастер? – спросил у него Ваэлин. Ваэлин был единственным, кто решался о чем-то спрашивать у Соллиса, рискуя получить взбучку. Соллис мог отлупить – или рассказать что-то интересное. И никогда не угадаешь заранее, чем кончится дело, пока не задашь вопрос. – Вы там были, когда сожгли мельденейский город?

Соллис посмотрел на него, Ваэлин встретился взглядом с его светлыми глазами. В глазах был вопрос, пытливость. Ваэлин впервые догадался, что Соллис думает, будто ему известно больше, чем на самом деле – думает, будто отец много ему рассказывал о своих сражениях и что Ваэлин нарочно пытается его задеть своими вопросами.

– Нет, – ответил Соллис. – Я тогда был на северной границе. Вот мастер Греалин наверняка сможет ответить тебе на любые вопросы о той войне.

Он отошел и стегнул другого мальчишку, чья рука уже тянулась к бухте каната.

* * *

Баржи поплыли на север, вдоль длинной излучины реки. Ваэлин рассчитывал просто вернуться к Дому ордена по берегу, но об этом нечего было и думать: путь вышел бы слишком долгим. Если он хочет вернуться вовремя, идти придется через лес. Он опасливо смотрел на темную массу деревьев. Хотя уроки мастера Хутрила приучили их к лесам, мысль о том, чтобы идти через чащобу вслепую, все равно была неприятной. Ваэлин знал, как легко мальчику заблудиться в лесу и ходить кругами несколько часов напролет.

– Иди на юг, – шепнул Каэнис ему в самое ухо. – Спиной к Северной звезде. Иди на юг, пока не выйдешь к реке, и ступай вдоль берега, пока не увидишь пристань. Тогда тебе придется переплыть реку.

Ваэлин взглянул на него и увидел, что Каэнис беззаботно глазеет на небо, как будто ничего и не говорил. Оглядевшись и увидев скучающие лица однокашников, Ваэлин понял, что они не слышали этого совета. Каэнис был готов помочь ему – но не остальным.

После трех часов плавания мальчишек начали одного за другим спускать за борт, без особых церемоний. Соллис просто выбирал мальчишку наугад и приказывал ему прыгать в воду и плыть к берегу. Из их группы первым отправился за борт Дентос.

– Увидимся в Доме, Дентос! – подбодрил его Ваэлин.

Дентос, в кои-то веки молчаливый, слабо улыбнулся в ответ, закинул лук за плечо и сиганул через борт в реку. Он быстро выплыл на берег, остановился, чтобы отряхнуться от воды, и, коротко махнув рукой, скрылся в лесу. Следующим был Баркус – он напоказ побалансировал на бортике и задом наперед кувырнулся в реку. Несколько мальчишек одобрительно захлопали. Микель пошел следом, но не без опаски.

– Мастер, а я, наверно, так далеко не доплыву… – запинаясь, выдавил он, глядя на темные воды реки.

– Тогда постарайся утонуть без шума, – сказал Соллис и вытолкнул его за борт. Микель шумно плюхнулся в реку и ушел под воду, казалось, на целую вечность. Все вздохнули с облегчением, увидев, как он вынырнул на некотором расстоянии от них, отфыркиваясь и размахивая руками. Наконец Микель собрался с духом и погреб к берегу.

Каэнис был следующим. Ваэлин пожелал ему удачи, Каэнис кивнул и молча прыгнул за борт. Вскоре после него отправился Норта. Он явно не без труда сдерживал страх и сказал Соллису:

– Мастер, если я не вернусь, я бы хотел, чтобы моему отцу дали знать…

– У тебя нет отца, Сендаль. Прыгай.

Норта с трудом сдержал гневный ответ, взобрался на борт и, секунду поколебавшись, нырнул.

– Сорна, твоя очередь.

Ваэлин гадал, имеет ли значение то, что он отправляется последним и, значит, идти ему придется дольше всех. Он подошел к борту, перекинув через плечо натянутый лук, и подтянул ремень колчана, чтобы тот не свалился с него в воде. Мальчик ухватился обеими руками за борт и приготовился прыгать в реку.

– Остальным не помогать, Сорна! – предупредил его Соллис. Другим мальчишкам он ничего подобного не говорил. – Думай о том, чтобы вернуться самому, а другие пусть сами о себе беспокоятся.

Ваэлин нахмурился:

– Простите, мастер?

– Ты все слышал. Что бы ни случилось, это их судьба, а не твоя.

И Соллис дернул головой в сторону реки.

– Вперед!

Было ясно, что больше он ничего не скажет, так что Ваэлин покрепче ухватился за бортик и перемахнул через него. Он упал в реку ногами вперед и окунулся в ледяную воду. Ваэлин поборол панику, на миг охватившую его, когда он ушел под воду с головой, потом забил ногами и всплыл на поверхность. Вырвавшись на воздух, он глубоко вдохнул и поплыл к берегу. Берег вдруг сделался куда дальше, чем казалось. К тому времени, как мальчик поднялся на ноги на каменистом берегу, баржи миновали его и ушли далеко вверх по течению. Ваэлину показалось, что мастер Соллис по-прежнему стоит у борта и смотрит ему вслед, но он не был уверен, так ли это.

Он скинул с плеча лук и пропустил тетиву между большим и указательным пальцами, чтобы отжать воду. Мастер Чекрин говорил, что от мокрой тетивы не больше проку, чем от безногой собаки. Мальчик осмотрел свои стрелы, убедился, что вода не просочилась под навощенную крышку колчана, и проверил, на месте ли нож. Выжал воду из волос и окинул взглядом лес, не видя ничего, кроме сплошной массы теней и листвы. Ваэлин знал, что сейчас он стоит лицом на юг, но собьется с направления, как только стемнеет. Для того чтобы последовать совету Каэниса и сориентироваться по Северной звезде, придется взобраться на дерево, и не раз, а в темноте это не так-то просто.

Хорошо еще, что испытание проводилось летом. И все же ему начинало становиться холодно в мокрой одежде. Мастер Хутрил их научил, что лучший способ высохнуть, не имея возможности развести огонь – это пуститься бегом. Тепло тела обратит всю воду в пар. Ваэлин направился вперед ровной трусцой, стараясь не ускоряться: он знал, что в ближайшие часы силы ему еще понадобятся. Вскоре его объял прохладный лесной сумрак, и мальчик поймал себя на том, что инстинктивно вглядывается в тени – привычка, которую он приобрел за многие часы охоты и скрадывания добычи. Ему пришли на ум слова мастера Хутрила: «Умный враг прячется в тени и сидит незаметно». Ваэлин подавил невольную дрожь и побежал дальше.

Бежал он в течение часа, все той же ровной трусцой, не обращая внимания на усиливающуюся боль в ногах. Вместо речной воды он вскоре взмок от пота, и ему перестало быть холодно. Ваэлин проверял направление, время от времени поглядывая на солнце, и боролся с ощущением, что время идет быстрее, чем должно бы. Мысль о том, что его могут вытолкать за ворота с горстью монет и идти будет некуда, одновременно ужасала и не укладывалась в голове. На миг он представил себе не менее кошмарное зрелище: как он является к отцовскому порогу, стискивая в кулачке свои жалкие монетки и умоляя пустить его домой. Ваэлин отмахнулся от этого видения и пустился дальше.

Одолев миль пять, он устроил привал: присел отдохнуть на поваленном дереве, отхлебнул из фляжки и перевел дух. Он думал о том, как там его товарищи: бегут вперед, так же, как он, или бредут, заблудившись в лесу? «Остальным не помогать». Что это было, предупреждение или угроза? Конечно, в лесу таилось немало опасностей, но ничего такого, что могло бы представлять серьезную угрозу для мальчиков из ордена, закаленных многомесячными тренировками.

Ваэлин поразмыслил об этом, ответа не нашел, заткнул фляжку и встал, по-прежнему окидывая взглядом тени… И застыл.

Всего в каких-то десяти ярдах от него сидел волк. Ярко-зеленые глаза наблюдали за мальчиком с безмолвным любопытством. Шкура у волка была серебристо-серая. Он был очень большой. Ваэлин никогда прежде не видел волка так близко – ему приходилось встречать лишь смутные тени, пробегающие мимо в утреннем тумане, и то очень редко – слишком близко тут было от города. Мальчика поразило, какой он огромный и какая силища в этих мышцах, что виднеются под мехом. Волк склонил голову набок, когда Ваэлин посмотрел ему в глаза. Страшно мальчику не было. Мастер Хутрил рассказывал им, что истории про волков, которые крадут младенцев и убивают мальчишек-пастухов, – это все сказки. «Не трогай волка, и он тебя не тронет», – говаривал наставник. Но все равно, волк был такой здоровенный, и глаза у него…

Волк сидел молча и неподвижно, слабый ветерок шевелил серебристо-серую массу меха, и Ваэлин ощутил, как в его мальчишеском сердце пробудилось какое-то новое чувство.

– Какой ты красивый! – шепотом сказал он волку.

Зверь исчез мгновенно: повернулся и прыгнул в гущу листвы так проворно, что и не уследишь. И все это почти беззвучно.

Ваэлин ощутил, как его губы раздвигаются в непривычной улыбке, и надежно сохранил воспоминание о волке в своем сердце: он знал, что никогда этого не забудет.

* * *

Лес назывался Урлиш: густая чаща в двадцать миль шириной и семьдесят миль длиной, тянущаяся от северных стен Варинсхолда до подножий гор на границах Ренфаэля. Поговаривали, что лес этот дорог королю, чем-то он пленил его душу. Рубить деревья в Урлише без королевского повеления запрещалось, и лишь тем семьям, что жили в его пределах на протяжении трех поколений, дозволено было там остаться. Из своих скудных сведений об истории Королевства Ваэлин знал, что один раз сюда приходила война: великая битва между ренфаэльцами и азраэльцами гремела среди деревьев день и ночь напролет. Азраэльцы победили, и владыка Ренфаэля вынужден был преклонить колено перед королем Янусом. Вот почему его наследники зовутся теперь владыками фьефа и вынуждены давать королю деньги и солдат, когда тот ни захочет. Это рассказала ему мать, когда поддалась на уговоры рассказать ему побольше об отцовских подвигах. Именно в той битве отец завоевал расположение короля и получил звание меча Королевства. В подробности мать не вдавалась, сказала просто, что его отец великий воин и сражался очень храбро.

Ваэлин поймал себя на том, что на бегу невольно обшаривает взглядом лесную подстилку, надеясь увидеть отблеск металла, отыскать какую-нибудь памятку о той битве: наконечник стрелы, а может, кинжал или даже меч. Он подумал, разрешит ли Соллис оставить находку себе, решил, что вряд ли, и уже принялся придумывать, куда бы ее можно было запрятать в Доме…

Трень!

Мальчик кувырнулся, перекатился, вскочил на ноги и спрятался за стволом дуба. Стрела прошелестела в папоротниках. Для такого мальчишки, как он, звон тетивы был недвусмысленным предупреждением. Ваэлин не без труда заставил колотящееся сердце успокоиться и напряг слух, ожидая дальнейших сигналов опасности.

Кто там, охотник? Может, его за оленя приняли? Но Ваэлин тотчас отмел эту мысль. Он не олень, любой охотник заметил бы разницу. Кто-то пытается его убить. Мальчик осознал, что сбросил с плеча лук и наложил тетиву – все это машинально. Он прислонился спиной к стволу и принялся ждать, вслушиваясь в звуки леса. Пусть лес подскажет, кто за ним охотится. «У природы есть голос, – говаривал Хутрил. – Научитесь его слышать, и тогда вы нипочем не заблудитесь и никто не сможет застать вас врасплох».

Ваэлин изо всех сил вслушивался в голос леса: вздохи ветра, шелест листвы, скрип сучьев. Птицы молчали. Значит, хищник поблизости. Может быть, это один человек, может быть, их несколько. Он застыл в ожидании хруста сучка под ногой или скрипа кожаной подошвы, которые выдали бы противника, но ничего слышно не было. Если враг и предпринимал что-то, он умел маскировать шум. Но у Ваэлина были и другие чувства, кроме слуха. Лес мог рассказать ему о многом. Мальчик прикрыл глаза и осторожно вдохнул через нос. «Ты не втягивай воздух, как свинья из корыта, – как-то раз объяснил ему Хутрил. – Дай носу время разобрать запахи. Не спеши».

Он предоставил носу делать свое дело, разбирать смешанные ароматы цветущих колокольчиков, гниющих растений, помета животных… и пота. Мужского пота. Ветер дул слева и нес с собой этот запах. Но определить, что делает лучник: выжидает или движется, – было невозможно.

Звук был слабый-слабый, всего лишь шорох ткани, но для Ваэлина он прозвучал, как крик. Он на корточках выпрыгнул из-за дуба, одним движением натянул лук и спустил стрелу и тотчас шмыгнул назад в укрытие. Наградой ему был короткий возглас боли и изумления.

Он на миг застыл. «Остаться или бежать?» Побуждение бежать было чрезвычайно сильно. Темные объятия леса внезапно сделались гостеприимным убежищем. Но он знал, что бежать нельзя. «Орден не отступает!» – говаривал Соллис.

Мальчик выглянул из-за дуба. Ему потребовалась целая секунда, чтобы разглядеть свою стрелу, оперенную перьями чайки: она торчала вертикально над ковром лесных папоротников примерно в пятнадцати ярдах от него. Ваэлин наложил на тетиву вторую стрелу и, припав к земле, принялся пробираться в ту сторону, непрерывно озираясь в поисках других врагов. Уши чутко вбирали голос леса, ноздри подергивались.

Мужчина был одет в грязные зеленые клетчатые штаны и тунику, в руке он сжимал ясеневый лук с наложенной на тетиву стрелой с вороньим пером. За спиной у него был меч, в сапоге нож, а Ваэлинова стрела торчала у него в шее. Он был совсем мертвый. Подступив ближе, Ваэлин увидел кровавое пятно, расползающееся от раны на горле. Крови было много. «В большую жилу попал, – понял Ваэлин. – А я-то думал, что плохо стреляю!»

Он пронзительно расхохотался, потом содрогнулся, и его затошнило. Он рухнул на четвереньки и принялся неудержимо блевать.

Далеко не сразу шок и тошнота отступили достаточно, чтобы он начал отчетливо соображать. Этот человек, этот мертвый человек, пытался его убить. Но почему?! Он его никогда прежде не видел. Может, это разбойник? Какой-нибудь бездомный головорез, который принял одинокого мальчишку за легкую добычу?

Он заставил себя снова посмотреть на убитого, обратил внимание на то, какие хорошие на нем башмаки, как пошита одежда. Поколебавшись, мальчик поднял правую руку мертвеца, безвольно лежащую на тетиве. Это была рука лучника: жесткие ладони и мозоли на кончиках первых двух пальцев. Этот человек зарабатывал на жизнь стрельбой из лука. Вряд ли простой разбойник мог быть так опытен и так хорошо одет.

В голову пришла внезапная тошнотворная мысль: «А вдруг это часть испытания?»

На миг Ваэлин в это почти поверил. Действительно, лучший способ отсеять мякину. Наводнить лес убийцами и посмотреть, кто выживет. «А уж сколько золотых монет они на этом сберегут!» И все же Ваэлин не мог заставить себя поверить в это по-настоящему. Орден жесток – но они не убийцы.

Тогда почему?

Мальчик покачал головой. Это была тайна, и он не сумеет разрешить ее, оставаясь здесь. А где один убийца, там могут оказаться и другие. Он вернется в Дом ордена и спросит совета у мастера Соллиса… если, конечно, выживет. Он поднялся на трясущиеся ноги, сплюнул последние остатки своего завтрака, в последний раз взглянул на убитого, подумал, не прихватить ли его меч или нож, но решил, что это будет ошибкой. Почему-то он подозревал, что ему, возможно, придется отрицать, что он знает об этом убийстве. Это заставило его призадуматься, не вытащить ли стрелу из горла убитого, но мальчик не мог себя заставить взяться за то, чтобы выдирать древко из мертвой плоти. Он ограничился тем, что обрезал своим охотничьим ножом конец древка с оперением: перья чайки были верным знаком, что этот человек убит членом ордена. Когда мальчик ухватился за стрелу и почувствовал, как она скребется обо что-то внутри, а потом принялся пилить древко и услышал влажный, чавкающий звук, его сызнова затошнило. Управился он быстро, но ему показалось, что это заняло целую вечность.

Обломок с оперением он сунул в карман и, пятясь, отошел подальше от трупа, затирая башмаком свои следы. Потом повернулся и побежал дальше. Ноги налились свинцом, и Ваэлин несколько раз споткнулся, прежде чем тело заново вспомнило гладкую, размашистую побежку, которой оно обучилось за месяцы тренировок. Безжизненные, безвольно расслабленные черты мертвеца то и дело всплывали перед мысленным взором мальчика, но он каждый раз отмахивался и безжалостно подавлял это воспоминание. «Он пытался меня убить! Я не стану горевать о человеке, который хотел убить мальчишку». Но он обнаружил, что не может забыть слов, которые его мать некогда бросила отцу: «От тебя разит кровью, меня тошнит от этого запаха!»

* * *

Ночь, казалось, наступила мгновенно – вероятно, оттого, что он ее страшился. Он поймал себя на том, что ему в каждой тени мерещатся лучники, и не раз он нырял в укрытие, спасаясь от убийц, которые при более пристальном взгляде оборачивались кустами или пнями. С тех пор как Ваэлин застрелил убийцу, он отдыхал лишь однажды: быстро, судорожно глотнул воды, укрывшись за толстым буковым стволом, непрестанно озираясь в поисках врагов. Бежать казалось безопаснее, по движущейся мишени попасть труднее. Но и это смутное ощущение безопасности развеялось, когда сгустилась тьма: это было все равно, что бежать в пустоте, где каждый шаг сулит угрозу болезненного падения. Дважды он спотыкался и летел наземь, путаясь в оружии и собственном страхе, и наконец вынужден был смириться с тем, что дальше придется идти шагом.

Ориентируясь по Северной звезде каждый раз, как он находил прогалину или взбирался на дерево, мальчик видел, что держит путь четко на юг, но много ли он успел пройти и сколько еще осталось, он определить не мог. Ваэлин все отчаяннее вглядывался вперед, не переставая надеяться, что сквозь деревья вот-вот блеснет серебром река. И вот как-то раз, остановившись, чтобы снова сориентироваться, он увидел огонь. Мигающее оранжевое пятнышко в иссиня-черной массе стволов.

«Беги дальше!» Мальчик едва не послушался инстинктивного приказа, он уже повернул и сделал еще шаг в сторону юга – но остановился. Никто из орденских мальчиков не стал бы разводить огонь во время испытания, у них просто не было на это времени. Возможно, это было просто совпадение: мало ли, кто-то из королевских лесничих заночевал в лесу. Но что-то заставило Ваэлина усомниться в этом: нечто в глубине души нашептывало, что это не так. Странное было ощущение, чем-то похожее на музыку.

Ваэлин развернулся, скинул с плеча лук, наложил стрелу и принялся осторожно красться вперед. Он понимал, что рискует: приближается к неизвестному огню и притом позволяет себе задерживаться, когда крайний срок возвращения в Дом, должно быть, уже близок. Но ему надо было все выяснить.

Пятнышко мало-помалу превращалось в костер, мигающий алым и золотым в непроглядной тьме. Мальчик остановился, снова открываясь песне леса, охотясь на ночные звуки, пока, наконец, не уловил то, что искал: голоса. Мужские. Взрослые. Двое мужчин. Спорят.

Он подобрался ближе, той охотничьей походкой, которой научил их мастер Хутрил: приподнять стопу на волосок от земли, продвинуть ее вперед и вбок и опустить не прежде, чем осторожно ощупаешь почву в поисках всяких сучков и прутиков, которые мгновенно могли бы тебя выдать. По мере того, как он подходил все ближе, голоса звучали отчетливее, подтверждая его подозрения. Двое мужчин яростно спорили.

– И до сих пор кровит! – жалобно проскулил один – говорящего все еще не было видно. – Глянь, хлещет, как из резаного борова!

– Ну так не расковыривай, дурья твоя башка! – рассерженное шипение. Этого Ваэлину было видно: коренастый дядька сидел справа от костра. При виде меча у него за спиной и лука, прислоненного к дереву так, чтобы быть под рукой, по спине у мальчика поползли мурашки. «Это не совпадение!» На земле, между обутыми в сапоги ногами дядьки, лежал раскрытый мешок, и дядька пристально рассматривал его содержимое, периодически устало переругиваясь с напарником.

– Мерзкий щенок! – продолжал скулить невидимый нытик, не обращая внимания на увещевания коренастого. – Надо же, мертвым прикинулся! Гнусный, подлый щенок!

– Тебя ж предупреждали, что они живучие, – сказал коренастый. – Надо было вогнать в него еще одну стрелу, для верности, а потом уж подходить вплотную.

– Так я ж ему прямо в шею угодил, нет? Ему должно было хватить. Видел я, как взрослые мужики от такой раны валились наземь, словно мешок с мукой. А тут этот мелкий говнюк! Жаль, что мы его так быстро придушили, а то бы…

– Скотина ты гнусная, – бросил коренастый довольно беззлобно. Он все более озабоченно разглядывал содержимое своего мешка, хмуря широкий лоб. – Знаешь чо, а по-моему, это все-таки не тот.

Ваэлин, изо всех сил стараясь заставить свое сердце биться ровнее, перевел взгляд на мешок. Внутри было что-то круглое, на нижней половине темнело влажное пятно. Мальчик внезапно с беспощадной, ледяной ясностью осознал, что там, и испугался, что сейчас грохнется в обморок: лес вокруг поплыл, и он с трудом удержался от того, чтобы ахнуть от ужаса – этот звук сулил ему верную и быструю смерть.

– Ну, дай позырить, – сказал нытик и впервые появился в поле зрения Ваэлина. Он был невысокий, жилистый, остролицый, с жиденькой бороденкой на костлявом подбородке. Левую руку он поддерживал правой, и с окровавленной повязки сквозь паучьи пальцы непрерывно сочилась кровь. – Да нет, он небось! Кому еще-то быть? – с отчаянной надеждой сказал он. – Ты же слыхал, чего сказал тот, другой.

«Тот, другой»? Ваэлин напряженно вслушивался. Ему по-прежнему было дурно, но сердце билось ровнее, успокаиваясь от нарастающего гнева.

– У меня от него мороз по коже, – содрогнувшись, ответил коренастый. – Я бы ему не поверил, даже если бы он сказал, что небо голубое!

Он снова сощурился, заглянул в мешок, потом сунул в него руку и достал то, что там лежало. Коренастый держал голову за волосы, с нее капала кровь, а он крутил ее из стороны в сторону, вглядываясь в искаженные, безвольно расслабленные черты. Ваэлина бы снова стошнило, если бы было чем. «Микель! Они убили Микеля…»

– А может, и тот, – задумчиво произнес коренастый. – После смерти-то лица меняются. Но особого семейного сходства я тут не вижу.

– Ну, Брэк-то точно узнает. Он говорил, что уже видел мальчишку раньше.

Нытик снова скрылся в тени.

– А кстати, где он? Пора бы уж ему подойти.

– Угу, – согласился коренастый, возвращая свой трофей в мешок. – Сдается мне, что он не придет.

Нытик помолчал, потом буркнул:

– Эти мне мелкие говнюки из ордена!

«Брэк… У него, значит, было имя». Ваэлин мимоходом подумал, станет ли кто-нибудь носить траурный медальон по этому Брэку, есть ли у него вдова, или мать, или брат, которые возблагодарят его за прожитую жизнь и за добро и мудрость, которые он оставил после себя. Нет, вряд ли: все же Брэк был наемным убийцей, он прятался в лесу, чтобы убивать детей. Брэка никто оплакивать не станет… и этих двоих тоже. Мальчик стиснул лук и поднял его, целясь в горло коренастому. Этого он убьет, а второго только ранит, выстрелит ему в ногу или в живот. После этого он заставит его говорить, а потом убьет и его тоже. «За Микеля!»

В лесу раздался рык. Поблизости кто-то таился, кто-то могучий и грозный.

Ваэлин стремительно развернулся, натянул лук – но было поздно. Тяжкая гора мышц снесла его, лук вылетел у него из руки. Мальчик потянулся было за ножом, инстинктивно отбиваясь ногами – но отбиваться оказалось не от кого. Вскакивая на ноги, он услышал крики, вопли боли и ужаса, и что-то влажное брызнуло ему в лицо, и глаза защипало. Мальчик пошатнулся, ощутил железный вкус крови, лихорадочно протер глаза – и растерянно уставился на стоянку, где теперь воцарилась тишина. В свете костра он увидел два желтых глаза, горящих на окровавленной морде. Глаза встретились с ним взглядом, волк моргнул – и исчез.

В голове крутились беспорядочные, разрозненные мысли. «Он шел за мной по следу… Какой ты красивый… Пошел за мной, чтобы убить этих двоих… Красивый волк… Они убили Микеля… Не вижу семейного сходства…

А ну, прекрати!!!»

Он заставил свои мысли угомониться, глубоко вздохнул и успокоился достаточно, чтобы подойти ближе к костру. Коренастый лежал навзничь, его руки тянулись к глотке, которой у него больше не было, на лице застыл ужас. Нытик успел пробежать несколько шагов, прежде чем его догнали. Голова у него была выворочена под острым углом к плечам. Судя по тому, какая вонь от него исходила, под конец ужас взял над ним верх. Волка и след простыл – только шорох в подлеске, качающемся на ветру.

Мальчик нехотя обернулся к мешку, который так и лежал у ног коренастого. «Что я могу сделать для Микеля?»

* * *

– Микель погиб, – сказал Ваэлин мастеру Соллису. С лица у него капала вода. Когда ему оставалось несколько миль, пошел дождь, и он был мокрым насквозь, когда поднялся в гору, к воротам. Он словно оцепенел от усталости и пережитого в лесу потрясения и сумел выдавить из себя всего несколько ключевых слов: – В лесу убийцы.

Соллис подхватил Ваэлина: мальчик пошатнулся, ноги внезапно отказались его держать.

– Сколько?

– Трое. Те, кого я видел. Они тоже мертвы.

Он протянул Соллису обрезанный хвостовик своей стрелы.

Соллис попросил мастера Хутрила подежурить на воротах и повел Ваэлина внутрь. Вместо того чтобы отвести его в комнату мальчиков в северной башне, мастер привел его к себе, в небольшую комнатку в бастионе южной стены. Соллис развел огонь, велел Ваэлину снять мокрую одежду и протянул ему одеяло, чтобы мальчик согрелся, пока огонь начинал лизать поленья в очаге.

– Так, – сказал он, протянув Ваэлину кружку горячего молока. – Теперь расскажи, что произошло. Все, что вспомнишь. Ничего не пропускай.

И Ваэлин рассказал ему про волка, и про человека, которого убил он сам, и про нытика, и про коренастого… и про Микеля.

– Где?

– Что, мастер?

– Ну… останки Микеля.

– Я их похоронил.

Ваэлин подавил приступ дрожи и отхлебнул еще молока. Тепло обожгло ему нутро.

– Вырыл яму ножом. Не мог придумать, что еще с ними делать.

Мастер Соллис кивнул и уставился на обломок стрелы, который держал в руке. Его бледные глаза были непроницаемы. Ваэлин огляделся. Комната выглядела совсем не такой голой, как он ожидал. На стенах висело оружие: алебарда, длинное копье с железным наконечником, какая-то палица с каменным набалдашником и еще несколько ножей и кинжалов разного вида. На полках стояло несколько книг, и, судя по отсутствию пыли, мастер Соллис держал их тут не для красоты. На дальней стенке висело нечто вроде ковра, сделанное из козьей шкуры, растянутой на деревянной раме. Шкура была украшена странной смесью схематично нарисованных человеческих фигурок и непонятных знаков.

– Боевое знамя лонаков, – сказал Соллис. Ваэлин отвел взгляд с таким чувством, будто он подглядывал. К его удивлению, Соллис продолжал: – У лонаков мальчики с малолетства становятся частью военных отрядов. У каждого отряда – свое знамя, и все члены отряда на крови клянутся умереть, обороняя его.

Ваэлин вытер с носа каплю воды.

– Мастер, а что означают эти знаки?

– Перечисление битв, в которых участвовал отряд, сколько голов они захватили, какие почести даровала им их верховная жрица. У лонаков страсть к истории. Детей наказывают, если они не в состоянии рассказать наизусть сагу своего клана. Говорят, у них одна из обширнейших библиотек на свете, хотя никто из чужаков ее никогда не видел. Они обожают свои легенды и часами могут сидеть у костра, слушая шаманов. Особенно они любят героические повествования, байки о том, как немногочисленный отряд выстоял и одержал победу над превосходящими силами противника, как отважный воин-одиночка отправился в поход во чрево земли за утерянным талисманом… о том, как мальчик сразился в лесу с наемными убийцами и одолел их при помощи волка.

Ваэлин взглянул на него пристально:

– Это не байка, мастер.

Соллис подкинул в огонь новое полено. Над очагом взлетели искры. Он, не глядя на Ваэлина, потыкал в поленья кочергой и сказал:

– В языке лонаков нет слова «тайна». Ты не знал? Для них все достаточно важно, чтобы это записать, запомнить и пересказывать снова и снова. В ордене такого поверья не существует. Мы сражались в битвах, после которых на поле оставалось лежать больше сотни трупов, и все же нигде об этом не упомянуто ни словом. Орден сражается, но зачастую он сражается в тени, без славы, без награды. И знамен у нас нет.

Он бросил обломок Ваэлиновой стрелы в огонь. Мокрые перья зашипели в пламени, потом скукожились и исчезли.

– Микеля задрал медведь. Медведи в Урлише встречаются редко, но несколько этих зверей все еще бродит в чаще. Ты нашел останки, доложил об этом мне. Завтра мастер Хутрил принесет их, и мы предадим нашего павшего брата огню и возблагодарим его за дарованную жизнь.

Ваэлин не удивился и не был потрясен. Было очевидно, что тут есть нечто, чего ему знать не положено.

– Мастер, почему вы предупредили меня, чтобы я не помогал другим?

Соллис некоторое время смотрел в огонь, и Ваэлин уже решил, что он не ответит, когда мастер сказал:

– Предавая себя ордену, мы рвем все связи с родной кровью. Мы это сознаем, чужаки – нет. Иногда даже орден не может быть защитой от вражды, бушующей за нашими стенами. Мы не всегда можем тебя защитить. Мы не думали, что на других тоже могут напасть.

Кулак, в котором Соллис сжимал кочергу, побелел, на щеке вздулся желвак от сдерживаемого гнева.

– Я ошибался. И Микель поплатился за мою ошибку.

«Отец, – подумал Ваэлин. – Они хотели меня убить, чтобы нанести ему рану. Кто бы они ни были, они не знают моего отца».

– А как же волк, мастер? Почему волк стремился мне помочь?

Мастер Соллис отложил кочергу и задумчиво потер подбородок.

– Этого я не понимаю. Я много где побывал и многое видел, но никогда я не видел, чтобы волк убивал людей и чтобы волк убивал не ради еды.

Он покачал головой.

– Волки себя так не ведут. Тут все не так просто. Тут замешана Тьма.

Ваэлина затрясло еще сильнее. «Тьма…» Слуги в доме его отца иногда говорили о ней, обычно вполголоса, когда думали, что их никто не слышит. Это то, о чем говорят, когда случается то, чего случаться не должно: когда родятся младенцы с родимыми пятнами, обезображивающими лицо, когда у собаки рождаются котята, а в море находят дрейфующие корабли без команды. Тьма…

– Двое твоих братьев вернулись прежде тебя, – сказал ему Соллис. – Ступай, скажи им про Микеля.

Очевидно, беседа была окончена. Соллис ему больше ничего не скажет. Это было понятно и печально. Мастер Соллис знал много интересных историй и умных вещей, он разбирался не только в том, как правильно держать меч или под каким углом следует рубить человека по глазам, но Ваэлин подозревал, что большую часть того, что он знает, никто и никогда не услышит. Мальчику хотелось побольше узнать о лонаках, их боевых отрядах и их верховной жрице, ему хотелось узнать о Тьме, но Соллис не отрываясь смотрел в огонь, погруженный в собственные мысли, как, бывало, его отец. И потому Ваэлин встал и ответил: «Хорошо, мастер». Он допил свое теплое молоко, закутался в одеяло, собрал мокрую одежду и направился к двери.

– Никому об этом не говори, Сорна.

Голос Соллиса звучал повелительно – таким тоном, какой мастер использовал прежде, чем пустить в ход розгу.

– Никому ни о чем не рассказывай. Эта тайна может стоить тебе жизни.

– Хорошо, мастер, – повторил Ваэлин. Он вышел в стылый коридор и направился в северную башню, ежась и кутаясь в одеяло. Холод был такой, что мальчик боялся упасть, не дойдя до лестницы, но молоко, которым напоил его мастер Соллис, согрело и насытило его достаточно, чтобы у него хватило сил пройти свой путь.

Ввалившись в дверь, он обнаружил в комнате Дентоса и Баркуса. Оба бессильно сидели на своих топчанах, на лицах у них отражалась усталость. Как ни странно, после прихода Ваэлина они оживились, вскочили и бросились приветствовать его, хлопая по спине и осыпая натянутыми шутками.

– Что, Сорна, заблудился в темноте? – усмехнулся Баркус. – Ты бы меня, может, и обошел, кабы меня не унесло течением.

– Течением? – переспросил Ваэлин, застигнутый врасплох теплой встречей.

– Я раньше времени полез в воду, – объяснил Баркус. – Выше по течению, перед тесниной. Ну я вам скажу, я думал, что тут мне и конец! Меня выбросило на берег прямо напротив ворот. Но Дентос все равно успел раньше.

Ваэлин бросил одежду на свой топчан и подошел к огню, наслаждаясь его теплом.

– Так ты, значит, был первым, Дентос?

– Ага. Я-то думал, первым будет Каэнис, но его мы пока не видели.

Ваэлина это тоже удивило: Каэнис в лесу чувствовал себя увереннее, чем все они, вместе взятые. Впрочем, ему недоставало силы Баркуса и проворства Дентоса.

– Ну, по крайней мере, остальных мы обошли, – заметил Баркус, имея в виду мальчишек из других групп. – Из них еще никто не вернулся. Ленивые олухи!

– Ага, – подтвердил Дентос. – Я нескольких из них обогнал по пути. Они выглядели растерянными, как девственница в борделе.

Ваэлин нахмурился.

– А что такое «бордель»?

Те двое насмешливо переглянулись, и Баркус сменил тему.

– Мы тут на кухне несколько яблок сперли.

Он откинул свое одеяло и продемонстрировал добычу.

– И пирожков еще. Когда остальные вернутся, устроим пир.

Он поднес ко рту яблоко и смачно его укусил. Все мальчишки сделались заядлыми ворами, воровали тут все, любая мелочевка очень быстро пропадала с концами, если не была надежно спрятана. Соломы в их тюфяках давно не осталось – ее заменили лоскуты материи или мягкой кожи. За воровство карали жестоко, но никто не читал нотаций на тему о том, что это безнравственно или бесчестно, так что вскоре мальчики сообразили, что наказывают их не за то, что они воруют, а за то, что попадаются. Баркус был у них самым ловким воришкой, особенно когда дело касалось еды, и Микель ему немногим уступал, хотя он был больше по части одежды… «Микель…»

Ваэлин уставился в огонь и закусил губу, решая, как лучше высказать заготовленную ложь. «Это плохо, – решил он. – Трудно врать своим друзьям».

– Микель погиб, – сказал он наконец. Он не сумел придумать, как сказать это помягче, и скривился от внезапно сгустившейся тишины. – Он… его медведь задрал. Я… я нашел то, что от него осталось.

Он услышал, как у него за спиной Баркус выплюнул откушенное яблоко. Раздался шорох: Дентос тяжело опустился на койку. Ваэлин скрипнул зубами и продолжал:

– Завтра мастер Хутрил принесет тело, чтобы мы могли предать его огню.

В очаге треснуло полено. Холод почти отступил, кожа у него начинала чесаться от жара.

– Чтобы мы могли возблагодарить его за прожитую жизнь.

Никто ничего не сказал. Ваэлину показалось, что Дентос плачет, но ему не хватило духу обернуться и посмотреть. Через некоторое время он отошел от огня, подошел к своей койке, разложил вещи сушиться, снял с лука тетиву и повесил на место колчан.

Отворилась дверь, вошел Норта, весь промокший, но торжествующий.

– Четвертый! – воскликнул он. – А я-то думал, последним приду!

Ваэлин никогда еще не видел его таким веселым. Это выбило его из колеи. Как и то, что Норта не обратил внимание на их печаль.

– Я заблудился, даже дважды! – со смехом сообщил Норта, бросая вещи на топчан. – И волка видел!

Он подошел к огню, растопырил пальцы, вбирая тепло.

– Так перепугался, что с места двинуться не мог!

– Ты видел волка? – переспросил Ваэлин.

– Ну да! Здоровенная такая зверюга. Но он, похоже, уже был сыт. У него морда была в крови.

– А что это был за медведь? – спросил Дентос.

– Чего?

– Черный или бурый? Бурые крупнее и злее. А черные обычно людей вообще избегают.

– Да не медведь! – сказал озадаченный Норта. – Я говорю, волк это был!

– Не знаю, – сказал Ваэлин Дентосу. – Я же его не видел.

– А тогда откуда ты знаешь, что это был медведь?

– Микеля медведь разорвал, – сказал Баркус Норте.

– По следам от когтей, – сказал Ваэлин, осознав, что обмануть товарищей будет сложнее, чем он думал. – Он… его на куски разорвали.

– Прямо на куски? – с отвращением воскликнул Норта. – Микеля – на куски?

– Потому что дядя говорил, что в Урлише бурые не водятся, – тусклым голосом сказал Дентос. – Они только на севере живут.

– Ручаюсь, это был тот самый волк, что я видел! – в ужасе прошептал Норта. – Волк, которого я видел, он и сожрал Микеля. Он бы меня сожрал, если бы не был сыт!

– Волки людей не едят, – сказал Дентос.

– А может, он бешеный был! – Норта, ошеломленный, плюхнулся на койку. – Меня едва не сожрал бешеный волк!

И так оно и пошло дальше: мальчишки возвращались один за другим, усталые и промокшие, но счастливые оттого, что прошли испытание, и улыбки их тут же исчезали, как только они узнавали новости. Дентос с Нортой спорили про волков и медведей, Баркус разделил свою скудную добычу, и ее съели в угрюмом молчании. Ваэлин кутался в свое одеяло, стараясь забыть обмякшие, безжизненные черты Микеля и то ощущение мертвого тела сквозь мешковину, когда он вырыл в земле неглубокую могилку…

Он проснулся через несколько часов, дрожа от холода. К тому времени, как глаза привыкли к темноте, последние обрывки сна улетучились из его разума. Судя по тому немногому, что осталось в памяти, этот сон было лучше поскорее забыть. Другие мальчишки спали, Баркус храпел, для разнообразия – негромко, поленья в очаге почернели и еле тлели. Мальчик выбрался из постели, чтобы заново разжечь огонь: темнота в комнате внезапно показалась ему страшнее лесного мрака.

– Дрова кончились, брат.

Он обернулся и увидел, что Каэнис сидит на своей койке. Он был одет, мокрая одежда блестела в свете луны, сочащемся сквозь ставни. Лица его не было видно в темноте.

– А ты когда вернулся? – спросил Ваэлин, растирая онемевшие руки. Он и не подозревал, что тело может быть таким холодным.

– Давно уже.

Голос Каэниса звучал вяло и монотонно, без эмоций.

– Про Микеля слышал?

Ваэлин принялся расхаживать взад-вперед, надеясь хоть как-то разогреть мышцы.

– Да, – ответил Каэнис. – Норта говорит, это был волк. Дентос говорит, что медведь.

Ваэлин нахмурился: в голосе брата звучали насмешливые нотки. Потом пожал плечами. Все реагировали по-разному. Дженнис, ближайший друг Микеля, вообще расхохотался: просто-таки заржал от души, и все смеялся и смеялся, пока Баркус не дал ему пощечину.

– Медведь, – сказал Ваэлин.

– Что, правда?

Ваэлин был уверен, что Каэнис не шелохнулся, но ему почудилось, что брат вопросительно склонил голову.

– Дентос говорит, это ты его нашел. Это, наверно, было ужасно.

«Кровь Микеля была густой и липкой, она сочилась из мешка и пачкала руки…»

– А я думал, ты будешь уже здесь, когда я приду.

Ваэлин плотнее закутался в одеяло.

– Я проспорил Баркусу день работы в саду на то, что ты всех обгонишь.

– Я бы и обогнал. Но отвлекся. Я нашел в лесу одну загадку. Быть может, ты мне поможешь ее разгадать? Как ты думаешь, откуда там взялся мертвец со стрелой в горле? Со стрелой без оперения.

Ваэлина неудержимо заколотило, так что одеяло соскользнуло на пол.

– Говорят, леса кишат разбойниками… – выдавил он.

– Да уж, кишат так кишат. Я нашел там еще двоих. Но эти умерли не от стрелы. Быть может, их задрал медведь, как и Микеля. Может, даже тот же самый медведь.

– Б-быть м-может…

«Что это такое? – Ваэлин поднял руку, посмотрел на подергивающиеся пальцы. – Это не от холода. Это что-то другое…» Он внезапно ощутил почти неудержимое желание рассказать Каэнису все, облегчить душу, найти утешение в откровенности. В конце концов, ведь Каэнис его друг. Лучший друг. Кому и рассказать, как не ему? Раз за ним охотятся убийцы, ему понадобится друг, который прикрывал бы ему спину. Они могли бы сражаться с ними вместе…

«Никому ни о чем не рассказывай… Эта тайна может стоить тебе жизни». Слова Соллиса замкнули его уста, укрепили решимость. Да, Каэнис его друг, это правда, но он не может рассказать ему, как все было на самом деле. Это слишком серьезное, слишком важное дело, чтобы шептаться о нем с мальчишками.

По мере того как решимость росла, дрожь отступала. Не так уж тут и холодно. Страх и ужас ночных событий оставили на нем свой след, след, который, возможно, не исчезнет никогда, но он встретит его лицом к лицу и одолеет его. Другого выхода не было.

Ваэлин подобрал с пола одеяло и залез обратно на топчан.

– Урлиш действительно опасное место, – сказал он. – Ты бы лучше переоделся, брат. Мастер Соллис завтра высечет тебя до крови, если ты простынешь и не сможешь тренироваться.

Каэнис сидел молча и неподвижно. С губ у него сорвался тихий вздох, похожий на медленное шипение. Вскоре он поднялся, разделся, аккуратно, как всегда, разложил одежду, бережно развесил оружие и забрался в постель.

Ваэлин растянулся на койке, молясь, чтобы сон поскорее забрал его. Пусть уж лучше сны. Он жаждал, чтобы эта ночь поскорее закончилась, жаждал ощутить тепло утреннего света, который разгонит всю кровь и весь страх, что теснили его душу. «Вот это и есть участь воина? – думал он. – Прожить жизнь, дрожа в темноте?»

Каэнис заговорил почти шепотом, но Ваэлин услышал его вполне отчетливо.

– Я рад, что ты жив, брат. Я рад, что ты сумел пройти через лес.

«Товарищество! – осознал Ваэлин. – Это тоже – участь воина. Ты делишь свою жизнь с теми, кто готов умереть за тебя». Страх и тошнотворная тяжесть в животе от этого не исчезли, но его печаль сделалась менее острой.

– Я тоже рад, что тебе это удалось, Каэнис, – шепотом ответил он. – Извини, что не смог тебе помочь решить твою загадку. Поговори лучше с мастером Соллисом.

Усмехнулся Каэнис или вздохнул – этого Ваэлин так и не узнал. Много лет спустя он думал о том, насколько меньше боли довелось бы испытать ему и многим другим, если бы он только расслышал тогда, если бы он знал наверняка, что это было. Но тогда Ваэлин решил, что это был вздох, и принял то, что сказал Каэнис, за чистую монету, простую констатацию факта:

– О, думаю, в будущем нас ждет еще немало загадок!

* * *

Они возвели погребальный костер на тренировочном поле, нарубив в лесу дров и уложив их, как показал мастер Соллис. От тренировок их на этот день освободили, но работа была нелегкой. Ваэлин обнаружил, что мышцы у него болят оттого, что он несколько часов грузил свеженарубленные дрова на повозку, которая должна была отвезти их в Дом, но устоял перед искушением пожаловаться. Ради Микеля стоило потрудиться хотя бы день. Мастер Хутрил вернулся в середине дня, ведя в поводу лошадку с навьюченным на нее тугим свертком. Мальчики оставили работу и проводили его взглядом по пути к воротам, глядя на обернутое мешковиной тело.

«Это с нами не в последний раз, – осознал Ваэлин. – Микель просто первый. А кто следующий? Дентос? Каэнис? Я?»

– Надо было у него спросить, – сказал Норта, когда мастер Хутрил скрылся в воротах.

– О чем спросить? – сказал Дентос.

– Волк это был или ме…

Он пригнулся, еле успев увернуться от полена, которым запустил в него Баркус.

Мастера уложили тело на костер под вечер, когда мальчики, числом более четырех сотен, вышли на тренировочное поле и молчаливо построились по группам. Когда Соллис с Хутрилом отошли в сторону, вперед вышел аспект, высоко держа в костлявой, изуродованной шрамами руке пылающий факел. Он встал вплотную к костру и окинул взглядом собравшихся учеников. Лицо его было таким же непроницаемым, как и всегда.

– Мы собрались, дабы засвидетельствовать кончину сосуда, который служил вместилищем нашему павшему брату на протяжении его жизни, – сказал он, вновь продемонстрировав жутковатую способность говорить тихо и вяло, но так, что его слышали все. – Мы собрались, дабы возблагодарить его за все его добрые и отважные поступки и простить его за все, что он сотворил в минуту слабости. Он был наш брат и пал, служа ордену. Это честь, которая рано или поздно выпадет каждому из нас. Ныне он пребывает с Ушедшими, и дух его присоединится к ним, дабы руководить нами в нашем служении Вере. Подумайте же о нем, возблагодарите его и простите его, и запомните его, отныне и навеки.

Он опустил факел, поднес его к мелко наструганным яблоневым щепкам, которых они натолкали в щели между поленьями. Вскоре пламя начало разгораться, огонь и гарь потянулись вверх, дух горящей плоти перешиб сладкий аромат яблоневого дыма.

Ваэлин смотрел на пламя, пытался вспомнить какие-нибудь добрые и отважные поступки Микеля, надеясь сохранить какое-нибудь воспоминание о благородстве или сострадании, которое он пронесет через всю жизнь, но вместо этого все время невольно вспоминал, как Микель с Баркусом, сговорившись, подсыпали перцу в одну из торб с овсом на конюшне. Мастер Ренсиаль надел торбу на морду недавно купленному жеребцу, и тот едва не затоптал его насмерть и забрызгал слюной с головы до ног. Был ли это отважный поступок? Наказание, несомненно, было жестоким, хотя Микель с Баркусом потом клялись, что дело того стоило, а в замутненном разуме мастера Ренсиаля этот инцидент все равно скоро исчез, погрузившись в туманную трясину его памяти.

Мальчик смотрел на то, как пламя вздымается все выше, пожирая изуродованную плоть и кости, которые некогда были его другом, и думал: «Прости меня, Микель. Прости, что ты умер из-за меня. Прости, что я не был рядом и не сумел тебя спасти. Если сумею, я когда-нибудь узнаю, кто прислал в лес этих людей, и он заплатит мне за твою смерть. Прими мою благодарность на прощание!»

Он огляделся и увидел, что большинство мальчишек уже разошлись, отправившись ужинать, но их группа по-прежнему стояла здесь, даже Норта, хотя Норта, похоже, скорее скучал, чем горевал. Дженнис тихо плакал, обняв себя за плечи, слезы струились по его щекам.

Каэнис положил руку на плечо Ваэлину.

– Надо поесть. Наш брат ушел.

Ваэлин кивнул.

– Я вспоминал тот случай на конюшне. Помнишь? Тогда, с торбой.

Каэнис чуть заметно улыбнулся.

– Помню! Мне было так завидно, что это не я придумал.

Они побрели в трапезную. Баркус вел Дженниса, тот по-прежнему плакал, остальные обменивались воспоминаниями о Микеле, а пламя у них за спиной все полыхало, уничтожая тело. Наутро они обнаружили, что угли и пепел убрали, и на траве остался только обугленный круг от костра. А по мере того, как месяцы и годы сменяли друг друга, исчез и круг.

Глава третья

Дни шли за днями. Мальчики тренировались, сражались, учились. Лето сменилось осенью, вслед за осенью наступила зима с проливными дождями и резкими ветрами, которые вскоре уступили место метелям, обычным для Азраэля в месяце олланазур. После погребального костра имя Микеля почти не упоминалось, они не забывали его, но не говорили о нем: он ушел. В начале зимы, когда ворота миновала очередная партия новичков, мальчики испытали странное чувство: они уже не были самыми младшими, отныне самая противная и грязная работа доставалась кому-то другому. Ваэлин смотрел на новеньких и удивлялся: неужто и он когда-то выглядел таким же маленьким и одиноким? Он был уже не ребенок, это он знал – все они перестали быть детьми. Они выросли, изменились. Они были не такими, как обычные мальчишки. А его отличие было еще глубже, чем у прочих: ему уже довелось убить человека.

Со времени лесного испытания ему плохо спалось, и не раз он пробуждался в темноте, взмокший и дрожащий, от видения, в котором безвольно обмякшее, безжизненное лицо Микеля спрашивало, отчего он его не спас. Иногда вместо Микеля являлся волк. Волк смотрел молча, слизывал с морды кровь, и в глазах у него стоял вопрос, которого Ваэлин не понимал. И даже убийцы, окровавленные и истерзанные, являлись и с ненавистью бросали ему в лицо обвинения, от которых он выныривал из сна с непримиримыми воплями: «Убийцы! Мерзавцы! Чтоб вам сгнить!»

– Ваэлин!

Будил он обычно Каэниса. Иногда и других тоже, но обычно Каэниса.

Ваэлин что-нибудь врал, говорил, что ему снилась мать, чувствуя себя виноватым за то, что использует память о ней, чтобы скрывать правду. Потом они немного разговаривали, пока Ваэлин не ощущал, что устал и его клонит в сон. Каэнис оказался подлинным кладезем бесчисленных историй, он знал наизусть все предания о Верных и многие иные тоже – особенно повесть о короле.

– Король Янус – великий человек! – то и дело повторял он. – Он построил наше Королевство мечом и Верой.

Ему никогда не надоедало снова и снова слушать о том, как Ваэлин однажды видел короля Януса и как высокий рыжеволосый человек положил ему руку на голову, взъерошил волосы и с гулким смехом сказал: «Надеюсь, ты унаследовал руку своего отца, мальчик!» На самом деле короля Ваэлин почти не помнил: ему было всего восемь лет, когда отец вытолкнул его вперед на дворцовой аудиенции. Зато он хорошо помнил дворцовую роскошь и богатые одеяния собравшейся знати. У короля Януса были сын и дочь, серьезный мальчик лет семнадцати, и девочка, ровесница Ваэлина, которая, насупясь, смотрела на него из-за отцовской длинной мантии, отороченной горностаем. Королевы у короля к тому времени уже не было, она умерла прошлым летом, все говорили, что сердце у него разбито и новой супруги он никогда не возьмет. Ваэлин помнил, что девочка – мать назвала ее «принцессой» – задержалась, когда король прошел дальше, приветствуя следующего гостя. Она холодно смерила Ваэлина взглядом. «Я за тебя замуж не пойду! – насмешливо бросила она. – Ты грязнуля!» И вприпрыжку бросилась за отцом, не оборачиваясь. Отец Ваэлина рассмеялся – такое с ним бывало нечасто – и сказал:

– Не тревожься, малый. Этим наказанием я тебя не обременю.

– Ну а какой он был? – жадно выспрашивал Каэнис. – Он правда шести футов росту, как рассказывают?

Ваэлин пожал плечами:

– Он был высокий. А насколько – сказать не могу. И на шее у него были странные багровые метины, как будто он обжегся.

– Когда ему было семь лет, его поразила «красная рука», – сказал ему Каэнис своим тоном рассказчика. – В течение десяти дней он метался в горячке и кровавом поту, от чего и взрослому мужчине умереть впору, пока наконец болезнь отступила, и он снова окреп. Даже «красная рука», которая принесла смерть во все семьи в стране, не сумела одолеть Януса! Хоть он и был еще дитя, дух его был слишком силен, и болезнь его не сломила.

Ваэлин предполагал, что Каэнис должен знать немало историй и о его отце: за время, проведенное в ордене, он осознал истинную славу владыки битв, – но никогда не просил Каэниса что-нибудь рассказать об этом. Для Каэниса отец Ваэлина был легендой, героем, который был правой рукой короля на протяжении всех Объединительных войн. Для Ваэлина это был всадник, скрывшийся в тумане два года назад.

– А как зовут его детей? – спросил Ваэлин. Почему-то о придворной жизни родители ему почти ничего не рассказывали.

– Королевского сына и наследника престола зовут принц Мальций, и говорят, что он весьма прилежный и добросовестный юноша. Дочь короля зовут принцесса Лирна, и многие полагают, что с возрастом она превзойдет красотой даже свою мать.

Порой Ваэлина тревожило то, как вспыхивали глаза у Каэниса, когда он говорил о короле и его семье. Только тогда он переставал задумчиво хмуриться, как обычно – словно в эти минуты он вообще не думал. Ваэлину случалось видеть такое выражение лица у людей, которые благодарили Ушедших: как будто их обычная личность на время отступала в сторону, оставляя одну только Веру.

* * *

Когда зима вступила в свои права и землю замело снегом, началась подготовка к испытанию глушью. Походы с мастером Хутрилом сделались дольше, его уроки стали подробнее и серьезнее, он заставлял мальчиков бегать по снегу, пока у них не начинали болеть все мышцы, и сурово наказывал за небрежность и невнимательность. Но мальчики понимали, как важно научиться всему, чему только можно. Теперь они пробыли в ордене уже достаточно долго, и старшие ребята временами снисходили до того, чтобы давать советы, которые обычно сводились к грозным предупреждениям о грядущих опасностях. Испытание глушью представало одним из самых серьезных. «Все думали, что он совсем пропал, но на следующий год нашли его тело, примерзшее к дереву… Он наелся огненных ягод и выблевал все свои потроха… Забрел в логово дикого кота и выбрался наружу, держа в руках собственные кишки…» Разумеется, все эти байки были сильно преувеличены, но по сути они не лгали: во время каждого испытания глушью кто-нибудь из мальчиков погибал.

Когда пришло время, их стали уводить по очереди, небольшими группами, на протяжении месяца, чтобы было меньше шансов, что они встретятся и станут помогать друг другу вынести все эти мучения. Это испытание каждому из мальчиков предстояло пройти в одиночку. Сперва их увезли на барже вверх по реке, но недалеко, а потом они долго ехали на телеге по унылой, занесенной снегом дороге, которая вилась по поросшим редколесьем холмам за Урлишем. Через каждые пять миль мастер Хутрил останавливал телегу, отводил одного из мальчиков в лес, потом возвращался и снова брал вожжи. Когда наступил черед Ваэлина, его провели вдоль ручья, текущего по уединенной лощине.

– Кремень у тебя с собой? – спросил мастер Хутрил.

– Да, мастер.

– Веревка, свежая тетива, запасное одеяло?

– Да, мастер.

Хутрил кивнул, помедлил. Его дыхание клубилось в морозном воздухе.

– Аспект велел передать тебе его слова, – сказал он, помолчав. Ваэлину показалось странным, что Хутрил избегает встречаться с ним взглядом. – Он говорит, что, поскольку за тобой, скорее всего, будут охотиться всякий раз, как ты покинешь стены Дома, ты можешь вернуться вместе со мной, и испытание тебе зачтется.

Ваэлин утратил дар речи. Неожиданное предложение аспекта, вкупе с тем, что это был первый раз, когда кто-то из мастеров счел нужным упомянуть о том, что он пережил тогда в лесу, совершенно его ошеломило. Ведь испытания – не просто зверские пытки, выдуманные от скуки наставниками-садистами. Это часть ордена, установленная его основателем четыреста лет тому назад. Все это время они сохранялись в неизменном виде. То были не просто заветы основателя – то была часть Веры. Мальчик невольно ощутил, что отказаться от испытания и остаться после этого в ордене было бы не просто нечестно, не говоря уже о том, что это было бы неуважение к товарищам, – это было бы кощунством! Он поразмыслил еще немного, и в голову ему пришла еще одна мысль. «А что, если это часть испытания? Что, если аспект желает проверить, не откажусь ли я от испытания, от которого мои братья отказаться не могут?» Но мальчик взглянул в лицо мастеру Хутрилу, который по-прежнему старался не смотреть ему в глаза, и увидел нечто, что заставило его убедиться: нет, его не обманывают, предложение сделано всерьез. Это был стыд. Хутрил считал это предложение оскорбительным.

– Я боюсь противоречить мнению аспекта, мастер, – сказал Ваэлин, – но, мне кажется, никакой убийца не решится отправиться в эти холмы зимой.

Хутрил снова кивнул, вздохнул с облегчением, и на губах у него появилась еле заметная улыбка – а улыбался он нечасто.

– Далеко не забредай, слушай голос холмов, следы выбирай только самые свежие.

С этими словами он вскинул на плечо свой лук и зашагал обратно к телеге.

Ваэлин проводил его взглядом. Он чувствовал себя ужасно голодным, несмотря на то что с утра наелся до отвала. Мальчик был рад, что ухитрился перед отъездом украсть на кухне немного хлеба.

В соответствии с наставлениями Хутрила Ваэлин немедленно принялся строить себе убежище: он отыскал удобный закуток между двумя скалами, которые могли служить стенами, и принялся собирать хворост для крыши. Поблизости нашлось несколько сломанных сучьев, которые можно было использовать, но вскоре ему пришлось рубить недостающие ветви со стоящих вокруг деревьев. Он соорудил еще одну стену из снега, скатав из него большие комья, как его учили. Управившись с работой, он вознаградил себя булочкой, причем заставил себя не заглотать ее в мгновение ока, как ни голоден он был, а откусывать по кусочку и тщательно пережевывать, прежде чем глотать.

Теперь надо было развести костер. Он выложил кружок из булыжников у входа в шалаш, выгреб из середины весь снег и наполнил ямку прутиками и веточками, которые заранее подготовил, ободрав с них мокрую от снега кору и обнажив сухую древесину. Он высек несколько искр из кремня – и вскоре уже грел руки над костерком. «Еда, укрытие и тепло, – повторял мастер Хутрил. – Без них человеку не выжить. Все прочее – так, роскошь».

Первая ночь, проведенная в шалаше, была беспокойной: ему не давал спать вой ветра и холод, от которого одеяло, повешенное поперек входа в убежище, почти не защищало. Мальчик решил, что завтра выстроит шалаш понадежнее, и убивал время, пытаясь расслышать в вое ветра голоса. Рассказывали, будто ветра залетают Вовне, и что Ушедшие с их помощью посылают весточки Верным. Некоторые нарочно часами стояли на холме, пытаясь услышать советы или утешения от утраченных близких. Ваэлин еще никогда не слышал голосов в вое ветра и гадал, кто бы мог к нему обратиться таким образом. Мать, наверное, хотя она больше не являлась к нему со времен той первой ночи в стенах ордена. Может быть, Микель, а то еще убийцы, которые могли бы изливать ветру свою злобу. Но в ту ночь никаких голосов он не услышал и наконец забылся неверным, зябким сном.

Следующий день он встретил, собирая тонкие ветки, чтобы сплести из них дверь для убежища. Работа была долгая и непростая, пальцы, и без того онемевшие от холода, заболели от усталости. Остаток дня мальчик провел на охоте, наложив на тетиву стрелу и оглядывая снег в поисках следов. Ему показалось, что ночью через лощину пробежал олень, но след наполовину замело и идти по нему было невозможно. Он нашел свежие следы козы, но они вели к крутому уступу, на который мальчик вряд ли сумел бы вскарабкаться до наступления темноты. Под конец пришлось ограничиться парой ворон, которые неосторожно сели слишком близко к его убежищу, да расставить силки для неосторожных кроликов, которым взбредет в голову побегать по снегу.

Мальчик ощипал ворон и оставил перья для растопки, насадил птиц на вертел и зажарил их над костром. Мясо оказалось сухим и жестким. Ваэлин сразу понял, почему ворона не дичь. Наступила ночь, и ему ничего не оставалось, как свернуться клубочком у огня, пока тот не прогорел, а потом спрятаться в убежище. Сплетенная им дверь защищала лучше одеяла, но все равно холод пробирал до костей. В животе громко бурчало, но ветер завывал еще громче. Никаких голосов он по-прежнему не слышал.

Утром ему посчастливилось больше: он подстрелил снежного зайца. Мальчик гордился своей добычей: стрела поразила зверька, когда тот торопился в свою норку. Ваэлин за час освежевал и выпотрошил добычу и с громадным удовольствием зажарил ее на костре, жадно глядя на растопленное сало, текущее по шкворчащей тушке. «Лучше бы назвали это «испытанием голодом»!» – подумал мальчик, когда его пустой живот издал особенно непристойное урчание. Ваэлин съел половину мяса, вторую половину спрятал в дупле, которое счел удобным тайником. Дупло находилось довольно высоко над землей, ему пришлось вскарабкаться на дерево, чтобы до него добраться, а ствол был слишком тонким, чтобы выдержать грабителя-медведя. Ему стоило немалого труда удержаться и не слопать все мясо за раз, но Ваэлин понимал, что, если он так поступит, на следующий день ему, возможно, придется обойтись без обеда.

Остаток дня он провел на охоте, но без успеха: силки, как назло, стояли пустыми, и пришлось ему удовлетвориться тем, что он нарыл корешков из-под снега. Найденные коренья оказались совсем не сытными, Ваэлину пришлось долго их варить, прежде чем они сделались хоть чуточку съедобными, однако же червячка заморить он сумел. Единственное, в чем ему повезло – он нашел корень яллина, несъедобный, зато содержащий на редкость вонючий сок, который должен был помочь защитить запасы и шалаш от волков или медведей.

Он брел обратно к своему убежищу после очередной бесплодной вылазки, когда снег повалил всерьез, и вскоре ветер уже нес хлопья, превращая снегопад в метель. Ваэлин успел добраться к себе прежде, чем метель сделалась такой густой, что и дороги не найдешь, плотно закрыл вход в убежище сплетенной из веток дверью и стал греть заледеневшие руки в заячьей шкуре, из которой он сделал себе муфту. Развести костер в пургу было нельзя, и ему ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать, дрожа и шевеля пальцами, спрятанными в мех, чтобы они не застыли.

Ветер завывал громче, чем когда-либо, неся голоса Извне. «Что это?!» Он выпрямился, затаил дыхание, насторожил уши. Это был голос, голос в ветре. Слабый, жалобный. Мальчик застыл, дожидаясь, когда голос послышится снова. Непрерывный вой ветра выводил его из себя: каждая новая нотка как будто сулила, что таинственный голос вот-вот послышится снова… Ваэлин ждал, беззвучно дыша, но ничего не слышал.

Мальчик покачал головой, снова лег, закутался в одеяло, пытаясь свернуться как можно плотнее…

– …Будь ты проклят!..

Он резко сел. Сна и след простыл. Ошибки быть не могло. В ветре действительно звучал голос! Вот он послышался снова, на этот раз почти сразу, но сквозь вой ветра до Ваэлина донеслось всего несколько слов:

– …Слышишь?.. Будь ты проклят!.. Ни о чем не жалею… Я… не жалею…

Голос был слабый, но в нем отчетливо слышалась ярость. Послание, отправленное этой душой через бездну, было исполнено ненависти. Ему ли оно предназначено? Ваэлин почувствовал, как ледяной ужас стиснул его, будто в огромном кулаке. «Убийцы. Брэк, и те двое». Его трясло все сильнее, но уже не от холода.

– …Ни о чем! – ярился голос. – Ничто… сделал… ничего! Ты слышишь?

Ваэлину казалось, будто он знает, что такое страх. Он думал, будто пережитое в лесу закалило его, сделало его почти неуязвимым для ужаса. Он ошибался. Мастера рассказывали о людях, которым доводилось обмочиться – так сильно одолел их страх. До сих пор Ваэлин не верил, что такое бывает – теперь поверил.

– …И я унесу свою ненависть с собою Вовне! Если ты проклял мою жизнь, смерть мою ты проклянешь тысячекратно!..

Ваэлина тут же перестало трясти. «Смерть? С чего бы Ушедшей душе говорить о смерти?» В голову ему пришла совершенно очевидная мысль, и ему сделалось так стыдно, что он порадовался, что никто его не видит: «Кто-то бродит там в бурю, пока я тут сижу и трясусь».

Ему пришлось откапывать путь наружу: метель намела перед входом сугроб в три фута высотой. После некоторых усилий он все-таки сумел выбраться навстречу ярости пурги. Ветер резал, как ножом, и прохватывал плащ насквозь, как будто тот был бумажный. Снег колол лицо, будто гвоздями, вокруг почти ничего не было видно.

– Эге-гей! – окликнул Ваэлин, чувствуя, что слова растворяются в реве бури сразу, едва сорвавшись с губ. Он набрал в грудь побольше воздуху, наглотавшись при этом снегу, и попробовал еще раз: – Эгей!!! Кто здесь?!

Сквозь пургу почудилось какое-то движение, смутная тень за белой стеной. И все исчезло прежде, чем мальчик сумел понять, что это было. Он снова набрал воздуху в грудь и принялся пробиваться туда, где ему померещилось движение, проваливаясь по колено в холодные сугробы. Несколько раз он споткнулся, но наконец отыскал их: две фигуры, сбившиеся вместе, наполовину занесенные снегом, большая и маленькая.

– Вставайте! – крикнул Ваэлин, толкнув фигуру побольше. Человек застонал, повернулся, снег осыпался с обмороженного лица, бледно-голубые глаза уставились на мальчика из-под этой ледяной маски. Ваэлин слегка отшатнулся. Он никогда прежде не видел такого пристального взгляда. Даже мастер Соллис не умел смотреть так: будто душу вынимал. Рука машинально стиснула спрятанный под плащом нож.

– Если вы останетесь здесь, через несколько минут замерзнете насмерть! – крикнул он. – У меня тут шалаш!

Он махнул туда, откуда пришел.

– Идти можете?

Глаза все смотрели на него. Ледяное лицо оставалось неподвижным. «Ну, удача мне не изменила! – грустно подумал Ваэлин. – Только я мог в разгар снежной бури наткнуться на безумца!»

– Я могу идти.

Голос мужчины больше походил на рык. Он кивнул на маленькую фигурку рядом с ним.

– А вот ей нужна помощь.

Ваэлин подошел к фигурке поменьше, рывком поднял ее на ноги, услышал болезненное оханье. Когда фигурка выпрямилась, с нее свалился капюшон, и мальчик увидел бледное, острое личико и копну каштановых волос. Девушка оставалась на ногах не больше секунды – она тут же рухнула на него.

– Идем! – буркнул мужчина, взяв ее за руку и закинув ее себе на плечи. Ваэлин взял вторую руку девушки, и они втроем побрели к убежищу. Это заняло целую вечность: пурга все усиливалась, хотя и казалось, будто сильнее уж некуда, и Ваэлин понимал, что, если они остановятся хоть на миг, смерть не заставит себя долго ждать. Добравшись до убежища, он разгреб заново нанесенный сугроб и затолкал туда девушку, а потом жестом предложил заходить мужчине. Тот покачал головой:

– Нет, мальчик, сначала ты.

Ваэлин услышал в его рыке адамантово-твердые нотки и понял, что спорить бесполезно, а вдобавок и опасно. Он заполз в укрытие, заодно затолкав поглубже девушку и прижавшись к ней как можно теснее. Мужчина быстро нырнул следом, заполнив своим телом все оставшееся пространство, и вставил на место дверь.

Они лежали все вместе, их смешанное дыхание заполняло убежище клубами пара, легкие у Ваэлина горели от утомительной ходьбы по сугробам, руки неудержимо тряслись. Он спрятал их под плащ, надеясь, что не обморозился. Неодолимая усталость начала охватывать его, затмевая взгляд по мере того, как он скатывался навстречу забытью. Последним, что он запомнил, был мужчина рядом с ним, выглядывающий наружу сквозь щель в двери. Прежде, чем изнеможение окончательно взяло над ним верх, Ваэлин услышал, как мужчина пробормотал:

– Значит, еще немного. Еще чуть-чуть…

* * *

Он вынырнул на поверхность. Голова у него раскалывалась. Тонкий солнечный луч, который бил сквозь крышу прямо ему в глаза, заставил болезненно вскрикнуть. Рядом с ним пошевелилась во сне девушка. Ее сапожок оставил синяк у него на голени. Мужчины в укрытии не было, а через вход сочился сильный и весьма аппетитный аромат. Ваэлин решил, что хочет наружу.

Он обнаружил, что мужчина печет на костре овсяные лепешки на железной сковородке. Запах еды вызывал мучительный приступ голода. Сейчас, без ледяной маски, лицо мужчины оказалось худощавым, изборожденным глубокими морщинами. Гнев, затмевавший его взгляд накануне, во время пурги, теперь исчез, сменившись жизнерадостным дружелюбием, которое Ваэлина несколько выбивало из колеи. Он решил, что этому человеку где-то между тридцатью и сорока, но наверняка сказать было трудно, потому что в лице его виднелась мудрость, а во взгляде – серьезность, говорящая об обширном и глубоком жизненном опыте. Ваэлин старался держаться подальше, опасаясь, что, если подойдет поближе, то не выдержит и ухватит лепешку.

– Я сходил за нашими вещами, – сказал мужчина, кивнув на два облепленных снегом мешка. – Вчера нам пришлось их бросить в нескольких милях отсюда. Слишком тяжело было.

Он снял лепешки с огня и протянул сковороду Ваэлину.

Рот у Ваэлина наполнился слюной, но он замотал головой.

– Мне нельзя.

– Ты из ордена, да?

Ваэлин кивнул молча – говорить он не мог, так ему хотелось лепешку.

– А зачем бы еще мальчишке жить здесь одному?

Мужчина грустно покачал головой.

– Однако, если бы не ты, мы с Селлой сейчас бы упокоились в сугробе.

Он встал, подошел и протянул руку:

– Благодарю, молодой человек.

Ваэлин пожал руку, почувствовав жесткую мозоль во всю ладонь. «Воин?» Ваэлин окинул мужчину взглядом и усомнился в этом. Все мастера по-особому выглядели и двигались, они отличались от обычных людей. Этот человек был другим. Он был силен, но выглядел иначе.

– Эрлин Ильнис, – представился мужчина.

– Ваэлин Аль-Сорна.

Мужчина вскинул бровь.

– Это имя принадлежит семье владыки битв.

– Да, я об этом слышал.

Эрлин Ильнис кивнул и оставил эту тему.

– И сколько дней тебе осталось?

– Четыре. Если я до тех пор не умру с голоду.

– Тогда прошу прощения, что мы помешали твоему испытанию. Надеюсь, это не уменьшило твои шансы на успех.

– Это неважно, главное, чтобы вы мне не помогали.

Мужчина присел на корточки и принялся завтракать. Он резал лепешки на кусочки ножиком с узким лезвием и клал их в рот. Не в силах это терпеть, Ваэлин отправился за своей зайчатиной, спрятанной в дупле. К дереву пришлось пробираться по колено в снегу, но вскоре он вернулся в лагерь с добычей.

– Много лет не видывал подобной бури, – негромко заметил Эрлин, когда Ваэлин принялся жарить мясо. – Когда погода стала портиться, я счел это дурным предзнаменованием. Мне всегда казалось, что за такой вьюгой должна последовать или война, или мор. Но теперь мне кажется, что это просто погода испортилась.

Ваэлина тянуло болтать, это позволяло отвлечься от непрерывного бурчания в животе.

– Мор? Вы имеете в виду «красную руку»? Но вы же не могли ее застать, вы не такой старый.

Мужчина слегка улыбнулся.

– Я… скажем так, много странствовал. Мор приходит в разные земли, в разных обличьях.

– В разные земли? – переспросил Ваэлин. – Сколько же вы их повидали?

Эрлин задумчиво погладил подбородок, покрытый колючей седой щетиной.

– Честно говоря, я даже и сказать не могу. Я видел роскошь Альпиранской империи и развалины леандренских храмов. Я бродил темными тропами Великого Северного леса и скитался по бескрайним степям, где эорхиль-силь охотятся на больших лосей. Я повидал множество городов, островов и гор. Но всюду, куда бы я ни пришел, меня неизменно встречает буря.

– Так вы не из Королевства?

Ваэлин был озадачен. Выговор у мужчины был странный, с призвуками гласных, которые резали ухо, и все же отчетливо азраэльский.

– Нет, родился-то я тут. В нескольких милях к югу от Варинсхолда есть деревенька, такая маленькая, что у нее и названия-то нет. Там и живет моя родня.

– А почему вы ушли? Зачем вы странствовали по чужим землям?

Мужчина пожал плечами:

– У меня была уйма времени, и я не знал, чем еще заняться.

– А почему вы так злились?

Эрлин пристально взглянул на него.

– Что-что?

– Я вас услышал. Я подумал было, что это голос ветра, голос одного из Ушедших. Вы злились, я это слышал. Я вас потому и нашел.

На лице Эрлина отразилась глубокая, почти пугающая печаль. Так глубока была эта печаль, что Ваэлин снова подумал, не довелось ли ему спасти безумца.

– Глядя в лицо смерти, человек способен наговорить немало глупостей, – сказал Эрлин. – Когда станешь настоящим братом, наверняка еще наслушаешься от умирающих самого нелепого вздора.

Девушка выползла из шалаша, кутаясь в шаль, заморгала, ослепленная ярким солнцем, Ваэлин впервые рассмотрел ее как следует и обнаружил, что ему трудно оторвать от нее взгляд. Безупречный бледный овал лица был обрамлен светло-каштановыми кудрями. Она была на пару лет старше Ваэлина и на пару дюймов выше. Он только теперь осознал, как давно не встречал ни одной ки, и ему сделалось как-то не по себе.

– С добрым утром, Селла! – приветствовал ее Эрлин. – Если хочешь есть, у меня в мешке есть еще лепешки.

Она натянуто улыбнулась, опасливо косясь на Ваэлина.

– Это Ваэлин Аль-Сорна, – сказал ей Эрлин. – Послушник Шестого ордена. Мы ему очень обязаны.

Девушка неплохо сумела это скрыть, но Ваэлин все же заметил, что она напряглась, когда Эрлин упомянул об ордене. Она обернулась к Ваэлину, и ее руки запорхали, делая замысловатые, плавные жесты. На лице у нее застыла бессмысленная улыбка. «Немая», – понял мальчик.

– Она говорит, нам очень повезло, что мы встретили тут, в глуши, столь отважную душу, – перевел Эрлин.

На самом деле она сказала «Скажи ему, что я сказала «спасибо», и идем отсюда». Ваэлин решил лучше не говорить, что он понимает язык жестов.

– Пожалуйста! – сказал он. Девушка кивнула и отошла к мешкам.

Ваэлин принялся есть, разрывая еду грязными пальцами, не заботясь о том, что мастер Хутрил пришел бы в ужас от подобного зрелища. Пока он ел, Эрлин с Селлой переговаривались на языке жестов. Их жесты выглядели отточенными и делались так бегло и гладко, что Ваэлину было даже стыдно за свои неуклюжие попытки подражать мастеру Сментилю. Но, невзирая на беглость их беседы, Ваэлин заметил, что руки девушки двигаются резко и нервозно, а жесты Эрлина выглядят более сдержанными и успокаивающими.

«Он знает, кто мы?» – спросила она.

«Нет, – ответил Эрлин. – Он ребенок. Отважный и умный, но ребенок. Их учат сражаться. В ордене им ничего не рассказывают об иных верах».

Она бросила короткий, опасливый взгляд в сторону Ваэлина. Он улыбнулся в ответ, слизывая жир с пальцев.

«Он нас убьет, если узнает?» – спросила она у Эрлина.

«Он нас спас, не забывай об этом». Эрлин остановился, у Ваэлина возникло ощущение, что мужчина старается не глядеть в его сторону. «И он иной, – сказали его руки. – Другие братья Шестого ордена не похожи на него».

«Чем он иной?»

«Он глубже. В нем больше чувства. Разве сама не видишь?»

Девушка покачала головой.

«Я вижу только опасность. Я уже много дней не вижу ничего другого». Она ненадолго остановилась, нахмурила гладкий лоб. «Он носит имя владыки битв».

«Да. Думаю, это его сын. Я слышал, он отдал сына в орден после смерти жены».

Ее жесты сделались лихорадочными, напористыми. «Надо уходить, немедленно!»

Эрлин заставил себя улыбнуться Ваэлину. «Успокойся, а не то он что-нибудь заподозрит».

Ваэлин встал и пошел к ручью, чтобы смыть жир с пальцев. «Беженцы, – думал он. – Но откуда? И что это за разговоры об иных верах?» Он не впервые пожалел, что рядом нет кого-нибудь из мастеров, с кем можно было бы посоветоваться. Соллис или Хутрил знали бы, что делать. Может быть, следует каким-то образом задержать их здесь? Одолеть их, связать… Но вряд ли он сумеет это сделать. С девушкой-то справиться нетрудно, но Эрлин был взрослый мужчина, и сильный к тому же. И Ваэлин подозревал, что драться он умеет, хотя и не воин по ремеслу. Все, что он может – это наблюдать за их разговором, чтобы разузнать побольше.

Запах он уловил случайно: ветер переменился и донес его издалека, слабый, но отчетливый: запах конского пота. «Наверно, где-то близко, раз я его чувствую. Несколько лошадей. Едут с юга».

Мальчик торопливо вскарабкался по южному склону лощины, окинул взглядом южные холмы. Он быстро увидел их: темная группка всадников, примерно в полумиле к юго-востоку. Человек пять или шесть, и три охотничьих пса. Они остановились, определить на таком расстоянии, что они делают, было трудно, но Ваэлин подозревал, что они ждут, пока псы возьмут след.

Он заставил себя неторопливо спуститься обратно к шалашу. Девушка сидела, угрюмо вороша костер палкой, Эрлин подтягивал лямки на своей котомке.

– Мы скоро уходим, – заверил его Эрлин. – Мы не станем долго обременять тебя своим присутствием.

– На север путь держите? – спросил Ваэлин.

– Да. На ренфаэльское побережье. У Селлы там семья.

– А вы ей не родственник?

– Просто друг и спутник.

Ваэлин подошел к шалашу, достал из него лук, натянул тетиву, забросил за плечо колчан, чувствуя, как все сильнее нервничает девушка.

– Мне надо на охоту.

– Конечно-конечно. Жаль, что мы не можем поделиться с тобой своей едой.

– Во время испытания запрещено принимать помощь от кого бы то ни было. А потом, по-моему, у вас нет лишней еды.

«Это точно!» – раздраженным жестом заметила девушка.

– Ну что ж, тогда, наверное, пора прощаться, – сказал Эрлин, подошел и протянул руку Ваэлину. – Прими еще раз мою благодарность. Нечасто доводится встретить столь благородную душу. Уж поверь мне, я-то знаю…

Ваэлин вскинул руки. Его жесты выглядели неуклюжими по сравнению с их жестами, но значение было вполне понятно: «К югу отсюда всадники. С собаками. Почему?»

Селла зажала рот рукой, ее бледное личико побелело от страха. Рука Эрлина дернулась к кривому ножу за поясом.

– Не надо этого делать, – посоветовал Ваэлин. – Просто объясните, почему вы спасаетесь бегством. И кто вас преследует.

Эрлин с девушкой обменялись безумными взглядами. Руки у девушки дернулись – она хотела что-то сказать, но сдержалась. Эрлин взял ее за руку. Ваэлин не знал, то ли он хочет ее успокоить, то ли заставить молчать.

– Значит, вас учат языку жестов, – ровным тоном заметил Эрлин.

– Нас много чему учат.

– А про отрицателей вам рассказывают?

Ваэлин нахмурился, вспоминая одно из скупых разъяснений отца. Он тогда впервые увидел городские ворота и трупы, гниющие в развешанных по стенам клетках.

– Отрицатели – это святотатцы и еретики. Они отрицают то, что Вера истинна.

– А знаешь ли ты, Ваэлин, что бывает с отрицателями?

– Их убивают и вывешивают на городской стене в клетках.

– Их вывешивают на стене еще живыми и оставляют умирать от голода. Языки им вырезают, чтобы их вопли не тревожили прохожих. И все это – лишь потому, что у них другая вера.

– Вера одна, других не бывает.

– Бывают и другие веры, Ваэлин! – Эрлин говорил яростно и непримиримо. – Я же тебе говорил, что странствовал по всему миру. Вер на свете без счета, и богов без счета. Способов поклоняться божественному больше, чем звезд на небе.

Ваэлин покачал головой – он счел этот довод несущественным.

– Так, значит, вы и есть они? Отрицатели?

– Нет. Я держусь той же Веры, что и ты.

Эрлин коротко, горько хохотнул.

– В конце концов, у меня нет выбора. Но у Селлы – свой путь. Она верит в иное, но не менее крепко, чем мы с тобой. Но если люди, которые за нами охотятся, ее схватят, они будут ее мучить, а потом убьют. Ты считаешь, это справедливо? Ты считаешь, отрицатели заслуживают подобной участи?

Ваэлин пристально посмотрел на Селлу. Лицо у нее было искажено страхом, губы тряслись, но в глазах ужаса не было. Глаза ее смотрели на Ваэлина, не мигая, гипнотизируя, вопрошая – ему вспомнился мастер Соллис во время того первого урока фехтования.

– Ты меня не заморочишь, – сказал он ей.

Девушка глубоко вздохнула, мягко вынула свои руки из рук Эрлина и знаками сказала: «Я не пытаюсь тебя заморочить. Я кое-что ищу».

– Что именно?

«То, чего я не видела прежде, – она обернулась к Эрлину. – Он нам поможет».

Ваэлин открыл было рот, чтобы возразить, но обнаружил, что слова застыли у него на губах. Она была права: он им поможет. Это решение было несложным. Так было правильно, он это знал. Он им поможет, потому что Эрлин благороден и смел, а Селла хорошенькая и что-то такое в нем разглядела. Он им поможет потому, что знает: они не заслуживают смерти.

Он ушел в укрытие и вернулся с корешком яллина.

– Нате! – он бросил его Эрлину. – Разрежьте его пополам и натрите соком руки и ноги. По чьему следу они идут?

Эрлин неуверенно понюхал корешок.

– А что это?

– Он замаскирует ваш запах. Так кого из вас они преследуют?

Селла похлопала себя по груди. Ваэлин заметил у нее на шее шелковый платок. Он указал на платок и сделал знак отдать его ему.

«Это моей матери!» – возразила она.

– Тогда она порадуется, что он спас тебе жизнь.

Поколебавшись, девушка развязала платок и отдала ему. Мальчик повязал его себе на запястье.

– Мерзость какая! – пожаловался Эрлин, намазывая сапоги соком яллина и кривясь от дурного запаха.

– Вот и собаки так думают, – сказал ему Ваэлин.

После того, как Селла тоже намазала себе сапоги и руки, он отвел их в самую густую чащу, что была поблизости. В нескольких сотнях ярдов от лагеря была пещерка, достаточно глубокая, чтобы укрыться вдвоем, но плохо скрытая от опытного глаза. Ваэлин надеялся, что те, кто на них охотится, не подберутся достаточно близко, чтобы их увидеть. Когда они забились в пещерку, Ваэлин взял у Селлы корень яллина и измазал землю и деревья вокруг его соком.

– Сидите тут тихо. Услышите собак – не двигайтесь, не вздумайте бежать. Если я не вернусь через час, ступайте на юг, два дня идите в ту сторону, потом поверните на запад и отправляйтесь на север по дороге вдоль побережья, только в города не заходите.

Он уже собрался было уйти, как вдруг Селла потянулась к нему. Ее рука зависла в воздухе, не коснувшись его. Она как будто бы боялась до него дотронуться. Они снова встретились взглядом – на этот раз ее глаза ни о чем не вопрошали, а просто светились благодарностью. Ваэлин мельком улыбнулся в ответ и бросился прочь. Он со всех ног помчался навстречу охотникам. Редкие деревья мелькали мимо, голод терзал тело, ноющее от напряжения. Но мальчик заставил себя забыть о боли и бежал, бежал, и платок у него на запястье развевался по ветру.

Потребовалось добрых пять минут быстрого бега, прежде чем Ваэлин услышал собак: отдаленный, пронзительный лай, который перерос в резкое, грозное гавканье, когда псы приблизились. Ваэлин устроился на стволе поваленной березы, прикинув, что тут будет удобнее защищаться, поспешно сдернул платок с руки, повязал его на шею и спрятал под рубашку. И стал ждать, наложив стрелу на тетиву и выдыхая клубы пара – он судорожно втягивал воздух в легкие и старался унять дрожь в конечностях.

Собаки налетели быстрее, чем он рассчитывал: три черных силуэта вырвались из кустов в двадцати ярдах от него и, рыча, скаля желтые зубы, взрывая борозды в снегу, понеслись прямо на него. Их вид слегка ошеломил Ваэлина: псы были незнакомой породы. Куда крупнее, проворнее и мускулистее любой охотничьей собаки, что ему доводилось видеть. Даже ренфаэльские гончие на орденской псарне по сравнению с ними казались карманными собачонками. Страшнее всего были их глаза: ослепительно желтые, полные ненависти, они как будто горели, пока псы надвигались на него, роняя слюну из оскаленных пастей.

Его стрела пронзила глотку первому из псов – зверь рухнул в снег с изумленным, жалобным визгом. Ваэлин хотел было выстрелить еще раз, но второй пес налетел на него прежде, чем мальчик успел выхватить стрелу из колчана. Пес прыгнул, лапы с острыми когтями оцарапали ему грудь, сверкнули клыки, целясь ему в горло. Ваэлин рухнул от толчка, выронил лук, правой рукой выхватил из-за пояса нож и нанес удар снизу вверх в тот самый миг, как его спина коснулась земли – вес собаки помог вонзить клинок ей в грудь, нож проломил ребра и хрящ и вошел в сердце, из пасти брызнула густая черная кровь. Преодолевая тошноту, Ваэлин вскинул ноги, оттолкнул содрогающееся тело, перевернулся и вскочил, направив нож на третьего пса, готовясь к атаке.

Но пес не бросился на него.

Зверь уселся, прижав уши, пригнув голову к земле, пряча глаза. Поскуливая, он приподнялся, подвинулся поближе и снова сел, глядя на Ваэлина странным, испуганным и в то же время каким-то выжидающим взглядом.

– Надеюсь, ты достаточно богат, малый! – произнес хриплый, низкий голос. – Ты задолжал мне за трех собак!

Ваэлин крутанулся, не опуская ножа, и увидел лохматого, плечистого человека, который выбрался из кустов – судя по вздымающейся груди, он бежал со всех ног следом за псами. За спиной у него был пристегнут меч азраэльского образца, на плечах – грязный темно-синий плащ.

– За двух собак, – сказал Ваэлин.

Человек насупился, сплюнул и ловким, наработанным движением потянул из-за спины свой меч.

– Это же воларские травильные собаки, говнюк ты этакий! От третьего мне теперь никакого проку.

Он подошел ближе, ступая по снегу знакомыми танцующими шагами, опустив острие меча, слегка согнув руку.

Пес зарычал, низко и угрожающе. Ваэлин рискнул бросить на него взгляд, ожидая увидеть, что зверь снова надвигается на него, но обнаружил, что желтые, полные ненависти глаза собаки устремлены на человека с мечом, и губы дрожат над оскаленными зубами.

– Вот видишь! – воскликнул мужчина. – Видишь, что ты наделал? Четыре года возни с этими ублюдками – и все псу под хвост!

И тут Ваэлин внезапно осознал то, что ему следовало понять сразу, как только он увидел этого человека. Мальчик медленно поднял левую руку, демонстрируя, что она пуста, сунул руку под рубашку, достал свой медальон и показал его мужчине.

– Прошу прощения, брат.

На лице мужчины мельком отразилась растерянность. Ваэлин понял, что он не удивился при виде медальона, а просто прикидывает, можно ли убить мальчишку, несмотря на то что тот из ордена. Но, в конце концов, решать ему так и не пришлось.

– Спрячьте ваш меч, Макрил, – произнес резкий голос с выговором образованного человека. Ваэлин обернулся и увидел всадника, выезжающего из-за деревьев. Остролицый человек в седле радушно кивнул мальчику, подъезжая ближе. Конь под ним был серый азраэльский гунтер[5] из южных земель, длинноногая порода, которая славится скорее выносливостью, чем пылкостью духа. Всадник натянул поводья, не доезжая до Ваэлина нескольких шагов, и доброжелательно посмотрел на него сверху вниз. Возможно, эта доброжелательность была даже неподдельной. Ваэлин обратил внимание на цвет плаща: плащ был черный, Четвертого ордена.

– Добрый день, маленький брат, – приветствовал его остролицый.

Ваэлин кивнул в ответ и спрятал нож в ножны.

– И вам добрый день, мастер.

– Мастер? – всадник слабо улыбнулся. – Ну какой же я мастер!

Он взглянул на оставшегося пса – тот теперь рычал на него.

– Боюсь, мы подсунули тебе нежеланного спутника, маленький брат.

– Какого спутника?

– Воларские травильные собаки – необычная порода. Они бывают невообразимо свирепы, но у них существует жесткая иерархия. Ты убил его вожака стаи и того, кто должен был занять его место. Теперь он воспринимает тебя как своего вожака. Он слишком молод, чтобы бросить тебе вызов, поэтому он будет верно тебе служить – до поры до времени.

Ваэлин взглянул на пса, увидел рычащую слюнявую гору мышц и клыков с замысловатой сеткой шрамов на морде и с шерстью, слипшейся от всякого сора и дерьма.

– Он мне не нужен, – сказал мальчик.

– Раньше надо было думать, мелкий засранец! – буркнул у него за спиной Макрил.

– Ох, Макрил, не будьте таким занудой! – укоризненно сказал ему остролицый. – Вы лишились нескольких псов – ничего, добудем других.

Он наклонился, протянул руку Ваэлину.

– Тендрис Аль Форне, брат Четвертого ордена, служитель совета по еретическим преступлениям.

Ваэлин пожал протянутую руку.

– Ваэлин Аль-Сорна. Послушник Шестого ордена, в ожидании посвящения.

– Ах да, конечно! – Тендрис выпрямился в седле. – Испытание глушью, не так ли?

– Да, брат.

– Да уж, не завидую я вашему ордену с его испытаниями! – Тендрис сочувственно улыбнулся. – А вы вспоминаете свои испытания, брат? – спросил он у Макрила.

– Только в кошмарах.

Макрил кружил по поляне, не отрывая глаз от земли, время от времени присаживаясь, чтобы получше разглядеть какой-то след на снегу. Ваэлин видел, как мастер Хутрил делает то же самое, но куда изящнее. Когда Хутрил шел по следу, он излучал вдумчивое спокойствие. Макрил был полной его противоположностью: подвижный, дерганый, беспокойный.

Скрип снега под копытами возвестил о прибытии еще трех братьев Четвертого ордена. Все они были на азраэльских гунтерах, как и Тендрис, и все выглядели суровыми и закаленными, как люди, которые большую часть жизни проводят на охоте. Когда Тендрис представил Ваэлина, все трое приветствовали мальчика коротким взмахом руки и принялись прочесывать местность вокруг.

– Должно быть, они проходили здесь, – сказал им Тендрис. – Псы, наверно, почуяли что-то еще, кроме сытного обеда в лице нашего юного брата.

– А нельзя ли спросить, брат, что вы ищете? – осведомился Ваэлин.

– Погибель нашего Королевства и нашей Веры, Ваэлин, – печально ответил Тендрис. – Мы ищем Неверных. Это труд, возложенный на меня и присутствующих здесь братьев. Мы охотимся на тех, кто стремится отложиться от Веры. Ты, быть может, удивишься, что бывают подобные люди, но поверь мне: они существуют.

– Тут ничего нет, – сказал Макрил. – Никаких следов, ничего, что могли бы почуять собаки.

Он пробрался через высокий сугроб и подошел вплотную к Ваэлину.

– Кроме тебя, брат.

Ваэлин нахмурился.

– С чего бы собакам преследовать меня?

– Ты никого не встречал во время своего испытания? – спросил Тендрис. – Например, мужчину с девушкой?

– Эрлина и Селлу?

Макрил с Тендрисом переглянулись.

– Когда? – требовательно спросил Макрил.

– Позавчера вечером.

Ваэлин гордился тем, как гладко он лжет: нечестность давалась ему все лучше.

– Шел сильный снег, они нуждались в убежище. Я приютил их у себя в шалаше.

Он взглянул на Тендриса.

– Я поступил дурно, брат?

– В доброте и щедрости нет ничего дурного, Ваэлин.

Тендрис улыбнулся. Ваэлина слегка встревожило то, что улыбка выглядела искренней.

– Они по-прежнему у тебя в шалаше?

– Нет, ушли на следующее утро. Они почти ничего не говорили, девушка вообще молчала.

Макрил невесело хмыкнул.

– Она не может говорить, малый.

– Она подарила мне вот это, – Ваэлин вытащил из-под рубашки шелковый платок Селлы. – В благодарность, так сказал ее спутник. Я решил, что не будет ничего дурного в том, чтобы его взять. Он совсем не греет. Если вы на них охотитесь, может, собаки его и почуяли?

Макрил наклонился поближе, понюхал платок, раздувая ноздри, впился взглядом в глаза Ваэлина. «Он не верит ни единому слову», – понял мальчик.

– Мужчина не говорил тебе, куда они направляются? – спросил Тендрис.

– На север, в Ренфаэль. Он говорил, у девушки там родня.

– Он солгал, – сказал Макрил. – Нет у нее никакой родни.

Сидящий рядом с Ваэлином пес зарычал громче. Макрил медленно отступил назад. Да что же это за пес такой, что его собственный хозяин боится?

– Послушай, Ваэлин, это очень важно, – сказал Тендрис и наклонился в седле, пристально глядя на Ваэлина. – Эта девушка хоть раз к тебе прикасалась?

– Прикасалась, брат?

– Да. Дотрагивалась ли она до тебя хоть пальцем?

Ваэлин вспомнил, как неуверенно Селла потянулась к нему, и осознал, что она действительно ни разу к нему не прикоснулась, хотя в тот момент, когда она что-то в нем нашла, взгляд ее был таким проникновенным, что Ваэлину и впрямь показалось, будто она его коснулась – коснулась изнутри.

– Нет. Ни разу.

Тендрис выпрямился и удовлетворенно кивнул.

– Ну, тогда тебе и впрямь повезло.

– Повезло?

– Эта девка – ведьма из отрицателей, малый! – сказал Макрил. Он уселся на поваленную березу и жевал стебель сахарного тростника, который откуда-то взялся в его обветренном кулаке. – Она одним прикосновением своей хорошенькой ручонки может вывернуть тебе душу наизнанку.

– Наш брат имеет в виду, что эта девушка обладает неким могуществом, способностью, пришедшей из Тьмы, – пояснил Тендрис. – Ересь Неверных временами проявляется весьма странно.

– Что же это за могущество?

– Мы лучше не станем обременять тебя подробностями.

Он тронул повод коня и направил его на край поляны, высматривая следы.

– Так ты говоришь, они ушли вчера утром?

– Да, брат.

Ваэлин старался не смотреть на Макрила, зная, что коренастый следопыт пристально и недоверчиво вглядывается в него.

– Они пошли на север.

– Хм… – Тендрис взглянул на Макрила. – Сумеем ли мы выследить их без собак?

Макрил пожал плечами:

– Может быть. После вчерашней метели это будет не так-то просто.

Он откусил еще кусок сахарного тростника и выкинул его в снег.

– Я поищу в холмах к северу отсюда. А вы лучше берите остальных и проверьте земли к западу и к востоку. Может быть, они попытались заложить петлю, чтобы сбить нас со следа.

Он напоследок еще раз враждебно взглянул на Ваэлина и бегом бросился в кусты.

– Что ж, брат, пора нам прощаться, – сказал Тендрис. – Уверен, мы с тобой еще встретимся, когда ты пройдешь все свои испытания. Кто знает, быть может, в моем отряде найдется место для молодого брата с отважным сердцем и зорким глазом!

Ваэлин посмотрел на трупы двух псов. По белому снежному покрову расползались струйки крови. «Они бы убили меня. Они на это и натасканы. Не просто идти по следу. Если бы они нашли Селлу и Эрлина…»

– Кто знает, какими путями поведет нас Вера, брат, – сказал он Тендрису. Ему не хватало духу на то, чтобы говорить иначе как нейтральным тоном.

– Воистину так! – Тендрис кивнул, признав мудрость его слов. – Ну что ж, да пребудет с тобой удача!

Ваэлин был так изумлен тем, что его план и впрямь сработал, что, лишь когда Тендрис был уже на краю поляны, спохватился, что не задал чрезвычайно существенного вопроса.

– Брат! А что мне с собакой-то делать?

Тендрис пришпорил коня, подняв его в легкий галоп, и оглянулся через плечо.

– Умный человек ее бы убил. Отважный оставил бы себе.

Он расхохотался, вскинул на прощание руку и исчез за деревьями. Скачущий конь поднял облако снежной пыли, искрящейся в лучах зимнего солнца.

Ваэлин опустил взгляд на пса. Пес смотрел на него преданно, вывалив длинный розовый язык из влажной от слюны пасти. Мальчик снова обратил внимание на то, сколько шрамов у него на морде. Этот зверь был еще молод, но жизнь ему явно выпала нелегкая.

– Меченый, – сказал ему Ваэлин. – Я буду звать тебя Меченый.

* * *

Собачье мясо оказалось жестким и жилистым, но Ваэлину было не до того, чтобы перебирать харчами. Меченый непрерывно скулил, пока Ваэлин кромсал одну из туш, отрезая у самого большого пса заднюю ногу. Пока Ваэлин волок добычу обратно в лагерь, резал мясо полосками и жарил его на костре, пес держался в сторонке. И только когда мясо было съедено, а остаток Ваэлин запрятал в дупло, собака осмелилась подойти поближе и, сопя, привалилась к ногам мальчика, ища ободрения. Несмотря на всю свирепость, к каннибализму воларские псы были явно не склонны.

– Даже и не знаю, чем тебя кормить, раз своих сородичей ты не ешь, – задумчиво сказал Ваэлин, неумело гладя Меченого по голове. Пес явно не привык к ласке и в первый раз, когда Ваэлин попытался его погладить, опасливо шарахнулся.

В лагере он провел около часа: готовил, разводил костер, отгребал снег от шалаша и боролся с искушением пойти и посмотреть, ушли Эрлин с Селлой или по-прежнему сидят в пещерке. С тех пор как Тендрис ускакал прочь, Ваэлина не покидало ощущение, что что-то не так: подозрение, что тот чересчур легко принял его слова на веру. Разумеется, он мог и ошибаться. Тендрис показался ему одним из тех братьев, чья Вера тверда и несокрушима. Если это так, тогда ему даже и в голову прийти не могло, что его брат лжет, и к тому же лжет, покрывая отрицателей. С другой стороны, мог ли человек, который всю жизнь выслеживает еретиков по всему Королевству, остаться столь наивным и чуждым цинизму?

Не зная ответа на эти вопросы, Ваэлин не мог рисковать, проведывая беглецов. В ветре не было ничего, что могло бы предупреждать об опасности, песнь глуши не менялась, намекая на засаду, однако мальчик упорно сидел в лагере, жевал собачье мясо и гадал, что ему делать с непрошеным подарком.

Меченый казался на удивление жизнерадостным зверем, если принять в расчет, что его натаскивали охотиться на людей. Он носился по лагерю, играл с палочками или косточками, которые выкапывал из-под снега, и притаскивал их Ваэлину, который быстро выяснил, что пытаться их отобрать – дело утомительное и бесполезное. Мальчик совершенно не был уверен, что ему позволят оставить собаку себе, когда он вернется в орден. Мастер Джеклин, хранитель псарни, вряд ли захочет держать подобную зверюгу среди своих ненаглядных гончих. Скорее всего, псу перережут глотку, как только он появится в воротах.

После полудня они отправились на охоту. Ваэлин ожидал новых бесполезных поисков, но вскоре Меченый встал на след. Пес коротко тявкнул и понесся по снегу. Ваэлин затрусил следом. Вскоре нашелся и тот, кто оставил след: замерзшая туша маленького оленя, очевидно, погибшего во время вчерашней бури. Как ни странно, туша была не тронута. Меченый терпеливо сидел возле туши, опасливо поглядывая на приближающегося Ваэлина. Мальчик выпотрошил тушу, бросил внутренности Меченому – пес пришел в бурный восторг, чем застал Ваэлина врасплох. Он весело тявкнул и принялся пожирать мясо, давясь и лихорадочно клацая челюстями. Ваэлин поволок оленя обратно в лагерь, размышляя об удивительной перемене в своем положении. Еще вчера он буквально умирал с голоду, а сегодня у него уже вдоволь еды, и все это меньше чем за сутки. На самом деле, теперь еды у него было столько, что ему и не съесть до тех пор, как мастер Хутрил вернется, чтобы отвезти его обратно в Дом ордена.

Быстро стемнело. Безоблачная, лунная ночь обратила снег в складки голубоватого серебра и развесила над головой обширную панораму звездного неба. Будь тут Каэнис, он сумел бы перечислить все созвездия, но Ваэлин знал только немногие, самые приметные: Меч, Оленя, Деву. Каэнис рассказывал ему легенду, в которой говорилось, будто это первые души Ушедших забросили звезды на небо Извне, в дар грядущим поколениям, и создали узоры, дабы указывать живущим их пути. Многие уверяли, будто способны читать послание, написанное на небе, и большинство из них, судя по всему, обитало на ярмарках, предлагая указать тебе путь за пригоршню медяков.

Он как раз размышлял о том, что означает Меч, указывающий на юг, когда смутное ощущение, что что-то не так, превратилось в холодную уверенность. Меченый напрягся, приподнял голову. Ни запаха, ни звука, ни единого знака не предвещало опасности, и все-таки что-то было неправильно.

Ваэлин обернулся, посмотрел через плечо на неподвижную листву у себя за спиной. «Надо же, какой тихий! – поразился он. – Ни один убийца не способен двигаться так беззвучно».

– Если вы голодны, брат, у меня тут мяса вдосталь, – сказал он вслух. И снова отвернулся к огню, подкинул в костер еще несколько поленьев. Вскоре послышался скрип снега под ногами, Макрил обошел Ваэлина и присел на корточки напротив него, вытянув руки к огню. На Ваэлина он даже не смотрел, зато исподлобья уставился на Меченого.

– Надо было убить эту проклятую тварь, – проворчал он.

Ваэлин нырнул в свое убежище, достал кусок мяса.

– Оленина!

Он бросил мясо Макрилу.

Коренастый мужчина насадил мясо на нож и собрал горку камней, чтобы укрепить его над огнем, потом раскатал по земле свой спальный мешок и сел на него.

– Хорошая ночь, брат, – сказал Ваэлин.

Макрил хмыкнул, снял башмаки и принялся растирать ноги. Вонь была такая, что Меченый встал и убрался подальше.

– Я сожалею, что брат Тендрис не счел возможным поверить мне на слово, – продолжал Ваэлин.

– Он тебе поверил.

Макрил выковырял что-то у себя между пальцев на ногах и швырнул это в огонь. Оно лопнуло и зашипело.

– Он истинный слуга Веры. Не то что я, подозрительный, гнусный подзаборник. Потому-то он меня при себе и держит. Не пойми меня неправильно, он человек одаренный и разносторонний, лучший наездник, какого я видел в своей жизни, и сведения из отрицателя способен вытрясти быстрее, чем ты успеешь высморкаться. Но в некоторых отношениях он сущее дитя. Верным он доверяет. Ему кажется, будто все Верные держатся одного мнения, того же, что и он сам.

– А вы другого мнения?

Макрил поставил башмаки сушиться к огню.

– Я охотник. Следы и знаки, запахи и звуки, и огонь в крови, что вспыхивает, когда убиваешь добычу. Вот моя Вера. А твоя какая, а, парень?

Ваэлин пожал плечами. Он подозревал, что в нарочитой откровенности Макрила таится ловушка, что охотник заманивает его в сети, вынуждая признаться в том, о чем лучше бы помолчать.

– Я следую Вере, – ответил он, стараясь говорить как можно убедительнее. – Я брат Шестого ордена.

– В ордене братьев много, и все они разные, и все ищут свой путь в Вере. Не обманывай себя тем, будто орден состоит из праведников, которые каждую свободную минуту только и делают, что пресмыкаются перед Ушедшими. Мы солдаты, малый. Солдатская жизнь тяжела, удовольствий в ней немного, а страданий предостаточно.

– Аспект говорит, что есть разница между солдатом и воином. Солдат сражается за деньги или из преданности. А мы сражаемся за Веру, и война – наш способ оказывать почести Ушедшим.

Лицо Макрила помрачнело, в желтом свете пламени оно выглядело угловатой, волосатой маской, и взгляд его был отстраненным, погруженным в невеселые воспоминания.

– Война? Война – это кровь, дерьмо и люди, обезумевшие от боли, которые зовут маму, истекая кровью. Никаких почестей в том нет, малый.

Он перевел взгляд, посмотрел в глаза Ваэлину.

– Вот увидишь, злосчастный щенок. Ты увидишь это все своими глазами.

Ваэлину вдруг сделалось не по себе. Он подбросил в огонь еще одно полено.

– Почему вы охотились за той девушкой?

– Она отрицательница. И к тому же из самых гнусных отрицателей, ибо ей дана сила искажать души праведников.

Он коротко, иронически хохотнул.

– Так что, думаю, если она повстречается со мной, мне-то ничего не грозит.

– Что же это за сила такая?

Макрил пощупал мясо пальцами и принялся есть, откусывая небольшие кусочки и старательно их разжевывая прежде, чем проглотить. Это были отработанные и механические действия человека, который не вкушает пищу, а просто поглощает ее, как топливо.

– Это мрачная история, малый, – сказал он между двумя кусками. – Как бы тебе кошмары сниться не начали.

– Кошмары мне уже снятся.

Макрил приподнял лохматую бровь, но ничего по этому поводу не сказал. Вместо этого он доел мясо, порылся в мешке и выудил маленькую кожаную фляжку.

– «Братний друг», – пояснил он, отхлебнув глоток. – Кумбраэльское бренди, смешанное с красноцветом. Не дает потухнуть пламени у тебя в животе, пока ты дежуришь на стене на северной границе, ожидая, когда дикари-лонаки перережут тебе глотку.

Он протянул фляжку Ваэлину. Тот покачал головой. Спиртное братьям не воспрещалось, но наиболее Верные мастера смотрели на это косо. Некоторые утверждали, что все, что затмевает разум, стоит на пути Веры, что чем меньше человек помнит о своей жизни, тем меньше он сможет взять с собой Вовне. Очевидно, брат Макрил этого мнения не разделял.

– Так ты, значит, хочешь знать про ведьму.

Он расслабился, привалился спиной к скале, время от времени прихлебывая из фляжки.

– Ну так вот, рассказывают, что ее арестовали по приказу совета, по доносу о деяниях Неверных. Обычно подобные людишки несут полную чушь. О том, что они, якобы, слышали голоса Извне, не принадлежащие Ушедшим, о том, что они будто бы умеют исцелять болящих, говорить со зверями и так далее. В основном это просто перепуганные крестьяне, которые обвиняют друг друга в своих бедах. Но иной раз попадаются и такие, как она.

У них в деревне вышла нехорошая история. Они с отцом были чужаками, из Ренфаэля. Держались особняком, он зарабатывал на пропитание писцом. Местный землевладелец потребовал от него подделать какие-то бумаги, что-то по поводу прав наследства на какое-то там пастбище. Писец отказался. Несколько дней спустя его нашли с топором в спине. Землевладелец был родственником местного судьи, так что дело замяли. А два дня спустя он пришел в местный трактир, покаялся в совершенном преступлении и перерезал себе глотку от уха до уха.

– И в этом обвинили ее?

– Судя по всему, их видели вместе в тот же день, и это выглядело странно, потому что они друг друга терпеть не могли еще до того, как этот ублюдок прикончил ее отца. Говорят, она к нему прикоснулась, этак хлопнула по руке. То, что она немая, да еще и из пришлых, усугубило дело. Ну и то, что она чересчур хорошенькая и больно умная, ей тоже на пользу не пошло. В деревне всегда говорили, что с ней что-то нечисто, какая-то она не такая. Но в деревне всегда так говорят.

– И вы ее арестовали?

– О нет! Мы с Тендрисом охотимся только на тех, которые убегают. Братья из Второго ордена обыскали дом и нашли доказательства отрицательской деятельности. Запретные книги, изображения богов, травы, свечки, ну, все как обычно. Оказалось, они с отцом были приверженцами Солнца и Луны – мелкой секты. Секта довольно безобидная, они не пытаются обращать в свою ересь посторонних, и все же отрицатель есть отрицатель. Ее забрали в Черную Твердыню. На следующую ночь она бежала.

– Бежала? Из Черной Твердыни?

Ваэлин заподозрил, что Макрил над ним издевается. Черная Твердыня была приземистая, уродливая крепость в центре столицы. Ее камни были пропитаны сажей расположенных по соседству плавилен. Она славилась как место, куда люди уходят и не возвращаются – разве только затем, чтобы взойти на эшафот. Если человек вдруг пропадал и соседям становилось известно, что его забрали в Черную Твердыню, они переставали обсуждать, когда он вернется, – на самом деле о нем просто переставали говорить. Бежать оттуда никогда никому не удавалось.

– Да как же такое может быть? – удивился Ваэлин.

Макрил как следует отхлебнул из фляжки, прежде чем продолжил:

– Ты никогда не слышал о брате Шасте?

Ваэлин припомнил несколько наиболее жутких историй про войну, рассказанных мальчишками постарше.

– Шаста-Топор?

– Он самый. Легенда ордена, здоровенный громила, ручищи как стволы, кулачищи как окорока, говорят, он убил больше сотни человек, прежде чем его отправили служить в Черную Твердыню. Вот уж был герой так герой… и самый тупой мудак, какого я видел в своей жизни. И злобный вдобавок, особенно как напьется. Вот его-то и приставили к ней тюремщиком.

– А я слышал, что он был великий воин, который много сделал для ордена, – заметил Ваэлин.

Макрил фыркнул.

– Орден держит в Черной Твердыне свои реликвии, малый. Тех, кто сумел выжить в течение пятнадцати лет, но при этом слишком глуп или чересчур безумен, чтобы сделаться мастером или командором, посылают в крепость, стеречь еретиков, даже если они для этого совершенно не годятся. Я навидался подобных Шаст: здоровенных, уродливых, грубых идиотов, у которых в голове нет ни единой мысли, кроме как о следующей битве или следующей кружке эля. Обычно они на свете долго не заживаются, так что возиться с ними не приходится, но, если они достаточно большие и сильные, они зависают в воздухе, как дурной запах. Вот и Шаста завис достаточно долго, чтобы его отправили в Черную Твердыню, помоги нам Вера.

– И что, – осторожно поинтересовался Ваэлин, – этот олух забыл запереть ее камеру, она взяла и ушла?

Макрил расхохотался. Смех у него был резкий и неприятный.

– Да нет, не совсем так. Он вручил ей ключи от главных ворот, снял свой топор со стены своей каморки и принялся убивать прочих братьев, что стояли на карауле. Успел зарубить десятерых, прежде чем один из лучников всадил в него достаточно стрел, чтобы умерить его прыть. И даже после этого он убил еще двоих, прежде чем ему выпустили кишки. Странно то, что умер он с улыбкой на устах, и перед смертью сказал нечто вроде: «Она ко мне прикоснулась!»

Ваэлин осознал, что его пальцы теребят тонкую ткань Селлиного платка.

– Она прикоснулась к нему? – переспросил он. Перед глазами у него стояли каштановые кудри и тонкое личико.

Макрил снова как следует отхлебнул из фляжки.

– Так говорят. Не знал природы ее Темного наваждения, ясно? Если она коснется тебя – ты ее навеки.

Ваэлин лихорадочно припоминал все моменты, когда он оказывался рядом с Селлой. «Я втолкнул ее в шалаш – прикоснулся ли я к ней тогда? Нет, она была хорошо закутана в одежду… Однако она протягивала ко мне руку… И я ощутил ее прикосновение, мысленно. Может быть, именно так она ко мне и прикоснулась? Может быть, я поэтому ей помог?» Ваэлину хотелось расспросить Макрила поподробнее, но он понимал, что это была бы глупость. Следопыт и так уже относится к нему с подозрением. Хоть он и пьян, а расспрашивать его дальше будет неразумно.

– Вот с тех пор мы с Тендрисом за ней и охотимся, – продолжал Макрил. – Уже четыре недели. И ближе, чем сейчас, мы к ней ни разу подобраться не сумели. А все из-за того ублюдка, который при ней. Клянусь, уж я заставлю его как следует повизжать, прежде чем он сдохнет!

Он хохотнул и снова отхлебнул из фляги.

Ваэлин поймал себя на том, что его рука тянется к ножу. Он испытывал глубокую неприязнь к брату Макрилу – слишком уж сильно он напоминал тех убийц в лесу. И кто знает, какие выводы он сделал?

– Он говорил мне, что его зовут Эрлин, – сказал Ваэлин.

– Эрлин, Реллис, Хетрил, – да у него сотня имен!

– Кто же он на самом деле?

Макрил нарочито пожал плечами:

– Кто его знает? Он помогает отрицателям. Помогает им прятаться, помогает бежать. Он тебе говорил про свои странствия? От Альпиранской империи до храмов Леандрена.

Ваэлин стиснул в кулаке рукоять ножа.

– Да, говорил.

– Звучит впечатляюще, а? – Макрил громко, раскатисто рыгнул. – Я ведь тоже постранствовал, знаешь ли. До хрена постранствовал. И на Мельденейских островах побывал, и в Кумбраэле, и в Ренфаэле. Уж сколько я бунтовщиков, еретиков и изгоев перебил по всей стране! Мужчин, женщин, детей…

Ваэлин наполовину вытянул нож из ножен. «Он пьян, это будет не так уж трудно…»

– Как-то раз мы с Тендрисом обнаружили целую секту, несколько семей, поклоняющихся одному из своих божков, в амбаре в Мартише. Тендрис разъярился, когда он в таком состоянии, с ним лучше не связываться. Велел нам запереть двери и полить амбар ламповым маслом, а потом выбил искру… Я и не думал, что детишки могут так громко орать.

Нож почти уже вышел из ножен, когда Ваэлин заметил нечто, что остановило его руку: в бороде у Макрила блестели серебристые капли. Следопыт плакал.

– Как же долго они орали!

Он поднес фляжку к губам, но обнаружил, что она опустела.

– Твою мать!

Он крякнул, поднялся на ноги и, пошатываясь, убрел в темноту. Некоторое время спустя из темноты донесся отчетливый звук льющейся в сугроб мочи.

Ваэлин понимал, что, если он собирается это сделать, делать надо сейчас. «Перерезать этому ублюдку глотку, пока он мочится!» Достойный конец для такого мерзавца. «Сколько еще детей он убьет, если оставить его в живых?» Но слезы смутили Ваэлина: слезы говорили о том, что Макрил ненавидит то, чем ему приходится заниматься. И к тому же он брат ордена… Нехорошо как-то убивать человека, чью судьбу ему, быть может, предстоит разделить много лет спустя. Он внезапно сказал себе, яростно и непреклонно: «Я стану воином, но не убийцей! Я буду убивать в честном бою, но не обращу меча против невинных. Детей я убивать не стану!»

– А что, Хутрил все еще на месте? – проговорил Макрил заплетающимся языком, вернувшись и плюхнувшись на свой спальник. – По-прежнему учит вас, говнюков, следы читать?

– Да, Хутрил на месте. Мы благодарны ему за его наставления.

– В жопу его наставления! Видишь ли, эта должность должна была быть моей. Командор Лилден говорил, что я лучший следопыт в ордене. Говорил, когда он станет аспектом, то вернет меня в Дом, чтобы я стал мастером по лесной части. А потом этот придурок словил брюхом мельденейскую саблю, и аспектом избрали Арлина. Он меня всегда недолюбливал, святоша сраный. И выбрал мастером Хутрила, легендарного молчуна из леса Мартише. А меня отправил охотиться на еретиков вместе с Тендрисом.

Он откинулся на спину. Глаза у него были полузакрыты. Голос упал до шепота.

– А я разве об этом просил? Я просто хотел научиться читать следы… Как мой старик… просто хотел быть следопытом…

Ваэлин дождался, пока он заснул, и подбросил еще дров в костер. Меченый пробрался обратно в лагерь и устроился рядом с мальчиком, опасливо покосившись на Макрила. Ваэлин чесал пса за ушами. Ложиться спать ему не хотелось: он знал, что ему теперь будут сниться пылающие амбары и вопящие дети. Желание убить Макрила развеялось, но ему все равно было неуютно ночевать рядом с этим человеком.

Он провел еще час, сидя рядом с Меченым и глядя на звезды. По ту сторону костра молча спал пьяный Макрил. Даже удивительно, как мало шума производил следопыт: не храпел, не кряхтел, не ворочался и даже не посапывал во сне. Интересно, это специальный навык, и можно ли ему научиться? Или это особый инстинкт, который вырабатывается у всех братьев за годы службы? Несомненно, умение спать беззвучно способно продлить жизнь воину. Когда глаза начали сами закрываться от усталости, мальчик уполз в шалаш и закутался в одеяло. Меченый лег между ним и входом. Ваэлин решил, что Макрил вернулся не затем, чтобы его убить, и все же лишняя осторожность не помешает. А он вряд ли попытается напасть, если ему придется сперва встретиться с собакой.

Ваэлин плотнее прижался к теплому боку пса. Хорошо все-таки, что он его оставил. Иметь в качестве друга травильную собаку – не худший вариант…

* * *

К утру Макрил исчез. Ваэлин тщательно искал, но так и не нашел никаких признаков того, что следопыт тут вообще был. Пещерка, где он оставил Селлу и Эрлина, была пуста, как он и ожидал. Мальчик снял с шеи платок Селлы, рассмотрел замысловатый узор, вытканный на шелке, золотые нити, образующие различные знаки. Некоторые выглядели смутно узнаваемыми: месяц, солнце, птица, – другие были незнакомыми. Видимо, какие-то символы ее отрицательских верований. Тогда лучше будет от платка избавиться, любой мастер, который такое найдет, сурово его накажет, хорошо еще, если обойдется обычной трепкой. Но платок был так хорош, так искусно соткан, и золотая нить блестела, как новенькая… Ваэлин понимал, что Селле будет ужасно жалко, если он пропадет, в конце концов, это ведь платок ее матери…

Мальчик вздохнул, затолкал платок в рукав и вознес безмолвную молитву Ушедшим, прося помочь этим двоим благополучно добраться туда, куда они идут. Он вернулся в лагерь в глубокой задумчивости. Надо было придумать, что он скажет мастеру Хутрилу. Ему требовалось время, чтобы придумать убедительную ложь. Меченый скакал впереди, весело хватая пастью снег.

* * *

Обратно с мастером Хутрилом они ехали молча. Ваэлин оказался единственным мальчиком в телеге. Он спросил, где же остальные. Мастер сквозь зубы ответил: «Плохой год. Пурга». Ваэлин содрогнулся, отгоняя панические мысли о судьбе товарищей, и залез на телегу. Хутрил тронулся дальше. Меченый поскакал следом за телегой по глубоким колеям, оставшимся в снегу. Хутрил выслушал рассказ Ваэлина молча. Пока Ваэлин, запинаясь, излагал свою частично выдуманную историю, мастер бесстрастно смотрел на собаку. Мальчик, в целом, придерживался той же версии, которую он рассказал Тендрису, только не стал упоминать о приходе Макрила. Единственный раз Хутрил как-то отреагировал на рассказ, услышав имя следопыта: он вскинул бровь. А в остальном ничего не сказал, и, когда Ваэлин договорил, повисло молчание.

– Э-э… я предлагаю взять собаку в Дом, мастер, – сказал Ваэлин. – Мастер Джеклин может найти ей применение.

– Это решать аспекту, – ответил Хутрил.

Поначалу казалось, что аспект скажет по этому поводу еще меньше мастера Хутрила. Он сидел за своим большим дубовым столом и молча взирал на Ваэлина поверх сложенных домиком пальцев, пока мальчик снова излагал свою историю, отчаянно надеясь, что ничего не перепутал. От того, что в углу сидел мастер Соллис, было нисколько не легче. Ваэлин прежде всего раз бывал в покоях аспекта, когда ему поручили отнести какой-то документ. Он обнаружил, что с тех пор гора книг и бумаг только выросла. Комната была набита, наверное, сотнями книг, полки с книгами возвышались от пола до потолка, а во всех свободных местах громоздились свитки и стопки документов, перевязанных ленточками. Библиотека матушки Ваэлина по сравнению с этим смотрелась бы довольно жалко.

Ваэлин был изумлен тем, как мало интереса вызвал Меченый. Мастера выглядели озабоченными, а кроме того, на них и в обычное-то время нелегко было произвести впечатление. Соллис встретил его во дворе, когда он слезал с телеги, одарил Меченого мимолетным нелюбопытным и неприязненным взглядом и сказал:

– Пока что вернулись Низа и Дентос, остальные должны быть завтра. Оставь свои вещи здесь и следуй за мной в комнаты аспекта. Он тебя ждет.

Ваэлин предположил, что аспект потребует объяснений, почему он вернулся с испытания с огромным свирепым зверем, и, когда аспект попросил рассказать о том, как прошло испытание, заново повторил свой рассказ.

– Ты, похоже, недурно питался, – заметил аспект. – Обычно мальчики возвращаются куда более худыми и слабыми.

– Мне повезло, аспект. Меч… собака помогла мне тем, что отыскала по следу оленя, погибшего во время метели. Я счел, что это не будет нарушением условий испытания – нам ведь разрешено пользоваться всем, что мы найдем в глуши.

– Да…

Аспект сплел свои длинные пальцы и положил руки на стол.

– Ты весьма находчив. Жаль, что ты не сумел помочь брату Тендрису в его поисках. Это один из наиболее ценных слуг Веры.

Ваэлин подумал о сожженных детях и заставил себя кивнуть с серьезным видом.

– Это правда, аспект. Его ревностность произвела на меня глубокое впечатление.

Ваэлин услышал, как Соллис издал какой-то звук у него за спиной – то ли хмыкнул, то ли фыркнул насмешливо.

Аспект улыбнулся – на его исхудалом лице улыбка выглядела странно. Но улыбка выражала сожаление.

– Со времени начала вашего испытания за стенами нашей обители произошли… кое-какие события, – сказал он. – Потому я и призвал тебя сюда. Владыка битв оставил королевскую службу. Это вызвало некоторый разлад в Королевстве, поскольку владыка битв был весьма популярен среди простого народа. По такому случаю, а также в знак признательности за его службу король даровал ему свою милость. Знаешь ли ты, о чем идет речь?

– О даре, аспект.

– Да, о королевском даре. Все, что угодно, что во власти короля. Владыка битв избрал себе дар, и король ждет, что мы выполним его обещание. Однако наш орден не повинуется королю. Мы обороняем Королевство, однако служим Вере, а Вера выше Королевства. Однако же король обратился к нам с просьбой, и отказать ему не так-то просто.

Ваэлин поежился. Аспект явно чего-то ждал от него, а он понятия не имел, чего именно. В конце концов, когда молчание сделалось невыносимым, он произнес:

– Я понимаю, аспект.

Аспект обменялся коротким взглядом с мастером Соллисом.

– Ты все понял, Ваэлин? Ты сознаешь, что это означает?

«Я больше не сын владыки битв», – подумал Ваэлин. Он не знал, что об этом думать – на самом деле он не был уверен, что он вообще что-то думает на этот счет.

– Я брат ордена, аспект, – сказал он. – События за стенами обители не касаются меня, пока я не пройду испытание мечом и не отправлюсь в мир, дабы защищать Веру.

– Твое присутствие здесь демонстрирует преданность владыки битв Вере и Королевству, – объяснил аспект. – Но он отныне не владыка битв, и теперь он желает, чтобы ему вернули сына.

Ваэлин удивился: он не испытал ни радости, ни изумления, у него не екнуло сердце и не защекотало в животе от восторга. Он был всего лишь озадачен. «Владыка битв желает, чтобы ему вернули сына». Он вспомнил дробь копыт по сырой земле, тающую в утреннем тумане, вспомнил суровый и властный голос отца: «Верность – наша сила».

Он заставил себя посмотреть в глаза аспекту.

– Вам угодно отослать меня, аспект?

– То, что мне угодно, здесь роли не играет. Пожелания мастера Соллиса также не имеют значения, хотя, можешь быть уверен, он выразил их вполне недвусмысленно. Нет, Ваэлин, решать только тебе. Поскольку приказывать нам король не может, а священное правило ордена гласит, что никого из учеников нельзя вынудить покинуть орден, кроме тех, кто не выдержал испытания или отрекся от Веры, король предоставляет выбор тебе.

Ваэлин с трудом удержался от горького смешка. «Выбор? Мой отец уже сделал выбор. Теперь выбор за мной».

– У владыки битв нет сына, – сказал он аспекту. – А у меня нет отца. Я брат Шестого ордена. Мое место здесь.

Аспект опустил взгляд в стол и внезапно сделался куда старше, чем всегда казалось Ваэлину. «Сколько же ему лет?» Сказать было трудно. Двигался он так же плавно и непринужденно, как и прочие мастера, но его вытянутое лицо выглядело изможденным и обветренным от многих лет, проведенных под открытым небом, и глаза у него были старые, наполненные тяжким опытом. И еще в них была печаль – сожаление, с которым он обдумывал ответ Ваэлина.

– Аспект, – сказал мастер Соллис, – мальчик нуждается в отдыхе.

Аспект поднял голову, посмотрел Ваэлину в глаза своим старческим, усталым взглядом.

– Это твой окончательный ответ?

– Да, аспект.

Аспект улыбнулся. Ваэлин видел, что улыбка эта искусственная.

– Мое сердце ликует о тебе, юный брат. Отведи свою собаку к мастеру Джеклину, думаю, он обрадуется ей куда больше, чем ты можешь ожидать.

– Спасибо вам, аспект.

– Спасибо тебе, Ваэлин, можешь идти.

* * *

– Воларская травильная собака! – благоговейно ахнул мастер Джеклин. Меченый уставился на него снизу вверх, озадаченно склонив набок покрытую шрамами голову. – Я таких лет двадцать не видел, если не больше!

Мастер Джеклин был жизнерадостный, жилистый человек немного за тридцать, и движения у него были более дерганые и менее выверенные, чем у прочих мастеров, такие, как у псов, о которых он так преданно заботился. Одеяние его было грязнее, чем у кого-либо из тех, кого доводилось видеть Ваэлину: все в земле, сене и смеси собачьей мочи и кала. Воняло от него воистину впечатляюще, но мастеру Джеклину, похоже, все было нипочем, и то, что это кому-то может не нравиться, его тоже нимало не тревожило.

– Так ты говоришь, его собратьев по стае ты убил? – переспросил он у Ваэлина.

– Да, мастер. Брат Макрил сказал, что из-за этого я теперь сделался его вожаком.

– О да! Насчет этого он прав. Собаки – те же волки, Ваэлин, они живут стаями, но инстинкты у них притуплены, стаи, в которые они сбиваются, временные, и они быстро забывают, кто у них вожак, а кто нет. Но травильные собаки – они иные, в них осталось достаточно волчьего, чтобы чтить законы стаи. Но при этом они куда свирепее любого волка, такими уж их вывели сотни лет назад. Воларцы оставляли на развод только самых злобных щенков. Иные говорят, что к их выведению приложила руку сама Тьма. Они каким-то образом изменились, сделались чем-то большим, чем собака, и чем-то меньшим, чем волк, но при этом не похожими ни на тех, ни на этих. Когда ты убил вожака стаи, пес тебя признал, счел тебя более сильным и достойным вожаком. Но такое бывает не всегда. Повезло тебе, парень, это точно.

Мастер Джеклин достал из поясной сумки кусочек вяленой говядины и наклонился, протягивая ее Меченому. Ваэлин обратил внимание, как опасливо и настороженно держится мастер. «Ему страшно! – осознал потрясенный мальчик. – Он боится Меченого!»

Меченый осторожно принюхался, неуверенно посмотрел на Ваэлина.

– Видел? – сказал Джеклин. – У меня не возьмет! Держи, – он бросил лакомство Ваэлину. – Попробуй ты.

Ваэлин протянул мясо Меченому. Тот сцапал мясо и мгновенно его заглотал.

– Мастер, а почему он называется «травильной собакой»? – спросил Ваэлин.

– Воларцы держат рабов – много рабов. Если раб сбегает, его приводят назад и отрубают ему мизинцы. Если он сбежит снова, за ним посылают травильных собак. Собаки не приводят его назад – они его приносят, у себя в брюхе. Собаке не так-то просто убить человека. Человек куда сильнее, чем ты думаешь, и куда хитрее любой лисы. Чтобы убить человека, собака должна быть сильной и проворной и, вдобавок, умной и свирепой, очень свирепой.

Меченый улегся к ногам Ваэлина и пристроил голову ему на башмаки, медленно постукивая хвостом по каменному полу.

– А по-моему, он довольно дружелюбный…

– К тебе-то – да. Но не забывай, что он убийца. Его за этим и вывели.

Мастер Джеклин прошел в глубину просторного каменного склада, отведенного под псарню, и отворил вольер.

– Держать его буду здесь, – сказал он через плечо. – Заведи его сюда сам, а то он тут не останется.

Меченый послушно подошел к вольеру следом за Ваэлином, зашел внутрь, покрутился на охапке соломы и улегся.

– Кормить его тоже тебе придется, – сказал Джеклин. – Убирать за ним, и так далее. Дважды в день.

– Конечно, мастер.

– И еще его надо выгуливать, много. Вместе с другими собаками я его выводить не смогу, порвет он их.

– Я позабочусь об этом, мастер.

Мальчик зашел в вольер, погладил Меченого по голове и получил в ответ порцию слюнявых поцелуев и объятий, так что аж на ногах не устоял. Ваэлин рассмеялся и вытер лицо.

– Я все гадал, захотите ли вы его видеть, мастер, – сказал он Джеклину. – Я думал, может, вы прикажете его убить.

– Его? Убить? О Вера, да ни за что! Какой же кузнец согласится выкинуть меч искусной работы? Он положит начало новой кровной линии, от него родится много-много щенков, и есть надежда, что они окажутся такими же могучими, но более покладистыми.

Ваэлин провел на псарне еще час, накормил Меченого и убедился, что ему хорошо на новом месте. Когда пришло время уходить, Меченый принялся душераздирающе скулить, но мастер Джеклин сказал Ваэлину, что пса нужно приучить оставаться одного, так что мальчик даже не обернулся, закрыв дверцу вольера. Потеряв его из виду, Меченый завыл.

* * *

Вечер прошел тихо. В комнате царило молчаливое напряжение. Мальчики делились историями о пережитых трудностях. Каэнис, который, как и Ваэлин, даже отъелся за время жизни в глуши, нашел себе убежище в дупле старого дуба, но его атаковал рассерженный филин. Дентос, который и в лучшие-то времена толстым не был, теперь заметно исхудал. Он с трудом пережил эту неделю, питаясь кореньями и теми немногими птицами и белками, которых ему удалось-таки изловить. На товарищей, как и на мастеров, история Ваэлина, похоже, не произвела особого впечатления. Как будто пережитые трудности воспитывали безразличие.

– А что такое «травильная собака»? – только и спросил Каэнис.

– Воларская зверюга, – буркнул Дентос. – Гнусные твари. Для собачьих боев они не годятся: кидаются на тех, кто их стравливает.

Он внезапно оживился и обернулся к Ваэлину:

– Слушай, а пожрать ты не притащил?

Ночь они провели в некоем трансе, порожденном усталостью. Каэнис все точил свой охотничий нож, Дентос грыз вяленую дичь, которую Ваэлин припрятал под плащом, откусывая по крохотному кусочку – все они знали, что так лучше после того, как долго голодаешь: если сразу налопаться, тебя только стошнит.

– Я уж думал, это никогда не кончится! – сказал наконец Дентос. – Я правда думал, что так там и помру.

– Никто из братьев, с кем я выехал вместе, еще не вернулся, – заметил Ваэлин. – Мастер Хутрил говорит, это все из-за пурги.

– Я начинаю понимать, отчего в ордене так мало братьев.

Следующий день был, пожалуй, наименее утомительным из всех, что они пережили до сих пор. Ваэлин ожидал возвращения к суровому повседневному распорядку, но вместо этого мастер Соллис провел утро, обучая их языку жестов. Ваэлин обнаружил, что его скромные навыки заметно улучшились после недолгого общения с Селлой и Эрлином, с их плавными жестами, хотя и ненамного, так что до Каэниса ему по-прежнему было далеко. Вторую половину дня посвятили мечному бою. Мастер Соллис ввел новое упражнение: молниеносно метал в них гнилые овощи и фрукты, а они пытались отбиться от гнилья своими деревянными мечами. Получалось вонюче, но в то же время забавно: это куда сильнее походило на игру, чем большая часть их занятий, после которых они обычно получали в награду по несколько синяков и разбитый нос.

Ужин прошел в неловком молчании: в трапезной было куда тише обычного, и множество пустых мест словно бы не давало заводить разговоры. Мальчишки постарше поглядывали на них, кто сочувственно, кто с угрюмой насмешкой, но насчет отсутствующих никто ничего не говорил. Было как после смерти Микеля, только в большем масштабе. Некоторые мальчики уже погибли и не придут обратно, другим же только предстояло возвратиться, и от того, что они могут и не вернуться, в зале царило осязаемое напряжение. Ваэлин с остальными бурчали что-то насчет того, что после сегодняшней тренировки от них разит помойной ямой, но шутки получались не смешные. Они спрятали под плащами по нескольку яблок и булочек и пошли к себе в башню.

Уже стемнело, а никто так и не вернулся. Ваэлин с упавшим сердцем начал осознавать, что они – это все, что осталось от группы. Нет больше Баркуса, который их всех смешил, нет больше Норты, который изводил их изречениями своего папочки… От этих мыслей кровь стыла в жилах.

Они уже ложились спать, когда на каменной лестнице послышались шаги. Все замерли в опасливом ожидании.

– Два яблока за то, что это Баркус! – сказал Дентос.

– Принято! – откликнулся Каэнис.

– Всем привет! – весело поздоровался Норта, сбрасывая свои пожитки на кровать. Он выглядел более худым, чем Каэнис или Ваэлин, однако же не казался таким истощенным, как Дентос. Глаза у него были красные от усталости. И все же он выглядел веселым, даже торжествующим.

– Баркуса еще нет? – спросил он, скидывая одежду.

– Нет, – ответил Каэнис и улыбнулся Дентосу – тот недовольно скривил губы.

Когда Норта стянул через голову рубашку, Ваэлин заметил на нем нечто новое: ожерелье из каких-то продолговатых бусин.

– Ты это нашел? – спросил Ваэлин, указывая на ожерелье.

Лицо Норты вспыхнуло самодовольством, смешанным с чувством победы и предвкушения.

– Медвежьи когти! – ответил он. Ваэлин оценил, как небрежно Норта это сказал: небось, часами репетировал… Ваэлин решил промолчать: пусть Норта расскажет обо всем по своей воле. Но Дентос все испортил.

– Ты нашел ожерелье из медвежьих когтей, – сказал он. – Ну и что? Ты его небось снял с какого-нибудь бедолаги, застигнутого пургой, а?

– Нет! Я его сделал из когтей медведя, которого сам же и убил.

Норта продолжал раздеваться, демонстрируя напускное равнодушие к их реакции. Но теперь Ваэлин отчетливо видел, как он наслаждается этим моментом.

– Он убил медведя! Да чтоб я сдох! – насмешливо бросил Дентос.

Норта пожал плечами:

– Хотите верьте, хотите нет, мне-то какое дело.

Воцарилось молчание. Дентос с Каэнисом не желали задавать вопросов, которые напрашивались сами собой, хотя оба явно сгорали от любопытства. Пауза затянулась, и Ваэлин решил, что слишком устал, чтобы нагнетать напряжение.

– Ну же, брат, – сказал он, – пожалуйста, расскажи, как ты убил медведя?

– Стрелой в глаз. Он вздумал покуситься на оленя, которого я подстрелил. Я не мог этого стерпеть. В общем, если кто вам скажет, что медведи зимой спят, знайте, что это вранье.

– Мастер Хутрил говорил, что они просыпаются, только если их потревожить. Должно быть, тебе попался весьма необычный медведь, брат.

Норта устремил на него странный взгляд, холодный и надменный – что было привычно, – и в то же время понимающий, что ему было совсем не свойственно.

– Должен сказать, я удивлен, что ты здесь, брат. Я встретил в глуши охотника, весьма грубого мужлана, разумеется, и пьяницу вдобавок, насколько я могу судить. Он поделился со мной многими новостями о том, что творится в большом мире.

Ваэлин ничего не ответил. Он не хотел говорить товарищам о королевской милости, дарованной его отцу, но было похоже, что Норта не оставит ему выбора.

– Владыка битв ушел с королевской службы, – сказал Каэнис. – Ну да, мы слышали.

– Поговаривают, что он попросил короля о милости: дозволить ему забрать сына из ордена, – вставил Дентос. – Но ведь у владыки битв нет сына, а стало быть, и забирать ему некого.

«Они все знают! – понял Ваэлин. – Они знали с тех пор, как я вернулся. Вот отчего они были такие тихие. Они все гадали, когда же я уеду. Мастер Соллис, должно быть, сказал им, что я останусь на сегодня…» Интересно, можно ли вообще в ордене сохранить хоть что-то в секрете?

– Может быть, – отвечал Норта. – Будь у владыки битв сын, он был бы счастлив возможности вырваться из этого места и вернуться в лоно семьи. Нам о таком даже мечтать не приходится.

И снова молчание. Дентос с Нортой свирепо уставились друг на друга, Каэнис неловко заерзал. Наконец Ваэлин сказал:

– Должно быть, то был великолепный выстрел, брат. Попасть стрелой в глаз медведю. Он напал на тебя?

Норта скрипнул зубами, сдерживая свой гнев.

– Да.

– А ты, значит, сумел сохранить присутствие духа. Это делает тебе честь.

– Спасибо, брат. Ну а тебе есть о чем рассказать?

– Я повстречал двух беглых еретиков, одна из которых обладает властью подчинять души людей, убил двух воларских травильных собак и еще одну оставил себе. Ах да, и еще я познакомился с братом Тендрисом и братом Макрилом, они охотятся на отрицателей.

Норта бросил рубашку на кровать и остался стоять, уперев в бока свои мускулистые руки и рассеянно хмурясь. Он прекрасно владел собой: его глубокого разочарования было почти не заметно, но Ваэлин его все-таки видел. Это должен был быть момент его наивысшего торжества: он убил медведя, а Ваэлин уходит из ордена. Это должна была быть одна из счастливейших минут в его юной жизни. А оказалось, что Ваэлин не воспользовался возможностью вырваться на волю – возможностью, которой так жаждал Норта, – а по сравнению с его приключениями подвиг Норты выглядел бледновато. Наблюдая за ним, Ваэлин удивился тому, как он сложен. Хотя Норте было всего тринадцать, уже сейчас сделалось понятно, каким он станет в зрелости: выпуклые мышцы и резкие, точеные черты лица. Его отец, королевский министр, мог бы гордиться таким сыном. Живи он своей жизнью вне ордена, это была бы жизнь, полная любовных похождений и подвигов, которые разыгрывались бы на глазах восхищенного двора. И вот вместо этого он обречен проводить свою жизнь в битвах, в скудости и тяготах, на службе Вере. Жизнь, которую он не выбирал.

– А шкуру ты снял? – спросил Ваэлин.

Норта озадаченно и раздраженно насупился.

– Чего?

– Шкуру-то с медведя ты снял?

– Нет. Надвигалась пурга, и я не мог доволочь его до своего убежища, я только лапу отрубил, чтобы добыть когти.

– Разумный шаг, брат. Весьма впечатляющее достижение.

– Ну, я не знаю, – сказал Дентос. – Каэнис вон филина добыл, это тоже круто.

– Филина? – переспросил Ваэлин. – Да я же воларскую травильную собаку привел!

Они еще некоторое время добродушно переругивались – даже Норта присоединился к ним, отпуская ядовитые замечания по поводу худобы Дентоса. Они снова сделались единой семьей, но семья эта оставалась неполной. Спать они легли позже обычного, оттого что боялись пропустить приход следующего товарища, но усталость все же взяла над ними верх. Ваэлин в кои-то веки спал, не видя снов, пробудился же он с испуганным криком, инстинктивно шаря вокруг в поисках охотничьего ножа. Остановился он, только разглядев массивную фигуру на соседнем топчане.

– Баркус? – сонно спросил он.

Фигура что-то буркнула в ответ и не шелохнулась.

– Ты когда вернулся?

Ответа не было. Баркус сидел неподвижно. Его молчание встревожило Ваэлина. Он сел, борясь с сильным желанием снова зарыться в одеяло.

– Ты в порядке? – спросил он.

Снова молчание. Оно тянулось так долго, что Ваэлин уже подумал, не стоит ли сходить за мастером Соллисом. Но наконец Баркус ответил:

– Дженнис погиб.

В его голосе не было слышно никаких чувств, и от этого мороз продрал по коже. Баркус был из тех мальчиков, которые всегда испытывают какое-нибудь чувство, будь то радость, гнев или удивление, оно всегда было при нем, написанное у него на лице крупными буквами и отчетливо слышное в голосе. А тут не было ничего, голый факт.

– Я нашел его примерзшим к дереву. На нем не было плаща. Думаю, он сам этого хотел. Он был сам не свой с тех пор, как погиб Микель.

Микель, Дженнис… Сколько их будет еще? Останется ли под конец хоть кто-нибудь? «Мне следовало бы разозлиться, – подумал Ваэлин. – Ведь мы всего лишь дети, а эти испытания нас губят». Но злости он не испытывал – только печаль и усталость. «Отчего я не могу их ненавидеть? Отчего я не чувствую ненависти к ордену?»

– Ложись спать, Баркус, – сказал он другу. – Утром мы возблагодарим нашего брата за прожитую жизнь.

Баркус содрогнулся и обхватил себя за плечи.

– Я боюсь того, что могу увидеть во сне.

– Я тоже. Но мы члены ордена, а значит, с нами Вера. Ушедшие не хотят, чтобы мы страдали. Они посылают нам сны, чтобы руководить нами, а не чтобы причинять нам боль.

– Я был голоден, Ваэлин! – В глазах у Баркуса сверкнули слезы. – Я хотел есть, и я даже не подумал о том, что бедный Дженнис мертв, и как же нам будет его не хватать, и все такое. Я просто принялся рыться в его одежде, надеясь отыскать что-нибудь съестное. У него ничего не было, и тогда я проклял его, проклял своего погибшего брата.

Ваэлин сидел растерянный и слушал, как Баркус плачет в темноте. «Испытание глушью, – думал он. – Испытание сердца и духа. Голод проверяет нас на прочность – всех по-разному».

– Ты же не убил Дженниса, – сказал он наконец. – Нельзя проклясть душу, что присоединилась к Ушедшим. И даже если наш брат тебя слышал, он понял, что испытание было слишком тяжким.

Уговаривать Баркуса пришлось долго, но примерно час спустя он все же лег в постель – усталость пересилила горе и взяла свое. Ваэлин снова улегся в постель, зная, что теперь ему не уснуть и на следующий день он будет неуклюжим и бестолковым. «Завтра мастер Соллис снова примется лупить нас розгой», – сообразил он. Мальчик лежал без сна и думал об испытании, о погибшем товарище, о Селле, об Эрлине и о Макриле, который плакал, как только что плакал Баркус. Есть ли в ордене место подобным мыслям? Внезапная, непрошеная мысль явилась и поразила его: «Вернись к отцу, и ты сможешь думать что хочешь!»

Он заворочался в постели. Откуда она только взялась? «Вернуться к отцу?»

– Нет у меня отца!

Ваэлин не заметил, что сказал это вслух, пока Баркус не застонал и не принялся метаться во сне. Каэнис на другом конце комнаты тоже забеспокоился, тяжело вздохнул и натянул одеяло на голову.

Ваэлин глубже забился в кровать, ища утешения, заставляя себя заснуть, цепляясь за мысль: «Нет у меня отца!»

Глава четвертая

Пришла весна. Занесенное снегом тренировочное поле потемнело и покрылось густой зеленой травой, а мастер Соллис все мучил их своими наставлениями. Их умения росли вместе с синяками. Ближе к концу месяца онасур у них начались новые занятия: подготовка к испытанию знанием под руководством мастера Греалина.

Каждый день они толпой спускались в похожие на пещеру подвалы и там слушали его повествования об истории ордена. Говорил Греалин хорошо: он был прирожденный рассказчик. Перед ними, как наяву, вставали великие подвиги, героические деяния, поборники справедливости. Большинство мальчиков слушали как завороженные. Ваэлину тоже нравились рассказы Греалина, но его интерес несколько умалялся тем, что во всех этих историях говорилось о великих свершениях или битвах и ни словом не упоминалось об отрицателях, о том, как их преследуют, точно диких зверей, или заточают в Черную Твердыню. В конце каждого урока Греалин задавал им вопросы о том, что они сегодня услышали. Мальчики, которые отвечали верно, получали в награду сладости, а если кто-то не мог ответить на вопрос, мастер Греалин лишь качал головой и грустно упрекал нерадивых. Он был наименее жестоким из всех наставников, никогда их не порол, наказывая лишь словом или жестом, никогда не ругался – в отличие от всех прочих мастеров: даже немой мастер Сментиль виртуозно изображал грязную брань жестами.

– Ваэлин, – сказал Греалин, поведав им об осаде замка Баслен из времен первой Объединительной войны, – кто удерживал мост, чтобы братья успели закрыть ворота у него за спиной?

– Брат Нолнен, мастер.

– Молодец, Ваэлин, вот тебе кусок ячменного сахара.

Ваэлин еще обратил внимание, что каждый раз, угощая их, мастер Греалин и себя не забывает.

– Ну-с, – сказал он, и его внушительные брыли затряслись оттого, что он ворочал во рту языком ячменный сахар, – а как звали того, кто командовал войском Кумбраэля?

Он обвел их взглядом, выискивая очередную жертву.

– Дентос!

– Э-э… Верлиг, мастер!

– Ох ты!

Мастер Греалин показал ириску и печально покачал своей массивной головой.

– Дентос награды не заслужил! Кстати, напомни мне, маленький брат, сколько наград ты получил на этой неделе?

– Ни одной… – пробормотал Дентос.

– Прошу прощения, Дентос, что ты сказал?

– Ни одной, мастер! – громко ответил Дентос. Голос его разнесся эхом по подвалам.

– Ни одной. Да. Ни одной. Насколько я припоминаю, ты и на прошлой неделе не получил ни одной награды. Верно ли это?

У Дентоса был такой вид, словно он предпочел бы получить трепку от мастера Соллиса.

– Да, мастер.

– Хм…

Греалин сунул ириску в рот и смачно зачавкал. Подбородки у него заколыхались.

– А жаль. Ириски и впрямь превосходные. Каэнис, может быть, ты сумеешь нас просветить?

– На осаде замка Баслен войском Кумбраэля командовал Верулин, мастер.

Каэнис всегда отвечал четко и правильно. Ваэлин временами подозревал, что историю ордена Каэнис знает не хуже мастера Греалина, если не лучше.

– Совершенно верно. На тебе засахаренный орешек.

– Ублюдок! – кипятился потом Дентос за ужином в трапезной. – Жирный, хитрожопый ублюдок! Ну и кого волнует, что там совершил какой-то урод две сотни лет тому назад? Кому и зачем это сейчас надо, а?

– Уроки прошлого руководят нами в настоящем, – процитировал Каэнис. – Знания о тех, кто жил прежде нас, крепят нашу Веру.

Дентос исподлобья уставился на него через стол.

– Да иди ты!.. Это все оттого, что этот здоровенный балабол так тебя любит. «Да, мастер Греалин, – он на удивление точно передразнил мягкий голос Каэниса, – битва при нужнике длилась два дня, и в ней погибли тысячи таких же бедолаг, как мы. Дайте мне леденец на палочке, я вам еще и задницу вытру!»

Сидевший рядом с Дентосом Норта мерзко захихикал.

– Попридержи язык, Дентос! – предупредил Каэнис.

– А то что? Ты уморишь меня очередной нудной побасенкой про короля и его бастардов?..

Каэнис неуловимым для глаза движением перемахнул через стол и отточенным ударом пнул Дентоса в лицо. Брызнула кровь, голова у Дентоса откинулась назад, оба клубком покатились по полу. Драка была короткой, но кровавой: навыки, приобретенные тяжким трудом, делали их всех слишком опасными бойцами, и потому драк они обычно старались избегать даже во время самых жарких споров. К тому времени, как их растащили, у Каэниса был выбит зуб и вывихнут палец. Дентос выглядел не лучше: у него был сломан нос и несколько ребер.

Обоих отвели к мастеру Хенталю, целителю ордена, и тот принялся штопать драчунов, пока они мрачно зыркали друг на друга с противоположных коек.

– Что произошло? – спросил у Ваэлина мастер Соллис, пока они ждали снаружи.

– Братья не сошлись во мнениях, мастер, – сказал ему Норта. Это был стандартный ответ в подобных ситуациях.

– Я не тебя спрашивал, Сендаль! – рявкнул Соллис. – Возвращайся в трапезную! И ты тоже, Джешуа.

Баркус с Нортой поспешно удалились, озадаченно оглянувшись на Ваэлина. Мастера обычно не особенно интересовались причинами мальчишеских драк. В конце концов, мальчишки есть мальчишки, они всегда дерутся.

– Ну? – спросил Соллис, когда они ушли.

Ваэлин хотел было соврать, но холодная ярость в глазах мастера Соллиса подсказала ему, что это очень плохая идея.

– Это из-за испытания, мастер. Каэнис наверняка его сдаст. А Дентос провалит.

– Ну и что ты намерен предпринять по этому поводу?

– Я, мастер?!

– Здесь, в ордене, у каждого из нас своя роль. Большинство из нас воюют, некоторые ловят еретиков по всему Королевству, иные уходят в тень, чтобы вершить свои тайные дела, кое-кто воспитывает и учит, и немногие, очень немногие, становятся командирами.

– И вы… хотите, чтобы я стал командиром?

– Аспект, похоже, полагает, что такова твоя роль, а он редко ошибается.

Мастер оглянулся через плечо на комнату мастера Хенталя.

– А тот, кто сложа руки смотрит на то, как его братья избивают друг друга в кровь, командиром не станет. И тот, кто позволяет им проваливать испытания, – тоже. Сделай с этим что-нибудь.

Он повернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Ваэлин привалился головой к каменной стенке и тяжело вздохнул. «Стать командиром… Или моя ноша без того недостаточно тяжела?»

– А вы с каждым годом становитесь все злее и злее! – весело сказал Ваэлину мастер Хенталь, когда мальчик вошел в комнату. – Были времена, когда мальчишки по третьему году могли друг другу, самое большее, синяков насажать. Мы вас явно слишком хорошо обучаем!

– Мы благодарны вам за ваши наставления, мастер, – заверил его Ваэлин. – Могу ли я поговорить с братьями?

– Как хочешь.

Он прижал ватный шарик к носу Дентоса.

– Сиди и держи, пока кровь не остановится. И не глотай кровь, выплевывай. Да смотри, в тазик плюй, а не на пол, а то пожалеешь, что твой брат тебя не убил!

И он вышел, оставив мальчиков в напряженном молчании.

– Ты как? – спросил Ваэлин у Дентоса.

– Ос собад! – прохрипел Дентос, хлюпая кровью.

Ваэлин обернулся к Каэнису. Тот баюкал перебинтованную руку.

– А ты?

Каэнис посмотрел на свои перевязанные пальцы.

– Мастер Хенталь все вправил. Сказал, поболит и пройдет. Но за меч я взяться не смогу примерно неделю.

Он помолчал, отхаркнулся и сплюнул большой сгусток крови в тазик рядом со своей койкой.

– Остаток зуба пришлось вырвать. Он натолкал туда ваты и дал мне красноцвета, чтоб не болело.

– И что, помогло?

Каэнис слегка поморщился.

– Не особо.

– Вот и хорошо. Поделом тебе.

Лицо у Каэниса вспыхнуло от гнева.

– Да ты слышал, что он сказал?..

– Я слышал, что он сказал. Я слышал и то, что ты сказал перед этим. Ты видел, что у него неприятности, и вздумал ему нотации читать.

Он обернулся к Дентосу:

– А ты мог бы быть поумнее и не нарываться. У нас предостаточно возможностей калечить друг друга на тренировках. Можешь делать это там, раз уж тебе так хочется.

– Од бедя достад, – пробулькал Дентос. – Тоже бде, убник нашедся!

– Раз он такой умный, возможно, тебе стоит у него поучиться. Он много знает, ты нуждаешься в знаниях, к кому и обратиться, как не к нему?

Он сел рядом с Дентосом.

– Ты же знаешь, что, если ты не выдержишь этого испытания, тебе придется уйти. Ты что, этого хочешь? Вернуться в Ренфаэль, помогать дядюшке натаскивать собак для боев и рассказывать пьянчугам в кабаках, как ты чуть было не стал братом Шестого ордена? Это наверняка произведет на них большое впечатление.

– Заткдись, Баэлид!

Дентос наклонился, и из его носа в тазик, стоящий у ног, упала огромная кровавая сопля.

– Вы оба знаете, что я не был обязан тут оставаться, – сказал Ваэлин. – Знаете, почему я остался?

– Ты ненавидишь своего отца, – сказал Каэнис, отступая от общепринятых правил.

Ваэлин, который не сознавал, что его чувства настолько очевидны, с трудом сдержался, чтобы не сказать резкость.

– Я не мог просто взять и уйти. Я не смог бы жить вне ордена и постоянно ждать, что в один прекрасный день до меня дойдут вести о том, что случилось с остальными, и думать о том, что, быть может, если бы я был с вами, ничего бы и не случилось. Мы потеряли Микеля, мы потеряли Дженниса. Мы не можем потерять кого-то еще.

Он встал и направился к двери.

– Мы уже не мальчишки. Я не могу заставить вас что-то делать. Все зависит от вас.

– Прости меня, – сказал Каэнис, остановив его. – За то, что я сказал про твоего отца.

– У меня нет отца, – напомнил ему Ваэлин.

Каэнис рассмеялся. По губе у него заструилась кровь.

– Ну да, и у меня тоже.

Он обернулся и бросил окровавленную тряпку в Дентоса.

– А как насчет тебя, брат? Есть у тебя отец?

Дентос расхохотался, громко и заливисто. По лицу у него струились багровые ручейки.

– Да я бы не признал этого урода, даже если бы он дал мне фунт золота!

Они долго-долго хохотали все вместе. Боль отступила и была забыта. Они хохотали и не говорили о том, как им больно.

* * *

Обучение Дентоса они взяли на себя. От мастера Греалина он так ничему и не научился и потому каждый вечер после занятий они пересказывали ему историю ордена и заставляли повторять ее снова и снова, пока Дентос не заучивал все наизусть. Это было скучное и утомительное занятие, особенно после многочасовых тренировок, когда всем хотелось спать, но мальчишки взялись за дело с угрюмой решимостью. Поскольку самым сведущим был Каэнис, основной груз лег именно на него. Каэнис оказался добросовестным, хотя и не особо терпеливым наставником. Обычно он отличался мирным нравом, но то, что память Дентоса упорно отказывалась удерживать больше нескольких фактов за раз, буквально выводило его из себя. Баркус предания ордена знал неплохо, но не то чтобы отлично, ибо предпочитал байки позабавнее – например, легенду о брате Йельне, который, лишившись оружия, заставил врага свалиться в обморок, испустив необычайно зловонные газы.

– Ну, уж про брата-пердуна его точно не спросят! – с отвращением говорил Каэнис.

– А почему бы и нет? – возражал Баркус. – Это же тоже исторический факт!

На удивление, самым способным учителем оказался Норта. Истории в его изложении выглядели чересчур примитивно, но зато запоминались с ходу. Норта обладал удивительной способностью заставлять Дентоса лучше запоминать услышанное. Вместо того чтобы просто рассказывать предания и заставлять Дентоса повторять их слово в слово, он прерывался, задавал вопросы, заставлял Дентоса задуматься над смыслом истории. Кроме того, он забывал о своей обычной язвительности и пренебрегал многочисленными возможностями посмеяться над невежеством своего ученика. Обычно Ваэлин всегда находил, за что осудить Норту, но тут он вынужден был признать, что Норта не менее всех остальных стремится сохранить целостность их группы. Жизнь в ордене и без того была тяжкой, а без друзей она бы сделалась и вовсе невыносимой. Но, хотя методы Норты оказались плодотворными, его выбор преданий был слишком узок. В то время как Баркус тяготел к юмору, а Каэнис любил нравоучительные истории, демонстрирующие величие Веры, Норта предпочитал трагическое. Он со смаком повествовал о поражениях ордена, о падении цитадели Улнар, о гибели великого Лесандера, которого многие считали лучшим из воинов, когда-либо служивших в ордене, павшего жертвой запретной любви к женщине, которая и предала его врагам. Историям Норты о горе и несчастьях, казалось, не будет конца. Некоторых из них Ваэлин даже не слышал, и время от времени он задавался вопросом, не выдумывает ли белокурый брат все это из головы.

Ваэлин, которому, помимо всего прочего, приходилось каждый вечер ходить на псарню, навещать Меченого, взял на себя задачу в конце каждой недели проверять, чему Дентос успел научиться за это время, все быстрее забрасывая его вопросами. Зачастую это занятие казалось безнадежным: Дентос делал успехи, но они пытались всего за несколько недель преодолеть годы, проведенные в блаженном неведении. Тем не менее ему все-таки удалось получить несколько наград от мастера Греалина, который не выразил особого изумления – разве что бровь приподнял.

Наступил месяц пренсур. Оставшееся им время ужалось до нескольких дней, и мастер Греалин известил их, что занятия окончены.

– Знание – это то, что создает нас, маленькие братья, – сказал он им. На этот раз он не улыбался и говорил абсолютно серьезно. – Именно оно делает нас теми, кто мы есть. То, что нам известно, влияет на все, что бы мы ни делали, на любое решение, которое мы принимаем. За эти несколько дней постарайтесь как следует подумать обо всем, что вы здесь узнали, и не только об именах и датах. Размышляйте о причинах, размышляйте о смысле услышанного. То, что я вам рассказывал, есть суть нашего ордена: то, что он значит, то, чем он занимается. Испытание знанием станет труднейшим для многих из вас. Никакое иное испытание не обнажает душу мальчика сильнее этого.

Он снова улыбнулся, но на этот раз серьезно, а потом расплылся в своей обычной веселой улыбке.

– Ну а теперь последние награды для моих маленьких воинов!

Он достал большой мешок сластей и пошел вдоль ряда, раздавая горсти конфет в их протянутые руки.

– Кушайте, маленькие мужчины! Жизнь брата не так уж сладка.

Греалин тяжело вздохнул, повернулся и убрел обратно в кладовую, тихо притворив за собой дверь.

– К чему это он? – вслух поинтересовался Норта.

– Брат Греалин вообще очень странный человек, – пожал плечами Каэнис. – Меняю медовый леденец на сладкий горошек!

Норта фыркнул.

– Сладкий горошек стоит не меньше трех медовых леденцов!

Ваэлин устоял перед искушением начать меняться своими сластями и отнес их на псарню. Меченый радостно прыгал и тявкал, когда Ваэлин подбрасывал конфеты в воздух, чтобы он их ловил. Меченый поймал все до единой.

* * *

Испытание началось утром фельдриана, за два дня до летнего солнцестояния. Те, кто выдержит испытание, получали в награду не только право остаться в ордене: их еще и отпускали на большую летнюю ярмарку в Варинсхолде. За все время пребывания в ордене это был первый раз, когда им предстояло вырваться из-под его опеки. Ну а те, кто провалится, получат свои золотые монеты и приказ убираться на все четыре стороны. На этот раз старшие мальчишки не пугали их предстоящим испытанием и не подшучивали над ними. Ваэлин обратил внимание, что, если упомянуть при старших испытание знанием, они только смотрят исподлобья и раздают увесистые подзатыльники. Интересно, отчего они так злятся, в конце концов, это же всего лишь несколько вопросов?

– Единственный из братьев, кто прошел насквозь Великий Северный лес? – спросил он у Дентоса по дороге в трапезную.

– Лесандер! – гордо ответил Дентос. – Это вообще легкотня.

– Четвертый аспект ордена?

Дентос помолчал, морща лоб в поисках ответа.

– Кинлиал?

– Ты спрашиваешь или отвечаешь?

– Отвечаю.

– Молодец. Правильно.

Ваэлин хлопнул его по спине, шагая через двор.

– Дентос, брат мой, я думаю, ты все-таки выдержишь сегодня это испытание!

На испытание их вызвали во второй половине дня. Они выстроились у входа в помещение в южной стене. Мастер Соллис сурово предупредил, чтобы они вели себя как следует, и сказал Баркусу, что он первый. Баркус хотел было отпустить какую-то шуточку, но суровый взгляд Соллиса остановил его, и он только слегка кивнул товарищам и вошел. Соллис затворил за ним дверь.

– Ждите здесь, – приказал он. – Когда закончите, ступайте в трапезную.

И удалился, оставив их пялиться на прочную дубовую дверь, ведущую в помещение.

– А я думал, он сам будет проводить испытание, – сказал Дентос довольно слабым голосом.

– А что, похоже? – спросил Норта. Он подошел к двери, наклонился и прижался ухом к доскам.

– Слышно что-нибудь? – шепнул Дентос.

Норта покачал головой и выпрямился.

– Какой-то бубнеж, и все. Дверь слишком толстая.

Он сунул руку под плащ и достал сосновую дощечку размером примерно фут на фут, испещренную многочисленными отметинами, с двухдюймовым кружком, намалеванным в центре черной краской.

– Ну что, в ножички?

В последние несколько месяцев ножички сделались их любимой игрой: простейшее состязание в ловкости, во время которого они поочередно кидали метательные ножи, стараясь попасть как можно ближе к центру мишени. Победитель получал в награду все прочие ножи, брошенные в мишень. Существовали разные варианты игры: иногда мишень прислоняли к подходящей стене, иногда подвешивали на веревке к потолочной балке, так что приходилось попадать в раскачивающуюся цель. Бывало еще, что мишень подбрасывали в воздух, а иной раз запускали кувырком. Метательные ножи были в ордене чем-то вроде расхожей монеты, их можно было сменять на лакомства или услуги, и популярность брата, сумевшего набрать много таких ножичков, неизменно возрастала. Сами по себе эти ножички были очень простенькими, дешевыми вещицами: треугольными лезвиями в шесть дюймов длиной, с куцей рукояткой, чуть шире наконечника стрелы. Мастер Греалин стал выдавать их мальчикам в начале третьего года обучения, по десять штук на брата. Запас возобновлялся каждые полгода. Пользоваться ими специально никто не учил: мальчишки просто смотрели на старших и обучались, играя. Лучшие лучники предсказуемо оказались и наиболее ловкими метателями. Дентос с Нортой набрали больше всего ножичков, а Каэнис дышал им в затылок. Ваэлин выигрывал не чаще одного раза из десяти, но видел, что постепенно набивает руку, в отличие от Баркуса, который не мог выиграть буквально ни единого состязания. В результате Баркус ревниво берег свои ножички, хотя и навострился выменивать новые на добычу от своих многочисленных краж.

– Ах ты срань долбаная! – вскипел Дентос: его ножик, вместо того чтобы попасть в цель, выбил искры из каменной стенки. Очевидно, нервозность заставила его промахнуться.

– Ты вылетаешь! – сообщил Норта. Если игрок промахивался мимо мишени, он выходил из игры и лишался ножа.

Следующим кидал Ваэлин. Его ножичек вонзился во внешний край кружка – обычно он метал хуже. Нож Каэниса попал ближе к центру, но выиграл все же Норта, чей нож воткнулся всего на палец от центра.

– Нет, мне это слишком хорошо дается, – заметил он, забирая ножички. – Пожалуй, мне стоит бросить играть, а то это просто нечестно по отношению к остальным.

– Иди в задницу! – огрызнулся Дентос. – Я у тебя тыщу раз выигрывал!

– Это я просто поддавался, – скромно заметил Норта. – Иначе бы ты бросил играть.

– Ах так?

Дентос выхватил нож из-за пояса и метнул его в мишень одним плавным движением. Это был, пожалуй, лучший бросок, какой доводилось видеть Ваэлину: нож вонзился точно в центр доски, по самую рукоятку.

– Ну-ка, попробуй метнуть лучше, пижон! – сказал Дентос Норте.

Норта приподнял бровь.

– Да, брат, сегодня удача тебе улыбнулась!

– Какая, в жопу, удача? Метать будешь или нет?

Норта пожал плечами, достал нож и прищурился, глядя на мишень. Он медленно отвел руку назад, а потом выкинул ее вперед неуловимым для глаза движением. Нож мелькнул серебряной вспышкой. Послышался звон металла о металл, нож отскочил от рукоятки ножа Дентоса и отлетел на несколько футов.

– Ну что ж!

Норта подошел и поднял свой ножик. Острие у него погнулось от удара.

– Я так понимаю, теперь он твой, – сказал Норта, протягивая ножик Дентосу.

– Будем считать, что это ничья. Ты попал бы в центр, если бы там не торчал мой нож.

– Но он там торчал, брат. И я не попал.

Норта стоял, протягивая нож, пока Дентос не взял его.

– Этот я менять не стану, – сказал он. – Он будет мне талисманом, ну, на удачу. Как тот шелковый платочек, про который Ваэлин думает, будто мы его не замечаем.

Ваэлин сердито фыркнул.

– От вас, уродов, ничего не скроешь!

Оставшееся время они играли в летящую доску: метали ножи в мишень, которую Ваэлин подкидывал в воздух. Каэнису эта игра давалась лучше прочих, и он успел выиграть целых пять ножей к тому времени, как появился Баркус.

– А мы уж думали, ты там навсегда останешься! – сказал Дентос.

Баркус был какой-то притихший. Он лишь коротко и сдержанно улыбнулся в ответ, повернулся и быстро зашагал прочь.

– Жопа! – выдохнул Дентос, на глазах теряя обретенную было уверенность.

– Держись, брат! – Ваэлин хлопнул его по плечу. – Скоро все закончится.

Его бодрый тон скрывал серьезные опасения. Поведение Баркуса его встревожило, напомнив то, как угрюмо замолкали старшие мальчишки каждый раз, как речь заходила об этом испытании. Он снова задумался над тем, отчего же это испытание вызывает подобную реакцию, и ему вспомнились слова мастера Греалина: «Никакое иное испытание не обнажает душу мальчика сильнее этого».

Подходя к двери, он собрался с духом. В голове у него вертелся сто один вопрос, который ему могут задать. «Главное, не забыть, – настойчиво твердил он себе, – что Карлист был третьим аспектом ордена, а не вторым! Это распространенная ошибка, потому что предыдущий брат, занимавший эту должность, был убит всего через два дня после инаугурации». Мальчик перевел дух, заставил уняться дрожь в руках, повернул массивную бронзовую ручку и вошел.

Помещение было маленькое, неприметная комнатенка с низким сводчатым потолком и единственным узким оконцем. По комнате были расставлены свечи, но они почти не рассеивали гнетущего мрака. За большим дубовым столом сидели трое: три человека в одеждах другого цвета, не темно-синих, какие носил он сам. Эти трое не принадлежали к Шестому ордену. Волнение Ваэлина усилилось, он не сумел сдержаться и заметно вздрогнул. «Что же это за испытание такое?»

– Ваэлин, – обратилась к нему одна из чужаков, белокурая женщина в сером платье. Она тепло улыбнулась и указала на пустой стул напротив стола: – Садись, пожалуйста!

Мальчик взял себя в руки и сел на стул. Трое чужаков молча изучали его, давая тем самым возможность и ему разглядеть их. Мужчина в зеленом одеянии был толст и лыс, с жидкой бороденкой, окаймляющей губы и подбородок, и, хотя по части тучности ему было далеко до мастера Греалина, ему недоставало прирожденной мощи брата. Его розовое мясистое лицо блестело от пота, щеки тряслись оттого, что он жевал. По левую руку от него на столе стояла миска с вишней, и губы, испачканные алым соком, изобличали его чревоугодие. На Ваэлина он смотрел со смешанным любопытством и нескрываемым пренебрежением. Мужчина в черном, напротив, был худ до истощения, хотя такой же лысый. Выражение лица его внушало куда большие опасения, чем лицо толстяка: та же маска яростной и слепой набожности, что Ваэлин видел у брата Тендриса.

Но наибольшее его внимание привлекла женщина в сером. Ей, похоже, было за тридцать, ее угловатое лицо, обрамленное золотисто-белокурыми локонами, ниспадающими на плечи, выглядело приятным и смутно знакомым. Но особенно Ваэлина заинтриговали ее глаза, горящие теплотой и сочувствием. Ему вспомнилось бледное личико Селлы и та доброта, которую он увидел в ней, когда она решила не прикасаться к нему. Но Селлу терзал страх, в то время как эту женщину просто невозможно было представить настолько уязвимой. В ней чувствовалась сила. Та же сила, которую он видел в аспекте и мастере Соллисе. Ваэлин обнаружил, что помимо собственной воли пялится на нее.

– Ваэлин, – спросила она, – знаешь ли ты, кто мы?

Пытаться угадать смысла не было.

– Не знаю, миледи.

Толстяк крякнул и сунул в рот вишенку.

– Еще один невежественный щенок! – сказал он, шумно чавкая. – Вас, маленьких дикарей, не учат ничему, кроме искусства резни, так, что ли?

– Нас учат защищать Верных и Королевство, сударь.

Толстяк прекратил жевать. Его презрение внезапно сменилось гневом.

– Вот мы и посмотрим, что вы знаете о Вере, молодой человек! – ровным тоном произнес он.

– Я – Элера Аль-Менда, – сказала белокурая женщина. – Аспект Пятого ордена. А это – мои собратья-аспекты, Дендриш Хендрил из Третьего ордена, – она указала на толстяка в зеленом, – и Корлин Аль-Сентис из Четвертого ордена.

Тощий человек в черном торжественно кивнул.

Ваэлин был несколько ошеломлен, очутившись в столь высоком обществе. Три аспекта в одной комнате, и все три говорят с ним! Он понимал, что ему следовало бы чувствовать себя польщенным, но вместо этого испытывал лишь леденящую неуверенность. Что же три аспекта из других орденов станут спрашивать его об истории его собственного?

– Ты гадаешь о том, при чем тут заученные тобой факты из захватывающей истории Шестого ордена с его бесчисленными кровавыми банями, – толстяк Дендриш Хендрил сплюнул вишневую косточку в изящно вышитый платочек. – Твои мастера сбили тебя с толку, мальчик. Мы не станем задавать вопросы про давно усопших героев или битвы, о которых лучше не вспоминать. Это не то знание, что нам нужно.

Элера Аль-Менда с улыбкой посмотрела на собрата-аспекта.

– Дражайший мой брат, думаю, нам стоит подробнее объяснить, в чем состоит испытание.

Глаза у Дендриша Хендрила слегка сузились, но он ничего не ответил и вместо этого потянулся за новой вишней.

– Испытание знанием, – продолжала Элера, снова обернувшись к Ваэлину, – уникально в том отношении, что все братья и сестры, проходящее обучение в каждом из орденов, обязаны его пройти. Здесь мы испытываем не силу, не ловкость и не памятливость. Мы проверяем знание: знание самого себя. Чтобы служить твоему ордену, недостаточно хорошо владеть оружием, точно так же и служители моего ордена нуждаются не только в искусстве исцеления. Это твоя душа делает тебя тем, кто ты есть, твоя душа руководит твоим служением Вере. Это испытание покажет нам – и тебе самому, – ведома ли тебе природа твоей собственной души.

– И не трудись лгать, – посоветовал Дендриш Хендрил. – Тут солгать все равно не получится, а попытаешься солгать – провалишь испытание.

Ваэлин почувствовал себя еще неувереннее. Ложь обеспечивала ему безопасность. Лгать сделалось необходимо, иначе было не выжить. Эрлин и Селла, волк в лесу и убитый им убийца… Все тайны окутаны ложью. Борясь с паникой, мальчик все же заставил себя кивнуть и сказать:

– Я понял, аспект.

– Ничего ты не понял, парень. Ты уже обосрался от страха. Я отсюда чую.

Улыбка аспекта Элеры несколько поблекла, но она все же не сводила глаз с Ваэлина.

– Тебе страшно, Ваэлин?

– Это часть испытания, аспект?

– Испытание началось, как только ты переступил порог. Ответь мне, пожалуйста.

«Лгать нельзя…»

– Я… несколько тревожусь. Я не знаю, чего ждать. И не хочу покидать орден.

Дендриш Хендрил фыркнул.

– Скорее уж, боишься встретиться со своим отцом! Думаешь, он будет рад тебя видеть?

– Не знаю, – честно ответил Ваэлин.

– Твой отец хотел, чтобы тебя вернули ему, – сказала Элера. – Разве это не говорит о том, что ты ему небезразличен?

Ваэлин неловко поежился. Он так долго избегал воспоминаний об отце или подавлял их, что теперь ему было тяжко отвечать на подобные вопросы.

– Я не знаю, что это значит. Я… я почти не знал его до того, как попал сюда. Он часто уезжал, сражался за короля, а когда он бывал дома, то почти не разговаривал со мной.

– Так ты, значит, его ненавидишь? – осведомился Дендриш Хендрил. – Да, это я могу понять!

– Я не испытываю к нему ненависти. Я его не знаю. Он мне не родной. Моя семья здесь.

Тут впервые заговорил тощий, Корлин Аль-Сентис. Голос у него был грубый и хриплый.

– Во время испытания бегом ты убил человека, – сказал он, впившись своим свирепым взглядом в глаза Ваэлина. – Тебе это понравилось?

Ваэлин был ошеломлен. «Они знают! Что же еще им известно?»

– Аспекты делятся информацией, парень, – сказал ему Дендриш Хендрил. – На том и стоит наша Вера. Единство целей, объединяющее доверие. Оттого и Королевство наше зовется Объединенным. И тебе стоит не забывать об этом. Не тревожься: твои грязные делишки дальше нас не пойдут. Отвечай же на вопрос аспекта Сентиса.

Ваэлин перевел дух, стараясь унять гулкий стук в груди. Он вспомнил испытание бегом, звон тетивы, спасший его от стрелы убийцы, вялую, безжизненную маску, в которую превратилось лицо убитого, тошноту, которая накатила, пока он пилил стрелу ножом…

– Нет. Мне это не понравилось.

– Ты об этом жалеешь? – не отставал Корлин Аль-Сентис.

– Этот человек пытался меня убить. У меня не было выбора. Я не могу жалеть о том, что остался в живых.

– Так это все, что тебя заботит? – спросил Дендриш Хендрил. – Главное, в живых остаться?

– Меня заботят мои братья, меня заботит Вера и Королевство…

«Меня заботит судьба Селлы-отрицательницы и Эрлина, который помогал ей скрыться. Но я не могу сказать, что особенно забочусь о вас, аспект».

Мальчик напрягся, ожидая упрека или наказания, но трое аспектов ничего не сказали, лишь обменялись непроницаемыми взглядами. «Они слышат ложь! – осознал Ваэлин. – Но не мысли». От них можно скрыть многое, и лгать не придется. Молчание станет его щитом.

Следующей заговорила аспект Элера, ее вопрос оказался самым неприятным из всех, что были заданы до сих пор.

– Помнишь ли ты свою мать?

Смятение Ваэлина внезапно сменилось яростью.

– Входя в этот дом, мы оставляем позади семейные узы!..

– Не дерзи, парень! – оборвал его аспект Хендрил. – Мы спрашиваем, ты отвечаешь. Только так, и не иначе.

У Ваэлина заныла челюсть – так сильно он стискивал зубы, сдерживая гневный ответ. Пытаясь обуздать свой гнев, он проскрежетал:

– Конечно, я помню свою мать.

– Я тоже ее помню, – сказала аспект Элера. – Она была добрая женщина и многим пожертвовала ради того, чтобы выйти за твоего отца и произвести на свет тебя. Она, как и ты, избрала жизнь в служении Вере. Она некогда была сестрой Пятого ордена и пользовалась большим уважением за свое искусство целительницы. Ей предстояло стать одной из мастеров нашего Дома. Быть может, со временем она сделалась бы и аспектом. По велению короля она отправилась вместе с его войском, когда оно выступило в поход во время первого восстания в Кумбраэле. Она повстречала твоего отца, когда тот лежал раненный после битвы в Святилищах. Она лечила ему раны, и между ними возникла любовь, и она покинула орден, чтобы выйти замуж. Знал ли ты об этом?

Ваэлин, онемевший от потрясения, сумел только молча покачать головой. Его детские воспоминания о жизни вне ордена потускнели от времени и от того, что он намеренно подавлял их, однако он помнил, как у него время от времени возникали подозрения, что его родители – люди различного происхождения: очень уж по-разному они говорили, и корявая, безграмотная речь отца слишком сильно контрастировала с гладкой и точной речью матери. Кроме того, отец плохо умел вести себя за столом, часто забывал о ноже и вилке, лежащих рядом с тарелкой, и хватал еду руками, искренне удивляясь, когда матушка мягко укоряла его: «Прошу тебя, дорогой, ты же не в казарме!» Но Ваэлину и в голову не приходило, что когда-то она тоже служила Вере…

– Будь она жива, – голос аспекта Элеры вернул его к действительности, – допустила бы она, чтобы ты отдал свою жизнь ордену?

Искушение солгать было почти непреодолимым. Ваэлин знал, что сказала бы матушка, что бы она почувствовала, увидев его в этом одеянии, с лицом и руками, разбитыми и ссаженными в кровь на тренировках, как ей было бы больно. Но если сказать это вслух, это сделается реальностью, и от этого уже не спрячешься. Но Ваэлин понимал, что это ловушка. «Они хотят, чтобы я солгал, – осознал он. – Хотят, чтобы я провалился».

– Нет, – ответил он. – Она ненавидела войну.

Вот, он это сказал. Он ведет жизнь, которой его мать ни за что бы для него не хотела, он не чтит ее память…

– Она тебе сама это говорила?

– Нет, она говорила это моему отцу. Она не хотела, чтобы он уезжал на войну с мельденейцами. Она говорила, что ее тошнит от запаха крови. Она бы ни за что не хотела такой жизни мне.

– И что ты чувствуешь по этому поводу? – настойчиво спросила Элера.

Он машинально, не раздумывая ответил:

– Я чувствую себя виноватым.

– И все-таки ты остался, когда была возможность уйти.

– Я чувствовал, что мне следует быть здесь. Следует остаться с моими братьями. Следует узнать все то, чему может научить меня орден.

– Почему?

– Я… я думаю, потому, что так надо. Это то, чего требует от меня Вера. Я знаю меч и посох, как кузнец знает молот и наковальню. Я силен, проворен, ловок, и я…

Он запнулся, зная, что должен произнести это вслух, хотя ему этого ужасно не хотелось.

– И я умею убивать, – договорил он и посмотрел ей в глаза. – Я умею убивать, не колеблясь. Мне было суждено сделаться воином.

В комнате воцарилась тишина – слышно было только чавканье Дендриша Хендрила, жующего очередную вишню. Ваэлин посмотрел по очереди на каждого из них, удивляясь тому, что все они как будто избегали встречаться с ним взглядом. Реакция Элеры Аль-Менды его просто потрясла: она сидела, глядя на свои сцепленные руки, и вид у нее был такой, как будто она вот-вот расплачется.

Наконец Дендриш Хендрил нарушил молчание:

– Довольно, мальчик. Ты можешь идти. Смотри, ничего не говори своим товарищам, когда будешь выходить.

Ваэлин неуверенно поднялся.

– Испытание окончено, аспект?

– Да. Ты его выдержал. Поздравляю. Уверен, ты станешь гордостью Шестого ордена.

Его ядовитый тон недвусмысленно говорил о том, что, с его точки зрения, это не комплимент.

Ваэлин направился к двери, радуясь свободе: атмосфера в комнате была гнетущая, и под взглядами трех аспектов ему было не по себе.

– Брат Ваэлин!

Холодный, хриплый голос Корлина Аль-Сентиса остановил его, когда он уже потянулся к дверной ручке.

Ваэлин подавил тяжкий вздох и заставил себя развернуться. Корлин Аль-Сентис устремил на него свой пронзительный взгляд фанатика. Аспект Элера не поднимала глаз, Дендриш Хендрил взглянул на него рассеянным, скучающим взглядом.

– Да, аспект?

– Она к тебе прикоснулась?

Ваэлин, разумеется, сразу понял, кого он имеет в виду. Глупо было надеяться, что он сумеет избежать подобного вопроса.

– Вы имеете в виду Селлу, аспект?

– Да, Селлу-убийцу, отрицательницу и адептку Тьмы. Ведь ты помог тогда в глуши ей и предателю, не правда ли?

– Я тогда еще не знал их истинной сути, аспект.

Правда, скрывающая ложь. Ваэлин почувствовал, как на спине у него выступил пот. Только бы по лицу ничего не заметили!

– Это были всего лишь незнакомцы, застигнутые пургой. «Катехизис милосердия» велит нам относиться к незнакомцу как к брату.

Корлин Аль-Сентис приподнял голову, его немигающий взгляд сделался пристальным.

– Я не знал, что здесь преподают «Катехизис милосердия».

– Здесь его не преподают, аспект. Катехизису меня учила моя… моя матушка.

– Ах да. Эта дама была исполнена милосердия. Ты не ответил на мой вопрос.

Лгать нужды не было.

– Она не прикасалась ко мне, аспект.

– Ведома ли тебе сила ее прикосновения? И то, что она делает с душами людей?

– Брат Макрил мне рассказал. Воистину, мне повезло, что я сумел избегнуть подобной участи.

– Воистину.

Взгляд аспекта смягчился, но не намного.

– Тебе, возможно, кажется, что испытание было суровым, но ты сознаешь, что впереди тебя ждут куда более суровые испытания. Жизнь в твоем ордене легкой не была никогда. Многие из твоих братьев впадут в безумие или будут искалечены прежде, чем Ушедшие призовут их к себе. Ведаешь ли ты это?

– Да, аспект, – кивнул Ваэлин.

– Твое решение остаться, когда ты мог бы уйти, не запятнав свое имя, делает тебе честь. Твоя преданность Вере не будет забыта.

Ваэлин, непонятно почему, почувствовал в этих словах угрозу – угрозу, которой, возможно, сам аспект даже и не заметил. Однако мальчик заставил себя ответить:

– Спасибо, аспект.

Выйдя за порог, он тихо прикрыл за собой дверь, привалился к ней спиной и шумно, с облегчением выдохнул. И лишь через несколько секунд обнаружил, что остальные выжидательно смотрят на него. Они выглядели озабоченными, особенно Дентос.

– Помоги мне Вера! – прошептал Дентос, явно устрашенный видом Ваэлина.

Ваэлин распрямился, заставил себя слабо улыбнуться и зашагал прочь, стараясь не бежать.

* * *

Испытание знанием повергло в уныние всех, кроме Дентоса. Каэнис сделался молчалив, Баркус говорил односложными репликами, Норта стал агрессивно-язвительным, а Ваэлин так глубоко ушел в воспоминания о матери, что до конца дня блуждал как в каком-то сумрачном тумане: он потом смутно вспоминал, как бросал Меченому объедки, отвергая все его попытки поиграть, а после присоединился к товарищам, которые рассеянно играли в ножички на тренировочном поле.

– Ну и фигня же это испытание, – сказал Дентос, единственный из всех сохранивший подобие хорошего настроения, запуская ножик в небеса, навстречу мишени, подброшенной Баркусом. Его жизнерадостность раздражала тем сильнее, что он как будто не замечал настроения товарищей. – Ну, в смысле, они же меня даже ничего не спрашивали об ордене, все про маманю да про то, где я вырос. Эта дама-аспект, Элера как ее там, спросила, не тоскую ли я по дому. Тоскую? Да кому захочется вернуться в эту помойную яму!

Он подобрал мишень, вытащил застрявший в ней ножик и подбросил мишень в воздух для броска Норты. Норта промахнулся – и так сильно промахнулся, что его нож едва не угодил Дентосу в голову.

– Эй, осторожнее!

– Кончай трепаться про испытание! – потребовал Норта тоном, не сулившим ничего хорошего.

– А что такого-то? – рассмеялся Дентос, неподдельно озадаченный. – Мы же все его прошли, верно? Мы все остаемся здесь и сможем пойти на летнюю ярмарку!

Ваэлин удивился: почему ему до сих пор не пришло в голову, что испытание они все прошли успешно? «Да потому, что я совсем не чувствую себя победителем», – осознал он.

– Дентос, нам просто не хочется об этом говорить, – сказал он. – Нам это далось далеко не так легко, как тебе. Давай больше не упоминать об этом, ладно?

Общим счетом шесть мальчиков из других групп провалили испытание и вынуждены были уйти. На следующее утро ребята смотрели, как они уходят: темные, сутулящиеся фигурки в тумане, молчаливо бредущие к воротам со своими жалкими пожитками, которые им дозволено было оставить себе. По двору эхом разносилось всхлипывание. Трудно было сказать, кто из мальчиков плачет и один плачет или все. Казалось, это тянулось долго-долго, даже после того, как фигурки исчезли из виду.

– Уж я-то слез проливать не стал бы, это точно! – заметил Норта. Они стояли на стене, плотно кутаясь в плащи, дожидаясь, пока жаркие солнечные лучи развеют туман и в трапезной подадут завтрак.

– Хотелось бы знать, куда они теперь? – сказал Баркус. – И есть ли им куда пойти?

– В королевскую стражу, – ответил Норта. – Там полно изгоев из ордена. Может, оттого-то они нас так и ненавидят.

– Да ну в жопу! – буркнул Дентос. – Я-то знаю, куда бы я подался. Прямиком в гавань. И устроился бы на один из тех больших торговых кораблей, что идут на запад. Дядюшка Фантис плавал на корабле на Дальний Запад, а когда вернулся, денег у него было как грязи. Шелка, снадобья… Единственный богатый человек за всю историю нашей деревни. Хотя проку ему с этого было мало: года не прошло, как он помер от черной немочи, которую подцепил у какой-то портовой девки.

– Да на корабле никакой жизни нет, насколько я слышал, – возразил Баркус. – Кормят плохо, порют то и дело, вкалывать заставляют от зари до зари. Наверно, все как в ордене, не считая кормежки. Нет, я бы ушел в леса и сделался знаменитым разбойником! Собрал бы собственную банду головорезов, но только мы бы никого резать не стали. Просто отбирали бы у путников золото и драгоценности, и то только у богатых. У бедных и грабить-то нечего.

– Да, брат, вижу, ты все тщательно продумал, – сухо заметил Норта.

– Ну, надо же все заранее спланировать. А ты? Ты бы куда подался?

Норта отвернулся к воротам, по-прежнему окутанным утренним туманом. Лицо у него было исполнено такой тоски, какой Ваэлин никогда прежде не видел.

– Домой, – тихо сказал он. – Я бы просто вернулся домой.

Глава пятая

Примерно через неделю после испытания знанием мастер Соллис отвел их в просторное, темное, похожее на пещеру здание во дворе. Внутри было жарко, разило дымом и металлом. Там их ждал мастер Джестин, главный кузнец ордена, который редко показывался наружу. Это был крупный человек, от которого веяло силой и уверенностью в себе. Он стоял, сложив на груди могучие руки, его волосатое тело было испещрено множеством розовых шрамов от брызг раскаленного металла, вылетевших из горна. Ваэлин был ошеломлен мощью этого человека. Интересно, чувствует ли ее он сам?

– Мастер Джестин скует вам мечи, – сообщил Соллис. – Ближайшие две недели вы будете работать под его началом и помогать в кузнице. К тому времени, как вы покинете кузницу, у каждого из вас будет меч, который вы станете носить все то время, что проведете в ордене. Не забывайте, что мастер Джестин далеко не так добр и милостив, как я, так что слушайтесь его как следует.

Оставшись наедине с кузнецом, мальчики стояли молча, а он рассматривал их, меряя своими ярко-голубыми глазами каждого по очереди.

– Ты! – кузнец ткнул толстым чумазым пальцем в Баркуса, который разглядывал свежеоткованные алебарды. – Тебе уже доводилось бывать в кузнице.

Баркус замялся.

– Мой па… я вырос рядом с кузницей в Нильсаэле, мастер.

Ваэлин приподнял бровь, переглянувшись с Каэнисом. Баркус строго соблюдал правила и ничего или почти ничего не рассказывал о своем детстве, и теперь мальчики были удивлены, обнаружив, что его отец был мастеровым. Мальчишки, у чьих отцов было свое ремесло, редко оказывались в ордене: мальчику, у которого есть будущее, ни к чему искать свою судьбу на стороне.

– Как мечи куют, когда-нибудь видел? – спросил у него мастер Джестин.

– Нет, мастер. Ножи, лемехи для плугов, много-много подков, пару флюгеров…

Баркус хихикнул. Мастер Джестин остался невозмутим.

– Флюгер-то сковать – дело непростое, – сказал он. – С этим не всякий кузнец управится. Такое дозволено ковать только настоящим мастерам. Такое уж правило в гильдии: ковать металл, читающий песнь ветра, – это редкое мастерство. А ты не знал, что ли?

Баркус отвел глаза, и Ваэлин понял, что он почему-то чувствует себя пристыженным. Ваэлин видел, что между Баркусом и кузнецом нечто произошло: что-то такое, чего им, остальным, не понять. Видимо, это имело отношение к этому месту и ремеслу, которым тут занимаются, но Ваэлин знал, что Баркус об этом говорить не станет. Он по-своему был не менее скрытен, чем остальные.

– Нет, мастер, – только и ответил он.

– Это место, – сказал мастер Джестин и развел руками, указывая на всю кузницу разом, – это место – часть ордена, но принадлежит оно мне. Я тут король, аспект, командор, лорд и мастер. Играм тут не место. Шалостям тоже. Тут можно только работать и учиться. Орден требует, чтобы вы владели искусством работы с металлом. Чтобы как следует владеть оружием, необходимо постичь природу его изготовления, стать частью ремесла, которое производит его на свет. Мечи, которые вы здесь изготовите, будут спасать вам жизнь и оборонять Веру во все грядущие годы. Трудитесь на совесть, и получите меч, на который можно положиться, надежный клинок с лезвием, которым можно рассечь стальную пластину. А станете работать спустя рукава – ваш меч сломается в первом же бою, и тогда вам конец.

Он снова обернулся к Баркусу. Его холодный взгляд сделался вопрошающим.

– Вера есть источник нашей силы, однако наше служение требует стали. Сталь есть тот инструмент, которым мы служим Вере. Все ваше будущее – это сталь и кровь. Это понятно?

Все пробормотали, что понятно, но Ваэлин понял, что вопрос был адресован исключительно Баркусу.

Остаток этого дня они подбрасывали уголь в горн и таскали в кузницу связки железных заготовок из тяжело груженной телеги во дворе. Мастер Джестин стоял у наковальни, и его молот не переставая отбивал певучий ритм по металлу. Время от времени кузнец поднимал глаза, отдавая короткие распоряжения среди фонтанов искр. Ваэлин находил эту работу унылой и монотонной, горло у него драло от дыма, уши глохли от непрестанного звона молота.

– Теперь-то я понимаю, Баркус, отчего тебе не нравилась жизнь в кузнице, – заметил он в конце дня, когда мальчики устало плелись к себе в спальню.

– Да уж, это точно! – согласился Дентос, массируя ноющие руки. – Как по мне, куда лучше целый день из лука стрелять!

Баркус ничего не ответил и весь вечер молчал, пока прочие устало ворчали. Ваэлин видел, что он едва слышит их и что его мысли по-прежнему поглощены вопросами, которые задал ему мастер Джестин: тем, что он спросил на словах, и тем, что он спросил взглядом.

* * *

На следующий день они снова вернулись в кузницу и снова принялись таскать и ворочать, на этот раз мешки с углем в большое помещение, которое служило топливным складом. Мастер Джестин почти ничего не говорил – он был занят тем, что тщательно осматривал каждую из железных заготовок, которые они принесли накануне: кузнец по очереди подносил каждую заготовку к свету, проводил по ней пальцами и либо удовлетворенно хмыкал и кидал обратно в общую груду, либо раздраженно цокал языком и откладывал в небольшую, но растущую кучу брака.

– Что он там высматривает? – поинтересовался Ваэлин, который, кряхтя, затаскивал на склад очередной мешок. – Железка и есть железка, все они одинаковые!

– Примеси, – ответил Баркус, бросив взгляд на мастера Джестина. – Заготовки откованы другим кузнецом, по всей вероятности, не таким искусным, как наш мастер. Вот он и проверяет, чтобы убедиться, что изготовивший их кузнец добавил в них не слишком много некачественного железа.

– А как он определяет?

– На ощупь, в основном. Эти заготовки сделаны из многих слоев железа, скованных вместе, а потом скрученных и расплющенных. В результате на металле остается узор. Хороший кузнец может отличить качественную заготовку от некачественной просто по этому узору. Я слышал про таких, которые отличали даже по запаху!

– А ты так можешь? В смысле, на ощупь, а не по запаху?

Баркус расхохотался, и Ваэлин уловил в его смехе нотку горечи.

– Да мне и за тыщу лет так не научиться!

В полдень явился мастер Соллис и велел им отправляться на тренировочное поле, тренироваться на мечах: сказал, что им нельзя терять навыки. После тяжкого труда в кузнице они еле ворочались, и Соллис пускал розгу в ход куда чаще обычного, хотя Ваэлин заметил, что бьет она далеко не так больно, как прежде. Он мимоходом задался вопросом, не смягчает ли мастер Соллис удары нарочно, но тут же отмахнулся от этой мысли. Это не мастер Соллис становится мягче, это они становятся жестче. «Он нас выковал, – осознал Ваэлин. – Он наш кузнец».

* * *

– Пора разжигать горн, – сказал им мастер Джестин, когда они вернулись в кузницу, наскоро умяв свой обед. – Про горн вам следует помнить только одно.

Он протянул руки, демонстрируя многочисленные шрамы поверх бугристых мускулов.

– Он горячий.

Он заставил их опорожнить несколько мешков угля в кирпичное кольцо, служившее горном, потом велел Каэнису его разжечь: для этого необходимо было заползти снизу и подпалить дубовую щепу в специальном отверстии. Ваэлин от такого поручения был бы не в восторге, но Каэнис без колебаний заполз под горн с горящей свечкой в руке. Через несколько секунд он вынырнул обратно, чумазый, но целый и невредимый.

– Похоже, неплохо разгорелось, мастер, – доложил он.

Мастер Джестин, не обратив на него внимания, присел на корточки, наблюдая за разгорающимися углями.

– Ты!

Он кивнул на Ваэлина: кузнец никогда не звал их по имени, явно считая необходимость заучивать имена бесполезной помехой.

– К мехам. И ты тоже, – он указал пальцем на Норту. Баркусу, Дентосу и Каэнису было велено стоять и ждать других поручений.

Вскинув свой тяжелый квадратный молот, мастер Джестин взял из груды рядом с наковальней одну из железных заготовок.

– Клинок азраэльского образца куется из трех заготовок, – сообщил он мальчикам. – Из толстой куется сердцевина, и из двух потоньше – края лезвия. Эта, – он продемонстрировал им заготовку, – предназначена для лезвия. Заготовке необходимо придать нужную форму, прежде чем она будет сварена с остальными. Лезвие меча ковать сложнее всего, оно должно быть тонким, но прочным, оно должно хорошо резать, но при этом выдерживать удары других клинков. Посмотрите на металл, внимательно посмотрите!

Он сунул заготовку под нос каждому по очереди. Его грубый, неровный голос почему-то звучал завораживающе.

– Видите вот тут черные пятнышки?

Ваэлин пригляделся повнимательнее и действительно разглядел на темно-сером фоне железа крохотные черные вкрапления.

– Это называется «звездное серебро», потому что, когда его нагревают в огне, оно сияет ярче небес, – продолжал Джестин. – Но это не серебро, это разновидность железа, редкая разновидность. Его добывают в земле, как и все металлы, в нем нет ни капли Тьмы. Но именно благодаря ему мечи ордена прочнее прочих. Благодаря ему ваши клинки выдержат удары, от которых иные разлетятся вдребезги, и, если вы будете достаточно искусно ими владеть, смогут рубить кольчуги и доспехи. Это наша тайна. Берегите ее как зеницу ока!

Он махнул Ваэлину и Норте, давая знак качать меха, и стал наблюдать, как их усилия мало-помалу вознаграждаются: черная масса угля начала светиться оранжево-красным.

– А теперь, – сказал он, поднимая молот, – смотрите внимательно, пробуйте и учитесь!

Ваэлин с Нортой обливались по́том, ворочая тяжелую деревянную рукоятку мехов – с каждым новым потоком воздуха, который они направляли в горн, в кузнице становилось все жарче. И воздух делался все гуще, так что даже дышать стало трудно.

«Ну же, давайте дальше, ради святой Веры!» – стонал про себя Ваэлин. Скользкие от пота руки нещадно ныли, а мастер Джестин все ждал… ждал… ждал…

Наконец, удовлетворившись, кузнец взял заготовку железными щипцами и, сунув ее в горн, дождался, пока оранжево-красное свечение передалось металлу и растеклось по всей его длине. Потом Джестин вынул заготовку и положил ее на наковальню. Первый удар был легким, не более чем постукиваньем. Из заготовки вылетело маленькое облачко искр. Потом кузнец взялся за работу всерьез. Молот взлетал и падал с четкостью барабанной дроби, искры летели фонтаном, молот временами расплывался в воздухе – с такой скоростью Джестин им махал. Как ни странно, поначалу светящаяся заготовка почти не менялась, хотя к тому времени, как мастер Джестин снова сунул ее в горн и нетерпеливо махнул Ваэлину и Норте, чтобы они качали сильнее, заготовка вроде бы немного удлинилась.

Казалось, это тянулось не менее часа, хотя на самом деле прошло, наверное, минут десять. Мастер Джестин бил молотом по заготовке, возвращал ее в горн, снова бил. Ваэлин обнаружил, что мечтает оказаться на тренировочном поле: лучше уж рукопашный бой на мерзлой земле, чем эта пытка. Когда наконец мастер Джестин дал им знак остановиться, они оба, пошатываясь, отошли от мехов и высунули голову за дверь, алчно хватая сладостный воздух.

– Этот ублюдок нас уморить норовит! – выдохнул Норта.

– А ну, давайте сюда! – рявкнул мастер Джестин, и мальчики бросились обратно. – Давайте, привыкайте к настоящей работе! Глядите сюда.

Он показал им заготовку. Первоначально это был круглый пруток, теперь она превратилась в трехгранную полоску металла длиной около ярда.

– Вот, это лезвие. Пока оно выглядит грубым, но, будучи сварено со своими собратьями, оно сделается острым, сверкающим и грозным.

К мехам было велено встать Дентосу и Каэнису, и мастер Джестин взялся за вторую заготовку. Звон молота гулко вторил их тяжелому дыханию. Закончив второе лезвие, кузнец взялся за толстую центральную заготовку. Его удары сделались сильнее и резче. Он вытянул заготовку в длину, вровень с лезвиями, потом сформировал выпуклую грань вдоль нее. К тому времени, как он закончил, Каэнис с Дентосом валились с ног, и к мехам встали Баркус с Ваэлином. Кузнец стянул все три заготовки скобой у основания и приготовился соединять их.

– Сварка заготовок – главное испытание для кузнеца-мечника, – сообщил им Джестин. – Научиться этому труднее всего. Ударишь слишком сильно – испортишь клинок, ударишь слишком слабо – заготовки не соединятся.

Он взглянул на Ваэлина с Баркусом.

– Качайте сильнее, огонь нужен жаркий! Не отлынивать!

За работой Ваэлин молился только о том, чтобы все поскорее закончилось, но обратил внимание, что Баркус не сводит глаз с мастера Джестина. Баркус равномерно поднимал и опускал руки, как будто не замечая боли, и его внимание было неотрывно приковано к тому, что происходило на наковальне. Поначалу Ваэлин удивился: что там такого интересного? Ну, лупит человек молотком по железке, тоже мне, зрелище. Ничего особенно таинственного Ваэлин тут не видел. Но, проследив направление взгляда Баркуса, он и сам поневоле увлекся тем, как клинок обретает форму, как три заготовки сливаются воедино под ударами молота. Время от времени, когда мастер Джестин вынимал клинок из горна, на лезвиях вспыхивали искорки звездного серебра, сияя так ярко, что мальчик вынужден был отводить глаза. Он верил в то, что сказал кузнец: что звездное серебро – это обычный металл, – но все равно ему делалось как-то не по себе.

– Ты! – мастер Джестин кивнул Норте, заканчивая формировать острие. – Подтащи ведро поближе!

Норта послушно подтащил тяжелое деревянное ведро поближе к наковальне. Ведро было налито почти вровень с краями, и, когда Норта бухнул его на место, вода выплеснулась ему на ноги.

– Вода соленая, – сообщил им Джестин. – Клинок, закаленный в рассоле, всегда будет прочнее, чем тот, что закален в пресной воде. Отойдите, сейчас закипит.

Он крепко ухватился за хвостовик клинка и погрузил клинок в ведро. Вода забурлила, повалил пар – жар стал уходить в воду. Кузнец держал клинок в воде, пока кипение не улеглось, потом вынул исходящий паром меч и выставил его на всеобщее обозрение. Клинок был черным, металл был покрыт нагаром, однако мастер Джестин, похоже, остался им доволен. Лезвия вышли прямыми, острие – совершенно симметричным.

– Ну а теперь начинается настоящая работа, – сказал мастер Джестин. – Ты! – он обернулся к Каэнису. – Раз ты разжигал горн, можешь взять его себе.

– Э-э… – протянул Каэнис: он явно не мог решить, считать это за честь или за проклятье. – Спасибо, мастер…

Джестин отнес клинок в дальний конец кузницы и положил его на верстак рядом с большим ножным точилом.

– Только что откованный клинок, считай, еще не родился, – сообщил кузнец мальчикам. – Его надо заточить, отполировать, довести…

Он поставил Каэниса к точилу и велел вращать его педалью, научив выдерживать правильный ритм, считая «раз-два, раз-два». Потом велел увеличить скорость и поднести клинок к точилу. Фонтаном полетели искры, Каэнис испуганно отпрыгнул, но Джестин велел ему стать на место и показал, как держать руки, чтобы заточка шла под нужным углом, и как водить клинком поперек камня, чтобы он оказался заточен на всю длину.

– Да, вот так, – буркнул он через некоторое время, когда Каэнис почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы точить клинок самостоятельно. – По десять минут на каждое лезвие, потом покажешь, что у тебя вышло. Остальные – назад к горну. Ты и ты – к мехам…

И так они трудились и потели у горна, семь долгих дней качания мехов, заточки лезвий и полировки готовых клинков до тех пор, пока весь нагар не сотрется и металл не засверкает серебром. Невредимым не ушел ни один. У Ваэлина остался на руке багровый шрам в том месте, куда брызнуло расплавленным металлом. Боль и вонь собственной горящей кожи были на редкость тошнотворными. Прочие тоже пострадали подобным же образом. Хуже всех пришлось Дентосу: он зазевался у точила, и искры полетели ему прямо в глаза. От искр осталась россыпь черных шрамиков у левого глаза, но зрение, по счастью, не пострадало.

Но, невзирая на изнеможение, риск получить увечье и монотонный труд, Ваэлин помимо своей воли обнаружил, что начинает увлекаться этим процессом. В этом была особая красота: постепенное рождение клинков под молотом мастера Джестина, ощущение лезвия, касающегося точильного камня, узор, проступающий на отполированном клинке, темные разводы на серо-голубоватой стали, как будто пламя горна каким-то образом застыло в металле.

– Это из-за соединения заготовок, – объяснял Баркус. – Там, где соединяются разные виды металла, остается знак. Наверно, на орденских клинках это особенно заметно, благодаря звездному серебру.

– Мне нравится, – сказал Ваэлин, поднимая полуотполированный клинок к свету. – Очень… интересно выходит.

– Это же просто металл, – Баркус вздохнул и снова отвернулся к точилу, на котором он правил свой собственный меч. – Знай себе кали, куй да точи. Ничего таинственного тут нет.

Ваэлин следил за приятелем, работающим у точила, за тем, как ловко движутся его руки, как умело он наводит кромку. Когда пришла очередь Баркуса, мастер Джестин даже не стал ему ничего показывать, просто отдал клинок и ушел восвояси. Кузнец каким-то образом видел, что Баркус и так все умеет. Они почти не разговаривали, лишь изредка односложно хмыкали или говорили «угу», так, словно много лет работали вместе. Однако Баркусу эта работа, похоже, не доставляла ни удовольствия, ни удовлетворения. Он брался за все с готовностью и мог посрамить своим умением любого из них, но на лице его все то время, что они находились в кузнице, отражалось несвойственное Баркусу угрюмое долготерпение, и веселел он лишь тогда, когда они возвращались на тренировочное поле или в трапезную.

На следующий день пришло время насаживать эфесы. Эфесы были изготовлены заранее, они были почти одинаковые. Мастер Джестин насадил их на клинки и закрепил тремя железными гвоздями, проходящими сквозь хвостовик. Мальчишкам же было поручено спилить шляпки гвоздей, чтобы они были заподлицо с дубовыми рукоятями.

– Вот и все, – сказал им Джестин под вечер. – Мечи ваши. Носите их с честью.

Это был единственный раз, когда он вел себя почти как другие мастера. Сказав это, он снова отвернулся к горну и не произнес больше ни слова. Мальчики остались стоять в нерешительности, держа в руках мечи и гадая, надо ли что-нибудь говорить в ответ.

– Э-э… – сказал Каэнис, – спасибо вам за наставления, мастер…

Джестин снял с наковальни недоделанный наконечник копья и принялся раздувать меха.

– Проведенное здесь время стало для нас очень… – начал было Каэнис, но Ваэлин ткнул его в бок и указал на дверь.

Когда они уже уходили, Джестин снова подал голос:

– Баркус Джешуа!

Они остановились. Баркус обернулся. Лицо у него сделалось настороженное.

– Да, мастер?

– Эта дверь для тебя всегда открыта, – сказал Джестин, не оборачиваясь. – Помощник мне пригодится.

– Извините, мастер, – сказал Баркус бесцветным тоном, – боюсь, мои занятия не оставляют на это времени.

Джестин отпустил меха и положил копейный наконечник в горн.

– Ну, когда устанешь от крови и дерьма, я по-прежнему буду здесь, и кузница тоже. Мы будем ждать.

* * *

Баркус пропустил вечернюю трапезу, чего на их памяти не случалось еще ни разу. Ваэлин отыскал его на стене после того, как навестил Меченого на псарне.

– Вот, принес тебе кой-каких объедков.

Ваэлин протянул ему узелок, в котором лежал пирог и несколько яблок.

Баркус кивнул вместо «спасибо», не сводя глаз с реки. Вниз по реке, к Варинсхолду, шла баржа.

– Ты хочешь знать, в чем дело, – сказал он, помолчав. Его тон, против обыкновения, не был ни шутливым, ни ироническим. Ваэлин похолодел, обнаружив в нем еле заметный оттенок страха.

– Только если ты сам захочешь рассказать, – ответил он. – У всех нас есть свои тайны, брат.

– Вроде того, почему ты так бережешь этот платочек? – Баркус указал на платок Селлы, который Ваэлин носил на шее. Ваэлин затолкал платок под одежду, похлопал Баркуса по плечу и повернулся, чтобы уйти.

– Это впервые случилось, когда мне исполнилось десять, – сказал Баркус.

Ваэлин остановился, ожидая продолжения. Баркус по-своему мог быть не менее скрытным, чем все остальные. Он либо станет рассказывать, либо нет, понукать и уговаривать его бесполезно.

– Отец приставил меня к работе в кузнице, когда я был еще маленьким, – продолжал Баркус, помолчав. – Мне там нравилось, нравилось смотреть, как он кует металл, нравилось, как светится в горне раскаленное железо. Некоторые говорят, будто ремесло кузнеца полно тайн. Для меня все это было так просто, так очевидно. Я все понимал с ходу. Отцу меня даже и учить-то особо не приходилось. Я просто знал, что делать. Я видел, какую форму примет металл, еще до того, как опустится молот, сразу знал, будет лемех резать землю или станет застревать и не отвалится ли подкова с копыта всего через несколько дней. Отец мною гордился, я это знал. Он у меня был не особо разговорчивый, не то что я, я-то в мать пошел, но я знал, что он гордится. Мне хотелось, чтобы он гордился мною еще сильнее. В голове у меня роились идеи: я представлял себе ножи, мечи, топоры, которые только и ждут, чтобы их выковали. И я точно знал, как их сделать и какой именно металл для этого потребуется. И вот однажды ночью я пробрался в кузницу, чтобы выковать одну вещь. Охотничий нож, безделицу, как мне казалось. Подарок для отца к Зимнепразднику.

Он помолчал, глядя в ночь. Баржа уходила все дальше вниз по реке, фигуры матросов на палубе выглядели смутными и призрачными в свете носового фонаря.

– И вот, значит, ты сделал нож, – подсказал Ваэлин. – Но твой отец… он рассердился, да?

– Да нет, не рассердился, – с горечью ответил Баркус. – Он перепугался. Клинок был прокован в четыре слоя, чтобы вышел прочнее, лезвие достаточно острое, чтобы разрезать шелк или пробить доспех, и такое блестящее, что в него можно было смотреться, как в зеркало.

Легкая улыбка, появившаяся было у него на губах, тут же исчезла.

– Он выкинул его в реку и велел мне никогда никому об этом не рассказывать.

Ваэлин удивился.

– Но ведь ему бы следовало гордиться! Его сын сделал такой нож! Чего же он испугался?

– Отец многое повидал в жизни. Он путешествовал с войском лорда, служил на купеческом корабле в восточных морях, но никогда еще не видел ножа, откованного в кузнице с холодным горном.

Ваэлин удивился еще сильнее.

– А тогда как же ты…

Но что-то в лице Баркуса заставило его остановиться.

– Нильсаэльцы – замечательные люди во многих отношениях, – продолжал Баркус. – Закаленные, дружелюбные, гостеприимные. Но больше всего на свете они боятся Тьмы. У нас в деревне жила когда-то старуха, которая умела исцелять прикосновением – по крайней мере, так говорили. Ее уважали за ее труды, но всегда боялись. И когда пришла «красная рука», она ничего не смогла сделать, чтобы ее остановить. Десятки людей умерли, каждая семья в деревне кого-нибудь потеряла, а она сама даже не заразилась. И ее заперли в доме и дом подожгли. Развалины так и стоят на прежнем месте, ни у кого не хватило духу там построиться.

– Но как же ты сделал тот нож, Баркус?

– До сих пор не знаю. Я помню, как ковал металл на наковальне, помню молот у себя в руке. Помню, как насаживал рукоятку. Но, хоть убей, не могу припомнить, чтобы я разжигал горн. Как будто, стоило мне взяться за работу, я потерял себя самого, словно я был всего лишь орудием, вроде молота… словно что-то иное работало моими руками.

Он потряс головой: это воспоминание явно его тревожило.

– После этого отец меня в кузню больше не пускал. Отвел меня к старому Калусу, коннозаводчику, сказал, что, уж как он ни бился со мной, а кузнеца из меня не выйдет. И обещал ему по пять медяков в месяц за то, чтобы он обучил меня своему ремеслу.

– Он пытался тебя защитить, – сказал Ваэлин.

– Да я знаю. Но для ребенка это все выглядело совсем иначе. Как будто… как будто он испугался того, что я сделал, и боится, как бы я его не опозорил. Я даже подумал, вдруг он мне завидует. Ну и я решил ему доказать, показать ему, на что я способен на самом деле. Я дождался, пока он уехал на летнюю ярмарку, торговать, и вернулся в кузню. Там и работать-то было особо не с чем, старые подковы да гвозди. Большую часть запасов отец увез с собой на ярмарку. Но я взял то, что он оставил, и сделал нечто… нечто особенное.

– И что же? – спросил Ваэлин, представляя себе могучие мечи и сверкающие топоры.

– Солнечный флюгер.

Ваэлин нахмурился.

– Это как?

– Ну, как обычный флюгер, только вместо направления ветра показывает на солнце. Где бы на небе оно ни находилось, ты всегда будешь знать, сколько времени, даже если небо в тучах. А когда солнце садится, он показывает на землю и следит за ним под землей. Я его еще и красивым сделал, с пламенем, вырывающимся из оси, и все такое.

Ваэлин мог только догадываться, сколько должна стоить такая штука и сколько шуму она могла наделать в деревне, где все боятся Тьмы.

– И что с ним стало?

– Не знаю. Наверно, отец его пустил в переплавку. Он возвращается с ярмарки, а я стою и показываю ему, что я сделал. Очень я был собой доволен. Он велел мне собираться. Мать была в гостях у тетки, так что ему не пришлось с ней объясняться. Вера знает, что он ей сказал, когда она вернулась и увидела, что меня нет. Мы три дня провели в дороге, потом сели на корабль до Варинсхолда и оттуда приехали сюда. Он какое-то время поговорил с аспектом и оставил меня у ворот. Сказал, что если я хоть кому-нибудь проболтаюсь, что я умею делать, меня точно убьют. Сказал, тут я буду в безопасности.

Он коротко хохотнул.

– Трудно поверить, что он думал, будто делает мне добро. Иногда я думаю, что он просто заблудился по дороге к Дому Пятого ордена.

Ваэлин отмахнулся от воспоминания о топоте копыт и, вспомнив историю Селлы, сказал:

– Он был прав, Баркус. Никому не рассказывай. Может, и мне-то рассказывать не стоило.

– А ты что, меня убить собираешься, что ли?

Ваэлин мрачно улыбнулся.

– Ну, по крайней мере, не сегодня.

Они стояли на стене в дружеском молчании и провожали взглядом баржу, пока она не миновала поворот и не скрылась из виду.

– А знаешь, он небось знает, – сказал Баркус. – Ну, мастер Джестин-то. Он небось нюхом чует, что я умею.

– Ну откуда же ему это знать?

– Да потому, что я и сам в нем чую то же самое.

Глава шестая

На следующий день они впервые вышли на тренировку со своими новыми мечами. Ваэлину показалось, будто половина урока ушла на то, что их учили правильно привязывать меч за спиной, так, чтобы быстро выхватывать его через плечо.

– Туже, Низа! – Соллис резко дернул за поясной ремень Каэниса, тот охнул от боли. – Если эта штука разболтается в бою, ты об этом скоро узнаешь. Где тебе врагов убивать, если ты в собственной перевязи путаешься!

Потом они провели больше часа, обучаясь правильно выхватывать меч: плавным, стремительным движением. Это было куда труднее, чем казалось, если смотреть на мастера Соллиса. Надо было оттянуть большим пальцем кожаный ремешок, плотно удерживающий меч в ножнах, и вытащить меч, не зацепившись и не порезавшись. Их первые попытки выходили настолько неуклюжими, что Соллис заставил их дважды обежать вокруг всего поля на полной скорости. Непривычная тяжесть мечей делала их медлительными.

– Живей, Сорна! – подхлестнул Соллис спотыкающегося Ваэлина. – И ты, Сендаль, чего ноги волочишь?

Потом заставил их попробовать еще раз.

– Делайте это как следует! Чем быстрее меч окажется у вас в руке и вы будете готовы к бою, тем меньше вероятность, что какой-нибудь ублюдок выпустит вам кишки наружу.

После еще нескольких забегов и нескольких выволочек Соллис, наконец, решил, что у них начинает получаться. Почему-то сегодня от него больше всего доставалось Ваэлину и Норте: розга обрушивалась на них чаще, чем на всех прочих. Ваэлин подозревал, что это наказание за какую-нибудь забытую провинность. За Соллисом такое иногда водилось: он частенько припоминал былые проступки несколько недель или месяцев спустя.

Когда урок был окончен, он выстроил мальчишек и сделал объявление:

– Завтра вас, мелких засранцев, отпустят одних на летнюю ярмарку. Возможно, городские мальчишки примутся вас задирать, чтобы показать себя. Постарайтесь никого не убить. Местные девицы тоже могут вами заинтересоваться. Держитесь от них подальше. Сендаль, Сорна, вы никуда не идете. Я вам покажу, как отлынивать от дела!

Ваэлин, раздавленный разочарованием и несправедливостью, только беспомощно уставился на наставника. Норта же сумел выразить свои чувства в полной мере.

– Да вы что, издеваетесь, что ли? – вскричал он. – Остальные ничем не лучше нас. С чего это мы вдруг никуда не идем?

Позднее, когда Норта сидел на койке и нянчил разбитую и ноющую челюсть, гнев его ничуть не остыл.

– Этот ублюдок всегда ненавидел меня сильнее всех вас!

– Да он всех ненавидит, – возразил Баркус. – Вам с Ваэлином сегодня просто не повезло.

– Нет, это все из-за того, что мой отец – первый министр! Я в этом уверен.

– Раз уж твой папаша – такая важная шишка, отчего же он не может вытащить тебя из ордена? – осведомился Дентос. – Ну, раз тебе тут так не нравится?

– А я почем знаю?! – взорвался Норта. – Я ж его не просил отправлять меня в эту дыру! Я не просил, чтобы меня морозили, десять раз чуть не убили, лупцевали каждый день, я не просился жить в этой конуре с каким-то мужичьем…

Он умолк и съежился на своем топчане, зарывшись головой в подушку.

– Я думал, мне позволят уйти после испытания знанием, – сказал он, говоря больше сам с собой. Его голос был еле слышен. – Когда увидят, что у меня на душе. Но эта проклятущая баба сказала, что я пребываю там, где нужно для Веры! Я даже принялся врать напропалую, но меня все равно не отпустили. Этот жирный кабан, Хендрил, сказал, что Шестому ордену полезно иметь в своих рядах человека моего происхождения…

И он умолк, по-прежнему пряча лицо. Баркус хотел было похлопать его по плечу, но Ваэлин остановил его, покачав головой. Он достал из-под своей кровати маленькую дубовую шкатулку – свое самое ценное имущество, не считая платочка Селлы, – украденную с телеги купца, который неосторожно оставил ее у ворот. Ваэлин отпер шкатулку и достал кожаный кисет, где лежали все монеты, которые он нашел, выиграл и наворовал за все эти годы. Он бросил кисет Каэнису:

– Принеси мне ирисок! И пару мягких кожаных башмаков, если найдешь такие, что будут мне по ноге.

* * *

Утро выдалось туманное, густая бледно-голубая мгла висела над окрестными полями, ожидая, пока летнее солнце развеет ее своими жаркими лучами. Ваэлин с Нортой уныло сидели за утренней трапезой, в то время как остальные старались не слишком уж явно радоваться тому, что идут на ярмарку.

– А как думаете, медведи там будут? – небрежно спросил Дентос.

– Наверно, – сказал Каэнис. – На летней ярмарке всегда медведи. Пьянчуги борются с ними за деньги. И куча всяких других забав. Когда я туда ездил, там был маг из Альпиранской империи, который играл на флейте и заставлял змею танцевать.

Ваэлина возили на ярмарку каждый год до того, как отец отдал его в орден, и в его памяти сохранились яркие воспоминания о плясунах, жонглерах, лотошниках, акробатах и тысяче прочих чудес среди множества запахов и звуков. До сих пор он даже не сознавал, как отчаянно ему хочется повидать все это снова, прикоснуться к воспоминаниям детства и посмотреть, действительно ли это похоже на тот водоворот красок и веселья, который он помнил.

– Там и король будет, – сказал он Каэнису, вспоминая виденный вдали королевский павильон, откуда Янус и его семейство смотрели на многочисленные состязания, проходящие на турнирном поле. Там были скачки, борьба, кулачные бои, стрельба из лука, и победители получали из рук короля алую ленту. Казалось бы, невеликая награда за такие труды, но победители выглядели вполне довольными.

– Может быть, тебе удастся подобраться достаточно близко, чтобы он вытер о тебя ноги, – заметил Норта. – Тебе бы это понравилось, верно?

Каэнис остался невозмутим.

– Я не виноват, что тебя не пустили на ярмарку, брат, – мягко ответил он.

У Норты сделался такой вид, будто он собирается ответить очередным оскорблением, но вместо этого он отодвинул тарелку, встал из-за стола и пошел прочь из трапезной. Лицо у него было искажено гневом.

– Ему это и впрямь нелегко далось, – заметил Баркус.

После завтрака Ваэлин простился с друзьями во дворе. Ему было приятно, что они изо всех сил стараются не показывать, как им не терпится.

– Я, это… – нехотя сказал Каэнис, – хочешь, я тоже останусь?

Ваэлин был изрядно тронут: он же знал, как отчаянно Каэнису хочется посмотреть на короля.

– Если ты не пойдешь, кто же мне башмаки-то купит?

Он пожал ребятам руки и помахал им вслед, когда они пошли к воротам.

Сам Ваэлин пошел навестить Меченого и, к своему удивлению, обнаружил, что его пес завел себе новую подружку: суку азраэльского волкодава, почти такую же рослую, как и он сам, хотя далеко не такую мускулистую.

– Она забралась к нему в вольер ночью, несколько дней тому назад, – объяснил мастер Джеклин. – Вера ее знает как. Удивительно, что он ее сразу не разорвал. Наверно, ему сделалось скучно одному. Пожалуй, оставлю их как есть, глядишь, через несколько месяцев щенки будут.

Меченый, как обычно, радостно распрыгался при виде Ваэлина. Сука держалась настороженно, но, увидев, как радуется ему Меченый, осмелела. Ваэлин принялся кидать им объедки и обратил внимание, что сука не ест, пока не поест Меченый.

– Она его боится, – заметил мальчик.

– Ну еще бы! – весело ответил мастер Джеклин. – И все равно их водой не разольешь. С суками такое бывает: выберут себе кобеля и ни за что от него не отстанут, что он ни делай. Совсем как бабы, ага?

Он расхохотался. Ваэлин понятия не имел, о чем он, но все же рассмеялся из вежливости.

– А ты, значит, на ярмарку не идешь? – продолжал Джеклин, отходя, чтобы бросить еды трем нильсаэльским терьерам, которых он держал в дальнем конце псарни. Это были обманчиво милые собачки, с короткими заостренными мордочками и большими карими глазами, но стоило зазеваться, как они немилосердно вцеплялись в протянутую руку. Мастер Джеклин держал их для охоты на зайцев и кроликов – в этом им не было равных.

– Мастер Соллис счел, что я отлыниваю от дела во время тренировки на мечах, – объяснил Ваэлин.

Джеклин неодобрительно цокнул языком.

– Надо стараться изо всех сил, иначе не выйдет из тебя настоящего брата. Вот в мое время за лень кнутом пороли. За первую провинность – десять ударов, а за каждую следующую – на десять больше. Бывало, каждый год десять, а то и двенадцать братьев помирали от порки.

Он ностальгически вздохнул.

– Но все равно, жалко, что тебе пришлось пропустить ярмарку. Там всегда есть хорошие собаки на продажу. Я и сам туда пойду, как тут управлюсь. Но народищу будет уйма – там же еще и казнь, помимо всего прочего. Нате вам, маленькие чудовища!

Он швырнул в вольер терьеров кусочки мяса, вызвав взрыв отчаянного тявканья и рычания, пока собачонки сражались за еду. Мастер Джеклин хохотнул, глядя на эту грызню.

– Казнь, мастер? – переспросил Ваэлин.

– Что? Ну да, король своего первого министра вешает. Измена и взятки, все как обычно. Так что толпень будет ого-го. Этого ублюдка все Королевство ненавидит. Налоги, понимаешь?

Во рту у Ваэлина пересохло, и сердце провалилось куда-то в живот. «Отец Норты. Сегодня казнят отца Норты. Вот почему Соллис нас не пустил. А меня оставил затем, чтобы это выглядело не так подозрительно… Чтобы я был здесь, когда придут вести».

Он невольно пристальнее всмотрелся в мастера Джеклина.

– Мастер Соллис был здесь сегодня утром? – осведомился он.

Джеклин не смотрел на него – он по-прежнему улыбался, не сводя глаз с собак.

– Мастер Соллис – мудрый человек. Мало вы его цените.

– То есть это мне придется ему сказать?! – проскрежетал Ваэлин.

Джеклин ничего не ответил. Он держал кусок ветчины над прутьями клетки и хмыкал каждый раз, как терьеры подпрыгивали, пытаясь его достать.

– Э-э… – Ваэлин запнулся, прокашлялся и принялся пятиться к выходу. – Я пойду, мастер?

Джеклин, не оборачиваясь, махнул рукой, с любовью глядя на грызущихся терьеров.

– Ах вы, маленькие чудовища…

Пересекая двор, Ваэлин ощущал, как груз ответственности буквально вдавливает его в булыжники мостовой. Он внезапно почувствовал, что ненавидит Соллиса и аспекта. «Командиром? – с горечью думал он. – Не хочу я быть командиром!»

Но по мере того, как он нехотя поднимался по винтовой лестнице, ведущей в комнату в башне, внутри зрела другая мысль, растущее подозрение, вызванное воспоминанием о лице Норты, когда тот уходил из трапезной. Тогда Ваэлин увидел только гнев, но теперь он понял, что там было нечто еще, какая-то решимость, решение…

Он застыл на полпути, когда до него дошло. «О Вера, только не это!»

Оставшиеся ступеньки он миновал бегом, ворвался в спальню и от ужаса заорал в голос:

– Норта-а!!!

Никого. «Может, он в конюшне. Он же любит лошадей…»

И тут он увидел, что окно открыто, а на кроватях нет ни простыней, ни одеял. Высунувшись в окно, Ваэлин увидел, что связанное белье свисает вниз футов на двадцать, а дальше еще пятнадцать футов до крыши сторожки у северных ворот и оттуда еще десять футов до земли. Для Норты, как и для всех остальных, это не было серьезным препятствием. Не успевший развеяться утренний туман позволил ему уйти под носом у дежуривших на стене братьев, большинство из которых к тому же предвкушали завтрак.

На миг Ваэлин подумал было, не стоит ли разыскать мастера Соллиса или аспекта, но отказался от этой мысли. Норту наверняка жестоко накажут, а у него все равно уже как минимум полчаса форы. К тому же Ваэлин даже не знал, в Доме ли Соллис и аспект – может, они тоже на ярмарке. К тому же в голове у него звенела жуткая мысль: «А что, если он успеет туда раньше? Что, если он увидит?»

Ваэлин проворно взял флягу с водой, пару ножей, привязал за спину меч. Подошел к окну, крепко ухватился за связанную Нортой веревку и принялся спускаться. Как он и думал, это оказалось нетрудно, через несколько секунд он уже был на земле. Туман почти развеялся, и следовало остерегаться, чтобы его не заметили. Ваэлин стоял, прижавшись к стене, пока брат, дежурящий на стене, скучающий парень лет семнадцати, не отошел подальше, а потом опрометью рванул к лесу. На тренировочном поле это было бы небольшое расстояние: всего каких-нибудь двести ярдов, – но сейчас, когда за спиной была стена и Ваэлин каждую секунду ожидал услышать окрик или даже свист стрелы, ему показалось, будто он пробежал добрую милю. Так что он испытал большое облегчение, очутившись в прохладной тени деревьев и немного замедлив бег. Этот темп все равно был довольно утомительным, но времени терять было нельзя. Примерно полмили Ваэлин бежал по лесу, потом свернул к дороге.

Дорога была более оживленной, чем когда бы то ни было: крестьяне с телегами, нагруженными припасами на продажу, семьи, раз в год выбравшиеся на люди, поглазеть на состязания и представления. В этом году обещанная казнь первого министра, несомненно, добавляла перчику грядущим развлечениям. Никого из путников эта перспектива не страшила. Ваэлин повсюду видел веселые, жизнерадостные лица. Он даже обогнал повозку, полную людей, которых он по топорам принял за дровосеков. Они хором распевали частушки о предстоящем событии.

Как у Артиса Сендаля

Много денег насчитали,

Доложили королю

И отправили в петлю!

– Эй, орденский, куда так торопишься? – окликнул пробегающего мимо Ваэлина один из дровосеков, и, пошатываясь, запрокинул глиняную бутылку. – Не боись, без нас этого ублюдка все равно не повесят! А то кто ж ему дров нарубит для костра-то?

Остальные дровосеки разразились хохотом, а Ваэлин помчался дальше, подавив желание посмотреть, как этот пьянчуга будет рубить дрова с переломанными пальцами.

Он услышал ярмарку прежде, чем увидел ее: глухой рев за соседним холмом, тысячи голосов, сливающихся воедино. Ребенком он подумал, будто это чудовище, и в страхе прижался к матери. «Ну-ну, не бойся, – сказала матушка, погладила его по голове и мягко заставила его посмотреть вперед, когда они поднялись на холм. – Гляди, Ваэлин. Гляди, сколько народу!»

Тогда ему показалось, будто все Королевство собралось здесь, на просторной равнине у стен Варинсхолда, под ласковыми лучами летнего солнца. Огромная толпа занимала несколько акров. Теперь мальчик с изумлением обнаружил, что толпа даже больше, чем ему запомнилось. Ярмарка тянулась вдоль всей западной стены города, над толпой висели дым и чад, ларьки и яркие шатры вздымались над сплошным ковром тел. Для паренька, который последние четыре года почти безвылазно провел в тесной крепости ордена, зрелище было головокружительное.

«Ну и как мне его тут найти?» – подумал Ваэлин. За спиной раздавалось пение пьяных дровосеков: повозка снова догоняла его, и дровосеки не уставали радоваться смерти первого министра. «Не надо его искать, – сообразил Ваэлин. – Искать надо виселицу. Он будет там».

* * *

Толпа внушала ему странное чувство: радостное возбуждение, смешанное с нервной дрожью. Толпа окутала его массой движущихся тел и непривычных запахов. Повсюду были лотошники, их вопли были еле слышны из-за шума. Торговали всем, от сластей до посуды. Там и сям группки зевак собирались вокруг музыкантов и уличных актеров, жонглеров, акробатов и факиров. Одних вознаграждали криками и аплодисментами, других провожали уничижительным хохотом. Ваэлин старался не отвлекаться, но поневоле останавливался поглазеть на наиболее впечатляющие зрелища. Там был человек с громадными мышцами, выдыхающий пламя, и темнокожий человек в шелковом одеянии, который вытаскивал всякие безделушки из ушей зрителей… Ваэлин останавливался на несколько секунд, потом вспоминал, зачем он здесь, и виновато отправлялся дальше. Когда он остановился, зачарованный видом полуобнаженной гимнастки, он почувствовал у себя под плащом чью-то руку. Рука шарила ловко, вкрадчиво, почти незаметно. Ваэлин ухватил наглеца левой рукой за запястье и дернул вперед, подставив левую лодыжку. Воришка тяжело растянулся на земле, охнув от удара. Это был мальчишка, маленький, тощий, одетый в лохмотья. Он смотрел на Ваэлина снизу вверх и, скалясь, отбивался свободной рукой, отчаянно пытаясь вырваться.

– Ага, ворюга! – расхохотался кто-то в толпе. – Будешь знать, как у орденских по карманам шарить!

Услышав про орден, мальчонка задергался еще сильнее и принялся царапать и кусать руку Ваэлина.

– Прибей его, брат, – посоветовал другой прохожий. – Чем меньше воров в городе, тем лучше.

Ваэлин не обратил внимания на совет и поднял мальчишку в воздух. Это было нетрудно: мальчонка был кожа да кости.

– Упражняться надо больше! – сказал ему Ваэлин.

– Чтоб ты сдох! – бросил мальчонка, яростно извиваясь. – Ты не настоящий брат! Ты из ихних мальчишек. Ты ничем не лучше меня!

– А ну, дай-ка я ему врежу! – сказал какой-то дядька, выбравшись из толпы и нацелившись дать мальчонке в ухо.

– Убирайся, – велел ему Ваэлин. Дядька, пухлый и рыхлый, с окладистой бородой, промокшей от эля, и мутным взглядом крепко выпившего человека, оценивающе взглянул на Ваэлина и поспешно подался прочь. В свои четырнадцать лет Ваэлин уже был выше большинства взрослых мужчин, а орденское воспитание сделало его жилистым и широкоплечим одновременно. Ваэлин обвел взглядом еще нескольких зевак, которые остановились поглазеть на маленькую уличную драму. Все они быстро подались прочь. «Дело не во мне, – догадался Ваэлин. – Они боятся ордена!»

– Пусти, ур-род! – сказал мальчишка. Страха и ярости в его голосе было поровну. Он устал вырываться и безвольно повис в руке Ваэлина, лицо его выглядело чумазой маской бессильного гнева. – У меня, между прочим, друзья есть, такие люди, с которыми лучше не связываться!..

– У меня тоже есть друзья, – сказал Ваэлин. – Одного я как раз ищу. Где тут виселица?

Мордашка мальчишки озадаченно нахмурилась.

– Чо-о?

– Ну, виселица, на которой сегодня первого министра вешать будут. Где она?

Насупленные брови мальчишки расчетливо выгнулись.

– А скока дашь?

Ваэлин стиснул руку покрепче.

– Могу запястье сломать.

– Проклятый орденский ублюдок! – угрюмо буркнул мальчишка. – Ну и ладно, ломай! Можешь вообще всю руку оторвать! Какая разница-то?

Ваэлин посмотрел ему в глаза, увидел там страх и ярость, но и кое-что еще, что заставило его разжать руку: вызов. У мальчишки было достаточно гордости, чтобы не поддаваться собственному страху. Ваэлин увидел, какая ветхая на нем одежонка, увидел босые ноги, покрытые грязью. «Может, у него ничего и нет, кроме гордости».

– Я сейчас тебя отпущу, – предупредил он мальчишку. – Но если вздумаешь сбежать, я тебя поймаю.

Он притянул мальчишку ближе, так что они очутились лицом к лицу.

– Веришь, нет?

Мальчишка слегка отшатнулся и торопливо закивал:

– Угу!

Ваэлин поставил его на землю и выпустил его руку. Он видел, что мальчишка борется с инстинктивным порывом рвануть прочь. Он потер руку, чуть подался назад.

– Как тебя звать? – спросил Ваэлин.

– Френтис, – опасливо ответил мальчишка. – А тебя?

– Ваэлин Аль-Сорна.

В глазах мальчишки промелькнуло узнавание. Даже он, находящийся на самом дне столичной иерархии, слышал о владыке битв.

– Вот, – Ваэлин выудил из кармана метательный ножик и бросил его мальчонке. – Больше мне заплатить нечем. Отведешь меня к виселице – получишь еще два.

Мальчонка с любопытством уставился на нож.

– А чой-та?

– Нож, метательный.

– А убить им кого-нибудь можно?

– Только после долгих тренировок.

Мальчишка потрогал острие ножа, ойкнул и сунул окровавленный палец в рот: ножик оказался острей, чем выглядел.

– Научи, – пробубнил он, не вынимая пальца изо рта. – Научишь, как его метать, тогда и отведу.

– Потом, – сказал Ваэлин. И, видя, что мальчишка ему не верит, добавил: – Даю слово.

Слово члена ордена, похоже, имело некоторый вес в глазах Френтиса. Его подозрения развеялись, но не до конца.

– Сюда, – сказал он, повернулся и направился в толпу. – Не отставай!

Ваэлин следовал за мальчишкой сквозь толпу, временами терял его в давке, но несколько шагов спустя неизменно находил: Френтис нетерпеливо топтался на месте и бурчал, чтобы он не отставал.

– Вас чо, совсем не учат, как людей преследовать? – осведомился он, пока они пробирались через особенно густую толпу зевак, собравшуюся вокруг пляшущих медведей.

– Нас сражаться учат, – ответил Ваэлин. – Я… я не привык, когда так много народу. Четыре года в городе не был.

– Везет тебе! Я бы свое правое яйцо отдал, век бы не видать этой помойки.

– Так ты ведь больше нигде и не бывал?

Френтис посмотрел на него, как на идиота.

– Да у меня ж своя баржа! Я могу поплыть, куда захочу.

Казалось, они целую вечность пробирались сквозь толпу, пока наконец Френтис не остановился и не указал на деревянные воротца, вздымающиеся над головами в сотне ярдов впереди.

– Вон она! Там-то его, бедолагу, и вздернут. А за что его вешают-то, ваще?

– Не знаю, – честно ответил Ваэлин. Он вручил мальчишке обещанные два ножичка. – Приходи в Дом ордена вечером в эльтриан, я тебе покажу, как их метать. Жди у северных ворот, я тебя разыщу.

Френтис кивнул. Ножи стремительно исчезли в его лохмотьях.

– Так ты смотреть останешься? Как вешать будут?

Ваэлин подался прочь, обшаривая глазами толпу.

– Надеюсь, что нет.

Он бродил добрые четверть часа, заглядывая в лицо каждому встречному в поисках Норты, но так никого и не нашел. Впрочем, ничего удивительного: все они умели скрываться от посторонних глаз и делаться незаметными, всего лишь одним из множества прохожих. Ваэлин остановился у кукольного театра, чувствуя, как живот начинает крутить от страха. «Где же он?!»

– О благословенные души Ушедших! – говорил кукольник нарочито-трагическим тоном, ловко дергая за ниточки, так, что кукла на сцене изобразила отчаяние. – Хоть я и Неверный, даже такой негодяй, как я, не заслуживает подобной участи!

«Керлис Неверный…» Ваэлин знал эту историю, это была одна из любимых легенд его матушки. Керлис отрекся от Веры и был обречен жить вечно, пока Ушедшие не смилостивятся и не допустят его Вовне. Говорили, будто он и по сей день скитается по земле, ища Веры и не находя ее.

– Ты сам избрал свою судьбу, о Неверный, – нараспев проговорил кукольник, потряхивая деревянными головками, изображающими Ушедших. – Не нам тебя судить. Ты сам себя осудил. Отыщи свою Веру, и тогда мы примем тебя…

Ваэлин, на миг отвлекшись на мастерство кукольника и искусно изготовленных марионеток, заставил себя снова повернуться к толпе. «Ищи! – говорил он себе. – Сосредоточься! Он тут. Должен быть тут».

И вдруг его взгляд остановился на одном лице из публики: человеке немного за тридцать, с худощавым, жестким лицом и печальными глазами. Какой знакомый взгляд… «Эрлин! – в изумлении подумал Ваэлин. – Он вернулся сюда. Он что, с ума сошел?»

Эрлин, казалось, был полностью поглощен представлением, его грустные глаза ничего вокруг не замечали. Ваэлин гадал, что же ему делать. Заговорить с ним? Пройти мимо, как ни в чем не бывало?.. Убить его? В голове закрутились мрачные мысли, внушенные тревогой. «Я помог ему и девушке. Если его поймают…» Лишь воспоминание о лице девушки и ее платок на шее вернули ему здравомыслие и привели в чувство. «Лучше уйти, – подумал Ваэлин. – Безопаснее сделать вид, что я его вообще не видел…»

И тут Эрлин поднял голову, встретился с ним взглядом, глаза у него расширились – он узнал Ваэлина. Эрлин еще раз бросил взгляд на кукол. На его лице отразилось непонятное смешение чувств. Потом он повернулся и исчез в толпе. Ваэлина охватило желание последовать за ним, узнать, как поживает Селла, но не успел он сделать и шага, как за спиной у него раздался шум и звон клинков. Это было ярдах в пятидесяти, у самой виселицы.

Вокруг места происшествия плотно клубилась толпа, и Ваэлину пришлось протискиваться через нее. Люди охали от боли и осыпали его оскорблениями – мальчик торопился, и потому особо не церемонился.

– Чего он хотел-то? – спрашивал кто-то в толпе.

– Пытался прорвать оцепление, – отвечал другой голос. – Странное дело. Казалось бы, уж от кого-кого, а от брата такого ожидать не приходится!

– Как вы думаете, его тоже повесят?

И вот наконец Ваэлин миновал толпу и застыл как вкопанный при виде открывшейся перед ним сцены. Их было пятеро – солдат двадцать седьмого конного полка, судя по черным перьям на мундирах, за которые их прозвали Черными Ястребами. Черные Ястребы считались любимцами короля за подвиги, совершенные во время Объединительных войн, и им часто доверяли честь нести охрану во время разных событий и торжественных мероприятий. Один из них, самый здоровенный, держал за горло Норту: мясистая рука стискивала шею мальчишки, а двое его товарищей пытались удержать Норту за руки. Четвертый стоял чуть в стороне, со вскинутым мечом, готовясь нанести удар.

– Да подержите же вы этого ублюдка, ради Веры! – кричал он. Все они были в ссадинах и порезах: очевидно, схватить Норту удалось не так-то легко. Пятый солдат упал на колени, зажимая рану на руке, из которой хлестала кровь. Лицо у него было серое от боли и искаженное от ярости.

– Убейте этого козла! – рычал он. – Он меня калекой оставил!

Ваэлин увидел, что человек с мечом уже заносит руку, и принялся действовать не раздумывая. Последний его метательный нож вылетел у него из руки прежде, чем он осознал, как выхватил его из-за пазухи. Это был лучший бросок, какой когда-либо удавался Ваэлину: нож вонзился в руку с мечом чуть повыше запястья. Меч тотчас упал на землю, а его владелец потрясенно уставился на блестящую полоску металла, что торчала из его конечности.

Ваэлин уже устремился вперед. Его меч с шелестом вылетел из ножен за спиной. Один из людей, державших за руки Норту, увидев атакующего Ваэлина, отпустил пленника и потянулся за собственным мечом, что висел на поясе. Норта тотчас воспользовался предоставленной возможностью и локтем ударил солдата в лицо. Тот пошатнулся и с размаху налетел на ногу подпрыгнувшего в воздух Ваэлина. Солдат по инерции пробежал еще несколько шагов, с кровью, обильно хлещущей изо рта и из носа, и тяжело рухнул наземь.

Норта выдернул из-за пояса метательный нож и пырнул им стоящего позади. Клинок глубоко вонзился в бедро солдата, который душил Норту, и тот поневоле выпустил добычу. Ваэлин подскочил и ударил солдата в висок эфесом меча. Солдат упал. Оставшийся Черный Ястреб выпустил Норту и пятился назад, загораживаясь мечом, который дрожал у него в руках.

– Вы… Вы нарушаете королевское перемирие! – выдавил он. – Вы а-аресто…

Норта молниеносно ринулся вперед, нырнул под меч и ударил солдата кулаком в лицо. Еще два удара, и тот рухнул.

– Ястребы? – Норта плюнул на солдата, лежащего без сознания. – Овцы вы, а не ястребы!

Он обернулся к Ваэлину. Глаза у него сверкали истерической решимостью.

– Спасибо тебе, брат! Идем! – Он порывисто устремился вперед. – Надо спасти моего от…

Ваэлин ударил его под ухо – прием, которому они с таким трудом обучились под руководством мастера Интриса. Этот прием заставлял человека потерять сознание, но не причинял серьезного вреда.

Ваэлин опустился на колени рядом с товарищем, пощупал пульс у него на шее.

– Прости меня, брат, – прошептал он, убрал меч в ножны и поднял Норту, не без труда взвалив на плечо его обмякшее тело. Ваэлин был крупнее Норты, но все равно брат весил изрядно. Ваэлин двинулся навстречу ошеломленным зевакам и сделал им знак расступиться. Никто из них не сказал ни слова.

– А ну, стоять!

От этого крика тишина разлетелась вдребезги, как стекло. Шокированная толпа очнулась и загомонила изумленно и непонимающе.

– Пятерых Ястребов уложили, а их всего-то двое…

– Никогда такого не видел!

– А ведь это измена, солдата-то бить. Королевский указ гласит…

– Стоять!!! – снова раздался этот голос, перекрывая шум толпы. Оглянувшись, Ваэлин увидел всадника, пробивающегося на лошади сквозь давку, временами помогая себе хлыстом.

– Дорогу! Дорогу! – командовал он. – Именем короля! Дорогу!

Выбравшись из толпы, всадник остановил коня, и Ваэлин сумел разглядеть его как следует. Высокий мужчина на вороном боевом скакуне ренфаэльской чистокровной породы. На всаднике был парадный мундир с черным пером на груди, а на голове – офицерский шлем с невысоким султаном. Худощавое, чисто выбритое лицо всадника под поднятым забралом окаменело от ярости. Судя по звезде о четырех лучах на латном нагруднике, это был лорд-маршал королевской стражи. Следом за всадником появился отряд пеших Черных Ястребов. Отряд развернулся, обнажив мечи и разгоняя толпу пинками и ударами кулаков. Некоторые занялись своими пострадавшими товарищами, бросая мстительные взгляды на Ваэлина. Солдат, которому в руку попал нож Ваэлина, откровенно плакал от боли.

Видя, что путь к отступлению перекрыт, Ваэлин аккуратно уложил Норту на землю и шагнул в сторону, загораживая собой товарища от всадника.

– Это что такое? – осведомился маршал.

– Я отвечаю только перед орденом, – заявил Ваэлин.

– Ты будешь отвечать мне, орденский пащенок, или я повешу тебя на ближайшем дереве на твоих собственных кишках!

Ваэлин с трудом сдержал порыв выхватить меч, когда Черные Ястребы принялись стягиваться ближе. Он понимал, что всех их ему не одолеть – как минимум, нескольких придется убить, а Норте этим вряд ли поможешь.

– Могу ли я узнать ваше имя, милорд? – спросил он, отчаянно пытаясь выиграть время и надеясь, что голос у него не дрожит.

– Сперва сам назовись, пащенок!

– Ваэлин Аль-Сорна, брат Шестого ордена, ожидающий посвящения.

Имя прокатилось по толпе, точно волна.

– Сорна…

– Сынок владыки битв…

– Можно было догадаться, живая копия…

Когда всадник услышал это имя, глаза у него сузились, но выражение лица осталось все таким же свирепым.

– Лакриль Аль-Гестиан, – сказал он. – Лорд-маршал двадцать седьмого конного и мечного полка Королевства.

Он выслал коня вперед и подъехал поближе, глядя сверху вниз на неподвижное тело Норты.

– А это кто?

– Брат Норта, – ответил Ваэлин.

– Мне доложили, что он пытался спасти изменника. Интересно, с чего бы брату ордена так поступать, а?

«Он знает, – понял Ваэлин. – Он знает, кто такой Норта».

– Не могу вам сказать, лорд-маршал, – отвечал он. – Я всего лишь увидел, как убивают моего брата, и воспрепятствовал этому.

– Ага, как же, убивают его! – бросил один из Черных Ястребов, побагровев от гнева. – Этот засранец сопротивлялся законному аресту!

– Он принадлежит ордену, – сказал Ваэлин Аль-Гестиану. – Как и я. Мы отвечаем перед орденом. Если вы полагаете, будто мы совершили нечто противозаконное, вам следует обратиться к нашему аспекту.

– Королевский закон распространяется на всех, мальчик, – ответил Аль-Гестиан ровным тоном. – На братьев, на солдат, на владык битв.

Он смотрел прямо в глаза Ваэлину.

– И тебе с твоим братом придется отвечать перед законом.

Он подал своим людям знак взять их.

– И держи руки подальше от оружия, мальчик, иначе тебе придется отвечать уже перед Ушедшими!

Видя надвигающихся Черных Ястребов, Ваэлин поднял руку к рукояти меча. Может быть, если ранить нескольких из них, поднимется суматоха, и ему удастся скрыться в толпе вместе с Нортой. В орден после этого, конечно, возврата не будет: там не привечают тех, кто дерется с королевской стражей. «Ну, в разбойники уйду, – подумал Ваэлин. – Вряд ли это так уж страшно».

– Полегче, малый! – предупредил один из Черных Ястребов, закаленный сержант с обветренным лицом. Он медленно подступал к Ваэлину, опустив меч книзу, с кинжалом в левой руке. По тому, как он двигался и как владел своим телом, Ваэлин сделал вывод, что это самый опасный из его противников. – Не хватайся за меч, – продолжал сержант. – Хватит на сегодня крови. Сдавайтесь по-хорошему, и мы с вами во всем разберемся, тихо и культурно.

Судя по сдерживаемой ярости на лицах прочих Ястребов, Ваэлин сильно сомневался, что с ним и с Нортой и впрямь обойдутся «культурно».

– Я не хочу проливать крови, – предупредил он сержанта, обнажая меч. – Но пролью, если вы меня вынудите.

– Время на исходе, сержант, – протянул Аль-Гестиан, подавшись вперед в седле. – Кончайте с этим…

– Ух ты, вот это зрелище! – пробасили из толпы, и люди, издавая протестующие возгласы, раздались перед троицей, пробивавшейся вперед.

Сердце у Ваэлина подпрыгнуло. Это был Баркус, и с ним Каэнис и Дентос. Баркус широко улыбался Ястребам – сама любезность во плоти. Напротив, Каэнис с Дентосом смотрели на солдат с нескрываемой сосредоточенной враждебностью – взглядом, отработанным за годы сурового учения. Мечи у всех троих были наголо.

– Просто замечательное зрелище, – продолжал Баркус, и все трое встали плечом к плечу с Ваэлином. – Стайка Ястребов, которые только и ждут, чтобы их ощипали!

– Проваливайте отсюда, малый! – бросил Аль-Гестиан Баркусу. – Это не ваша забота!

– Мы услыхали какой-то шум, – сообщил Баркус Ваэлину, не обращая внимания на Аль-Гестиана. Он посмотрел на распростертого на земле Норту. – Чо, сбежал-таки?

– Угу. Сегодня казнят его отца.

– Да мы слышали, – сказал Каэнис. – Это печально. Говорят, он был неплохой человек. Однако король справедлив, должно быть, у него есть на то свои причины.

– Ты это Норте скажи, – заметил Дентос. – Бедолага! Это они его так?

– Да нет, – сказал Ваэлин. – Я не мог придумать, как еще его остановить.

– Мастер Соллис будет нас лупцевать целую неделю без перерыва! – проворчал Дентос.

Они умолкли, глядя на Ястребов. Те смотрели на мальчишек, лица их были полны злобы и гнева, но подойти к ним солдаты не пытались.

– Боятся, – заметил Каэнис.

– Еще бы! – сказал Баркус.

Ваэлин рискнул бросить взгляд на Аль-Гестиана. Этот человек явно не привык, чтобы ему перечили. Маршала буквально трясло от ярости.

– Эй, ты! – он ткнул пальцем в одного из кавалеристов. – Отыщи капитана Хинтиля. Скажи, пусть приведет свою роту.

– Целую роту! – Баркус, казалось, пришел в неподдельный восторг. – Какая честь для нас, милорд!

В толпе засмеялись. Гнев Аль-Гестиана сделался еще более осязаемым.

– За это с вас живьем шкуру снимут! – рявкнул он, едва не переходя на визг. – Не думайте, будто король дарует вам легкую смерть!

– Вы опять говорите от имени моего отца, лорд-маршал?

Из толпы зевак выступил высокий, рыжеволосый молодой человек. Одежда на нем была скромная, но отлично пошитая, и было нечто странное в том, как толпа расступалась перед ним, отводя глаза и склоняя головы. Некоторые даже опустились на одно колено. Оглянувшись по сторонам, Ваэлин с изумлением обнаружил, что Каэнис и все Ястребы поступили так же.

– На колени, братья! – прошипел Каэнис. – На колени перед принцем!

«Принцем?» Ваэлин снова посмотрел на высокого, припоминая серьезного юношу, которого видел при дворе много лет назад. Принц Мальций сделался почти таким же рослым и широкоплечим, как его отец. Ваэлин огляделся в поисках охраняющих его стражников, но с принцем, похоже, никого не было. «Принц, который ходит один среди своего народа?» – удивился он.

– Ваэлин! – настойчиво шепнул Каэнис.

Ваэлин собрался было преклонить колени, но принц махнул рукой.

– Не нужно, брат. Прошу вас, встаньте все.

Он улыбнулся, обводя взглядом коленопреклоненную толпу.

– Тут же грязно! Итак, милорд, – он обернулся к Аль-Гестиану, – что тут произошло?

– Насилие и измена, ваше высочество! – провозгласил Аль-Гестиан, выпрямляясь. Левое колено у него было в грязи. – Эти мальчишки напали на моих людей, пытаясь освободить арестованного.

– Не хрен врать! – взорвался Баркус. – Мы пришли на помощь нашим братьям, когда на них напали…

Принц вскинул руку. Баркус умолк. Мальций молча окинул взглядом всю сцену, увидел окровавленных Ястребов, лежащего без сознания Норту…

– Скажите, брат, – сказал он Ваэлину, – не вы ли тот, кого лорд-маршал называет изменником?

Ваэлин обратил внимание, что принц почти не сводит глаз с Норты.

– Я не изменник, ваше высочество, – ответил Ваэлин, стараясь, чтобы в его голосе не было слышно ни страха, ни гнева. – И братья мои тоже. Они пришли сюда, только чтобы защитить меня. Если кому-то и следует нести ответ за то, что здесь произошло, то только мне.

– А что же ваш брат, что лежит без сознания? – принц Мальций подступил ближе, почему-то продолжая очень пристально глядеть на Норту. – Ему нести ответ не следует?

– Его… поступки были вызваны горем, – запнувшись, ответил Ваэлин. – Он будет отвечать перед нашим аспектом.

– Сильно ли он ранен?

– Его ударили по голове, ваше высочество. Примерно через час должен очнуться.

Принц еще немного постоял, глядя на Норту, потом отвернулся и негромко сказал:

– Когда он очнется, передайте ему, что я скорблю вместе с ним.

Он отошел и обратился к Аль-Гестиану:

– Это весьма серьезное дело, лорд-маршал. Весьма серьезное.

– Это правда, ваше высочество.

– Настолько серьезное, что для того, чтобы его полностью разрешить, потребовалось бы отложить казнь. Мне не хотелось бы объясняться с королем по этому поводу. Быть может, вам угодно объяснить ему это вместо меня?

Аль-Гестиан на секунду встретился глазами с принцем, между ними отчетливо сверкнула взаимная неприязнь.

– Мне не хотелось бы без нужды отнимать время у короля, – проскрежетал он сквозь стиснутые зубы.

– Я благодарен вам за предупредительность.

Принц Мальций обернулся к Ястребам:

– Отнесите этих раненых в королевский павильон, их осмотрит врач его величества. Лорд-маршал, мне говорили, что у западных ворот устроили пьяный дебош, это дело требует вашего присутствия. Не смею вас более задерживать.

Аль-Гестиан поклонился и снова сел в седло. Когда он проезжал мимо Ваэлина и его товарищей, на лице у него было отчетливо написано, что он намерен с ними поквитаться.

– С дороги! – крикнул он, взмахнув хлыстом в сторону толпы, пробиваясь вперед.

– Доставьте вашего брата в орден, – сказал принц Мальций Ваэлину. – И позаботьтесь о том, чтобы рассказать вашему аспекту о случившемся первыми, пока ему не рассказал об этом кто-нибудь еще.

– Мы так и поступим, ваше высочество, – заверил его Ваэлин, кланяясь как можно ниже.

В сотне ярдов уже слышалась ровная, монотонная барабанная дробь, и толпа стихала по мере того, как барабанный бой становился громче. Ваэлин видел поверх голов ряд копий, которые колебались в такт грому барабана, постепенно продвигаясь к темному силуэту виселицы.

– Унесите его прочь! – велел принц. – Даже если он без чувств, незачем ему тут находиться.

Когда они пробирались сквозь примолкшую толпу: Ваэлин и Каэнис несли Норту, а Дентос с Баркусом прокладывали путь, – барабанная дробь внезапно стихла. Воцарилось молчание, настолько густое, что Ваэлин физически ощутил висящее в воздухе предвкушение толпы, пригибающее его к земле. Издалека донесся стук, и толпа взорвалась восторженными воплями: тысячи кулаков взметнулись в воздух, на лицах отражалась маниакальная радость.

Каэнис смотрел на ликующую толпу с неприкрытым отвращением. Ваэлин не слышал слова, которое он произнес, но по губам уверенно прочел: «Быдло!»

* * *

Как только они очутились в стенах ордена, Норта исчез, очутившись на попечении мастеров. По тому, как опасливо косились на них другие мальчишки и как недовольно смотрели мастера, было ясно, что новости об их приключениях опередили их.

– Мы о нем позаботимся, – сказал мастер Чекрин, избавляя их от Норты. Он без труда поднял его на своих мускулистых руках. – А вы отправляйтесь к себе в спальню. Без приказа никуда не выходить и ни с кем не разговаривать.

Чтобы убедиться, что они исполнят это в точности, мастер Хаунлин лично проводил их в северную башню. Обычная любовь обожженного к пению на этот раз, похоже, уступила обстоятельствам. Дверь за ними захлопнулась, но Ваэлин был уверен, что мастер остался караулить снаружи. «Так мы что, теперь пленники?» – подумал он.

Оказавшись в спальне, они положили свои вещи и стали ждать.

– Ты мне башмаки купил? – спросил Ваэлин у Каэниса.

– Не успел. Извини.

Ваэлин пожал плечами. Молчание затягивалось.

– А Баркус едва девку не подцепил у палатки с элем! – выпалил Дентос. Он всегда плохо переносил молчание. – И аппетитная же девка была! Титьки что твои дыни. Скажи, брат?

Баркус уничтожающе уставился на брата через комнату.

– Заткнись, – коротко сказал он.

Снова воцарилось молчание.

– А ты знаешь, что, если на этом попадешься, то получишь свои монеты? – сказал Ваэлин Баркусу. Время от времени у ворот ордена появлялись девицы из Варинсхолда и окрестных деревень, с огромным пузом или с орущим младенцем в подоле. Виновного брата наскоро сочетали браком – обряд проводил сам аспект, – и выдавали ему положенные монеты плюс еще две, одну на девицу, вторую на ребенка. Как ни странно, многие парни, похоже, бывали совсем не прочь покинуть орден при подобных обстоятельствах, в то время как другие до последнего уверяли, будто они тут ни при чем. Но проверка на правду, проводимая Вторым орденом, быстро выводила виноватых на чистую воду.

– Да не было там ничего такого! – рявкнул Баркус.

– Да ты с ней лизался, как ненормальный! – расхохотался Дентос.

– Ну, я выпимши был. К тому же все внимание доставалось не мне, а Каэнису!

Ваэлин обернулся к Каэнису и увидел, что друг медленно краснеет.

– Что, правда?

– Правда, правда! На него девки так и вешались! «Ой, какой хорошенький!»

Ваэлин с трудом сдержал смех. Каэнис залился краской по самые уши.

– Ну, он наверняка мужественно сопротивлялся!

– Не знаю, не знаю, – задумчиво сказал Дентос. – Боюсь, еще немного, и через девять месяцев к воротам принесли бы целый отряд хорошеньких ублюдков. Хорошо еще, какой-то пьянчуга подошел и начал орать, что, мол, Ястреба с орденскими дерутся.

Воспоминание о драке снова заставило всех умолкнуть. И наконец Баркус сказал вслух то, о чем думали все:

– Как вы думаете, его не убьют?

* * *

В комнате успело стемнеть, прежде чем дверь отворилась и вошел мастер Соллис. На лице наставника отражался невероятный гнев.

– Сорна, – проскрежетал он, – ты идешь со мной! Остальным принесут еду с кухни, и всем спать!

Мальчикам ужасно хотелось узнать, как там Норта, но лицо Соллиса, бывшее мрачнее тучи, заставило их промолчать. Ваэлин спустился следом за ним по лестнице, пересек двор и подошел к западной стене, все это время не переставая ожидать, что наставник вот-вот достанет розгу. Ваэлин предполагал, что его ведут к аспекту, но вместо этого они пришли в лазарет, где мастер Хенталь ухаживал за Нортой. Норта лежал в постели, лицо у него выглядело безжизненным, полузакрытые глаза смотрели мутно, ничего не видя. Это зрелище Ваэлину было знакомо: иногда мальчикам, получившим серьезную травму, приходилось давать сильное снадобье, которое снимало боль, но одновременно заставляло терять связь с миром.

– Красноцвет и тенелист, – объяснил мастер Хенталь, когда вошли Ваэлин с Соллисом. – Когда он очнулся, то впал в неистовство. Сильно ударил аспекта, прежде чем мы сумели его обуздать.

Ваэлин подошел к кровати, посмотрел на брата. На сердце сделалось тяжко. «Он выглядит таким беспомощным…»

– С ним все будет в порядке, мастер?

– Мне уже доводилось видеть подобное: человек впадает в неистовство, мечется… Такое обычно бывает с людьми, которые слишком много воевали. Скоро он уснет. А когда проснется, он будет слаб, но снова придет в себя.

Ваэлин обернулся к Соллису:

– Аспект уже вынес свое решение, мастер?

Соллис взглянул на мастера Хенталя. Тот кивнул и вышел из комнаты.

– Дело не требует решения, – ответил Соллис.

– Но мы же ранили королевских солдат…

– Да. Если бы вы внимательнее прислушивались к моим наставлениям, вы бы их убили.

– Лорд-маршал…

– Лорд-маршал не распоряжается здесь. Норта не подчинился приказу и должен понести заслуженное наказание. Однако аспект полагает, что он уже достаточно наказан. Что до тебя, твое неподчинение было совершено ради твоего брата. Ты не заслуживаешь осуждения.

Мастер Соллис подошел к головам кровати и положил ладонь на лоб Норты.

– Лихорадка уляжется, когда выветрится красноцвет. Но он все равно будет это чувствовать: боль, подобную ножу, застрявшему во внутренностях. Подобная мука может превратить мальчика либо в мужчину, либо в чудовище. По моему мнению, чудовищ в ордене и так уже было предостаточно.

И только теперь Ваэлин понял гнев Соллиса. «Он не на нас злится! – осознал мальчик. – Он гневается на то, что король сделал с отцом Норты, и на то, что это сделало с Нортой. Мы его мечи, он нас кует. Король испортил один из его клинков».

– Мы с братьями будем рядом, – сказал Ваэлин. – Его боль будет нашей болью. Мы поможем ему вынести это.

– Смотрите же, не оплошайте.

Соллис поднял глаза, его взгляд был еще более пристальным, чем обычно.

– Когда брат сбивается с пути, есть только один способ это исправить, а убивать брата брату негоже.

* * *

Норта очнулся поутру. Его стон разбудил Ваэлина, который сидел при нем всю ночь.

– Что?.. – Норта огляделся вокруг замутненными глазами. – А что случилось?..

Он увидел Ваэлина и умолк. В его глазах вспыхнуло воспоминание, он потянулся к голове и нащупал шишку на затылке.

– Ты меня ударил, – сказал он. Ваэлин видел, как Норта мало-помалу осознает ужасную истину, как он бледнеет и сникает под тяжестью горя.

– Мне очень жаль, Норта, – сказал Ваэлин. Больше ему ничего в голову не пришло.

– Зачем ты меня остановил? – прошептал сквозь слезы Норта.

– Тебя бы убили.

– Они оказали бы мне услугу.

– Не надо так говорить. Вряд ли душа твоего отца смогла бы счастливо существовать Вовне, зная, что ты последовал за ним так скоро.

Норта некоторое время плакал молча, Ваэлин смотрел на него, и сотни пустых слов сочувствия умирали у него на губах. «Мне просто нечего сказать, – осознал он. – Ну что тут скажешь?»

– Ты видел, как это было? – спросил наконец Норта. – Он сильно мучился?

Ваэлин вспомнил стук упавшей доски и восторженный рев толпы. «Жутко, должно быть, уходить Вовне, зная, что так много людей радуются твоей смерти!»

– Это произошло быстро.

– Говорили, будто он обкрадывал короля. Мой отец никогда бы такого не сделал, он был предан королю и служил ему верно!

Ваэлин ухватился за единственное утешение, которое пришло ему в голову.

– Принц Мальций просил передать тебе, что он скорбит вместе с тобой.

– Мальций? Он там был?

– Он нам помог, заставил Ястребов нас отпустить. По-моему, он тебя узнал.

Лицо Норты слегка смягчилось, выражение сделалось отсутствующим.

– Когда я был маленький, мы, бывало, вместе катались верхом. Мальций был учеником моего отца и часто бывал у нас дома. Мой отец воспитывал многих мальчиков из знатных домов. Он славился своими познаниями в государственном управлении и дипломатии…

Норта нащупал на столике тряпицу и вытер слезы.

– Какое решение вынес аспект?

– Он считает, что ты уже достаточно наказан.

– Значит, мне не светит даже вырваться из этого места…

– Нас обоих отправили сюда по воле наших отцов. Я выполнил желание своего отца и остался здесь, хотя и не знаю, для чего он отдал меня в орден. У твоего отца, видимо, тоже были серьезные причины отправить тебя сюда. Таково было его желание при жизни, таким оно останется и теперь, когда он вместе с Ушедшими. Быть может, тебе следует отнестись к этому с уважением.

– Что же, значит, я так и буду гнить здесь, в то время как земли моего отца конфискованы, а семья моя осталась в нужде?

– Уменьшится ли нужда твоей семьи, если ты будешь с ними? Может, у тебя есть богатства, которые им помогут? Подумай, какая жизнь тебя ждет за пределами ордена. Ты окажешься сыном изменника, королевские солдаты будут жаждать тебе отомстить. У твоей семьи и без тебя довольно невзгод. Орден отныне для тебя не тюрьма, а убежище.

Норта рухнул обратно на кровать, в изнеможении и горе глядя в потолок.

– Прошу тебя, брат, разреши мне побыть одному.

Ваэлин встал и пошел к двери.

– Не забывай, что ты не одинок. Братья не дадут тебе пасть жертвой горя!

Выйдя за дверь, он остался стоять снаружи, прислушиваясь к судорожным, мучительным рыданиям Норты. «Сколько боли!» А вот если бы его отца должны были повесить, стал бы он сражаться так отчаянно, пытаясь его спасти? «И стал бы я хотя бы плакать?»

* * *

В тот вечер он забрал Меченого с псарни и пошел с ним к северным воротам. Там Ваэлин принялся кидать псу мячик и ждать прихода Френтиса. Меченый, что ни день, становился все сильнее и проворнее. На собачьем корме мастера Джеклина, изготовленном из мясного фарша, костного мозга и давленых фруктов, пес раздался и заматерел, а поскольку Ваэлин заставлял его много бегать, он при этом не толстел и оставался сильным. Несмотря на свой свирепый вид и пугающие размеры, Меченый по-прежнему оставался все таким же веселым и лизучим щенком-переростком.

– Ты же его обычно в лес водишь? – спросил Каэнис, выскользнув из тени сторожки. Ваэлин слегка разозлился на себя за то, что не почуял присутствия брата, но Каэнис умел необычайно искусно прятаться и получал извращенное удовольствие, внезапно появляясь из ниоткуда.

– Слушай, тебе обязательно надо так делать? – осведомился Ваэлин.

– Я тренируюсь.

Примчался Меченый с мячиком в зубах, бросил мячик к ногам Ваэлина и поприветствовал Каэниса, обнюхав его башмаки. Каэнис осторожно погладил собаку по голове. Он, как и прочие братья, никак не мог избавиться от страха перед этим зверем.

– Норта еще спит? – спросил Каэнис.

Ваэлин покачал головой. Ему не хотелось говорить о Норте: от рыданий брата в груди стоял тугой ком, который не спешил рассасываться.

– Ближайшие несколько месяцев будут нелегкими, – продолжал Каэнис со вздохом.

– А когда нам бывало легко?

Ваэлин швырнул мячик в сторону реки, и Меченый помчался за ним с радостным лаем.

– Извини, что тебе не довелось повидать короля.

– Зато я принца видел. С меня и этого довольно. Он станет великим человеком!

Ваэлин покосился на Каэниса, уловив в его глазах знакомый блеск. От слепой преданности друга королю ему всегда делалось не по себе.

– Ну… да, он выглядит очень впечатляюще. Уверен, в один прекрасный день он станет хорошим королем.

– Он поведет нас навстречу величию!

– Величию, брат?

– Ну конечно! Король честолюбив, он хочет, чтобы Королевство сделалось еще могущественнее, возможно, таким же могущественным, как Альпиранская империя. Будут битвы, Ваэлин. Великие, славные битвы, и мы увидим их, будем в них сражаться!

«Война – это кровь и дерьмо… Никаких почестей в том нет». Это были слова Макрила. Ваэлин понимал, что для Каэниса они ничего не значат. Каэнис много знал и временами демонстрировал пугающую проницательность, но он был мечтатель. В голове у него хранилась библиотека из тысяч легенд, и он, похоже, во все это верил. Герои, негодяи, принцессы, ожидающие спасения, чудовища и волшебные мечи. Все это обитало у него в голове, такое же живое и реальное, как его собственные воспоминания.

– Кажется, у нас разные представления о величии, брат, – заметил Ваэлин, когда Меченый прискакал с мячом в зубах.

Они прождали еще час, но мальчишка так и не пришел.

– Он, наверное, продал эти ножи, – сказал Каэнис, когда Ваэлин объяснил ему, в чем дело. – Или надрался пьяный и лежит в канаве, или проиграл их в карты. Скорее всего, ты его больше не увидишь.

Они пошли обратно к конюшне. Ваэлин подкидывал мячик в воздух, а Меченый его ловил.

– Я скорее поверю, что он потратил деньги на башмаки, – сказал он, оглянувшись на ворота.

Часть II

Что есть тело?

Тело есть оболочка, колыбель души.

Что есть тело без души?

Разложившаяся плоть, ничего более. Чти уход возлюбленных тобою, предавая их оболочки огню.

Что есть смерть?

Смерть – всего лишь врата, ведущие Вовне, к воссоединению с Ушедшими. Она есть конец и начало одновременно. Страшись ее и приветствуй.

Из «Катехизиса Веры»

Рассказ Вернье

– То был Кровавый Цветок, не так ли? – спросил я. – Этот лорд-маршал с летней ярмарки.

– Аль-Гестиан? Он самый, – ответил Убийца Светоча. – Хотя это прозвище он получил только во время войны.

Я провел черту под отрывком, который только что записал, и обнаружил, что чернила у меня заканчиваются.

– Минутку, – сказал я, вставая, чтобы открыть свой сундучок и достать новую бутылку и еще бумаги. Я уже исписал несколько страниц и опасался, что мои запасы могут иссякнуть. Открыть сундук я решился не сразу: к нему был прислонен его ненавистный меч. Видя, что мне не по себе, он взял оружие и положил его себе на колени.

– Лонаки придерживаются суеверия, будто их оружие вбирает в себя души врагов, которых оно убило, – сказал он. – Они дают имена своим палицам и ножам, воображая, будто те одержимы Тьмой. Мой народ подобных иллюзий не питает. Меч – всего лишь меч. Убивает человек, а не клинок.

Зачем он мне это говорил? Быть может, хотел, чтобы я возненавидел его еще сильнее? Видя его могучую, изуродованную шрамами руку, лежащую на рукояти меча, я вспомнил, как Селиесен, после того, как император официально нарек его Светочем, в течение нескольких месяцев проходил суровое обучение в императорской гвардии и научился умело, даже искусно обращаться с саблей и пикой. «Светоч должен быть воином, – говаривал он мне. – Боги и народ рассчитывают на это». Императорские гвардейцы считали его за одного из своих, и он вместе с ними участвовал в походе против воларцев, за лето до того, как Янус направил к нашим берегам свои войска. Его отвага в бою снискала немало похвал. Но против Убийцы Светоча ему это ничем не помогло. Я знал, что наступит миг, когда северянин примется повествовать о том, что произошло в этот ужасный день, и, хотя мне доводилось слышать немало рассказов об этом событии, перспектива услышать об этом от самого Аль-Сорны представлялась одновременно жуткой и чрезвычайно соблазнительной.

Я снова сел, открыл бутылку с чернилами, окунул перо и разгладил свежий лист, лежащий на столе.

– Тьма, – сказал я. – Что такое Тьма?

– Полагаю, ваш народ зовет это «магией».

– Быть может. Я зову это суевериями. Вы верите в подобные вещи?

Он ответил не сразу. У меня сложилось впечатление, что он тщательно обдумывает свои слова.

– У этого мира немало неизведанных граней.

– О войне рассказывают немало историй. Историй, в которых северянам вообще, и вам в частности, приписывают владение могущественной магией. Некоторые утверждают, будто именно магия позволила вам затуманить разум наших солдат на Кровавом холме и будто стены Линеша вы преодолели с помощью колдовства.

Его губы скривились в слабой усмешке.

– На Кровавом холме магия была ни при чем: просто люди, охваченные слепым гневом, ринулись на верную смерть. Что касается Линеша, то в водостоке, ведущем в сторону гавани и воняющем дерьмом, никакого особого колдовства не было. Кроме того, любого офицера королевской стражи, который хотя бы намекнул на идею воспользоваться Тьмой, скорее всего, повесили бы на ближайшем дереве его же собственные люди. Тьма считается неотъемлемой частью культов, отрицающих Веру.

Он снова помолчал, опустил взгляд на меч, лежащий у него на коленях.

– Если вам угодно, могу рассказать одну сказку. Сказку, которую мы рассказываем своим детям, чтобы предостеречь их от опасностей Тьмы.

Он посмотрел на меня, приподняв брови. Я считаю себя историком, а не собирателем всяческих мифов и басен, однако подобные истории зачастую проливают некий свет на истинную суть событий, хотя бы тем, что демонстрируют заблуждения, которые многие принимают за разум.

– Что ж, расскажите, – ответил я, пожав плечами.

Когда он заговорил снова, голос у него переменился: он говорил серьезным и одновременно берущим за душу тоном опытного рассказчика.

– Садитесь-ка потеснее и послушайте историю о ведьмином ублюдке. Но эта сказка не для тех, кто слаб духом и может обмочиться со страху. Это самая жуткая и ужасная из всех историй, и, когда она закончится, вы, возможно, станете проклинать меня за то, что я ее вам поведал.

В самой мрачной чаще самого мрачного из лесов древнего Ренфаэля, задолго до дней Королевства, стояла одна деревушка. А в деревушке той жила ведьма, прекрасная собою, но сердцем чернее черной ночи. Милой и доброй знали ее в деревне, но в душе она была злобной и завистливой. Ибо женщину эта терзала алчность, алкала она плотских наслаждений, алкала золота и алкала смерти. Тьма завладела ею с самых юных лет, и она предавалась ее гнусностям охотно и самозабвенно, отрицая Веру и получая взамен могущество – могущество покорять мужчин, воспламенять их желания и заставлять их совершать ужасные деяния во имя ее.

Первым подпал под ее чары деревенский управляющий, человек добрый и щедрый, разбогатевший благодаря собственной бережливости и тяжким трудам, разбогатевший достаточно, чтобы возбудить алчность ведьмы. Каждый день она проходила мимо его конторы, исподтишка выставляя себя напоказ и всячески раздувая пламя его страсти, пока не превратилось оно в ревущий пожар, который напрочь выжег ему разум и сделал его добычей ее замысла, нашептанного Тьмой: ведьма велела ему убить свою жену и взять ее в жены вместо нее. И вот в один роковой вечер управляющий подлил яду, что зовется «охотничья стрела», в ужин своей жены, и наутро бедняжка уж не дышала.

Жена управляющего была уже немолода и частенько болела, так что в деревне сочли, будто она умерла от естественных причин. Но уж ведьма-то, конечно, знала, в чем дело, и скрывала свою радость за слезами, когда несчастную погубленную женщину предавали огню, а сама все это время с помощью Тьмы взывала к управляющему: осыпь, мол, меня дарами, и буду я твоей. И он принялся осыпать ее дарами: подарил было ей хорошего коня, и самоцветы, и золото, и серебро, но ведьма была хитра и от всего отрекалась, изображая, как будто бы негодует оттого, что мужчина взялся ухаживать за такой молодой девушкой, да еще и вскоре после смерти жены. Ох, как она его терзала, призывая его и тут же отвергая все его ухаживания. Вскоре ее жестокость свела его с ума, и, ища спасения от рабского подчинения Тьме и ее похоти, бедняга ушел в лес, да и повесился там на высоком суку могучего дуба, поведав в записке о своем злодеянии и сообщив, что причиной его безумия стала ведьма.

Разумеется, деревенские жители этому не поверили. Ведь она была такой милой, такой доброй! Уж наверно, управляющего свела с ума его собственная любовь к юной девице. Его предали огню и постарались поскорее забыть это ужасное происшествие. Но, разумеется, ведьма не собиралась сидеть сложа руки: на этот раз она положила глаз на деревенского кузнеца, статного и красивого малого с сильными руками и сильным сердцем. Но даже его сердце не устояло перед ее Темной силой!

Она поселилась поодаль от деревни, все ради того, чтобы предаваться своим гнусным занятиям вдали от любопытных глаз. Подобно тому, как эта ведьма способна была сбить с пути сердце мужчины, умела она и изменять направление ветра, и, когда кузнец отправился в лес жечь уголь, ведьма призвала северный вихрь, чтобы тот снес снег с горных вершин и заставил кузнеца искать убежища в ее хижине. И там, хоть кузнец и сопротивлялся изо всех своих немалых сил, ведьма принудила его возлечь с нею. То был черный, злой союз, от которого предстояло родиться ее ужасному ублюдку.

Однако стыд разрушил ее чары: стыд порядочного мужчины, которого принудили изменить своей жене. Стыд сделал его глухим к ее соблазнительным речам, что вела она поутру, и к угрозам, что она выкрикивала, когда кузнец бежал назад в деревню, где он, по глупости, никому не сказал о том, что произошло.

Ну а ведьма – она принялась выжидать. Черное семя взрастало в ее чреве, а она ждала. Зима уступила место весне, поля заколосились, а она все ждала. И вот, когда крестьяне наточили серпы для жатвы, а гнусное создание выбралось наружу между ее ног, она взялась за дело.

Разразилась буря, подобной которой не видывали ни прежде, ни потом. Возвестили о ней пепельно-серые тучи, что закрыли все небо с севера до юга, с запада до востока, и принесли с собой ветер и дождь в ужасающем изобилии. В течение трех недель хлестал дождь и дул ветер, а крестьяне ежились в пугливом ожидании, и вот, наконец, когда буря улеглась, они решились выйти на поля и увидели, что урожай погиб весь, до последнего акра. Единственное, что им предстояло пожинать в этот год – это голод.

Они направились в лес, надеясь набить животы хотя бы дичью, однако обнаружили, что все зверье разбежалось, изгнанное Темными нашептываниями ведьмы. Детишки плакали оттого, что были так голодны, старики болели и один за другим уходили Вовне, а ведьма все это время таилась в своей хижине в лесах, ибо у нее-то с ее ублюдком еды было всегда вдоволь: неосторожные звери легко попадались в тенета, раскинутые Тьмой.

И лишь кончина возлюбленной матушки кузнеца наконец-то исторгла из него истину. Он во всем покаялся перед собравшимися жителями деревни, поведав им о замыслах ведьмы и о том, как он поддался ее чарам и породил откормленного ублюдка, с которым она бродила по лесам, дразня их умирающих с голоду детей его радостным смехом. Крестьяне проголосовали и порешили единогласно: ведьму надобно изгнать!

Поначалу она пыталась использовать свою силу, чтобы их переубедить. Она пыталась оболгать кузнеца, обвиняя его в ужаснейшем преступлении: изнасиловании. Но ее сила не помогла теперь, когда они видели правду, теперь, когда они слышали, сколько яда во всей той лжи, что она им рассказывает, как злобно сверкают ее глаза, выдавая гнусность, что прячется за смазливым личиком. И вот они с пылающими факелами прогнали ведьму прочь, и хижина ее сгорела от их праведного гнева, сама же ведьма бежала в леса, прижимая к груди своего гадкого пащенка, и наконец-то бросила притворяться и прокляла их… и обещала отомстить.

И вот, когда крестьяне вернулись по домам и принялись, как могли, переживать надвигающуюся зиму, ведьма отыскала себе логово в темной чаще леса, там, где прежде не ступала нога человека, и принялась обучать свое отродье Тьме.

Шли годы, деревенька хоронила своих мертвых и никак не желала умирать. С прошествием лет ведьма сделалась всего лишь воспоминанием, байкой, какую рассказывают зимними ночами, чтобы попугать детишек. Росли хлеба, лето сменялось зимой, а зима – летом, и казалось, что в мире снова все стало как следует. О, как слепы были они, как беззащитны перед надвигавшейся бурей! Ибо ведьма превратила своего ублюдка в чудовище, с виду всего лишь худенького, оборванного мальчонку, одичавшего в глуши, на самом же деле одержимого всею Тьмой, какую только она сумела в него влить, сперва с порченым молоком из ее груди, потом с наставлениями, что она нашептывала ему в своем вонючем логове, а под конец и со своей собственной кровью. Ибо она пожертвовала собой, эта ведьма, эта одержимая ненавистью баба: когда он достаточно подрос, она взяла нож, и взрезала себе запястья, и заставила его пить кровь. И он пил и пил вдоволь, пока от ведьмы не осталась одна сухая шкурка, сама же она ушла в пустоту, которая ждет Неверных. Однако же она не уставала радоваться, зная, что месть ее грядет.

Начал он с животных, любимых домашних зверушек, которых он утаскивал среди ночи, а поутру их находили замученными насмерть. Потом он взялся за теляток и поросяток: их отрубленные головы торчали на кольях плетней на каждом углу деревни. Крестьяне устрашились, не подозревая о подлинной опасности, которая их ожидает, и принялись выставлять караулы, жечь факелы и держать оружие под рукой, когда смеркалось. Все это им ничем не помогло.

После животных взялся он за детишек, малюток, что едва научились ходить, и младенцев, что лежали в люльках. Всех, кого мог, он утаскивал с собой, и судьба их была кошмарной. Разъяренные, обезумевшие крестьяне обшаривали лес, охотники искали следы, все известные берлоги проверили, поставили капканы, чтобы поймать это невидимое чудовище. Но так никого и не нашли. И так оно продолжалось всю осень и часть зимы: еженощная дань мучениями и смертью. И тут, когда зимние морозы начали крепчать, он наконец-то явился сам: попросту взял да и пришел в деревню среди бела дня. Но теперь страх их был столь велик, что никто не поднял на него руки, и они взмолились перед ним. Они умоляли пощадить их детей и их самих, они сулили ему все, что у них есть, лишь бы он оставил их в покое.

И ведьмин ублюдок расхохотался. То не был смех обычного ребенка, подобный смех вообще не могло исторгнуть из себя ни одно человечье горло. И, услышав этот смех, жители деревни поняли, что обречены.

Он призвал молнию, и деревня сгорела. Люди кинулись было к реке, однако он заставил ее разлиться от дождей, река вышла из берегов, и людей унесло течением. Но его мести все было мало, и он призвал ветер с далекого севера, чтобы ветер сковал их льдом. И когда река схватилась льдом, он пошел по льду и отыскал лицо своего отца, кузнеца, навеки застывшее от ужаса.

Никто не ведает, что стало с ним после, хотя иные говорят, что самыми холодными ночами на месте, где некогда стояла та деревня, слышится смех, разносящийся по лесам, ибо так бывает с теми, кто целиком и полностью предался Тьме: не дано им освободиться от жизни, и путь Вовне закрыт для них во веки веков.

Аль-Сорна умолк, лицо его сделалось задумчивым, и он снова посмотрел на меч, лежащий у него на коленях. У меня возникло ощущение, что эта отвратительная история чем-то для него важна: он рассказывал ее с такой серьезностью, что было очевидно: он видит в ней некий смысл, которого я не постигаю.

– И вы всему этому верите? – спросил я.

– Говорят, в сердце каждого мифа содержится зерно истины. Быть может, со временем какой-нибудь ученый господин, вроде вас, и обнаружит, какая истина стояла за этим.

– Фольклор – не моя сфера.

Я отложил в сторону лист, на котором записывал историю о ведьмином ублюдке. Миновало несколько лет, прежде чем я перечитал ее снова, и к тому времени у меня были причины горько пожалеть о том, что я не последовал содержащимся в ней намекам.

Я протянул руку за свежим листом и выжидательно взглянул на него.

Он улыбнулся.

– Ну, давайте я вам расскажу, как впервые познакомился с королем Янусом.

Глава первая

В месяце пренсуре они начали заниматься верховой ездой. Кони их были сплошь жеребцы, не старше двух лет: юным всадникам – юные лошади. Коней выдавали под строгим наблюдением мастера Ренсиаля, который, по счастью, в тот день вел себя менее странно, чем обычно, хотя, подводя мальчиков к выделенным им коням, он непрерывно что-то бормотал себе под нос.

– Да, большой, да, – рассуждал он, меряя взглядом Баркуса. – Силу надо.

Он взял Баркуса за рукав и подвел его к самому крупному коню, массивному гнедому жеребчику ростом не менее семнадцати ладоней[6].

– Вычисти его и проверь подковы.

Каэниса подвели к легконогому темно-гнедому, а Дентоса – к коренастому коню, серому в яблоках. Жеребец Норты был вороной, с белой звездочкой во лбу.

– Быстрый… – бормотал мастер Ренсиаль. – Быстрый всадник – быстрый конь.

Норта смотрел на коня молча – с тех пор, как он вышел из лазарета, он почти на все так реагировал. На постоянные попытки товарищей втянуть его в разговор он либо пожимал плечами, либо вообще никак не отзывался. Оживал он только на тренировочном поле: теперь он как-то особенно яростно размахивал мечом и алебардой, и все они из-за этого ходили в порезах либо в синяках.

Ваэлину достался крепкий рыжеватый жеребчик с россыпью шрамов на боках.

– Отловленный, – сказал ему мастер Ренсиаль. – Не породистый. Дикий конь из северных земель. Еще не полностью укрощен, твердая рука нужна.

Конь Ваэлина оскалился и звонко заржал, осыпав его брызгами пены. Ваэлин невольно попятился. Верхом он не садился с тех пор, как оставил дом своего отца, и теперь необходимость сесть на лошадь его несколько пугала.

– Сегодня поухаживайте за ними, в седло сядете завтра, – наставлял их мастер Ренсиаль. – Заслужите их доверие, и они понесут вас в битву, а если не добьетесь их доверия, то вам конец.

Он умолк, взгляд его сделался расплывчатым, что обычно предвещало либо новый залп бессвязного бормотания, либо вспышку ярости. Мальчики поспешно повели коней в конюшню, чистить.

На следующее утро они начали учиться верховой езде, и в ближайшие четыре недели почти ничем другим и не занимались. Норте, который ездил верхом с малолетства, это давалось лучше всех: он во всех состязаниях неизменно обгонял товарищей и относительно легко преодолевал любые препятствия, которые устраивал для них мастер Ренсиаль. Состязаться с ним удавалось только Дентосу: тот сидел в седле как прирожденный всадник.

– Я ж, бывало, летом, что ни месяц, в скачках участвовал, – объяснял он. – Маманя выигрывала кучу денег, ставя на меня. Она говаривала, что я, мол, и ломовую лошадь бежать заставлю.

Каэнису и Ваэлину верховая езда давалась неплохо, хотя и не без труда, а вот Баркус быстро обнаружил, что эти уроки ему не нравятся.

– Такое ощущение, что меня лупили по заднице тысячей молотов! – простонал он как-то вечером, укладываясь на постель лицом вниз.

Прочие же вскоре привязались к своим скакунам, дали им имена и понемногу научились разбираться в их повадках. Ваэлин дал своему жеребцу имя Плюй, потому что тот вечно плевался в ответ на все попытки мальчика завоевать его доверие. Плюй постоянно пребывал в дурном настроении, имел привычку размахивать копытами во все стороны и внезапно дергать головой. Попытки завоевать его расположение с помощью сахарных палочек или яблок не помогали унять врожденную злобность этой скотины. Единственным утешением было то, что с другими Плюй вел себя еще хуже. И, невзирая на скверный норов, конь оказался резвым и басстрашным: он часто хватал зубами других лошадей, когда они неслись навстречу друг другу, и никогда не чурался схватки.

Уроки конного боя оказались весьма мучительным занятием. Их учили выбивать друг друга из седла копьем или мечом. Из-за того, что Норта хорошо ездил верхом и вдобавок в последнее время обрел вкус к драке, все они регулярно падали и получали множество мелких травм. Кроме того, они начали обучаться нелегкому искусству стрельбы из лука с коня, неотъемлемой части испытания конем, которое им предстояло пройти менее чем через год. Ваэлину и обычная-то стрельба из лука давалась нелегко, а уж попасть в тюк сена с расстояния двадцати ярдов, извернувшись при этом в седле, представлялось почти невозможным. Норта же попал в цель с первой попытки и потом не промахивался.

– Научи меня, а? – попросил его Ваэлин, опечаленный очередной безнадежной тренировкой. – А то я почти не понимаю, что говорит мастер Ренсиаль.

Норта уставился на него пустым, равнодушным взглядом, к которому они уже успели привыкнуть.

– Это оттого, что он псих, который несет всякий бред, – ответил он.

– Ну да, у него явно проблемы, – с улыбкой согласился Ваэлин. Норта ничего на это не сказал. – Так если бы ты согласился помочь…

Норта пожал плечами:

– Ну, если хочешь…

Оказалось, что никакого особого секрета там не было: надо было просто больше тренироваться. Каждый вечер, после ужина, они упражнялись по часу, а то и больше, и Ваэлин раз за разом промахивался мимо, а Норта его наставлял:

– Не вставай на стременах перед тем, как выстрелить… тетиву оттягивай до самого подбородка… Стреляй, когда почувствуешь, что копыта лошади оторвались от земли… Целься выше…

Миновало пять дней, прежде чем Ваэлин наконец-то сумел попасть в тюк, и еще три дня, прежде чем он набил руку достаточно, чтобы попадать в цель почти каждый раз.

– Спасибо тебе, брат, – сказал он как-то вечером, когда они возвращались в конюшню. – Вряд ли я бы сумел научиться этому без твоей помощи.

Норта бросил на него непроницаемый взгляд.

– Ну, я ведь был у тебя в долгу, не так ли?

– Мы же братья. Какие между нами могут быть долги?

– Послушай, ты что, и впрямь веришь всему этому вздору, который несешь?

В тоне Норты не было яда – всего лишь вялое любопытство.

– Мы называем друг друга «братьями», но ведь кровь в наших жилах разная. Мы просто мальчишки, которых помимо их воли засунули в этот орден. Тебе не приходило в голову, что было бы, если бы мы встретились в другом месте? Кем бы мы стали, друзьями или врагами? Наши отцы были врагами – ты это знал?

Ваэлин покачал головой, надеясь, что, если он промолчит, этот разговор закончится быстрее.

– О да! Когда я был маленьким, я нашел в доме своего отца потайной уголок, откуда можно было подслушивать разговоры у него в кабинете. Он часто говорил о твоем отце, и без особой любви. Он говорил, что это крестьянин-выскочка и что мозгов у него не больше, чем у боевого топора. Он говорил, что Сорну следует держать под замком, пока его услуги не потребуются для войны, и что он понять не может, почему король вообще прислушивается к советам подобного олуха.

Они остановились лицом друг к другу. Глаза у Норты горели знакомой жаждой драки. Плюй почуял напряжение, вскинул голову и заржал.

– Ты нарочно пытаешься меня разозлить, брат, – сказал Ваэлин, похлопывая коня по шее, чтобы его успокоить. – Но ты забываешь: у меня нет отца. Так что твои речи не имеют смысла. Отчего ты теперь не радуешься ничему, кроме битвы? Отчего ты так жаждешь драки? Это помогает тебе забыться? Облегчает твои страдания?

Норта дернул коня за повод и поехал дальше к конюшне.

– Ничего оно не облегчает. Но забыться – да, помогает, хотя бы на время.

Ваэлин пустил коня легким галопом и обогнал Норту.

– Ну так давай наперегонки – может, это тоже поможет забыться?

Он понесся во весь опор, направляясь к главным воротам. Естественно, Норта обошел его на целый корпус, но при этом он улыбнулся.

* * *

В конце месяца дженисласур, через неделю после пятнадцатого дня рождения Ваэлина, которого никто не отмечал, его вызвали к аспекту.

– Ну и что на этот раз? – удивился Дентос. Дело было за утренней трапезой, и у Дентоса изо рта брызнули на стол крошки. Вести себя за столом он так и не научился. – Похоже, ты ему нравишься, он тебя то и дело к себе зовет!

– Так Ваэлин же любимчик аспекта! – сказал Баркус нарочито серьезным тоном. – Это все знают. Помяните мое слово, со временем он и сам сделается аспектом!

– Идите в задницу, вы оба, – ответил Ваэлин, вставая из-за стола и запихивая в рот яблоко. Он понятия не имел, зачем его вызывают к аспекту. Возможно, по какому-то еще деликатному вопросу, имеющему отношение к его отцу или новой угрозе его жизни. Ваэлин не раз удивлялся тому, что с ходом времени сделался совершеннно неуязвим для подобных страхов. В последние месяцы кошмары его оставили, и теперь он мог вспоминать мрачные происшествия во время испытания бегом с холодной рассудочностью, хотя бесстрастные размышления ничем не помогли ему разгадать тайну.

К тому времени, как Ваэлин дошел до дверей аспекта, он успел сгрызть большую часть яблока и спрятал огрызок под плащом, прежде чем постучаться. Огрызок он собирался скормить Плюю – и наверняка получить вместо благодарности очередной залп слюней.

– Входи, брат! – донесся из-за двери голос аспекта.

Аспект стоял возле узкого окна, откуда открывался вид на реку, и улыбался своей еле заметной улыбкой. Ваэлин приветствовал его было почтительным кивком, но остановился, увидев второго присутствующего в комнате: тощего, как скелет, мальчишку в лохмотьях, чьи босые, грязные ноги болтались в воздухе, не доставая до пола с высокого стула, на котором он неловко пристроился.

– Это он, он! – воскликнул Френтис, вскакивая на ноги при виде Ваэлина. – Это тот самый брат, что меня и надоумил! Сын владыки битв!

– У него нет отца, мальчик, – возразил ему аспект.

Ваэлин мысленно выругался, затворяя за собой дверь. «Отдать ножи уличному мальчишке, какой позор! Можно ли было ожидать такого от брата?»

– Знаешь ли ты этого мальчика, брат? – спросил аспект.

Ваэлин взглянул на Френтиса. На чумазой физиономии отражалось возбуждение.

– Да, аспект. Он помог мне во время… недавних затруднений.

– Видали? – сказал Френтис аспекту. – Я ж вам говорил! Говорил же я, что он меня знает!

– Этот мальчик просит дозволения вступить в орден, – продолжал аспект. – Готов ли ты поручиться за него?

Ваэлин уставился на Френтиса с ужасом и изумлением.

– Ты хочешь в орден?

– Ага! – ответил Френтис, только что не подпрыгивая от возбуждения. – Хочу! Хочу быть братом!

– Да ты что… – Ваэлин запнулся и не сказал «рехнулся, что ли?». Он перевел дух и обратился к аспекту: – Поручиться за него, аспект?

– У этого мальчика нет семьи, некому говорить от его имени и официально передать его в руки ордена. А наши правила требуют, чтобы за всех мальчиков, вступающих в орден, кто-нибудь поручился, либо родители, либо, если это сирота, то некто, достойный доверия. Вот, этот мальчик назвал тебя.

«Поручился?» А ему об этом никто не говорил…

– А за меня тоже поручились, аспект?

– Разумеется.

«Отец разговаривал с ними, прежде чем привезти меня сюда? За сколько же дней или недель он это устроил? Как долго он знал об этом и ничего мне не говорил?»

– Скажи ему, что я гожусь в братья! – настаивал Френтис. – Скажи, что я тебе помог!

Ваэлин тяжело вздохнул и посмотрел в отчаянные глаза Френтиса.

– Простите, аспект, можно мне немного поговорить с мальчиком наедине?

– Пожалуйста. Я буду в цитадели.

Когда аспект удалился, Френтис начал снова:

– Ну скажи же ему! Скажи, что из меня получится хороший брат!

– Ты что, думаешь, это игрушки, что ли? – перебил Ваэлин. Он подступил к мальчишке вплотную, сгреб его за лохмотья на тощей груди и подтянул к себе. – Что ты рассчитываешь тут найти? Безопасность, еду, крышу над головой? Ты что, не знаешь, что это за место?

Глаза у Френтиса расширились от страха. Он отпрянул и тоненьким голоском ответил:

– Тут учат на братьев…

– Да, тут учат! Нас тут бьют, заставляют каждый день драться друг с другом, подвергают испытаниям, из которых можно и не выйти живым! Мне всего пятнадцать, а у меня на теле больше шрамов, чем у любого бывалого королевского стражника! Когда я пришел сюда, в моей группе было десять мальчиков, теперь осталось пятеро. О чем ты меня просишь? Дать согласие на твою смерть?

Он отпустил Френтиса и повернулся, чтобы уйти.

– Я его не дам. Возвращайся в город. Дольше проживешь.

– Да если я туда вернусь, я и до вечера не доживу! – воскликнул Френтис. В его голосе звучал ужас. Он рухнул на стул и жалостно всхлипнул. – Некуда мне больше идти! Если ты меня выставишь – все, я покойник. Парни Хунсиля меня наверняка прикончат.

Ваэлин уже взялся за ручку двери, но остановился.

– Хунсиля?

– Он заправляет всеми бандами в квартале, всеми карманниками, шлюхами и головорезами, все ему отстегивают по пять медяков в месяц. Я в том месяце заплатить не сумел, так его парни меня отлупили.

– А если ты не сумеешь заплатить в этом месяце, он тебя убьет?

– Да нет, платить уж поздно. Тут уже не о деньгах речь, а о егойном глазе.

– О его глазе?

– Угу, о правом. Его больше нет.

Ваэлин с тяжелым вздохом обернулся к нему:

– Те ножи, что я тебе дал.

– Угу. Я не мог дождаться, когда ты меня научишь. И стал тренироваться сам. И неплохо натренировался! Ну и решил попробовать на Хунсиле, подкараулил его в переулке напротив кабака, дождался, пока он выйдет, и…

– Ну, попасть в глаз – это хороший бросок.

Френтис слабо улыбнулся.

– Так я-то целился в глотку…

– А он знает, что это был ты?

– А как же! Этот ублюдок все знает!

– У меня есть деньги. Не так уж много, но братья дадут мне еще. Мы можем пристроить тебя на корабль, юнгой. На корабле тебе будет куда безопаснее, чем тут.

– Я про это уже думал. Не, не хочу. Не люблю кораблей, меня укачивает, даже когда я переплываю реку на плоскодонке. А потом, я слыхал, моряки с юнгами та-акое вытворяют…

– Я уверен, что тебя они не тронут, если мы об этом позаботимся.

– Но я же хочу быть братом! Я видел, что вы сделали с теми Ястребами. Вы, с тем вторым парнем. Никогда еще не видал ничего подобного! Я тоже так хочу. Я хочу быть как вы.

– Почему?

– Потому что тогда ты не кто-нибудь, с тобой приходится считаться. В кабаках, между прочим, до сих пор только и разговору, как сынок владыки битв Черных Ястребов уделал. Ты теперь почти такой же знаменитый, как и твой папаня.

– Так тебе этого хочется? Стать знаменитым?

Френтис заерзал на стуле. Очевидно, его не так уж часто спрашивали о том, что он думает по какому-нибудь поводу, и такое пристальное внимание выбивало его из колеи.

– Не знаю… Я хочу быть человеком, который что-то значит, не просто карманником. Не могу же я всю жизнь шарить по карманам!

– Ну а тут ты, скорее всего, не найдешь ничего, кроме преждевременной смерти.

Френтис теперь был совсем не похож на мальчишку: наоборот, он вдруг сделался таким старым и умудренным жизнью, что Ваэлин едва не почувствовал себя ребенком рядом со стариком.

– Так а мне и всегда ничего другого не светило.

«Могу ли я так поступить? – спросил себя Ваэлин. – Могу ли я обречь его на такое?» Ответ пришел мгновенно: «У него, по крайней мере, был выбор. И он выбрал жить здесь. На что я обреку его, если отошлю прочь?»

– Что тебе известно о Вере? – спросил у него Ваэлин.

– Это то, во что люди верят, что с тобой будет после смерти.

– И что будет после смерти?

– Ты присоединишься к прочим Ушедшим, а они, ну это, они нам помогают.

«Не «Катехизис Веры», конечно, зато коротко и ясно».

– А ты в это веришь?

Френтис пожал плечами:

– Ну, вроде…

Ваэлин подался вперед и уставился ему в глаза.

– Когда аспект спросит тебя, никаких «вроде», отвечай «да». Орден сражается в первую очередь за Веру, потом уже за Королевство.

Он выпрямился.

– Пошли, найдем его.

– Так ты ему скажешь, чтобы он меня взял?

«Да простит меня душа моей матушки!»

– Да.

– Ух ты, здорово! – Френтис вскочил и бросился к двери. – Спасибо!

– Не благодари меня за это, – сказал ему Ваэлин. – Никогда.

Френтис посмотрел на него озадаченно.

– Ладно… А когда мне меч дадут?

* * *

До очередного набора новичков оставалось еще месяца три, так что Френтиса пока что приставили к работе. Он бегал по поручениям, работал на кухне и в саду, чистил денники. Ему дали койку в их спальне в северной башне – аспект счел, что оставить его одного в другом месте будет негостеприимно.

– Это Френтис, – представил его товарищам Ваэлин. – Он новенький. Он будет жить с нами до конца года.

– А он не слишком мал? – осведомился Баркус, смерив Френтиса взглядом. – Тут же сплошь кожа да кости!

– На себя посмотри, жирдяй! – огрызнулся Френтис и тут же попятился.

– Прелесть какая, – заметил Норта. – У нас будет собственный уличный мальчишка!

– А чего его к нам поселили? – поинтересовался Дентос.

– Потому что так приказал аспект, и потому, что я ему обязан. И ты тоже, брат, – сказал Ваэлин Норте. – Если бы не он, ты бы сейчас болтался в клетке на стене.

Норта набычился, но больше ничего не сказал.

– Это тот, которого ты вырубил, – сказал Френтис. – Тот, что пырнул ножом Черного Ястреба. Хорошо пырнул, между прочим. Так нам, значит, дозволено резать королевских стражников?

– Нет! – отрезал Ваэлин и оттащил его к его топчану: бывшей кровати Микеля, которая все эти годы так и стояла пустой после его смерти. – Спать будешь тут. Тюфяк и одеяло тебе выдаст в подвалах мастер Греалин. Я тебя скоро туда отведу.

– И меч он мне тоже даст?

Парни расхохотались.

– А как же! – сказал Дентос. – Самый лучший, из самого что ни на есть прочного ясеня!

– Ну, я хочу настоящий! – надулся Френтис.

– Настоящий меч надо еще заслужить, – объяснил ему Ваэлин. – Так же, как заслужили его мы. А теперь я хочу поговорить с тобой насчет воровства.

– Не-не, я тут ничего воровать не буду! Все, я завязал, клянусь!

Ребята снова покатились от хохота.

– Тоже мне, брат! – сказал Баркус.

– Здесь у нас воровство… – Ваэлин постарался подобрать нужное слово, – считается приемлемым, но есть свои правила. Ни у кого из нас воровать нельзя, и у мастеров тоже.

Френтис взглянул на него с подозрением.

– Это что, тоже вроде испытания, да?

Ваэлин скрипнул зубами. Он начинал понимать, отчего мастер Соллис питает такое пристрастие к своей розге.

– Нет. У других членов ордена воровать можно, при условии, что этот человек не мастер и не принадлежит к твоей группе.

– Да ну? И что, ничего за это не будет?

– Нет, конечно. Если попадешься, с тебя шкуру спустят. Но не за то, что воровал, а за то, что попался.

На губах Френтиса появилась чуть заметная улыбочка.

– Ну, до сих пор я попался всего один раз. Больше такого не случится!

* * *

Ваэлин ожидал, что тяготы орденской жизни заставят Френтиса быстро разочароваться, но не тут-то было. Мальчишка охотно выполнял любую порученную работу, стрелой носился по Дому, во все глаза наблюдал за ними во время тренировок и постоянно ныл, чтобы они научили его всему, что умеют сами. Обычно братья охотно выполняли его просьбы и показывали ему, как владеть мечом и как сражаться без оружия. Учить метать ножи его особенно не пришлось: вскоре Френтис уже мог потягаться в этой игре с Дентосом и Нортой. Воспользовавшись случаем, эти трое быстренько организовали состязание по метанию ножей и собрали кругленькую сумму ножичками, которые потом честно поделили на всех.

– А почему я не могу оставить их себе? – ныл Френтис, пока ребята подсчитывали барыши.

– Да потому, что ты еще не настоящий брат, – объяснил ему Дентос. – Вот когда станешь братом, будешь все выигрыши оставлять себе. А покамест будешь делиться с нами, в благодарность за наши добрые наставления.

Самое удивительное, что Френтис совершенно не боялся Меченого. Прочие ребята относились к псу с опаской, Френтис же безбоязненно играл и возился с этим зверем и только хихикал, когда тот швырял его, точно игрушку. Ваэлин поначалу беспокоился, но потом увидел, что Меченый ведет себя достаточно осторожно: он ни разу не цапнул Френтиса и даже не поцарапал.

– Для него этот мальчишка – все равно что щенок, – объяснил мастер Джеклин. – Наверно, он думает, что этот щенок твой. Он его воспринимает как старшего брата.

Кроме того, Френтис заслужил еще одно отличие: он стал единственным, кого ни разу не вздул мастер Ренсиаль. Распорядитель конюшен почему-то никогда не поднимал на него руку, только указывал, что следует сделать, и молча наблюдал за ним, пока работа не была закончена. Выражение лица при этом у Ренсиаля было еще более странным, чем обычно: странное сочетание удивления и сожаления. Видя это, Ваэлин заботился о том, чтобы Френтис как можно реже бывал в конюшне.

– А что не так с мастером Ренсиалем? – спросил Френтис как-то вечером, когда Ваэлин показывал ему основные блоки. – У него с головой не все в порядке?

– Я про него почти ничего не знаю, – ответил Ваэлин. – В своих лошадях он разбирается, это точно. А насчет того, что творится у него в голове – очевидно, что тяготы жизни в ордене способны делать странные вещи с человеческим рассудком.

– Думаешь, и с тобой такое когда-нибудь случится?

Вместо ответа Ваэлин с размаху нанес удар сверху вниз в голову Френтису, мальчишка еле отразил его своим деревянным клинком.

– Не зевай! – бросил Ваэлин. – Мастера с тобой не станут миндальничать, как я!

Месяцы, проведенные с Френтисом, пролетели быстро. Его энергичность и слепая восторженность заставляли парней забывать о своих горестях: даже Норта как будто оживал в то время, которое он проводил с мальчиком, обучая его стрельбе из лука. Как и тогда, когда Норта занимался обучением Дентоса перед испытанием знанием, Ваэлин обратил внимание, что Норта от природы наделен даром наставника: там, где прочие ребята, в особенности Баркус, нет-нет да и проявляли раздражение, Норта, казалось, обладал бесконечным терпением.

– Хорошо, – говорил он, когда Френтису удавалось всадить стрелу в ярде от мишени. – А теперь постарайся не только тянуть тетиву на себя, но и толкать лук в противоположную сторону, тогда тебе будет проще его натянуть.

Именно благодаря Норте Френтис оказался единственным мальчиком в группе, который сумел попасть в мишень во время своей первой официальной тренировки.

– А можно мне остаться с вами? – спросил Френтис вечером накануне того дня, когда ему предстояло переселиться в спальню своей новой группы.

– Ты должен стать частью группы, – сказал Ваэлин. Они были на псарне и смотрели на Меченого, который ревниво охранял свою беременную суку. Он теперь не давал подходить к своему вольеру никому, кроме них двоих: когда сука забеременела, пес превратился в свирепого защитника. Он иногда бросался даже на мастера Джеклина, если тот подходил слишком близко.

– Почему-у? – спросил Френтис. Ныть он почти отучился, но все-таки жалобные нотки еще слышались в его голосе.

– Потому что мы не можем пройти с тобой все обучение с начала до конца, – ответил Ваэлин. – Твоими братьями станут те мальчики, с которыми ты познакомишься завтра. Вы вместе будете помогать друг другу готовиться к испытаниям. Так принято в ордене.

– А если я им не понравлюсь?

– Такие вещи тут не имеют особого значения. Связь, что нас объединяет, куда прочнее дружбы.

Он ткнул Френтиса в бок.

– Не тревожься! Ты уже знаешь куда больше, чем они, они будут обращаться к тебе за помощью и советами. Ты, главное, не задавайся особо.

– А вы все по-прежнему будете меня учить?

Ваэлин покачал головой.

– Твоим наставником будет мастер Хаунлин. Теперь тебя будет учить он. Мы не имеем права вмешиваться. Он человек справедливый и за розгу лишний раз не хватается, главное, его не доводить. Слушайся его хорошенько.

– А мне можно будет по-прежнему воровать для вас?

Вот об этом Ваэлин не задумывался. Им действительно будет сильно не хватать Френтисова умения непринужденно добывать довольно ценные предметы. У них теперь было полно запасной одежды, денег, амулетов, ножичков и тысяч других полезных мелочей, которые делали орденскую жизнь несколько более сносной. Френтис сдержал слово: он так ни разу и не попался, хотя другие мальчишки не преминули связать появление Френтиса с начавшейся волной пропаж. Однажды вечером это привело к особенно кровавой драке в трапезной. По счастью, у ребят теперь было достаточно и сил, и умения, чтобы постоять за себя, даже перед старшими ребятами, так что подобные инциденты более не повторялись, хотя мастер Соллис все же велел Ваэлину на время поунять Френтиса.

– Нет, теперь ты будешь воровать для своей группы, – не без сожаления ответил ему Ваэлин. – Но ты можешь с нами меняться.

– А я думал, мне с вами теперь и разговаривать будет нельзя…

– Да нет, разговаривать можно. Давай будем встречаться здесь… ну, скажем, каждый вечер эльтриана.

– А мастер Джеклин разрешит мне взять одного щенка себе?

Ваэлин взглянул на Меченого, обратил внимание на опасливую враждебность в его глазах. Он понимал, что, если сейчас попытаться войти в вольер, то даже для него без пары укусов дело не обойдется.

– По-моему, это не от него зависит.

Глава вторая

Испытание схваткой наступило после Зимнепраздника, в середине месяца веслина. Они сменили свои мечи на деревянные и вместе с остальными пятьюдесятью мальчиками примерно их возраста разделились на два равных отряда. На тренировочном поле в мерзлую землю воткнули копье, украшенное алым вымпелом. Ваэлин с удивлением увидел, что по краям поля выстроились все прочие мастера, даже мастер Джестин, который редко покидал пределы своей кузницы.

– Война – наш священный долг, – говорил аспект выстроившимся напротив мальчикам. – Это смысл существования нашего ордена. Мы сражаемся, защищая Веру и Королевство. Сегодня вас ждет битва. Один отряд будет пытаться захватить этот вымпел, второй будет его оборонять. Мастера станут наблюдать за ходом битвы. Все братья, кто не проявит в бою должного мужества и умения, завтра будут вынуждены покинуть орден. Сражайтесь же как следует, не забывайте, чему вас учили. Смертельные удары запрещены.

Пока аспект уходил с поля, оба отряда смотрели друг на друга со смешанным трепетом и восторгом. Все понимали, что, хотя смертельные удары запрещены и клинки у них деревянные, битва будет кровавой.

Мастер Соллис вышел на поле, выдал отряду Ваэлина пучок красных ленточек и велел им повязать их себе на левую руку. По соседству мастер Хаунлин раздавал их временным противникам белые ленточки.

– Вы будете нападать, белые – обороняться, – сказал им Соллис. – Битва будет окончена, когда копье окажется в руках у одного из вас.

Пока их белоленточные противники выстраивались неплотным строем перед копьем, Ваэлин увидел, как аспект приветствует трех незнакомых наблюдателей. Двое были мужчинами, один высокий и широкоплечий, второй – поджарый и жилистый, с длинными черными волосами, развевающимися на ветру. Третья фигурка была маленькая, закутанная в меха, и цеплялась за руку широкоплечего.

– А кто это, мастер? – спросил он, когда Соллис протянул ему ленточку. Но сегодня явно был неподходящий день для расспросов.

– Об испытании думай, парень! – и Соллис сердито отвесил ему оплеуху. – Рассеянность тебя погубит!

Когда все повязали ленточки на руки, они выстроились, глядя на защитников, стоявших примерно в сотне ярдов. Почему-то казалось, будто их стало больше, чем раньше.

– Что будем делать, Ваэлин? – спросил Дентос, выжидающе глядя на него.

Ваэлин собирался было пожать плечами, как вдруг обнаружил, что они все смотрят на него в ожидании: не только ребята из его группы, а вообще все. Единственным исключением казался Норта. Он беспечно подкидывал свой деревянный меч и ловил его на лету. Казалось, будто ему скучно. Ваэлин попытался было составить план. Сражаться их учили, а тактике – нет. Он краем уха слышал про обходные маневры и лобовые атаки, но понятия не имел, как все это работает. Большая часть слышанных им историй о битвах сводилась к тому, как отважные братья завоевывали победу благодаря своей личной доблести, да и в тех историях они обычно штурмовали городскую стену или обороняли мост, но никак не копье. «Копье… А зачем нам вообще это копье?»

– Ваэлин! – нетерпеливо окликнул его Каэнис.

– Это же не битва, на самом деле, – сказал Ваэлин, размышляя вслух.

– Что-что?

«Битвы заканчиваются не тогда, когда кто-то завладеет копьем. Они заканчиваются, когда одно войско уничтожит другое. Вот почему это называется «испытание схваткой». Они просто хотят посмотреть, как мы сражаемся, только и всего. А копье само по себе ничего не значит».

– Бросимся прямо на них, – сказал Ваэлин в полный голос, стараясь говорить уверенно и решительно. – Атакуем в центр их строя, жестко и быстро. Надо прорвать строй, и тогда копье наше.

– Не особенно тонкая стратегия, брат, – заметил Норта.

– Может быть, ты предпочтешь командовать сам?

Норта склонил голову и улыбнулся.

– Мне это и в голову не приходило! Я уверен, что твой план разумен.

– Строимся! – приказал Ваэлин. – Держим плотный строй. Баркус, ты пойдешь впереди вместе со мной, и ты, Норта, тоже. И еще вы двое, – он выбрал двух массивных парней, про которых знал, что они агрессивнее прочих. – Каэнис, Дентос, держитесь поближе, не давайте им подойти, когда мы будем пробиваться к копью. Вы, остальные, – слышали, что сказал аспект? Если не хотите завтра утром получить свои монеты, выберите себе врага и повалите его наземь, а когда управитесь, ищите следующего.

В ответ Ваэлин с изумлением услышал радостный клич – мальчишки ответили нестройным воплем, и к небу взметнулся небольшой лес деревянных мечей. Ваэлин присоединился к общему кличу, размахивая мечом, крича и чувствуя себя ужасно глупо. В это трудно поверить, но в ответ ребята заорали еще громче, некоторые даже принялись выкрикивать его имя.

Он продолжал кричать и тогда, когда они начали наступать, сперва шагом. Сотня ярдов, отделявшая их от врага, казалось, уложилась в несколько ударов сердца.

– Ва-э-лин! Ва-э-лин!

Он перешел на легкий бег, рассчитывая сберечь как можно больше сил для драки.

– Ва-э-лин! Ва-э-лин!

Некоторые мальчишки почти срывались на визг, и Каэнис в их числе. Они бежали все быстрее, они уже миновали больше половины расстояния, отделявшего их от врага. Судя по всему, его маленькому войску не терпелось добраться до противника. Некоторые даже вырвались вперед.

– Спокойнее! – крикнул Ваэлин. – Держать строй!

– Ва-э-лин! Ва-э-лин!

Он оглянулся и увидел лица, искаженные яростью. «Это от страха, – понял Ваэлин. – Они прячут за яростью свой страх». Сам он никакой ярости не испытывал. На самом деле, главное, что его волновало – это как бы не заполучить еще одного шрама. Ему только что сняли швы после предыдущего раза, с глубокой раны на бедре, которую он заработал в результате неудачного падения с лошади.

– Ва-э-лин! Ва-э-лин!

Теперь уже все рвались вперед, их строй начинал рассыпаться. Дентос, невзирая на приказ, очутился впереди, вопя в порыве восторженного пыла.

«Ох, ради Веры!..» Ваэлин изо всех сил устремился вперед, указывая мечом в центр вражеского строя.

– В атаку! В атаку!!!

Два отряда сошлись с силой, сокрушающей кости. Плечо у Ваэлина заныло и онемело, как будто он с разгону врезался в дерево, хотя ему и удалось опрокинуть двоих защитников. Поначалу казалось, будто их натиск проложит им путь прямиком к копью: пятеро или шестеро защитников рухнули под весом атакующего строя, и Баркус пробежался по их распростертым телам, прорываясь к вымпелу. Однако противники быстро пришли в себя, и вскоре оба отряда принялись рубиться со свирепостью, которой никто из них прежде не испытывал. Ваэлин обнаружил, что на него наседают сразу двое, отчаянно размахивая своими ясеневыми мечами: в пылу битвы оба сразу забыли многое из того, чему их учили. Ваэлин отбил один удар, увернулся от другого, потом подрубил ноги одному из мальчишек, заставив того рухнуть наземь. Второй сделал выпад, но чересчур сильно подался вперед. Ваэлин перехватил его руку с мечом, ударил лбом в лоб, и противник осел на землю.

По мере того, как битва разгоралась и какофония треска дерева и сдавленных стонов делалась все громче, наблюдать за ходом событий становилось все труднее. Время будто рассыпалось на осколки, бой превратился в серию обрывочных кровавых стычек. Товарищей Ваэлин видел лишь мельком. Баркус разил мечом во все стороны, держа его обеими руками, с тошнотворным чваканьем попадая в тех, кто имел неосторожность подойти к нему слишком близко. У Дентоса была кровь на лбу. Он лишился меча, дрался на кулаках с парнем на добрый фут выше себя и, похоже, побеждал. Каэнис прыгнул противнику на спину и теперь пытался задушить его мечом. Он сумел повалить врага наземь, прежде чем один из защитников ударил его башмаком по голове, и Каэнис распростерся на земле. Ваэлин принялся проталкиваться к нему, прорубая себе путь сквозь давку, и увидел, что Каэнис лежит на земле и отчаянно отбивается мечом от того парня, которого пытался придушить. Ваэлин пнул парня в живот, стукнул его мечом по виску, и парень рухнул на землю, где и пролежал до конца сражения.

– Ну что, брат, ощущаешь величие? – спросил он у Каэниса, протягивая ему руку, чтобы помочь встать.

– Пригнись! – крикнул в ответ Каэнис.

Ваэлин припал на колено и ощутил порыв ветра: меч пронесся у него над головой, чудом его не задев. Он извернулся, сделал подсечку, чтобы сбить нападающего с ног, и огрел его мечом по носу. После этого они с Каэнисом сражались вместе, спина к спине, спотыкаясь о раненых и бесчувственных товарищей и врагов, пока не очутились в нескольких ярдах от копья. Один из защитников, видя последний шанс проявить свою отвагу, очертя голову ринулся на них, вопя и размахивая мечом. Каэнис отразил его первый удар, а Ваэлин опрокинул его на землю ударом в плечо и поморщился, услышав отчетливый треск сломанной кости.

И вот все закончилось: не осталось больше врагов, не с кем было драться. Только стенающие мальчишки, еле держащиеся на ногах или катающиеся по земле рядом со своими неподвижными братьями. И Норта, стоящий с копьем в руках. Кровь струилась из ран у него на лице и на голове. Когда Ваэлин подошел, он улыбнулся, и густая алая капля выступила у него из разбитой губы.

– Твой план был хорош, брат.

Ваэлин подхватил Норту, когда тот пошатнулся. Ваэлин еще никогда в жизни не чувствовал себя таким усталым. Руки налились свинцом, от всего этого насилия в животе остался тошнотворный ком. Ваэлин обнаружил, что понятия не имеет, сколько времени все это длилось на самом деле. Может быть, час, а может, всего несколько минут. Он как будто очнулся от особенно изматывающего кошмара. Ваэлин с облегчением увидел, что Баркус и Дентос были среди тех десяти мальчишек, которые еще держались на ногах, хотя Дентос стоял лишь благодаря тому, что массивная рука Баркуса поддерживала его за ворот.

– Что говоришь, брат? – громко сказал Ваэлин, так, чтобы мастера слышали, подавшись ближе, словно хотел расслышать слова Дентоса, хотя Дентосу сейчас явно было не до разговоров. – Да! Воистину славная битва!

– Испытание завершено! – объявил, шагая через поле, мастер Соллис. – Отведите раненых в лазарет. Тех, кто лежит без чувств, не трогайте, о них позаботятся мастера.

– Идем, – сказал Ваэлин Норте. – Пусть тебя заштопают.

– Это было бы неплохо, – ответил Норта. – Но я не уверен, что могу идти.

Он снова пошатнулся, и Ваэлину пришлось его подхватить. Они с Каэнисом вдвоем вывели Норту с поля. Копье он так из рук и не выпустил. Баркус шел следом, а Дентос болтался у него в руках, волоча ноги по земле.

– Брат Ваэлин! – окликнул его аспект, стоящий рядом с тремя незнакомцами.

Ваэлин остановился, стараясь удержать Норту на ногах.

– Да, аспект?

– Наши гости изъявили желание познакомиться с тобой.

Аспект указал на троих незнакомцев. Ваэлин теперь как следует разглядел маленькую фигурку: это была девушка, закутанная в черный мех, как и мужчина, за чью руку она цеплялась. Она была примерно его ровесницей, но невысокая, бледнокожая, черноволосая… и очень хорошенькая. На Ваэлина она почти не смотрела, не отрывая взгляда от теряющего сознание Норты. Ваэлин не мог определить, что означает выражение ее лица: восхищение или страх.

– Брат Ваэлин, это Ванос Аль-Мирна, – сказал аспект. Крупный мужчина выступил вперед и протянул ему руку. Ваэлин неловко пожал ее, едва не уронив при этом Норту. Услышав имя крупного мужчины, Каэнис напрягся, но Ваэлину оно ничего не говорило. Он смутно припоминал, что отец вроде бы упоминал это имя, говоря с матушкой, это было незадолго до того, как его назначили владыкой битв, но Ваэлин не помнил, о чем тогда шла речь.

– Я знал твоего отца, – сказал Ванос Аль-Мирна Ваэлину.

– У меня нет отца, – автоматически ответил Ваэлин.

– Говори с лордом Ваносом поуважительнее, Ваэлин, – сказал аспект с тонкой улыбкой на губах. – Перед тобой меч Королевства, владыка башни Северных пределов. Его присутствие – большая честь для нас.

Ваэлин увидел, как по губам Ваноса Аль-Мирны скользнула тень улыбки.

– Ты хорошо сражался, – сказал он.

Ваэлин кивнул на Норту:

– Мой брат сражался лучше, он захватил копье.

Аль-Мирна бросил на Норту пристальный взгляд, и Ваэлин понял, что он знал и его отца тоже.

– Этот парень сражается, не ведая страха. Для солдата это не всегда достоинство.

– Мы все не ведаем страха, служа Вере, милорд.

«Хороший ответ, – решил Ваэлин. – Жалко, что это неправда».

Владыка башни обернулся и махнул рукой жилистому, длинноволосому мужчине. У мужчины были черные волосы и бледная кожа, такие же, как у девушки, но черты лица были другие: высокие скулы и орлиный нос.

– Это мой друг, Гера Дракиль из сеорда-силь.

«Сеорда!» Ваэлин даже и не думал, что ему доведется своими глазами увидеть одного из них. Сеорда-силь были весьма таинственным народом. Говорили, что они никогда не покидают пределов Великого Северного леса и чураются чужаков. Именно из-за сеорда-силь народ Королевства считал лес таким мрачным и загадочным местом и старался туда не ходить. Бытовало множество рассказов о злосчастных путниках, которые забрели в лес, да так никогда и не выбрались.

Гера Дракиль кивнул Ваэлину. Лицо у него было непроницаемым.

– А это, – лорд Ванос подтянул девушку поближе, заставив ее вымученно улыбнуться, – моя дочь, Дарена.

Девушка с улыбкой посмотрела на Ваэлина. И отчего это у него сразу вспотели ладони?

– Брат. Ты, похоже, единственный, кто вышел из схватки целым.

Ваэлин осознал, что она права. Все тело у него ныло, а к утру наверняка разноется еще сильнее, но ни одной раны на нем не было.

– Удача улыбается мне, миледи.

Девушка снова взглянула на Норту. Лицо у нее сделалось озабоченным.

– С ним все будет в порядке?

– Он в порядке, – ответил Каэнис – как показалось Ваэлину, несколько резковато.

Норта поднял голову, мутным взглядом уставился на девушку и растерянно нахмурился.

– Ты из лонаков, – сказал он и повернул голову в сторону Ваэлина. – Мы на севере, да?

– Спокойно, брат.

Ваэлин похлопал Норту по плечу и испытал облегчение, когда тот снова уронил голову.

– Мой брат не в себе, – сказал он девушке. – Приношу свои извинения.

– За что? Я из лонаков.

Девушка обернулась к аспекту:

– Я немного владею целительством. Если я могу чем-нибудь помочь…

– У нас весьма опытный врач, миледи, – ответил аспект. – Но все равно, благодарю вас за беспокойство. А теперь нам пора вернуться в мои покои и дать братьям возможность позаботиться о своих товарищах.

Он повернулся и направился прочь. Владыка башни последовал за ним, но остальные двое немного задержались. Гера Дракиль окинул их всех долгим взглядом, переводя глаза с Дентоса, обмякшего в руках Баркуса, на окровавленный нос Каэниса, потом на обвисшую фигуру Норты. На его лице, прежде непроницаемом, отразилось вполне узнаваемое отвращение.

– Иль лонахим хеарин мар дуролин, – грустно сказал он, и пошел прочь.

Девушку, Дарену, похоже, его слова смутили. Она коротко взглянула на них на прощание и повернулась, чтобы тоже уйти.

– Что он сказал? – спросил Ваэлин, заставив ее остановиться.

Девушка замялась. Ваэлин подумал, не станет ли она отрицать, что понимает по-сеордски, хотя он видел, что она все поняла.

– Он сказал: «Лонаки со своими псами обращаются лучше».

– Это правда?

Девушка слегка поджала губы, и Ваэлин успел заметить сердитую гримаску прежде, чем она отвернулась.

– Да, наверное.

Голова Норты запрокинулась назад, и он ухмыльнулся Ваэлину.

– Хорошенькая! – сказал он и окончательно потерял сознание.

* * *

– Как же получилось, что у владыки башни Северных пределов дочь из лонаков? – спросил Ваэлин у Каэниса.

Они шагали по стене. Шла послеполуночная стража. Одним из минусов четвертого года обучения в ордене было то, что с этих пор им регулярно приходилось дежурить на стенах. Сегодня народу на стене было мало: слишком много братьев лежали в лазарете или были слишком тяжело ранены, чтобы выйти в караул. Баркус оказался в их числе. Когда мальчишки дошли до спальни, он продемонстрировал глубокую рану у себя на спине.

– По-моему, у кого-то из них в меч был вбит гвоздь! – простонал он.

Норту уложили в постель и, как могли, промыли ему раны. По счастью, большинство ран оказались не настолько серьезными, чтобы их нужно было зашивать, и ребята решили, что лучше всего будет перевязать ему голову и оставить его отсыпаться. Дентосу пришлось хуже: ему, похоже, снова сломали нос, и он то и дело терял сознание. Ваэлин решил, что его надо отправить в лазарет вместе с Баркусом: зашить его рану им было не по силам. Дентоса замотавшийся мастер Хенталь уложил в постель, а Баркусу зашил рану, смазал ее корровым маслом, вонючим, но эффективным средством от заражения, и разрешил идти. Ваэлин с Каэнисом оставили его присматривать за Нортой, а сами в свою очередь отправились на стену.

– Ванос Аль-Мирна – человек непростой, его так сразу не раскусишь, – сказал Каэнис. – Но бунтаря вообще понять трудно.

– Бунтаря?

– В Северные пределы его сослали двенадцать лет тому назад. За что – наверняка никто не знает, но говорят, он осмелился оспаривать королевское слово. Он тогда был владыкой битв, и король Янус, хоть он и милостив и справедлив, однако бунта со стороны столь высокопоставленного приближенного он стерпеть не мог.

– Однако он здесь.

Каэнис пожал плечами:

– Король славится умением прощать. К тому же ходят слухи о том, что на севере, за лесом и равнинами, произошло великое сражение. По-видимому, Аль-Мирна разгромил войско варваров, что явились из-за льдов. Должен признаться, что не очень-то этому верю, но возможно, он вернулся, чтобы доложить королю о победе.

«Он был владыкой битв прежде моего отца», – осознал Ваэлин. Теперь он вспомнил – хотя сам был тогда совсем мал, – как отец вернулся домой и сообщил матушке, что будет владыкой битв. Она закрылась у себя в комнате и стала плакать.

– А его дочь? – спросил он, стремясь избавиться от этого воспоминания.

– Говорят, она лонакский найденыш. Он нашел ее потерявшейся в лесу. По-видимому, сеорда позволяют ему путешествовать по лесу.

– Должно быть, они относятся к нему с большим уважением.

Каэнис фыркнул.

– Уважение дикарей недорого стоит, брат мой!

– Тот сеорда, что приехал с Аль-Мирной, похоже, тоже не испытывает особого уважения к нашим обычаям. Быть может, с его точки зрения, это мы – дикари.

– Ты придаешь слишком большое значение его словам. Орден принадлежит Вере, и не таким, как он, судить о Вере. Хотя, должен признаться, мне любопытно, для чего владыка башни привел его поглазеть на нас.

– Думаю, он пришел не за этим. Подозреваю, у него какое-то дело к аспекту.

Каэнис пристально взглянул на Ваэлина.

– Дело? Да о чем они могут говорить между собой?

– Нельзя же оставаться совершенно глухим к миру за стенами, Каэнис. Владыка битв оставил свой пост, первый министр казнен. И вот теперь владыка цитадели явился на юг. Наверное, это что-нибудь да значит.

– В Королевстве всегда что-нибудь да происходило. Вот почему наша история так богата преданиями.

«Преданиями о войне», – подумал Ваэлин.

– Быть может, – продолжал Каэнис, – у Аль-Мирны были другие причины приехать сюда – личные причины.

– Например?

– Он сказал, они с владыкой битв были товарищами. Может быть, он желал лично посмотреть на твои успехи.

«Мой отец прислал его сюда, чтобы он посмотрел на меня? – удивился Ваэлин. – Зачем? Убедиться, что я еще жив? Посмотреть, сильно ли я вытянулся? Подсчитать, сколько на мне шрамов?» Он не без труда сдержал знакомую волну горечи, поднявшуюся в груди. «Зачем ненавидеть чужого человека? У меня нет отца, и ненавидеть мне некого».

Глава третья

На следующее утро всего двое мальчиков получили монеты: обоих сочли либо трусливыми, либо не проявившими должного умения в бою. Ваэлину казалось, что пролитая во время испытания кровь и сломанные кости не стоили подобного результата, но орден никогда не позволял себе усомниться в своих ритуалах: в конце концов, они были частью Веры. Норта оправился быстро, Дентос тоже, а вот глубокому шраму у Баркуса на спине, похоже, предстояло остаться при нем на всю жизнь.

По мере того, как крепчали зимние морозы, их обучение становилось все более специализированным. Уроки фехтования у мастера Соллиса становились все сложнее, и, кроме того, их теперь учили сражаться с алебардой в плотном строю. Их учили ходить строем и совершать перестроения, они отрабатывали множество команд, превращающих группу отдельных бойцов в слаженный боевой отряд. Обучиться этому было непросто, и немало мальчиков отведали розги за то, что путали право и лево или постоянно сбивались с ноги. Потребовалось несколько месяцев тяжелого труда для того, чтобы они наконец начали улавливать суть того, чему их учат, и еще пара месяцев, прежде чем их усилия вроде бы удовлетворили мастеров. И все это время они продолжали заниматься верховой ездой, по большей части по вечерам, в убывающих сумерках. Они подыскали себе свой собственный ипподром: четыре мили по тропе вдоль реки, и назад вокруг внешней стены. Там по пути было достаточно препятствий и неровностей, чтобы выполнить жесткие требования мастера Ренсиаля. Именно во время одного из таких вечерних заездов Ваэлин и познакомился с девочкой.

Он неправильно зашел на прыжок через ствол поваленной березы, и Плюй, со свойственным ему норовом, вздыбился и сбросил его на жесткую мерзлую землю. Ваэлин услышал, как товарищи смеются над ним, уносясь вперед.

– Ах ты, мерзкая кляча! – негодовал Ваэлин, поднимаясь на ноги и потирая ушибленный бок. – Ты только и годишься, что на колбасу!

Плюй презрительно ощерился, порыл копытом землю, потом трусцой отбежал в сторону и принялся щипать какие-то совершенно несъедобные кусты. Во время одного из своих недолгих просветлений мастер Ренсиаль предупреждал их, чтобы они не приписывали человеческих чувств животному, у которого и мозгов-то всего с детский кулачок.

– Лошади заботятся исключительно о других лошадях, – говорил Ренсиаль. – Мы ничего не знаем о том, что их тревожит и печалит, точно так же, как и они ничего не знают о человеческих мыслях.

Глядя на то, как Плюй старательно поворачивается к нему задом, Ваэлин задался вопросом, прав ли был мастер. Быть может, его лошадь все же обладает необычной способностью демонстрировать чисто человеческое равнодушие?

– Твоя лошадка тебя не очень-то любит.

Он поспешно нашел ее взглядом – рука сама потянулась к оружию. Девочке было лет десять. Она была закутана в меха от холода, бледное личико смотрело на него снизу вверх с нескрываемым любопытством. Она появилась из-за раскидистого дуба. Руки в варежках сжимали букетик бледно-желтых цветочков, в которых Ваэлин узнал зимоцветы. Их много росло в окрестных лесах, и городские иногда приходили их собирать. Зачем – он понять не мог: мастер Хутрил говорил, что в пищу они не годятся, и как лекарство тоже.

– Думаю, он предпочел бы вернуться к себе на равнины, – ответил Ваэлин, подошел к поваленной березе и сел, чтобы поправить перевязь.

К его изумлению, девочка подошла и села рядом.

– Меня зовут Алорнис, – сказала она. – А ты – Ваэлин Аль-Сорна.

– Ну да.

Ваэлин успел привыкнуть, что после летней ярмарки его узнают, пялятся на него и тычут пальцами каждый раз, как он оказывается поблизости от города.

– Маменька говорила, чтобы я с тобой не разговаривала, – продолжала Алорнис.

– Да ну? Почему это?

– Не знаю. Наверно, папеньке это не понравится.

– Тогда, может, лучше не надо?

– Ну я же не всегда делаю, как мне говорят. Я девочка непослушная. Я вообще не такая, как положено девочке.

Ваэлин невольно улыбнулся.

– Отчего же?

– Ну, я не люблю шить, не люблю кукол и делаю всякое, что мне не положено, картинки рисую, которые мне не положено рисовать, и соображаю лучше мальчишек, а они от этого чувствуют себя глупыми.

Ваэлин хотел было рассмеяться, но заметил, как серьезно она это говорит. Девочка как будто изучала его, ее глаза так и бегали, разглядывая его лицо. Наверное, он почувствовал бы себя неловко, но почему-то это было очень приятно.

– Зимоцветы, – сказал он, кивнув на цветы. – А зимоцветы тебе собирать положено?

– О да! Я собираюсь их нарисовать и написать, что это за цветы. У меня дома толстая книга с цветами, я их все сама нарисовала. А папенька меня научил, как они называются. Он очень хорошо разбирается в цветах и растениях. А ты в цветах и растениях разбираешься?

– Немного. Я знаю, какие из них ядовитые и какие полезные, какие можно есть и использовать как лекарство.

Она нахмурилась, глядя на букетик в своих варежках.

– А эти есть можно?

Ваэлин покачал головой.

– Нет, и лечить ими нельзя. На самом деле совершенно бесполезные цветы.

– Это же часть природной красоты! – сказала она, и на ее гладком лобике появилась небольшая морщинка. – Значит, не такие уж они бесполезные.

На этот раз Ваэлин рассмеялся, просто не мог удержаться.

– Что ж, это верно!

Он огляделся по сторонам в поисках родителей девочки.

– Ты ведь не одна здесь?

– Маменька тут неподалеку. А я спряталась за дубом, чтобы посмотреть, как ты поедешь мимо. Ты так смешно свалился!

Ваэлин оглянулся на Плюя – тот демонстративно отвернул голову.

– Мой конь тоже так считает.

– А как его зовут?

– Плюй.

– Какое некрасивое имя!

– Он и сам не красавец. Хотя моя собака еще страшнее него.

– Да, про собаку твою я слышала. Она ростом с лошадь, ты приручил ее после того, как сражался с ней день и ночь напролет во время испытания глушью. Я и другие истории про тебя слышала. Я их все записала, но эту книгу мне от маменьки с папенькой приходится прятать. Я слышала, что ты в одиночку одолел десятерых и что тебя уже избрали следующим аспектом Шестого ордена.

«Десятерых? – удивился Ваэлин. – В последний раз было семеро… Глядишь, к тому времени, как мне стукнет тридцать, их будет целая сотня!»

– Их было четверо, – сказал он девочке, – и я был не один. А следующего аспекта избирают только после того, как предыдущий умрет или отречется от должности. И пес мой совсем не с лошадь, и я вовсе не сражался с ним день и ночь напролет. Если бы мне пришлось сражаться с ним хотя бы пять минут, я бы проиграл.

– У-у… – девочка заметно приуныла. – Значит, мне придется переписывать все заново…

– Ну извини.

Она слегка пожала плечиками.

– Когда я была маленькая, маменька говорила, что ты приедешь к нам и будешь мне братом, но ты так и не приехал. Папенька очень расстроился.

На него накатила такая волна растерянности, что голова пошла кругом. На миг Ваэлину показалось, будто мир вокруг поплыл, земля заходила ходуном, грозя опрокинуть его.

– Что-что?

– Алорнис!!!

Через лес к ним торопилась женщина, красивая женщина с курчавыми черными волосами, в простом шерстяном плаще.

– Алорнис, иди сюда!

Девочка недовольно надулась.

– Ну вот, сейчас она меня заберет!

– Прошу прощения, брат, – запыхавшись, сказала женщина, когда подошла вплотную. Она ухватила девочку за руку и притянула ее к себе. Несмотря на то что женщина была явно взволнована, Ваэлин обратил внимание, как ласково она обращается с девочкой, как заботливо она обняла ее обеими руками. – Моя дочь чрезмерно любопытна. Надеюсь, она не слишком вас утомила.

– Так ее зовут Алорнис? – переспросил Ваэлин. Растерянность сменилась ледяным оцепенением.

Руки женщины крепче обняли девочку.

– Да.

– А вас, сударыня?

– Хилла, – она заставила себя улыбнуться. – Хилла Джастил.

Это имя ему ничего не говорило. «Я не знаю эту женщину». Он видел в выражении ее лица что-то еще, кроме тревоги за дочь. «Она меня узнала. Она знает меня в лицо». Ваэлин перевел взгляд на девочку, пристально вглядываясь в ее черты. «Хорошенькая, вся в маму, мамин подбородок, мамин нос… глаза другие. Черные глаза». Понимание налетело ледяным вихрем, развеяло оцепенение, сменив его чем-то холодным и колючим.

– Сколько тебе лет, Алорнис?

– Десять лет восемь месяцев, – незамедлительно ответила девочка.

– Значит, почти одиннадцать… Мне было одиннадцать лет, когда отец привез меня сюда.

Он обнаружил, что руки у девочки пусты, и увидел, что она обронила цветы.

– Я всегда хотел знать, почему он это сделал.

Он наклонился, подобрал зимоцветы, стараясь не поломать стебельки, и, шагнув вперед, присел перед Алорнис на корточки.

– Смотри, не забудь!

Он улыбнулся девочке, и она улыбнулась в ответ. Ваэлин постарался как можно лучше запечатлеть в памяти ее лицо.

– Брат… – начала было Хилла.

– Вам не стоит тут оставаться.

Мальчик выпрямился, подошел к Плюю и крепко ухватил его под уздцы. Конь явно почувствовал настроение Ваэлина и безропотно позволил ему сесть в седло.

– В этих лесах зимой бывает опасно. Впредь собирайте цветы где-нибудь в другом месте.

Он видел, что Хилла прижала к себе дочку, пытаясь одолеть свой страх. Наконец женщина сказала:

– Спасибо, брат. Мы постараемся.

Он позволил себе бросить еще один взгляд на Алорнис и пустил Плюя в галоп. На этот раз он без заминки перемахнул через бревно, и они с Плюем исчезли в лесу, оставив позади девочку и ее мать.

«Я всегда хотел знать, почему он это сделал… Теперь знаю».

* * *

Шли месяцы. Зимние морозы сменились весенней капелью. Ваэлин старался не болтать лишнего. Он тренировался, он наблюдал за подрастающими щенками Меченого, он выслушивал радостную болтовню Френтиса о том, как ему живется в ордене, ездил на своем норовистом жеребце и почти все время молчал. Этот холод, эта цепенящая пустота, оставшаяся после встречи с Алорнис, не покидали его. Ее лицо стояло перед мысленным взором Ваэлина: ее черты, ее черные глаза. «Десять лет восемь месяцев…» Его матушка умерла чуть меньше пяти лет тому назад. «Десять лет восемь месяцев».

Каэнис пытался его разговорить, расшевелить его одной из своих историй: повестью о битве в лесу Урлиш, где войска Ренфаэля и Азраэля сутки напролет бились в кровавой схватке. Это было еще до создания Королевства, когда Янус был еще не королем, а всего лишь лордом, когда Четыре Фьефа были еще раздроблены и дрались друг с другом, точно коты в мешке. Но Янус объединил их мудрым словом, острым мечом и силой своей Веры. Потому Шестой орден и участвовал в той битве: ради Королевства, которым станет править король, для которого Вера будет превыше всего. Именно атака Шестого ордена смяла строй ренфаэльцев и принесла победу Азраэлю. Ваэлин слушал без комментариев. Эту историю он уже слышал.

– …И когда Тероса, владыку Ренфаэля, привели к королю раненным и закованным в цепи, он пренебрежительно сплюнул и потребовал, чтобы его казнили, ибо это лучше, чем преклонить колени перед щенком-выскочкой. Король Янус удивил всех, разразившись хохотом. «Я не требую от тебя преклонять колени, брат мой! – отвечал он. – И умирать я от тебя не требую. Мало пользы принесешь ты Королевству, если умрешь». На это владыка Терос ответил…

– «Твое Королевство – мечта безумца!» – перебил Ваэлин. – Король же снова расхохотался, и спорили они так еще сутки напролет, пока наконец спор не превратился в обсуждение. И в конце концов владыка Терос узрел мудрость королевских намерений. И с тех пор сделался он самым преданным вассалом короля.

Лицо у Каэниса вытянулось.

– Так я тебе все это уже рассказывал…

– Пару раз, не больше.

Они стояли недалеко от реки и смотрели, как Френтис и его товарищи-новички играют со щенками Меченого. Сука родила шестерых, четырех кобельков и двух сучек. Они выглядели безобидными комочками сырого меха, когда она вылизывала их на полу конуры. Щенки быстро росли: они уже сейчас были в половину роста обычной собаки, хотя резвились и спотыкались о собственные лапы они совсем как любые другие щенки. Френтису разрешили дать им имена, но его выбор оказался несколько примитивным.

– Кусай! – кричал он, размахивая палочкой, своему любимому щенку, самому крупному из всех. – Сюда, малыш!

– В чем дело, брат? – спросил у Ваэлина Каэнис. – Отчего ты все время молчишь?

Ваэлин смотрел, как Кусай сбил Френтиса с ног и принялся вылизывать ему лицо. Мальчишка радостно хихикал.

– Ему тут хорошо, – заметил Ваэлин.

– Жизнь в ордене и в самом деле пошла ему на пользу, – согласился Каэнис. – Похоже, он подрос на добрый фут с тех пор, как пришел сюда. И он быстро все схватывает. У мастеров он на хорошем счету: ему никогда не приходится ничего повторять дважды. По-моему, его еще даже ни разу не высекли.

– Интересно, как же ему жилось до сих пор, что здесь ему хорошо?

Ваэлин обернулся к Каэнису.

– Он сам захотел прийти сюда. В отличие от всех нас. Он так выбрал. Его не втолкнул в ворота не любящий его отец.

Каэнис подошел ближе и понизил голос.

– Твой отец хотел, чтобы ты вернулся, Ваэлин. Помни об этом. Ты, как и Френтис, сам выбрал остаться здесь.

«Десять лет восемь месяцев… Маменька говорила, что ты приедешь к нам и будешь мне братом… но ты так и не приехал…»

– Зачем? Зачем он хотел, чтобы я вернулся?

– Жалел о содеянном? Чувствовал себя виноватым? Зачем вообще люди что-то делают?

– Аспект как-то раз сказал мне, что мое присутствие здесь демонстрирует преданность моего отца Вере и Королевству. Если он поссорился с королем, возможно, забрав меня, он продемонстрировал бы обратное.

Каэнис помрачнел.

– Как плохо ты о нем думаешь, брат! Нас, конечно, учили оставить свои семьи в прошлом, и все же дурное это дело, когда сын ненавидит отца.

«Десять лет восемь месяцев…»

– Чтобы ненавидеть человека, его надо знать.

Глава четвертая

Начало лета принесло с собой традиционный недельный обмен братьями и сестрами с другими орденами. Выбирать орден, куда ты хочешь отправиться, можно было самим. Мальчики из Шестого ордена обычно менялись местами с братьями из Четвертого ордена, с которым им теснее всего придется сотрудничать после посвящения. Но Ваэлин вместо этого выбрал Пятый.

– Пятый орден? – нахмурился мастер Соллис. – Орден Тела. Орден целителей. Ты действительно хочешь туда?

– Да, мастер.

– Да чему ты вообще можешь там научиться? А главное, что ты сможешь им предложить?

Он похлопал розгой руку Ваэлина, испещренную шрамами, полученными на тренировках, и следами от расплавленного металла, заработанными в кузнице мастера Джестина.

– Эти руки – не для целительства!

– У меня на то свои причины, мастер.

Ваэлин понимал, что нарывается на порку, но такие вещи его уже давно не пугали.

Мастер Соллис крякнул и зашагал дальше вдоль строя.

– А ты, Низа? Тоже хочешь присоединиться к своему брату, пойти утирать лобики болящим и страждущим?

– Я предпочел бы Третий орден, мастер.

Соллис смерил его пристальным взглядом.

– Писаки и книжники…

Он грустно покачал головой.

Баркус с Дентосом выбрали самый надежный вариант: Четвертый орден, в то время как Норта с нескрываемым удовольствием попросился во Второй.

– Орден Созерцания и Просветления, – бесцветно произнес Соллис. – Тебе хочется провести неделю в ордене Созерцания и Просветления?

– Я чувствую, что моей душе пойдет на пользу время, проведенное в медитации над великими таинствами, мастер, – ответил Норта, демонстрируя ровные зубы в серьезной-пресерьезной улыбке. Ваэлину впервые за несколько месяцев захотелось расхохотаться.

– Ты хочешь сказать, что хочешь провести неделю, сидя на жопе ровно, – сказал Соллис.

– Да, мастер, медитация обычно осуществляется в сидячем положении.

Ваэлин расхохотался – просто не сумел удержаться. Три часа спустя, наматывая сороковой круг по периметру тренировочного поля, он все еще хихикал.

* * *

– Брат Ваэлин?

Встретивший его у ворот человек в сером плаще был стар, тощ и лыс, но Ваэлина поразили его зубы: жемчужно-белые и безукоризненно ровные, совсем как у Норты. Старый брат был во дворе один, он протирал шваброй темно-коричневое пятно на булыжной мостовой.

– Мне нужно доложить о себе аспекту, – сказал Ваэлин.

– Да-да, нас предупредили, что ты придешь.

Старый брат поднял щеколду на калитке и распахнул ее.

– Нечасто братья из Шестого приходят учиться у нас!

– Вы тут одни, брат? – спросил Ваэлин, входя в калитку. – Я предполагаю, что в таком месте, как тут, охрана нужна непременно.

В отличие от Шестого, Дом Пятого ордена был расположен в стенах столицы: большое крестообразное здание вздымалось над трущобами южных кварталов, и его беленые стены сияли маяком среди тусклой массы теснящихся друг к другу, скверно построенных домишек, которыми изобиловали окрестности порта. Ваэлин никогда прежде не бывал в южных кварталах, но быстро понял, почему люди, у которых есть что красть, стараются сюда не заглядывать. В замысловатой паутине темных проулков и заваленных отходами улочек была масса возможностей устроить засаду. Ваэлин аккуратно пробирался по грязи, не желая явиться в Пятый орден в грязных сапогах, перешагивал через скорчившиеся фигуры пьянчуг, отсыпающихся после вчерашнего грога, и не обращал внимания на нечленораздельные возгласы тех, кто то ли перепил, то ли не допил. Там и сям вялые шлюхи провожали его равнодушным взглядом, но предлагать свои услуги не пытались: у орденских мальчишек денег все равно нет.

– Ой, да нас тут никто не беспокоит, – ответил старик. Затворяя калитку, Ваэлин обнаружил, что на ней и замка-то нет. – Я эти ворота уже больше десяти лет караулю, ни одного случая не припомню.

– А зачем же вы тогда караулите?

Старый брат посмотрел на него с удивлением.

– Это же орден целителей, брат. Люди приходят сюда за помощью. Должен же их кто-то встретить!

– А-а! – сказал Ваэлин. – Ну да, конечно.

– Но все-таки моя старушка Бесс всегда при мне.

Старик зашел в кирпичный домик, служивший ему сторожкой, и вынес большую дубовую палицу.

– Просто на всякий случай.

Он вручил дубину Ваэлину, явно рассчитывая услышать мнение знатока.

– Ну…

Ваэлин взвесил дубину на руке, помахал ею и вернул старику.

– Это доброе оружие, брат.

Старику это, похоже, польстило.

– Я ее сам вырезал, когда аспект поручил мне караулить ворота! А то руки-то у меня сделались чересчур неловкими, чтобы вправлять кости или зашивать раны, видишь, какое дело?

Он повернулся и быстро зашагал к Дому.

– Идем, идем, отведу тебя к аспекту.

– А вы тут много времени провели, да? – спросил Ваэлин, шагая следом.

– Да нет, всего лет пять, не считая обучения, конечно. Большую часть своего служения я провел в южных портах. Надо тебе сказать, что нет такой заразы на этом свете, которую не сумел бы подцепить моряк.

Вместо того чтобы провести Ваэлина к большим дверям напротив, старый брат обогнул здание и вошел туда с черного хода. За дверью оказался длинный коридор с голыми стенами. Там сильно пахло чем-то едким и одновременно чем-то сладким.

– Уксус и лаванда, – пояснил старик, видя, как Ваэлин морщит нос. – Изгоняет дурные испарения.

Он провел Ваэлина мимо многочисленных комнат, где, похоже, ничего не было, кроме пустых коек, и привел в круглое помещение, от пола до потолка облицованное белой кафельной плиткой. На столе в центре помещения лежал обнаженный извивающийся молодой человек. Двое крепких братьев в серых плащах удерживали его, в то время как аспект Элера Аль-Менда изучала неумело перевязанную рану у него на животе. Кричать человеку не давал кожаный ремень, которым был стянут его рот. По периметру комнаты возвышались ступенчатые ряды скамей, на которых сидели разновозрастные братья и сестры в серых одеяниях, наблюдающие за происходящим. Когда вошел Ваэлин, по залу прошло движение – все обернулись посмотреть на него.

– Аспект! – окликнул старик, повысив голос – в зале оказалось неимоверно гулкое эхо. – Брат Ваэлин Аль-Сорна из Шестого ордена!

Аспект Элера подняла голову от раны молодого человека. Она улыбнулась. На лбу у нее красовалось пятно свежей крови.

– О, Ваэлин, как ты вырос!

– Аспект, – Ваэлин ответил официальным поклоном, – я прибыл в ваше распоряжение.

Молодой человек на столе выгнулся дугой, из-под кляпа пробился жалобный стон.

– Я сейчас как раз имею дело со случаем, не терпящим отлагательства, – объяснила аспект Элера, беря со стоящего рядом столика ножницы и принимаясь срезать с раны грязные бинты. – Этот человек получил удар ножом в живот сегодня под утро. Видимо, ввязался в спор из-за благосклонности какой-нибудь юной дамы. Учитывая, какое количество эля и красноцвета было у него в крови на тот момент, больше мы ему дать не могли: это бы его убило. Так что нам приходится работать, невзирая на его мучения.

Она отложила ножницы и протянула руку. Молодая сестра в сером одеянии вложила ей в ладонь инструмент с длинным лезвием.

– Вдобавок ко всем прочим его несчастьям, – продолжала аспект Элера, – кончик лезвия обломился и остался у него в животе, и теперь его необходимо извлечь.

Она обвела взглядом слушателей, сидящих на скамьях.

– Кто-нибудь может мне сказать почему?

Большинство слушателей подняли руки, и аспект кивнула седоволосому мужчине в первом ряду.

– Да, брат Иннис?

– Из-за заражения, аспект, – ответил мужчина. – Сломанное лезвие может отравить рану и вызвать воспаление. Кроме того, оно могло застрять поблизости от кровеносного сосуда или какого-нибудь органа.

– Отлично, брат. Итак, нам необходимо прозондировать рану.

Она наклонилась над молодым человеком, левой рукой развела края раны, а правой ввела зонд. Молодой человек заорал так, что кляп вылетел у него изо рта, и аудитория заполнилась воплями. Аспект Элера слегка отстранилась и посмотрела на двух крепких братьев, которые удерживали молодого человека на столе.

– Держите его крепче, братья!

Молодой человек принялся бешено вырываться. Ему удалось высвободить одну руку, он колотился головой о стол и яростно брыкался, едва не задевая аспекта. Она была вынуждена отступить на несколько шагов.

Ваэлин подступил к столу, зажал молодому человеку рот ладонью, придавил его голову к столу и склонился над ним, глядя ему в глаза.

– Боль, – сказал он, удерживая взгляд парня, – боль – это пламя.

Глаза у парня наполнились страхом при виде нависающего над ним Ваэлина.

– Сосредоточься. Боль – это пламя внутри твоего разума. Видишь ее? Видишь?!

Парень жарко дышал в ладонь Ваэлину, но вырываться перестал.

– Пламя становится слабее. Оно опадает. Оно горит ярко, но оно маленькое. Видишь его? – Ваэлин наклонился ближе. – Видишь?

Молодой человек чуть заметно кивнул.

– Сосредоточься на нем, – сказал ему Ваэлин. – Не давай ему разгораться.

И он продолжал держать парня, разговаривал с ним, глядя ему в глаза, пока аспект Элера работала над его раной. Парень скулил, взгляд его норовил убежать прочь, но Ваэлин заставлял его вернуться, пока не услышал тупой лязг металла, упавшего в тазик, и аспект Элера не сказала:

– Сестра Шерин, иглу и кетгут, пожалуйста.

* * *

– Мастер Соллис хорошо вас учит.

Они были в комнате аспекта Элеры. Комната была еще больше забита книгами и бумагами, чем у аспекта Арлина. Но, в то время как комната аспекта Шестого ордена выглядела так, будто там царит хаос, тут все было тщательно организовано и безупречно чисто. Стены увешаны налезающими друг на друга диаграммами и рисунками, графиками, почти непристойными изображениями тел, лишенных кожи или мышц. Ваэлин поймал себя на том, что поневоле пялится на картинку на стене над столом: человека с раскинутыми конечностями, взрезанного от паха до горла. Края разреза были разведены в стороны, обнажая органы, каждый из которых был изображен чрезвычайно отчетливо.

– Простите, аспект? – переспросил он, отводя взгляд.

– Та техника контроля над болью, которую ты использовал, – объяснила аспект. – Соллис всегда был самым способным из моих учеников.

– Учеников, аспект?

– Ну да. Мы вместе несли службу на северо-восточной границе, много лет тому назад. И в спокойные дни я обучала братьев из Шестого ордена техникам расслабления и контроля над болью. Просто так, чтобы убить время. Брат Соллис всегда слушал меня внимательнее всех.

«Они были знакомы, они служили вместе». Мысль о том, что они когда-то общались, выглядела невероятной, но аспекты не лгут.

– Я благодарен мастеру Соллису за его наставления, аспект.

Это казалось самым безопасным ответом.

Он снова бросил взгляд на картинку, и она посмотрела на нее через плечо.

– Примечательное произведение, тебе не кажется? Это подарок мастера Бенрила Лениаля из Третьего ордена. Он провел тут неделю, зарисовывая больных и свежих покойников. Он говорил, что хочет нарисовать картину, изображающую страдания души. Подготовительная работа для его фрески в память о «красной руке». Разумеется, мы с удовольствием предоставили ему доступ в наши корпуса, и, когда он закончил, свои наброски он подарил нашему ордену. Я использую их, чтобы посвящать начинающих братьев и сестер в тайны тела. Иллюстрациям к нашим старым книгам недостает точности и отчетливости.

Она снова обернулась к Ваэлину:

– Ты хорошо показал себя нынче утром. Я чувствую, что прочие братья и сестры многому научились на твоем примере. А вид крови тебя не тревожит? У тебя не кружится голова, ты не падаешь в обморок?

Что она, издевается?

– Я привычен к виду крови, аспект.

Ее взгляд на миг затуманился, потом она вновь расплылась в своей привычной улыбке.

– Я просто передать не могу, как радуется мое сердце. Ты вырос таким сильным, и притом душе твоей не чуждо сострадание. Но мне следует знать, зачем ты пришел сюда?

Врать он не мог – кому угодно, только не ей.

– Я думал, что вы дадите ответы на мои вопросы.

– Какие именно вопросы?

Ходить вокруг да около не имело смысла.

– Когда мой отец завел побочного ребенка? Почему меня отправили в Шестой орден? Почему наемные убийцы искали моей смерти во время испытания бегом?

Она прикрыла глаза. Лицо ее было бесстрастным, дышала она глубоко и ровно. Она простояла так несколько минут, Ваэлин уже начал сомневаться, что она снова заговорит. Но потом увидел одинокую слезу, ползущую у нее по щеке. «Техника контроля над болью…» – подумал он.

Она открыла глаза, встретилась с ним взглядом.

– К сожалению, я не могу ответить на твои вопросы, Ваэлин. Но будь уверен, что твое служение мы примем с благодарностью. Я считаю, что ты многому сумеешь научиться. Ступай в западное крыло, к сестре Шерин.

* * *

Сестра Шерин была та самая молодая женщина, которая ассистировала аспекту в выложенной плиткой аудитории. Когда Ваэлин ее нашел, она накладывала повязки на живот раненого в одной из палат западного крыла. Кожа у раненого имела нездоровый сероватый оттенок, тело блестело от пота, однако дыхание у него, похоже, выровнялось, и он, по-видимому, больше не страдал от боли.

– Он выживет? – спросил у нее Ваэлин.

– Думаю, да.

Сестра Шерин зафиксировала повязку зажимом и принялась мыть руки в тазике.

– Хотя служение в ордене приучает к мысли, что смерть зачастую опровергает наши ожидания. Возьмите это, – она кивнула на кучку окровавленной одежды, лежащую в углу. – Это надо постирать. Надо же ему будет во что-то одеться, когда он покинет больницу. Прачечная в южном крыле.

– Прачечная?

– Ну да.

Она смотрела на него с чуть заметной улыбкой. Ваэлин помимо собственной воли обратил внимание на ее внешность. Сестра Шерин была стройная, темные кудри собраны в хвост на затылке, лицо по-девичьи миловидное, но в глазах стояло нечто, говорящее о богатом не по годам жизненном опыте. Ее губы отчетливо выговорили:

– Прачечная.

Ваэлину было не по себе от ее присутствия, его слишком сильно занимал изгиб ее скул и форма ее губ, блеск ее глаз, удовольствие от разговора с нею. Он поспешно собрал одежду и отправился разыскивать прачечную. Ваэлин с облегчением обнаружил, что самому ему это стирать не придется, и, после прохладного приема, оказанного сестрой Шерин, был несколько ошеломлен бурным приветствием братьев и сестер, что находились в заполненной паром прачечной.

– Брат Ваэлин! – пророкотал огромный человек, похожий на медведя, с волосатой грудью, покрытой капельками пота. Он хлопнул Ваэлина по спине – будто молотом огрел. – Десять лет жду, когда же кто-нибудь из братьев Шестого ордена пожалует к нам сюда, и вот наконец один из них явился, да не кто-нибудь, а самый знаменитый из их сынов!

– Я очень рад, что пришел сюда, брат, – заверил его Ваэлин. – Мне бы вот одежду постирать…

– Об чем речь!

Одежду тотчас вырвали у него из рук и швырнули в одну из огромных каменных ванн, над которыми трудились прачки.

– Сейчас сделаем! Иди сюда, давай знакомиться со всеми.

Медведь оказался не простым братом, а мастером. Звали его Гарин, и когда он не дежурил в прачечной, то обучал послушников всяким подробностям насчет костей.

– Костей, мастер?

– Да, мой мальчик. Как они устроены, как они работают, как они соединяются вместе. И как их чинить. Я на своем веку столько вывихнутых рук вправил, что уже и счет им потерял. Тут весь секрет – в запястье. Я тебя научу, если только руку тебе не сломаю.

Он расхохотался, и его хохот без труда заполнил просторную прачечную.

Остальные братья и сестры столпились вокруг, приветствуя Ваэлина, на него сыпались многочисленные имена, вокруг мелькали лица, и все они были как-то подозрительно рады его видеть и при этом осыпали его градом вопросов.

– А скажи, брат, – спросил один из братьев, худой человек по имени Курлис, – правда ли, что мечи ваши делаются из звездного серебра?

– Это легенда, брат, – сказал ему Ваэлин, вовремя спохватившись, что тайну мастера Джестина следует хранить. – Наши мечи очень хорошей работы, но они из обычной стали.

– А вас что, правда заставляют жить в глуши? – спросила молодая сестричка, пухлая девушка по имени Хенна.

– Всего десять дней. Это одно из наших испытаний.

– А вас выгоняют, если вы не выдержите испытания, да?

– Если останешься в живых – то да, выгоняют.

Это сказала сестра Шерин, которая стояла в дверях, скрестив руки на груди.

– Ведь я права, да, брат? Многие из ваших братьев умирают во время испытаний? Мальчишки всего одиннадцати лет от роду?

– Суровая жизнь требует сурового учения, – ответил Ваэлин. – Наши испытания готовят нас к роли защитников Веры и Королевства.

Она вскинула бровь.

– Что ж, если мастеру Гарину вы здесь больше не нужны, нам нужно помыть пол в учебном классе.

И Ваэлин вымыл пол в учебном классе. Потом он вымыл полы во всех палатах западного крыла. Когда он управился, Шерин усадила его кипятить смесь чистого спирта с водой и промывать в ней инструменты, которые аспект использовала, оперируя рану того молодого человека. Шерин объяснила ему, что это убивает заразу. Оставшуюся часть дня Ваэлин провел в подобных же занятиях, отчищая, моя и протирая. Руки у него были жесткие, но вскоре он обнаружил, что от этой работы они начали шелушиться, и кожа покраснела от мыла и горячей воды к тому времени, как сестра Шерин сказала, что он может идти ужинать.

– А когда меня будут учить целительству? – спросил Ваэлин. Она находилась в учебном классе и раскладывала разнообразные инструменты на белой салфетке. Ваэлин потратил добрых два часа на то, чтобы как следует их начистить, и теперь они ярко блестели в свете, падающем в окно.

– Учить вас ничему не будут, – ответила она, не поднимая глаз. – Вы будете работать. А если я сочту, что вы не будете мешать, я позволю вам понаблюдать, когда я буду кого-нибудь лечить.

В голове у Ваэлина возникло сразу несколько ответов. Некоторые были едкие, некоторые остроумные, но любой из них заставил бы его выглядеть капризным ребенком.

– Как вам угодно, сестра. В котором часу я вам понадоблюсь?

– Мы беремся за работу в пятом часу.

Она демонстративно принюхалась.

– Но прежде, чем взяться за работу, вам следует хорошенько вымыться. Заодно это поможет вам избавиться от вашего естественного запаха, довольно ядреного, надо заметить. У вас в Шестом ордене, что, вообще не моются?

– Мы каждые три дня плаваем в реке. Она очень холодная, даже летом.

Шерин ничего не сказала и уложила на салфетку странный предмет: две параллельных лопасти, соединенных винтом.

– А это что? – спросил Ваэлин.

– Реберный расширитель. Он помогает добраться до сердца.

– До сердца?!

– Иногда, если сердце остановилось, его можно заставить биться снова с помощью осторожного массажа.

Он посмотрел на ее руки, на тонкие пальцы, совершающие точные, выверенные движения.

– И вы это умеете?

Она покачала головой.

– До подобного искусства мне еще расти и расти. Наша аспект это умеет, она почти все умеет.

– Когда-нибудь она и вас научит.

Она посмотрела на него опасливо.

– Ступайте есть, брат.

– А вы не пойдете?

– Я ем позже остальных. У меня еще есть работа здесь.

– Тогда и я останусь. Мы можем поесть вместе.

Она даже почти не остановилась, протирая стальной лоток.

– Нет, спасибо, я предпочитаю есть в одиночестве.

Он вовремя сдержал разочарованный вздох.

– Как вам угодно.

* * *

За ужином его снова забрасывали вопросами. Это назойливое любопытство едва не заставило его подумать о том, что лучше уж сестра Шерин с ее равнодушием. Мастера Пятого ордена ели вместе с учениками, так что Ваэлин уселся рядом с мастером Гарином, вместе с группой начинающих братьев и сестер. Его удивило, что все послушники разного возраста: младшим было не больше четырнадцати, но попадались и люди за пятьдесят.

– В наш орден люди часто приходят уже в возрасте, – объяснял мастер Гарин. – Я и сам сюда вступил только в тридцать два года. А до того был в королевской страже, тридцатый пехотный полк, Кровавые Медведи. Да ты про них, небось, слышал.

– Их репутация делает им честь, мастер, – соврал Ваэлин, отродясь не слыхавший про такой полк. – А сестра Шерин здесь давно?

– Она-то тут с малых лет. Поначалу на кухне прислуживала. А учиться начала, только когда ей четырнадцать стукнуло. Моложе четырнадцати сюда не принимают. У вас-то в ордене не так, верно?

– Это всего лишь одно из многочисленных отличий, мастер.

Гарин расхохотался от души и откусил большой кусок куриной ноги. Кормили в Пятом ордене примерно так же, как и в Шестом, только меньше. Ваэлин несколько смутился, когда начал, как привык, стремительно поглощать огромные количества пищи и привлек этим насмешливые взгляды соседей по столу.

– У нас, в Шестом, есть надо быстро, – объяснил он. – А то, если станешь тянуть, ничего и не останется.

– А я слышала, что вас там голодом морят в наказание, – сказала сестра Хенна, толстушка, которую он видел в прачечной. Она задавала больше вопросов, чем другие, и каждый раз, как Ваэлин поднимал глаза, он обнаруживал, что она на него смотрит.

– У наших мастеров есть более практичные методы наказания, чем морить голодом, сестра, – ответил ей Ваэлин.

– Это когда вас заставляют биться насмерть? – спросил худой Иннис. Вопрос был задан с таким искренним любопытством, что Ваэлин даже обидеться не сумел.

– Испытание мечом бывает на седьмой год пребывания в ордене. Это наше последнее испытание.

– И вас правда заставляют сражаться друг с дружкой насмерть? – ужаснулась сестра Хенна.

Ваэлин покачал головой.

– Нам предстоит сразиться с тремя преступниками, приговоренными к смерти. Убийцами, разбойниками и так далее. Если они нас одолеют, их сочтут оправданными, ибо Ушедшие не хотят принимать их Вовне. А если мы одолеем их, нас сочтут достойными носить меч на службе ордену.

– Грубо, но просто, – заметил мастер Гарин, громко рыгнул и погладил себя по животу. – Обычаи Шестого ордена могут казаться нам суровыми, дети мои, но не забывайте, что они обороняют нашу Веру от тех, кто стремится ее уничтожить. В былые времена они сражались, чтобы защитить нас. Если бы не они, мы не могли бы дарить Верным уход и исцеление. Подумайте об этом.

Сидящие за столом закивали, и разговор на время перешел на другие темы. Интересы Пятого ордена вращались в основном вокруг бинтов, лекарственных трав, различных заболеваний и бесконечно популярной темы нагноений. Ваэлин задался вопросом, не должен ли он был взволноваться, обсуждая испытание мечом, но обнаружил, что не испытывает иичего, кроме легкого беспокойства. О грядущем испытании он знал с первых дней пребывания в ордене – все они о нем знали, это было ежегодное событие, поглазеть на которое собиралась значительная часть городского населения, и, хотя послушникам ордена запрещалось на нем присутствовать, он был наслышан о длительных поединках и о злосчастных братьях, которым недостало мастерства на то, чтобы выдержать последнее испытание. Однако по сравнению с тем, что ему уже довелось пережить, это казалось не более чем одной из многих опасностей, которые ждут впереди. Быть может, в этом и был смысл испытаний: сделать братьев неуязвимыми для опасностей, заставить принять страх как неотъемлемую часть своей жизни.

– А у вас есть испытания? – спросил он у мастера Гарина.

– Нет, мой мальчик. Тут испытаний нет. Послушники живут в Доме ордена в течение пяти лет, за это время их обучают нужным навыкам. Многие уходят, или их просят уйти, но те, кто останется, научатся лечить людей и будут приставлены к делу в меру своих способностей. Вот я, например, провел двадцать лет в столице Кумбраэля, заботясь о нуждах тамошней небольшой общины Верных. Тяжко это, брат: жить среди тех, кто отрицает Веру!

– Королевский указ гласит, что кумбраэльцы – наши братья по Королевству, до тех пор пока они не выносят своих верований за пределы своего фьефа.

– Ха! – бросил мастер Гарин. – Может, Кумбраэль и загнали в Королевство королевским мечом, но он по-прежнему стремится проповедовать свои ереси. Ко мне не раз и не два подходили их клирики-богопоклонники, которые стремились обратить меня в свою веру. Кумбраэль и теперь рассылает их за границу фьефа, ища где распространить свою ересь среди Верных. Боюсь, что в грядущие годы вашему и нашему ордену достанется немало работы в Кумбраэле.

Он грустно покачал головой.

– Это очень жаль: война всегда ужасна.

Ваэлину дали келью в южном крыле. В келье ничего не было, кроме кровати и одного-единственного стула. Он быстро разделся и юркнул в постель, наслаждаясь непривычным, но роскошным ощущением прикосновения свежего, чистого белья. Однако, невзирая на комфорт, Ваэлину не спалось: разговоры мастера Гарина о Кумбраэле встревожили его. «Война всегда ужасна». Однако в глазах мастера было нечто, говорящее о том, что в глубине души ему не терпится пойти войной на фьеф еретиков.

Кроме того, его беспокоила холодность сестры Шерин. Ей явно не хотелось иметь с ним дела – а Ваэлин обнаружил, что это чрезвычайно его огорчает, – и она не испытывала особого пиетета перед Шестым орденом – что его почему-то не огорчало совершенно. Он решил, что завтра все же постарается добиться ее расположения. Он будет делать все, что она попросит, ни о чем не спрашивая, ни на что не жалуясь. Ваэлин подозревал, что на меньшее она не согласится.

Однако сильнее всего ему мешало уснуть то, что аспект Элера отказалась ответить на его вопросы. Ваэлин был так уверен, что она даст ему все ответы, которых он столь жаждет, что возможность отказа даже не приходила ему в голову. «Она же знает! – думал он без тени сомнения. – Отчего же она мне не говорит?»

Он так и уснул с вопросами, крутящимися у него в голове. Но сон не принес ему ответов.

* * *

Он заставил себя подняться с постели на рассвете, вымылся с головы до ног в корыте во дворе и явился на работу задолго до наступления пятого часа. Шерин все равно пришла раньше.

– Принесите бинты из кладовой, – приказала она. – Скоро к воротам сойдутся люди, ищущие лечения.

Когда Ваэлин проходил мимо, она нахмурила брови.

– От вас пахнет… ну, чуть получше, и то хорошо.

Он улыбнулся напоказ, как делал это Норта.

– Благодарю, сестра.

Первым явился старик с негнущимися суставами, без конца рассказывающий о тех временах, когда он служил моряком. Сестра Шерин вежливо слушала его повествования, втирая бальзам ему в суставы. На прощание она дала банку снадобья ему с собой. Следующим пришел тощий молодой человек с трясущимися руками и красными глазами, который жаловался на сильные боли в животе. Сестра Шерин пощупала ему живот и пульс на запястье, задала несколько вопросов и сказала ему, что Пятый орден не снабжает наркоманов красноцветом.

– В задницу его себе засунь, сука орденская! – рявкнул на нее молодой человек.

– Попридержи язык! – воскликнул Ваэлин и шагнул вперед, намереваясь выкинуть его вон, но Шерин остановила его сердитым взглядом. Она бесстрастно слушала, как молодой человек не меньше минуты честил ее на все корки, опасливо поглядывая при этом на Ваэлина, а потом вылетел прочь, хлопнув дверью. Его брань разносилась по всему коридору.

– Я в защитниках не нуждаюсь, – сказала Шерин Ваэлину. – Ваш богатый опыт тут ни к чему.

– Прошу прощения, – ответил он, скрипнув зубами. Улыбнуться, как Норта, на этот раз не вышло.

К ним приходили люди любого возраста и вида: мужчины, женщины, матери с детьми, сестры с братьями, изрезанные, избитые или больные. Шерин как будто с первого взгляда инстинктивно понимала природу их страданий и трудилась без отдыха, не покладая рук. Она всех лечила одинаково заботливо и тщательно. Ваэлин смотрел, подавал бинты или лекарства, которые ему было велено, пытался чему-то учиться, но вместо этого не сводил глаз с Шерин. Его завораживало, как меняется у нее лицо за работой: суровость и отстраненность сменялись участием и добротой. Со своими подопечными она смеялась и шутила. Многих она явно хорошо знала. «Потому они к ней и ходят, – осознал он. – Ей не все равно».

Он тоже изо всех сил старался помогать: приносил, уносил, успокаивал тех, кому было страшно, неуклюже пытался утешать жен, сестер или детей, которые привели лечиться раненых. Большинству нужно было только дать лекарство или наложить несколько швов, некоторые, те, которых Шерин так хорошо знала, страдали хроническими заболеваниями, и времени на них уходило больше всего, потому что сестра подробно их обо всем расспрашивала, давала советы, выражала сочувствие. Дважды приносили тяжелораненых. Первым был мужчина с раздавленным животом, угодивший под телегу. Сестра Шерин пощупала пульс у него на шее и принялась ритмично давить ему на грудь, упираясь обоими кулаками в грудину.

– У него сердце остановилось, – объяснила она. И продолжала делать это, пока изо рта у человека не хлынула кровь. – Все, умер…

Она отступила от кушетки.

– Пригоните из кладовки каталку и отвезите его в морг. Морг в южном крыле. Да вытрите кровь у него с лица. Родным будет неприятно это видеть.

Ваэлину уже случалось видеть смерть, но все же он был поражен ее холодностью.

– Как, и все? Неужели вы больше ничего не можете сделать?

– У него по животу проехалась телега весом в полтонны. Его кишки превратились в кашу, а позвоночник – в пыль. Я тут ничего сделать не могу.

Второго тяжелораненого принесли королевские стражники – уже вечером. Это был крепкий мужик с арбалетным болтом в плече.

– Прошу прощения, сестрица, – извинился сержант, с помощью двух стражников взгромоздив свою ношу на стол. – Мы бы не стали отнимать у вас время на подобные пустяки, но, если у нас окажется еще один труп, нам здорово влетит от капитана.

Он с любопытством бросил взгляд на синее одеяние Ваэлина.

– Эй, брат, а ты, кажись, орденом ошибся!

– Брат Ваэлин прибыл к нам, чтобы учиться целительству, – сообщила сержанту сестра Шерин и склонилась над раненым, осматривая рану.

– С двадцати футов? – поинтересовалась она.

– Скорее, с тридцати! – один из стражников гордо хмыкнул, продемонстрировав свой арбалет. – Да еще на бегу!

– Ваэлин… – пробормотал сержант, пристально разглядывая юношу с головы до ног. – Аль-Сорна, верно?

– Да, это мое имя.

Трое стражников расхохотались. Это был неприятный смех. Ваэлин немедленно пожалел, что утром оставил меч у себя в келье.

– Тот маленький брат, что в одиночку положил десятерых Ястребов, – сказал стражник помладше. – А ты выше, чем рассказывали.

– Не десятерых, а… – начал было Ваэлин.

– Эх, жалко, я этого не видел! – перебил сержант. – Терпеть не могу этих чертовых Ястребов, вечно они пыжатся и важничают. Но, говорят, они замышляют страшную месть. Так что смотри в оба.

– Я всегда смотрю в оба.

– Брат, – перебила его Шерин, – мне нужен шовный материал, иголка, зонд, зазубренный нож, красноцвет и корровое масло, только не сок, а гель. Да, и еще тазик воды.

Ваэлин бросился выполнять поручение, радуясь случаю избавиться от внимания стражников. Он отправился в кладовку и нагрузил на поднос все необходимое. Вернувшись в смотровую, он обнаружил там свалку. Крепкий мужик был на ногах. Он забился в угол, его мускулистая рука стискивала горло сестры Шерин. Один из стражников лежал на полу, из бедра у него торчал нож. Остальные двое стояли, размахивая мечами и выкрикивая яростные угрозы.

– Выпустите меня отсюда! – требовал мужик.

– Ишь чего захотел! – орал в ответ сержант. – Отпусти ее, и мы тебя пощадим!

– Если я сяду, Одноглазый меня прикончит! Прочь с дороги, а не то я этой сучке…

Зазубренный нож, который принес Ваэлин, был тяжелее, чем он привык, но бросок был нетрудный. Горло мужика было выставлено напоказ, но в предсмертных судорогах он вполне мог свернуть сестре Шерин шею. Нож вонзился ему в предплечье, рука рефлекторно разжалась, и Шерин рухнула на пол. Ваэлин перемахнул через кушетку, раскидав по пути содержимое подноса, и вырубил мужика несколькими выверенными ударами по нервным узлам на лице и груди.

– Не надо! – выдохнула с пола Шерин. – Не убивайте его!

Ваэлин посмотрел на мужика, который осел на пол с пустыми глазами.

– Зачем мне его убивать?

Он помог ей подняться на ноги.

– Вы целы?

Она помотала головой и отстранилась.

– Уложите его обратно на кушетку, – сказала она Ваэлину хриплым голосом. – Сержант, не могли бы вы мне помочь отнести вашего товарища в другую комнату?

– Если бы ты пришиб этого ублюдка, брат, ты бы оказал ему большую услугу, – буркнул сержант, вместе с другим стражником поднимая на ноги своего раненого товарища. – Его завтра же вздернут на виселицу!

Ваэлину пришлось немало повозиться, поднимая здоровяка с пола: тот состоял в основном из мускулов и весил соответственно. Когда Ваэлин свалил его на кушетку, здоровяк застонал от боли, и глаза у него открылись.

– Если у тебя не припрятано еще одного ножа, я бы на твоем месте лежал тихо, – сказал ему Ваэлин.

Мужик вперился в него убийственным взглядом, но промолчал.

– А кто такой Одноглазый? – спросил у него Ваэлин. – И зачем ему тебя убивать?

– Я ему денег должен, – сказал здоровяк. Лицо у него покрылось по́том, он сильно морщился от боли.

Ваэлин вспомнил рассказы Френтиса о его уличной жизни и о том, как неудачно брошенный нож заставил его искать убежища в ордене.

– Налог?

– Три золотых. Я задержал плату. Мы все ему платим. А Одноглазый терпеть не может тех, кто платит без особого рвения…

Здоровяк закашлялся, на подбородок вытекла струйка крови. Ваэлин налил стакан воды и поднес ему к губам.

– Один мой знакомый когда-то рассказывал мне про человека, которому мальчишка выбил глаз метательным ножом, – сказал Ваэлин.

Здоровяк напился и кашлять перестал.

– Мальчишку звали Френтис. Жаль, что щенок не убил этого ублюдка. Одноглазый говорит, когда он его поймает, будет год с него живьем шкуру снимать.

Ваэлин решил, что ему рано или поздно придется переведаться с Одноглазым. Он пригляделся к болту, который по-прежнему торчал из плеча у здоровяка.

– За что это стражники тебя так?

– Застукали, когда я выходил со склада с мешком пряностей. Хороший был товар, кабы не попался, я бы на нем шесть золотых заработал, не меньше.

«Он умрет за мешок пряностей, – осознал Ваэлин. – Ну и еще за то, что пырнул ножом стражника и пытался задушить сестру Шерин…»

– Как тебя зовут?

– Галлис. Галлис-Верхолаз меня прозвали. Нет такой стенки, на которую я не мог бы взобраться.

Он, поморщившись, приподнял руку, в которой до сих пор торчал зазубренный нож.

– Хотя, похоже, больше мне по стенкам не лазить. Все, отлазился!

Он расхохотался и тут же скорчился от боли.

– Красноцвета не найдется, брат?

– Приготовьте настой, – это вернулась сестра Шерин в сопровождении сержанта. – Одна часть красноцвета на три части воды.

Ваэлин взглянул на ее горло, покрасневшее и в синяках от пальцев Галлиса.

– Вам бы тоже не мешало показаться целителю.

В глазах у нее на миг вспыхнул гнев, и Ваэлин понял, что сестра с трудом сдержала резкий ответ. Он не мог понять, отчего она злится: то ли оттого, что оказалась не права, то ли оттого, что он спас ей жизнь.

– Пожалуйста, брат, приготовьте настой, – хрипло повторила она.

С Галлисом она провозилась больше часа: напоила его красноцветом, потом вынула из плеча арбалетный болт, перепилив древко, затем расширив рану и аккуратно вытянув зазубренный наконечник. Галлис изо всех сил вцепился зубами в кожаный ремень, сдерживая крик. Затем Шерин занялась ножом, который вонзился ему в руку. Его вынуть оказалось сложнее: нож застрял вплотную к крупному кровеносному сосуду. Но после десяти минут работы все же удалось вынуть и его. Наконец она зашила раны, предварительно промазав их корровым гелем. К тому времени Галлис лишился чувств и заметно побледнел.

– Он потерял много крови, – сказала Шерин сержанту. – Его пока не следует трогать.

– Ну, сестра, долго-то мы ждать не можем, – сказал сержант. – Завтра утром он должен предстать перед судом.

– На пощаду ему рассчитывать не стоит? – спросил Ваэлин.

– У меня в соседней комнате человек, которому проткнули ногу ножом, – ответил сержант. – К тому же этот ублюдок пытался убить сестру!

– Что-то не припомню такого, – сказала Шерин, моя руки. – А вы, брат?

«Стоит ли человеческая жизнь мешка с пряностями?»

– Совершенно не помню.

Лицо у сержанта побагровело от гнева.

– Это всем известный ворюга, пьянь и красноцветник. Он бы всех нас перебил, лишь бы выбраться отсюда!

– Брат Ваэлин, – спросила Шерин, – когда человек имеет право убивать?

– Когда борется за жизнь, – тут же ответил Ваэлин. – Убивать не ради защиты жизни есть отрицание Веры.

Сержант презрительно скривился.

– Слабодушные орденские засранцы! – буркнул он и вышел из комнаты.

– Вы же понимаете, что они его все равно повесят? – спросил у нее Ваэлин.

Шерин вынула руки из кровавой воды, и Ваэлин протянул ей полотенце. Она посмотрела ему в глаза – впервые за этот день, – и сказала с твердостью, от которой аж мороз подрал по коже:

– Я не допущу, чтобы кто-то умер из-за меня.

* * *

Ужинать Ваэлин не пошел, понимая, что после сегодняшних событий он сделался еще популярнее, и чувствуя себя не в силах выносить все эти бесконечные вопросы и проявления восхищения. Вместо этого он укрылся в сторожке у брата Селлина, престарелого привратника, который встретил его накануне утром. Старый брат был, похоже, рад обществу, не задавал вопросов и ни словом не упоминал о событиях минувшего дня, за что Ваэлин был ему благодарен. Вместо этого он, по настоянию Ваэлина, принялся рассказывать о своей жизни в Пятом ордене, доказывая, что не надо быть воином, чтобы насмотреться на войну досыта.

– Вот это я заполучил на палубе «Морского задиры», – Селлин продемонстрировал ему странный шрам в форме подковы на внутренней стороне предплечья. – Я зашивал рану в брюхе мельденейского пирата, а он вдруг возьми да и укуси меня – чуть не до костей прокусил! Это было сразу после того, как владыка битв спалил их город, так что ему, думаю, было на что злиться. Наши матросы швырнули его в море.

Он поморщился, вспоминая это.

– Я умолял их не делать этого, но люди способны на ужасные вещи, когда у них кровь разыграется!

– А как вы вообще очутились на боевом корабле? – спросил Ваэлин.

– О, я же много лет был личным целителем владыки флота, лорда Мерлиша. Он всегда питал ко мне слабость, с тех пор как я за несколько лет до того вылечил его от сифилиса. Настоящий был капитан старой закалки, море любил как родную матушку, матросов своих любил и даже мельденейцев уважал – говорил, лучших моряков на свете нет. Когда владыка битв сжег их город, у него просто сердце разрывалось. Ну и погрызлись же они из-за этого, я тебе скажу!

– Они поссорились?

Ваэлину сделалось любопытно. Брат Селлин был одним из немногих людей, кто не стал с самого начала знакомства тыкать ему в нос тем, что владыка битв – его отец. На самом деле, он, похоже, об этом просто не подозревал. Хотя Ваэлин предполагал, что старик просто столько времени прослужил Вере, что привычка отделять ее служителей от их семейных связей сделалась его второй натурой.

– О да! – продолжал Селлин. – Владыка флота Мерлиш обозвал его мясником, убийцей невинных душ, сказал, что он навеки опозорил Королевство. Все, кто это слышал, подумали было, что владыка битв схватится за меч, но он только сказал: «Верность – моя сила, милорд».

Селлин вздохнул, отхлебнул из кожаной фляжки, в которой, как подозревал Ваэлин, содержалось нечто подобное той жидкости, которую брат Макрил называл «братним другом».

– Бедный старый Мерлиш! На обратном пути он всю дорогу не выходил из своей каюты, а когда мы пристали, отказался явиться к королю с докладом. Вскоре после этого он умер, сердце сдало по пути на Дальний Запад.

– А вы сами это видели? – спросил Ваэлин. – Вы видели, как горел город?

– Видел.

Брат Селлин сделал большой глоток из фляжки.

– Еще бы мне это не видеть! Зарево было видно за много миль. Но по-настоящему стыла кровь не от этого зрелища, а от звуков. Мы стояли на якоре за добрые полмили от берега, и даже там были слышны вопли. Тысячи людей – мужчины, женщины, дети, – кричащие в огне…

Он содрогнулся и отхлебнул еще.

– Простите, брат. Мне не следовало об этом расспрашивать.

Селлин пожал плечами:

– Что было, то прошло, брат. Нельзя вечно жить в прошлом. Можно только учиться у него.

Он посмотрел в сгущающиеся сумерки.

– Ступай-ка ты лучше, а то останешься без ужина.

Ваэлин нашел сестру Шерин в трапезной. Она ела в одиночестве, как то было у нее в обычае. Он сел напротив, ожидая, что она его укорит или вообще откажется сидеть с ним за одним столом, но Шерин ничего не сказала. На столе было довольно разных блюд, но Шерин ограничилась маленькой тарелкой с хлебом и фруктами.

– Можно мне? – спросил Ваэлин, указывая на еду.

Она пожала плечами, и он наложил себе ветчины и курицы и принялся жадно есть. Она посмотрела на него с нескрываемым отвращением.

Он усмехнулся: ему сделалось приятно, что она недовольна, хотя самому же от этого стало неловко.

– Я проголодался.

На ее лице промелькнула слабая тень улыбки, и она отвела взгляд.

– У нас в Шестом ордене в одиночку никто не ест, – сказал ей Ваэлин. – У всех – своя группа. Мы живем вместе, едим вместе, сражаемся вместе. У нас есть причины называть друг друга братьями. Тут у вас, похоже, все иначе.

– Мои братья и сестры чтут мое уединение, – ответила она.

– Потому что вы какая-то особенная? Вы умеете то, чего они не умеют, да?

Она откусила яблоко и ничего не ответила.

– Как там вор? – спросил Ваэлин.

– Неплохо. Его перевели на верхний этаж. Сержант выставил у его двери двоих стражников.

– Вы собираетесь выступить на суде в его защиту?

– Ну конечно! Хотя было бы лучше, если бы и вы тоже выступили. Я чувствую, что ваше слово будет весить больше моего.

Он откусил ветчины, запил водой.

– Скажите, сестра, что вас заставляет так заботиться о таком человеке, как он?

Ее лицо посуровело.

– А что заставляет вас быть таким равнодушным?

На некоторое время за столом воцарилось молчание. Наконец он сказал:

– Вы знаете, что моя мать обучалась здесь? Она была сестрой, как и вы. Она покинула Пятый орден, чтобы стать женой моего отца. Она никогда мне не рассказывала, что служила здесь, никогда не говорила со мной об этой стороне своей жизни. Я пришел сюда за ответами. Я хотел узнать, кем была она, кем был я, кем был мой отец. Но аспект мне ничего говорить не хочет. Вместо этого она приставила меня к вам – думаю, это само по себе и есть ответ.

– Ответ на что?

– По крайней мере, на то, кем была моя мать. Возможно, отчасти и на то, кто такой я сам. Я не такой, как вы. Я не целитель. Я бы убил сегодня этого человека, если бы смог. Мне уже случалось убивать людей. А вы никого убить не можете, и она убивать не могла. Вот кто она была.

– А ваш отец?

«Тысячи людей – мужчины, женщины, дети, – кричащие в огне… «Верность – моя сила».

– Он – человек, который сжег целый город, потому что так велел король.

Ваэлин отодвинул тарелку и встал из-за стола.

– Я выступлю в защиту Галлиса перед судом. Увидимся в пятом часу.

* * *

Поутру оказалось, что перед судом выступать не придется: ночью Галлис сбежал. Охранники вошли в его палату на верхнем этаже и обнаружили, что комната пуста, а окно распахнуто. Снаружи была стена почти в тридцать футов высотой, и зацепиться там было особо не за что.

Ваэлин высунулся в окно и посмотрел вниз, во двор.

– Галлис-Верхолаз… – пробормотал он.

– С такими ранами, как у него, он и ходить-то толком не мог!

Сестра Шерин подошла ближе и принялась изучать стену. Ее близость одновременно пьянила и смущала Ваэлина, но сама Шерин этого как будто не замечала.

– Просто не представляю, как ему это удалось!

– Мастер Соллис говорит, человек не ведает своей подлинной силы, пока не испытает страха за свою жизнь.

– Сержант обещает, что выследит этого человека, даже если ему придется гоняться за ним всю оставшуюся жизнь.

Шерин отошла, оставив у Ваэлина смешанное чувство сожаления и облегчения.

– Наверное, он так и поступит. Либо я увижу его снова, когда его приволокут с очередной раной, которую мне придется исцелять.

– Если он достаточно умен, он сядет на ближайший корабль и к ночи будет уже далеко отсюда.

Шерин покачала головой.

– Отсюда не уходят, брат. Что бы им ни грозило, люди остаются здесь и продолжают жить прежней жизнью.

Ваэлин снова обернулся к окну. Южные кварталы просыпались навстречу новому дню, бледное утреннее небо было уже слегка тронуто дымом из труб, который будет висеть над крышами до самого заката, тени становились короче, выставляя напоказ улицы, заваленные дерьмом и отбросами, по которым там и сям были разбросаны фигурки пьяниц, одурманенных или бездомных. До ушей уже доносились слабые отголоски ссор и драк. Ваэлин задался вопросом, сколько еще людей принесут сюда сегодня.

– Но зачем? – спросил он вслух. – Зачем оставаться в таком месте, как это?

– Я же осталась, – сказала Шерин. – Вот и они тоже.

– Вы родились тут?

Она кивнула.

– Мне повезло: я прошла курс обучения всего за два года. Аспект предлагала мне на выбор любое место в Королевстве. Я выбрала это.

Судя по тому, как неуверенно она говорила, Ваэлин, вероятно, был первым, кому Шерин так много рассказала о своем прошлом.

– Потому что тут… ваш дом?

– Потому что я чувствовала, что мое место – здесь.

Она направилась к двери.

– Пора за работу, брат!

* * *

Следующие несколько дней были утомительными, но плодотворными – не в последнюю очередь благодаря тому, что Ваэлин работал при сестре Шерин. Нескончаемая процессия больных и раненых, тянувшаяся в двери, давала ему массу возможностей улучшить свои скромные навыки целителя, а Шерин стала делиться с ним своими знаниями, обучая его, как лучше зашивать рану и какие травы следует применять при головной боли или боли в животе. Однако вскоре сделалось очевидно, что ему не суждено перенять ее искусство: Шерин определяла болезни на глаз и на слух так уверенно, что это напоминало Ваэлину его собственное мастерство в обращении с мечом. По счастью, свои собственные навыки ему пускать в ход больше не приходилось: после первого дня уровень агрессии у пациентов заметно снизился. По южным кварталам разнесся слух, что в Доме Пятого ордена появился брат из Шестого, и большинство наиболее темных личностей, приходивших за лечением, благоразумно помалкивали и сдерживали свою склонность к насилию.

Единственным неприятным моментом во время пребывания в Пятом ордене было неослабевающее внимание со стороны прочих братьев и сестер. Ваэлин по-прежнему ужинал поздно вечером, вместе с сестрой Шерин, и вскоре они обнаружили, что к ним присоединилась стайка учеников, жаждущих послушать рассказы Ваэлина о жизни в Шестом ордене или о том, как он «спас сестру Шерин» – не прошло и нескольких дней, как эта история сделалась местной легендой. Как всегда, самой внимательной его слушательницей была сестра Хенна.

– А тебе разве не было страшно, брат? – спрашивала она, глядя на него расширенными карими глазами. – Когда этот огромный головорез хотел убить сестру Шерин? Тебя это не напугало?

Сидящая рядом с ним Шерин, которая до того стоически сносила это вторжение в ее трапезы, нарочно с громким звоном уронила нож на тарелку.

– Я… меня приучили обуздывать свой страх, – ответил Ваэлин и тут же осознал, как самодовольно это звучит. – Хотя, конечно, мне это удается хуже, чем сестре Шерин, – поспешно добавил он. – Она все это время оставалась абсолютно спокойной.

– Ой, да ее вообще ничто не волнует! – Хенна махнула рукой. – Так почему же ты его не убил?

– Сестра! – воскликнул брат Керлис.

Она потупилась, щеки у нее залились краской.

– Извините… – пробормотала она.

– Ничего, сестра, это неважно.

Ваэлин неуклюже похлопал ее по руке, отчего Хенна зарделась еще сильнее.

– У нас с братом Ваэлином сегодня было много работы, – сказала сестра Шерин. – Нам хотелось бы поужинать в тишине.

И, хотя она была никакая не начальница, ее слово явно имело вес: их собеседники немедленно разошлись по своим комнатам.

– Они вас уважают, – заметил Ваэлин.

Шерин пожала плечами:

– Может быть. Но меня тут не любят. Большинство братьев и сестер мне завидуют. Аспект меня предупреждала, что такое может случиться.

Судя по ее тону, ее это не особенно тревожило: Шерин просто констатировала факт.

– Быть может, вы слишком сурово их судите. Если бы вы больше с ними общались…

– Я здесь не ради них. Пятый орден – это всего лишь средство помогать людям, которым мне следует помогать.

– И места для дружбы тут нет? Ни единой души, которой можно было бы поведать тайные мысли, с кем разделить свою ношу?

Она опасливо взглянула на Ваэлина.

– Вы же сами сказали, брат: тут у нас все иначе.

– Ну что ж, может быть, вас это не радует, но, надеюсь, вы понимаете, что я вам друг?

Шерин промолчала. Она сидела неподвижно, не поднимая глаз от своей полупустой тарелки.

«Не такой ли была и моя мать? – подумал Ваэлин. – Быть может, она тоже испытывала отчуждение из-за того, что была очень способной? Может, и ей тоже завидовали?» Ему трудно было это представить. Он помнил дружелюбную, теплую, открытую женщину. Вряд ли она когда-то была такой закрытой и замкнутой, как Шерин. «Шерин стала такой из-за того, что происходило с ней там, за воротами, – осознал Ваэлин. – Там, в южных кварталах. Жизнь моей матери, наверно, была совсем другой». И тут он задался вопросом, который никогда прежде не приходил ему в голову. «А кем она была до того, как пришла сюда? Как ее девичья фамилия? Кто были ее родители?»

Озабоченный этими мыслями, он встал из-за стола.

– Спокойной ночи, сестра. Увидимся утром.

– Завтра ведь ваш последний день здесь, у нас, не так ли? – спросила она, подняв глаза на него. Глаза у Шерин, как ни странно, блестели ярче обычного. Можно было подумать, будто она плачет, хотя, конечно, это было совершенно немыслимо.

– Да, действительно. Но я все равно надеюсь успеть узнать что-нибудь еще, прежде чем покину ваш орден.

– Да…

Она отвернулась.

– Да, конечно. Спокойной ночи.

– И вам того же, сестра.

* * *

Однако Ваэлину не спалось. Он уселся, скрестив ноги, и принялся размышлять о том, что он ведь и впрямь почти ничего не знает о прошлом своей матери. Она была сестрой Пятого ордена, вышла замуж за его отца, родила ему сына и умерла. Вот и все, что ему известно. Кстати, и об отце он знает немногим больше. Солдат, возвеличенный королем за отвагу, позднее владыка битв, человек, который сжег город, имеет сына и дочь от разных матерей. Но кем он был прежде? Ваэлин понятия не имел, где родился его отец и кем был его дед. Солдатом? Крестьянином? Ни тем, ни другим?

Множество вопросов клубилось в него в голове, как тучи в бурю. Ваэлин прикрыл глаза и попытался контролировать дыхание, как учил его мастер Соллис – искусство, которому он, несомненно, научился у аспекта Пятого ордена. Что, в свою очередь, порождало новые вопросы… «Сосредоточься, – приказал он себе. – Дыши медленно и ровно…»

Час спустя сердцебиение замедлилось, и буря в голове улеглась. Очнулся он от негромкого, но настойчивого стука в дверь. Задержавшись, чтобы натянуть через голову рубашку, Ваэлин подошел к двери и обнаружил за ней сестру Хенну. Она робко улыбалась.

– Брат, – сказала она почти шепотом, – я тебя потревожила, да?

– Нет, я не спал.

«Зачем она пришла? Ведь не за очередной же историей?»

– Однако час поздний, сестра. Если тебе от меня что-нибудь нужно, с этим, наверно, можно обождать до утра?

– Что-нибудь нужно?

Она улыбнулась смелее и прежде, чем Ваэлин успел ее остановить, шагнула мимо него к нему в келью.

– Мне нужно попросить у тебя прощения, брат, за свои опрометчивые слова нынче вечером.

Успокоившееся было сердце Ваэлина снова заколотилось.

– Да не за что тут просить прощения…

– Ох, ну как же! – громким шепотом ответила она и подступила ближе, заставив его сделать шаг назад. Дверь захлопнулась. – Я такая глупая! Я все время говорю глупости. Оттого, что не думаю.

Она придвинулась еще плотнее, прижалась к нему, от прикосновения ее пышной груди Ваэлин сразу вспотел, и у него совершенно некстати зашевелилось в паху.

– Скажи, что прощаешь меня! – умоляюще воскликнула она. В голосе у нее слышались слезы. Она положила голову ему на грудь. – Обещай, что не станешь меня ненавидеть!

– Хм…

Ваэлин лихорадочно искал наиболее уместный ответ, но жизнь в ордене не подготовила его к подобным ситуациям.

– Не стану, конечно.

Он осторожно положил руки ей на плечи и отодвинул ее от себя, вымученно улыбнувшись.

– Не стоит тебе беспокоиться из-за подобной безделицы.

– Ах, но я ужасно беспокоюсь! – заверила Хенна еле слышным голосом. – Я так боялась, что обидела тебя – тебя, который…

Она пристыженно отвернулась.

– Это было просто невыносимо!

– Ты придаешь слишком большое значение моему мнению, сестра.

Он протянул руку, нащупывая дверную ручку.

– Ну все, ступай…

Она подняла руку, коснулась его груди, нащупывая мышцы под рубашкой.

– Какие крепкие… – пробормотала она. – Какой ты сильный…

– Сестра, – он положил руку поверх ее руки, – не надо, сестра…

И тут она поцеловала его, прижавшись всем телом, ее губы коснулись его губ прежде, чем он понял, что происходит. Ощущение было головокружительное: поток непривычных чувств захлестнул его тело. «Так нельзя, – думал он, в то время как ее язычок скользнул между его губ, – надо ее остановить. Немедленно… надо это прекратить… сейчас же…»

Звук, который его спас, поначалу был слабым – жалобная нотка в сквозняке, тянущем в окно. Ваэлин чуть было не пропустил его, всецело поглощенный губами сестры Хенны, но было в нем нечто, нечто знакомое, что заставило его остановиться и отстраниться.

– Что такое, брат? – спросила сестра Хенна. Ее шепот ласкал ему губы.

– Ты разве не слышишь?

Она слегка нахмурилась.

– Нет, я ничего не слышу!

Она хихикнула и снова прижалась к нему.

– Слышу только, как сердце у меня колотится, и у тебя тоже…

Звук становился громче – знакомый сигнал тревоги.

– Волчий вой, – сказал Ваэлин.

– Волки? В городе? – сестра Хенна снова хихикнула. – Это просто ветер, а может, собака…

– Собаки так не воют. И это не ветер. Это волк. Я как-то раз видел волка в лесу.

«Перед тем, как меня попытались убить».

Он бы наверняка ничего не заметил, если бы не потратил годы, вглядываясь в лица своих противников на тренировочном поле, выискивая малейшие намеки, тончайшие изменения выражения лица, предупреждающие о нападении. Вот и сейчас он увидел в ее глазах краткий промельк решимости.

– Это не повод для беспокойства, – сказала она, подняла левую руку и погладила его по щеке. – Забудь свои тревоги, брат. Позволь мне помочь тебе…

Правая рука с ножом вылетела из-под одежды, сталь ярко блеснула, целясь ему в шею. Движение было отработанное, выполненное со стремительностью и точностью, которые выдавали опытную руку.

Ваэлин увернулся, нож оцарапал ему плечо, он толкнул девушку в грудь раскрытой ладонью, она отлетела и врезалась в стену. Она стремительно оттолкнулась от стены, с лицом свирепой кошки прыгнула на него, целясь ногой ему в голову и вскинув нож, чтобы ударить его в живот. Ваэлин увернулся от удара в голову и перехватил ее запястье, крутанул, услышал хруст и с трудом подавил накатившее отвращение. «Это не девушка. Это не сестра. Это враг!»

Она ударила свободной рукой снизу вверх, раскрытой ладонью с поджатыми пальцами, целясь ему в основание носа. Благодаря урокам мастера Интриса Ваэлин знал, что удар этот смертельный. Он пригнулся, приняв удар в лоб, тряхнул головой и стиснул девушке шею, прижав ее к стене. Она билась и шипела, тянулась ногтями к его лицу. Он держал ее на вытянутой руке, запрокинув ей голову, почти оторвав пленницу от пола и стискивая руку, чтобы она не трепыхалась.

– Ты весьма искусна, сестра, – заметил он.

Из горла у нее вырвался стон боли и ярости. Ее кожа была горячей на ощупь.

– Может, расскажешь, где ты обучилась подобному мастерству и отчего ты сочла нужным упражняться в нем на мне?

Ее глаза, лихорадочно блестящие на лице, превратившемся в багровую маску, стрельнули в сторону дыры на его плече и виднеющегося в ней неглубокого пореза. Губы у нее скривились в жуткой, полной ненависти улыбке.

– К-как ты себя… чувствуешь, брат? – прохрипела она, брызжа слюной. – Ты уже… не успеешь ее… спасти.

И тут он почувствовал – почувствовал жар, поднимающийся в груди, и свежую струйку пота, ползущую по спине, и серую пелену, застилающую края поля зрения. «Яд! Клинок отравлен…»

Он подался ближе. Их лица разделяло всего несколько дюймов. Ваэлин заглянул в ее глаза, исполненные ненависти.

– Кого спасти?

Кошмарная улыбка сделалась шире, девушка разразилась неестественным хохотом.

– Когда-то… их было… семь! – выдавила она. Ненависть в ее глазах сияла фонарем в темноте.

Внезапно она запрокинула голову еще сильнее, раскрыла рот, громко клацнула зубами. И задергалась у него в руке, охваченная неудержимой дрожью. Изо рта у нее хлынула пена. Ваэлин разжал руку, уронил девушку на пол, и она забилась в судорогах, колотя ногами по каменным плитам, а потом замерла и осталась лежать с широко раскрытыми, немигающими глазами. Она была мертва.

Ваэлин уставился на нее. На лбу у него выступил пот, жар в груди разгорался огнем.

«Клинок отравлен… Ты уже не успеешь ее спасти… Когда-то их было семь… Ты не успеешь ее спасти… Спасти ее… Спасти!!!

Аспект!!!»

Он бросился к своему мечу, стоящему у стены, вырвал его из ножен, распахнул дверь и помчался по коридору к лестнице.

«Клинок отравлен…» Сколько же ему осталось? Он отмахнулся от этой мысли. «Ничего, мне хватит! – яростно подумал он, прыгая через три ступеньки. – Мне хватит!»

Комнаты аспекта были на самом верху. Он добежал туда за несколько секунд, помчался по коридору, видя впереди ее дверь, не замечая никаких признаков опасности…

Клинок сверкнул полоской света в темноте: стальной полумесяц, которым владел опытный и проворный боец. Он должен был снести Ваэлину голову. Юноша нырнул вниз, перекатился, ощутил порыв ветра, когда меч пронесся у него над головой, одним движением вскочил на ноги и принял боевую стойку. Меч со звоном скрестился с его собственным клинком. Ваэлин крутанулся, припал на колено, вытянув правую руку, испытал мерзкое ощущение от лезвия, входящего в плоть, услышал сдавленный крик боли и стук капель крови, дождем брызнувших на каменный пол. На нападающем была холщовая одежда черного цвета, на лице маска, лоб и веки вымазаны сажей. Он глядел на Ваэлина с пола, зажимая глубокую рану на бедре – глядел не с яростью, а в шоке и изумлении.

Ваэлин убил его, перерубив шею, оставил корчиться на полу в луже крови, ударившей из артерий, и бросился вперед. Огонь в груди пылал адской болью, перед глазами все плыло, он не видел ничего, кроме двери аспекта, до которой оставалось всего несколько шагов. Ваэлин споткнулся, врезался в стену, заставил себя выпрямиться, сердито крякнул, злясь на себя самого.

«Надо ее спасти!!!»

Еще два клинка сверкнули в темноте, еще одна фигура в черном, с коротким мечом в каждой руке, атаковала его, осыпая градом ударов. Ваэлин отбил первые два, потом отступил так, что прочие просвистели в дюйме от его лица, подступил на дистанцию удара ногой и убил противника выпадом в грудину, вонзив клинок снизу вверх и пробив сердце. Человек в черном содрогнулся, изо рта у него хлынула кровь, потом он осел, точно лишенная жизни кукла, тряпкой повис на мече Ваэлина. Тяжесть трупа потащила его вниз, меч ушел в тело по самую рукоять, кровь покрыла руку Ваэлина толстым, склизким алым слоем и полилась на пол. Его бы стошнило от этого запаха, если бы не яд, ярившийся в его собственной крови.

«Как же я устал…» Ваэлин привалился к трупу – его охватило изнеможение, подобного которому он никогда прежде не испытывал. Боль в груди отступала, сменяясь непреодолимой тягой ко сну. «Я так устал…»

– Ты плохо выглядишь, брат.

Голос исходил ниоткуда, не имея ни источника, ни владельца, из безымянных теней. «Это сон? – подумал Ваэлин. – Предсмертный сон…»

– Я вижу, она тебя нашла, – продолжал голос. Раздался чуть слышный скрежет – острие клинка по камню.

«Нет, не сон…» Ваэлин скрипнул зубами, стиснул рукоять меча.

– Она мертва! – крикнул он во тьму.

– Ну разумеется.

Голос был мягкий, без каких-либо особых примет. Не изысканный и не грубый.

– Жаль. Она мне всегда нравилась в этом обличье. Такая восхитительная жестокость! Ты успел с ней переспать? Думаю, ей бы это понравилось.

Лишь слабая тень напряжения послышалась в голосе, однако Ваэлин почуял, что его невидимый владелец вот-вот бросится в атаку.

Дрожа от усилия, он встал с колен, выпрямился, высвободил меч из трупа. «Он слишком промедлил, – догадался юноша. – Ему следовало убить меня, пока я был беззащитен. Или он ждет, пока яд сделает всю работу за него?»

– Ты боишься, – прохрипел Ваэлин в темноту. – Ты знаешь, что тебе меня не одолеть.

Молчание. Молчание во тьме, нарушаемое лишь стуком капель крови, падающих с клинка на пол. «Времени нет! – подумал Ваэлин. Перед глазами все расплывалось, и жуткое ледяное онемение мало-помалу сковывало руки и ноги. – Ждать некогда».

– Когда-то… – сухо проскрежетал он и повторил снова, погромче: – Когда-то их было семь!

Послышался скрип замков, лязг засовов, потом скрип петель, за спиной у него отворилась дверь аспекта, и в дверном проеме появилось ее миловидное, слегка раздраженное лицо, озаренное светом свечей.

– Что это тут за шум?..

Из темноты, кувыркаясь, вылетел нож, нацеленный уверенной рукой. Его острие должно было вонзиться аспекту в глаз.

Ваэлин тяжелой, как свинец, рукой взмахнул мечом, прочертив клинком дугу, и его меч перехватил нож, и нож, крутясь, улетел обратно в темноту. Он так и не увидел, как атаковал убийца: он почувствовал атаку, знал, что тот атакует, но видеть – не видел. Он действовал автоматически, бессознательно, не теряя ни секунды. Развернулся, обеими руками сжимая рукоять меча, вложив в удар последние капли иссякающих сил. Он даже не почувствовал, как меч встретился с шеей убийцы, и скорее услышал, чем увидел, как фонтан крови ударил в потолок и стены. Обезглавленный труп сделал еще несколько шагов и, наконец, рухнул на пол. Но Ваэлин испытывал лишь неодолимую, властную потребность уснуть.

Каменные плиты пола под щекой были такими прохладными, грудь вздымалась спокойно и ровно. Интересно, приснятся ли ему волки…

– Ваэлин!

Сильные руки подхватили его, встряхнули, послышался топот множества ног, ропот голосов, как бушующая река. Он раздраженно замычал.

– Ваэлин! Очнись!

Что-то жесткое ударило его по лицу, заставив скривиться.

– Очнись! Не спи! Ты меня слышишь?

Еще голоса, сливающиеся в почти неразличимый гул.

– Приведите сестру Шерин, немедленно!.. Отнесите его в класс… Оставьте их, они мертвы… Чем это его заразили?.. Похоже на рану от ножа, а где же сам нож?

– Она хотела извиниться, – сказал Ваэлин, решив, что надо им помочь. – Пришла ко мне в комнату… Убила бы меня, если бы не волк…

– Проверьте его комнату! – Голос Шерин, куда более резкий и испуганный, чем он когда-либо слышал прежде. – Отыщите нож, и смотрите, не дотрагивайтесь до лезвия!

Еще голоса, смутное ощущение, что его куда-то несут, вместо прохладного пола – гладкий и жесткий операционный стол… Ваэлин застонал: его одурманенный разум сообразил, что сейчас будет очень больно.

– Мертва? – Голос аспекта. – Что значит – «мертва»?

– Похоже на яд, – ответил рокочущий бас мастера Гарина. – Пилюлька, припрятанная в одном из зубов. Я уже давным-давно не видел ничего подобного…

Ваэлин решил открыть глаза, но увидел только мутное нагромождение теней. Он поморгал, и в глазах на время прояснилось: он сумел различить сестру Шерин, которая, раздувая ноздри, обнюхивала нож сестры Хенны.

– «Охотничья стрела», – сказала она. – Нужен корень джоффрила.

– Это может его убить!

Ваэлин понимал, что тревога в голосе аспекта должна была вызвать у него потрясение, но ему было не до того: его разум был поглощен вопросом, который следовало задать.

– Если мы этого не сделаем, он умрет наверняка! – отрезала Шерин. Лицо у нее было ошеломленное, испуганное, но решительное. – Он молод и крепок. Он выдержит.

Молчание. Безнадежный вздох.

– Принесите корень, и побольше красноцвета.

– Нет! – возразила Шерин. – Не надо красноцвета. Это снизит эффективность.

– Ради Веры, сестра! – В поле зрения Ваэлина впервые появилась массивная фигура мастера Гарина. – Ты знаешь, что это зелье творит с людьми?

– Она права, – напряженным тоном произнесла аспект.

– Аспект! – окликнул Ваэлин.

Она подошла к нему, стиснула его руку, пальцы погладили его лоб.

– Ваэлин, пожалуйста, полежи спокойно, нам нужно дать тебе лекарство, чтобы вылечить тебя. Будет больно… Но ты должен мужаться.

– Аспект, – он старался сфокусировать взгляд, чтобы смотреть ей в глаза, – скажите, пожалуйста, как звали мою мать?

* * *

«Вардриан».

Оно звенело у него в голове сквозь хаос боли. «Вардриан». Ее имя. Имя ее семьи. Он плавал в поту, грудь превратилась в пылающую печь, глаза затмевало тьмой, но ее имя удерживало его в мире, точно якорь.

Сестра Шерин стянула ему руку кожаным ремнем и длинной иглой впрыснула настой корня джоффрила прямо в вену. Мучительная боль обрушилась на него почти мгновенно. Комната рассыпалась и исчезла, утешения аспекта затихли вдали, скорбное лицо Шерин превратилось в бледную кляксу среди сгущающихся теней.

«Вардриан».

Одним из любопытных эффектов боли было то, что время растянулось до бесконечности, и каждое мгновение страданий длилось и длилось вечно. Он знал, что спина у него выгнулась дугой, что хребет напрягся, точно лук, что сильные руки прижимают его к столу, пока он мечется и орет что-то бессвязное. Он знал это – но не ощущал этого. Это было далеко-далеко, где-то за пределами боли.

«Ильдера Вардриан». Его мать. Простая фамилия, не благородная и не знатная, пришедшая откуда-нибудь с полей или с городских улиц. Она была такой же, как его отец; она вознеслась благодаря собственному таланту. Она была необычной женщиной. Внезапно он совершенно отчетливо увидел перед собой ее лицо, и тьма бежала прочь перед ее ясной улыбкой, перед состраданием в ее глазах. Она была маяком в пучине боли, и его воля сосредоточилась на ней, стремясь выжить.

Он так и не узнал, долго ли это продлилось, скоро ли он выдохся. Потом ему говорили, что от него пострадали несколько самых сильных братьев в ордене, что он пытался укусить даже самое аспекта, что он орал самые гнусные и кошмарные вещи, но он обо всем этом ничего не помнил. Он помнил только имя. «Ильдера Вардриан».

И имя его спасло.

Глава пятая

Во сне боли не было. Во сне мягкий золотистый свет струился в окно, и сестра Шерин сияла улыбкой, глядя на него.

– Ты выжил! – сказала она. – Я знала, что ты выживешь.

«Это сон… А во сне можно говорить все, что у тебя на душе».

– Какая же ты красивая! – сказал он ей.

Шерин расхохоталась.

– Ты бредишь, брат! Постарайся уснуть, тебе нужен отдых. Снаружи караулит множество молодых людей, очень грозных с виду, и они сильно рассердятся на меня, если ты не выздоровеешь.

– Нам нужно уйти вдвоем, – блаженно продолжал он, упиваясь свободой, дарованной во сне. – Давай убежим! Отыщем в мире тихий уголок, где ты могла бы лечить людей, а я мог бы научиться чему-то еще, кроме как убивать…

– Тс-с!

Шерин прижала пальцы к его губам. Она больше не улыбалась.

– Ваэлин, пожалуйста…

– Я ничего не чувствовал, когда убивал этих людей. Вообще ничего. Это же неправильно…

– Ты спасал аспекта. У тебя не было выбора.

«Человек в черном зажимал рану у себя на ноге, а когда меч Ваэлина рассек ему шею, у него вырвался слабый, детский вскрик…»

– Я позор своей матери. По сравнению с ней я ничто…

– Нет.

Ее рука погладила ему лоб, ее лицо склонилось вплотную, и мягкий поцелуй коснулся его губ.

– Ты страж, ты воин, который сражается, защищая беззащитных. Ты силен, и ты справедлив. Никогда не забывай об этом. И не забывай, что, когда я тебе понадоблюсь, я всегда буду здесь. Когда бы ты ни призвал меня, мое искусство к твоим услугам.

Сон начинал таять, изнеможение заставляло его проваливаться в забытье.

– А все-таки лучше бы нам уйти отсюда вместе…

* * *

Проснувшись, он почувствовал боль – не мучительную боль от корня джоффрила, а тупую, ноющую боль, вызванную перенапряжением мышц и обезвоживанием. Его постельное белье было испачкано красно-бурыми пятнами странной формы, порез на плече все еще жгло от яда. Веки уже начали опускаться, благословенные объятия сна манили его к себе… когда Ваэлин обнаружил, что он не один.

В углу комнаты сидел мастер Соллис, с руками, скрещенными на груди, с мечом, лежащим на коленях. Судя по его красным глазам, он провел бессонную ночь.

– Долго же ты спал, – сказал он.

– Простите, мастер, – прохрипел Ваэлин.

Мастер Соллис встал, подошел к столику возле кровати и налил в чашку воды из большого глиняного кувшина. Он поднес чашку к губам Ваэлина.

– Маленькими глоточками пей, не торопись.

Вода была вкуснее, чем когда-либо в жизни. Она хлынула в рот, смочив пересохшее горло.

– Спасибо, мастер.

– Сестра Шерин сказала, что тебе следует пить как минимум по одной чашке раз в час. Она очень четко объяснила, как следует за тобой ухаживать.

«Шерин… Нам нужно уйти вдвоем…» Грудь сдавило новой болью, и Ваэлину захотелось, чтобы этого сна никогда не было. Проснуться и обнаружить, что это был всего лишь сон, было почти невыносимо.

Он посмотрел на пятна на простынях.

– Что, им пришлось меня резать?

Он представил себе жуткий реберный расширитель, который вставляют ему в грудь…

– Судя по всему, от корня джоффрила бывает кровавый пот. Это часть его благотворного очистительного действия – по крайней мере, так мне говорили.

Соллис выдвинул стул из угла и сел рядом с кроватью.

– Мне надо знать, что здесь произошло.

И Ваэлин рассказал ему все, ни о чем не умалчивая. Соллис слушал молча. Он и бровью не повел, когда Ваэлин стал говорить о том, как к нему в комнату явилась сестра Хенна, и остался невозмутим, когда Ваэлин упомянул о том, как его спас волчий вой. Встрепенулся он лишь тогда, когда услышал слова «Когда-то их было семь». Всего лишь слегка сузил глаза, но это говорило о многом. «Он знает! – решил Ваэлин. – Он знает, что это значит, но бьюсь об заклад на мешок золота, что мне он этого не скажет». На все остальное Соллис никак не отреагировал и задал всего несколько вопросов.

– Ну и как ты оцениваешь мастерство этих убийц?

– Мечом махать умеют, но в тактике ничего не смыслят. Я был отравлен и слаб, им следовало меня убить, обрушившись на меня всем скопом. А они вместо этого нападали на меня по очереди, и каждый – из засады.

Мастер Соллис сидел молча, размышляя над услышанным. Ваэлину отчаянно хотелось спать, но он принуждал себя к бодрствованию. Послушники не спят в присутствии мастеров.

– А сестра Шерин вернется? – спросил Ваэлин, надеясь, что, если нарушить молчание, это поможет ему не спать. – Я… мне хотелось бы знать, сколько времени я тут пролежал.

– Она ухаживает за ранеными. Скорее всего, она еще долго будет занята. В последние два дня в городе было весьма неспокойно.

«Два дня?» Он целых два дня видел сны и истекал кровавым потом…

– Неспокойно, мастер?

– Народ бунтовал. Когда распространилось известие о нападениях, пошли слухи о заговоре отрицателей. И вскоре весь город был уверен, будто в сточных трубах под землей прячется целая армия кумбраэльцев, которые собираются перерезать нас всех прямо в постели.

Он с отвращением потряс головой.

– Невежды готовы поверить всему, чему угодно, стоит их напугать как следует!

– О нападениях? – озадаченно переспросил Ваэлин.

– Элера Аль-Менда – не единственный аспект, подвергшийся нападению. Погибли аспекты Четвертого и Второго орденов. Остальным повезло: они выжили. Аспект Хендрил тяжело ранен, но, по всей видимости, кинжал оказался слишком короток и не достал до сердца сквозь весь этот жир.

У Ваэлина голова пошла кругом. Два аспекта убиты… Он просто не мог себе этого представить. Аспекта Корлина Аль-Сентиса он хорошо помнил по своему испытанию знанием. Суровый человек с серьезным лицом, который расспрашивал его о том, что было в лесу. Странно было думать, что он истерзан отравленными кинжалами. Цепочка мыслей натолкнула его на неизбежный вопрос:

– А аспект Арлин?

– О, он жив-здоров. За ним прислали троих. Они пробрались в подвалы, и там их встретил мастер Греалин. Многие совершают ошибку, думая, будто толстяки неповоротливы в бою.

Это звучало почти как комплимент – Ваэлин никогда прежде не слышал, чтобы Соллис так хорошо отзывался о мастере Греалине.

– Он ранен?

– Всего несколько ушибов. Хотя он ужасно расстроен, что не сумел взять хотя бы одного из них живым и вытрясти из него ответы на вопросы.

– А мои братья?

– С ними все в порядке. Брат Норта ухитрился вылететь из Второго ордена всего через два дня. Что касается остальных, брат Каэнис отличился, прикончив убийцу, который ударил кинжалом аспекта Хендрила, ну а остальные, похоже, отсыпались после целого чана эля, пока убивали аспекта Корлина. Половина послушников Шестого ордена болталась в Доме Четвертого, а ассасины сумели перерезать глотку тамошнему аспекту и уйти безнаказанными! Их всех сурово накажут.

Ваэлин опустился на свой тюфяк. Усталость окончательно одолела его.

– Простите, мастер, – сказал он, – что я не сумел взять живым никого из них. Отрава отчасти затуманила мой разум…

И он провалился в сон, видя, как худое, невыразительное лицо мастера Соллиса тает в тени.

* * *

Баркус бесился, Дентос острил, Норта хохотал, Каэнис почти все время молчал. Ваэлин осознал, как же ему их не хватало все это время.

– Чушь какая-то, – сказал Баркус, непонимающе хмуря брови. – Я хочу сказать – что вообще происходит?

– Очевидно, среди нас есть враги, брат, – сказал Каэнис. – Нам следует быть начеку.

– Но зачем? Для чего убивать аспектов?

Ваэлин чувствовал себя усталым. Порез на руке потемнел, превратившись в синеватый шрам, и страдания, причиненные корнем джоффрила, превратились в тупую ноющую боль, разлитую по конечностям. За сегодняшнее утро у него перебывало несколько посетителей. Мастер Гарин неуклюже похвалил его и пару раз выдавил из себя раскатистый хохот. Ваэлин видел, что здоровяк доволен тем, что он выжил, и опечален предательством Хенны. Она была вроде как его любимицей. Брат Селлин просидел у него больше часа, стискивая узловатыми руками свою дубинку и разглагольствуя о том, как бы досталось от нее убийцам, если бы ему только дали до них добраться. Перед мысленным взором Ваэлина мелькнуло тело престарелого брата, валяющееся в сторожке с перерезанным горлом, но вслух он сказал:

– Да, брат, они поступили разумно, обойдя тебя стороной.

Старика это, похоже, порадовало, и он пообещал вернуться на следующий день с целебным бульоном собственного изготовления. Навещали его и другие, но сестры Шерин среди них не было, и Ваэлин опасался, что это из-за всего, что он наговорил во сне.

– А как там Френтис? – спросил он.

– Злится, – сказал Норта. – И не знает, что с этим делать: нам уже трижды пришлось вытаскивать его из драк. Он упрашивал аспекта отпустить его с нами, но вместо этого получил за все свои труды день работы на конюшне.

– Приглядывайте за ним, когда вернетесь. Не нравится мне оставлять его наедине с мастером Ренсиалем. Скажите ему, что со мной все в порядке, я скоро вернусь. И передайте, пусть не забывает каждый день навещать Меченого.

Норта кивнул. Они этого не обсуждали, но подразумевалось, что, пока Ваэлин выздоравливает, он в группе за главного.

– Говорят, ты убил четверых из них, – сказал он. – Внушает!

– Троих. Там была еще девушка, она несколько лет притворялась сестрой. Она не сумела убить меня и покончила жизнь самоубийством.

– Девушка? – На губах у Норты заиграла коварная улыбочка, он бросил взгляд на шрам на руке Ваэлина. – И что, брат, близко ли ты ее подпустил?

– Ближе, чем хотелось бы.

«Этого урока я никогда не забуду!»

– Брат Ниллин провел в Третьем ордене более двенадцати лет, – сказал Каэнис. – Один из самых уважаемых ученых, автор трех книг по лингвистике, языки преподавал послушникам – и все это время он выжидал, готовясь убить аспекта Хендрила.

– Если этот жирный ублюдок все еще жив, то лишь благодаря тебе, – заметил Норта. – А как ты его вообще вычислил?

– А я и не вычислял. Я пришел вернуть книжку, которую аспект давал мне почитать. Я услышал, как он орет, и вышиб дверь пинком.

Он помолчал и заметно помрачнел.

– Брат Ниллин неплохо сражался для человека, которому уже стукнуло сорок шесть.

– И что ты с ним сделал? – спросил Дентос.

– Оружия у меня при себе не было – не видел смысла носить его с собой, пока я в Третьем ордене. Пришлось голыми руками…

– Должно быть, непростое это дело, – заметил Баркус, – драться безоружным против человека с кинжалом.

– Ну, он был достаточно опытен, но… – Каэнис пожал плечами.

– Но не из наших, – закончил Ваэлин.

Каэнис кивнул.

– А это заставляет задаться вопросом: зачем они ждали именно того момента, когда в орденах будет полно ребят из Шестого, чтобы предпринять эту попытку.

– Да тут вообще никакой логики нет, – зевнул Норта. – Хотя я могу понять тех, кто хотел прикончить аспекта Второго ордена. Есля бы я еще минуту послушал зудение этого старого дурака, я бы его сам удавил.

– Тебя поэтому вышибли? – спросил Ваэлин.

Дентос хихикнул, и улыбка Норты в кои-то веки сделалась по-настоящему веселой.

– Да нет, просто мы с одной сестрой друг друга не поняли. По всей видимости, расслабляющий массаж имеет определенные ограничения. По крайней мере, я так понял то, что она мне сказала прежде, чем дала оплеуху и убежала.

Ваэлин дал им немного похохотать, потом поднял голову и посмотрел в глаза каждому по очереди.

– Я не знаю, что произошло, братья. Я понимаю это не лучше любого из вас. Я только знаю, что мы живем в опасные времена и положиться нам не на кого, кроме друг друга. Слушайтесь мастера Соллиса, повинуйтесь аспекту, и, главное, берегите друг друга.

Открылась дверь, вошла сестра Шерин с тазом горячей воды. Это был первый раз за весь день, когда Ваэлин ее увидел.

– Кыш! – скомандовала она. – Брату Ваэлину пора мыться, а вы тут и так уже засиделись.

– Мыться, говорите? – Норта вскинул бровь и подался поближе к сестре Шерин, которая опустила таз на стол. Ваэлин обратил внимание, что он пристально разглядывает ее с головы до пят. – Ну, смотрите, сестра, помойте его хорошенько!

Шерин смерила Норту тем самым усталым, скучающим взглядом, каким встречала любвеобильных пьянчуг у себя в смотровой.

– А не пошли бы вы, брат, позабавиться со своим мечом где-нибудь в другом месте?

Норта, криво усмехаясь, вышел из комнаты следом за остальными.

– Вашему приятелю не мешало бы поучиться себя вести, – заметила Шерин, переставляя таз на маленький столик возле кровати. – Его поведение не к лицу брату.

– В рядах моего ордена много разных братьев, и некоторые из них ведут себя достойнее прочих.

Она приподняла бровь, но ничего не сказала, намочила в тазу тряпку и потянулась, чтобы откинуть одеяло.

– Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы помыться самому, сестра, – сказал Ваэлин, вежливо, но твердо удерживая одеяло.

Она смерила его насмешливым взглядом.

– Можете мне поверить, брат, у вас нет ничего такого, чего я не видела бы прежде. Как вы думаете, кто вас мыл, пока вы лежали без чувств?

Ваэлин загнал эту неловкую мысль подальше и одеяла не выпустил.

– Все равно. Мне уже лучше.

– Как вам угодно.

Она бросила тряпку в таз и отошла в сторону.

– Ну, раз вам настолько лучше, можете встретиться с аспектом уже сегодня. Она про вас спрашивала. В садах, в полдень. Я помогу вам дойти – если вы, конечно, соизволите принять мою помощь.

И, не оглянувшись, вышла из комнаты. Ваэлин не сразу сообразил, что по-настоящему ее задел.

* * *

Сады Пятого ордена были весьма просторны – они занимали несколько акров плодородной почвы, где братья и сестры выращивали бесчисленное множество трав и лекарственных растений, которые играли столь важную роль в их работе. Большая часть садов представляла собой серию прямоугольных гряд, монотонную шахматную доску, состоящую из зеленых и коричневых клеток, среди которых там и сям попадались яркие островки цветущих трав или деревьев.

– У нас в ордене тоже есть сад, – сказал Ваэлин сестре Шерин, пока та вела его по засыпанной щебенкой дорожке между грядами. Ноги и грудь у него все еще заметно болели, и он опирался на ее плечо куда сильнее, чем ему хотелось бы, понимая, что ей неловко от этой близости. В полдень, когда Шерин пришла, чтобы отвести его к аспекту, она ему ничего не сказала и старательно избегала его взгляда.

– Но у нас он не такой, – продолжал Ваэлин, видя, что сестра не отвечает. – За ним ухаживает мастер Сментиль, в основном в одиночку. Он объясняется только знаками, языка он лишился у лонаков…

Он умолк. Сестра Шерин явно была не в том настроении, чтобы разговаривать.

Остановилась она у цепочки ярких клумб. Ваэлин видел среди цветов стройную фигурку аспекта Элеры.

– Обратно вас проводит сама аспект, – сказала Шерин и шагнула в сторону, так что его рука упала у нее с плеча.

– Спасибо, сестра.

Она кивнула и отвернулась.

– Сестра, – сказал он и коснулся ее запястья. – Погодите немного, ладно?

Она отвела руку, избегая его прикосновения, но не ушла, а осталась стоять, осторожно глядя на Ваэлина.

– Я так и не поблагодарил вас, – сказал он. – За то, что вы спасли мне жизнь.

– Это моя работа, брат.

– Когда я… подвергался лечению, я видел много странных снов. По-моему, я тогда наговорил лишнего, такого, что никогда бы не сказал на самом деле. Если я сказал что-нибудь… обидное…

– Вы ничего не говорили, брат.

Она подняла глаза, посмотрела в глаза ему, заставила себя улыбнуться.

– По крайней мере, ничего обидного.

Она плотно скрестила руки на груди. Улыбка исчезла.

– Вы скоро покинете нас, вернетесь в это жуткое место, отправитесь на какую-нибудь ужасную войну. Нам… нам с вами не доведется больше встретиться – возможно, никогда в жизни.

Ваэлин невольно подался ближе, потянулся, чтобы взять ее за руки.

– Мы еще встретимся, обещаю!

– Ваэлин!

Аспект Элера стояла на краю цветочного сада. В руке у нее был небольшой садовый ножик. Она широко улыбалась.

– Я смотрю, тебе и впрямь намного лучше!

– Благодаря заботам сестры Шерин, аспект.

– Ах вот как! Да, ее заботы бесценны – и ее время тоже.

– Прошу прощения, аспект, – Шерин потупилась. – Мне не следовало задерживаться…

– Это вам не в укор, сестра. Но в городе до сих пор неспокойно. Боюсь, что ваше искусство сегодня еще очень и очень понадобится.

Шерин кивнула, взглянула на прощание на Ваэлина – на губах у нее мелькнула грустная улыбка, – отпустила его руку и направилась обратно в Дом ордена. Ваэлин провожал ее взглядом, пока она не скрылась из виду.

– Ваэлин, ты разбираешься в цветах? – спросила Элера Аль-Менда. Она предложила ему опереться на свою руку и повела в цветник.

– Мастер Хутрил научил меня определять, какие из них ядовиты. Он говорил, что они хорошо подходят для того, чтобы растереть их в кашицу и мазать ею наконечники стрел.

«А еще у меня есть сестра, которая любит зимоцветы».

– Да, это очень полезные сведения, несомненно. А эти тебе знакомы?

Она остановилась перед коротким рядком фиолетовых цветов со странными выгнутыми головками, окаймленными четырьмя длинными лепестками.

– Нет, аспект, этих я прежде не видел.

– Марлийские орхидеи, с крайнего юга Альпиранской империи. На самом деле это гибриды: я скрестила их с нашими, местными орхидеями, чтобы сделать их более выносливыми: наш климат более суров, чем тот, к которому они привыкли. С растениями часто бывает так: если изъять их из почвы, в которой они выросли, они зачахнут и увянут.

Ваэлин понял, что ему хотят преподать урок – урок, которого он слышать не желал.

– Понятно, аспект.

Он предполагал, что это тот ответ, которого она ждет.

– Шерин – человек особый, – продолжала аспект. – Неравнодушный, понимаешь? Куда более неравнодушный, чем большинство людей, даже братьев и сестер из нашего ордена. Может быть, именно поэтому она так искусна. Она ведь и в самом деле очень искусна – она во многом уже успела превзойти меня, только ей об этом не говори. Подобное искусство неизбежно обречет ее на одиночество. Очень немногие дают себе труд узнать ее поближе и понять, насколько она не похожа на других. Но ты дал себе труд сделать это – я надеялась, что так оно и будет. Однако я не ожидала, что связь окажется настолько сильной.

– Насколько я понимаю, дружить служителям Веры не запрещается?

Аспект Элера вскинула бровь, услышав этот дерзкий ответ, однако вслух его осаживать не стала.

– Дружба всегда большая ценность. Но нельзя допустить, чтобы ваша дружба помешала тебе и Шерин сыграть отведенные вам роли. Шерин для нашего ордена то же самое, что ты – для своего.

– Что же именно?

– Его будущее. Важно, чтобы вы оба это понимали. Твоя мать этого не понимала – или отказывалась это понимать. От любви такое случается: она делает тебя слепым к тому, какой путь проложила для тебя Вера. Когда она покинула наш Дом, чтобы выйти замуж за твоего отца, Пятый орден лишился будущего аспекта.

– Уверен, моя мать знала, что у нее на сердце.

Она слегка поморщилась, услышав горечь в его голосе.

– Да, знала. Я не собиралась ее осуждать, всего лишь выражала сожаление. Она была моей ближайшей подругой. Когда я только пришла сюда, она меня обучала. Всем, что я знаю, я обязана ей.

Она остановилась у простенькой деревянной лавочки и велела Ваэлину сесть. Он с радостью повиновался, а то ему казалось, что ноги вот-вот откажутся его держать.

– Можно спросить, аспект, узнали ли вы что-нибудь о людях, которые на вас напали?

Она покачала головой:

– Почти ничего. Трупы осмотрели, но ничего интересного не нашли, не считая того, что у всех были спрятаны между зубами отравленные пилюли, как у сестры Хенны. В лицо их никто не опознал. Королевская стража и Четвертый орден ведут расследование. Смею предположить, что со временем все выяснится.

Для женщины, которая только что чудом избежала гибели, она демонстрировала удивительное безразличие к тому, кто же на нее напал.

– Вы не боитесь, что другие попытаются сделать это еще раз?

Она нахмурилась, как будто прежде это не приходило ей в голову.

– Попытаются так попытаются. Я, похоже, мало что могу предпринять по этому поводу. Вера велит нам мириться с тем, что мы не можем изменить.

– Сестра Хенна прожила тут много времени. Ее предательство, должно быть, воспринимается мучительно.

– Предательство? Я сомневаюсь, что она когда-либо испытывала преданность нашему ордену, так что и предать его она никак не могла. Она сделала то, за чем была сюда послана. Должна признать, что ее упорство произвело на меня впечатление: столько времени прожить во лжи и ни разу не ошибиться, ни разу не выдать себя…

– Перед смертью она сказала странную фразу: «Когда-то их было семь». Вы понимаете, что это значит?

Он успел заметить некую реакцию – но не узнавание, как у мастера Соллиса, это было больше похоже на страх. Впрочем, все тут же исчезло.

– Ты задаешь так много вопросов, Ваэлин… Похоже, в каждую нашу встречу повторяется одно и то же.

«И эта мне тоже ничего не скажет».

– Прошу прощения, аспект.

Она со смехом отмахнулась от его извинений.

– После того, что ты для меня сделал, я просто обязана ответить хотя бы на один вопрос. Спрашивай же, но помни: только один!

«Только один вопрос…» Это казалось чуть ли не жестоким: как будто она издевается над ним. Ваэлин желал получить ответы на каждый из тысяч вопросов, что терзали его, но, после коротких и отчаянных раздумий, он все же остановился на том, который крутился у него в голове уже несколько месяцев.

– Что вам известно о моей сестре?

– Ох!

Она ответила не сразу, печально хмурясь.

– Я знаю, что это очень умненькая девочка. Что родители ее очень любят. И что она родилась чуть больше десяти лет назад.

– Когда моя мать была еще жива…

Аспект тяжело вздохнула.

– Ваэлин, мне не хотелось бы причинять тебе боль, но тебе следует понимать, что далеко не все браки бывают счастливыми. Твои мать и отец очень любили друг друга, но они были слишком разными. Твоя мать ненавидела войны, она достаточно повидала войну во время своего служения, однако смирилась с тем, что твой отец – владыка битв, потому что любила его и потому что он был человек справедливый и стремился держать в узде худшие порывы королевской стражи. Но когда началась третья мельденейская война, она обнаружила, что больше она это сносить не в силах. Она знала, какой приказ он получил, и умоляла его не делать этого. Но он вынужден был повиноваться королю.

– Город…

«Мужчины, женщины, дети… кричащие в огне…»

– Да. Это преследовало их обоих и положило конец их союзу. Она отвернулась от него. Он стал проводить больше времени вне дома. Как он повстречался с той женщиной, что родила ему дочь, я не знаю. Но когда твоя мать умерла, а тебя отправили в Шестой орден, он поселил их в своем доме. Он просил дозволения жениться и объявить девочку законной дочерью, но король отказал. Владыка битв должен быть примером, образцом, которому будут подражать другие. Вскоре после этого твой отец оставил королевскую службу.

– А моя мать знала? Про девочку?

– Не думаю. Примерно в это же время у нее стало сдавать здоровье. Она была слишком озабочена твоим будущим.

Она протянула руку и откинула волосы у него со лба.

– Она возлагала на тебя большие надежды. Она сделала немало добра, исцелила немало людей, но ты был главной гордостью в ее жизни.

– Тогда я рад, что она не дожила до того, чтобы увидеть, кем я стал.

По его меркам, пощечина была небыстрой, но настолько неожиданной, что Ваэлин не сумел заблокировать удар.

– Не смей так говорить! – Голос аспекта был полон гнева. Юноша потер ноющую щеку. – Кем это ты стал? Отважным молодым человеком, который спас мне жизнь. Не говоря уже о сестре Шерин. Я знаю, душа твоей матери поет от радости при виде того, каким ты стал.

– Я убийца. Кроме этого, я ничего и не умею.

– Ты воин, служащий Вере. Не забывай об этом. Для тебя это, возможно, ничего не значит, но со временем ты поймешь.

– Это не то, чего она хотела. Меня сунули туда, чтобы отец мог поселить у себя дома свою бабу…

– Это было не его решение.

– Ну, значит, очередной приказ короля. Знак его преданности…

– То было предсмертное желание твоей матери.

Ваэлину почудилось, будто ему снова дали пощечину, только куда более сильную. Голова пошла кругом, мысли спутались. «Вранье!!! Она лжет! Моя мама никогда бы такого не пожелала…»

– Ваэлин!

Он встал со скамейки и, пошатываясь, побрел прочь. Внутри клубились тошнота и смятение. Но ослабевшие ноги не дали ему уйти далеко: не пройдя и нескольких шагов, он рухнул, подминая драгоценные орхидеи. Он ничего не видел от слез.

– Ваэлин! – она прижала его к себе, баюкая всхлипывающего юношу. – Прости меня. Но тебе следовало это знать.

– Но почему? – прошептал он, уткнувшись ей в грудь. – Почему она так поступила?

– Потому что она была достаточно отважна, чтобы заглянуть тебе в сердце и увидеть, каким человеком тебе суждено стать. Она молилась Ушедшим, чтобы ты унаследовал ее дар, чтобы ты сделался целителем, но, чем старше ты становился, тем яснее она понимала, что в твоей крови течет дар твоего отца. Как сын своего отца, ты прожил бы совсем иную жизнь. Это было бы служение, да, но служение королю, а не Вере. У короля были на тебя большие планы. Ты этого не знал? Со временем ты сделался бы весьма полезен ему. Твоя мать уже лишилась мужа из-за королевских планов и не желала уступать еще и сына. Когда здоровье у нее начало ухудшаться, она осознала, что скоро ее не станет и она больше не сможет тебя защищать, а твой отец всегда и во всем будет повиноваться королю. Она хорошо знала аспекта Арлина еще по кумбраэльским войнам и попросила его принять тебя. Разумеется, он согласился, хотя и знал, что это сулит конфликт с короной. Твой отец пришел в ярость, когда она сказала ему об этом, его гнев был ужасен, но твоя мать умирала и в качестве последней услуги заставила его пообещать, что после ее смерти он отдаст тебя в орден. И он сделал это из верности ей.

«Верность – наша сила… Верность королю… Верность брошенной жене…»

Он шепотом сказал, открывая сокровенную тайну:

– Я слышал ее один раз, в свою первую ночь в ордене, когда лежал, дрожа от страха. Я услышал, как она окликнула меня по имени.

Она обняла его крепче.

– Она так тебя любила! Когда я положила тебя ей на руки, она вся просто просияла.

Он слегка отстранился, озадаченный.

Она улыбнулась и поцеловала его в лоб.

– Да, я принимала тебя, Ваэлин Аль-Сорна, и ты оказался весьма увесистым и крикливым комком плоти.

«Вопросы… По-прежнему так много вопросов…» Но сейчас он почему-то готов был оставить их без ответа. Пока ему было достаточно тех ответов, что он услышал. Она посидела с ним еще немного, пока не унялись слезы, потом помогла ему дойти до Дома ордена. Два дня спустя он покинул его, сердечно распрощавшись с братьями и сестрами Пятого ордена. Сестры Шерин среди них не было: аспект накануне отправила ее на южное побережье, где после недавних мятежей осталось немало людей, нуждающихся в исцелении. Миновало почти пять лет, прежде чем Ваэлин увидел ее снова.

Глава шестая

Через пять дней он оправился. Никаких осложнений болезнь не дала, кроме того, что по утрам в холодную погоду Ваэлина стал мучить кашель, и он на всю жизнь проникся подозрительностью к излишне любвеобильным женщинам – а братьям Шестого ордена с подобными проблемами приходится сталкиваться нечасто. Его возвращение в орден мастера встретили с хорошо отрепетированным безразличием, в противоположность радушному прощанию братьев и сестер Пятого ордена. Его братья, разумеется, вели себя иначе: они суетились вокруг него так, что ему даже сделалось неловко, уложили его в кровать на целую неделю и пичкали едой при любой возможности. Даже Норта в этом участвовал, хотя Ваэлин обнаружил определенный садизм в том, как он подтыкает ему одеяла и сует в рот ложку с супом. Хуже всех был Френтис: он каждую свободную минуту околачивался у них в башне, с тревогой наблюдая за Ваэлином и впадая в панику при любом приступе кашля или ином проявлении нездоровья. Он заслужил свою первую порку от мастера Соллиса за то, что не явился на фехтовальную тренировку, потому что очень тревожился из-за легкого приступа лихорадки, которая разыгралась у Ваэлина ночью. В конце концов аспект запретил ему появляться в их комнате под страхом изгнания.

Когда Ваэлин набрался достаточно сил, чтобы встать с постели без посторонней помощи, он первым делом наведался на псарню. Меченый встретил его с бурным восторгом, сшиб с ног и вылизал ему лицо жестким, как камень, языком. Его стремительно растущие щенки мельтешили вокруг, тявкая от возбуждения.

– Уйди, скотина! – буркнул Ваэлин, спихнув, наконец, с груди собачью тушу. Меченый виновато заскулил, но тут же пристроил башку Ваэлину на грудь. – Да знаю, знаю, – Ваэлин почесал его за ухом. – Я тоже по тебе скучал.

Когда он навестил конюшню, Плюй тоже встретил его дружеским приветом. Приветствие длилось добрых две минуты, и мастер Ренсиаль уверенно сообщил, что это самый долгий пук, какой он когда-либо слышал от лошади.

– Ах ты, мерзкая кляча! – пробормотал Ваэлин, протягивая жеребцу морковку. – Скоро испытание конем. Ты уж не подведи меня, ладно?

Каэниса он нашел на стрельбище. Тот старался выпустить как можно больше стрел за кратчайший промежуток времени – это было умение, очень важное для испытания луком. С точки зрения Ваэлина Каэнис не очень-то нуждался в этих тренировках: когда он посылал одну стрелу за другой в мишень, стоящую в тридцати шагах, его руки двигались так стремительно, что выглядели размытыми. Ваэлин постепенно учился владеть луком, но знал, что Каэниса ему все равно не превзойти, а Дентос и Норта стреляли еще лучше.

– У тебя прицел сбился, – заметил он, хотя, по правде говоря, неточность была почти незаметна. – Последние несколько стрел отклонились влево.

– Ага, – кивнул Каэнис. – После сороковой стрелы у меня все время прицел сбивается.

Он оттянул тетиву, стальные мышцы на руке напряглись, и он отправил стрелу точно в центр мишени.

– Вот, чуть получше.

– Я хотел спросить тебя про того убийцу, которого ты прикончил.

Лицо Каэниса помрачнело.

– Я же эту историю уже сколько раз рассказывал, и тебе, и другим, и мастерам. Точно так же, как и ты наверняка рассказывал свою историю уже много раз.

– Он ничего не говорил? – не отставал Ваэлин. – Перед тем, как ты его убил?

– Ну да, он сказал: «Убирайся, мальчик, не то кишки выпущу». В песню такое не вставишь, верно? Я все думал, не придумать ли что-нибудь получше, когда я стану об этом писать.

– Ты собираешься написать об этом?

– Ну конечно! Когда-нибудь я напишу историю нашего служения Вере. А то мне кажется, что наш орден плачевно пренебрегает тем, чтобы записывать собственную историю. Ты знаешь, что наш орден – единственный, у которого нет своей библиотеки? Я надеюсь положить начало новой традиции!

Он выпустил еще одну стрелу, потом еще две, одну за другой. Ваэлин обратил внимание, что прицел у него снова сбился.

«Не так-то это просто, убить человека, и говорить об этом неприятно», – сообразил он.

– А он тебе нравился, этот брат Ниллин?

– Он был интересный человек, знал много историй, хотя потом, когда я стал об этом размышлять, я сообразил, что он предпочитал более древние истории. Те, что называются «старыми песнями», из тех времен, когда Вера была сильна, саги о крови и о войне, и о традициях, связанных с Тьмой.

«Тьма… Волк в лесу, волк, что завыл у меня под окном».

– «Когда-то их было семь». Знаешь ли ты, что это означает?

Каэнис снова натянул было лук, но медленно ослабил тетиву.

– Где ты это услышал?

– Сестра Хенна сказала это прежде, чем проглотить яд. Что это значит, брат? Я знаю, что ты знаешь.

Каэнис снял стрелу с тетивы, вернул ее в колчан, висящий у бедра, и бережно положил лук на его футляр.

– Это долгая история. Вроде «старых песен», только это касается Веры. По правде говоря, я в это никогда не верил. Ее редко рассказывают, и в архивах ордена об этом не упоминается.

– О чем именно?

– В наше время существует шесть орденов, служащих Вере. Но некогда – по крайней мере, по рассказам, – их было семь. Говорят, будто в ранние годы существования Веры, когда только-только были созданы ордена и избраны первые аспекты, существовал и Седьмой орден. Ордена были созданы затем, чтобы служить каждому из основных аспектов Веры, потому-то брат или сестра, избранные, чтобы возглавить орден, и именуются аспектами. Седьмой орден – по крайней мере, так говорят, – был орденом Тьмы, его братья и сестры исследовали всякие тайны и искали знания и могущество ради лучшего служения Вере. Обычно Темные практики приписываются отрицателям, однако, если верить этому преданию, некогда то была часть нашей Веры. Предание гласит, что сто лет спустя случился кризис. Седьмой орден начал набирать силу и, пользуясь своими знаниями о Тьме, стал пытаться подмять под себя все прочие ордена, утверждая, будто его знания делают этот орден ближе прочих к Ушедшим. Они уверяли, будто слышат голоса Ушедших и способны истолковывать их наставления лучше прочих орденов. Они говорили, будто это – привилегия, которая дает им право быть главными и считаться первыми в делах Веры. Разумеется, мириться с этим было нельзя, ибо Вера требовала равновесия между всеми орденами. Нельзя было допустить, чтобы один из них стал выше прочих. И вот между Верными разразилась война, и со временем Седьмой орден был уничтожен, но при этом пролилось немало крови. Говорят, будто хаос, вызванный этой войной, был столь велик, что именно из-за этого Королевство распалось на четыре фьефа, которые воссоединились лишь при правлении нашего великого короля Януса. Что из всего этого правда – сказать трудно. Если даже это и правда, произошло это более шестисот лет тому назад, и в тех немногих книгах, что пережили эти века, о тех событиях ничего не рассказывается.

– Однако ты, похоже, эту историю знаешь неплохо.

– Ну, брат, ты же меня знаешь! – Каэнис слабо улыбнулся. – Я всегда любил истории. И чем заковыристее, тем лучше.

– И ты в это веришь, да?

В этот момент на Ваэлина снизошло внезапное озарение, вызванное тем, какой бледной выглядит улыбка Каэниса и с какой готовностью он поведал эту историю.

– Ты уже знал! Ты знал, что за этим стоит Седьмой орден.

– Я подозревал. Существуют предания – немногим более, чем сказки, – которые утверждают, будто Седьмой орден так и не был уничтожен окончательно, что ему удалось выжить и что он втайне процветает, выжидая время, чтобы вернуться и заявить свои права на первенство, к которому стремился издревле.

– Давай сходим к мастеру Соллису и аспекту, они же должны об этом узнать!

– Они уже знают это, брат. Я рассказал им о своих подозрениях сразу, как только вернулся в орден. И у меня создалось впечатление, что я не сказал им ничего такого, чего бы они и сами не знали.

Ваэлин вспомнил, как отреагировал мастер Соллис на слова сестры Хенны, и то, что аспект Элера отказалась это обсуждать. «Они знают! – осознал он. – Они все это знают. Аспекты веками хранили эту тайну. Когда-то их было семь. И Седьмой выжидает и строит козни. Они это знают».

Руки и ноги внезапно заныли от озноба, хотя день был теплый и солнечный.

– Спасибо, что поделился со мной своими знаниями, брат, – сказал он, скрестив руки на груди и обхватив себя за плечи, чтобы согреться.

– Я буду поступать так и впредь, Ваэлин, – отвечал Каэнис. – Между нами нет тайн, ты же знаешь.

* * *

Два месяца спустя наступило время испытания конем. Им предстояло проскакать милю по лесу и пересеченной местности, а потом выпустить на скаку три стрелы в центр трех мишеней. Норта выдержал испытание на «отлично», что никого не удивило. Он поставил новый рекорд. Остальные тоже справились неплохо, даже Баркус, который ездил верхом немногим лучше Ваэлина. Сам же Ваэлин с самого начала замешкался: Плюй ломался, как обычно, и соизволил подняться в галоп не прежде, чем всадник осыпал его самыми страшными угрозами. К финишу они притащились последними из тех, кто проходил испытание в тот день, да и стрелял Ваэлин так себе. Но испытание он все же прошел. На этот раз никто из братьев не провалил испытания, и вечерняя трапеза превратилась в шумное празднование, на котором пили тайком протащенное в Дом пиво и швырялись едой. На следующее утро они были наказаны заплывом в ледяной воде и пятью кругами вокруг тренировочного поля, на полной скорости и нагишом. Но все решили, что дело того стоило.

В следующие несколько недель разговоры о мятежах и непокое за стенами Дома слышались все чаще. Разъяренные толпы травили отрицателей, настоящих или предполагаемых, сотни людей погибли, королевская стража сбивалась с ног, пытаясь поддерживать порядок. В конце концов, по мере того как лето катилось к осени, Королевство мало-помалу успокаивалось. Вопреки распространенным ожиданиям, новых покушений на убийство не случилось, никакого войска кумбраэльцев в канализации не оказалось, и на самом деле в еретическом фьефе было куда спокойнее, чем за все предыдущее десятилетие. Огненное Лето, как его прозвали в народе, ушло в воспоминания, оставив после себя только трупы, скорбь и пепел.

* * *

В зал ввели двух кандидатов на должность аспектов: женщину немного за тридцать и остролицего мужчину, которого Ваэлин уже видел прежде. Женщину им представили как мастера Лиэзу Ильниен из Второго ордена: неброская, невозмутимая дама в серо-буром одеянии, которая спокойно встретила взгляды множества людей, собравшихся в зале. Тендрис Аль-Форне из Четвертого ордена в своем черном одеянии выглядел полной ее противоположностью. На собравшихся он смотрел со свирепостью, которая выглядела почти вызывающей. Странная веселость, которую Ваэлин увидел в нем три года назад, исчезла, а вот фанатизм никуда не делся. Он обводил зал сощуренными глазами и, дойдя до Ваэлина, задержался и слегка кивнул.

Ваэлина вместе с Каэнисом избрали, чтобы сопровождать аспекта Арлина на церемонию, официально – в качестве охраны, поскольку посвященных братьев в ордене недоставало: беспорядки продолжались, и все они разъехались в разные концы Королевства. Однако Ваэлин подозревал, что аспект, помимо всего прочего, желает, чтобы они побольше узнали о том, как прочие ордена управляют Верой.

Конклав сошелся в зале собраний Дома Третьего ордена, просторном помещении со сводчатым потолком и длинными скамьями. Помимо аспектов, тут присутствовали также многие из старших мастеров всех орденов. Они тоже имели право участвовать в дискуссии. Однако Каэнис с Ваэлином не питали иллюзий по поводу того, чего стоило их собственное мнение.

– Я даже и не мечтал получить дозволение сюда попасть, брат! – восторженно шептал Каэнис, чуть ли не дрожа от возбуждения, когда они занимали места за спиной у аспекта Арлина. – Присутствовать при избрании двух новых аспектов! Это большая честь.

Ваэлин обнаружил, что Каэнис прихватил с собой изрядный запас бумаги и кусок угля.

– Что, ты уже начал свою «Повесть брата Каэниса»?

– На самом деле я собирался назвать ее «Книгой пяти братьев».

– Тогда уж шести, считая Френтиса.

– О, ему тоже достанется пара страниц, не беспокойся.

Аспект Силла Колвис из Первого ордена явился вместе с двумя десятками своих мастеров в белых одеяниях. Все это были мужи лет шестидесяти и старше. Судя по их изборожденным морщинами лицам, мастера предавались созерцанию, хотя, возможно, они просто дремали. Аспекта Элеру сопровождало всего трое братьев и две сестры. Ваэлин увидел, что Шерин среди них нет, и сердце у него упало.

Для аспекта Дендриша Хендрила встреча со смертью явно не прошла бесследно: прежде он был розовый, как поросеночек, а теперь его кожа выглядела мертвенно-серой, и глаза, запавшие в складках щек, выглядели как два камешка, погруженных в мягкое тесто. Он привел с собой больше мастеров, чем все прочие аспекты, более тридцати, в основном мужчины, и от всех них почему-то мерзко воняло. Завидев Каэниса, он почти ничем не выдал, что знаком с ним, и никак не поприветствовал молодого человека, который спас ему жизнь. Все поведение аспекта демонстрировало скорее неприязнь, чем что-либо еще. Ваэлин сообразил, что быть спасенным одним из них для Дендриша едва ли не хуже яда.

– Сии двое предстали пред нами, дабы быть признанными, – сказал собравшимся представителям орденов аспект Силла. – Вера требует от нас рассмотреть, достойны ли они быть назначенными. Выслушаем же ваши вопросы!

Первым поднял руку аспект Дендриш, и вопрос его был адресован Лиэзе Ильниен.

– Столь оплакиваемый нами аспект, которого вы рассчитываете заменить, – начал он, громко откашлявшись в кружевной платочек, – служил аспектом Второго ордена более двадцати лет. Вы уверены, что обладаете сопоставимым опытом?

Женщина ответила не раздумывая, слова текли из ее уст ровно и гладко, тон звучал уверенно.

– Аспекту не требуется опыт. Аспект – это брат или сестра, который наилучшим образом воплощает все достоинства своего ордена.

– И вы, значит, считаете себя вправе судить о том, что являетесь воплощением всех достоинств вашего ордена? – осведомился аспект, слегка побагровев, хотя Ваэлин чувствовал, что гнев его во многом наигранный.

– Я вообще считаю себя вправе судить о том, чем я являюсь, – отвечала мастер Лиэза Ильниен. – Вера учит нас, что следует самим судить о себе, ибо кто знает твое сердце лучше тебя самого?

– Мастер Лиэза, – спросила Элера прежде, чем Хендрил успел что-то сказать, – много ли вам доводилось путешествовать по нашему Королевству?

– Я побывала во всех четырех фьефах и по поручению ордена провела год в Северных пределах, пытаясь принести Веру племенам всадников великих равнин.

– Доблестный труд. Увенчалась ли успехом ваша миссия?

– Увы, как это ни прискорбно, народ всадников чурается чужеземцев и цепляется за свои суеверия. Если мне доведется стать аспектом, я надеюсь отправить на север новые миссии. Вера есть благословение, и нам надлежит распространять его за границы Королевства.

– Подобная забота о внешнем мире, – заметил аспект Силла, – может показаться идущей вразрез с принципами вашего ордена. Ведь он всегда был оплотом созерцания и медитаций, укрытым от многочисленных бурь, терзающих нашу страну. Не пострадают ли ваши труды, если вы взвалите на себя все невзгоды материального мира?

– Для того, чтобы созерцать, надлежит иметь, что созерцать. Жизнь, лишенная опыта, не дает пищи для созерцания. Те, кто не жил, не могут медитировать над таинствами жизни.

Ее логичные рассуждения произвели впечатление на Ваэлина, однако он ощущал возбуждение собравшихся мастеров, приглушенный ропот, наполнявший зал. Сидящий рядом Каэнис лихорадочно писал.

Руку поднял аспект Арлин, и шум в зале мгновенно затих.

– Мастер Лиэза, как вы думаете, почему был убит ваш аспект?

Мастер на миг склонила голову, по лицу ее промелькнула скорбная тень.

– Есть люди, стремящиеся причинить вред нашей Вере, – сказала она, подняв голову и встретившись глазами с аспектом Арлином. Ее ровный голос слегка дрогнул. – Но кто они такие и почему они так поступили, я даже представить не могу.

Сидящий рядом с ней брат Тендрис Аль-Форне впервые за все время нарушил молчание.

– Если наша сестра не может представить, кто решился нанести удар, быть может, я возьмусь.

– Вас пока не спрашивали, – заметил аспект Силла.

– Проявите немного почтения к собранию, молодой человек, – сказал аспект Дендриш, слегка задыхаясь. Ваэлин увидел у него на платке пятна крови.

– Я отнюдь не был непочтителен, – отвечал Аль-Форне. – Я лишь говорил правду – правду, которую некоторые из нас, по-видимому, опасаются произносить вслух.

– И в чем же состоит эта правда? – спросила аспект Элера.

Аль-Форне помолчал, глубоко вздохнул, словно набираясь сил. Уголек сидящего рядом с Ваэлином Каэниса в нетерпении завис над бумагой.

– Мы были чересчур снисходительны, – сказал наконец Аль-Форне. – Мы позволили себе сделаться слабыми. Некогда Шестой орден сражался лишь с врагами Веры, теперь же они по первому знаку и зову короны бросаются охранять границы Королевства, а секты отрицателей плодятся и множатся невозбранно. Пятый орден некогда дарил исцеление лишь подлинным адептам Веры, теперь же они готовы распахнуть объятия любому, даже Неверным, и те набираются сил и уверенности, зная, что, сколько бы они ни злоумышляли против нас, мы по-прежнему будем их лечить. Мой собственный орден некогда вел записи о сектах отрицателей и их гнусных обычаях, восходящие на сотни лет в прошлое, но не далее как три месяца назад они были уничтожены, чтобы освободить место для королевских счетов, которые мы теперь вынуждены хранить. Я понимаю, что то, что я говорю, может разгневать или шокировать многих присутствующих в этом зале, но поверьте мне, братья и сестры, мы слишком тесно привязали Веру к Королевству и короне. Потому-то нас и атакуют: наши враги видят нашу слабость, даже если мы сами ее не замечаем.

Воцарилась осязаемая тишина, которую нарушил лишь возглас задыхающегося от гнева аспекта Дендриша:

– Вы явились сюда, чтобы изрыгать перед нами эту… эту ересь, и по-прежнему рассчитываете сделаться аспектом?!

– Я явился сюда, чтобы донести до вас правду в надежде, что наша Вера вернется на свой истинный путь. Что до вашего одобрения, мне оно не требуется. Я избран своим орденом. Против меня никто не возражал, и никто другой не явится сюда вместо меня. Уставы Веры гласят, что мне следует испросить вашего совета, прежде чем занять свою должность, только и всего. Прав ли я, аспект Силла?

Престарелый аспект деревянно кивнул седой головой. Он был то ли слишком шокирован, то ли слишком возмущен, чтобы что-то сказать.

– Что ж, совета вашего я испросил. Благодарю вас всех за внимание. Молюсь, чтобы все вы прислушались к моим словам. Я же ныне должен вернуться к себе в орден, ибо у меня много неотложных дел.

Он отвесил поклон и стремительным щагом направился к выходу из зала.

Конклав взорвался яростными криками. Присутствующие повскакивали на ноги, швыряя в спину Аль-Форне негодующие возгласы. Громче всего слышались слова «еретик» и «изменник». Аль-Форне даже не обернулся. Так и вышел, не замедлив шага и не удостоив их ни единого взгляда. Буря бушевала еще долго, среди общего гама слышались призывы к действию, некоторые мастера умоляли аспекта Арлина схватить Аль-Форне и препроводить его в Черную Твердыню. Аспект Арлин, однако, все это время сидел молча.

Ваэлин обнаружил, что Каэнис исписал свою бумагу целиком и роется по карманам в поисках еще одного листа.

– А что, бывало ли такое прежде? – спросил он у брата, обнаружив, что ему приходится кричать, иначе ничего не слышно.

– Никогда! – ответил Каэнис, нашел наконец клочок бумаги и принялся стремительно писать дальше. – Ни разу за всю историю Веры.

Глава седьмая

Осенью пришло время испытания луком. И вновь все послушники благополучно прошли испытание. Как и следовало ожидать, Каэнис, Норта и Дентос выдержали испытание блестяще, в то время как Баркус и Ваэлин – не более чем удовлетворительно, по крайней мере, по меркам ордена. В награду они получили разрешение пойти на летнюю ярмарку, которую из-за мятежей отложили на два месяца.

Ваэлин с Нортой предпочли остаться дома. Ходили слухи, что Ястребы по-прежнему лелеют на них злобу, и юноши не видели смысла нарываться на месть из-за пережитого теми унижения. К тому же Норте не хотелось посещать мероприятие, связанное с казнью его отца. Они провели день, охотясь в лесах с Меченым. Нос травильной собаки быстро вывел их на след оленя. Норта с пятидесяти шагов поразил животное стрелой в шею. Вместо того чтобы тащить всю тушу на кухню, ребята решили разделать ее на месте и заночевать тут же. Вечер был очень приятный, листва ранней осени лежала на земле зеленовато-бронзовым ковром, косые вечерние лучи светили сквозь оголяющиеся ветви.

– Не самое плохое место, – заметил Ваэлин, отрезая ломоть мяса от оленьего окорока, жарящегося на вертеле над костром.

– Прямо как дома, – сказал Норта, бросая кусок мяса Меченому.

Ваэлин скрыл свое изумление. Со времени казни отца Норта почти не говорил о своей жизни вне ордена.

– А где это? Твой дом-то?

– К югу отсюда. Триста акров земель, окруженных рекой Хебрил. Дом моего отца стоял на берегах озера Риль. Когда он был мальчишкой, это был укрепленный замок, но он его сильно перестроил. У нас там было больше шестидесяти комнат и конюшня на сорок лошадей. Мы часто катались по лесам, когда он не был в Варинсхолде по королевским делам.

– А он тебе не рассказывал, что он делает для короля?

– Сколько раз! Он хотел, чтобы я учился. Он говорил, что со временем я стану служить принцу Мальцию, как он служит королю Янусу. Долг нашей семьи – быть ближайшими советниками короля.

Он коротко горько хохотнул.

– А он тебе когда-нибудь рассказывал о войне с мельденейцами?

Норта взглянул на него искоса.

– Это когда твой отец город сжег, что ли? Об этом он упомянул всего один раз. Сказал, что мельденейцы все равно не могли бы возненавидеть нас сильнее, чем уже ненавидели. К тому же их заранее предупреждали, что так и будет, если они не оставят в покое наши корабли и наши берега. Мой отец был очень прагматичным человеком, и сожжение города его особо не тревожило.

– А он тебе не говорил, почему он тебя сюда отправил?

Норта покачал головой. Быстро темнело, в его глазах отражалось яркое пламя костра, но красивое, правильное лицо оставалось в тени.

– Сказал только, что я его сын и что он желает, чтобы я вступил в Шестой орден. Я помню, что накануне он поспорил из-за этого с моей матерью – это было очень странно, они никогда не спорили, на самом деле, они вообще почти не разговаривали. Утром она не вышла к завтраку, и мне не дали попрощаться с нею, когда за мной пришла повозка. С тех пор я ее больше не видел.

Оба умолкли. Ход размышлений Ваэлина привел его к вопросам, которых лучше было не задавать.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Норта.

– Да я вовсе и не думаю…

– Думаешь, думаешь. Да, ты прав. Мой отец отправил меня в орден, потому что твой отец отправил сюда тебя. Я тебе говорил, что они были соперниками, но я тебе не все рассказывал. Мой отец ненавидел владыку битв просто до отвращения. Было время, когда он мог говорить только об одном: как этот мясник, рожденный в канаве, подрывает его положение при дворе. Его просто бесило, что твой отец так популярен в народе. Это то, чего мой отец никогда добиться не мог. Он не был одним из них, он был благородный, а твой отец был простолюдин, который добился высокого положения благодаря своим собственным заслугам. И когда он отправил тебя сюда, это было проявление огромной преданности Вере и Королевству, публичная жертва, которую можно было повторить лишь одним способом.

– Извини…

– Да ладно, не извиняйся. Ты в той же степени жертва своего отца, что и я – своего. Мне потребовались годы, чтобы осознать, почему он так поступил, и в один прекрасный день в голове просто щелкнуло, и я все понял. Он отдал меня, чтобы укрепить свое положение при дворе.

Норта криво, невесело улыбнулся.

– Но, по всей видимости, наш драгоценный король не придал особого значения этому жесту.

«Я вовсе не жертва своего отца, – подумал Ваэлин. – Это мама отправила меня сюда, чтобы защитить меня». Но вслух он этого не сказал, подозревая, что Норте будет трудно это принять.

– Какая ирония судьбы, не правда ли? – продолжал Норта, помолчав. – Ведь если бы нас не отдали в орден, мы бы, скорее всего, сделались врагами, как и наши отцы. И наши сыновья стали бы врагами, а может, даже и их сыновья, и это бы все длилось и длилось. По крайней мере, так наша вражда закончилась, не начавшись.

– Ты как будто доволен, что попал в орден.

– Доволен? Да нет, я просто смирился с этим. Теперь это моя жизнь. И кто скажет, что принесет нам будущее?

Меченый зевнул, его зубы блеснули в свете костра. Пес подошел к Ваэлину, потерся о него и улегся спать. Ваэлин похлопал собаку по боку и откинулся на спальник, высматривая в россыпи звезд над собой отдельные созвездия и выжидая, когда его сморит сон.

– Я… я чувствую, что обязан тебе, брат, – сказал Норта.

– Чем?

– Жизнью.

Ваэлин осознал, что Норта пытается его поблагодарить – единственным способом, каким Норта был способен кого-то поблагодарить. Он не в первый раз задался вопросом, что за человек вырос бы из Норты, если бы отец не отправил его сюда. Будущий первый министр? Меч Королевства? Или даже владыка битв? И все равно: вряд ли он стал бы человеком, который готов пожертвовать сыном только ради того, чтобы обойти соперника.

– Я не знаю, что принесет нам будущее, – сказал наконец Ваэлин брату. – Но подозреваю, у тебя будет немало возможностей вернуть долг.

* * *

Удивительной особенностью жизни в ордене было то, что чем старше они становились, тем суровее делалось обучение. Их мастерство, казалось, возрастало не по дням, а по часам, оттачиваясь, как острие клинка. И вот к тому времени, как осень сменилась зимой, они стали уделять вдвое больше времени мечному бою, а потом и втрое, пока наконец не стало казаться, что они ничем другим и не занимаются. Мастер Соллис занимался только ими, с младшими учениками работали другие, теперь далекие люди. Вся их жизнь была посвящена мечу. Почему – это был не секрет. На следующий год их ждало испытание мечом, когда им предстояло встретиться лицом к лицу с тремя приговоренными к смерти преступниками и победить… либо погибнуть.

Мечные тренировки начинались после седьмого часа и тянулись до конца дня, с краткими перерывами на еду и стрельбу из лука или верховую езду в качестве отдыха. По утрам мастер Соллис демонстрировал им комплексы упражнений с мечом, вытанцовывая за несколько мгновений сложную последовательность выпадов, блоков и ударов, а потом требуя их повторить. Тех, кому не удавалось повторить с первого раза, ждала пробежка вокруг тренировочного поля. А после обеда они меняли свои мечи на деревянные, тренировочные, и сходились друг с другом в поединках, после которых на них оставалась все более впечатляющая коллекция синяков.

Ваэлин знал, что он лучший мечник среди них. Дентос был хорош в стрельбе из лука, Баркус – в рукопашном бое, Норта лучше всех ездил верхом, а Каэнис знал лес не хуже волка, но на мечах лучшим был он. Ваэлин никак не мог объяснить, какое чувство вызывает у него мечный бой: ощущение, будто меч – часть его самого, продолжение его собственной руки, и это внутреннее сродство усиливало его восприимчивость в бою, давало способность считывать движения противника прежде, чем тот их совершал, отбивать удары, которые поразили бы другого, обходить защиты, которые должны были бы сбить его с толку. Вскоре мастер Соллис перестал сводить его с остальными.

– Впредь будешь драться только со мной, – сказал он Ваэлину, когда они сошлись лицом к лицу с деревянными мечами в руке.

– Это большая честь, мастер, – ответил Ваэлин.

Меч Соллиса с треском ударил его по запястью, деревянный клинок вылетел у него из руки. Ваэлин попытался было отступить назад, однако Соллис был слишком проворен: ясеневый клинок воткнулся ему под дых, вышиб воздух из легких, и Ваэлин рухнул наземь.

– Противника всегда следует уважать, – сказал Соллис остальным, пока Ваэлин сидел, глотая воздух. – Но не слишком!

* * *

Когда наступила зима, Френтису пришло время проходить испытание глушью. Они собрались во дворе, чтобы дать ему несколько ценных советов.

– Смотри, не суйся в пещеры, – сказал Норта.

– Убивай и ешь все, что поймаешь, – посоветовал Каэнис.

– Главное, кремень не потеряй! – наставлял Дентос.

– Если поднимется буря, – сказал Ваэлин, – сиди у себя в убежище и не прислушивайся к ветру.

Только Баркусу сказать было нечего. То, как он во время своего собственного испытания обнаружил труп Дженниса, по-прежнему оставалось болезненным воспоминанием, и он ограничился тем, что мягко похлопал Френтиса по плечу.

– Мне прям не терпится! – весело сообщил им Френтис, взваливая на плечи свой мешок. – Целых пять дней за стенами! Никаких тренировок, никаких розг. Жду не дождусь!

– Пять дней холода и голода! – напомнил ему Норта.

Френтис только плечами пожал:

– А то я раньше не голодал. И холодать доводилось. Ничего, привыкну обратно.

Ваэлин был ошеломлен, осознав, как окреп Френтис за те два года, что он провел в ордене. Он теперь был почти ростом с Каэниса, и плечи у него, казалось, становились шире с каждым днем. У него изменилось не только тело, но и нрав: вечное нытье, присущее ему в детстве, теперь куда-то делось, и всякое испытание Френтис встречал со слепой уверенностью в собственных силах. Неудивительно, что он сделался вожаком своей группы, хотя на осуждение он частенько реагировал вспышками гнева, а то и с кулаками лез.

Они смотрели, как он садится на телегу вместе с прочими мальчиками. Мастер Хутрил щелкнул поводьями и выехал за ворота. Френтис помахал им, широко улыбаясь.

– Этот точно выживет, – успокоил Каэнис Ваэлина.

– Ну еще бы! – сказал Дентос. – Этот малый из тех, что в глуши ухитряются отъесться.

* * *

Дни тянулись медленно. Они тренировались и залечивали ушибы и ссадины. Ваэлин с каждым новым рассветом все сильнее тревожился за Френтиса. Через четыре дня после отъезда мальчика тревога занимала все его мысли, притупляя его мастерство мечника. В результате Ваэлин оброс свежими синяками и шишками, которые он едва замечал. Он никак не мог избавиться от неотвязного ощущения, что что-то пошло не так. Ощущение это теперь было ему как нельзя более знакомо, и он приучился доверять этой тени, ложащейся на его мысли. Но теперь оно было сильнее, чем когда-либо, и назойливо крутилось в голове, точно мелодия, которую никак не можешь припомнить.

К концу положенного дня Ваэлин ошивался возле ворот, кутаясь в плащ и вглядываясь в собирающиеся сумерки. Когда же наконец появится телега, которая вернет Френтиса в безопасный Дом ордена?

– А что мы тут делаем? – осведомился Норта. Его лицо сейчас выглядело некрасивым: он морщился от пронзительного холода зимнего вечера. Прочие вернулись к себе, в свою спальню в башне. Сегодняшняя тренировка выдалась тяжелой, даже тяжелее обычного, и им еще надо было перевязать свои ссадины перед вечерней трапезой.

– Я Френтиса жду, – сказал Ваэлин. – Ступай под крышу, если замерз.

– Я разве говорил, что замерз? – буркнул Норта и остался рядом.

Наконец, когда ясное зимнее небо окончательно потемнело и на нем проступили звезды, показалась телега. Мастер Хутрил вез обратно четверых – на три мальчика меньше, чем уехали с ним пятью днями раньше. Еще до того, как подковы лошадей зацокали по булыжникам двора, Ваэлин понял, что Френтиса с ними нет.

– Где он? – осведомился он у мастера Хутрила, когда тот натянул вожжи.

Мастер Хутрил спустил ему неучтивость и взглянул на Ваэлина подчеркнуто невозмутимым взглядом.

– Его не было, – ответил он, слезая с телеги. – Мне надо поговорить с аспектом. Жди здесь.

С этими словами он направился в комнаты аспекта. Ваэлин сумел выждать целых десять секунд, прежде чем броситься следом.

Мастер Хутрил провел в комнатах аспекта несколько долгих минут. Выйдя, он миновал Ваэлина, не оглянувшись на него, не отвечая на вопросы. Дверь аспекта крепко захлопнулась, и Ваэлин машинально подошел к ней, собираясь постучаться.

– Нет! – Норта перехватил его руку. – Ты что, с ума сошел?

– Мне же надо знать.

– Тебе придется подождать.

– Ждать? Чего? Молчания? И все сделают вид, что его и не было? Как Микеля или Дженниса? Разложить костер, сказать несколько слов, и вот еще один из нас ушел и забыт.

– Испытание глушью сурово, брат.

– Но не для него! Для него это были пустяки.

– Этого ты не знаешь. Ты не знаешь, что могло случиться там, за стенами.

– Я знаю, что ни холод, ни голод его бы ни за что не сломили. Он был слишком крепок.

– Как он ни крепок, он был всего лишь мальчишка. Так же, как и мы, когда нас отправили в холод и тьму и оставили выживать, как сумеем.

Ваэлин вырвался, обеими руками дернул себя за волосы.

– Я даже не знаю, был ли он когда-нибудь мальчишкой…

Звук шагов по каменному полу заставил их обернуться в сторону коридора. Они увидели, что к ним идет мастер Соллис.

– А вы двое что тут делаете? – осведомился он, остановившись напротив дверей аспекта.

– Ждем вестей о нашем брате, мастер, – ровным тоном ответил Ваэлин.

Соллис на миг гневно нахмурился, потом потянулся к дверной ручке.

– Что ж, ждите.

С этими словами он вошел внутрь.

Прошло всего минут пять или около того, хотя казалось, будто минул целый час. Внезапно дверь распахнулась, и мастер Соллис дернул головой, показывая, что можно войти. Они нашли аспекта сидящим за столом. Его длинное лицо было таким же непроницаемым, как обычно, но во взгляде, который он устремил на Ваэлина, читался расчет, как будто то, что аспект намеревался сообщить, было куда кажнее, чем кажется.

– Брат Ваэлин, – сказал он, – известно ли тебе, были ли у брата Френтиса враги за пределами этих стен?

«Враги…» Сердце у Ваэлина отчаянно заколотилось. «Его все-таки нашли… А я не сумел его защитить».

– Есть один человек, аспект, – скорбно ответил он. – Глава преступного братства Варинсхолда. Прежде чем брат Френтис присоединился к нам, он пронзил ему глаз ножом. Я слышал, что тот до сих пор держит на него зуб.

Мастер Соллис негодующе фыркнул, а Норта, в кои-то веки, не нашелся, что сказать.

– И тебе не пришло в голову, – спросил аспект, – поделиться этими сведениями со мной или мастером Соллисом?

Ваэлин мог лишь покачать головой в немом молчании.

– Идиот самодовольный, – четко произнес мастер Соллис.

– Да, мастер.

– Сделанного не вернешь, – сказал аспект. – Имеешь ли ты представление, куда этот одноглазый мог девать нашего брата?

Ваэлин вскинул голову.

– Так он жив?!

– Мастер Хутрил нашел труп, но это был не брат Френтис, хотя в груди у того несчастного торчал один из наших орденских охотничьих ножей. Вокруг были признаки жестокой борьбы, несколько кровавых следов, но брата Френтиса не было.

«Они как-то узнали, где он. Как глупо было думать, будто прислужники Одноглазого его не отыщут! Они, должно быть, следовали за телегой и схватили его живьем…» Ваэлину вспомнились слова Галлиса-Верхолаза: «Одноглазый говорит, когда он его поймает, будет год с него живьем шкуру снимать…»

– Я его найду, – сказал Ваэлин аспекту. Голос его был исполнен холодной решимости. – Я убью тех, кто его забрал, и привезу его обратно в орден. Живым или мертвым.

Аспект бросил взгляд на мастера Соллиса.

– Что тебе требуется? – спросил Соллис.

– Полдня вне стен, мои братья и моя собака.

* * *

Меченый как будто понимал, чего от него ждут. Понюхав носок, который нашелся под койкой Френтиса, он тявкнул и тут же устремился вперед. Прежде чем дать псу понюхать носок, Ваэлин вывел его на дорогу, ведущую к северным воротам Варинсхолда. Восторг пса от того, что он очутился за пределами Дома ордена, несколько умерялся их общей угрюмостью. Молодые люди бросились следом за ним, стараясь не терять пса из виду. Травильная собака задала бешеный темп, идя по следу вдоль извилистой дороги, отходящей от главного тракта и спускающейся к берегам Соленки. Когда Ваэлин догнал Меченого, пес неуверенно рылся в наносах ила на какой-то косе и жалобно скулил, указывая носом на что-то лежащее в воде. Ваэлин увидел тело, лежащее ничком и укрытое синим плащом, и сердце у него отчаянно заколотилось.

Он спрыгнул в воду, подошел к телу, и братья вскоре присоединились к нему и помогли перевернуть труп на спину.

– Это что за хрен? – спросил Дентос.

Мертвец был невысок ростом, чуть повыше Френтиса, с рябым лицом и свежим порезом на щеке.

– Он истек кровью, – заметил Норта, обратив внимание на бледность покойника, и, разодрав рубаху, продемонстрировал колотую рану пониже пупка. – Возможно, это работа нашего маленького братца.

Ваэлин стащил с покойника плащ, и они осмотрели тело, ища хоть какие-то намеки на местонахождение Френтиса, но ничего не нашли, кроме размокшего трубочного зелья.

– Я бы сказал, что тут прошло пять лошадей, – сказал Каэнис, присев на корточки и изучая следы на глине у уреза воды. – Он упал с коня, когда они переправлялись через реку, так что с него сняли все ценное и оставили его истекать кровью.

– А я-то думал, разбойники люди благородные! – заметил Норта.

– Брат! – сказал Баркус, тыкая Ваэлина в бок и указывая туда, где Меченый деловито нюхал траву на берегу. Еще немного – и травильная собака вскинула голову и помчалась прочь вдоль берега реки. Ребята бросились следом. Пес снова остановился в нескольких сотнях шагов от стен города и принялся кружить возле глубоко врывшейся в землю колеи.

– Следы от повозки, – сказал Каэнис. – Его спрятали в телеге, чтобы провезти через ворота.

А Меченый уже несся дальше, к северным воротам. Городская стража махнула им, чтобы проходили. Стражники явно удивились, но спрашивать ни о чем не стали. Орденских не расспрашивают. Ваэлин ничуть не удивился, обнаружив, что Меченый привел их в южные кварталы.

Улочки были по большей части пусты, не считая обычного набора пьяниц и шлюх. Многие из них предпочли удалиться, завидев пятерых братьев Шестого ордена, несущихся следом за огромной собакой. В конце концов Меченый остановился и напряженно застыл, как он делал всякий раз, когда указывал след, если они охотились вместе. Его нос указывал прямиком на кабак, ютящийся в темном переулке. Если верить вывеске над дверью, заведение называлось «Черный вепрь». В окнах тускло горели лампы, слышался смутный ропот пьяного веселья.

Меченый зарычал. Негромко, но жутко.

Ваэлин опустился на колени, погладил собаку по голове.

– Оставайся здесь, – велел он.

Пес жалобно заскулил, когда они направились к кабаку, но послушался.

– И какой у нас план? – спросил Дентос, когда они остановились под дверью.

– Сперва я думал спросить, где Френтис, – ответил Ваэлин. – А потом, пожалуй, проверим, так ли хорошо нас учили, как нам кажется.

При виде братьев шумное веселье в кабаке мгновенно стихло. Чумазые, преждевременно состарившиеся лица уставились на них со смешанным страхом и осязаемой ненавистью. Мужчина за стойкой был широкоплеч, лыс и явно не рад их видеть.

– Добрый вечер, сударь! – приветствовал его Норта, направляясь к стойке. – Славное у вас заведение!

– Орденских тут не любят, – буркнул кабатчик. Ваэлин заметил, что верхняя губа у него блестит от пота. – Чо пришли? Неча вам тут делать.

– Не тревожьтесь, милейший! – Норта с размаху хлопнул мужика по плечу. – Мы не ищем неприятностей. Мы всего лишь хотели отыскать нашего брата. Того, который воткнул нож в глаз вашему хозяину пару лет тому назад. Будьте так добры, скажите, где он, и мы не станем убивать ни вас, ни ваших клиентов.

По толпе прокатился гневный ропот. Кабатчик облизнул губы. Его лысина теперь заметно блестела от пота. На кратчайший миг он стрельнул глазами вправо, потом снова уставился на Норту.

– Никаких братьев тута нет, – сказал он.

Норта улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой.

– Умоляю, подумайте хорошенько! Кстати, знаете ли вы, что после того, как человеку вспороли брюхо, он может прожить еще несколько часов – в страшных муках, разумеется?

Ваэлин проследил направление мимолетного взгляда кабатчика, но не увидел ничего особенного, кроме переминающихся ног перепуганных посетителей да неметеного пола – если не считать чистого пятачка напротив очага, пятачка примерно ярд на ярд размером. Когда он вышел вперед, чтобы приглядеться поближе, из-за стола поднялся человек – широкоплечий, с разбитыми костяшками и ломаным носом: все признаки профессионального кулачного бойца.

– Ты куда прешь, а?..

Ваэлин, не замедляя шага, ткнул его в гортань, и громила, давясь, рухнул на грязный пол. Заскрипели вразнобой отодвигаемые стулья, гневный ропот в толпе нарастал. Ваэлин присел, изучая чистое пятно на полу. Это оказалась крышка люка. «Хорошо подогнана», – подумал он, проводя пальцами вдоль щели.

– Права не имеете! – завопил кабатчик, когда Ваэлин встал. – Приперлись сюда, бьете посетителей, грозитесь. Не имеете такого права!

Клиенты кабака взревели, выражая согласие. Большинство уже повскакивали на ноги, многие повытаскивали ножи и дубинки.

– Орденские ублюдки! – бросил один из них, размахивая ножом с широким лезвием. – Ишь, вперлись, как к себе домой! Мы вам спесь-то укоротим!

Меч Норты вылетел из ножен, размытый в воздухе, и мужик с ножом уставился на свои отрубленные пальцы. Нож со звоном упал на пол.

– Не надо с нами так разговаривать, сударь, – строго предупредил его Норта.

Толпа слегка расступилась, и воцарилось молчание, нарушаемое лишь воем покалеченного человека с ножом да хрипом кулачного бойца, которого ударил Ваэлин. «Боятся, – подумал Ваэлин, окидывая взглядом лица. – Но еще не настолько боятся, чтобы броситься бежать. Их много, и это придает им сил».

Он сунул пальцы в рот и свистнул, резко и пронзительно. Ваэлин рассчитывал, что Меченый вбежит в дверь, но пес, видимо, не видел препятствий в том, чтобы воспользоваться окном. По кабаку брызнули осколки, черная масса рычащих мускулов приземлилась в центре комнаты и яростно клацнула зубами в сторону посетителей, которым не повезло очутиться поблизости.

Кабак опустел в несколько секунд – осталось лишь двое раненых да кабатчик, сжимающий увесистую дубинку и тяжело дышащий от страха.

– А вы чего все еще тут? – спросил у него Дентос.

– Если я сбегу без боя, он меня убьет, – отвечал лысый.

– К утру Одноглазый будет мертв, – заверил его Ваэлин. – Ступайте отсюда.

Кабатчик в последний раз нервно взглянул на братьев, бросил дубинку и помчался к черному ходу.

– Баркус, – сказал Ваэлин, – подсоби-ка!

Они воткнули охотничьи ножи в щель между полом и люком и подняли крышку. Открывшийся лаз вел прямиком в тускло освещенный подвал. Ваэлин видел огонек, мерцающий на каменном полу футах в десяти внизу. Он отступил назад и обнажил меч, готовясь прыгнуть вниз. Однако Меченый почуял свежий след и не видел причин задерживаться. Он мелькнул мимо Ваэлина и исчез в дыре. Пару секунд спустя снизу послышались вопли изумления, боли и жуткий рык Меченого. Очевидно, пес нашел врагов.

– Как вы думаете, он нам хоть кого-нибудь оставит? – спросил, поморщившись, Баркус.

Ваэлин спрыгнул в подвал, упал, перекатился по каменному полу и вскочил на ноги с мечом наготове. Братья стремительно последовали за ним. Подвал был просторный, футов двадцать в ширину, не меньше, на стенах горели факелы, вправо вел ход. В подвале было два трупа: двое крупных мужчин с перегрызенными горлами. Меченый сидел на одном из них и облизывал окровавленную морду. Завидев Ваэлина, он коротко гавкнул и ринулся в подземный ход.

– Он идет по следу!

Ваэлин схватил со стены факел и бросился за травильной собакой.

Ход, казалось, тянулся бесконечно, хотя на самом деле вряд ли они бежали за Меченым дольше нескольких минут, прежде чем очутились в просторном сводчатом зале. Помещение выглядело очень старым: аккуратная кладка, стрельчатые арки со всех сторон, уходящие к высоким изящным сводам. Выложенные плиткой ступени вели к возвышению, на котором стоял большой дубовый обеденный стол, уставленный разрозненной серебряной и золотой посудой. За столом сидели шестеро мужчин, они держали в руках карты, на столе валялись пригоршни монет. Все они ошеломленно уставились на Ваэлина с Меченым.

– Во имя Веры, вы кто такие? – осведомился один из них, высокий мужчина с лицом, похожим на череп. Ваэлин обратил внимание, что на стуле рядом с ним лежит заряженный арбалет. У остальных пятерых под рукой были мечи или секиры.

– Где мой брат? – осведомился Ваэлин.

Тот человек, что говорил с ним, перевел взгляд с Ваэлина на Меченого, увидел окровавленную морду пса и заметно побледнел, когда из подземного хода за спиной Ваэлина выбежали Баркус и остальные.

– Зря ты сюда явился, брат, – сказал высокий. Ваэлин оценил, сколько сил он вложил в то, чтобы говорить по-прежнему ровным тоном. – Одноглазый плохо относится к…

Его рука метнулась к арбалету. Меченый превратился в размытое пятно мышц и клыков: он перемахнул через стол и впился в глотку высокому. Арбалетный болт ушел в потолок. Прочие пятеро вскочили на ноги, стискивая оружие. Им явно было страшно, но бежать они не собирались. Ваэлин не видел смысла в дальнейших переговорах.

Коренастый мужчина, на которого он бросился, попытался сделать финт слева и нанести удар секирой снизу, из-под меча, но оказался недостаточно проворен: острие меча вонзилось ему в шею прежде, чем он успел начать замах. Оказавшись насаженным на клинок, он выпучил глаза, изо рта у него заструилась кровь. Ваэлин выдернул меч, и противник, дергаясь, рухнул на пол.

Развернувшись, он обнаружил, что с остальными четырьмя его братья уже покончили. Баркус угрюмо вытирал свой клинок о кожаную куртку убитого им человека. По плиткам пола расползалась лужа густой крови. Дентос опустился на колени, чтобы вынуть метательный нож, застрявший в груди противника. Ваэлину показалось, будто он смаргивает слезы. Норта смотрел на убитого им человека. С его опущенного клинка капала кровь. Лицо его превратилось в застывшую маску. Только Каэнис выглядел совершенно невозмутимым. Он стряхнул кровь с меча и потыкал ногой лежащий перед ним труп, чтобы убедиться, что тот точно мертв. Ваэлин знал, что Каэнису уже случалось убивать, но все равно хладнокровие брата показалось ему пугающим. «Неужто я не единственный настоящий убийца среди всех нас?» – подумал он.

Меченый еще раз тряхнул за шею высокого, с хрустом сломав тому хребет. Потом выпустил труп и принялся рыскать по комнате, подергивая носом, вынюхивая запах Френтиса.

– Какое интересное здание, – заметил Каэнис, подойдя к одной из колонн, которые тянулись к сводчатому потолку, и проводя ладонью по кладке. – Отличная работа. В наше время таких каменщиков не сыскать! Это очень старая постройка.

– Я думал, это часть канализации, – глухо сказал Дентос. Он повернулся спиной к убитому им человеку, обхватил себя за плечи и дрожал, как будто ему было холодно.

– О нет! – ответил Каэнис. – Это наверняка что-то другое. Посмотрите вот на этот узор, – он указал на резной камень, вставленный в кирпичную кладку. – Книга и перо. Старинная эмблема Веры, обозначающая Третий орден. Этот знак давным-давно вышел из употребления. Это здание восходит к первым годам после постройки города, когда Вера была еще юной.

Внимание Ваэлина было в основном поглощено Меченым, однако же он невольно прислушивался к словам Каэниса. Окинув взглядом подземный зал, он обнаружил, что к потолку тянутся семь колонн и у основания каждой виднеется своя эмблема.

– Когда-то их было семь… – пробормотал он.

– Ну конечно! – с энтузиазмом воскликнул Каэнис, расхаживая по залу и осматривая поочередно каждую из колонн. – Семь колонн! Вот и доказательство, брат. Когда-то их было семь.

– О чем это вы болтаете? – осведомился Норта. Его щеки снова порозовели. В противоположность Дентосу, он, казалось, был не в силах отвести взгляд от своего убитого противника, и меч его до сих пор был в крови.

– Семь колонн, – ответил Каэнис. – Семь орденов. Это древний храм Веры.

Он остановился возле одной из колонн, вглядываясь в украшающую ее эмблему.

– Змея и кубок. Ручаюсь, что это и есть эмблема Седьмого ордена.

– Седьмого ордена? – Норта наконец оторвал глаза от трупа. – Никакого Седьмого ордена нет.

– Сейчас – нет, – объяснил Каэнис. – Но когда-то…

– Не сегодня, брат, – перебил его Ваэлин. И обернулся к Норте: – Вытри клинок, заржавеет.

Баркус разглядывал сваленные на столе сокровища, пересыпая в руках золото и серебро.

– А хорошие вещицы! – с восхищением сказал он. – Знать бы – мешок прихватил бы.

– Интересно, где они все это взяли? – сказал Дентос, вертя в руках серебряное блюдо с замысловатым орнаментом.

– Наворовали, – ответил Ваэлин. – Берите, что хотите, только смотрите, чтобы это не мешало вам двигаться.

Меченый коротко гавкнул, указывая мордой на глухую стену слева от Ваэлина. Баркус подошел поближе, осмотрел стену, постучал по ней кулаком.

– Просто стенка.

Меченый подбежал и принялся принюхиваться к подножию стены, царапая лапами кладку.

– Наверно, там потайной ход, – Каэнис подошел и провел руками вдоль краев стены. – Тут где-то должна быть кнопка или рычаг.

Ваэлин вытащил секиру из обмякшей руки человека, которого он убил, подошел и принялся рубить стену. Он рубил до тех пор, пока в кладке не появилась дыра. Меченый снова гавкнул, но Ваэлину не было нужды в собачьем чутье, он и сам понял, что там, за стенкой: он отчетливо чувствовал сладковатый и тошнотворный запах гниения…

Он переглянулся с Каэнисом. Брат смотрел на него сочувственно.

«Френтис… «Хочу быть братом… Хочу быть как вы…»

Он еще яростнее замахал секирой. Кирпичи и раствор рассыпались облаком красной и серой пыли. Братья присоединились к нему, подхватив те орудия, какие нашли. Баркус взял топорик, снятый с противника, Дентос отломал ножку от стула. Вскоре они проделали в стене отверстие, достаточно широкое, чтобы в него войти.

За стеной была длинная узкая комната. Висящие на стене факелы давали достаточно света, чтобы озарить сцену из кошмара.

– О Вера! – в ужасе воскликнул Баркус.

Под потолком висел труп, скованный цепью за щиколотки. Его руки были притянуты к груди кожаным ремнем. Он, очевидно, провисел так уже несколько дней, посеревшая плоть провисла и начала отделяться от костей. Зияющая рана на шее ясно говорила о том, как именно он умер. Под трупом стояла чаша, черная от запекшейся крови. В комнате было подвешено еще пять трупов, и у всех перерезаны глотки и внизу подставлена чаша. Они слегка покачивались на сквозняке, тянущем сквозь дыру в стене. Вонь была сногсшибательной. Меченый морщил нос и старался держаться поближе к стене, подальше от трупов. Дентос уткнулся в угол и принялся блевать. Ваэлин подавил желание последовать его примеру и принялся обходить трупы, заставляя себя смотреть в лицо каждому. Все эти люди были ему незнакомы.

– Что же это такое? – спросил Баркус с изумлением и омерзением. – Ты же говорил, что это обычный преступник!

– Ну, похоже, это преступник с большими амбициями, – заметил Норта.

– Нет уж, это не обычная уголовщина, – тихо сказал Каэнис, вглядевшись в один из подвешенных трупов. – Это… что-то другое.

Он опустил взгляд на почерневшую от крови чашу на полу.

– Что-то совсем другое.

– Но что же?.. – начал было Норта, но Ваэлин вскинул руку, призывая его замолчать.

– Слушайте! – прошипел он.

До них доносился слабый, странный звук: голос, что-то читающий нараспев. Слова были неразборчивые, непонятные. Ваэлин пошел на голос и обнаружил нишу, а в нише – дверь, слегка приоткрытую. Опустив меч, он приотворил дверь носком сапога. За дверью обнаружилась еще одна комната, на этот раз – грубо вырубленная в скале, омытая алым заревом пламени. Густые тени метались над зрелищем, от которого Ваэлин еле сдержал вопль ужаса.

Френтис был привязан к деревянной раме, стоящей перед пылающим открытым огнем. Рот у него был плотно заткнут кляпом. Мальчик был обнажен, его торс был исчерчен множеством порезов, образующих на коже замысловатый узор, по телу струилась кровь. Глаза у него были широко распахнуты, в них стояла боль и ужас. При виде Ваэлина глаза распахнулись еще сильнее.

Рядом с Ваэлином стоял человек с ножом, с обнаженным торсом. Бугры мышц на руках и жесткие, угловатые черты лица обличали в нем огромную силу. Человек был одноглазый. В пустую глазницу был вставлен гладкий черный камень. Человек обернулся к Ваэлину, и в камешке отразился красный огненный блик.

– Ага, – сказал человек. – А ты, должно быть, наставник.

Ваэлину никогда прежде по-настоящему не хотелось убивать, он никогда не испытывал подлинной жажды крови. Но теперь она взметнулась в нем, и песнь ярости ослепила его разум. Он стиснул в кулаке рукоять меча, шагнул вперед, готовясь атаковать…

Он так и не понял, что произошло и откуда взялось это оцепенение, сковавшее его мышцы. Он просто вдруг обнаружил, что лежит на полу, что легким не хватает воздуха, что меч с лязгом вылетел у него из руки. Ступни и кисти сделались ледяные. Он попытался встать, но никак не мог найти опоры и бестолково размахивал руками и ногами, точно пьяный. Одноглазый отошел от Френтиса, его нож казался окровавленным желтым клыком в свете пламени.

– Эй, Одноглазый! – гаркнул Баркус, врываясь в комнату вместе с остальными. – Смерть твоя пришла!

Одноглазый человек вскинул руку почти небрежным жестом, и дорогу братьям Ваэлина преградила огненная стена. Они отшатнулись. Огненная стена охватила комнату кольцом, встав от пола до потолка – сплошной барьер клубящегося пламени.

– Люблю огонь, – сказал Одноглазый, снова обратив свое угловатое лицо к Ваэлину. – Погляди, как пляшет! Красиво, не правда ли?

Ваэлин попытался было сунуть руку под плащ, за охотничьим ножом, но обнаружил, что рука дрожит и не слушается.

– А ты силен, – заметил Одноглазый. – Обычно они и шевельнуться-то не могут.

Он взглянул на Френтиса. Мальчик висел с широко раскрытыми глазами, из ран у него струилась кровь, обнаженное тело изо всех сил дергалось, пытаясь порвать путы.

– Ты явился сюда за ним, – продолжал Одноглазый. – Тот самый, что, как он говорил, придет и убьет меня. Аль-Сорна, победитель Черных Ястребов, убивший наемных убийц, отродье владыки битв. Я о тебе наслышан. А ты обо мне?

Он усмехнулся безрадостной улыбкой.

Ваэлин, к своему изумлению, обнаружил, что плеваться он еще способен. Плевок упал на сапог Одноглазого.

Улыбка исчезла.

– Наслышан, я вижу. Интересно, что именно ты слышал? Что я преступник? Владыка преступников? Конечно, это правда – но всего лишь часть правды. Тебе, несомненно, пришлось убить нескольких моих подчиненных, чтобы проникнуть сюда. Как ты думаешь, отчего они не бросились бежать? Отчего они боятся меня сильнее, чем тебя?

Одноглазый присел, наклонился вплотную к лицу Ваэлина и прошипел:

– Ты явился сюда с мечом, с братьями и с собакой, и ты просто не представляешь, как ты мелок и жалок!

Он повернул голову, демонстрируя Ваэлину черный камень у себя в глазнице.

– Тебе простительно думать, будто это проклятие. На самом деле то был дар, удивительный дар, за который мне следует благодарить твоего юного братца. О, какое могущество он мне дал! Достаточно могущества, чтобы встать над всем городским отребьем. Я сделался королем воров и головорезов, я ел с серебряных блюд и утолял свою похоть с красивейшими шлюхами. У меня есть все, чего только может возжелать человек, и все же я обнаружил, что одного я забыть не могу, одно только тревожит мой сон.

Он встал и направился к Френтису.

– Страдания, которые причинил мне этот подзаборный пащенок, вонзив нож мне в глаз!

Френтис забился в путах, его лицо со ртом, заткнутым кляпом, исказилось от ярости и ненависти. До Ваэлина доносились сдавленные ругательства, которые ему удавалось изрыгать, несмотря на кляп.

– Он ничего не сказал, знаешь ли, – сказал Одноглазый Ваэлину, оглянувшись через плечо. – Можешь им гордиться. Он наотрез отказался делиться тайнами вашего ордена, хотя теперь, когда ты явился сюда лично, полагаю, я получу ответы на все свои вопросы.

Он поднес нож к груди Френтиса, вонзил острие на полдюйма в тело и провел порез от соска до края грудной клетки. Френтис завизжал сквозь кляп, оскалив белые зубы.

Ваэлин попытался подтянуть к себе руки, подобрал оледеневшие конечности под грудь и попытался подняться.

– О, не трудись, – сказал Одноглазый, отвернувшись от Френтиса с окровавленным ножом в руке. – Уверяю тебя, ты надежно связан.

Скрипя зубами, дрожа всем телом от натуги, Ваэлин заставил себя оторваться от каменного пола.

– Ого, и впрямь силен! – сказал Одноглазый. – Однако этого я допустить не могу.

Ваэлина вновь охватило то же ледяное оцепенение, оно затопило его руки и ноги, распространилось по груди и паху, и он в изнеможении рухнул обратно на пол.

– Чувствуешь мою силу? – Одноглазый стоял над ним. – Поначалу она меня пугала. Даже такой, как я, способен ощущать дрожь, заглядывая в бездну. Но со временем страх уходит.

Он поднял нож, запятнанный кровью Френтиса.

– Теперь я знаю тайну! Мне доступно знание, способное сделать меня неуязвимым для любых врагов.

Он коснулся пальцем лезвия ножа, собрал с металла капельку крови и положил палец в рот.

– Кто бы мог подумать, что все так просто? Чтобы быть королем преступников, приходится проливать немало крови. Все эти годы я буквально купался в крови. Жертвы должны были утолить мой гнев против твоего юного братца. И, купаясь в крови, я обнаружил, что сила моя возрастает настолько, что теперь даже такой силач, как ты, не способен противиться моей воле. Мне говорили, что твоя судьба иная…

И тут сквозь огненную стену проскочил Каэнис, обеими руками сжимая высоко вскинутый меч. Коснувшись ногами пола, он опустил меч, и клинок разрубил Одноглазого от плеча до середины груди. Вид у Одноглазого, надетого на меч, был абсолютно ошеломленный.

– Огонь-то не жжется, – сказал Каэнис. – Это и не огонь вовсе.

Оцепенение с Ваэлина спало, как только труп Одноглазого рухнул на пол, возведенная им огненная стена исчезла в одно мгновение. Ваэлин почувствовал, как чьи-то руки подняли его. Конечности все еще тряслись. Баркус с Нортой разрезали на Френтисе путы и вытащили у него кляп изо рта. Освободившись от пут, мальчишка словно взбесился: он осыпал бранью неподвижное тело Одноглазого, схватил его нож и принялся тыкать им труп.

– Ублюдок вонючий! – орал он. – Ножом меня резать, блядь ты паршивая?!

Ваэлин махнул ребятам, чтобы те отошли, и предоставил Френтису терзать труп, пока мальчик не рухнул от усталости прямо на тело, окровавленный и измотанный.

– Брат, – сказал Ваэлин, окутывая плечи Френтиса плащом, – надо перевязать твои раны.

Глава восьмая

– Сестра Шерин все еще на юге, – доложил брат Селлин Ваэлину у ворот Пятого ордена. Он бросил взгляд на Френтиса, который висел на плечах у Баркуса с Нортой, окровавленный и бесчувственный. – Ее обязанности взял на себя мастер Гарин. Идемте, братья, – он широко распахнул калитку и поманил их внутрь. – Я отведу вас к нему.

Мастер Гарин провел не меньше часа, зашивая и перевязывая резаные раны на теле Френтиса. Когда братья утомили его своими непрошеными советами и непрерывными расспросами, он выставил их из смотровой. Ваэлин обнаружил, что в коридоре ждет аспект Элера.

– Я вижу, у вас выдался нелегкий день, братья, – сказала она. – В трапезной вас ждет ужин.

Они ужинали молча – присутствие множества членов Пятого ордена не давало им говорить свободно. Целители глазели на угрюмых пришельцев в синих одеяниях. Несколько знакомых обратились к Ваэлину с приветствием, он лишь коротко кивнул в ответ. Стол ломился от еды, но Ваэлин обнаружил, что есть совсем не хочется. Руки все еще слегка дрожали после того, что сделал с ним Одноглазый, а перед глазами по-прежнему стоял подвешенный, истекающий кровью Френтис.

Аспект Элера присоединилась к ним примерно час спустя.

– Мастер Гарин говорит, что ваш брат оправится. Но ему придется провести несколько дней у нас, пока он не исцелится.

– Он в сознании, аспект? – спросил у нее Ваэлин.

– Мастер Гарин дал ему сонное зелье. Он проснется утром. Тогда и сможете с ним повидаться.

– Благодарю вас, аспект. Могу ли я просить отправить весточку в наш орден? Аспект Арлин ждет моего доклада.

Она отправила в Дом Шестого ордена брата Селлина, а им дала комнату в восточном крыле. Ваэлин настоял на том, что он будет сидеть с Френтисом, и Каэнис остался бодрствовать с ним, пока остальные легли спать. Чтобы скоротать время, Каэнис принялся чистить оружие: он разложил на полу свой меч и ножи. Металл блестел в свете свечей, а Каэнис деловито и старательно протирал каждый клинок тряпочкой. Меченого отправили в пустующую конуру при конюшне. Пес не притронулся к миске и не переставая выл, его жалобные вопли доносились до них даже сквозь стены.

Ваэлин разглядывал длинный кинжал, который забрал у Френтиса – тот самый, которым одноглазый изрезал ему все тело. Кинжал по праву принадлежал Каэнису, но тот отказался от него с брезгливой гримасой. И Ваэлин вдруг решил оставить его себе. Это было оружие хорошей работы, непривычной формы. Клинок был хорошо закален, рукоять увенчана серебряным навершием. Гарда была исписана незнакомыми буквами. Очевидно, оружие было заморское. Видимо, у Одноглазого и впрямь были длинные руки.

– Огонь был иллюзией… – сказал Ваэлин. Собственный голос казался ему тусклым и безжизненным, напоминая брата Макрила с его тоскливым повествованием о пламени и резне.

Каэнис оторвал взгляд от своего оружия и кивнул. Его руки продолжали полировать клинок.

– Это Тьма, – сказал Ваэлин. – Кровь, она давала ему силу. Для того и эти трупы.

Каэнис снова кивнул, на этот раз не поднимая глаз и не переставая чистить клинки.

Ваэлин почувствовал, как снова затряслись руки – он вспомнил, каким беспомощным он чувствовал себя перед одноглазым, и его охватил гнев. Вот Каэнис беспомощным не был. Он смог проскочить сквозь пламя, порожденное Тьмой, и зарубить человека, который его вызвал. «Ты знаешь куда больше, чем говоришь мне, брат, – осознал Ваэлин. – И так было всегда».

– Между нами нет тайн, – произнес он.

Рука Каэниса с тряпкой замерла на мече. Они с Ваэлином встретились взглядами, и на кратчайший миг в глазах Каэниса промелькнуло нечто совсем иное, чем преданность или уважение, которое Ваэлин привык видеть в глазах товарища, – нечто, похожее скорее на затаенную обиду.

Отворилась дверь, вошли мастер Соллис и аспект Элера.

– Вам двоим пора отдыхать, – коротко бросил мастер, подойдя к кровати, чтобы посмотреть на Френтиса. Он обвел взглядом окровавленные бинты на груди и руках.

– Шрамы останутся, аспект?

– Порезы довольно глубокие. Мастер Гарин искусный целитель, но…

Она развела руками.

– Наши возможности ограниченны. Хорошо еще, что мышцы не пострадали. Скоро он встанет на ноги.

– Человек, который это сделал, убит? – спросил Соллис у Ваэлина.

– Да, мастер.

Ваэлин указал на Каэниса.

– Рукой моего брата.

Соллис взглянул на Каэниса.

– Этот человек был искусен?

– Его искусство не имело отношения к оружию, мастер.

Каэнис в нерешительности взглянул на аспекта Элеру.

– Говори свободно, – велел ему Соллис.

И Каэнис рассказал мастеру Соллису обо всем, что произошло с тех пор, как они покинули Дом ордена, от драки в «Черном вепре» до встречи с Одноглазым в городских подземельях.

– Этот человек был сведущ в делах Тьмы, мастер. Он мог создать иллюзию пламени и сковал брата Ваэлина с помощью одной лишь своей воли.

– А тебя не сумел? – спросил Соллис, приподняв бровь.

– Нет. Видимо, я застал его врасплох тем, что распознал его иллюзию.

– Вы удостоверились в том, что он убит?

– Он мертв, мастер, – заверил его Ваэлин.

Мастер Соллис и аспект Элера коротко переглянулись.

– Я слышал, аспект была столь любезна, что предоставила вам комнату, – сказал Соллис, снова обернувшись к Френтису. – Она может оскорбиться, если вы пренебрежете этой любезностью.

Братья поняли, что их отсылают, встали и направились к двери.

– Никому об этом не рассказывайте! – предупредил на прощание мастер Соллис. – И заставьте, наконец, этого проклятого пса заткнуться!

* * *

Поутру мастер Соллис подробно расспросил их о том, как пройти в логово Одноглазого и древний храм Веры, который они обнаружили. Ваэлин предлагал его проводить, но получил жесткий отказ. Удовлетворившись объяснениями, Соллис велел им возвращаться в Дом ордена.

– Но брат Френтис… – начал было Ваэлин.

– Выздоровеет ничуть не хуже, если вы будете по-прежнему продолжать тренировки. До испытания мечом всего два месяца, а никто из вас к нему покамест не готов.

Они направились обратно в Дом ордена – одни, без мастера Соллиса, который еще раз велел им помалкивать, а сам отправился осматривать их находку. Меченый, когда его уводили из Дома Пятого ордена, протестующе заскулил, и Ваэлину пришлось его долго успокаивать, прежде чем пес пошел с ними.

Дома Ваэлину показалось, будто комната в башне усохла за время их отсутствия. После этой ночи ужасов и тайн она выглядела тесной, как детская спаленка, хотя Ваэлин давно отвык чувствовать себя ребенком. Он положил свои вещи, улегся на узкую койку, закрыл глаза и вновь увидел перед собой стену пламени, возведенную одноглазым, и истерзанное тело Френтиса. «Я-то думал, я многому научился, – подумал он. – А на самом деле я ничего не знаю».

* * *

Мальчики из группы Френтиса явились с расспросами, но Ваэлин, повинуясь приказу мастера Соллиса, сказал им, что на Френтиса во время испытания глушью напал горный лев. Теперь он выздоравливает в Доме Пятого ордена и через несколько дней вернется к ним. Сам Соллис, вернувшись в орден, не стал ничего рассказывать о том, что он обнаружил, и аспект их к себе не вызывал. Похищение Френтиса сделалось еще одним небывшим событием в истории ордена. «Орден сражается, но зачастую он сражается в тени». Взрослея, Ваэлин все чаще понимал, как прав был мастер Соллис.

Сам Френтис, вернувшись, ничего о своем похищении не рассказывал и с удвоенной силой взялся за тренировки, словно отрицая урон, нанесенный ему Одноглазым, тем, что игнорировал боль, которой стоили ему эти усилия. Его поведение тоже переменилось: он теперь реже улыбался, прежде он был болтлив, теперь же чаще молчал. Кроме того, он сделался еще вспыльчивее прежнего: мастерам несколько раз приходилось выволакивать его из драки. Даже прочие мальчики из его собственной группы, похоже, начали его опасаться. Только с Меченым и Ваэлином Френтис как будто становился таким, как прежде. Он энергично принимал участие в дрессировке подросших щенков. Однако, хотя Френтис по-прежнему молчал о пережитых страданиях, Ваэлин временами замечал, как мальчик водит пальцами по узору затянувшихся шрамов, и лицо у него при этом делается задумчивым, как будто он пытается расшифровать их смысл.

– Болит? – спросил его Ваэлин как-то вечером в эльтриан. Щенки устали после того, как провели целый день на охоте с мастером Хутрилом, и теперь могли только лениво мусолить лакомства, которые ребята бросали им в вольеры.

Френтис поспешно отдернул руку.

– Чуть-чуть. Все меньше и меньше. Аспект Элера дала мне бальзам, чтобы их мазать, это слегка помогает.

– Это моя вина…

– Забудь.

– Если бы я предупредил аспекта…

– Я тебе говорю, забудь!

Френтис с напряженным лицом смотрел в вольер. Кусай, его любимый щенок, почуял его настроение, подошел и принялся лизать ему руку, озабоченно поскуливая.

– Он мертв, – сказал Френтис уже гораздо спокойнее. – А я жив. Так что забудь об этом. Дважды его не убьешь.

Они вместе вернулись в цитадель, кутаясь в плащи: было холодно, хотя зима заканчивалась, и деревья вокруг понемногу одевались зеленой весенней дымкой.

– В будущем месяце – испытание мечом, – сказал Френтис. – Волнуешься?

– Отчего? Думаешь, мне стоит волноваться?

– Я уже прозакладывал все свои ножички на то, что ты одолеешь всех троих в первые же две минуты. Нет, я имею в виду – из-за того, что будет дальше. Тебя же куда-то отошлют, верно?

– Думаю, да.

– Как ты думаешь, нам разрешат служить вместе, когда я пройду посвящение? Мне бы очень этого хотелось.

– Мне тоже. Но не думаю, что у нас есть выбор. В любом случае, снова мы увидимся нескоро, это уж точно.

Они задержались во дворе. Ваэлин чувствовал, что Френтис хочет сказать что-то еще.

– Я… – начал было мальчик, потом умолк, нервно переминаясь с ноги на ногу. – Я рад, что ты замолвил за меня слово, когда я пришел сюда, – сказал он наконец. – Я рад, что попал в орден. У меня такое ощущение, что мне суждено было попасть сюда. Так что ты не переживай особо, что бы со мной ни случилось, ладно? Что бы со мной ни произошло, тебе не обязательно чувствовать себя виноватым и прибегать на помощь, если я попал в беду.

– Ну а ты бы прибежал, если бы в беду попал я?

– Ну, это другое дело.

– Абсолютно то же самое.

Он хлопнул Френтиса по плечу.

– Ступай отдыхать, брат.

Ваэлин успел сделать несколько шагов, когда Френтис сказал нечто, что заставило его остановиться. Еле слышным шепотом мальчик произнес:

– Ожидающий нас погубит.

Ваэлин развернулся и увидел, что Френтис ссутулился, кутаясь в плащ и обнимая себя за плечи, и лицо у него настороженное. В глаза Ваэлину он не смотрел.

– Что-что? – переспросил Ваэлин.

– Он так сказал.

Френтис скривился, как от боли, и Ваэлин понял, что мальчик заново переживает свои страдания в руках Одноглазого.

– Я отказался говорить ему то, что он хотел знать, и он разозлился. Он все расспрашивал меня об испытаниях, о том, чему нас тут учат. Он, кажется, думал, будто нас тут учат Тьме. Тупой ублюдок. Но я все равно не собирался ему ничего говорить. И он снова принялся резать меня ножом, а потом и говорит: «Ожидающий погубит твой ненаглядный орден, мальчик».

«Ожидающий…»

– А он тебе не сказал, что это означает?

– Он снова принялся меня резать, и я потерял сознание. Он только-только успел привести меня в чувство, а тут вы пришли.

– А ты аспекту об этом говорил?

Френтис покачал головой.

– Даже не знаю почему. Просто мне показалось, что об этом никому говорить не стоит, кроме тебя.

Ваэлин ощутил озноб, не имеющий никакого отношения к вечерней прохладе. На миг он снова очутился в лесу во время своего испытания бегом и услышал тех людей, убивших Микеля и спорящих, того ли они убили. «Тот, другой… Ты же слыхал, чего сказал тот, другой… У меня от него мороз по коже…»

– Да, никому об этом не рассказывай, – велел Ваэлин. – Одноглазый тебе ничего не говорил.

Он взглянул на Френтиса, который, дрожа, кутался в плащ, и заставил себя улыбнуться.

– Он был просто безумец. Его слова ничего не значат. Но все же пусть лучше это останется между нами. Если рассказать об этом братьям, пойдут дурацкие разговоры…

Френтис кивнул и зашагал прочь, по-прежнему обнимая себя за плечи под плащом и, видимо, теребя свои шрамы. «Что ему приснится нынче ночью? – подумал Ваэлин и ощутил укол вины и сожаления. – Ну почему это не я убил Одноглазого?»

Глава девятая

Поутру в день испытания мечом прошел ливень, от которого земля раскисла. Их настроения это не улучшило. Испытание проходило на арене на окраине города, в старинном здании из хорошо обработанного гранита, сильно пострадавшем от времени и стихий. Здание называлось просто Кругом, и Ваэлин никогда не встречал ни одного человека, который знал, когда и для чего оно было построено. Теперь, глядя на него, юноша видел, как много общего между этим зданием и храмом Семи орденов, который они обнаружили под городом: здесь опорные колонны ярусами восходили наверх, точно так же, как в том изящном подземном сооружении. Тут и там на камне виднелись орнаменты, полустертые, но замысловатые, напоминающие куда лучше сохранившиеся узоры в храме. Он обратил на это внимание Каэниса, когда мастер Соллис провел их в тень колонн, но Каэнис только хмыкнул в ответ. Сегодня даже он был слишком озабочен, чтобы уделять время любопытству.

Ваэлин видел на лицах братьев страх и неуверенность, но обнаружил, что сам он не в силах разделять эти чувства. Дентоса стошнило так, что он вернул все съеденное за завтраком, а Норта был бледен и стискивал губы, но Ваэлин ничего подобного просто не чувствовал. Ему было не страшно, а почему – он и сам не понимал. Сегодня ему предстоит сойтись в бою с тремя людьми. Он должен их убить, или они убьют его. Ему следовало бы похолодеть перед угрозой смерти. Но, возможно, ему мешало бояться именно то, что ситуация была предельно проста. Его не терзали никакие вопросы, никакие тайны, никакие секреты. Он либо выживет, либо умрет. Но, невзирая на неспособность испытывать страх, предстоящее испытание все же тревожило его, и назойливый голосок где-то в глубине души упорно нашептывал ему то, чего Ваэлин слышать не желал: «Быть может, ты не боишься испытания потому, что это доставляет тебе удовольствие».

Помимо своей воли он вспоминал испытание знанием и ту страшную истину, которую вытянули из него аспекты. «Я умею убивать. Я умею убивать не колеблясь. Мне было суждено сделаться воином». На него нахлынули воспоминания о людях, которых он убил: тот лучник в лесу, безликие убийцы в Доме Пятого ордена, наемник Одноглазого… Он действительно не испытывал колебаний, убивая их, но неужели это доставляло ему удовольствие?

– Ждите здесь.

Мастер Соллис провел их в комнату, расположенную в стороне от главного входа. Стены здесь были толстые, но все равно сюда доносился гул толпы в Круге. Испытание мечом пользовалось неизменной популярностью в городе, но билеты приобрести могли только те, у кого было достаточно денег, так что, как правило, лишь самые богатые подданные Королевства приходили полюбоваться этим трехдневным зрелищем, зачастую ставя громадные суммы на исход того или иного поединка. Полученная прибыль шла Пятому ордену на исцеление болящих. Ваэлин невольно улыбнулся этому парадоксу.

– Ну и чего смешного? – осведомился Норта.

Ваэлин покачал головой, сел на каменную скамью и стал ждать. В сегодняшней группе Ваэлина было двадцать братьев. Остальные пятьдесят, оставшиеся от трех сотен, которые начали обучение десяти-одиннадцатилетними мальчишками, прошли испытание в предыдущие два дня. Пока что десять из них погибли, и еще восемь были изувечены так сильно, что уже не могли продолжать службу в ордене. Многие другие получили серьезные ранения, требующие многих недель лечения. Нескончаемая процессия израненных и подавленных братьев, тянувшаяся в ворота ордена в предыдущие два дня, заметно увеличила ту ношу страха, которую теперь влачили на себе большинство из них. Из всех присутствующих только Ваэлин и Баркус выглядели невозмутимыми.

– Сахарного тростника хочешь? – предложил Баркус, садясь рядом с Ваэлином.

– Спасибо, брат.

Тростник был свежий, и его сладость была слегка едкой, но зато это хоть чуть-чуть отвлекло его от мрачного настроения остальных.

– Интересно, кто будет первым, – сказал Баркус, помолчав. – Интересно, как это вообще решают?

– Жребий кидают, – сказал им мастер Соллис, стоя в дверях. – Низа! Ты первый. Идем.

Каэнис медленно кивнул и с каменным лицом поднялся на ноги. Когда он заговорил, голос его был еле слышен.

– Братья… – начал он, запнулся и умолк. – Я…

Он еще некоторое время пытался что-то сказать, и наконец Ваэлин взял его за руку.

– Мы все понимаем, Каэнис. Скоро увидимся. Мы все скоро увидимся.

Они встали, все пятеро, и взялись за руки. Дентос, Баркус, Норта, Ваэлин и Каэнис. Ваэлин вспомнил, какими они все были в детстве. Баркус – неуклюжий и толстый. Каэнис – тощий и робкий. Дентос – шумный и болтливый. Норта – угрюмый и обидчивый. Теперь он видел лишь тени тех мальчишек: перед ним стояли подтянутые молодые люди с суровыми лицами. Они были сильны. Они умели убивать. Они стали такими, какими сделал их орден. «Что-то кончается, – осознал Ваэлин. – Выживем мы или умрем, а отныне что-то в нашей жизни изменится навсегда».

– Путь был долгий, – сказал Баркус. – Никогда не думал, что сумею забраться так далеко. Мне бы это и не удалось, если бы не вы, ребята.

– Я бы ни за что не согласился что-то изменить, – сказал Дентос. – Я каждый день благодарю Веру за то, что попал в орден.

Лицо у Норты было напряженное, брови нахмурены: он старался совладать со своим страхом. Ваэлин думал, что он ничего не скажет, но спустя какое-то время Норта выдавил:

– Надеюсь… надеюсь, вы все выдержите испытание.

– Выдержим, выдержим! – Ваэлин пожал руки всем по очереди. – Как и всегда. Сражайтесь на совесть, братья!

– Низа! – окликнул мастер Соллис, по-прежнему стоя на пороге. В его голосе звучало нетерпение, Ваэлин удивился, как он вообще разрешил им задержаться. – Идем!

* * *

Ваэлин обнаружил, что сидеть и ждать, пока узнаешь, живы твои друзья или нет, это такая пытка, по сравнению с которой корень джоффрила – все равно что чай с лимоном. Мастер Соллис вызывал его братьев одного за другим, затем следовало короткое ожидание, после чего толпа взрывалась торжествующими воплями, которые звучали то громче, то тише, в зависимости от хода сражения. Через некоторое время Ваэлин обнаружил, что может определить по реакции толпы если не победителя, то хотя бы то, как проходит бой. Некоторые бои завершались быстро, буквально в секунды. Например, сражение Каэниса было очень коротким. Но Ваэлин так и не решил, хорошо это или плохо. Другие бои длились дольше. Баркус и Норта оба сражались в течение нескольких минут.

Последним перед Ваэлином вызывали Дентоса. Дентос вымученно улыбнулся, стиснул рукоять меча и вышел из комнаты следом за мастером Соллисом, не оглядываясь назад. Судя по реву толпы, его бой был весьма зрелищным: хриплые вопли сменялись гробовым молчанием, которое взрывалось аплодисментами, и так несколько раз подряд. Когда по комнате в последний раз прокатилась волна рева, Ваэлин обнаружил, что не может определить, выжил Дентос или погиб.

«Удачи тебе, брат! – думал он, оставшись теперь один в комнате. – Быть может, скоро и я присоединюсь к тебе». Рука уже ныла от того, что он все время стискивал кожаную рукоять меча так, что костяшки побелели. «Неужели мне наконец-то сделалось страшно? – спросил он себя. – Или это просто волнение перед публичным выступлением?»

– Сорна! – В дверях стоял мастер Соллис, он смотрел в глаза Ваэлину так пристально, как никогда прежде. – Пора!

Коридор, ведущий на арену, показался очень длинным, куда длиннее, чем он мог вообразить. Пока он шел по коридору, время играло свои шутки: Ваэлин все никак не мог понять, сколько прошло, минута или час. И все это время рев толпы звучал громче и громче, пока, наконец, Ваэлин не ступил на песок арены и шум не окатил его с головой.

Толпа смотрела на него со всех сторон, с восходящих рядов сидений. Тут было не меньше десяти тысяч человек. Ваэлин никак не мог выделить отдельные лица: все они сливались в бурлящую, жестикулирующую массу. Никто из зрителей, похоже, не обращал внимания на дождь, а между тем дождь хлестал по-прежнему, и вдобавок дул сильный ветер. На песке виднелась кровь – песок разровняли граблями, чтобы кровь не собиралась в лужи, и вдобавок дождь ее размыл, но все равно багровые пятна резко выделялись на зеленовато-желтом фоне арены. Ваэлина ждали трое людей, у каждого в руках был меч азраэльского образца.

– Двое убийц и насильник, – сказал ему мастер Соллис. Ваэлину показалось, что голос у него дрожит, но он решил, что это, должно быть, из-за шума толпы. – Все они заслуживают смерти. Не щади их. Обрати внимание на высокого – он, похоже, умеет держать оружие.

Ваэлин нашел взглядом самого высокого из троих, статного человека лет тридцати пяти, с коротко стриженными волосами и неплохой от природы стойкой: ноги на ширине плеч, меч слегка опущен. «Обученный», – понял Ваэлин.

– Солдат?

– Солдат или целитель, а все равно убийца.

Соллис на долю секунды умолк.

– Удачи тебе, брат.

– Спасибо, мастер.

Он обнажил меч, отдал ножны мастеру Соллису и зашагал вперед, на арену. При его появлении толпа завопила вдвое громче, он даже разбирал отдельные выкрики: «Сорна!.. Убийца Ястребов!.. Убей их, парень!..»

Он остановился примерно в десяти футах от тех троих, смерил взглядом каждого по очереди. Рев толпы утих, все застыли в ожидании. «Двое убийц и насильник…» Они были совсем не похожи на преступников. Тот, что слева, был просто испуганный небритый дядька, который сжимал меч в трясущейся руке, в то время как сверху хлестал дождь, а десять тысяч душ ждали его смерти. «Насильник», – решил Ваэлин. Тот, что справа, был покрепче и боялся меньше. Он то и дело переступал с ноги на ногу, смотрел на Ваэлина из-под насупленных бровей и крутил мечом, рассыпая брызги с клинка. Он что-то сказал, с губ у него брызнула дождевая вода: то ли выругался, то ли бросил вызов, но Ваэлин ничего не расслышал за дождем и ветром. «Убийца». Третий, солдат, не проявлял страха и не испытывал потребности размахивать мечом или выражать агрессию словесно. Он просто ждал, не сводя глаз с противника, все в той же стойке опытного фехтовальщика, столь хорошо известной Ваэлину. «Убивать он, несомненно, умеет. Но убийца ли он?»

Человек справа атаковал первым, как и рассчитывал Ваэлин. Он сделал выпад, который не составило труда отбить. Ваэлин использовал инерцию удара, чтобы направить свой меч ему в шею. Однако коренастый оказался проворен: он увернулся, и меч всего лишь рассек ему щеку. Человек слева попытался было воспользоваться тем, что противник отвлекся, с криком бросился на Ваэлина, задрав меч выше головы, и рубанул, целясь в плечо. Ваэлин развернулся, меч промахнулся не более чем на дюйм и врезался в песок. Острие меча Ваэлина вонзилось небритому под подбородок, прошло сквозь язык и кость и достало до мозга. Ваэлин быстро выдернул клинок и сделал шаг назад, зная, что теперь атакует солдат.

Его выпад был быстрым и умелым: удар в грудь, который должен был убить Ваэлина. Юноша поймал клинок на меч, и острие ушло вверх, оставив грудь солдата открытой. Ответный удар Ваэлина был стремительным, таким стремительным, что никто из его братьев отпарировать бы не сумел, но высокий отразил его без особого труда. И отступил назад, слегка пригнувшись, опустив меч к земле. Он не сводил глаз с Ваэлина.

Коренастый пытался зажать ладонью разрубленную щеку, шатаясь и бестолково размахивая мечом. Его окровавленные губы осыпали Ваэлина бранью, которой тот все равно не слышал.

Ваэлин сделал ложный выпад в сторону высокого, рубанул по ногам, чтобы заставить его отступить, потом атаковал коренастого таким быстрым движением, что защититься бы тот никак не успел, перекатился, уходя от бестолкового взмаха, и нанес смертельный удар в спину. Острие меча пронзило коренастому сердце и вышло из груди. Ваэлин уперся ногой в спину умирающему и выдернул из него клинок – как раз вовремя, чтобы успеть пригнуться, уворачиваясь от нового удара высокого. Ему показалось, будто он увидел, как клинок разрубил на лету дождевую каплю.

Они отступили друг от друга, кружа, держа мечи наготове, скрестив взгляды. Коренастый умер не сразу: он еще несколько секунд корчился на мокром песке между ними, изрыгая проклятия, пока, наконец, не испустил дух и не обмяк, поливаемый дождем.

Ваэлина внезапно охватило все то же чувство неправильности происходящего, которое он уже испытывал прежде: в лесу, в Доме Пятого ордена, когда сестра Хенна явилась его убить, и тогда, когда он ждал Френтиса с испытания глушью. В его оставшемся противнике было что-то не то. Уверенный взгляд, разворот плеч, что-то в самом его существе говорило ужасную, несомненную правду: этот человек не преступник! Этот человек не убийца! Откуда Ваэлин это знал – он бы и сам не мог сказать. Но ощущение это было сильным как никогда, и Ваэлин не сомневался в том, что оно его не обманывает.

Он остановился, опустил острие меча, выпрямился. Суровые, напряженные черты его лица смягчились. Он впервые почувствовал, как хлещет дождь, как ветер холодит кожу. Высокий озадаченно нахмурил брови: Ваэлин вышел из боевой стойки, меч он теперь держал острием книзу, дождь смывал кровь с клинка. Он вскинул левую руку, давая знак, что хочет мира.

– Кто вы?..

Высокий атаковал стремительно, неуловимо для глаза, меч его стрелой летел в сердце Ваэлина. Выпад был стремительней любого из выпадов мастера Соллиса, он должен был убить Ваэлина. Но юноша каким-то чудом ухитрился развернуться так, что острие меча пронзило лишь его рубашку, и лезвие слегка порезало грудь.

Голова высокого упала Ваэлину на плечо, отчаянная решимость в глазах исчезла, губы приоткрылись, он слегка охнул, кожа стремительно бледнела.

– Кто вы такой? – шепотом спросил Ваэлин.

Высокий отшатнулся назад, меч Ваэлина с тошнотворным хрустом вышел у него из груди. Высокий медленно повалился на колени, опираясь на собственный меч, уронил подбородок на навершие рукояти. Ваэлин увидел, что губы у него шевелятся, и опустился на колени рядом с ним, чтобы расслышать, что он говорит.

– Жена… моя… – сказал высокий. Как будто это все объясняло. Он снова встретился взглядом с Ваэлином, и на миг в его глазах что-то промелькнуло. Извинение? Сожаление?

Ваэлин подхватил падающее тело, ощутил, как оно содрогнулось, испуская дух. Он держал на руках убитого солдата, сверху хлестал дождь, и вокруг бушевала кровожадная толпа.

* * *

Ваэлин никогда прежде не напивался. Ощущение оказалось неприятное, вроде того головокружения, которое он испытывал, получив на тренировке сильный удар по голове, только длилось оно дольше. Эль был горьким на вкус, и, сделав первый глоток, Ваэлин скривился.

– Ничего, привыкнешь! – заверил его Баркус.

Трактир находился неподалеку от западной городской стены, и посещали его в основном стражники и местные купцы. Большинство из них предпочли не обращать внимания на пятерых братьев, хотя кое-кто встретил Ваэлина поздравлениями.

– Лучшее пари в моей жизни! – воскликнул багроволицый старик, приветственно вскинув свою кружку. – Я на тебе нынче неплохо заработал, брат! Когда все подумали, что тебя вот-вот грохнут, за тебя давали десять к одному!..

– Заткнись! – бросил старику Норта. Левая рука у него висела на перевязи, предплечье было туго перебинтовано, но лицо у юноши было достаточно угрожающим, чтобы старичок побледнел и молча плюхнулся на место.

Они нашли свободный столик, Баркус заказал выпивку на всех. Он прихрамывал – его ранили в лодыжку, – и по пути от стойки к столику довольно много пролил.

– Урод неуклюжий! – буркнул Дентос. – В следующий раз сам пойду.

Он был единственным, кто не получил на испытании ни единой царапины, хотя глаза у него испуганно блестели, и он почти не мигал, словно боялся того, что увидит, когда закроет глаза.

Каэнис пригубил свой эль и озадаченно нахмурился.

– Судя по тому, как люди к нему стремятся, я думал, эта штука вкуснее!

Вдоль скулы у него тянулось восемь швов. Брат из Пятого ордена, зашивавший рану, заверил его, что шрам останется на всю жизнь.

– Ну, – сказал Норта, поднимая кружку, – мы все здесь.

– Ага, – Дентос поднял свою и чокнулся с Нортой. – Ну, за… наверно, за то, что все здесь.

Они выпили. Ваэлин через силу хлебал эль, но выпил свою кружку до дна.

– Полегче, брат! – предупредил его Баркус.

Ваэлин обнаружил, что все они нервно переглядываются через стол. Он смотрел на пену, осевшую на дне кружки. Перед этим в Круге имела место неприглядная сцена с мастером Соллисом: Ваэлин осведомился, кто такой был этот высокий, и получил короткий ответ: «Убийца».

– Он был не убийца! – возразил Ваэлин. Нарастающий гнев перевесил привычную почтительность. Перед глазами все стояло лицо высокого, которого он отправил навстречу смерти. – Мастер, кто был этот человек? Почему мне следовало его убить?

– Городская стража каждый год предоставляет нам некоторое количество приговоренных к смерти, – отвечал Соллис. Его терпение явно было на исходе. – Мы отбираем самых сильных и опытных. Кто это такие – не наше дело. И не твое, Сорна.

– Сегодня – мое!

Ваэлин подступил ближе. Его все сильнее охватывал гнев.

– Ваэлин! – предостерег его Каэнис, перехватив его за запястье.

– Я убил ни в чем не повинного человека! – бросил Ваэлин в лицо Соллису, стряхнув с себя руку Каэниса и подходя еще ближе. – Зачем? Чтобы доказать вам, что убивать я умею? Это вы и так знаете. Это вы его выбрали, верно? Зная, что он – самый опытный. Зная, что именно мне предстоит с ним сразиться.

– Легкое испытание – не испытание, брат.

– Легкое?!

Перед глазами встала багровая пелена, Ваэлин почувствовал, как рука сама тянется к мечу.

– Ваэлин!

Дентос и Норта встали между ними, Баркус оттащил его назад, Каэнис цепко ухватил его за правую руку.

– Уберите его отсюда! – приказал Соллис, и товарищи поволокли Ваэлина к выходу. Он буквально двух слов связать не мог от ярости. – До завтра можете быть свободны. Помогите своему брату прийти в себя!

Ваэлин не был уверен, что эль – лучший способ прийти в себя. Его гнев ничуть не утих; наоборот, его страшно бесило то, что комната как будто движется сама по себе.

– Мой дядюшка Дерв мог выдуть за один присест больше эля, чем любой другой человек на свете, – сказал Дентос после четвертой кружки. Голова у него безвольно раскачивалась. – Они, бывало, каждый раз на летней ярмарке устраивали состязание. Люди за м-много миль схдились, во как! Но его н-никто одолеть не мог. Он б-был чемпионом пять лет кряду. Стал бы на шстой, да зимой упился насмерть.

Дентос умолк и громко рыгнул.

– Вот же старый дурень!

– Вот это и называется «веселиться»? – осведомился Каэнис, держась за стол обеими руками, словно боялся упасть.

– Ну, мне лично совсем неплохо! – сказал Баркус, радостно ухмыляясь. Рубаха у него промокла от эля, но он, похоже, совсем не обращал внимания на то, что каждый раз, как он прихлебывает из кружки, по подбородку у него стекают ручейки эля.

– Двое братьев… – говорил Норта. Он уже больше часа талдычил про свое испытание. Судя по тому, что удалось разобрать Ваэлину, двое из тех, кого он убил, были братья, по всей видимости, разбойники. – Близнецы… по-моему. Выглядели совершенно одинаково и даже перед смертью издали один и тот же звук…

Желудок у Ваэлина скрутило неприятной судорогой, и юноша понял, что его сейчас стошнит.

– Пойду выйду, – пробормотал он, встал и поплелся к двери. Ноги, казалось, начисто разучились ходить по прямой.

На улице в легкие хлынул свежий воздух, тошнота немного унялась, но Ваэлин все равно провел несколько минут, блюя над сточной канавой. Потом привалился спиной к стене трактира и медленно сполз на мостовую. Дыхание клубилось в холодном воздухе. «Жена моя», – сказал высокий. Может быть, он звал ее. Или просто призывал воспоминание, чтобы ее лицо было последним, что он унесет с собой Вовне.

– Человеку, у которого так много врагов, нельзя позволять себе становиться настолько уязвимым.

Стоящий над ним мужчина был среднего роста, но хорошо сложен, с худощавым, изборожденным глубокими морщинами лицом и пронзительным взглядом.

– Эрлин! – сказал Ваэлин, высвобождая рукоять ножа. – А вы совсем не изменились.

Он обвел мутным взглядом пустынную улицу.

– Я что, уснул? Вы действительно здесь?

– Здесь, здесь, – Эрлин наклонился и подал ему руку. – А тебе, по-моему, хватит на сегодня.

Ваэлин взял протянутую руку и не без труда поднялся на ноги. К его собственному удивлению, он обнаружил, что сделался минимум на полфута выше Эрлина. Когда они виделись в прошлый раз, Ваэлин едва доставал ему до плеча.

– Я так и думал, что ты вымахаешь высоким, – сказал Эрлин.

– А Селла? – спросил Ваэлин.

– С Селлой все было в порядке, когда я виделся с нею в последний раз. Я знаю, что она бы попросила меня поблагодарить тебя за все, что ты для нас сделал.

«Я стану воином, но не убийцей! – вспомнилось Ваэлину его мальчишеское решение. – Я буду убивать в честном бою, но не обращу меча против невинных». Какой пустой, какой наивной выглядела теперь эта детская решимость! Он вспомнил, с каким отвращением слушал рассказы брата Макрила об убитых отрицателях. Велика ли теперь разница между ним и братом Макрилом?

– Ее платок по-прежнему при мне, – сказал Ваэлин, стараясь думать о чем-нибудь более приятном. – Не могли бы вы ей его вернуть?

Он принялся неуклюже рыться за пазухой в поисках платка.

– Не уверен, что сумел бы ее найти, даже если бы и захотел. К тому же, думаю, она бы предпочла, чтобы ты оставил его себе.

Эрлин взял Ваэлина под локоть и повел его прочь от трактира.

– Пошли, пройдемся. Пусть в голове проветрится. К тому же я хотел бы тебе о многом рассказать.

Они шли пустынными улочками западных кварталов, мимо мастерских, которые говорили о том, что это район ремесленников. К тому времени, как они вышли к реке, в затылке у Ваэлина заныло, а ноги мало-помалу начали обретать уверенность. Ваэлин понял, что начинает трезветь. Они постояли на берегу, глядя на то, как лунный свет играет в стремнине, вспенивающей непроглядно-черные воды.

– Когда я побывал тут впервые, – сказал Эрлин, – река была такая вонючая, что к ней и близко подходить не хотелось. До того, как построили канализацию, все городские нечистоты стекали в реку. Теперь вода такая чистая, что из реки даже пить можно.

– Я вас видел, – сказал Ваэлин. – На летней ярмарке, четыре года назад. Вы смотрели представление кукольного театра.

– Да. Я был там по делу.

Судя по тону Эрлина, он не собирался рассказывать, по какому именно.

– Вы сильно рискуете, возвращаясь сюда. По всей вероятности, брат Макрил до сих пор вас ищет. А он не тот человек, чтобы бросить охоту.

– Это верно. Прошлой зимой он меня поймал.

– Да?! Но как вы тогда?..

– Это очень долгая история. Короче говоря, он припер меня к стенке на склоне горы в Ренфаэле. Мы сразились, я проиграл, он меня отпустил.

– Он вас отпустил?!

– Да. Я и сам сильно удивился.

– А он не сказал почему?

– Да он вообще почти ничего не сказал. Я пролежал связанным всю ночь, а он сидел у костра и напивался до бесчувствия. Через некоторое время я потерял сознание – он меня довольно-таки сильно избил. А поутру, когда я очнулся, мои путы исчезли, и сам Макрил ушел.

Ваэлин вспомнил слезы, блестевшие в глазах Макрила. «Может, он все-таки лучше, чем я о нем думаю…»

– Я видел твой сегодняшний бой, – сказал ему Эрлин.

Ваэлин почувствовал, как затылок заныл сильнее прежнего.

– Вы, должно быть, богаты, раз смогли купить билет.

– Отнюдь. В Круг можно пробраться путем, о котором мало кто знает: проходом под стеной, из которого открывается отличный вид на арену.

Молчание все тянулось. Ваэлину не хотелось обсуждать свое испытание, к тому же его сильно тревожило ощущение, что его вот-вот снова стошнит.

– Вы говорили, что хотите мне что-то сказать, – заметил он, в основном в надежде, что разговор поможет ему отвлечься от нарастающей тошноты.

– У одного из людей, которых ты убил, была жена.

– Знаю. Он мне сказал.

Ваэлин взглянул на Эрлина и обнаружил, что тот смотрит на него очень пристально.

– Вы его знали?

– Мало. В основном я общался с его женой. Она помогала мне раньше. Можно считать, что мы с ней друзья.

– Она из отрицателей?

– С твоей точки зрения – да. Сама она зовет себя «ищущей».

– И ее муж тоже разделял эти… верования?

– О нет! Его звали Урлиан Джурал. Некогда его звали братом Урлианом. Он был, как и ты, братом Шестого ордена, но ушел оттуда ради Иллии, своей жены.

«Тогда неудивительно, что он так хорошо сражался!»

– Я принял его за солдата.

– Уйдя из ордена, он сделался кораблестроителем, стал уважаемым человеком, у него была своя верфь, он строил баржи – говорят, лучшие на реке.

Ваэлин грустно покачал головой. «Послужил, называется, Вере: убил ни в чем не повинного корабела!»

– А как он попал на арену? Я же знаю, что он не был убийцей.

– Это случилось во время мятежей. Местные пронюхали про то, что Иллия иной веры, как именно – понятия не имею. Может, сынишка ее проболтался за игрой, дети такие доверчивые. Ну и за ней пришли, десять мужиков с веревкой. Урлиан двоих убил, еще троих ранил, остальные сбежали, но вернулись с городской стражей. Урлиана задавили числом и отвели в Черную Твердыню, и жену его тоже.

– А сына?

– Сын спрятался по приказу отца, когда началась драка. Он теперь в безопасности. У моих друзей.

– Но если Урлиан защищал жену, какое же это убийство? Суд не мог этого не учесть.

– Разумеется. Но у судьи были богатые друзья, которые воспользовались удобным случаем. Ты знал, что против тебя в этом испытании почти никто не ставил? У тебя были слишком высокие шансы. Если выпустить на арену Урлиана, это позволило бы их уравнять. И ему сделали предложение: признать себя преступником и быть избранным для испытания. Устроить это было несложно: твои мастера не могли не оценить его умения. Если бы он убил тебя, он и его жена получили бы свободу.

Ваэлин обнаружил, что полностью протрезвел. Тошнота развеялась, вытесненная холодной, неукротимой решимостью.

– Его жена по-прежнему в Черной Твердыне?

– Да. Теперь она, должно быть, уже знает о судьбе мужа. Боюсь подумать, на что может толкнуть ее горе.

– А имена этого судьи и его богатых друзей вам известны?

– А если я тебе их скажу, что ты станешь делать?

Ваэлин устремил на него холодный пристальный взгляд.

– Убью их всех. Вы ведь на это рассчитывали? Толкнуть меня на путь мести. Хорошо, я согласен. Просто сообщите мне имена.

– Ваэлин, ты меня не понял. Мести я не хочу. В любом случае, всех их тебе и не убить. У богатых людей из знатных семей много защитников и охранников. Одного ты, может, и убьешь, но не всех. Тебя зарубят, а Иллия по-прежнему будет ждать своей судьбы в Черной Твердыне.

– Зачем тогда было мне об этом рассказывать, раз сделать я ничего не могу?

– Ты можешь выступить в ее защиту. Твое слово дорогого стоит. Если бы ты пошел к своему аспекту и объяснил…

– Она отрицательница. Они не станут ей помогать, пока она не отречется от своей ереси.

– Этого она не сделает. Она привязана душой к своим верованиям куда сильнее, чем ты можешь себе представить. Сомневаюсь, что она могла бы отречься от них, даже если бы хотела. Но я знаю, что ваш аспект, Ваэлин, человек сострадательный, и он выступит в ее защиту.

– Даже если и так, со времени последнего конклава Черная Твердыня уже не охраняется Шестым орденом. Она попала в руки Четвертого. Я встречался с аспектом Тендрисом – он не станет помогать нераскаянному отрицателю.

Ваэлин отвернулся к реке. Грудь его терзали гнев и беспомощность, перед мысленным взором вновь и вновь всплывало бледное лицо Урлиана, просящего за свою жену.

– Так, значит, ты ничего сделать не можешь? – спросил Эрлин. В его голосе звучала безнадежность. Ваэлин понял, что Эрлин решился встретиться с ним в порыве отчаяния и сильно рисковал при этом.

– Придя сюда, вы проявили большое доверие ко мне, – сказал Ваэлин. – Спасибо.

– Я прожил достаточно долго, чтобы уметь видеть в людских сердцах.

Эрлин отступил от реки, протянул руку Ваэлину.

– Извини, что взвалил на тебя эту ношу. Отныне я больше не потревожу тебя.

– По мере того, как я становлюсь старше, я все больше убеждаюсь, что знание правды лишним не бывает. Это не ноша, а дар.

Ваэлин пожал протянутую руку.

– Назовите мне имена.

– Я не стану открывать тебе путь, ведущий к твоей собственной смерти.

– Этого не будет. Доверьтесь мне. Я кое-что придумал.

Глава десятая

Он выбрал ворота в восточной стене, рассчитав, что там будет меньше всего народу. Невзирая на поздний час, главные ворота дворца охранялись слишком бдительно, и слишком много уст готовы будут поведать о том, как Ваэлин Аль-Сорна явился требовать аудиенции у короля.

– Вали отсюда, парень, – сказал ему сержант на воротах, не давая себе труда выйти из караулки. – Иди проспись!

Ваэлин сообразил, что от него, должно быть, разит, как из пивной бочки.

– Мое имя – брат Ваэлин Аль-Сорна из Шестого ордена, – сказал он так надменно, как будто имел полное право тут находиться. – Я прошу аудиенции у короля Януса.

– О Вера! – безнадежно выдохнул сержант. Он вышел из караулки и свирепо уставился на Ваэлина. – Знаешь ли ты, что человека, назвавшегося офицеру королевской стражи чужим именем, могут и высечь?

За спиной у сержанта появился стражник помоложе. Он уставился на Ваэлина с благоговейным выражением, которое того изрядно нервировало.

– Э-э, сержант…

– Но время уже позднее, а я сегодня добрый!

Сержант надвигался на Ваэлина, стиснув кулаки, и его седые брови гневно хмурились, суля взбучку.

– Так что я просто надаю тебе по ушам и отправлю восвояси!

– Сержант! – настойчиво повторил молодой, хватая начальника за локоть. – Это же он самый!

Сержант бросил взгляд на молодого, потом снова на Ваэлина, смерил его глазами…

– Точно?

– Ну а кто сегодня в Кругу дежурил, как не я? Это точно он!

Сержант разжал кулаки, но хмуриться не перестал.

– Что у тебя за дело к королю?

– Это только для королевских ушей. Он меня примет, если ему доложат, что я здесь. А если до него дойдет, что меня прогнали прочь, он будет недоволен.

«Ну и здоров ты врать!» – поздравил он сам себя. На самом деле Ваэлин был вовсе не уверен, что король вообще захочет его видеть.

Сержант задумался. Его шрамы говорили о многолетней суровой службе, и Ваэлин сообразил, что сержанту совсем не хочется рисковать своей честно заслуженной пенсией.

– Передай капитану мои извинения, – сказал сержант молодому стражнику. – Разбуди его и доложи о нашем госте.

Молодой стражник убежал, торопливо отперев калитку, вделанную в громадные дубовые ворота, а Ваэлин с сержантом остались стоять молча, опасливо меряя друг друга взглядом.

– Я слыхал, ты одолел пятерых подосланных отрицателями убийц в ночь резни аспектов, – буркнул наконец сержант.

– Их было пятьдесят.

Казалось, миновала целая вечность, прежде чем калитка снова открылась и молодой стражник вернулся с подтянутым молодым человеком, одетым в безукоризненную форму капитана королевской конной стражи. Он коротко, оценивающе взглянул на Ваэлина и протянул ему руку.

– Здравствуйте, брат Ваэлин, – сказал он с легким ренфаэльским акцентом. – Капитан Нирка Смолен, к вашим услугам.

– Прошу прощения, что пришлось вас разбудить, капитан, – сказал Ваэлин, слегка выбитый из колеи безупречным внешним видом молодого человека. Все, от блеска сапог до аккуратно подстриженных усиков, говорило о внимании к деталям. Капитан уж точно не был похож на человека, которого только что вытащили из постели.

– Ничего-ничего! – капитан Смолен указал на открытую калитку. – Идемте?

Детские воспоминания Ваэлина о блеске и роскоши не имели ничего общего с интерьерами восточного крыла дворца. Миновав небольшой дворик, он очутился в лабиринте коридоров, заставленных разнообразными пыльными сундуками и картинами, занавешенными холстиной.

– Это крыло используется в основном как кладовая, – пояснил капитан Смолен, видя его озадаченное лицо. – Король получает немало подарков.

Ваэлин шел вслед за капитаном через множество коридоров и комнат, пока, наконец, они не очутились в просторном зале с полом в клеточку и несколькими величественными картинами на стенах. Картины тотчас же привлекли внимание Ваэлина: каждая из них была минимум футов семь в поперечнике и изображала какую-нибудь батальную сцену. Сцены были разные, но центральная фигура оставалась одной и той же: красивый мужчина с огненно-рыжими волосами, верхом на белом скакуне, с мечом, вскинутым над головой. «Король Янус…» Короля Ваэлин помнил смутно, однако не припоминал, чтобы у него была такая квадратная челюсть и такие широкие плечи.

– Шесть битв, воссоединивших Королевство, – пояснил капитан Смолен. – Кисти мастера Бенрила Лениаля. Он писал их более трех лет!

Ваэлин вспомнил рисунки мастера Бенрила в комнатах аспекта Элеры: как подробно все было прорисовано, как вывороченные наружу внутренности, казалось, выпирают из бумаги. Тут подобной отчетливости не было и в помине. Краски были яркие, но не живые, сражающиеся воины выписаны тщательно, но выглядели как-то скованно, как будто они и не сражались, а просто застыли в нужной позе.

– Не лучшие его работы, верно? – заметил капитан Смолен. – Понимаете, он их писал по приказу. Не думаю, что его особенно интересовала эта тема. А видели ли вы его фреску в Большой библиотеке, в память о жертвах «красной руки»? Вот где дух захватывает!

– Я никогда не бывал в Большой библиотеке, – ответил Ваэлин, подумав, что у капитана Смолена, похоже, много общего с Каэнисом.

– А зря. Это подлинная гордость Королевства. Сдайте, пожалуйста, ваше оружие.

Ваэлин расстегнул и снял плащ с четырьмя метательными ножами, закрепленными в его складках, отстегнул свой меч, снял с пояса охотничий нож и вынул из левого сапога кинжал с узким лезвием.

– Хорош! – сказал капитан Смолен, любуясь кинжалом. – Альпиранский?

– Не знаю. Я снял его с убитого.

– Оно будет вас ждать здесь.

Смолен сложил оружие на стоящий рядом столик.

– К нему никто не притронется.

С этими словами он подошел к пустому участку стены и толкнул. Кусок стены отворился внутрь, за ним открылась темная лестница.

– Ступайте по лестнице на самый верх.

– Он там? – спросил Ваэлин. Он-то рассчитывал, что его проведут в тронный зал или какую-нибудь приемную.

– Конечно. И лучше не заставлять его ждать.

Ваэлин кивул в знак благодарности и начал подниматься по лестнице. Масляные лампы, развешанные по стенам, слабо освещали ступени. Смолен захлопнул дверь у него за спиной, и на лестнице сделалось еще темнее. Ваэлин, как и было велено, поднимался по лестнице, звук его шагов по каменным ступеням гулко отдавался в замкнутом пространстве. Дверь наверху была слегка приоткрыта и четко обрисована ярким светом из комнаты за дверью. Когда Ваэлин ее отворил, дверь громко заскрипела, однако человек, сидящий за столом напротив, даже не поднял головы. Он склонился над свитком и скрипел по нему пером, выводя мелкие буквы. Человек был стар, уже за шестьдесят, но по-прежнему широкоплеч. Длинные волосы падали ему на лицо. Некогда рыжие, теперь они поседели, но до сих пор слегка отливали медью. На человеке была простая белая рубаха, с рукавами, выпачканными в чернилах, и единственным украшением на нем был золотой перстень с печаткой на среднем пальце правой руки. На печатке был изображен конь, вставший на дыбы.

– Ваше величество… – начал Ваэлин, опустившись на одно колено.

Король вскинул левую руку, подал Ваэлину знак встать и указал на стоявшее поблизости кресло. Все это – не прекращая писать. Подойдя к креслу, Ваэлин обнаружил, что оно завалено книгами и бумагами. Поколебавшись, он бережно сгреб их, положил на пол и сел.

И стал ждать.

Единственным звуком в комнате был скрип королевского пера. Ваэлин подумал, не заговорить ли снова, но что-то подсказало ему, что лучше помолчать. Вместо этого он принялся разглядывать комнату. Он думал, будто комната аспекта Элеры битком набита книгами, но королевский кабинет ее посрамил. Книги стояли вдоль стен длинными рядами, восходящими почти до самого потолка. Между шкафами стояли сундуки со свитками, часть из них потрескавшиеся и выцветшие от времени. Единственным украшением комнаты служила большая карта Королевства над очагом. Карта частично была покрыта какими-то пометками, написанными мелким быстрым почерком. Интересно, что некоторые пометки были написаны красными чернилами, а некоторые – черными. Внизу, на краю карты, был какой-то список, каждый пункт списка был написан черным и вычеркнут красным. Список был длинный.

– Лицо у тебя отцовское, но смотришь ты, как твоя мать.

Ваэлин уставился на короля. Король отложил перо и откинулся на спинку кресла. Его зеленые глаза ярко и проницательно блестели на морщинистом обветренном лице. Ваэлин поймал себя, что невольно пялится на красные шрамы на шее короля – следы от перенесенной в детстве «красной руки».

– В-ваше величество? – выдавил Ваэлин.

– Твой отец был очень толков, когда речь шла о войне, но в остальном он, по правде говоря, был туп как булыжник. Мать же твоя была умна практически во всех отношениях. Вот сейчас ты выглядел совсем как она, когда смотрел на мою карту.

– Уверен, она была бы польщена, узнав, что вы были о ней столь высокого мнения, ваше величество.

Король вскинул бровь.

– Не надо мне льстить, мальчик. У меня на то слуги есть. Кроме того, ты этого совершенно не умеешь. По крайней мере, в этом ты похож на своего отца.

Ваэлин почувствовал, как вспыхнули у него щеки, хотел было извиниться, но промолчал. «Он прав, плохой из меня придворный».

– Простите за вторжение, ваше величество. Я пришел просить вас о помощи.

– Большинство людей приходят ко мне именно за этим. Хотя обычно они приносят с собой неприлично дорогие подарки и по нескольку часов подобострастно пресмыкаются передо мной. Ты тоже будешь пресмыкаться передо мной, юный брат? – Королевские губы скривились в невеселой ухмылке.

– Нет, – Ваэлин обнаружил, что его трепет стремительно развеялся, сменившись холодным гневом. – Нет, ваше величество. Не буду.

– И тем не менее ты являешься сюда в непристойно позднее время и требуешь от меня милостей.

– Я ничего не требую.

– Однако же ты чего-то хочешь. Интересно, чего именно? Денег? Вряд ли. Для твоих родителей деньги значили мало. Смею предположить, что и для тебя тоже. Быть может, помощи в сватовстве? Ты положил глаз на какую-то девицу, но ее отец не желает видеть в зятьях безденежного мальчишку из ордена?

Король склонил голову набок, пристально изучая Ваэлина.

– Нет, вряд ли. Что же это может быть?

– Справедливости, – сказал Ваэлин. – Правосудия для невинно убиенного человека и для его семьи.

– Вот как? Невинно убиенного? И кем же?

– Мною, ваше величество. Сегодня на испытании мечом я убил человека. Он был невинен, он стал жертвой неправедного приговора, вынесенного лишь затем, чтобы свести его со мной на испытании.

Король перестал улыбаться, лицо его сделалось куда более серьезным, но при этом абсолютно непроницаемым.

– Рассказывай.

Ваэлин рассказал ему обо всем: об аресте Урлиана, о том, что его жену заточили в Черную Твердыню, и назвал имена ответственных за это: Джентиль Аль-Хильза, судья, вынесший приговор Урлиану, а также Мандриль Аль-Унза и Харис Эстиан, два богатых человека, которые рассчитывали нажиться на его смерти.

– А откуда у тебя эти сведения? – спросил король, когда Ваэлин договорил.

– Сегодня вечером меня нашел один человек, которому я доверяю.

Ваэлин помолчал, набираясь мужества, чтобы пойти на риск – он понимал, что без этого нельзя.

– Человек, которому много известно о тех несчастьях, что преследуют отрицателей нашего Королевства.

– Ага. Для члена ордена у тебя весьма необычные знакомства.

– Вера учит нас, что разум человека должен быть открыт для истины, где бы он ее ни встретил.

– Похоже, что и манеру говорить ты тоже унаследовал от матери.

Король вынул из стопки на столе свежий лист бумаги, обмакнул перо в бутылку черных чернил и написал короткую записку. Потом протер перо рукавом, обмакнул его в красные чернила и написал список под черным текстом. В завершение он поставил замысловатую роспись, потом взял свечу и палочку сургуча, подержал сургуч над свечкой, капнул им на бумагу, легонько подул на сургуч и приложил к нему свой перстень.

– Каждый раз, как я ставлю свое имя под такой бумагой, – сказал король, отложив перо, – мне приходится вносить исправления в карту.

Ваэлин снова обернулся к висящей на стене карте и посмотрел на список: черные слова, перечеркнутые красным. «Имена, – понял он. – Имена людей, которых он убил. Должно быть, где-то там и отец Норты…»

– Этих людей я казню, – сказал король. – На основании того, что ты мне рассказал. Суда не будет: королевское слово выше любого закона. Их семьи меня возненавидят, но, поскольку я все равно намерен конфисковать их имущество и оставить их без гроша, это не имеет значения.

Ваэлин встретился взглядом с королем, пытаясь решить, не шутит ли тот, – но нет, это были не шутки.

– Не следует карать семью за преступление всего лишь одного из ее членов.

– Со знатью иначе нельзя. Если оставить родственникам их богатства, рано или поздно они воспользуются ими против меня. К тому же я знаю этих людей и их родню. Гнусные, алчные твари все поголовно. Жизнь под забором пойдет им только на пользу.

– Вы придаете слишком большой вес моим словам, ваше величество. А что, если я солгал?

– Ты не лгал. Пробыв тридцать лет королем, поневоле научишься отличать ложь от правды.

«Королевское правосудие весьма сурово…» – подумал Ваэлин. Согласен ли он мириться с этим? Но, взглянув в непреклонное лицо короля, он осознал, что выбора у него нет. Ход событий был предопределен в тот миг, как он открыл рот.

– А что с женой того человека?

– Да, это проблема. Она ведь нераскаянная отрицательница. Аспект Тендрис, несомненно, постарается вывесить ее на стене в железной клетке. Если она, конечно, не умрет под пытками.

– Но, ваше величество, ведь вы король нашего Королевства и поборник Веры. Вы должны иметь какое-то влияние…

– Должен, говоришь? – На лице короля отобразился гнев, смешанный с усмешкой. – То, что я должен, я уже сделал, – он указал на подписанный им смертный приговор. – Долг короля – вершить правосудие везде, где он может. Я убью этих людей, потому что они нарушили законы Королевства и заслужили такой конец. Что до жены их жертвы, ее преступления выходят за пределы моей юрисдикции. А потому вопрос не в том, что я «должен», а в том, что я могу сделать, если это будет отвечать моим целям. Что ж, Ваэлин Аль-Сорна, объясни мне, каким образом спасение жизни этой женщины послужит моим целям. Ты воспользовался своим именем, чтобы проникнуть сюда. Так больше тебе сказать нечего?

«Матушка, прости меня!»

– Я знаю, что у вашего величества были свои планы на мой счет, до того как отец отправил меня в орден. Если вам угодно, я готов предоставить себя в ваше распоряжение, при условии, что вы дадите свободу жене Урлиана.

Король взял хрустальный графин, стоявший на столе, и плеснул в бокал красного вина.

– Кумбраэльское, десятилетней выдержки. Чем хорошо быть королем – в твоих подвалах всегда будут лучшие вина.

Он предложил графин Ваэлину.

– Не угодно ли отведать?

Голова у Ваэлина все еще болела после давешней попойки.

– Нет, ваше величество, благодарю вас.

– Твой отец тоже не стал бы пить со мной.

Король неторопливо пригубил вино.

– Но он и не пытался со мной торговаться. Я приказывал, он выполнял.

– Верность – наша сила.

– Ага. Отличный девиз, один из лучших у меня. Я сам его для него сочинил, и даже ястреба, как ваш семейный герб, выбрал для него сам. По правде говоря, это было нечто вроде шутки. Твой отец не переваривал ястребиную охоту, в конце концов, это развлечение для знати.

Он отхлебнул еще вина, вытер с губ красную полосу рукавом, испачканным в чернилах.

– Ты знаешь, отчего он ушел со службы?

– Я слышал, будто вы с ним повздорили оттого, что он хотел жениться и узаконить мою сестру.

– А, так ты про нее знаешь? Должно быть, это было для тебя серьезное потрясение. Что ж, это правда: я действительно отказал твоему отцу в разрешении жениться, и он из-за этого рассердился. Но, по правде говоря, я полагаю, что он решился меня бросить, когда мне пришлось казнить своего первого министра. Они много лет были на ножах, но, когда воровство Аль-Сендаля выплыло наружу, твой отец высказался в его защиту, когда никто другой бы не стал. Разумеется, министру пришлось умереть, хотя это была серьезная потеря. Не многие люди разбирались в финансах лучше Артиса Аль-Сендаля.

– Я с детства служил вместе с его сыном, ваше величество. Он так и не смог смириться с мыслью о том, что его отец запускал руку в вашу казну.

– О, он воровал не деньги! Он воровал власть. Власть – ужасно соблазнительная штука, Ваэлин. Но, чтобы ею владеть, ее надо ненавидеть не меньше, чем любишь. Лорд Артис никогда этого не понимал и полностью подчинил свои действия честолюбию. Это угрожало покою в Королевстве, и я его казнил.

– И конфисковали богатства его семьи?

– Конечно! Но позаботился о том, чтобы жена и дочери не остались ни с чем: я все-таки многим ему обязан. Владыка башни, лорд Аль-Мирна, был столь любезен, что взял их к себе и выделил женщине кое-какие земли в Северных пределах – под вымышленным именем, разумеется. Нельзя, чтобы моя знать думала, будто я слабодушен.

– У моего брата заметно полегчало бы на сердце, если бы я мог рассказать ему об этом.

– Да, конечно. Но ты не расскажешь.

Король поставил бокал, встал, постанывая и растирая затекшие ноги, и подошел к карте над очагом.

– Объединенное Королевство! – сказал он. – Четыре фьефа, некогда разделенные войной и ненавистью, ныне едины и верны своему королю. Если не считать того, что все это неправда. Нильсаэль продался мне, потому что устал от войск, каждые несколько лет грабящих его земли. Ренфаэль потерял в бою половину своих рыцарей, и лорд Терос понял, что, если продолжать со мной сражаться, вскоре он лишится и второй половины. Кумбраэль ненавидит и боится меня в равной мере, но Веры они боятся больше, и останутся мне верны до тех пор, пока я не пущу ее на их порог. Вот тебе Королевство, ради создания которого я пролил море крови. А благодаря тебе я бы не дал ему развалиться, когда я умру.

Да, ты прав, у меня на тебя были большие планы. Сын владыки битв и бывшего мастера Пятого ордена, оба к тому же из простонародья. Ты стал бы средством, которое позволило бы мне направить простой народ в заданном мною направлении: не только народ Азраэля, но и прочих фьефов. А если сердца простых людей принадлежат мне, их лорды могут сколько угодно призывать к войне – никто не откликнется на призыв. О да, у меня были на тебя планы, Юный Ястреб!

Он окинул взглядом карту и тяжело, печально вздохнул.

– Но у твоей матери были свои планы. Когда она уговорила аспекта Арлина взять тебя в Шестой орден, она сделала тебя братом, преданным Вере, а не мне.

– Ваше величество, если вам угодно, чтобы я покинул орден…

– Да нет, поздно уже. Всем будет ясно, что ты оставил служение Вере по моему приказу. Если я лишу орден самого знаменитого из его сынов, любви ко мне это не прибавит. Нет, мои планы на твой счет давно похоронены.

Ваэлин попытался найти, что сказать, какой-нибудь аргумент, который обеспечил бы ему поддержку короля. Мысль о том, что жену Урлиана ждут пытки и медленная смерть, была невыносима. Безумные идеи мелькали у него в голове по мере того, как его все сильнее охватывала паника. Он проникнет в Черную Твердыню и спасет ее, братья ему помогут, в этом он уверен, хотя им это, вероятно, будет стоить жизни…

– Знаешь ли ты, что я был не первым? – негромко сказал король. Ваэлин увидел, что он смотрит на короткий список наверху карты. – До меня было еще пять.

Король постучал пальцем по списку из пяти имен.

– Целых пять королей с тех пор, как Варин привел наш народ в эти земли и оттеснил сеорда в леса, а лонаков в горы. И за пять сотен лет ни одному правящему дому не удалось владеть Королевством более одного поколения.

– Принц Мальций – хороший человек, ваше величество.

– Это мой мясник – хороший человек, мальчишка! – рявкнул король, внезапно разгневавшись. – Мой конюх – хороший человек, и тот парень, что выгребает навоз с заднего двора. Мой сын – хороший человек, это правда, но для того, чтобы стать королем, мало быть хорошим человеком. Я рассчитывал, что, когда он взойдет на трон, ты будешь рядом и станешь делать то, чего он не сможет. А теперь все, что я могу – это сделать Королевство достаточно большим, чтобы те, кто захочет его развалить, устрашились бы того, что их погребет под обломками.

Он вернулся к своему креслу и медленно, с трудом опустился в него.

– И потому я составлю новые планы. И ты, брат Ваэлин Аль-Сорна, все-таки послужишь моим целям.

Он порылся в стопке бумаг на столе, достал пачку документов с печатями черного сургуча.

– Аспект Тендрис не оставляет меня своими заботливыми наставлениями и нижайшими просьбами о введении новых мер для борьбы с Неверными. Вот тут, – король взял документ, лежавший сверху, – он предлагает, дабы королевская стража подвергала порке всякого, кто не сумеет по первому требованию прочитать наизусть «Катехизис Веры».

– Аспект Тендрис исполнен великого рвения в своих верованиях, ваше величество.

– Аспект Тендрис – безумный фанатик. Но даже с фанатиком можно торговаться.

Король взял другой документ и зачитал:

– «Смиреннейше напоминаю вашему величеству о регулярно поступающих докладах о том, что Неверные собираются в лесу Мартише в невиданных прежде количествах. Мне из самых надежных источников сделалось известно, что сии суть приверженцы кумбраэльской разновидности богопоклонения, весьма закоснелые в своей ереси. Все они отлично вооружены и, как заверяют мои источники, исполнены решимости стоять насмерть. Со всей возможной почтительностью умоляю ваше величество обратить внимание на мои просьбы и принять необходимые решительные меры».

Король отшвырнул письмо.

– Ну? И что ты об этом думаешь?

– Аспект желает, чтобы вы отправили в Мартише королевскую стражу и выкурили оттуда отрицателей.

– Вот именно! Как будто моим солдатам делать больше нечего, кроме как месяцами таскаться по лесам, где за каждым деревом караулят кумбраэльские лучники. О нет, королевская стража к Мартише и на десять миль не подойдет. Туда отправишься ты.

– Я, ваше величество?

– Да. Я настою на том, чтобы аспект Арлин отправил в Мартише небольшой контингент братьев и чтобы ты был среди них. Как и молодой человек по имени Линден Аль-Гестиан. Тебе это имя знакомо?

– Аль-Гестиан…

Ваэлин вспомнил разъяренного человека, который хлыстом прокладывал себе путь через толпу на той летней ярмарке, где встретил свою смерть отец Норты.

– Я как-то раз встречался с лорд-маршалом, носившим эту фамилию.

– Лакриль Аль-Гестиан, лорд-маршал моего двадцать седьмого конного полка. Способный офицер, один из моих богатейших аристократов. Как и мой бывший первый министр, человек весьма честолюбивый, особенно в том, что касается его сына. Его старшего сына, Линдена.

Ваэлин ощутил, как живот у него стянулся в тугой ком от страха.

– Его сына, ваше величество?

– Прекрасный молодой человек, обладающий множеством восхитительных достоинств. К сожалению, смирение и ум в их число не входят. У этого малого обширный круг друзей, точнее – обожателей и прихлебателей. Ничто так не привлекает людей, как богатство и надменность. На данный момент это любимец моего досточтимого двора, победитель турниров, дамский угодник и отчаянный дуэлянт. Боюсь, все это – довольно скучная семейная история. Молодой человек с юных лет привыкает к славе и успеху и начинает сам верить в то, что о нем говорят, а снисходительность честолюбивого папаши только усугубляет дело. Он, без сомнения, самый популярный молодой человек при дворе, куда популярнее моего собственного сына, который никогда не был особенно одарен по части придворных ухищрений. Меня ежедневно осыпают просьбами дать молодому Аль-Гестиану достойное поручение, возможность проявить себя, встать на путь к славе. Так я и поступлю. Его сделают мечом Королевства и поручат собрать свой собственный полк, который он поведет в Мартише, чтобы выкурить окопавшихся там отрицателей. Увы, я предсказываю, что кампания будет долгой и кровопролитной и примерно через… – король призадумался, – примерно через полгода или около того он, как это ни трагично, встретит свою смерть, попав в засаду отрицателей.

Их взгляды встретились. У Ваэлина скрутило живот от гнева и отчаяния. «Ох я и дурень! – подумал он. – Торговалась мышь с совой!»

– А жена Урлиана, ваше величество? – проскрежетал он.

– О, смею предположить, что аспект Тендрис сделается куда более покладист, когда я расскажу ему о своих планах похода за Веру в лес Мартише, а особенно о том, что в нем будешь участвовать ты. Он от тебя без ума, знаешь ли. Я замолвлю словечко за эту женщину, скажу, что уверен в ее раскаянии, и, при условии, что ей хватит ума промолчать, завтра к вечеру она будет на свободе.

– Мне нужны гарантии, что с нею и ее сыном будет все в порядке, – Ваэлин заставил себя не отводить взгляда от глаз короля. – Если я соглашусь участвовать в этом походе за Веру.

– О, у владыки башни Аль-Мирны наверняка найдется место для еще парочки изгнанников. А в Северных пределах разница между Верными и отрицателями значит куда меньше.

Король отвернулся к своему столу, взял перо и разгладил лежащий перед ним чистый лист.

– В ближайшие несколько дней ты получишь соответствующий приказ.

И он снова принялся писать, скрипя пером.

Ваэлин не сразу осознал, что разговор окончен. Он поднялся на ноги и обнаружил, что голова у него слегка кружится: то ли от гнева, то ли от печали.

– Благодарю, что уделили мне время, ваше величество, – выдавил он и направился к двери.

– Не забывай, Юный Ястреб, – сказал король, не поднимая глаз от бумаги, – мои планы относительно тебя на этом не заканчиваются! Это только начало. Я приказываю, ты выполняешь. Вот сделка, которую ты заключил нынче ночью.

Он поднял голову, встретился глазами с Ваэлином.

– Понял?

– Я прекрасно все понял, ваше величество.

Король еще мгновение удерживал его взгляд, а потом снова принялся писать. Больше он не сказал ни слова.

* * *

Выйдя из стены, Ваэлин увидел ожидающего его капитана Смолена.

– Ваш визит окончен, брат?

Ваэлин кивнул, собрал со стола свое оружие и быстро распределил его по местам. Им владело острое желание уйти отсюда как можно скорее. Ему нужно было побыть одному и поразмыслить. Цена сделки с королем оказалась столь велика, что мысли совершенно спутались. Он шагал следом за Смоленом через множество коридоров, уставленных забытыми дарами, а в голове не переставая крутились последние слова короля: «Мои планы относительно тебя на этом не заканчиваются! Это только начало».

– Вы простите меня, если я расстанусь с вами здесь? – сказал Смолен на углу, за которым Ваэлин узнал коридор, ведущий к восточным воротам. – У меня срочные дела в другом месте.

Ваэлин вгляделся в тонущий в темноте конец коридора, потом обернулся к Смолену и заметил на его лице легкую тревогу.

– Срочные дела, капитан?

– Да-да! – Смолен кашлянул. – Крайне срочные.

Он сделал шаг назад, вежливо поклонился, развернулся и зашагал назад, туда, откуда они пришли.

Ваэлин еще раз окинул взглядом лежащий впереди коридор, и сердце забилось быстрее от легкого ощущения неправильности происходящего. «Засада! – решил он. – Ненадежные у короля слуги». Он подумал было догнать капитана и заставить его пойти вперед навстречу тому, что его поджидало, но обнаружил, что не в силах заставить себя это сделать. Очень уж долгая выдалась ночь. К тому же капитана всегда можно будет отыскать и после. Ваэлин нащупал метательный нож в складках плаща и зашагал вперед.

Он рассчитывал, что на него нападут в самом темном месте, вблизи конца коридора, но ничего не случилось. Никакие люди с кривыми мечами не кинулись навстречу, бросая вызов. Однако в воздухе чувствовался слабый аромат, сладкий, как от цветов в жаркий день…

– Я слыхала, что вы красавец…

Он развернулся навстречу голосу. Нож уже готов был вырваться из руки, когда Ваэлин увидел ее. Девушка, наполовину скрывшаяся в тени. Ваэлин в последний миг ухитрился заставить себя промахнуться, и нож лязгнул о камень в дюйме от ее головы. Она мельком глянула на нож и полностью выступила на свет. Ваэлину уже доводилось видеть красивых женщин, и он всегда полагал, что аспект Элера – самая красивая из тех, кого ему доведется увидеть в своей жизни, но эта девушка была совсем иной. Все в ней, от безупречно-фарфоровой кожи до мягкой округлости лица и пышных волос цвета червонного золота, говорило о совершенстве, не стоящем ни малейших усилий.

– Вы не красавец, – сказала она, подступила ближе и склонила голову набок, разглядывая Ваэлина ярко-зелеными глазами. – Но лицо у вас интересное.

Она протянула руку, вознамерившись погладить его по щеке.

Ваэлин отступил назад прежде, чем ее рука коснулась его лица. Он опустился на одно колено и низко поклонился.

– Ваше высочество!

– Прошу вас, встаньте, – сказала принцесса Лирна Аль-Ниэрен. – Мы не сможем нормально беседовать, если вы будете стоять, уткнувшись в пол.

Ваэлин поднялся, ожидая продолжения и изо всех сил старась не пялиться на нее.

– Прошу прощения, если застала вас врасплох, – извинилась принцесса. – Капитан Смолен был столь любезен, что известил меня о вашем визите. Я подумала, что нам следует побеседовать.

Ваэлин ничего не ответил. Ощущение неправильности никуда не делось. Эта встреча сулила какую-то опасность. Он понимал, что ему следует извиниться и уйти, но обнаружил, что не в силах подобрать нужных слов. Ему хотелось поговорить с ней, хотелось быть рядом с ней. Это побуждение внезапно вызвало в нем глубокое негодование.

– Я собиралась посмотреть сегодня на вашу схватку, – продолжала принцесса. – Но батюшка меня, конечно, не пустил. Однако мне говорили, что бой был весьма впечатляющий.

Ее улыбка выглядела ослепительной и такой безупречно искренней, что Норта бы обзавидовался. «Она рассчитывает, что я почувствую себя польщенным», – понял Ваэлин.

– Ваше высочество, вы чего-то от меня хотите? У меня, как и у капитана Смолена, срочные дела в другом месте.

– О, прошу вас, не злитесь на капитана! Обычно он так добросовестно выполняет свои обязанности! Боюсь, что я его ужасно порчу.

Она повернулась, подошла к стене, в которой застрял его метательный нож, и не без труда выдернула его.

– Я люблю безделушки, – сказала она, разглядывая клинок, проводя тонкими пальчиками по металлу. – И молодые люди все время мне их дарят. Однако до сих пор ни один из них не догадался подарить мне оружие.

– Оставьте его себе, – сказал ей Ваэлин. – Извините, ваше высочество…

Он поклонился и повернулся, чтобы уйти.

– Не извиню, – резко ответила она. – Мы еще не закончили разговор! Идемте.

Она махнула ему ножом и отступила от стены.

– Будем с вами беседовать под звездами, наедине, вы и я. Как будто в песне.

«Я мог бы взять и уйти, – осознал Ваэлин. – Она не сможет меня остановить… или сможет?» Поразмыслив над перспективой сражения с ордами стражников, призванных, чтобы не дать ему уйти, он все же последовал за ней назад по коридору. Принцесса привела его к двери, спрятанной в неприметной нише, толкнула ее и жестом пригласила Ваэлина войти. За дверью обнаружился сад. Сад был невелик, но даже при лунном свете его клумбы поражали своим великолепием. Цветов тут было бесчисленное множество – даже больше, чем в саду аспекта Элеры.

– Видели бы вы его днем! – сказала принцесса Лирна. Она затворила за собой дверь, обогнула Ваэлина и остановилась полюбоваться розовым кустом. – К тому же время к осени, многие мои малютки уже гибнут от холода.

Она направилась к невысокой каменной скамье в центре сада. Ее юбки изящно колыхались на ходу. Ваэлин заставил себя отвлечься, разыскивая на клумбах хоть что-то отдаленно знакомое, и, к своему изумлению, обнаружил россыпь желтых ростков, гнездящихся под небольшим кленом.

– Зимоцветы…

– Вы разбираетесь в цветах? – принцесса, похоже, удивилась. – А мне говорили, будто братья Шестого ордена не смыслят ни в чем, кроме войны.

– Нас учат многим разным вещам.

Она села на скамью и развела руками, указывая на клумбы.

– Ну что, нравится ли вам мой садик?

– Тут очень красиво, ваше высочество.

– Когда я была маленькая, батюшка спросил у меня, что я хочу в подарок на Зимнепраздник. Я росла во дворце, а это значит, что я никогда не оставалась одна, вокруг всегда были стражники, фрейлины, наставники, и я сказала, что хочу такое место, где можно побыть одной. И он привел меня сюда. Тогда это был просто старый заброшенный двор. Я превратила его в сад. Сюда больше никого не пускают, и я это место до сих пор никому не показывала.

Она пристально смотрела на Ваэлина, ожидая реакции.

– Я… это большая честь для меня, ваше высочество.

– Это хорошо. Так вот, раз уж я открыла вам свою тайну, быть может, и вы согласитесь оказать мне ответную честь? Что у вас за дела с моим отцом?

Ваэлин испытывал искушение не отвечать ничего, но он понимал, что просто промолчать нельзя. Ему в голову пришло сразу несколько вариантов лживого ответа, но Ваэлин подозревал, что принцесса унаследовала отцовское умение распознавать ложь.

– Думаю, король Янус не хотел бы, чтобы я обсуждал это с вами, – сказал он, помолчав.

– Вот как? Что ж, попробую угадать. А вы, пожалуйста, говорите, верно ли я угадала. Вы обнаружили, что одного из людей, которых вы сегодня убили, вынудили сражаться. И вы явились сюда просить у моего отца справедливости. Угадала?

– Вам многое известно, ваше высочество.

– Да. Но, увы, я обнаружила, что этого недостаточно. Отец согласился выполнить вашу просьбу?

– Он был столь милостив, что вынес справедливый приговор.

– У-у… – В ее тоне послышалась слабая нотка жалости. – Бедный лорд Аль-Унза! Он всегда смешил меня на балах, он так забавно спотыкался, когда танцевал!

– Ваши теплые воспоминания наверняка послужат ему большим утешением на виселице, ваше высочество.

Ее улыбка исчезла.

– Вы считаете, я бездушная? Может, и так. Знаете, сколько лордов я повидала на своем веку? Улыбающиеся, дружелюбные люди, которые угощали меня сластями, дарили подарки и говорили, какая я хорошенькая. Все они добивались расположения моего батюшки. Некоторых он сослал, некоторым дозволил остаться у себя на службе, некоторых казнил.

Ваэлин сообразил, что и его собственный отец, видимо, тоже был среди тех многочисленных лордов, о которых она говорит. Интересно, он тоже не знал, как себя с нею вести?

– А мой отец тоже дарил вам подарки?

– От вашего отца я не получала ничего, кроме пристальных взглядов. Хотя и не таких пристальных, как от вашей матушки. Видимо, планы моего батюшки насчет нас заставляли их относиться ко мне с подозрением.

– «Насчет нас»?

Она вскинула бровь.

– Он рассчитывал нас поженить. А вы не знали?

«Поженить?» Это звучало абсурдно, смехотворно. Жениться на принцессе. На ней! Он вспомнил нелюбезную девочку, которую видел в детстве во время визита во дворец. «Я за тебя замуж не пойду! Ты грязнуля!» Неужели король действительно собирался таким образом заставить его выполнять свои намерения?

– Да, мне эта идея тоже никогда не нравилась, – сказала принцесса Лирна, прочтя его мысли по лицу. – Но теперь я способна оценить изящество замысла. Цели моего отца часто становятся очевидны лишь много лет спустя. В данном случае он рассчитывал сделать вас соратником моего брата и упрочить мое собственное положение при дворе. Вместе мы могли бы направлять моего брата во время его царствования.

– Возможно, ваш брат не нуждается в том, чтобы его направляли.

Она подняла свое безупречное лицо к небу, рассматривая великолепные россыпи звезд.

– Время покажет. Надо почаще приходить сюда ночью. Зрелище действительно очаровательное.

Она посмотрела на Ваэлина. Лицо у нее сделалось серьезным.

– А что испытываешь, когда лишаешь человека жизни?

В ее тоне не было ничего, кроме обычного любопытства. То ли она не понимала, что ее вопрос может показаться оскорбительным, то ли ей было все равно. Как ни странно, Ваэлин обнаружил, что вовсе не оскорбился. Ведь об этом его никто никогда не спрашивал. Хотя ответ он знал лучше некуда.

– Такое ощущение, что твоя душа окунулась в грязь, – ответил он.

– И все же вы продолжаете это делать.

– До сегодняшнего дня это каждый раз бывало… необходимо.

– И потому вы явились к моему батюшке, ища способа искупить вину. Интересно, какую же цену он с вас запросил? Я так думаю, он взял вас к себе на службу. Шпион в стенах Шестого ордена – это действительно ценное приобретение.

«Шпион? Ах, если бы только шпион!»

– Так вы привели меня сюда лишь затем, чтобы задавать вопросы, ответ на которые вы и так знаете, ваше высочество?

К удивлению Ваэлина, принцесса рассмеялась – рассмеялась звонко и искренне.

– Как же приятно, для разнообразия, иметь дело с таким, как вы! Вы не пытаетесь мне льстить, не поете песен, не цитируете сонетов. Вы абсолютно лишены обаяния – и задних мыслей.

Она опустила глаза и посмотрела на метательный нож, который держала в руке.

– И вы единственный встреченный мною мужчина, который ухитрился меня напугать. В очередной раз восхищаюсь дальновидностью моего батюшки!

Она смотрела на Ваэлина в упор, ему сделалось неловко, и стоило немалого труда не отводить глаза и молчать.

– Я хотела сказать вам очень простую вещь, – продолжала принцесса. – Оставьте орден, служите моему отцу при дворе и на войне. Со временем вы сделаетесь мечом Королевства, и, быть может, мы осуществим план, который он для нас замыслил.

Ваэлин искал в ее лице признаков насмешки или обмана, но, похоже, она говорила всерьез.

– Вы хотите, чтобы мы поженились, ваше высочество?

– Из уважения к моему батюшке…

– Ваш батюшка считает, что его планы на мой счет давно похоронены. Если я оставлю орден, теперь это не будет иметь для него смысла. Если бы я последовал вашему приказу, это пошло бы вразрез с его желаниями.

– Я с ним поговорю. Он обычно прислушивается к моим советам и поймет, что задуманное мною разумно.

И тут Ваэлин заметил слабый огонек в ее глазах. Ощущение неправильности происходящего усилилось: он осознал, что уже видел этот огонек прежде, в глазах сестры Хенны, когда та пыталась его убить. Это была не то чтобы злоба – скорее, расчетливость и желание. Сестра Хенна желала его смерти, но принцессе нужно было нечто большее, и Ваэлин сильно сомневался, что речь идет о заманчивой перспективе стать его женой.

– Это большая честь для меня, ваше высочество, – ответил он самым официальным тоном. – Но, надеюсь, вы поймете, если я скажу, что моя жизнь отдана служению Вере. Я брат Шестого ордена, и мне не следовало с вами встречаться. Буду весьма благодарен, если вы дозволите мне удалиться.

Она потупила взгляд. На губах у нее играла кривая улыбочка.

– Да, разумеется, брат. Прошу простить за то, что столь неучтиво вас задержала.

Ваэлин поклонился, повернулся, собираясь уйти, и уже протянул руку к двери, но тут принцесса остановила его.

– Мне многое нужно сделать, Ваэлин.

Сейчас ее голос не был ни веселым, ни насмешливым, ни игривым – она говорила совершенно серьезно и искренне. «Вот ее подлинный голос», – подумал он.

Он остановился у двери, но не обернулся. Он ждал.

– То, что мне нужно сделать, было бы куда проще, будь вы на моей стороне, но я это все равно сделаю. И никаких препятствий я не потерплю. Поверьте, мне очень не хотелось бы, чтобы мы стали врагами.

Он оглянулся на нее.

– Спасибо, что показали мне ваш сад, ваше высочество.

Она слегка кивнула и снова устремила взгляд на небо. Ему дозволили удалиться. Прекраснейшая женщина, какую он видел в своей жизни, омытая лунным светом. Зрелище было в самом деле захватывающее, и Ваэлин от всей души пожелал никогда больше этого не увидеть.

Часть III

«Рад сообщить о том, что за последние месяцы лорд Аль-Гестиан сделал блестящие успехи. Множество отрицателей сполна поплатились за упорствование в своих ересях или же бежали из леса, страшась за свою жизнь. Боевой дух людей весьма высок, нечасто мне доводилось видеть солдат, относящихся к порученному делу с подобным энтузиазмом».

Брат Яллин Гельтис

из Четвертого ордена,

из письма к аспекту

Тендрису Аль-Форне в ходе

кампании в лесу Мартише.

Из архивов Четвертого

ордена

Рассказ Вернье

Он умолк. Мое перо все еще лихорадочно бегало по бумаге. Рядом со мной лежало десять свитков, которые я успел исписать его историей. Снаружи стемнело, и единственным источником света служил нам одинокий фонарь, раскачивающийся на балке у нас над головами. Рука ныла после многочасового писания, спина болела от того, что я так долго просидел, склонившись над бочонком, на котором разложил свои бумаги. Но я почти не обращал на это внимания.

– А дальше? – спросил я.

В тусклом свете фонаря его лицо выглядело мрачным, выражение лица отрешенным. Мне пришлось повторить свой вопрос, прежде чем он очнулся.

– Пить хочу, – сказал он и потянулся за фляжкой, которую капитан разрешил ему наполнить водой из бочонка. – Я же пять лет произносил не больше нескольких слов за день. У меня горло болит.

Я отложил перо и откинулся на переборку, давая отдых усталой спине.

– Вы с ней больше не виделись? – спросил я. – С принцессой?

– Нет. Видимо, когда я отказался выполнять ее план, она решила, что я для нее бесполезен.

Он поднес фляжку к губам и сделал большой глоток.

– Но с годами она становилась все более знаменита. Легенды о ее красоте и доброте ширились и множились. Ее не раз видели в бедных кварталах столицы, и не только столицы, где она подавала милостыню нуждающимся. Она жертвовала деньги на новые школы и лечебницы Пятого ордена. Немало знатных людей ухаживали за нею, но она отвергала их всех. Ходили слухи, что король гневается на нее за то, что она отказывается избрать себе в мужья какого-нибудь влиятельного человека, но она отказывалась выполнить его волю, хотя это причиняло ей немалые страдания.

– Вы думаете, она по-прежнему ждет вас?

Эта трагическая история взбудоражила мою писательскую душу.

– Что она пытается залечить свое разбитое сердце добрыми делами, зная, что лишь так сумеет добиться вашего расположения? Хотя откуда ей знать, быть может, вас уже пять лет как нет в живых…

Он уставился на меня изумленно и недоверчиво. А потом расхохотался. Смеялся он звонко и раскатисто. И при этом довольно громко, а на этот раз еще и очень долго.

– В один прекрасный день, сударь, – сказал он, когда его веселье улеглось, – если ваши боги вас проклянут, вы, возможно, встретитесь с принцессой Лирной. Если такое случится, послушайтесь моего совета: бегите куда глаза глядят, и как можно быстрее. Думаю, растоптать ваше сердце ей труда не составит.

Он бросил мне фляжку с водой. Я поспешно принялся пить, надеясь, что это позволит скрыть мой гнев. Все, что он говорил о принцессе, изобличало в ней женщину большого ума, наделенную глубоким чувством долга, женщину, которая стремится выполнять волю своего отца и служить своему народу. На мой взгляд, уж я нашел бы, о чем поговорить с подобной женщиной.

– Замуж она не вышла оттого, что муж сделался бы для нее оковами, – сказал мне Ваэлин Аль-Сорна. – Добрые дела она делает ради того, чтобы добиться расположения простонародья. Стоит завоевать их сердца – и она обретет власть. Если у нее есть сердце, его волнует не любовь, а власть.

Я про себя решился провести самостоятельные изыскания касательно жизни принцессы Лирны. Чем больше я слушал этого северянина, тем сильнее стремился побывать у него на родине. Я подозревал, что он не испытывает особого пиетета перед художествами и ученостью, свойственными описываемой им культуре, но сам я жаждал ознакомиться с ними поближе. Мне хотелось заглянуть в книги, хранящиеся в Великой библиотеке, и своими глазами увидеть фрески мастера Бенрила Лениаля, посвященные «красной руке». Мне хотелось воочию узреть древние стены Круга, где он некогда пролил кровь троих людей. Ведь мы полагали, что народ Объединенного Королевства – не более чем невежественные дикари, и на самом деле большинство их воинов именно дикарями и были. Но теперь я видел, что их история – отнюдь не сплошное варварство и кровопролитные войны. За несколько кратких часов я узнал о его королевстве куда больше, чем за все годы изысканий для своей истории войны. Он разжег во мне некое желание: написать иную историю, куда более объемную и величественную, чем все мои предыдущие труды. Историю его королевства.

– Сдержал ли король свое обещание? – спросил я. – Он действительно осуществил правосудие и спас ту женщину из Черной Твердыни?

– Люди, чьи имена я назвал, были казнены на следующий день. Женщину и ее сына отправили в Северные пределы в течение недели.

Он помолчал. Его лицо было исполнено глубокой печали.

– Я сходил повидаться с нею перед тем, как она уехала. Эрлин устроил нам встречу. Я молил ее о прощении. Она плюнула в меня и обозвала убийцей.

Я взял перо и записал его слова, взяв на себя смелость заменить «плюнула в меня» на «прокляла меня всею силою богов, в коих верят отрицатели». Я стараюсь по возможности делать повествование более ярким.

– А что до вашей части сделки? – продолжал я. – Сделали ли вы то, что повелел вам король? Вы действительно убили Линдена Аль-Гестиана?

Он посмотрел на свои руки, лежащие у него на коленях, пошевелил пальцами. Вены и жилы отчетливо выделялись среди шрамов. «Руки убийцы!» – подумал я, зная, что они способны удушить меня в несколько мгновений.

– Да, – сказал он. – Я убил его.

Глава первая

В ненатянутом виде большой кумбраэльский лук имеет более пяти футов в длину. Он делается из сердцевины тисового дерева. Он бьет на две сотни шагов, а в умелых руках – и на все три, и с близкого расстояния вполне способен пробить кирасу. Тот лук, что держал в руках Ваэлин, был слегка потолще большинства из них, и отполированная до блеска древесина говорила о том, что стреляли из него много и часто. Хозяин лука был весьма меток: он выпустил стрелу со стальным наконечником прямо в одоспешенную грудь некоего Мартиля Аль-Джелнека, обходительного молодого аристократа, обожавшего поэзию и имевшего несколько утомительную склонность непрерывно рассказывать о своей невесте – по его словам, самой прекрасной и доброй деве во всем Азраэле, а то и во всем мире. Увы, увидеться с нею ему было более не суждено. Глаза у него были открыты, но лишены каких-либо признаков жизни. Губы были испачканы кровью и рвотой – признаками мучительной смерти: кумбраэльские лучники имели обыкновение смазывать наконечники своих стрел смесью корня джоффрила и гадючьего яда. Хозяин лука лежал в нескольких ярдах. Из руки у него торчала стрела Ваэлина, а шея была сломана в результате падения с березы, на которой он прятался.

– Ничего, – сказал Баркус, пробираясь через сугробы. Рядом с ним шли Каэнис и Дентос. – Похоже, он был один.

Баркус пнул голову убитого лучника – голова безвольно мотнулась на сломанной шее, – и опустился на колени, чтобы обобрать труп.

– А куда делись все солдаты? – спросил Дентос.

– Разбежались, – сказал Ваэлин. – Вероятно, вернувшись в лагерь, мы найдем большинство из них там.

– Трусы проклятые! – Дентос посмотрел на Мартиля Аль-Джелнека. – Что, они его не любили, что ли? По-моему, он был довольно славный малый, ну, как для благородного.

– Эти так называемые «солдаты», брат, – сброд, который удалось нагрести по варинсхолдским темницам, – сказал ему Каэнис. – Они верны лишь самим себе, и никому более.

– Коня его нашли? – спросил Ваэлин. Ему совсем не улыбалось тащить покойного аристократа в лагерь на себе.

– Норта сейчас приведет, – сказал Баркус, вставая и побрякивая несколькими медяками, которые он нашел в карманах лучника. Баркус бросил Ваэлину кумбраэльский колчан. Стрелы в нем были черны, как уголь, и оперены вороновыми перьями. Их враги любили расписываться под своей работой. – Себе хочешь оставить? – Баркус кивнул на лук. – А то я мог бы выручить за него десяток серебряных, когда вернемся в город.

Ваэлин стиснул оружие.

– Я хотел поучиться из него стрелять.

– Ну удачи тебе! Насколько я знаю, эти ублюдки этому всю жизнь учатся. Владыка фьефа заставляет их тренироваться каждый день.

Баркус взглянул на жалкую горсть медяков у себя на ладони.

– Вот только платит он им что-то маловато.

– Эти люди сражаются за своего бога, а не за своего лорда, – сказал Каэнис. – Деньги не представляют для них особого интереса.

Они стащили с Аль-Джелнека доспехи и взвалили его поперек седла его собственного коня. Баркус потянулся было за кошельком убитого, но Норта ударил его по руке.

– А что такого, ему-то уже не понадобится!

– Ради Веры, Баркус! – рявкнул Норта. – Мы уже семь месяцев как покинули Дом. Можешь больше не воровать.

Баркус пожал плечами:

– Ну, я уже привык.

«Семь месяцев», – думал Ваэлин, пока они возвращались в лагерь. Уже семь месяцев они охотились за кумбраэльскими отрицателями в лесу Мартише с помощью – если можно так выразиться, – Линдена Аль-Гестиана и его свежесозданного пехотного полка. Линдена Аль-Гестиана, который почему-то зажился на месяц дольше срока, назначенного королем. И с каждым днем Ваэлин все сильнее чувствовал, как тяготит его навязанная сделкой ноша.

Обстановка тоже не способствовала веселью. Мартише был не Урлиш: этот лес был еще темнее и гуще, и деревья тут стояли так плотно, что местами чащоба делалась практически непроходимой. Вдобавок земля здесь была неровной: повсюду ложбины да овраги, представляющие собой идеальные места для засады, и лошадей из-за этого пришлось оставить. Они постоянно ходили с натянутыми луками, со стрелами, наложенными на тетиву. И только их аристократы упорно разъезжали верхом, представляя собой удобные мишени для прячущихся на деревьях кумбраэльских лучников. Из пятнадцати молодых аристократов, что отправились в Мартише с Линденом Аль-Гестианом, четверо уже были убиты, а еще трое ранены так тяжело, что их пришлось отправить восвояси. Впрочем, солдаты несли куда более тяжелые потери: из шести сотен, что записались в полк по своей воле или помимо нее, не стало уже больше трети: кто-то погиб, кто-то заблудился в лесу, а некоторые, небось, дезертировали при первой же возможности. Они не раз находили людей, пропавших несколько недель тому назад, замерзшими в снегу или привязанными к дереву и замученными до смерти. Пленные их врагам были ни к чему.

Невзирая на потери, небольшому контингенту орденских все же удалось одержать несколько побед. Месяц назад Каэнис вывел их по следам на отряд из более чем двадцати кумбраэльцев, которые пробирались по дну ручья: уловка хитрая, но бесполезная, если по следу идет Каэнис. Орденские преследовали их несколько часов, пока враги, наконец, не остановились передохнуть. Это были люди с суровыми лицами, одетые в собольи меха и штаны из выделанной лосиной кожи. Свои боевые луки они несли за спиной, не ожидая нападения. Половина рухнула после первого же залпа, остальные развернулись и бросились бежать вдоль русла. Братья выхватили мечи и кинулись в погоню. Ни один из кумбраэльцев не ушел, ни один не стал молить о пощаде. Каэнис был прав: эти люди сражались за своего бога и были не против умереть за него.

Через несколько миль показался лагерь. На самом деле скорее форт, чем лагерь. Когда они только пришли сюда, они попытались было выставлять часовых – но это просто предоставило врагам возможность попрактиковаться в ночной стрельбе. И Линдену Аль-Гестиану пришлось отдать приказ валить деревья и строить частокол: угрюмый ряд заостренных бревен, расположившийся на одной из немногих имеющихся в Мартише полян. Ваэлин и большинство орденских терпеть не могли это сырое, гнетущее место и большую часть времени проводили в лесу, отправляясь в дозор небольшими группами, разбивая свои собственные лагеря, которые они переносили каждый день, играя в смертельные догонялки с кумбраэльцами, пока солдаты Аль-Гестиана прятались за своим частоколом. Вылазка злосчастного Мартиля Аль-Джелнека была первой за несколько недель, и то людям, которых он возглавлял, пришлось пригрозить поркой, прежде чем они согласились пойти. И кончилось тем, что эти люди обратились в бегство после первого же выстрела.

У ворот в частоколе их встречал крепко сбитый брат, свирепо глядящий из-под насупленных лохматых седеющих бровей. Рядом с ним был громадный барбос с серой пятнистой шкурой и таким же свирепым взглядом, как у хозяина.

– Брат Макрил!

Ваэлин приветствовал его легким поклоном. Макрил был не любитель разводить церемонии, но ему все же следовало оказывать почести, как старшему над братьями, особенно в присутствии солдатни Аль-Гестиана. Некоторые из солдат ошивались возле ворот, опасливо переводя взгляд с трупа Аль-Джелнека на темную стену леса, как будто опасаясь, что из тени в любой момент может со свистом вылететь кумбраэльская стрела.

Ваэлину удалось скрыть свое удивление, когда, явившись по вызову аспекта, он обнаружил в его комнате Макрила, который созерцал красную ромбовидную тряпицу у себя на ладони. Его грубое лицо выглядело озадаченным.

– Вы двое знакомы, я полагаю, – сказал аспект.

– Мы встречались во время моего испытания глушью, аспект.

– Брат Макрил назначен командующим нашей экспедицией в лес Мартише, – сказал ему аспект. – Его приказам будете подчиняться, не рассуждая.

Очевидно, немногие знали Мартише лучше Макрила, если не считать мастера Хутрила, которого однако нельзя было отрывать от его обязанностей в Доме ордена. В их отряд входило всего тридцать братьев, в основном опытные воины, служившие на северных границах. Они, похоже, как и Ваэлин, опасались Макрила, но он быстро показал себя искусным тактиком, хотя его стиль командования был несколько грубоватым.

– И часа не прошло, бля! – буркнул он. – Вам же было велено в течение двух дней ходить дозором к югу отсюда!

– Люди лорда Аль-Джелнека разбежались, – объяснил Норта. – Мы не видели смысла там оставаться.

– А тебя, сопля, никто не спрашивал! – отрезал Макрил. Он с самого начала невзлюбил их всех, но большая часть его желчи доставалась Норте. Его пес, Мордаш, зарычал в знак согласия. Ваэлин понятия не имел, где Макрил взял эту зверюгу – очевидно, в травильных собаках он после Меченого разочаровался и вместо этого завел себе самого здорового и злющего охотничьего пса, какого только сумел найти, не обращая внимания на его породистость. Кое-кто из солдат успел обзавестись шрамами, наглядно демонстрирующими, что Мордаш не любит, когда его гладят или смотрят в глаза.

Норта ответил Макрилу взглядом, говорящим о том, что нелюбовь их полностью взаимна. Ваэлин то и дело задумывался о том, что будет, если оставить этих двоих наедине.

– Мы сочли, что лучше всего будет вернуться и привезти тело, брат, – сказал Ваэлин. – А нынче вечером мы уйдем в дозор одни.

Макрил перевел недобрый взгляд на Ваэлина.

– Некоторые из солдат вернулись. Утверждают, что, мол, мерзавцев было не меньше пятидесяти.

Макрил кумбраэльцев иначе как «мерзавцами» не называл.

– Скольких вы добыли?

Ваэлин взвесил на руке боевой лук.

– Одного.

Лохматые брови Макрила сдвинулись.

– Одного из пятидесяти?

– Там один и был, брат.

Макрил тяжко вздохнул.

– Пожалуй, стоит доложить лорду. Пусть напишет еще одно письмо.

Лорд Линден Аль-Гестиан был высок и хорош собой, улыбчив и остроумен. Он был отважен в бою и ловко владел мечом и копьем. Вопреки утверждению короля, он оказался весьма неглуп, а его кажущаяся надменность была не более чем самоуверенностью юнца, который многого добился за свою короткую жизнь и не видел особых причин скрывать, что доволен собой. Ваэлин, к своему немалому сожалению, обнаружил, что молодой аристократ ему нравится, хотя он вынужден был признать, что командир из Аль-Гестиана отвратительный: в нем просто не было необходимой жесткости. Он не раз грозил своим людям поркой, но до сих пор так никого и не наказал, невзирая на многочисленные проявления трусости, пьянство и на то, что лагерь в целом позорил солдатское звание.

– Братья!

Когда они приблизились к его шатру, Аль-Гестиан приветствовал их широкой улыбкой, которая тут же исчезла, когда он увидел труп, переброшенный через седло. Очевидно, никто из беглецов не потрудился сообщить ему новости.

– Мои соболезнования, милорд, – сказал Ваэлин. Он знал, что эти двое дружили с детства.

Линден Аль-Гестиан с убитым горем лицом подошел к трупу и ласково коснулся волос убитого друга.

– Он погиб, сражаясь? – спросил он немного погодя, охрипшим от волнения голосом.

Ваэлин увидел, как Норта открыл рот, и поспешно перебил его. В разговорах с лордом Аль-Гестианом Норта давал волю жестокой стороне своей натуры и без колебаний осыпал его почти неприкрытыми оскорблениями и упреками.

– Он держался весьма отважно, милорд.

Мартиль Аль-Джелнек плакал как ребенок. Стрела засела у него в животе, он судорожно хватался за Ваэлина, свет жизни в его глазах мало-помалу угасал, его выворачивало наизнанку. Под конец он попытался что-то сказать, Ваэлин был в этом уверен, но захлебнулся желчью и пробулькал что-то невнятное. Наверное, хотел что-то передать своей возлюбленной. Теперь уж и не узнаешь.

– Отважно, – повторил Аль-Гестиан, слегка улыбнувшись. – Да, он всегда был отважен!

– Его люди разбежались, – сказал Норта. – Всего одна стрела, и они разбежались. Этот ваш полк – всего лишь сборище уголовников и мерзавцев.

– Довольно! – рявкнул брат Макрил.

Подошел сержант Крельник, четко отдал честь Аль-Гестиану. Крельник был плотный мужчина под пятьдесят, с лицом, изборожденным шрамами. Солдат он держал в ежовых рукавицах. Один из немногих опытных солдат в полку. Крельник с шестнадцати лет служил в королевской страже. Аль-Гестиан благоразумно сделал его главным сержантом и возложил на него ответственность за дисциплину. Но, невзирая на все усилия Крельника, описание Норты вполне соответствовало истине. Сборище уголовников и мерзавцев.

– Я прикажу сложить костер, милорд, – сказал сержант Крельник. – Надо предать его огню сегодня вечером.

Аль-Гестиан кивнул и отступил от трупа.

– Да. Благодарю вас, сержант. И вас, братья, за то, что привезли его сюда.

Он отвернулся к своему шатру.

– Брат Макрил, брат Ваэлин, разрешите вас на минутку?

В шатре Аль-Гестиана не было предметов роскоши, как в шатрах прочих аристократов: все свободное место было занято его оружием и доспехами, за которыми он ухаживал сам. Большинство прочих лордов привезли с собой по паре слуг, но лорд Аль-Гестиан, по-видимому, умел сам заботиться о своих нуждах.

– Прошу вас, братья.

Он жестом предложил им сесть и подошел к небольшому складному столику, за которым работал с многочисленными бумагами, с какими приходится иметь дело командиру полка.

– Королевское послание, – сказал он, взяв со стола вскрытый конверт. При виде королевской печати сердцебиение у Ваэлина участилось.

– «Лорду Аль-Гестиану, командиру тридцать пятого пехотного полка, от его величества Януса Аль-Ниэрена, – прочел Аль-Гестиан. – Милорд, примите мои поздравления с тем, что сумели продержать полк в походе в течение столь длительного времени. Менее одаренные командиры, несомненно, избрали бы более очевидный путь, постаравшись как можно быстрее выполнить королевское поручение и очистить лес Мартише. Однако вы, очевидно, замыслили чрезвычайно тонкую военную хитрость – настолько тонкую, что я, право, не в силах постичь ваших замыслов отсюда, из столицы. Возможно, вы припоминаете, что аспект Арлин любезно предоставил вам отряд братьев Шестого ордена, братьев, для которых аспект уже давно нашел бы другое применение. Я слышал, что среди них находится сын моего бывшего владыки битв. Я уверен, что он унаследовал отцовскую добросовестность и готовность быстро выполнять приказы своего короля. Быть может, вам стоит обсудить свои планы с этими братьями – возможно, они будут столь добры, что смогут вам что-нибудь посоветовать».

Ваэлин с ужасом обнаружил, что руки у него трясутся, и спрятал их под плащом, надеясь, что остальные подумают, будто он просто замерз.

– Вот так, братья, – сказал Аль-Гестиан, обводя их взглядом с неподдельным отчаянием. – Видимо, мне действительно придется просить вашего совета.

– Мои советы вы уже слышали, и не раз, милорд, – сказал Макрил. – Устройте показательную порку, самых ленивых и трусливых выставьте за ворота без оружия и предоставьте сержанту Крельнику навести порядок по своему разумению.

Аль-Гестиан потер виски. На лбу у него залегли морщины от усталости.

– Но такими мерами сердца солдат не завоюешь, брат.

– В жопу их сердца! Добиться любви своих солдат мало кому удается. Большинство командиров держатся на страхе. Заставьте их вас бояться – и тогда вас зауважают. Может, тогда они и в самом деле начнут убивать кумбраэльцев.

– По тону письма его величества очевидно, что у нас осталось не больше нескольких недель, чтобы покончить со здешними делами. И, вопреки предположениям короля, должен признать, что у меня нет никакой военной хитрости, которая могла бы помочь уничтожить Черную Стрелу и его когорты. И даже если я соглашусь пойти на меры, которые вы предлагаете, на то, чтобы одержать победу в этом треклятом лесу, уйдет больше времени, чем у нас есть.

«Черная Стрела…» Это имя они услышали от единственного пленника, которого сумели захватить за семь месяцев – лучника, которого подстрелил Норта. Пленник прожил достаточно долго, чтобы высказать свою ненависть и бросить им вызов, воззвать к своему богу, чтобы тот принял его душу, и помолиться о прощении за то, что он потерпел поражение. Над их вопросами он только смеялся: чем можно пригрозить умирающему? В конце концов Ваэлин отослал прочь всех остальных, сел рядом и протянул пленнику свою фляжку с водой.

– Пить хочешь?

Глаза кумбраэльца вызывающе сверкали, но кровь жизни вытекала из жил, и его терзала жажда, доводящая до безумия.

– Я вам ничего не скажу!

– Я знаю.

Ваэлин поднес фляжку к губам пленника, и тот стал пить.

– Как ты думаешь, простит он тебя? Бог-то ваш.

– Отец Мира велик в сострадании Своем! – яростно бросил умирающий. – Он поймет слабость мою и силу мою и возлюбит меня и в слабости, и в силе.

Ваэлин увидел, как человек схватился за засевшую в боку стрелу и слегка всхлипнул.

– За что вы нас ненавидите? – спросил он. – Зачем убиваете нас?

Стон боли превратился в хриплый, горький смешок.

– А зачем вы убиваете нас, а, брат?

– Вы явились сюда вопреки договору. Ваш лорд обещал, что вы не станете распространять слово о вашем боге в иные фьефы…

– Слову Его нет границ и пределов, и не служителям ложной веры ставить ему границы. Черная Стрела привел нас сюда, чтобы оборонять тех, кого вы бы перерезали, служа вашей ереси. Он знал, что мир между нами есть предательство, гнусное богохульство…

Он осекся и зашелся неудержимым кашлем. Ваэлин пытался вытянуть из него что-нибудь еще, но кумбраэлец только и твердил, что о своем боге, и слова его становились все менее связными по мере того, как жизнь покидала его. Вскоре он потерял сознание, и через несколько минут его дыхание остановилось. Ваэлин почему-то пожалел, что не спросил, как его имя.

– А вы, брат Ваэлин?

Вопрос Аль-Гестиана заставил его вернуться к действительности.

– Наш король, похоже, доверяет вашим суждениям. Можете ли вы посоветовать мне способ привести эту кампанию к завершению?

«Положить конец этому кровавому фарсу и вернуться домой». Эту мысль Ваэлин оставил невысказанной. Аль-Гестиан не мог уйти из леса, не добившись победы, или, по крайней мере, хоть чего-то похожего на победу. «А король вообще хочет, чтобы он отсюда не ушел, – напомнил себе Ваэлин. – Тебе надо выполнить условия сделки. Кто говорит, что его величество не способен отменить то, что он сделал?»

– Лучники Черной Стрелы преследуют ваших людей, стоит им только выйти за ворота, – сказал он. – А нас с братьями – нет. Мы охотники, что явились в их лес, и кумбраэльцы нас боятся. Вашим людям тоже следует сделаться охотниками – по крайней мере, тем, кто способен этому научиться.

Макрил фыркнул.

– Да этих людишек мимо горшка не мочиться не научишь, не то чтобы быть охотниками!

– Наверняка среди них есть люди, способные к обучению. Вера учит нас, что даже в самых отпетых могут найтись свои достоинства. Я предлагаю отобрать нескольких из них, человек тридцать, не больше. Мы будем их обучать, они будут отвечать перед нами. Организуем вылазку, найдем один из лагерей Черной Стрелы и разорим его. После того, как нам удастся одержать первую победу над кумбраэльцами, прочие солдаты тоже воодушевятся.

Ваэлин помолчал, набираясь мужества сказать то, что надо было сказать.

– Людей особенно воодушевит, если вы, милорд, лично возглавите вылазку. Солдаты уважают командиров, которые делят с ними любые опасности.

«А в сумятице боя может случиться многое, стрела может легко промахнуться мимо цели…»

Аль-Гестиан погладил редкую щетину у себя на подбородке.

– Брат Макрил, вы согласны с предложенным планом?

Макрил искоса взглянул на Ваэлина, подозрительно насупил массивные брови. «Он понимает, что что-то не так, – догадался Ваэлин. – Он это чует, как гончая, уловившая непривычный запах».

– Попробовать стоит, – сказал Макрил, помолчав. – Хотя… отыскать их лагерь… Не так-то это просто. Эти мерзавцы умеют путать следы.

– Братья Шестого ордена считаются лучшими следопытами во всем Королевстве, – сказал Аль-Гестиан. – Если их лагерь можно отыскать, вы его отыщете, я уверен.

Он хлопнул себя по колену, заметно оживившись при мысли о том, что его проблема имеет-таки решение.

– Спасибо вам, братья! Этот план и впрямь должен сработать.

Он встал, взял со спинки стула волчью шкуру и накинул ее себе на плечи.

– Что ж, за дело! Нам многое предстоит сделать.

* * *

Фамилий ни у кого из солдат, похоже, не было. Их знали в основном по кличкам из их преступного прошлого: Шнырь, Красный Нож, Шустрила и тому подобное. Тридцать кандидатов на обучение отобрали с помощью простейшего испытания: заставили весь полк бегать вокруг частокола и взяли тех, кто продержался дольше прочих. Солдаты выстроились в три шеренги по десять человек, злобно зыркая на Макрила, пока тот излагал им правила, которым отныне будет подчиняться их жизнь.

– Любого, кто напьется без дозволения, выпорют. Того, кто напьется пьян больше одного раза, выгонят из полка. А если кто из вас, говнюков, думает, будто это бесплатный билет до дома, так имейте в виду, что тем, кого выгонят, придется выходить из Мартише на своих двоих, в одиночку и без оружия.

Макрил выдержал паузу, чтобы до них дошло. Человек, который в одиночестве отправится в лес Мартише без каких-либо средств себя защитить, глазом не успеет моргнуть, как окажется привязанным к дереву, с выпущенными кишками.

– Зарубите себе на носу, жалкая шайка вороватых мерзавцев, – гремел Макрил, – лорд Аль-Гестиан дал Шестому ордену дозволение натаскивать вас, как мы сочтем нужным. Отныне вы принадлежите нам!

– Мы на это не подписывались! – угрюмо проворчал желтолицый человек в первом ряду. – Мы на королевской слу…

Макрил дал ему в челюсть, и желтолицый растянулся на земле.

– Брат Баркус! – рявкнул Макрил, перешагивая через распростертого солдата. – Десять розог этому человеку! И лишить рома на неделю.

Он обвел взглядом оставшихся.

– Кто-нибудь еще желает обсудить условия службы?

* * *

На следующий день Каэнис с Дентосом ушли в лес. Им было поручено отыскать кумбраэльский лагерь, пока солдаты проходят обучение. Двойная угроза – порки и смерти, – оказалась великолепным стимулом к дисциплине и усердию. Солдаты повиновались каждому приказу, выдерживали забеги по снегу длиной в несколько миль, терпели болезненные уроки мечного и рукопашного боя, почтительно внимали Макрилу, который пытался вдолбить в них основы выживания в лесу. На самом деле они держались чересчур почтительно, выглядели чересчур запуганными, а Ваэлин знал, что запуганный солдат – плохой солдат.

– Не переживай, – говорил ему Макрил. – Главное, чтобы они больше боялись нас, чем тех мерзавцев, и все будет в порядке.

Ваэлин взял на себя уроки мечного боя, в то время как Баркус наводил на солдат ужас своим подходом к рукопашному бою, не подразумевающим решительно никаких правил. Норта быстро оставил попытки научить их стрельбе из лука – у них было недостаточно ловкости и опыта, – и вместо этого сосредоточился на арбалете, оружии, которым даже самый неуклюжий способен овладеть за несколько дней. К концу первой недели их небольшой отряд уже способен был пробежать пять миль, не жалуясь и не канюча, перестал бояться ночевать за пределами частокола, и большинство уже могли попасть в мишень из арбалета за двадцать шагов. Им по-прежнему недоставало умения фехтовать и сражаться врукопашную, однако Ваэлин видел, что они, по крайней мере, умеют уже достаточно, чтобы пережить хотя бы первую встречу с людьми Черной Стрелы.

Легенды о Ваэлине, как обычно, опережали его, и солдаты относились к нему со смешанным благоговением и страхом. С Нортой и Баркусом они еще время от времени могли перекинуться парой слов, но в присутствии Ваэлина хранили молчание, как будто одно лишнее слово сулило им быструю гибель. Тем более что Ваэлин постоянно пребывал в угрюмом настроении, отчего сделался вспыльчив и частенько раздавал удары деревянным посохом, который использовал на фехтовальных тренировках. По временам он ловил себя на том, что разговаривает совсем как мастер Соллис. Это его настроения не улучшало.

Аль-Гестиан решил тренироваться вместе с солдатами. Он наравне со всеми участвовал в забегах и получал ссадины на тренировках. Линден оказался недурным фехтовальщиком и был достаточно высок и силен, чтобы как минимум попытаться противостоять Баркусу в рукопашном бою. Он постоянно стремился ободрять солдат, во время забегов поднимал на ноги упавших и помогал им бежать дальше и бурно одобрял их жалкие успехи в мечном бое. Ваэлин обнаружил, что солдаты мало-помалу начинают уважать молодого аристократа: прежде его за спиной называли не иначе, как «сопливый недоумок», теперь же он сделался просто «его светлость». Настроение у солдат по-прежнему было угрюмое, к Ваэлину и его братьям они любви не питали, но Аль-Гестиан сделался человеком, достойным товарищеского отношения. И при виде того, как он сходится в поединке со своими солдатами, депрессия Ваэлина усугублялась. «Убийца…»

Этот голос начал преследовать его в тот день, когда они взялись за тренировки. Негромкое всеведущее бормотание в глубине души, нашептывающее ужасную истину. «Наемный убийца. Ты ничем не лучше тех мерзавцев, что убили Микеля. Король сделал тебя своей марионеткой…»

– Ну что, брат, как вы считаете?

Аль-Гестиан шагал по снегу в его сторону, лицо у него раскраснелось от напряжения и сияло оптимизмом.

– Сумеют они выполнить задачу?

– Еще дней через десять, милорд, – отвечал Ваэлин. – Им еще многому следует научиться.

– Но они ведь уже сделали большие успехи, как вам кажется? По крайней мере, теперь их можно назвать солдатами!

«Скорее, мясом. Прикрытием для твоего обмана, приманкой в твоей ловушке».

– Это правда, милорд.

– Жаль, что брат Яллин не дожил, чтобы это увидеть, верно?

Брат Яллин был представителем Четвертого ордена в их экспедиции. Официально он нес ответственность за то, чтобы докладывать об их успехах аспекту Тендрису. Первые недели в лесу он провел, утверждая, что не может выходить за частокол, потому что сейчас важнее всего обучить солдат «Катехизису благочестия». Увы, вскоре он слег с сильным приступом дизентерии, и вскоре умер. Откровенно говоря, по нему никто особо не тосковал.

– Мне кажется странным, что аспект Тендрис не прислал замену брату Яллину, – заметил Ваэлин.

Аль-Гестиан пожал плечами:

– Быть может, счел путешествие слишком опасным.

– Быть может. А быть может, он просто ведать не ведает, что брат Яллин умер. Невольно думается, уж не посылает ли кто-нибудь аспекту Тендрису регулярных отчетов от имени брата Яллина.

– Но это же просто немыслимо, брат!

Аль-Гестиан расхохотался и отошел в сторону, подбадривать криками группу людей, боровшихся поблизости. «Ну отчего же ты не противный? – подумал Ваэлин. – Мог бы и облегчить мне задачу!» – «А с чего ты взял, что убийство должно быть легкой задачей?» – тут же откликнулся неумолимый голос.

Глава вторая

– Всего человек семьдесят, – говорил Дентос, жуя шмат солонины. – В десяти милях к западу отсюда. Место выбрано удачно: к востоку овраг, к югу скалы, а на севере и на западе – крутые склоны. Незамеченными не подберешься.

Они вернулись на четырнадцатый день от начала тренировок. Каэнис принес схематично набросанную карту с местоположением лагеря кумбраэльцев. И теперь они сбились в кучку у костра вместе с Аль-Гестианом и Макрилом, планируя нападение.

– Семьдесят человек – многовато для этих ребят, брат, – сказал Баркус Макрилу. – Даже с нашими братьями численный перевес все равно на их стороне.

– Каждый брат стоит как минимум троих их, – возразил Макрил. – К тому же человек, застигнутый врасплох, обычно гибнет прежде, чем успеет обнажить меч.

Он умолк, размышляя над картой Каэниса, провел корявым пальцем вдоль оврага, ведущего к восточной границе лагеря.

– Тут они хорошо караулят?

– Днем трое часовых, – ответил Каэнис. – По ночам – пятеро. Похоже, Черная Стрела – человек осмотрительный и понимает, что мы, скорее всего, явимся за ними в темноте. Вот проход в лагерь, – он указал на нагромождение скал, прикрывающее южную границу лагеря. – Я подобрался достаточно близко, чтобы почуять запах трубочного дыма. Но тут дорога только для одного. Группу сразу заметят.

– Самый удобный путь стерегут пятеро, а для того, чтобы отворить дверь, всего один, – задумчиво произнес Макрил. – Это если он вообще сумеет пробраться через лагерь незамеченным.

– Мы приберегли немного их одежды и оружия, – сказал Ваэлин. – В темноте меня могут принять за одного из своих.

– Ты имел в виду меня, брат? – сказал Каэнис.

– Пять человек за раз…

– Как сказал брат Макрил, людей, застигнутых врасплох, перебить проще. К тому же я единственный, кто знает дорогу.

– Он прав, – сказал Макрил. – Я поведу наших братьев через овраг. Милорд, – он взглянул на Аль-Гестиана, – вам я советую привести ваш отряд к южной границе лагеря, дождаться, пока вы услышите шум боя, и ворваться внутрь. Мы отвлечем большую часть их сил на себя, и вы ударите им в тыл.

Аль-Гестиан кивнул.

– Хороший план, брат.

– Мне стоит пойти с лордом Аль-Гестианом, – сказал Ваэлин. – Возможно, люди будут менее склонны отлынивать, если с ними будет один из нас.

По сузившимся глазам Макрила он видел, что тот все еще что-то подозревает. «Он знает! – прошипел голос в голове. – Другие даже не заподозрят, но он знает, он чует это на тебе, как свежую кровь».

– Пусть лучше с его светлостью пойдут Сендаль и Джешуа, – сказал Макрил, не сводя сощуренных глаз с Ваэлина. – Твой меч будет куда нужнее нам, когда мы ворвемся в лагерь.

– Ваэлина они боятся сильнее, чем нас, – заметил Баркус. – Если он будет при них, куда менее вероятно, что они разбегутся.

– А для меня будет большой честью сражаться плечом к плечу с братом Ваэлином! – обрадовался Аль-Гестиан. – По-моему, это прекрасная идея.

Макрил медленно перевел взгляд на карту.

– Как вам будет угодно, милорд.

Он указал на склон к северу от лагеря.

– Если все пойдет как следует, они бросятся под гору, к реке. Идеальное место, чтобы устроить для них ловушку. Если Ушедшие будут к нам милостивы, мы перебьем всех до единого.

Он поднял глаза, лицо его внезапно сделалось свирепым.

– Но, в любом случае, битва будет тяжелой и кровавой. Мерзавцы пощады не просят и нас щадить не станут. Велите солдатам подходить вплотную и браться за мечи, чтобы не давать им возможности пустить в ход луки. Позаботьтесь, чтобы они уяснили: поражение означает смерть для всех нас. Отступления не будет: либо мы перебьем их всех, либо они точно перебьют нас.

Он свернул карту и поднялся на ноги.

– Пять часов сна, потом выступаем. Идти будем под покровом ночи, чтобы их разведчики нас не заметили. Десять миль по заснеженной земле – это довольно далеко, идти придется быстро. Любому, кто разинет рот без разрешения или выйдет из строя, перережут глотку. И никакого рома, пока не покончим с делом.

Он бросил карту Каэнису.

– Брат, ты нас поведешь.

* * *

Переход был тяжелый, люди выбивались из сил, но смерть, обещанная любому отставшему, заставляла их идти вперед. Орденские шли во главе колонны, держа луки наготове, вглядываясь во тьму в поисках кумбраэльских разведчиков. Хотя временами люди Черной Стрелы подходили вплотную к лагерю и пускали через частокол огненные стрелы, эти визиты прекратились, когда Каэнис с Макрилом принялись устраивать охотничьи вылазки после заката и за четыре ночи раздобыли четыре лука. Теперь кумбраэльцы не рисковали подбираться к лагерю по ночам, и их походу никто не препятствовал.

Через восемь часов утомительного перехода они вышли к поляне. На краю поляны был небольшой склон, ведущий к нагромождению скал, за которым находился кумбраэльский лагерь. Справа виднелась темная тень оврага, по которому Макрил должен был вести отряд орденских. Макрил без проволочек жестом пожелал удачи и повел восемнадцать братьев россыпью через поляну.

«Что-нибудь надо?» – жестами спросил Ваэлин у Каэниса.

Брат покачал головой, подтянул веревочную опояску на своей подбитой соболем куртке. В трофейной одежде он идеально подходил для своей роли. Для полной убедительности он сменил свой орденский боевой лук на длинный кумбраэльский и сунул за пояс топорик. Меч он оставил привязанным за спиной: враги захватили у солдат Аль-Гестиана немало азраэльских клинков, так что меч не должен был вызвать подозрений.

«Удачи, брат», – жестами сказал Ваэлин, коснувшись его плеча. Каэнис коротко улыбнулся и исчез, устремившись к скалам. «С ним все будет в порядке!» – заверил себя Ваэлин. За время, проведенное в Мартише, он не раз имел случай оценить мастерство Каэниса. Хрупкий мальчонка, который когда-то трясся от страха, слушая рассказы мастера Греалина об огромных крысах, превратился в ловкого, грозного воина, который ничего не боялся и убивал не колеблясь.

Послышался скрип снега, рядом с Ваэлином присел на корточки Аль-Гестиан.

– Как вы думаете, брат, долго ли еще? – прошептал он.

Ваэлин подавил чувство вины при виде сосредоточенного лица молодого аристократа. «Ты надеешься, что он не поймет, что это был ты! – сказал ему неотступный наблюдатель. – Ты надеешься, что он отправится Вовне, ложно полагая, будто вы друзья…»

– Около часа, милорд, – шепнул в ответ Ваэлин. – Может, и меньше.

– Ну что ж, по крайней мере, люди успеют отдохнуть.

И он отошел к своим солдатам, бормоча им слова утешения и ободрения. Ваэлин старался не слушать. Он сосредоточился на темном силуэте скал. Небо по-прежнему было темным, но приобрело голубоватый оттенок, возвещающий наступление зари. Макрил стоял за то, чтобы нападение произошло на рассвете, когда часовые на выходе из оврага устанут под конец своего дежурства.

Ваэлин заставлял себя дышать ровнее, считал проходящие секунды, прикидывая, когда будет лучше осуществить свой замысел и гоня прочь любые мысли, которые могли бы отвратить его от намеченного пути. Он так сильно стискивал свой лук, что рука ныла. Убедившись, что миновало как минимум полчаса, он приблизился к Аль-Гестиану и, пригнувшись, шепнул ему на ухо:

– В скалах наверняка стоят часовые. Мой брат не стал их трогать, чтобы не поднялась тревога. Их, конечно, слишком мало, чтобы помешать нашей атаке, но от их стрел наши ряды, скорее всего, сильно поредеют.

Он вскинул свой лук.

– Пойду-ка я вперед, и, когда начнется атака, позабочусь о том, чтобы они нас не потревожили.

Аль-Гестиан поднялся.

– Я с вами!

Ваэлин остановил его, крепко стиснув ему предплечье.

– Вам предстоит командовать солдатами, милорд!

Аль-Гестиан окинул взглядом напряженные, вытянувшиеся лица своих людей и нехотя кивнул.

– Да, конечно…

Ваэлин заставил себя улыбнуться.

– Завтракать будем вместе в шатре Черной Стрелы!

«Лжец!»

– Да пребудет с вами удача, брат.

Ваэлин обнаружил, что не в силах смотреть в глаза Аль-Гестиану. Он кивнул и бегом направился к скалам. Расстояние, отделявшее его от скал, он преодолел, казалось, за несколько мгновений и укрылся среди огромных валунов, которые торчали из снега, точно дремлющие чудовища. Ваэлин быстро огляделся в поисках часовых, но никого не увидел. Из лагеря слабо тянуло дымком, но тревога пока еще не поднялась. Видно, Каэнис еще не успел расправиться с часовыми в овраге. Ваэлин сунул руку в колчан и достал завернутую в тряпицу стрелу. Когда он развернул тряпку, наружу показалось угольно-черное древко и перья ворона: кумбраэльская стрела, взятая у лучника, убившего злосчастного лорда Аль-Джелнека, его орудие убийства. Одна-единственная стрела лишит жизни лорда Аль-Гестиана, когда тот отважно поведет своих людей в атаку на вражеский лагерь. «Да уж, воистину, достойный конец! – заметил внутренний голос. – Его отец будет им гордиться, это точно. А помнишь, что ты говорил? Помнишь, какой обет ты давал? «Я стану воином, но не убийцей!..»

«Отвяжись! – бросил в ответ Ваэлин. – Я делаю то, что должен. Выбора у меня нет. Я не могу нарушить договор с королем».

Он наложил стрелу на тетиву. Руки у него тряслись, сердце стучало в груди гулким барабаном. «Довольно! – он пошевелил пальцами, прогоняя дрожь. – Я делаю то, что должен. Я уже убивал прежде. Смертью больше, смертью меньше…»

Сзади донесся слабый лязг металла, вслед за этим зазвенели тетивы и раздался гомон встревоженных голосов. Вскоре звуки боя разнеслись над поляной, и Ваэлин увидел, как отряд Аль-Гестиана вынырнул из леса и двинулся в атаку. Молодого аристократа было видно сразу: он на несколько шагов опережал всех своих людей, высоко вскинув меч-бастард, и плащ развевался у него за плечами. Ваэлин слышал, как он взывает к солдатам, побуждая их идти в бой. Ваэлин испытал странное удовлетворение, видя, что весь отряд последовал за Аль-Гестианом: он ожидал, что многие разбегутся.

Он глубоко вздохнул – морозный воздух обжег ему легкие, – и натянул лук, отведя тетиву к самым губам. Перья ворона на древке огладили его щеку, наконечник устремился точно в стремительно приближающуюся фигуру Аль-Гестиана. «Человека убить легко, – осознал Ваэлин, пропуская тетиву сквозь пальцы. – Все равно, что свечку задуть».

Из темноты раздался рык. Некое существо подалось вперед, и снег заскрипел под лапами. Волосы на затылке у Ваэлина встали дыбом.

Знакомое ощущение неправильности происходящего вспыхнуло в нем, точно пожар, руки снова затряслись, он опустил лук и обернулся.

Волк свирепо скалился, глаза горели во мраке, шерсть на загривке стояла серебряными иглами. Когда они с Ваэлином встретились глазами, волк прекратил рычать и выпрямился – прежде он лежал, припав к земле, готовясь к броску, а теперь стоял, глядя на Ваэлина так же безмолвно и пристально, как тогда, на испытании бегом, много лет тому назад.

Секунды растянулись до бесконечности. Ваэлин завороженно смотрел в глаза зверю, не в силах пошевелиться, и в голове пела одна-единственная мысль: «Что же я делаю? Я же не убийца!»

Волк моргнул, отвел взгляд, развернулся, поскакал прочь по сугробам в вихре серебряного инея и исчез в мгновение ока.

Приближающиеся крики людей Аль-Гестиана вернули Ваэлина к действительности. Обернувшись, он увидел, что они уже почти у скал. Менее чем в двадцати футах от него из-за скалы поднялась фигура, одетая в черные меха, и натянула длинный лук, целясь точно в грудь Аль-Гестиану. Стрела Ваэлина попала лучнику в живот. Секунда – и он очутился рядом, и его длинный кинжал довершил дело.

– Спасибо, брат! – воскликнул Аль-Гестиан, пробегая мимо, торопясь в лагерь. Ваэлин устремился за ним, отшвырнув лук и выхватывая меч.

В лагере царили смерть и пламя. Кумбраэльцы могли потягаться с орденскими в искусстве стрельбы из лука, однако в ближнем бою они им были не ровня, и снег между горящих палаток был усеян мертвыми телами. Из клубов дыма, пошатываясь, выбрался раненый кумбраэлец: окровавленная рука бессильно болталась вдоль тела, а в здоровой руке у него был топорик, которым он попытался рубануть Аль-Гестиана. Аристократ непринужденно отступил вбок и зарубил кумбраэльца ударом меча. Другой с расширенными от ужаса глазами кинулся на Ваэлина, пытаясь пырнуть его в грудь рогатиной с длинным наконечником. Ваэлин нырнул под рогатину, перехватил древко ниже наконечника и натянул владельца рогатины на меч. Один из солдат Аль-Гестиана ринулся вперед и вонзил свой меч в грудь кумбраэльцу. Его вопль, яростный и восторженный, слился с криками других солдат, когда те последовали за Аль-Гестианом, убивая всех, кто попадался им по пути.

Ваэлин увидел, как Аль-Гестиан скрылся в дыму, и устремился следом. Аль-Гестиан зарубил сразу двоих, одного за другим. Третий прыгнул ему на спину, обвил ногами туловище аристократа, вскинул кинжал. Метательный нож Ваэлина вонзился кумбраэльцу в спину, Аль-Гестиан стряхнул с себя корчащегося от боли противника, и меч-бастард разрубил ему грудь. Аль-Гестиан молча отсалютовал мечом Ваэлину в знак благодарности и побежал дальше.

Кровопролитие бушевало все безумнее по мере того, как отряд прокладывал себе путь через лагерь, убивая немногих кумбраэльцев, все еще способных оказать сопротивление, или приканчивая ударами ножей тех, кто лежал раненый. Ваэлин миновал несколько кошмарных картин: вот солдат, поднимающий отрубленную голову кумбраэльца, чтобы омыть лицо льющейся кровью, вот трое по очереди рубят извивающегося на земле человека, вот солдаты хохочут, глядя на кумбраэльца, который пытается запихать свои кишки обратно во вспоротое брюхо. Ваэлин и прежде видел пьяных, но никогда – пьяных от крови. После многих месяцев страха и страданий солдаты Аль-Гестиана наконец-то в полной мере могли отыграться на своих мучителях.

Он наконец догнал Аль-Гестиана, когда тот застыл в нерешительности над коленопреклоненным молодым кумбраэльцем, мальчишкой никак не старше лет пятнадцати. Глаза у мальчишки были зажмурены, губы шевелились в молитве. Его оружие лежало рядом, а руки были молитвенно сложены на груди.

Ваэлин остановился, переводя дыхание и вытирая кровь с клинка. От реки слышался лязг оружия и воинственные крики: его братья приканчивали последних людей Черной Стрелы. Стремительно наступало утро, озаряя жуткое зрелище, которое представлял собой лагерь. Повсюду валялись тела, некоторые еще дергались или корчились от боли, и снег между пылающими палатками был окрашен струйками крови. По разоренному лагерю бродили люди Аль-Гестиана, обирая мертвых и приканчивая раненых.

– И что нам с ним делать? – спросил Аль-Гестиан. Лицо у него было чумазым от пота и копоти и чрезвычайно мрачным. Жажда крови, обуявшая его солдат, его самого не затронула, Аль-Гестиан не получал удовольствия от убийства. Ваэлин от души порадовался, что решил отказаться от сделки с королем.

«Он разгневается!» – предупредил его наблюдатель.

«Перед королем я отвечу, – сказал ему Ваэлин. – Если хочет, пусть берет мою жизнь. По крайней мере, умру я не убийцей».

Ваэлин бросил взгляд на мальчишку. Тот, казалось, не обращал внимания ни на их слова, ни на звуки смерти вокруг, сосредоточившись на своей молитве. Молитва была на языке, которого Ваэлин не понимал, она лилась с его губ мягко, негромко, почти мелодично. О чем просил он своего бога: принять его душу или избавить от грозящей смерти?

– Похоже, это будет наш первый пленник, милорд.

Ваэлин ткнул мальчишку носком сапога.

– Вставай! И кончай ныть.

Мальчишка его как будто не заметил. Выражение его лица не изменилось, он продолжал молиться.

– Вставай, говорю!

Ваэлин наклонился, чтобы ухватиться за меховую куртку мальчишки. Он ощутил затылком движение воздуха: что-то свистнуло у него мимо уха, и за спиной послышался тупой звук стрелы, вонзившейся в плоть. Ваэлин вскинул голову и увидел, что Аль-Гестиан растерянно уставился на стрелу, торчащую у него в плече, приподняв брови в слегка удивленной гримасе.

– О Вера! – выдохнул он и тяжело рухнул на снег. Конечности уже задергались: яд успел смешаться с кровью.

Ваэлин стремительно развернулся, краем глаза заметив снег, осыпающийся с веток стоящих неподалеку деревьев. Его охватила ярость, глаза застлала багровая пелена, и он ринулся в погоню за лучником.

– Эй, вы! – крикнул он группе солдат. – Позаботьтесь о его светлости, ему нужен целитель!

Он с разгону влетел под деревья, всеми органами чувств воспринимая песнь леса. Он искал, он охотился. Слева негромко скрипнул снег, и Ваэлин устремился туда, ловя ноздрями запах выступившего от страха пота. Никогда прежде он не бывал так открыт песне леса, никогда еще его не охватывало так сильно желание убивать. Рот наполнился слюной, в голове не осталось ни единой мысли, одна лишь жажда крови. Он так никогда и не узнал, сколько времени длилась погоня – это было как сон: размытые стволы деревьев и почти изгладившиеся из памяти запахи. Добыча уводила его все дальше в глубь леса. Он мчался без устали, не замечая препятствий. Он был охотник, впереди была жертва.

Песнь леса изменилась: он вылетел на небольшую прогалину. Пение птиц, приветствующих утро, здесь примолкло, вспугнутое присутствием посторонних. Ваэлин остановился, пытаясь совладать со вздымающейся грудью, пустив в ход все свои чувства, напряженно выискивая малейшие следы. Прогалина была ярко освещена встающим солнцем, и солнечные лучи играли на камне странной формы, что стоял в центре поляны. В камне было нечто, что привлекло внимание Ваэлина и немного отвлекло его от песни леса. В высоту камень был около четырех футов, с узким основанием и широким, плоским верхом, что делало его отдаленно похожим на гриб, частично скрытый оплетающими его ползучими растениями. Приглядевшись, Ваэлин понял, что этот камень не естественного происхождения: ему нарочно придали такую форму, вырубив его из одного из множества гранитных валунов, разбросанных по Мартише.

Не будь его чувства столь обострены, он мог бы и не услышать слабого скрипа тетивы. Ваэлин пригнулся, стрела черной полоской мелькнула у него над головой. Лучник выпрыгнул из кустов, вскинув топорик, с пронзительным и диким воинственным кличем. Меч Ваэлина разрубил ему запястье, топорик, крутясь, полетел на землю вместе со сжимавшей его кистью, а на обратном ходе меч взрезал отшатнувшемуся лучнику горло. Не прошло и нескольких секунд, как он умер от кровопотери.

Ваэлин обмяк: охота завершилась, и тело его очнулось, руки и ноги заныли от усталости, накопившейся за время боя и погони, в ушах гулко стучала кровь, он хватал ртом воздух. Юноша, пошатываясь, отошел прочь, привалился к камню и сполз на землю. Ему сейчас хотелось только одного: спать. Взгляд Ваэлина упал на труп лучника. Морщинистое, обветренное лицо изобличало в нем человека, который был гораздо старше большинства их врагов. «Неужто Черная Стрела?» – подумал Ваэлин, но обнаружил, что слишком устал, чтобы обыскать труп и выяснить, кто это такой.

Пока он лежал у камня, уронив голову на грудь, песнь леса зазвучала снова. Птицы осмелели и запели громче. Ваэлин очнулся от того, что ему вдруг сделалось тепло, и, подняв глаза, обнаружил, что прогалина залита ярким солнечным светом. Как ни странно, солнце теперь стояло высоко над головой, и юноша осознал, что поддался сну. «Глупец!» Он поднялся на ноги, собираясь стряхнуть снег с плаща… Снега не было. Ни на плаще, ни на сапогах. Ни на земле, ни на деревьях. Вместо снега земля была одета густой зеленой травой, и на деревьях шумела листва. В воздухе более не чувствовалось резкого зимнего холода, и просвечивающее сквозь вершины деревьев небо было ярко-синим. «Лето… Лето наступило!»

Ваэлин растерянно огляделся по сторонам. Тело Черной Стрелы – если то действительно был он, – куда-то делось. Каменное сооружение, которое привлекло его внимание, когда он только вошел на прогалину, теперь было свободно от листьев, и Ваэлин увидел серое гранитное основание, украшенное искусной резьбой, и идеально плоскую верхушку с круглым углублением в центре. Он подошел ближе и протянул руку, чтобы потрогать…

– Тебе не стоит прикасаться к нему.

Ваэлин стремительно развернулся, направив меч в сторону говорящего. Женщина была среднего роста, одетая в простое платье из неплотной ткани, совершенно непривычного покроя. Волосы у нее были черные и длинные, они ниспадали на плечи, обрамляя угловатое бледнокожее лицо. Однако Ваэлин не мог оторвать взгляда от ее глаз – глаз, которых у нее, считай, не было. Они были розовато-молочного цвета, без зрачков. Когда женщина приблизилась, Ваэлин обнаружил, что ее глаза пронизаны мелкой сеточкой жилок, точно два шарика розового мрамора, глядящие на него поверх губ, сложенных в слабой улыбке. «Слепая?» Но как она могла быть слепой? Ваэлин чувствовал, что женщина его видит – увидела же она, как он потянулся к камню. Что-то в чертах ее лица пробудило воспоминания нескольколетней давности: суровый мужчина с ястребиным лицом, печально качающий головой и говорящий на языке, которого Ваэлин не знал.

– Сеорда, – сказал он. – Вы из сеорда-силь.

Она улыбнулась чуть шире.

– Да. А ты – Бераль-Шак-Ур из марелим-силь.

Она вскинула руки, указывая на прогалину.

– А это – место и время для нашей встречи.

– Я… мое имя Ваэлин Аль-Сорна, – сказал он, запинаясь от непонимания и растерянности. – Я – брат Шестого ордена.

– Правда? А что это такое?

Он уставился на женщину. Сеорда славились своей замкнутостью, но как она может знать их язык и не знать об ордене?

– Я – воин, служащий Вере, – объяснил он.

– А, ты до сих пор этим занимаешься!

Она подступила ближе, нахмурив брови, склонив голову, розовые шарики глаз уставились на него пристально, не мигая.

– Ах, ты все еще так молод! Я всегда думала, что мы встретимся, когда ты будешь постарше. Тебе еще так много предстоит совершить, Бераль-Шак-Ур! Жаль, я не могу сказать, что твой путь будет легок.

– Вы говорите загадками, сударыня…

Он огляделся по сторонам и снова увидел этот летний день, которого быть не могло.

– Это все сон, призрак, созданный моим воображением.

– В этом месте не бывает снов.

Она прошла мимо, протянула руку к каменному постаменту, ладонь зависла над круглым углублением в центре.

– Здесь есть только время и память, заточенные в этом камне, пока века не обратят его во прах.

– Кто вы? – осведомился он. – Чего вы от меня хотите? Зачем привели меня сюда?

– Привел себя ты сам.

Она отвела руку и снова обернулась к нему:

– Что до того, кто я такая, имя мне Нерсус-Силь-Нин. Хочу же я многого, но ничего из этого ты мне дать не в силах.

Ваэлин осознал, что до сих пор сжимает в руках свой меч, и спрятал его в ножны, чувствуя себя немного глупо.

– А человек, которого я убил? Где он?

– Ты убил здесь человека?

Она прикрыла глаза, и голос ее окрасился ноткой грусти.

– Как же мы стали слабы! Я-то надеялась, что ошибаюсь, что зрение меня подводит. Но если здесь возможно пролить кровь, значит, все это произошло на самом деле.

Она снова открыла глаза.

– Мой народ рассеялся, не так ли? Они прячутся по лесам, в то время как вы охотитесь на них, желая истребить?

– Вы что, не знаете, что с вашим собственным народом?

– Прошу, расскажи мне!

– Сеорда-силь обитают в Великом Северном лесу. Мой народ туда не ходит. Мы на сеорда не охотимся. Говорят, что их очень боятся. Даже сильнее, чем лонаков.

– Лонаки? Стало быть, они сумели пережить приход твоих сородичей. Мне следовало бы знать, что верховная жрица отыщет путь…

Она снова обратила на него свой незрячий взгляд. Ощущение того, что его изучают, было головокружительным, и вместе с ним ярко вспыхнуло чувство, что что-то не так. Но сейчас это чувство было иным – не столько предупреждением об опасности, сколько ощущением растерянности, как будто Ваэлин вскарабкался на скалу и застыл, ошеломленный разверзшейся пропастью.

– Ага, – сказала Нерсус-Силь-Нин, склонив голову набок. – Ты способен слышать песнь своей крови.

– Моей крови?

– То чувство, которое ты только что испытал. Ты ведь испытывал его и прежде, да?

– Несколько раз. В основном в момент опасности. Оно уже не раз… спасало меня.

– Значит, тебе повезло, что ты столь Одаренный.

– Одаренный?

Ваэлину не понравилось, как она это сказала: в слове «Одаренный» чувствовался особый вес, от которого ему сделалось не по себе.

– Да ведь это же просто инстинкт выживания. Он наверняка у всех людей есть.

– У всех-то у всех, но далеко не все способны слышать его столь отчетливо. И в мелодии песни крови есть нечто куда большее, чем просто предупреждение об опасности. Со временем ты изучишь эту музыку как следует.

«Песнь крови?»

– Вы хотите сказать, что я каким-то образом одержим Тьмой?

Ее губы дернулись в слабой усмешке.

– Тьмой? Ах, это то название, которое твой народ дает всему, чего боится и что он отказывается понимать! Песнь крови может быть темной, Бераль-Шак-Ур, а может и воссиять ярче солнца.

«Бераль-Шак-Ур…»

– Отчего вы меня так называете? У меня есть свое собственное имя!

– Люди, подобные тебе, собирают имена, как боевые трофеи. Не все имена, что ты получишь, будут столь хороши, как это.

– А что оно означает?

– Мой народ верит, что ворон – провозвестник перемен. Когда тень ворона проносится над твоим сердцем, твоя жизнь меняется, а к добру или к худу – то неведомо. «Ворон» по-нашему – Бераль, а «тень» – Шак. И ты, Ваэлин Аль-Сорна, воин, служаший Вере, носишь имя Тень Ворона.

То чувство, которое она назвала «песнью крови», по-прежнему жгло его изнутри. Теперь оно сделалось сильнее. Не то чтобы оно было неприятным, но это заставляло Ваэлина держаться настороже.

– А твое имя?

– Я – Песнь Ветра.

– Мой народ верит, что ветер способен приносить Извне голоса Ушедших.

– Тогда твоему народу известно больше, чем я думала.

– А это место, – Ваэлин указал на прогалину, – оно находится в прошлом, да?

– Отчасти. Это мое воспоминание об этом месте, заточенное в камне. Я поместила его туда, потому что знала, что однажды ты явишься и коснешься камня, и тогда мы встретимся.

– А давно это было?

– За много-много лет до твоего времени. Эта земля принадлежит сеорда-силь и лонакам. Но скоро твой народ, марелим-силь, дети моря, явятся к нашим берегам и отберут у нас все это, и мы уйдем обратно в леса. Я это видела. Песнь крови – твой дар, мой же – зрение, что способно пронзать время. И глаза мои способны видеть лишь тогда, когда я использую свой дар, такова цена, которую я плачу.

– И сейчас ты используешь свой дар? Я для тебя… – он запнулся, подбирая подходящее слово, – видение?

– Отчасти. Нам необходимо было встретиться. И вот мы встретились.

Она повернулась и пошла обратно к деревьям.

– Постой!

Он потянулся к ней, но рука схватила пустоту, прошла сквозь ее платье, как сквозь туман. Он ошеломленно уставился на нее.

– Это мое воспоминание, не твое, – не останавливаясь, сказала ему Нерсус-Силь-Нин. – У тебя здесь власти нет.

– Но почему нам необходимо было встретиться? – Песнь крови звучала все пронзительнее, побуждая его задавать вопросы. – С какой целью ты призвала меня сюда?

Она дошла до края прогалины и обернулась. Лицо ее было мрачно, но не враждебно.

– Тебе нужно было узнать свое имя.

* * *

– Ваэлин!!!

Он моргнул, и все пропало: солнце, густая трава под сапогами, Нерсус-Силь-Нин и ее сводящие с ума загадки – все. Воздух сделался невероятно холодным после теплого летнего дня бессчетные годы назад, и он невольно прикрыл глаза ладонью, защищаясь от ослепительной белизны снега.

– Ваэлин! – над ним стоял Норта, его лицо было потрясенным и встревоженным. – Ты ранен?

Он по-прежнему сидел, привалившись к постаменту, только тот теперь опять зарос сорняками.

– Мне… надо было отдохнуть.

Он взял протянутую Нортой руку и поднялся на ноги. Неподалеку Баркус обчищал труп старого лучника, которого убил Ваэлин.

– Вы меня по следам нашли? – спросил Ваэлин у Норты.

– Без Каэниса это было непросто. Не так уж много следов ты оставил.

– Каэнис ранен?

– Его полоснули по руке, когда он разбирался с часовыми. Ничего серьезного, но из строя он на некоторое время вышел.

– А битва?

– Окончена. Мы насчитали шестьдесят пять трупов кумбраэльцев, брат Сонрил остался без глаза, и пятеро солдат Аль-Гестиана присоединились к Ушедшим.

В глазах Норты стояло то же затравленное выражение, которое затмило их, когда он впервые убил человека во время поисков Френтиса. В отличие от Каэниса и прочих, Норта, похоже, никак не мог привыкнуть убивать. Он невесело рассмеялся.

– Победа, брат!

Ваэлин вспомнил свист стрелы, пролетевшей мимо уха и вонзившейся в Линдена. «Победа… А такое чувство, будто это худшее из поражений».

– Долго ли он протянул?

Норта нахмурился.

– Кто?

– Лорд Аль-Гестиан. Он сильно страдал?

– Он и до сих пор страдает, бедолага. Стрела его не убила. Брат Макрил не может сказать, выживет он или нет. Он тебя звал.

Ваэлин внутренне содрогнулся от чувства вины и отчаяния. Пытаясь чем-нибудь отвлечься, он подошел к Баркусу, который деловито снимал с трупа все, что на нем было хоть сколько-нибудь ценного.

– Нет ли каких-то признаков, по которым можно определить, кто он?

– Довольно мало.

Баркус проворно сунул в карман несколько серебряных монет и достал пачку бумаг из небольшой кожаной сумки, висящей у мужчины через плечо.

– Вот, несколько писем. Может, тебе это что-то и скажет.

Норта взял бумаги, прочел первые несколько строк и вскинул брови.

– Что там? – спросил Ваэлин.

Норта аккуратно свернул письма.

– Это надо показать аспекту. Но, думаю, наша маленькая война разрастется за пределы этого леса.

* * *

Лорд Линден Аль-Гестиан лежал на ложе из волчьей шкуры и хрипло втягивал в себя воздух. Кожа у него посерела и взмокла от пота. Брат Макрил вынул у него стрелу из плеча и приложил к ране травяную припарку, чтобы вытянуть яд, но все это лишь ради успокоения души молодого аристократа – спасти его это не могло. Его напоили красноцветом, невзирая на его возражения, и это притупило боль, однако он по-прежнему страдал, и яд по-прежнему делал свое дело в его крови. Для него разбили палатку, и стоявшая внутри вонь живо напомнила Ваэлину его собственное мучительное восстановление после корня джоффрила.

– Милорд! – окликнул Ваэлин, присев рядом с ним.

– Брат… – Тень улыбки появилась на бледных губах молодого аристократа. – Мне сказали, что вы отправились в погоню за Черной Стрелой. Вы его догнали?

– Он… отправился к своему богу, – ответил Ваэлин, хотя, на самом деле, до сих пор не знал, кто был тот человек.

– Так мы, значит, можем отправляться домой, а? Думаю, король будет удовлетворен, как вам кажется?

Ваэлин посмотрел в глаза Аль-Гестиану, увидел в них боль и страх… и понимание, что ему-то уж домой не вернуться, что он скоро покинет этот мир…

– Да, он будет удовлетворен.

Аль-Гестиан обмяк, откинулся на меха.

– А мальчишку того убили, знаете… Я им говорил, чтобы не трогали, но они изрубили его в куски. Он даже не вскрикнул.

– Люди были злы. Они вас очень уважают. Как и я.

– Подумать только, а ведь отец предостерегал меня против вас.

– Простите, милорд?

– Мы с отцом очень разные люди и часто спорим. По правде говоря, надо признаться, я его не очень-то люблю, хоть он мне и отец. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит за то, что я не столь честолюбив, как он сам. А честолюбивым людям всюду мерещатся враги, особенно при дворе, там же сплошные интриги. И перед отъездом он меня предупреждал, что, мол, ходят слухи, будто чья-то рука втайне действует против меня, хотя он и отказывался говорить, чья именно. Но он сказал, чтобы я следил за вами в оба.

«Слухи… чья-то рука действует против меня… Принцесса небось потрудилась».

– Но я просто не представляю, зачем бы вам причинять мне вред, – продолжал Аль-Гестиан, тяжко, судорожно дыша. – Передайте это ему от меня, ладно? Скажите ему, что мы были друзьями.

– Вы ему сами это скажете.

Аль-Гестиан слабо усмехнулся.

– Не старайтесь меня утешить, брат. У меня в шатре, там, в лагере, лежит письмо. Я его написал перед выступлением. Буду вам благодарен, если вы позаботитесь о том, чтобы оно попало по назначению. Это для… для одной моей знакомой.

– Знакомой, милорд?

– Ну да. Для принцессы Лирны.

Он тяжко, печально вздохнул.

– Этот поход должен был стать средством, которое наконец позволило бы мне добиться расположения короля. Тогда бы он благословил наш союз…

Ваэлин скрипнул зубами, чтобы не выругать себя вслух за тупость. Он ведь с первой же встречи с Аль-Гестианом понял, что королевское описание молодого аристократа было, мягко говоря, неточным, но так и не заподозрил истинной причины, по которой его отправили сюда. Он должен был избавить принцессу от неподходящего жениха!

– Принцесса, должно быть, сожалела о том, что вы уезжаете навстречу опасности, – заметил он.

– О, она очень мужественная дама! Она сказала, что ради любви следует рискнуть всем либо погибнуть.

«Мне нужно много сделать, и никаких препятствий я не потерплю…» Ваэлина накрыло волной отвращения к себе. «Принцесса, мы с вами сумели-таки погубить хорошего человека…»

– У меня есть младший брат, Алюций, – говорил Аль-Гестиан. – Мне хотелось бы передать ему свой меч. Скажите ему… скажите ему, пусть он лучше не вынимает его из ножен. Пожалуй, мне не очень нравится война…

Он умолк, лицо напряглось, по нему пробежала судорога боли.

– Лирна… Не рассказывайте ей, как все бы…

Он осекся, скорчился от боли, изо рта на подбородок потекла кровь. Ваэлин протянул было к нему руку, но мог лишь бессильно наблюдать, как Аль-Гестиан мечется на меховой подстилке. Не в силах вынести это, Ваэлин выскочил из палатки и увидел у костра брата Макрила с фляжкой в руке. Макрил наливался «братним другом».

– Неужели нет никакой надежды? – жалобно спросил Ваэлин. – Ничего нельзя сделать?

Макрил еле удостоил его взглядом.

– Мы влили в него столько красноцвета, сколько могли. Если его стронуть с места, он умрет. Целитель из Пятого ордена мог бы облегчить его уход, но воспрепятствовать этому даже они не смогли бы.

Из палатки донесся крик боли. Ваэлин скривился.

– Держи, – Макрил протянул ему фляжку. – Это поможет притупить твой слух.

– Но нельзя же, чтобы он так мучился!

Макрил поднял голову, посмотрел ему в глаза. Он все еще испытывал подозрения, инстинктивно чувствовал вину Ваэлина. Секунду спустя он отвел глаза и начал вставать.

– Пойду, разберусь.

– Нет, – Ваэлин повернулся в сторону палатки. – Нет… это мой долг.

– В яремную вену. Так быстрее всего. Он, скорее всего, даже не почувствует удара.

Ваэлин кивнул, возвращаясь к палатке на негнущихся ногах. «Королю все-таки удалось сделать меня убийцей…»

Ваэлин опустился на колени рядом с умирающим. Глаза у Аль-Гестиана остекленели и смотрели в никуда, ожили они лишь при виде блеснувшего кинжала. В них мелькнул было страх, потом Аль-Гестиан вздохнул, с грустью или с облегчением – этого Ваэлин так никогда и не узнал. Он встретился глазами с Ваэлином, улыбнулся и кивнул. Ваэлин обнял его голову руками, поднес острие к шее.

Аль-Гестиан заговорил, выдавливая слова сквозь болезненную гримасу, снова исказившую его лицо:

– Я рад… что это… вы, брат…

Глава третья

– И эти письма были найдены на теле Черной Стрелы?

Растопыренные пальцы аспекта покоились поверх разложенных перед ним писем, точно два бледных паука. Он смотрел на Ваэлина с Макрилом, его длинное лицо было очень сосредоточенным. Ваэлин предполагал, что они, наверное, выглядят ужасно: чумазые и оборванные после двадцатидневного возвращения из Мартише, – но аспект, казалось, не обращал внимания на их внешний вид. Выслушав их доклад, он потребовал письма и быстро пробежал их глазами.

– Мы полагаем, что тот человек, возможно, был Черной Стрелой, аспект, – ответил Ваэлин. – Но узнать это доподлинно невозможно.

– Да. Быть может, в следующий раз вам не стоит так спешить наносить смертельный удар, брат.

– Это было мое упущение. Прошу извинения, аспект.

Аспект лишь едва заметно кивнул.

– Вы сознаете всю важность этих писем?

– Сендаль их нам прочитал, – ответил Макрил.

– Кто-нибудь со стороны это слышал?

– В тот вечер мы выдали людям Аль-Гестиана по двойной порции рома. Сомневаюсь, что они вообще были способны что-либо слышать.

– Это хорошо. Передайте вашим братьям: им не следует обсуждать это с кем бы то ни было, в том числе и друг с другом.

Аспект собрал письма, положил их в прочную деревянную шкатулку, что стояла у него на столе, закрыл ее и повесил на задвижку массивный замок.

– Вы, должно быть, устали, братья. От имени ордена благодарю вас за ваше служение в Мартише. Брат Макрил, вам присваивается звание брата-командора. Вы пока что останетесь здесь, при нас. Мастер Соллис в данный момент командует отрядом на южном побережье, тамошние контрабандисты чересчур обнаглели, сопротивляясь королевским таможенникам. Вы будете вести занятия вместо него. Я полагаю, вы еще достаточно хорошо помните уроки мечного боя, чтобы ему обучать.

– Разумеется, аспект.

– Брат Ваэлин, вы должны завтра в восьмом часу явиться в конюшню. Вы будете сопровождать меня во дворец.

* * *

– Поздравляю, брат, – сказал Ваэлин, пока они вместе шагали к тренировочному полю, на котором разместился полк Аль-Гестиана. Казарм для них не нашлось, так что аспект дал им разрешение остаться в Доме ордена. Ваэлин подозревал, что в городе их никто не ждал, потому что король не рассчитывал, что кто-то их них вернется.

Макрил остановился, взглянул на него молча и пристально.

– Командор и наставник, – продолжал Ваэлин, слегка сбитый с толку молчанием следопыта. – Впечатляющее достижение.

Макрил подступил к нему вплотную, раздувая ноздри, втягивая воздух. Ваэлин с трудом подавил желание схватиться за свой охотничий нож.

– Никогда мне не нравился твой запах, брат, – сказал Макрил. – Есть в нем что-то неестественное. Вот сейчас от тебя так и несет виной. С чего бы это?

И, не дожидаясь ответа, повернулся и зашагал прочь, плечистая фигура во мраке. По пути к цитадели следопыт коротко, пронзительно свистнул, и его пес вынырнул из теней и затрусил рядом.

Комната в башне, которую Ваэлин столько лет делил со своими друзьями, теперь была занята новой группой учеников, так что им пришлось разместиться вместе с полком. Ваэлин нашел своих братьев сгрудившимися у огня. Они потчевали Френтиса рассказами про Мартише.

– …И пронзил двух людей за раз! – говорил Дентос. – Одной-единственной стрелой, клянусь! Отродясь не видел ничего подобного.

Ваэлин уселся рядом с Френтисом. Меченый, который лежал, свернувшись клубком у его ног, встал, подошел и ткнулся мордой в ладонь, чтобы его погладили. Ваэлин почесал его за ухом и осознал, что ужасно скучал по своему псу, но ничуть не жалел, что оставил его в ордене. Мартише стал бы для него отличной игровой площадкой, но Ваэлин считал, что его пес и без того отведал достаточно человеческой крови.

– Аспект благодарит нас за службу, – сказал он товарищам, протягивая руки к огню. – И приказывает ни с кем не говорить о письмах, которые мы нашли.

– О каких письмах? – тут же спросил Френтис. Баркус швырнул в него недоеденной куриной ногой.

– А куда нас теперь, он не сказал? – спросил Дентос, передавая Ваэлину кубок с вином.

Ваэлин покачал головой.

– Я завтра сопровождаю его во дворец.

Норта фыркнул и глотнул вина.

– Не нужно Тьмы, чтобы увидеть, что нас ждет в будущем.

Он говорил громко и невнятно, подбородок у него был выпачкан пролитым вином.

– Вперед, на Кумбраэль!

Он поднялся на ноги и воздел кубок.

– Прежде лес, теперь – весь фьеф! Мы им всем принесем Веру, этим ублюдкам-отрицателям. Хотят они того или нет!

– Норта…

Каэнис потянулся было, чтобы усадить товарища, но Норта стряхнул его руку.

– Ну, мы ведь до сих пор перебили слишком мало кумбраэльцев, а? Один я прикончил не меньше десятка в этом проклятом лесу! А как насчет тебя, брат? – он качнулся в сторону Каэниса. – Ручаюсь, ты меня обошел! Как минимум вдвое больше, верно?

Он развернулся в сторону Френтиса:

– Жаль, тебя там не было, малый. Мы т-так купались в крови – твоему приятелю Одноглазому и не снилось!

Лицо у Френтиса помрачнело, он напрягся, и Ваэлин стиснул его плечо.

– Выпей еще вина, брат, – сказал он Норте. – Это поможет тебе уснуть.

– Уснуть? – Норта плюхнулся на землю. – Да, мне этого сильно недоставало в последнее время…

Он протянул кубок Каэнису, чтобы тот налил еще вина, и угрюмо уставился в огонь.

Некоторое время они сидели в неловком молчании, и Ваэлин был рад, когда один из солдат у соседнего костра их отвлек. Он где-то раздобыл мандолину – вероятно, забрал у убитого кумбраэльца там, в лесу, – и теперь довольно умело заиграл на ней мелодичный, но печальный напев. Весь лагерь умолк, прислушиваясь. Вскоре вокруг столпились слушатели, и музыкант запел песню, в которой Ваэлин признал «Плач воина»:

Песня воина скорбна,

Быстро кончится она,

Песнь потерянных друзей,

Поражений и смертей…

Когда он допел, люди громко захлопали, требуя еще песен. Ваэлин подошел поближе к небольшой толпе. Музыкант был узколицый человек лет двадцати. Ваэлин признал в нем одного из тех тридцати избранных, что принимали участие в последней битве в лесу. Шов на лбу свидетельствовал о том, что он тоже не сидел сложа руки. Ваэлин попытался припомнить его имя, но со стыдом осознал, что не потрудился заучить имена людей, которых они натаскивали. Возможно, он, как и король, не рассчитывал, что кто-то из них выживет.

– Ты хорошо играешь, – сказал он.

Солдат нервно улыбнулся. Люди так и не избавились от страха перед Ваэлином, и мало кто решался заговаривать с ним – большинство избегали встречаться с ним взглядом.

– Я когда-то учился на менестреля, брат, – сказал солдат. Выговор у него был не такой, как у его товарищей: он отчетливо произносил слова, и интонации были почти как у образованного.

– А как же ты в солдаты-то угодил?

Тот пожал плечами:

– Ну, у моего наставника была дочка…

Столпившиеся вокруг солдаты понимающе загоготали.

– Ну, как бы то ни было, учил он тебя неплохо, – сказал Ваэлин. – Как тебя зовут?

– Джанрил, брат, Джанрил Норин.

Ваэлин заметил в толпе сержанта Крельника.

– Вина этим людям, сержант! Брат Френтис отведет вас в кладовые, к мастеру Греалину. Скажите ему, что я все оплачу, и пусть он даст вам хорошего.

Солдаты одобрительно загомонили. Ваэлин порылся в кошельке и опустил в руку Джанрила несколько серебряных монет.

– Сыграй еще, Джанрил Норин. Что-нибудь бодренькое. Такое, чтобы подходило для праздника.

Джанрил нахмурился.

– А что празднуем-то, брат?

Ваэлин хлопнул его по плечу.

– То, что мы остались живы, мужик!

Он воздел свой кубок и обернулся к столпившимся вокруг солдатам:

– Выпьем же за то, что все мы живы!

* * *

Свой совет министров король созвал в большом зале с полированным мраморным полом и узорчатым потолком, отделанным сусальным золотом и замысловатой лепниной. На стенах висели красивые картины и гобелены. Солдаты королевской стражи в безупречной парадной форме стояли навытяжку вокруг длинного прямоугольного стола, за которым заседал совет. Сам король Янус был сейчас совсем не похож на того перемазанного чернилами старика, с которым заключал сделку Ваэлин: он восседал во главе стола в подбитой горностаем мантии на плечах и золотом венце на челе. По обе стороны от короля сидели его министры: десять человек, разодетых кто во что горазд, – и все они пристально смотрели на Ваэлина, завершающего свой доклад, и на сидящего рядом аспекта Арлина. За стоящим поблизости небольшим столиком сидели двое писцов, записывая каждое слово. Король требовал, чтобы все собрания фиксировались дословно, и каждый из членов совета, садясь за стол, обязан был произнести вслух свое имя и должность.

– Тот человек, при котором нашли эти письма, – сказал король, – его личность установить так и не удалось?

– У нас не было пленных, которые могли бы назвать его имя, ваше величество, – ответил Ваэлин. – Люди Черной Стрелы не склонны сдаваться в плен.

– Лорд Молнар, – король вручил письма дородному мужчине слева от себя, который назвался Лартеком Молнаром, министром финансов, – рука владыки фьефа, лорда Мустора, известна вам не хуже моего. Видите ли вы сходство?

Лорд Молнар несколько секунд пристально изучал письма.

– Увы, ваше величество, рука, начертавшая эти послания, столь схожа с почерком владыки фьефа, что я не нахожу между ними никакой разницы. Более того, слог этого письма… Я даже без подписи могу определить, что оно принадлежит перу лорда Мустора.

– Но зачем?! – спросил владыка флота Аль-Джунрил, крупный бородатый мужчина справа от короля. – Видит Вера, я не питаю особой любви к владыке Кумбраэля, однако же этот человек далеко не глуп. Зачем ставить свое имя под пропусками, выданными фанатику, который стремится расколоть Королевство?

– Брат Ваэлин, – сказал лорд Молнар, – вы сражались с этими еретиками в течение нескольких месяцев. Можете ли вы сказать, что они неплохо питались?

– Мне не показалось, что они ослабели от голода, милорд.

– А оружие у них было качественное, как вам показалось?

– Они были вооружены луками искусной работы и клинками хорошей стали, хотя часть оружия они сняли с наших погибших солдат.

– Итак, хорошо экипированные, сытые, и все это посреди зимы, когда с дичью в Мартише негусто. Осмелюсь предположить, ваше величество, что у Черной Стрелы была серьезная поддержка.

– И теперь мы знаем, кто его поддерживал, – сказал третий министр, Кельден Аль-Тельнар, министр королевских сооружений, одетый роскошнее всех присутствующих, не считая самого короля. – Владыка фьефа лорд Мустор подписал себе смертный приговор. Я уже давно предупреждал, что его кажущееся соблюдение мира – не более чем прикрытие для грядущей измены. Не будем забывать, что кумбраэльцев присоединили к Королевству насильно, и лишь после чрезвычайно кровопролитного поражения. Они так и не перестали ненавидеть нас и нашу возлюбленную Веру. И вот, наконец, Ушедшие указали отважному брату Ваэлину путь к истине. Ваше величество, умоляю вас принять меры…

Король вскинул руку, приказывая министру умолкнуть.

– Лорд Аль-Генрил!

Он обернулся к седобородому мужчине, сидящему по правую руку от него.

– Вы мой владыка правосудия и верховный судья, и, быть может, самая мудрая голова в этом совете. Являются ли эти бумаги достаточной уликой для суда или хотя бы расследования?

Владыка правосудия задумчиво погладил серебристо-седую бороду.

– Если смотреть на дело исключительно с точки зрения закона, ваше величество, я бы сказал, что эти письма вызывают ряд вопросов, и предъявленные обвинения будут зависеть от полученных ответов. Если бы предо мной предстал человек, которого обвинили в измене лишь на основании данных улик, я бы не смог отправить его на виселицу.

Лорд Аль-Тельнар хотел было сказать что-то еще, однако король махнул рукой, приказывая ему молчать.

– Какие же это вопросы, милорд?

Лорд Аль-Генрил взял письма и пробежал их взглядом.

– Я вижу, что эти письма предоставляют подателю свободный проход через границы Кумбраэля и повелевают любому солдату или чиновнику фьефа оказывать подателю сего любую помощь, какая может потребоваться. И действительно, если подпись и печать подлинные, то они подписаны самим владыкой фьефа. Но тут не указано, кому именно они адресованы. Более того, мы даже не знаем имени человека, которому они стоили жизни. Если они написаны владыкой фьефа, правда ли то, что они были предназначены для Черной Стрелы, или, быть может, они были похищены и использованы не по назначению?

– Что ж, – сказал лорд Молнар, – вам угодно, чтобы мы подвергли допросу владыку фьефа?

Верховный судья помедлил с ответом, и Ваэлин видел по его напряженному лицу, что он сознает всю серьезность своих слов.

– Да, я полагаю, что без этого не обойтись.

Дверь в зал внезапно распахнулась, и вошел капитан Смолен. Он встал перед королем навытяжку и четко отдал честь.

– Вы его нашли, да? – сказал король.

– Нашел, ваше величество.

– В публичном доме или в красноцветнике?

Единственным признаком смущения капитана Смолена было то, что он дважды моргнул.

– В первом, ваше величество.

– Он в состоянии отвечать на вопросы?

– Он постарался протрезвиться, ваше величество.

Король вздохнул и устало потер лоб.

– Хорошо. Приведите его.

Капитан Смолен отдал честь, покинул зал и вскоре вернулся с человеком, одетым богато, но неопрятно. Человек шагал старательно, как тот, кто опасается в любой момент потерять равновесие и рухнуть на пол. Красные глаза и желтое, небритое лицо говорили о том, что он довольно долго предавался излишествам. На вид ему было за сорок, но Ваэлин заподозрил, что на самом деле он моложе, а выглядит старше своих лет из-за небрежного образа жизни. Он остановился рядом с аспектом Арлином, коротко кивнул ему, затем отвесил изысканный, но неуверенный поклон королю.

– Ваше величество! Вы, как всегда, оказали мне большую честь, призвав меня к себе.

Ваэлин обратил внимание на его выговор. Выговор был кумбраэльский.

Король обернулся к писцам.

– Занесите в протокол: достопочтенный лорд Сентес Мустор, наследник фьефа Кумбраэль, официально представляющий интересы фьефа при дворе короля Януса, ныне предстал перед советом.

Он пристально посмотрел на кумбраэльца.

– Как поживаете, лорд Мустор?

Лорд Аль-Тельнар сдавленно хмыкнул.

– Отлично, ваше величество, – ответил лорд Мустор. – В вашем городе всегда были очень добры ко мне.

– Я рад. Аспект Арлин вам, разумеется, знаком. Этот молодой человек – брат Ваэлин Аль-Сорна, недавно вернувшийся из леса Мартише.

Лорд Мустор взглянул на Ваэлина с опаской, вежливо кивнул, однако его тон остался жизнерадостным, хотя жизнерадостность эта выглядела натужно.

– А, клинок, что выиграл для меня десять золотых на испытании мечом! Приятно познакомиться, сударь.

Ваэлин кивнул в ответ, но ничего не сказал. Упоминание об испытании мечом не улучшало его настроения.

– Брат Ваэлин доставил нам некие документы.

Король взял письма у лорда Аль-Генрила.

– Эти документы вызывают немало вопросов. Полагаю, ваше мнение относительно их содержания будет ценным подспорьем в определении того, с какой целью они написаны.

Ваэлин обратил внимание, что лорд Мустор на миг замялся, прежде чем сделать шаг вперед и взять бумаги из рук короля.

– Это пропуска, – сказал он, проглядев письма.

– И подписаны они вашим отцом, не так ли? – осведомился король.

– Кажется… кажется, именно так, ваше величество.

– Тогда, быть может, вы сумеете объяснить, как вышло, что брат Ваэлин обнаружил их на теле кумбраэльского еретика, убитого в лесу Мартише.

Лорд Мустор бросил взгляд на Ваэлина, в его покрасневших глазах вспыхнул страх. Затем он снова посмотрел на короля.

– Ваше величество, мой отец никогда бы не доверил столь важные документы мятежнику. Я могу лишь предположить, что они были каким-то образом похищены. А быть может, подделаны…

– Быть может, ваш отец сможет предоставить более подробные объяснения.

– Н-не сомневаюсь, что да, ваше величество. Если бы вы соизволили ему написать….

– Я не стану ему писать. Он приедет сюда сам.

Лорд Мустор машинально отступил на шаг. Теперь на его лице отчетливо отражался страх. Ваэлин видел, что он чувствует себя униженным, что его подвергли испытанию и он его не выдержал.

– В-ваше величество, – выдавил он, – мой отец… не стоит…

Король издал тяжкий вздох.

– Лорд Мустор, я дважды воевал с вашим дедом и нашел в нем весьма отважного и хитроумного врага. Я его никогда не любил, однако весьма уважал, и мне кажется, что он был бы рад тому, что его больше нет и он не может видеть, как его внук предается разврату и пьянству, в то время как его фьеф находится на грани войны.

Король вскинул руку, подзывая капитана Смолена.

– Лорд Мустор останется в гостях у нас во дворце вплоть до дальнейших распоряжений, – сказал он капитану. – Прошу вас, проводите его в подобающие покои и позаботьтесь о том, чтобы его не тревожили незваные гости.

– Вы же знаете, что мой отец сюда не приедет, – напрямик сказал лорд Мустор. – Он не явится на допрос. Вы можете меня арестовать, если вам угодно, но это ничего не изменит. Любимых сыновей в руки врагов не отдают.

Король помолчал, глядя на кумбраэльского лорда сощуренными глазами. «А он тебя удивил, – догадался Ваэлин. – Ты не ждал, что ему хватит духу сказать такое вслух».

– Мы поглядим, как поступит ваш отец, – сказал король. Он кивнул капитану Смолену, и лорда Мустора увели. По пятам за ним следовали двое стражников.

Король обернулся к одному из писцов:

– Составьте начерно письмо владыке фьефа Кумбраэль с повелением явиться сюда в течение трех недель.

Он отодвинул свое кресло и поднялся на ноги.

– Совет окончен. Аспект Арлин, брат Ваэлин, пройдите, пожалуйста, в мои покои.

* * *

В королевских покоях господствовало ощущение безупречного порядка – во всем, от того, как были выровнены ковры тонкой работы на мраморном полу, до того, как были разложены бумаги на большом дубовом столе. Ничего общего с той тесной потайной комнаткой, набитой книгами и свитками, куда привели Ваэлина восемь месяцев назад. «Там он действительно работает, – понял юноша. – Но хочет, чтобы люди думали, будто он работает тут».

– Прошу садиться, братья.

Король указал на два кресла и сам сел за стол.

– Могу послать за угощением, если желаете подкрепиться.

– Мы сыты, ваше величество, – ровным тоном ответил аспект Арлин. Он остался стоять, вынудив Ваэлина последовать его примеру.

Взгляд короля на мгновение задержался на аспекте, потом он перевел его на Ваэлина, и его губы, скрытые бородой, раздвинулись в улыбке.

– Обрати внимание на тон, мой мальчик. Никакого почтения, но и без вызова. Тебе есть чему поучиться. Подозреваю, твой аспект на меня зол. За что, хотелось бы знать?

Ваэлин посмотрел на аспекта. Тот остался невозмутим и ничего не ответил.

– Ну же? – настаивал король. – Скажи, брат! Что могло вызвать гнев твоего аспекта?

– Я не могу говорить за своего аспекта, ваше величество. Это аспект говорит за меня.

Король фыркнул и хлопнул ладонью по столу.

– Слыхали, Арлин? Голос-то матушкин. Звонкий, как колокол. Вас это не пугает временами?

– Нет, ваше величество, – ответил аспект Арлин все тем же тоном.

– Ну да, – король покачал головой, коротко хмыкнул и потянулся за графином с вином, что стоял на столе. – Вас это, конечно, не пугает.

Он налил себе вина и откинулся на спинку кресла.

– Твой аспект, – сказал он Ваэлину, – зол оттого, что полагает, будто я направил Королевство на путь войны. Он полагает – небезосновательно, должен заметить, – что владыка фьефа Кумбраэль скорей с удовольствием предоставит мне отделить от плеч голову его сына-пьяницы, чем переступит границы своих владений. А это, в свою очередь, вынудит меня отправить в его фьеф королевскую стражу, чтобы выкурить его из норы. За сим воспоследуют битвы и кровопролития, будут гореть города и селения, и немало людей погибнет. Невзирая на свое призвание воина, чьим ремеслом является сеять смерть во всех ее обличиях, аспект полагает, что сие весьма прискорбно. Однако прямо мне он этого говорить не хочет. Он всегда такой.

Воцарилось молчание. Взгляды двух мужчин скрестились, а Ваэлин внезапно сделал открытие: «Они же ненавидят друг друга! Король и аспект Шестого ордена друг друга на дух не переносят».

– Скажи, брат, – продолжал король, обращаясь к Ваэлину, но не сводя глаз с аспекта, – как ты думаешь, что сделает владыка фьефа, услышав о том, что я арестовал его сына и приказал явиться в столицу?

– Я с ним не знаком, ваше величество…

– Он не особо сложная личность, Ваэлин. Ну, рассчитай. Смею предположить, тебе досталось достаточно ума от твоей матери.

Ваэлин обнаружил, что ему не нравится, как король то и дело поминает его мать, однако же заставил себя ответить:

– Он… разгневается. Он воспримет ваши действия как угрозу. Он насторожится, примется собирать войска и усилит охрану границ.

– Хорошо. Что он сделает еще?

– Похоже, у него только два выхода: либо повиноваться вашему приказу, либо проигнорировать его и готовиться к войне.

– Ошибаешься. Есть и третий: он может напасть первым. Пустив в ход все свои силы. Как ты думаешь, сделает ли он это?

– Сомневаюсь, что у Кумбраэля достаточно сил, чтобы противостоять королевской страже, ваше величество.

– Да, ты прав. Настоящей армии у Кумбраэля нет, всего несколько сотен стражников, преданных владыке фьефа. Зато там есть тысячи крестьян-лучников, к которым можно воззвать при нужде. Вот это силища грозная. Мне самому пару раз доводилось попадать под ливень стрел, я знаю, о чем говорю. Но ни конницы, ни тяжелой пехоты там нет. На самом деле у них нет шансов атаковать Азраэль или выстоять против королевской стражи в открытом бою. Владыка фьефа Кумбраэль звезд с неба не хватает, однако же он унаследовал достаточно мозгов от своего отца, чтобы не забывать о своей слабости.

Король снова улыбнулся, отвел взгляд от аспекта и успокаивающе махнул рукой.

– Да не тревожьтесь вы, Арлин! Через пару недель владыка фьефа пришлет гонца с подобающе униженными извинениями за то, что не сумел явиться лично, и правдоподобным, хотя и не особенно убедительным объяснением этих писем, вероятно, в сопровождении сундучка, набитого золотом. Мой благоразумный и миролюбивый сын убедит меня отменить приказ и отпустить пьянчужку на волю. После этого владыка фьефа уже вряд ли станет вручать пропуска фанатикам-отрицателям. А главное, отныне он будет помнить свое место в Королевстве.

– Следует ли понимать это так, что вы, ваше величество, уверены в том, что автор писем – именно владыка фьефа? – спросил аспект.

– Уверен? Нет. Но это представляется вероятным. Быть может, лорд и не такой фанатик, как те глупцы, с которыми брат Ваэлин покончил в Мартише, но его бог и для него – слабое место. Быть может, он тревожится из-за того, отведут ли ему местечко на Вечных равнинах – теперь, когда ему перевалило за пятьдесят. В любом случае, писал он эти письма или не писал, разница невелика: проблема в самом факте их существования. Раз уж они выплыли на свет, выбора у меня не было: следовало действовать. По крайней мере, так владыка фьефа будет чувствовать себя обязанным моему сыну, когда тот взойдет на трон.

Король быстро осушил свой бокал и встал из-за стола.

– Ну, довольно о политике. У меня к вам, братья, есть другое дело. Идемте.

Он поманил их за собой в небольшую соседнюю комнатку. Украшена она была не менее богато, однако вместо картин и гобеленов стены здесь были увешаны мечами, сотней или даже больше сверкающих клинков. Было там несколько азраэльских, но были и многие иные, каких Ваэлин никогда не видел. Большие двуручные мечи почти шести футов в длину. Кривые, как серп, сабли, чьи лезвия представляли собой почти полукруг. Длинные и тонкие, похожие на иглы рапиры, лишенные режущей кромки, с чашевидными гардами. Мечи с клинками из золота или серебра – при том, что металлы эти слишком мягкие и толку от такого оружия немного.

– Красиво, а? – заметил король. – Много лет собирал! Часть подарены, часть – военные трофеи, часть я купил просто потому, что на вид понравились. Время от времени я какой-нибудь из них отдаю, – он обернулся к Ваэлину и снова улыбнулся, – молодым людям, вроде тебя, брат.

Ваэлин вновь ощутил прилив тревоги, которая владела им при первой встрече с королем. Неприятное сознание того, что он – всего лишь деталь большого и непонятного механизма. Ощущение неправильности происходящего, которое Нерсус-Силь-Нин назвала «песнью крови», слабо зазвенело на грани сознания. «Если он вручит мне меч…»

– Я брат Шестого ордена, ваше величество, – сказал он, пытаясь подражать ровному тону аспекта. – Таким, как я, не подобает принимать почетные дары от короля.

– Как раз таким-то, как ты, это и подобает, Юный Ястреб, – ответил король. – Увы, мне обычно приходится вручать их недостойным. Тем приятнее будет сегодня вручить клинок достойному.

И король широким жестом указал на собрание мечей.

– Выбирай!

Ваэлин обернулся к аспекту, ожидая, что тот намекнет, как поступить.

Глаза аспекта Арлина слегка сузились, однако в остальном выражение его лица осталось прежним. Он помолчал, а когда заговорил, тон его был таким же, как и прежде – не почтительным и не вызывающим.

– Король оказывает тебе честь, брат. Тем самым он оказывает честь всему ордену. Прими ее.

– Но это же неправильно, аспект. Как может человек быть одновременно братом ордена и мечом Королевства?

– Такое уже случалось прежде. Много лет назад.

Аспект перевел глаза с короля на Ваэлина, и взгляд его слегка смягчился, но тон давал понять, что дальнейшим спорам места нет.

– Ты примешь предложенную королем честь, брат Ваэлин.

«Не хочу! – яростно подумал юноша. – Это же плата, плата за убийство! Этот хитроумный старик хочет еще теснее привязать меня к себе».

Но выхода он не видел. Так приказал аспект. Король оказывает ему честь. Меч надо было взять.

Ваэлин сдержал раздраженный вздох и принялся один за другим разглядывать клинки, висящие на стенах. Он полушутя подумал, не выбрать ли один из золотых – его, по крайней мере, можно потом продать, – но решил, что разумнее будет выбрать меч, который можно использовать по назначению. Азраэльский клинок брать не имело смысла – вряд ли он окажется лучше его собственного клинка из звездного серебра, – а более экзотические виды оружия казались ему слишком неудобными. Но наконец на глаза ему попался короткий меч с широким лезвием, с простой, без украшений, бронзовой гардой и деревянной рукоятью. Ваэлин снял его со стены, несколько раз взмахнул на пробу: баланс удобный, и вес подходящий. Лезвие было острое, сталь блестящая, без зазубрин.

– Воларский, – сказал король. – Не особенно красивый, зато надежное оружие, особенно полезное в ближнем бою, там, где как следует не размахнешься. Хороший выбор.

Он протянул руку, Ваэлин отдал ему меч.

– Обычно по такому поводу устраивают церемонию с кучей клятв и коленопреклонений, но, думаю, мы можем обойтись и без этого. Ваэлин Аль-Сорна, я нарекаю тебя мечом Королевства. Готов ли ты отдать свой меч на службу Объединенному Королевству?

– Готов, ваше величество.

– Тогда используй его во благо.

Король вручил ему меч.

– А теперь, раз ты меч Королевства, мне следует назначить тебе службу. Назначаю тебя командиром тридцать пятого пехотного полка. Поскольку аспект был столь любезен, что дозволил использовать Дом ордена для размещения моего полка, полагаю более чем уместным, чтобы полк остался в распоряжении ордена. Ты будешь обучать этих солдат и командовать ими на войне, когда придет время воевать.

Ваэлин взглянул на аспекта, ожидая хоть какой-то реакции, но лицо аспекта по-прежнему оставалось непроницаемым.

– Простите, ваше величество, но, если полк должен находиться в распоряжении ордена, то куда лучшим выбором стал бы брат Макрил…

– Это тот знаменитый охотник на отрицателей? Нет, вряд ли. Разве я могу вручить ему меч? А ведь лишь тот, кто вознесен короной, может командовать полком королевской стражи. Как ты думаешь, много ли времени потребуется, чтобы подготовить их как следует?

– Мы понесли тяжелые потери в Мартише, ваше величество. Люди устали и много недель не получали жалованья.

– В самом деле? – И король, вскинув брови, посмотрел на аспекта.

– Орден возьмет расходы на себя, – сказал аспект. – Это будет только справедливо, раз уж мы будем командовать этим полком.

– Весьма великодушно с вашей стороны, Арлин. Что касается потерь, можете забирать всех, кого найдете в темницах, плюс тех, кого сумеете набрать на улицах. Смею предположить, что немало юнцов будут готовы служить в полку, которым командует прославленный брат Ваэлин!

Он грустно хмыкнул.

– Война всегда приключение – для тех, кто никогда ее не видел.

Глава четвертая

– Насильников, убийц и красноцветников нам не надо, – сержант Крельник вручил королевский указ главному тюремщику, отвесив едва заметный поклон. – И слабаков тоже. Нам из них солдат делать.

– От жизни в темнице человек, знаете ли, здоровее не становится, – заметил главный тюремщик, проверив печать на указе и пробежав глазами текст. – Но мы всегда стараемся предоставить его величеству все самое наилучшее, тем более когда он посылает самого прославленного воина в Королевстве.

Он улыбнулся Ваэлину. Была ли эта улыбка задумана как заискивающая или ироническая, сказать трудно: слишком уж он был чумаз. Ваэлин поначалу принял главного тюремщика за заключенного, такой он был оборванный и грязный. Только внушительное пузо да огромная связка ключей на поясе выдавали его ранг.

Королевские Темницы представляли собой несколько древних, соединенных между собой крепостей близ гавани, заброшенных два века назад, после того, как был построен город. Однако правители города сочли их просторные подземелья идеальным хранилищем для преступных элементов столицы. Точное число узников было, по всей видимости, никому не известно.

– Они так часто помирают, что я уж и со счета сбился, – объяснил главный тюремщик. – Самые здоровые и злые выживают дольше прочих: уж они-то себе поесть всегда раздобудут.

Ваэлин вглядывался во тьму за прочной железной решеткой, которой был перегорожен вход в подвалы, противясь искушению прикрыть лицо плащом от разящей оттуда вони.

– А многих ли вы передаете в королевскую стражу? – спросил он.

– А это зависит от того, насколько времена беспокойные. Вот когда с мельденейцами воевали, подвалы почти совсем опустели.

Главный тюремщик, звеня ключами, вышел вперед, отпер решетку и знаком приказал четырем крепким стражникам следовать за ним.

– Ну что ж, поглядим, богат ли будет сегодняшний улов.

Улов состоял примерно из ста человек, все в разной степени истощения, одетые в лохмотья и покрытые толстым слоем грязи, крови и нечистот. Они жмурились от солнечного света, опасливо поглядывали на стражу на стенах вокруг главного двора: все стражники целились в кучку узников из арбалетов.

– Это что, лучшее, что у вас есть? – скептически спросил сержант Крельник у главного тюремщика.

– Несколько штук мы вчера повесили, – ответил тот, пожав плечами. – Нельзя же держать их тут вечно!

Сержант Крельник покачал головой со стоическим отвращением и принялся строить людей, помогая себе ударами хлыста.

– Стой ровнее, мерзавцы! – покрикивал он. – Какой от вас прок в королевской страже, если вы даже прямо стоять не можете?

Он размахивал хлыстом и бранился, пока, наконец, узники не выстроились в две неровные шеренги, потом обернулся к Ваэлину и отдал честь:

– Новобранцы к осмотру готовы, милорд!

«Милорд…» Это обращение все еще казалось ему странным. Ваэлин не чувствовал себя «лордом», он выглядел и чувствовал себя братом Шестого ордена. У него нет земель, нет слуг, нет состояния, и тем не менее король объявил его лордом. Ваэлин воспринимал это как ложь – одну из многих.

Он кивнул сержанту Крельнику и пошел вдоль строя. Ему было тяжко смотреть в эти перепуганные глаза, наблюдающие за его продвижением. Некоторые держались прямее прочих, некоторые выглядели почище, некоторые были такие тощие и изможденные, что удивительно, как они вообще держались на ногах. И от всех них воняло – той густой, липкой вонью, которая была так хорошо знакома Ваэлину. От них несло их собственной смертью.

Он шел вдоль строя, пока что-то не остановило его. Одна пара глаз не следила за ним, а продолжала смотреть в землю. Ваэлин остановился и подошел поближе. Этот человек был выше большинства узников и шире в плечах, обвисшая плоть у него на груди говорила о том, что когда-то это тело было весьма мускулистым, но ослабело от долгого недоедания. Под слоем грязи на предплечье виднелся глубокий след от плохо зажившего шрама.

– Все по стенкам лазишь? – спросил Ваэлин.

Галлис поднял голову, нехотя посмотрел ему в глаза.

– При случае, брат.

– И за что на этот раз? Еще один мешок пряностей?

На изможденном лице Галлиса промелькнула слабая усмешка.

– Нет, серебро. Из богатого дома. И все бы хорошо, кабы мой парнишка, что стоял на стреме, не потерял головы.

– И давно ты тут?

– Пару месяцев, наверно. Тут, в подземельях, как-то теряешь счет времени. Меня вчера должны были повесить, да телега оказалась переполнена.

Ваэлин кивнул на шрам на руке.

– Все еще беспокоит?

– По зиме ноет малость. Но по стенкам я все равно лазаю лучше любого другого, не беспокойся!

– Это хорошо. Верхолазы мне могут пригодиться.

Ваэлин подступил на шаг ближе, глядя узнику в глаза.

– Но имей в виду, я до сих пор зол на то, что ты пытался сделать с сестрой Шерин, так что, если вздумаешь сбежать…

– Не вздумаю, брат. Может, я и вор, но слово мое железное!

Галлис попытался придать себе вид бравого солдата, выпятив грудь и расправив плечи.

– Я почту за честь служить под началом…

– Ладно!

Ваэлин жестом велел ему замолчать, отступил на пару шагов и повысил голос, так, чтобы его слышали все:

– Меня зовут Ваэлин Аль-Сорна, я брат Шестого ордена и, по королевскому слову, командир тридцать пятого пехотного полка. Король Янус милостиво соизволил заменить ваш приговор на привилегию служить в королевской страже. За это вы в течение десяти лет будете ходить в походы и сражаться по его слову. Вас будут кормить, вам будут платить жалованье, вы будете беспрекословно подчиняться моим приказам. Любой, повинный в нарушении дисциплины или пьянстве, будет высечен. Любой, кто попытается дезертировать, будет казнен.

Он обвел взглядом их лица, ожидая какой-то реакции на свои слова, но увидел в основном тупое облегчение. Даже тяготы солдатской службы были лучше, чем лишний час в темнице.

– Сержант Крельник!

– Здесь, милорд!

– Отведите их в Дом ордена. А у меня дела в городе.

* * *

Особняк благородного дома Аль-Гестианов находился в северных кварталах, самом богатом районе города. Это было внушительное здание из красного песчаника со множеством окон и обширной прилегающей территорией, окруженное прочной стеной, увенчанной грозными железными пиками. Безукоризненно одетый привратник выслушал Ваэлина с заученным равнодушием, попросил его подождать и ушел в дом за распоряжениями. Несколько минут спустя он вернулся.

– Молодой хозяин сейчас находится в саду за домом. Он приветствует вас и просит присоединиться к нему.

– А лорд-маршал?

– Лорда Аль-Гестиана нынче утром вызвали во дворец. Его ожидают только вечером.

Ваэлин про себя вздохнул с облегчением. Ожидающее его испытание было бы куда более тяжким, если бы пришлось иметь дело не только с братом, но еще и с отцом.

Миновав ворота, он обнаружил расположившийся на лужайке отряд королевских стражников, один из которых держал под уздцы красивую белую кобылу. Чувство облегчения тут же испарилось, как только он сообразил, что означает их присутствие. Стражники приветствовали его вежливым поклоном. Похоже, весть о его новом ранге распространилась стремительно. Ваэлин поклонился в ответ и торопливо прошел дальше, стремясь как можно быстрее покончить с этим и вернуться в Дом ордена, где можно, наконец, будет заняться обучением своего полка. «Моего полка…» Это звучало странно. Ему едва сравнялось восемнадцать, а король дал ему полк, и, хотя Каэнис в два счета припомнил целый список знаменитых воинов, которые с юных лет были командирами, Ваэлину это все равно казалось абсурдным. Возвращаясь в Дом ордена после встречи во дворце, он пытался добиться объяснений от аспекта, но на все вопросы получал один ответ: следуй приказам. Однако, судя по озабоченной складке меж бровей аспекта, поступок короля задал ему непростую задачу.

Сад представлял собой обширный лабиринт живых изгородей и клумб, распускающихся с приходом весны. Ваэлин нашел их прячущимися от солнца в тени клена. Принцесса была так же прекрасна, как и прежде. Она сияла улыбкой и потряхивала огненно-рыжими волосами, слушая, как серьезный юноша, сидящий рядом с ней на скамейке, читает что-то вслух из небольшой книжицы. Ваэлин уловил лишь отдаленное сходство с братом: Алюций Аль-Гестиан был худенький мальчик лет пятнадцати, с тонкими, почти девичьими чертами лица, с пышной гривой черных кудрей, падающих ему на плечи. Одет он был в черное в знак траура. Ваэлин крепко стиснул ножны принесенного с собой меча-бастарда, сделал глубокий вдох и двинулся вперед, собрав все мужество, что в нем было. Подходя, он расслышал последнее четверостишие из того, что читал мальчик: «Не плачь, не плачь по мне в ночи, напрасных слез не лей, пусть утра теплые лучи осушат их с очей…»

Когда на них упала тень Ваэлина, мальчик умолк.

– Лорд Аль-Сорна!

Алюций вскочил, приветствуя его, и запросто протянул руку, пренебрегши всеми обычными церемониями, которые Ваэлин находил столь утомительными.

– Это в самом деле большая честь для нас! Брат с таким уважением отзывался о вас в своих письмах…

Вся уверенность Ваэлина увяла и развеялась по ветру.

– Ваш брат временами бывал чрезмерно великодушен, сударь.

Он пожал мальчику руку и коротко кивнул принцессе Лирне:

– Здравствуйте, ваше высочество.

Она кивнула:

– Приятно видеть вас снова, брат. Или вам теперь приятнее слышать «милорд»?

Он встретился с ней взглядом. Нарастающий гнев грозил заставить его наговорить много лишнего.

– Как вам будет угодно, ваше высочество.

Она сделала задумчивое лицо, провела рукой по подбородку. Ноготки у нее были выкрашены в голубой цвет и украшены мелкими самоцветами, сверкающими на солнце.

– Пожалуй, я все-таки буду по-прежнему называть вас «братом». Это как-то… уместнее.

В ее голосе слышалась чуть заметная резкая нотка. Ваэлин не мог определить, то ли она сердится, по-прежнему дуясь на него за то, что он отверг ее предложение, то ли попросту насмехается над человеком, которого она считала глупцом за то, что он упустил шанс завладеть властью, коей так жаждала она сама.

– Хорошие стихи, – он обернулся к Алюцию, пытаясь уйти от этого противостояния. – Это что-то из классики?

– Да нет.

Мальчишка, похоже, слегка смутился и поспешно отложил книжицу.

– Так, безделица.

– Ах, Алюций, не скромничайте! – поддела его принцесса. – Брат Ваэлин, вы имеете честь присутствовать при чтении стихов одного из лучших поэтов в Королевстве. Уверена, с годами вы сможете этим гордиться!

Алюций застенчиво пожал плечами:

– Лирна мне льстит.

Его взгляд упал на меч в руках Ваэлина. Мальчик узнал его, и его взгляд затмился грустью.

– Это мне, да?

– Ваш брат хотел, чтобы я передал его вам.

Ваэлин протянул мальчику меч.

– Он просил, чтобы вы не вынимали его из ножен.

Мальчик, поколебавшись, взял меч, крепко стиснул рукоять, его лицо внезапно сделалось свирепым.

– Он всегда был куда добрее меня. Его убийцы еще поплатятся, клянусь!

«Мальчишеские речи, – подумал Ваэлин, чувствуя себя ужасно старым. – Слова из легенды или из поэмы…»

– Человек, убивший вашего брата, уже мертв, сударь. Мстить больше некому.

– Но ведь это кумбраэльцы отправили своих воинов в лес Мартише? Они до сих пор злоумышляют против нас. Отец слышал об этом. Это владыка фьефа Кумбраэль послал еретиков, которые убили Линдена!

«Да, дворцовые слухи и впрямь расходятся стремительно…»

– Это дело короля. Я уверен, что он направит Королевство верным путем.

– Единственный путь, которым я готов следовать, – это путь войны!

Видно было, что мальчишка говорит от всей души: в глазах у него стояли слезы.

– Алюций, – принцесса Лирна мягко положила руку ему на плечо, голос ее звучал умиротворяюще, – я знаю, Линден ни за что бы не хотел, чтобы ваше сердце было отягощено ненавистью. Прислушайтесь к словам брата Ваэлина: мстить уже некому. Дорожите памятью Линдена и не обнажайте его меча, как он и завещал.

Ее забота выглядела столь неподдельной, что Ваэлин почти забыл свой гнев, но перед глазами, как наяву, встало мраморно-белое лицо Линдена в тот момент, когда он вонзил свой кинжал ему в шею, и это начисто развеяло всякое хорошее отношение к ней. Однако же ее слова, похоже, действительно успокоили мальчишку. Гнев с его лица исчез, хотя слезы остались.

– Прошу прощения, милорд, – выдавил он, – мне надо побыть одному. Я… я хотел бы поговорить с вами потом, о моем брате и о том времени, что вы провели с ним.

– Вы можете найти меня в Доме Шестого ордена, сударь. Я буду рад ответить на все ваши вопросы.

Алюций кивнул, отвернулся, коротко поцеловал в щеку принцессу и, не переставая плакать, ушел в дом.

– Бедный Алюций! – вздохнула принцесса. – Он все принимает так близко к сердцу! Всегда таким был, еще с тех пор, как мы были детьми. Вы понимаете, что он намерен просить вас взять его в ваш полк?

Ваэлин обернулся к ней и обнаружил, что она уже не улыбается. Ее безупречное лицо было серьезным и внимательным.

– Нет, даже не подозревал.

– Ходят слухи, что будет война. Он уже мечтает, как вместе с вами вступит в столицу Кумбраэля и как вы вместе покараете владыку фьефа. Я была бы весьма признательна, если бы вы ему отказали. Он совсем еще мальчик, и, даже когда он вырастет, вряд ли из него выйдет хороший солдат – разве что красивый труп.

– Трупы красивыми не бывают. Если попросится, я ему откажу.

Ее лицо смягчилось, губы, подобные розовому бутону, изогнулись в мягкой улыбке.

– Спасибо.

– Я не мог бы его принять, даже если бы захотел. Мой аспект решил, что все офицеры в полку должны быть братьями ордена.

– Понятно.

Ее улыбка сделалась грустной: принцесса признала его отказ принимать участие в игре во взаимные услуги.

– А как вы думаете, война действительно будет? С Кумбраэлем?

– Король думает, что нет.

– А вы, брат, что думаете?

– Я думаю, нам надлежит доверять суждениям короля.

Он скованно поклонился и развернулся, собираясь уйти.

– Я не так давно имела удовольствие повстречаться с одной вашей знакомой, – продолжала принцесса, вынудив его остановиться. – Сестра Шерин – так ведь, кажется? Она заведует лечебницей Пятого ордена в Варнсклейве. Я ездила туда, чтобы внести пожертвование от имени моего батюшки. Милая девушка, хотя чересчур уж целеустремленная. Я упомянула о том, что мы с вами подружились, и она просила напомнить вам о ее существовании. Хотя она, кажется, думает, что вы ее, верно, забыли.

«Молчи, – сказал себе Ваэлин. – Не говори ей ничего. Ее оружие – знание».

– Что же вы, так ничего ей и не ответите? – настаивала принцесса. – Я могла бы передать ей весточку с королевским гонцом. Терпеть не могу, когда ни с того ни с сего обрываются дружеские связи.

Она теперь ослепительно улыбалась – той самой улыбкой, которую Ваэлин помнил по разговору в ее тайном саду, улыбкой, говорящей о неколебимой уверенности в себе и о не по годам обширной осведомленности. Той улыбкой, которая говорила ему, что принцесса думает, будто знает, что у него на уме.

– Я рада, что судьба вновь свела нас, – продолжала она, видя, что Ваэлин не отвечает. – В последнее время я много размышляла над одной проблемой, которая может вас заинтересовать.

Он ничего не говорил, глядя ей в глаза, отказываясь играть в затеянную ею игру, независимо от того, что это за игра.

– Я обожаю загадки, – продолжала принцесса. – Как-то раз я разрешила математическую загадку, над которой Третий орден бился в течение столетия. Но, разумеется, никому об этом не сказала: не к лицу принцессе блистать ярче светлейших умов.

Голос у нее снова изменился – теперь в нем звучала горечь.

– Острота вашего ума делает вам честь, ваше высочество, – ответил Ваэлин.

Она кивнула, по-видимому, не заметив, что это был пустой комплимент.

– Но в последнее время меня занимает загадка, в которой вы принимали непосредственное участие: резня аспектов. Правда, ума не приложу, отчего ее так называют. Ведь погибло всего двое.

– Отчего вас занимает столь неприятное событие, ваше высочество?

– Разумеется, оттого, что оно загадочное! Это же тайна. Почему убийцы напали на аспектов именно в ту ночь, в ночь, когда в Домах трех орденов присутствовали юные братья Шестого ордена? По всей видимости, это чрезвычайно непродуманная стратегия.

Ваэлину, помимо его собственной воли, сделалось любопытно. «Она хочет чем-то поделиться. Но почему? Что она этим выигрывает?»

– И к каким же выводам вы пришли, ваше высочество?

– Есть такая альпиранская игра, она называется «кешет», на нашем языке это означает «хитрость». Игра очень сложная: двадцать пять разных фигур ходят по доске в сотню клеток. Альпиранцы обожают стратегию, торговлю и войну. Надеюсь, что мой отец не забудет об этом в ближайшие годы…

– Простите, ваше высочество?

Она махнула рукой.

– А, неважно. Партия игры в кешет может тянуться в течение нескольких дней, и немало мудрецов посвящали всю жизнь тому, чтобы овладеть всеми ее тонкостями.

– Уверен, что вы этого уже добились, ваше высочество.

Она пожала плечами:

– Не так уж это сложно. Все зависит от начала. Существует всего лишь около двухсот вариантов начала, и наиболее удачный из них – «атака лжеца», серия ходов, которые, на первый взгляд, представляются чисто оборонительными, однако на самом деле таят в себе наступательные возможности, которые приносят победу всего лишь за десять ходов, если сделать все правильно. Успех атаки зависит от того, удастся ли вам привлечь внимание противника к отдельному очевидному ходу на другом краю доски. Весь секрет в том, что тайное нападение узконаправленно: оно имеет всего одну цель – убрать с доски «ученого». Это далеко не самая сильная фигура, однако она имеет решающее значение для успешной обороны. Противник же, разумеется, пребывает в убеждении, что имеет дело с хаотическими атаками по всему фронту.

– Атака на всех аспектов была отвлекающим маневром… – сказал Ваэлин. – Они намеревались убить всего одного из них.

– Быть может, а может, и двоих. На самом деле, если взглянуть чуть шире, возможно, подлинной целью были вы, а аспекты просто подвернулись под руку.

– Это и есть ваш вывод?

Она покачала головой.

– Любая теория требует исходных предположений, и в данном случае я предположила, что те, кто планировал это нападение, стремились причинить урон орденам и Вере. Разумеется, если просто убить аспектов, это соответствовало бы данной цели, но ведь вместо них будут назначены новые аспекты, такие, как аспект Тендрис Аль-Форне, а будет вполне логично предположить, что его избрание вызвало раскол между орденами. Итак, ущерб причинен.

– То есть вы хотите сказать, что все нападение было задумано ради того, чтобы сделать Аль-Форне аспектом Четвертого ордена?

Она обратила лицо к небу и прикрыла глаза, предоставив солнцу согревать ее кожу.

– Да, хочу.

– Это опасные речи, ваше высочество.

Она улыбнулась, не открывая глаз.

– Я говорю это только вам. И, если можно, называйте меня просто Лирна.

«Она посулила власть, и это не сработало, – подумал Ваэлин. – И вот теперь она искушает меня знаниями…»

– А как называл вас Линден?

Принцесса замялась лишь на миг, прежде чем отвернула лицо от солнца и посмотрела ему в глаза.

– Он называл меня Лирной, когда мы были наедине. Мы дружили с детства. Он посылал мне из леса множество писем, так что я знаю, как сильно он вами восхищался. У меня сердце болит при мысли, что…

– «Ради любви следует рискнуть всем либо погибнуть», – Ваэлин чувствовал, что голос у него сделался хриплым от гнева и лицо гневно хмурится. Он видел также, что принцесса больше не улыбается. – Так вы ему сказали?

Он точно видел, что по ее лицу пробежала тень сожаления, хотя и всего лишь на миг, и впервые за все время в ее голосе послышалась неуверенность.

– Он сильно страдал?

– Яд в крови заставил его кричать от боли и исходить кровавым потом. Он говорил, что любит вас. Он говорил, что отправился в Мартише ради того, чтобы добиться одобрения вашего отца, чтобы вы смогли пожениться. Перед тем как я перерезал ему горло, он просил меня передать вам письмо. Когда мы предали его огню, я это письмо сжег.

Принцесса на миг прикрыла глаза – воплощение красоты и скорби, – но, когда она открыла их снова, все исчезло, и в ее голосе не было слышно никаких чувств, когда она ответила:

– Я во всем следую желаниям моего отца, брат. Так же, как и вы.

Понимание того, что она права, хлестнуло его, как бичом. Они оба замешаны в этом на равных. Оба втянуты в это убийство. Быть может, он устоял и не спустил тетиву, но все равно, именно он подставил Линдена под тот роковой выстрел, точно так же, как именно она отправила его в Мартише. Ваэлину пришло в голову, что, быть может, именно таков и был план короля с самого начала: связать их воедино гнусным убийством и общим чувством вины.

Теперь он понимал, что враждебное отношение к ней было лишь обманом, попыткой отречься от своей собственной доли вины. И, несмотря на это, он все равно держался за него. «Она холодная, она расчетливая, ей нельзя доверять». Но, в первую очередь, Ваэлин ненавидел то, что она по-прежнему имеет власть над ним и без труда способна вызывать его интерес.

В глазах у нее блеснуло нечто непонятное. Ваэлин осознал, как пристально он на нее смотрит. «Страх, – решил он. – Единственный мужчина, который ухитрился ее напугать».

Он поклонился снова. Чувство вины у него в душе смешалось с удовлетворением.

– С вашего разрешения, ваше высочество…

* * *

Сестра Гильма была пухлой и доброжелательной, улыбчивой, с блестящими голубыми глазами, которые как будто непрестанно искрились весельем.

– Во имя Веры, будьте повеселее, брат! – сказала она при первой встрече, шутливо ущипнув Ваэлина за подбородок. – Можно подумать, что на ваших плечах – все заботы Королевства! Вас уже прозвали «брат Кислая Рожа».

– Тебе точно нужен целитель в полку? – осведомился Норта.

Сестра Гильма расхохоталась.

– О, я заранее вижу, что мы подружимся! – сказала она со своим густым нильсаэльским выговором и стукнула Норту по руке – уже далеко не так шутливо.

Ваэлин скрыл свое разочарование, когда аспект Элера не сочла возможным прислать в ответ на его запрос сестру Шерин. Впрочем, его это особо не удивило.

– Вы получите все, что вам требуется, сестра.

– Да уж, вы постарайтесь!

Она рассмеялась. За месяц, миновавший с ее прихода, Ваэлин обнаружил, что она имеет обыкновение смеяться, когда говорит серьезно, и пускает в ход абсолютно ровный, без тени усмешки, тон, когда поддается своей склонности к мягким, но бьющим без промаха издевкам.

– Сегодня еще две сломанных руки, – хмыкнула она, когда Ваэлин вошел в просторную палатку, которая служила ей смотровой, и насмешливо покачала головой. На топчанах спали четверо перевязанных людей. Еще двоих перевязывали помощники – сестра настояла на том, чтобы выбрать их из числа солдат. К удивлению Ваэлина, она взяла двоих самых забитых из числа бывших узников, щуплых парней с неплохими мозгами и аккуратными руками. Солдаты из них, скорее всего, все равно вышли бы плохие.

– Если вы и дальше будете так гонять своих людей, через месяц вам не с кем будет идти в бой!

Она широко улыбалась, глаза у нее весело сверкали.

– Битва – дело суровое, сестра. Мягкое обучение воспитает мягкотелых солдат, которые быстро превратятся в покойников.

Ее улыбка слегка потускнела.

– Так, значит, битвы будут? Грядет война?

«Война…» Этот вопрос был на устах у всех. Миновало четыре недели с тех пор, как король вызвал к себе владыку фьефа Кумбраэль, и ответа он пока не получил. Королевскую стражу держали в казармах, все отпуска были отменены. Слухи разносились с ужасающей скоростью. На границах собираются кумбраэльские войска. В Урлише видели кумбраэльских лучников. Тайные секты отрицателей замышляют разнообразные гнусности, вдохновленные Тьмой. В воздухе носилось ожидание и неуверенность, и Ваэлин гонял своих солдат в хвост и в гриву. Если грянет буря, надо, чтобы они были готовы.

– Мне известно не больше вашего, сестра, – заверил ее Ваэлин. – Новых случаев немочи пока не обнаружено?

– С тех пор, как я побывала у наших дам, – нет.

В полку обнаружилась вспышка дурной болезни, а источником ее оказались предприимчивые шлюхи, вставшие лагерем в лесу всего за пару миль отсюда. Опасаясь того, что скажет аспект, узнав, что так близко от Дома ордена развелось целое гнездо шлюх, Ваэлин приказал сержанту Крельнику взять отряд людей понадежнее, выкурить девок и отправить их обратно в город. Однако старый солдат его удивил. Он замялся:

– Милорд, вы уверены?

– Сержант, у меня на руках двадцать человек в таком состоянии, что обучению они не подлежат. К тому же этот полк находится под командованием ордена, и я не могу допустить, чтобы люди тайком позволяли себе… удовлетворять свою похоть таким образом.

Сержант моргнул. Его седоусое, изборожденное шрамами лицо осталось бесстрастным, но Ваэлин почувствовал, что он сдерживает усмешку. Бывали времена, когда он, разговаривая с сержантом, чувствовал себя ребенком, читающим наставления собственному дедушке.

– Кхм… при всем моем уважении, милорд. Полк, может, и принадлежит ордену, но люди-то нет. Это не братья, это солдаты, а солдату без бабы никак. Лишите их этих… поблажек, и начнутся неприятности. Я не хочу сказать, что люди вас не уважают, еще как уважают, милорд, никогда еще не видел, чтобы солдаты так боялись своего командира, но эти парни – далеко не сливки общества, а мы их и так загоняли. Если их совсем прижать, они начнут делать ноги, и виселицей их не напугаешь.

– А как же зараза?

– Ну, в Пятом ордене от этого лечат. Сестра Гильма разберется, пусть сходит к этим бабам, она с ними в момент управится.

Они пошли к сестре Гильме, и Ваэлин, запинаясь, высказал свою просьбу. Она выслушала ее с каменным лицом.

– То есть вы хотите, чтобы я пошла в лагерь шлюх и вылечила их от дурной болезни? – уточнила она ледяным тоном.

– Мы вам охрану дадим, сестра!

Она отвела взгляд и прикрыла глаза. Ваэлин боролся с искушением сбежать.

– Пять лет обучения в ордене, – тихо произнесла она. – Еще четыре года – на северных границах, проведенных в борьбе с дикарями и ледяными вьюгами. И вот она, моя награда! Жить среди подонков и лечить их девок.

Сестра покачала головой.

– Воистину, я проклята Ушедшими.

– Сестра, я не хотел вас обидеть!

– Ладно, ладно! – она внезапно расплылась в улыбке. – Сейчас, только за сумкой схожу. И не надо мне никакой охраны – дайте только кого-нибудь, кто может показать дорогу.

Она, выгнув бровь, посмотрела на Ваэлина.

– Вы сами-то там были, брат?

Он и теперь поморщился, вспоминая, как бормотал, что «нет-нет, никогда!». Сержант Крельник был прав: немочь быстро сошла на нет, и люди остались довольны – настолько, насколько они могли быть довольны после недель сурового братского обучения. Ваэлин предпочел забыть уведомить об этом инциденте аспекта, и, по молчаливому уговору, между братьями это не обсуждалось.

– Может, вам что-нибудь нужно? – спросил он у Гильмы. – Я мог бы отправить повозку за припасами в Дом вашего ордена.

– Да нет, пока всего хватает. И у мастера Сментиля в огороде много полезного. Мастер вообще душка. Языку жестов меня учит, вот, поглядите!

Она сделала своими пухлыми, но ловкими ручками несколько жестов, приблизительно означающих «Я болтливая свинья».

– Это значит «Меня зовут Гильма».

Ваэлин кивнул с каменным лицо.

– Да, мастер Сментиль – талантливый наставник.

Он оставил ее с ранеными и вышел из палатки. Повсюду виднелись тренирующиеся солдаты, сгрудившиеся вокруг братьев, которые пытались за несколько месяцев вдолбить в них то, чему сами обучались всю жизнь. Задача зачастую выглядела непосильной: новобранцы казались такими медлительными и неуклюжими, они не понимали элементарных вещей. И братья вознегодовали, когда Ваэлин запретил пользоваться розгой.

– Без хлыста собаку не выучишь! – сказал ему Дентос.

– Это не собаки, – возразил Ваэлин. – И не мальчишки – по крайней мере, большинство из них. Наказывайте их дополнительными тренировками или грязной работой, можете урезать их порцию рома, если сочтете нужным. Но не бейте.

Полк был теперь полностью укомлектован, отчасти узниками из тюрьмы, отчасти – за счет неиссякающего потока новобранцев, которых, как и предрекал король, влекла романтика солдатской жизни, овеянной легендами о Ваэлине. Некоторые нарочно приходили издалека, чтобы записаться в полк.

– И не то чтобы с голодухи, – заметил сержант Крельник. – Большинство алчет лишь служить под знаменем Юного Ястреба.

Со временем тренировки все же начали сказываться: солдаты заметно окрепли, отъелись на орденских харчах – многие из них отродясь так сытно не едали. Люди держались прямее, двигались проворнее, ловчее обращались с оружием, хотя им, конечно, еще многому предстояло научиться. Галлис-Верхолаз вскоре снова оброс мышцами и заметно повеселел в результате регулярных визитов к шлюхам. Он сделался одной из заметных личностей в полку: за словом в карман он не лез, и его шуточки то и дело вызывали хохот у товарищей, хотя во время тренировок Галлису хватало ума помалкивать. Пользоваться розгой братьям, может, и запретили, но они знали тысячу способов причинить боль в ходе тренировочного поединка. Больше всего Ваэлина радовало то, что солдаты вели себя достаточно дисциплинированно: они редко дрались между собой, беспрекословно подчинялись приказам, и дезертировать пока никто не пытался. Ваэлину еще ни разу не приходилось приказывать кого-то высечь или повесить, и он с ужасом предвидел, что рано или поздно наступит день, когда ему все-таки придется это сделать. «Война покажет», – думал он, вспоминая жуткие месяцы, проведенные в Мартише, и множество солдат, которые предпочли все-таки рискнуть и в одиночку бежать через лес, наводненный кумбраэльцами, чем провести еще день за частоколом.

Норта был занят тем, что обучал стрельбе из лука группу наиболее крепких рекрутов. Всем новобранцам первым делом давали в руки лук, но большинство из них оказывались совершенно непригодными к этому делу. Самых остроглазых собрали в отряд арбалетчиков, и лишь немногие проявили достаточно способностей, чтобы их стоило учить дальше. Этих набралось всего человек тридцать или около того, однако даже небольшой отряд хороших лучников мог стать ценным подспорьем для полка. Норта вновь показал себя способным наставником: все его подопечные уже могли попасть в центр мишени за сорок шагов, и один или двое могли даже повторить это с проворством, обычно свойственным лишь братьям из ордена.

– Не целуйся ты с тетивой! – говорил Норта ученику, кряжистому мужику, которого Ваэлин заметил еще в тюрьме. Звали его то ли Драк, то ли Дракс, и был он известным браконьером, пока королевские лесничие не застигли его в Урлише за разделкой свежеубитого оленя. – За ухо, за ухо стрелу отводи!

То ли Драк, то ли Дракс напрягся посильнее и выпустил стрелу. Стрела вонзилась в мишень на несколько дюймов выше яблочка.

– Недурно, – сказал ему Норта. – Но ты по-прежнему роняешь лук после выстрела. Не забывай, ты не на охоте, это боевой лук. Выстрелил – и сразу натягивай снова.

Он увидел приближающегося Ваэлина и хлопнул в ладоши, привлекая внимание учеников.

– Ладно. Отодвиньте мишени еще на десять шагов. Первый, кто попадет в яблочко, получит сегодня рому на палец больше.

Он обернулся к Ваэлину и отвесил ему изысканный поклон, пока солдаты пошли переносить мишени.

– Приветствую вас, милорд!

– Не надо так делать.

Ваэлин взглянул на солдат, которые шутили и пересмеивались, выдергивая свои стрелы из мишеней.

– Они в хорошем расположении духа.

– Ну еще бы. Еды завались, ром дают каждый день, дешевые девки в двух шагах за лесом. Это куда больше, чем то, на что могло надеяться большинство из них.

Ваэлин пристально взглянул на брата и увидел знакомый затравленный взгляд, который стоял у него в глазах со времен Мартише. В свободное время Норта выглядел усталым и отстраненным и проявлял повышенный интерес к разнообразным напиткам на основе рома, которые солдаты варили по вечерам. Ваэлин не впервые испытал искушение рассказать ему о судьбе его родных, но, как и прежде, королевский приказ заставил его промолчать. «Он выглядит постаревшим, – подумал Ваэлин. – Ему еще и двадцати нет, а глаза у него старческие».

– А Баркус где? – спросил Ваэлин. – Он вроде должен был их обучать владению алебардой.

– Баркус в кузнице торчит. Он там теперь целыми днями пропадает.

Вернувшись из Мартише, Баркус как будто избавился от своего нежелания работать с металлом, явился к мастеру Джестину и теперь по многу часов проводил в кузнице, помогая ковать новое оружие, которое требовалось полку. Оружейня у мастера Греалина была обширная, но даже оружейных стоек в его подвалах было недостаточно, чтобы вооружить всех солдат и при том не оставить без оружия сам орден. Ваэлин был не против того, что Баркус вновь взялся за молот, тем более что ему это явно было по душе, но сердился на то, что это отвлекает Баркуса от его обязанностей в полку. Надо будет с ним поговорить всерьез – как и с Нортой.

– Много ли ты выпил вчера вечером?

Норта пожал плечами:

– После шестого кубка счет потерял. Зато выспался как следует.

– Ну да, еще бы…

Ваэлин вздохнул: ему ужасно не хотелось говорить то, что сказать было надо.

– Брат, человеку иногда надо выпить, я понимаю, но ты – офицер этого полка. Если уж тебе так хочется напиваться, пожалуйста, не делай этого на глазах у солдат.

– Но ведь они меня любят! – возразил Норта с наигранной откровенностью. – «Садись, брат, поужинай с нами! – говорят они. – Ты не такой, как Юный Ястреб. Тебя мы не боимся до усрачки!» Меня даже приглашали вместе сходить по бабам. Я был чрезвычайно тронут.

Лицо у Ваэлина вытянулось от ужаса. Норта расхохотался.

– Не тревожься, до такого-то я не опущусь. Кроме того, судя по тому, что я слышал, после прогулки в лагерь в штанах сильно жжется.

Ваэлин счел за лучшее не сообщать Норте о том, что вспышку заразы удалось ликвидировать. Он кивнул на лучников.

– Долго им еще учиться?

– Еще лет семь, и они будут не хуже нас с тобой. Как ты думаешь, кумбраэльцы дадут нам семь лет?

– Надеюсь, что да… Я имел в виду – выстоят ли они? Будут ли они сражаться?

Норта посмотрел на солдат. Его затравленный взгляд сделался отстраненным – он, очевидно, представил их в бою, изрубленных и окровавленных.

– Будут, – сказал он наконец. – Бедолаги… Будут, куда они денутся.

Глава пятая

Ему снился лес Мартише. Когда Френтис явился его будить, он снова был на прогалине и внимал доводящим до безумия загадочным речам Нерсус-Силь-Нин. Но теперь розовый мрамор ее глаз сделался угольно-черным, как тот камень, что носил в пустой глазнице Одноглазый. И теплое летнее солнце, в котором купалась прогалина тогда, в видении, тоже исчезло: земля была укрыта толстым снегом, воздух был колючим от мороза. И ее слова, по-прежнему таинственные, сделались еще и жестокими.

– Ты будешь убивать, убивать и убивать, Бераль-Шак-Ур, – говорила она ему с тошнотворной улыбкой, и в черных шариках глаз горели маленькие огненные точки. – Ты узришь, как смерть соберет великую жатву под кроваво-красным солнцем. Ты будешь убивать за свою Веру, за своего короля и за Царицу Пламени, когда она восстанет. Легенда о тебе обежит весь мир, и то будет песнь крови.

Он стоял в снегу, опустившись на колени, сплетя пальцы на рукояти кинжала, и клинок кинжала был скользким от крови, что казалась черной при свете луны. За спиной у него лежал труп, и он чувствовал, как уходит в снег тепло остывающего тела. Лицо трупа было ему знакомо, он знал, что это кто-то, кого он любил. И знал также, что этого человека убил он сам.

– Я не просил об этом, – сказал он. – Я этого никогда не хотел.

– Желания не имеют значения. Главное – рок. Ты – игрушка в руках судьбы, Бераль-Шак-Ур.

– Судьбу свою я выберу сам! – ответил он, но слова были жалкими и пустыми, как вызов, что бросает дитя равнодушному родителю.

Ее смех звучал как насмешливое квохтанье.

– Выбор есть ложь. Величайший из всех обманов.

Ее полное презрения лицо растаяло – чья-то рука трясла его за плечо.

– Брат!

Он вздрогнул и пробудился, сквозь плавающую в глазах муть проступило бледное, озабоченное лицо Френтиса.

– Прибыл гонец, – сказал ему брат. – Из дворца. Аспект тебя зовет.

Он торопливо оделся, прогнал из памяти навязчивый кошмар и пошел в цитадель. Аспекта он нашел в его комнатах. Аспект читал свиток с королевской печатью.

– Владыка фьефа Кумбраэль мертв, – сказал он Ваэлину, сразу приступив к сути дела. – По-видимому, его сын – второй его сын – убил его и объявил себя владыкой фьефа. Он призывает всех верных кумбраэльцев и истинных служителей их бога встать под его знамена и сбросить иго ненавистного угнетателя и еретика, короля Януса. Он велит всем приверженцам Веры покинуть фьеф, в противном случае их ждет заслуженная кара. По слухам, некоторые уже горят на кострах.

Он помолчал, пристально глядя в лицо Ваэлину.

– Ты понимаешь, что это означает?

Вывод был очевиден, хотя и жуток.

– Будет война.

– Разумеется. Битвы и кровопролитие, горящие города и селения…

В голосе аспекта звучала горечь. Он швырнул королевское послание на стол.

– Его величество призывает королевскую стражу к оружию. Нашему полку надлежит быть у северных ворот завтра к полудню.

– Я позабочусь об этом, аспект.

– Готовы ли они?

Ваэлин вспомнил слова Норты и то, что он сам думал об их дисциплине.

– Они будут сражаться, аспект. Если бы нам дали больше времени, они сражались бы лучше, но сражаться они будут.

– Хорошо. Брат Макрил будет командовать группой из тридцати братьев, которая будет сопровождать полк и обеспечивать разведку. Я предпочел бы отправить отряд побольше, но наши силы рассеяны по всему Королевству, а созывать их некогда.

Аспект подошел ближе. Лицо у него было серьезнее, чем когда бы то ни было.

– Прежде всего помни вот что. Полк создан по королевскому слову, однако он является частью нашего ордена, а наш орден есть меч Веры. Нельзя пятнать меч Веры невинной кровью. В Кумбраэле ты увидишь многое – много ужасного. Там живут люди, которые отрицают Веру и предаются поклонению ложному богу, однако же они все равно суть подданные Королевства. Ты испытаешь большое искушение предаться праведному гневу, позволить своим людям терзать и истязать людей, которых вы там увидите. Не поддавайся ему. Насильников, грабителей и всех, кто дурно обращается с мирными жителями, следует пороть и вешать. Будь милостив к простым людям Кумбраэля. Покажи им, что Вера не мстительна.

– Хорошо, аспект.

Аспект отошел к столу, тяжело опустился в кресло, сцепил на коленях свои длинные пальцы. Его узкое лицо выглядело изможденным и усталым, взгляд – печальным.

– Я надеялся, что при своей жизни больше не увижу, как Королевство раздирают войны, – сказал наконец аспект. – Мы ведь ради этого и встали на его сторону, понимаешь? Ради этого и обручили Веру с Короной. Ради мира и… – узкие губы изогнулись в слабой улыбке, – ради единства.

– Я… я не думаю, что король хотел, чтобы этот кризис привел к войне, аспект, – решился заметить Ваэлин.

Аспект резко развернулся в его сторону. От печали вмиг не осталось и следа, она сменилась неколебимой уверенностью, к которой Ваэлин привык с детства.

– Не нам знать, чего хотел король. Не забывай моих наставлений, Ваэлин. Держись Веры, и пусть Ушедшие направляют твою руку.

* * *

Полк шагал под свинцово-серым небом. Лето было на исходе. Солнце спряталось в гряде грозных туч, и на душе у людей было так же мрачно и угрюмо. На то, чтобы собрать их и выступить в путь, ушло больше времени, чем хотелось бы Ваэлину, и теперь, по дороге в город, его все раздражало.

– Подбери, растяпа! – рявкнул он на злосчастного солдата, которого угораздило обронить свою алебарду. – Она стоит куда дороже тебя! Сержант, не давать ему рому нынче вечером!

– Есть, милорд!

Сержант Крельник постоянно держался рядом, глядя на него с почтением и опаской. Ваэлин подозревал, что сержант далеко не всегда досконально выполняет наложенные им наказания. Обычно он предпочитал смотреть на это сквозь пальцы, однако сегодня он был не склонен к подобной снисходительности.

К северным воротам они пришли за час до полудня. Люди расселись вдоль обочины, ворча, что им не давали отдыхать по дороге, но не очень-то громко.

– А где все? – осведомился Баркус, глядя на пустынное поле. – Тут же вроде должна быть вся королевская стража?

– Опаздывают, наверно, – предположил Дентос. – Мы пришли раньше всех, оттого что ходим быстрее.

– Возможно, брат-командор Макрил знает, – Каэнис кивнул в сторону ворот: оттуда как раз выехал галопом Макрил во главе своего небольшого отряда конных разведчиков.

– Королевская стража собирается на Западном тракте, – сообщил им брат-командор, осадив коня в клубах пыли. – Владыка битв велел нам ждать тут.

– Владыка битв? – переспросил Ваэлин. С тех пор, как его отец оставил королевскую службу, владыки битв в Королевстве не было.

– Король оказал честь лорду-маршалу Аль-Гестиану, назначив его на эту должность. Он поведет в Кумбраэль королевскую стражу. Ему приказано как можно быстрее взять столицу.

«Аль-Гестиан… Король отдал королевскую стражу в руки отца Линдена…» Теперь Ваэлин жалел, что не повидался с лордом-маршалом в тот день, когда вручил брату Линдена его меч. Он дорого дал бы за то, чтобы прощупать настроение этого человека и узнать, не жаждет ли он мести. Если да, то опасения аспекта за судьбу невинных людей Кумбраэля вполне обоснованны.

Он обернулся к сержанту Крельнику:

– Проследите, чтобы люди берегли воду. Костров не разводить. Неизвестно, сколько придется здесь простоять.

– Есть, милорд!

Они ждали под грозовым небом. Люди сбивались в кучки, затевали игру в кости или метание ножичков: орденская игра пришлась по вкусу всему полку. Как и в самом ордене, метательные ножи сделались разменной монетой и знаком статуса среди солдат, хотя Ваэлин тщательно следил за тем, чтобы другие орденские традиции, такие, как воровство и драки за обедом, в их ряды не проникли.

– О Вера! Баркус, что это?

Дентос уставился на предмет, который Баркус достал из своего вьюка. Предмет был в ярд длиной, со спиральной железной рукоятью и обоюдоострым лезвием, которое сияло каким-то неестественным блеском в тусклом свете пасмурного дня.

– Боевая секира! – объявил Баркус. – Мастер Джестин помог мне ее выковать.

Глядя на это оружие, Ваэлин ощутил беспокойный ропот своей песни крови. Тревога была тем сильнее, что Ваэлину было известно про Темное сродство Баркуса с металлом.

– А рабочая часть из звездного серебра? – спросил Норта, когда они все столпились вокруг, разглядывая оружие.

– Разумеется. Но только лезвия. А рукоять полая, чтоб полегче была.

Баркус подкинул секиру в воздух, та несколько раз перекувырнулась и легла рукоятью ему в ладонь.

– Видали? Ею воробья на лету сбить можно! На, попробуй.

Он сунул оружие Норте. Тот несколько раз взмахнул им на пробу и вскинул брови, почувствовав, как легко лезвие рассекает воздух.

– Она как будто поет. Послушайте!

Он еще раз взмахнул секирой – и в самом деле, в воздухе повис тонкий, певучий звук. Ваэлин ощутил, как от этой ноты песнь крови зазвучала еще настойчивее, и невольно подался прочь. Живот скрутило тупой тошнотой.

– Хочешь попробовать, брат? – Норта протянул ему топор.

Лезвие секиры поневоле притягивало взгляд Ваэлина. Края лезвия лучились звездным серебром, а на плоской середине была выгравирована надпись.

– Ты дал ей имя? – спросил он у Баркуса, не беря секиру в руки.

– Бендра. В честь моей… одной знакомой женщины.

Норта прищурился, глядя на лезвие.

– Что-то прочесть не могу. Что это за письмена?

– Мастер Джестин говорит – древневоларские. Это у кузнецов традиция такая – они всегда надписывают клинки именно ими. Почему – не знаю.

– Воларские кузнецы считаются лучшими в мире, – объяснил Каэнис. – Говорят, это первый народ, который научился выплавлять железо. И большая часть секретов кузнечного мастерства идет именно от них.

– Ну все, братья, хватит забавляться, – сказал Ваэлин, охваченный желанием оказаться как можно дальще от этого оружия. – Приглядывайте за своими ротами. Позаботьтесь о том, чтобы солдаты не ухитрились потерять в походе ничего из тяжелого снаряжения.

Миновал час, прежде чем в воротах показался еще один отряд: двадцать конных королевских стражников, возглавляемых высоким рыжеволосым молодым человеком на впечатляющем черном скакуне. Ваэлин узнал безупречно подтянутого человека, что ехал рядом: то был капитан Смолен.

– Стройте солдат! – рявкнул Ваэлин сержанту Крельнику. – И поровнее! К нам гости королевской крови.

Он вышел вперед, чтобы приветствовать принца, в то время как полк проворно выстроился поротно и застыл навытяжку, подняв при этом густое облако пыли. Свита принца осадила коней, Ваэлин припал на одно колено и склонил голову.

– Ваше высочество!

– Встаньте, брат, – сказал ему принц Мальций. – У нас мало времени, не до церемоний. Вот! – он бросил Ваэлину свиток с королевской печатью. – Приказ для вас. Этот полк поступает под мое начало вплоть до дальнейших распоряжений.

Он оглянулся через плечо, и взгляд Ваэлина упал на сутулящуюся фигуру в первом ряду стражников: желтолицый человек с покрасневшими глазами и густыми бровями, который явно долгое время вел чрезмерно разгульную жизнь.

– С лордом Мустором вы уже знакомы, я полагаю, – сказал принц Мальций.

– Знаком. Милорд, примите мои соболезнования по поводу кончины вашего батюшки.

Если наследник Кумбраэля и услышал его соболезнования, виду он не подал – только неуклюже поворочался в седле и зевнул.

– Лорд Мустор будет сопровождать нас, – сообщил принц. Он окинул взглядом ровные ряды солдат. – Они готовы к походу?

– Вам стоит лишь приказать, ваше высочество!

– Что ж, не станем терять времени. Мы выступим по Северному тракту и еще до темноты будем у моста через Соленку.

Ваэлин наскоро прикинул расстояние. «Почти двадцать миль, и по Северному тракту, не той дорогой, которой пойдет королевская стража». Он оставил при себе ворох вопросов и почтительно кивнул.

– Хорошо, ваше высочество.

– Я отправлюсь вперед, разобью лагерь.

Принц одарил его мимолетной улыбкой.

– Вечером побеседуем. Вы, несомненно, рассчитываете получить объяснения.

Он пришпорил коня и галопом поскакал прочь. Отряд стражи потянулся следом. Когда они проезжали мимо, в толпе всадников мелькнуло еще одно знакомое лицо: узкое, мальчишеское, обрамленное гривой черных кудрей. Мальчик на миг встретился глазами с Ваэлином. Взгляд у него был серьезный, ищущий признания и одобрения. «Алюций Аль-Гестиан. Значит, он все-таки тоже едет на войну…» Ваэлин отвернулся и принялся отдавать приказы.

* * *

Уже темнело, когда полк вышел к деревянному мосту через полноводную Соленку. Ваэлин распорядился разбить лагерь и выставить часовых.

– Рому не выдавать, пока это все не закончится, – сказал он сержанту Крельнику, слезая с Плюя и потирая ноющую спину. – Я полагаю, нас ждет еще несколько тяжелых переходов. Не хочу, чтобы люди шли медленнее из-за алкоголя. Любой, кто останется недоволен, может обращаться лично ко мне.

– Недовольных не будет, милорд, – заверил его Крельник и пошел прочь, на ходу выкрикивая приказы своим хриплым, грубым голосом.

Ваэлин оставил Плюя на попечение брата из отряда Макрила. Отряд принца встал лагерем под ивой у моста.

– Лорд Ваэлин! – официально приветствовал его капитан Смолен, четко отдавая честь. – Рад видеть вас снова.

– Здравствуйте, капитан.

Ваэлин все еще относился к капитану с опаской после того, как тот подстроил его встречу с принцессой Лирной. Однако же винить в этом капитана было бы хамством: Ваэлин прекрасно понимал, каким образом человек мог подпасть под ее влияние.

– Должен сказать, я рад возможности снова побыть солдатом, – капитан Смолен кивнул в сторону костра, где сгорбленная фигура, закутанная в плащ, смотрела в огонь и время от времени прихлебывала вино из бутылки. – Довольно я уже побыл нянькой при новом владыке фьефа.

– Видимо, это довольно утомительный подопечный?

– Да не особенно. В мои обязанности входит в основном регулярно поставлять ему вино и не позволять ему иметь дела со шлюхами. А когда он не требует того или другого, он молчит в основном.

Капитан указал на раскинутый поблизости шатер.

– Его высочество велел вас пригласить сразу, как только вы прибудете.

Ваэлин нашел принца за столом, над расстеленной на нем картой. В углу сидел Алюций Аль-Гестиан. Он поднял голову от свитка, который писал.

– Добрый вечер, брат! – тепло приветствовал его принц. Он подошел пожать ему руку. – Ваши люди показали хорошее время! Я ждал вас не раньше, чем через пару часов.

– Этот полк ходит быстро, ваше высочество.

– Очень рад слышать. Им предстоит пройти еще много миль, прежде чем мы прибудем на место.

Он снова подошел к столу и взглянул на Алюция.

– Алюций, подайте вина брату Ваэлину.

– Благодарю, ваше высочество, но я предпочел бы воды.

– Как вам угодно.

Юный поэт налил из фляжки воды в кубок и протянул его Ваэлину. Взгляд у него был опасливый, но в нем по-прежнему виделась жажда признания.

– Рад видеть вас снова, милорд.

– И я вас тоже, сударь.

Ваэлин говорил ровным тоном, но, судя по тому, как Алюций отступил назад, видимо, его лицо выдало его мысли.

– Проверьте, как там лошади, ладно, Алюций? – попросил принц. – Дозорный делается строптив, если его не вычистить как следует.

– Хорошо, ваше высочество.

Алюций поклонился и вышел, еще раз бросив настороженный взгляд на Ваэлина, прежде чем занавески шатра сомкнулись у него за спиной.

– Он меня буквально умолял, – сказал принц Мальций. – Сказал, что последует за нами, даже если я прикажу ему остаться. Я сделал его своим оруженосцем. Что мне еще оставалось?

– Оруженосцем, ваше высочество?

– Ренфаэльский обычай. Аристократы помоложе поступают в обучение к опытным рыцарям.

Он остановился, увидев выражение лица Ваэлина.

– Я вижу, вы, как и моя сестра, не одобряете этого.

– Его брат этого не хотел. То было его предсмертное желание.

– Что ж, я весьма сожалею. Однако мужчина должен сам выбирать свой путь в жизни.

– Мужчина – да. Но он ведь еще мальчишка. И о войне знает только по книжкам.

– Мне едва сравнялось четырнадцать, когда я отправился на Мельденейские острова вместе с нашим флотом. Война представлялась мне большим приключением. Вскоре я понял, что ошибался. И Алюций тоже поймет. Именно уроки, которые мы получаем, превращают нас из мальчишек в мужчин.

– Он хоть чему-то учился?

– Его отец пытался обучить его мечному бою, но он, похоже, оказался скверным учеником. Я попросил капитана Смолена дать ему несколько уроков…

– Капитан Смолен, кажется, отличный офицер, ваше высочество, однако окажите мне милость: дозвольте мне самому тренировать мальчика.

Принц Мальций немного поразмыслил.

– Что, дружба с одним братом переходит и на другого?

– Скорее, ответственность.

– Ответственность… Да, об этом я кое-что знаю. Ну что ж, тренируйте, если вам угодно. Хотя я не представляю, где вы на это время возьмете. Смотрите, – он снова обернулся к карте, – наша задача, скорее всего, окажется весьма непростой.

Карта представляла собой подробное изображение границы между Кумбраэлем и Азраэлем, от южного побережья до гор, образующих северную границу с Нильсаэлем.

– Мы сейчас стоим лагерем вот здесь, – принц указал на переправу на западном рукаве Соленки. – В то время как владыка битв Аль-Гестиан ведет королевскую стражу Западным трактом к броду к северу от Мартише. Оттуда он направится к столице Кумбраэля, вне сомнения, сея по пути пламя и ужас. До столицы он, по всей вероятности, дойдет дней за двадцать, возможно, за двадцать пять, если кумбраэльцы сумеют собрать войско и дать ему бой. Можете не сомневаться, что, когда он дойдет до города, город сгорит, и немало невинных душ сгорят вместе с ним.

Принц Мальций посмотрел в глаза Ваэлину немигающим, пристальным взглядом.

– Что скажете, брат? Возрадуются или восплачут ордена нашей Веры, узнав о таком исходе? Так много отрицателей будут преданы огню и не потревожат нас более!

– Истинно Верные никогда не возрадуются пролитию невинной крови, ваше высочество. Даже если это кровь отрицателей.

– Значит, вы согласны, что нам надлежит воспользоваться любым шансом, чтобы остановить подобную резню прежде, нежели она начнется?

– Разумеется.

– Хорошо!

Принц стукнул кулаком по столу и подошел к выходу из шатра.

– Владыка фьефа лорд Мустор! Разрешите вас на минутку.

Владыке фьефа Кумбраэль потребовалось некоторое время, чтобы явиться на зов. Его лицо выглядело еще более вытянувшимся и изнуренным, чем Ваэлин запомнил по прошлому разу. Этот человек явно был по-прежнему пьян, и Ваэлин удивился, как ровно и уверенно звучит его голос.

– Брат Ваэлин! Я так понимаю, вас следует поздравить.

– Поздравить, милорд?

– Ну как же, ведь вас сделали мечом Королевства! Похоже, ваше возвышение совпало с моим собственным.

Его смех был исполнен иронии.

– Лорд Мустор, я знакомил брата Ваэлина с нашим планом, – сообщил ему принц Мальций. – Он согласен с целью нашего похода.

– Ужасно рад. Я, по правде говоря, предпочел бы унаследовать фьеф, населенный не одними трупами.

– Именно, – пробормотал принц, возвращаясь к карте. – Владыка фьефа лорд Мустор был столь любезен, что предоставил нам то, что он считает надежными сведениями касательно намерений своего брата-узурпатора. Хотя владыка битв, несомненно, рассчитывает найти его в столице Кумбраэля, лорд Мустор уверен, что на самом деле мы найдем его тут.

Палец принца уперся в точку на севере, узкий перевал в Серых горах, горной гряде, образующей естественную границу между Кумбраэлем и Азраэлем.

Ваэлин пристально вгляделся в карту.

– Но там же ничего нет, ваше высочество.

Владыка фьефа лорд Мустор коротко фыркнул.

– На картах ее не найдешь, брат. Мой отец и все отцы наших отцов об этом позаботились. Она называется Высокая Твердыня, и называется не зря, могу вас заверить. Самая неприступная крепость во всем фьефе, а может, и во всем Королевстве. Гранитные стены в сотню футов высотой, и все подходы к ним просматриваются насквозь. Ее ни разу не смогли взять приступом. И мой бедный заблудший братец наверняка прячется именно там, несомненно, в окружении нескольких сотен преданных фанатиков. Вероятно, они проводят время, цитируя Десятикнижие во всю глотку и бичуя друг друга за неблагочестивые помыслы.

Он умолк и с надеждой огляделся по сторонам.

– Принц, у вас, случайно, не найдется, чем промочить глотку? Совершенно в горле пересохло.

Ваэлин увидел, что принц с трудом сдержал раздраженную отповедь, и молча указал на бутылку с вином на маленьком столике.

– О, вы так любезны!

– Прошу прощения, милорд, – сказал Ваэлин, – но, если эта крепость неприступна, как же мы доберемся до узурпатора?

– Благодаря наиболее ревностно хранимому секрету моей семьи, брат!

Владыка фьефа смачно отхлебнул вина и облизнул губы.

– Ах, великолепное красное из долины Верлише! У вас великолепные подвалы, ваше высочество.

И он отхлебнул еще, побольше.

– Секрету, милорд? – переспросил Ваэлин.

Владыка фьефа озадаченно нахмурился.

– Ах да, крепость! Да-да, семейная тайна, которую доверяют лишь первородному сыну. Единственное слабое место этой твердыни. Много лет назад, когда в этой крепости находился престол нашего рода, один из моих предков начал бояться собственных подданных и убедил себя, что придворная стража стакнулась с заговорщиками и хочет его свергнуть. И он велел вырубить в горе проход, как запасный выход на случай опасности. Всех мастеров, что вырубали проход, он тихо отравил и тайну его местонахождения сообщил лишь своему первородному сыну. По иронии судьбы, его вечный страх перед заговорщиками оказался всего лишь симптомом черной немочи, которая может влиять не только на тело человека, но и на его разум. От нее-то он и скончался несколько месяцев спустя.

Он осушил свой бокал.

– Отличное вино, просто отличное!

– Так вот, видите ли, – сказал принц Мальций, – владыка фьефа проведет нас к этому ходу, ваши люди возьмут крепость, и узурпатор будет взят в плен и предстанет перед королевским судом.

– Маловероятно, ваше высочество, – заметил лорд Мустор, вновь потянувшись за бутылкой. – Я уверен, что мой брат сделает все от него зависящее, чтобы стать мучеником, служа Отцу Мира. Тем не менее, смею предположить, что брат Ваэлин и его банда головорезов более чем способны справиться с задачей.

– Я не могу понять, лорд Мустор, – сказал Ваэлин. – Ваш брат убил вашего отца с целью завладеть фьефом и тем не менее прячется в отдаленном замке, в то время как к его столице направляется королевская стража.

– Мой брат Хентес – фанатик, – ответил лорд Мустор, пожав плечами. – Когда сделалось очевидно, что отец намерен преклонить колено перед королем Янусом, он призвал его на тайное собрание и вонзил ему меч в сердце, служа Отцу Мира. Несомненно, наиболее рьяные священники и их приверженцы это одобрили, однако Кумбраэль – не та земля, которая согласится терпеть владыку фьефа, взошедшего на трон с помощью убийства родного отца. Что бы там ни думали простолюдины, вассалы, которые следовали за моим отцом, не пойдут за Хентесом. Они будут сражаться с вашей армией, в конце концов, выбора-то у них нет, но только защищая фьеф. А брат мой будет в крепости, больше ему деваться некуда.

– А когда узурпатор будет… низложен? – спросил Ваэлин у принца Мальция.

– Причин для войны больше не будет. Но все зависит от времени.

Принц снова перевел взгляд на карту, провел пальцем маршрут от моста через Соленку к перевалу, где ждала Высокая Твердыня.

– До перевала как минимум двести миль. Чтобы добиться своей цели, мы должны добраться туда с таким расчетом, чтобы это стало вовремя известно владыке битв.

Он протянул руку за запечатанным документом на столе.

– Король уже отдал распоряжение, чтобы королевская стража вернулась в Азраэль в случае, если мы преуспеем.

Ваэлин наскоро прикинул расстояние от перевала до столицы Кумбраэля. «Почти сотня миль. Два дня езды для быстрого всадника. Норта успеет доехать, может, и Дентос тоже. Самое сложное – вовремя добраться до крепости. Полку придется каждый день проходить минимум двадцать миль…»

– Возможно ли это, брат? – спросил принц.

Взгляд Ваэлина упал на кумбраэльские селения, обрисованные на карте аккуратными, четкими линиями. Многие ли в этих деревушках, разбросанных вдоль Западного тракта, догадываются о надвигающейся буре? Когда война окончится, возможно, карту придется перечерчивать заново… «В Кумбраэле ты увидишь многое – много ужасного».

– Сделаем, ваше высочество, – сказал он прямо и уверенно. «Кнутом их буду гнать всю дорогу, если потребуется!»

И они двинулись в путь, переходами по четыре часа, по двенадцать часов в день. Они шли вперед. Через луга к северу от Соленки, по холмам и долинам, в предгорья, служившие знаком, что граница близка. Тех, кто падал на ходу, поднимали пинками и заставляли идти дальше, тех, кто идти не мог, на полдня сажали на телеги, потом заставляли снова идти. Ваэлин объявил, что оставят только тех, кто готов присоединиться к Ушедшим, и рассчитывал на то, что солдаты боятся его достаточно сильно, чтобы продолжать идти. Пока что это работало. Они шли угрюмо, шатаясь под тяжестью оружия и припасов, злые оттого, что положенный ром прекратили выдавать вплоть до особого распоряжения, но они по-прежнему боялись его и по-прежнему шли вперед.

Каждый вечер Ваэлин находил Алюция Аль-Гестиана и по два часа занимался с ним. Поначалу мальчишка был в восторге от такого внимания.

– Это большая честь для меня, милорд, – серьезно сказал он, стоя со своим мечом-бастардом и держа его, точно метлу. Ваэлин выбил у него меч одним движением запястья.

– Забудьте о чести, будьте внимательнее. Поднимите оружие.

Через час сделалось ясно, что в качестве фехтовальщика Алюций – сущий поэт.

– Вставайте! – велел ему Ваэлин, подсекший ему ноги ударом плашмя. Он повторил этот прием уже четырежды, а мальчишка так и не сумел отследить, что он делает.

– Мне… э-э… нужно подольше позаниматься… – начал Алюций. Он покраснел, в глазах блестели слезы унижения.

– У вас просто нет к этому способностей, сударь, – сказал Ваэлин. – Вы медлительны, неуклюжи и не имеете вкуса к драке. Умоляю вас, попросите принца Мальция отпустить вас и отправляйтесь домой.

– Это она вас заставила!

Впервые за все время в тоне Алюция послышалась враждебность.

– Лирна! Все пытается меня уберечь. Так вот, милорд, я не хочу, чтобы меня берегли! Смерть моего брата требует отмщения, и я отомщу. Даже если мне придется проделать весь путь до крепости узурпатора пешком в одиночку!

«Опять мальчишеские речи!» Однако же в них чувствовалась сила и убежденность.

– Ваше мужество делает вам честь, сударь. Но если вы будете продолжать в том же духе, кончится лишь тем, что вы погибнете.

– Тогда научите меня!

– Я пытался…

– Вы не пытались! Вы пытались заставить меня уйти, и все. Учите меня как следует, тогда будет некого винить.

Разумеется, это была правда. Ваэлин думал, что пары часов унижений хватит, чтобы убедить мальчишку вернуться домой. Возможно ли в самом деле чему-то его научить за оставшееся время? Он посмотрел, как Алюций держит меч, как старается перехватить его поближе, чтобы уравновесить его тяжесть…

– Меч вашего брата, – сказал он, узнав лазурит в навершии.

– Да. Я подумал, что надо взять его с собой, в честь брата.

– Брат был выше вас, и сильнее к тому же.

Ваэлин немного поразмыслил, сходил к своей палатке и принес короткий воларский меч, который вручил ему король Янус.

– Вот, – он бросил оружие Алюцию. – Королевский дар. Посмотрим, не пойдет ли с ним дело лучше.

Парень по-прежнему был неловок, по-прежнему легко обманывался, но, по крайней мере, двигаться стал попроворнее, сумел отбить пару выпадов и даже попытался нанести ответный удар.

– Пока достаточно, – сказал Ваэлин, видя, что у Аль-Гестиана лоб потный и грудь тяжело вздымается. – Меч брата лучше пристегните к седлу. Утром вставайте пораньше и в течение часа отрабатывайте движения, которые я вам показывал. Завтра вечером опять будем тренироваться.

И еще девять вечеров подряд они тренировались. После утомительного дневного перехода Ваэлин пытался сделать из поэта воина.

– Не пытайтесь остановить меч, отводите его, – твердил он Алюцию, сердясь на то, что говорит совершенно как мастер Соллис. – Не принимайте на себя силу удара, отражайте ее!

Он сделал ложный выпад в живот мальчишке и тут же взмахнул мечом, целясь в ноги. Алюций отступил назад – клинок промахнулся на несколько дюймов – и ответил собственным выпадом. Удар был неуклюжий, несбалансированный, его легко было отбить, однако же парень сделал это быстро. Несмотря на то что Ваэлин по-прежнему не верил в успех, это произвело на него впечатление.

– Ладно. Хватит на сегодня. Поточите клинок и ступайте отдыхать.

– Но ведь уже лучше, правда? – спросил Алюций. – У меня уже лучше получается?

Ваэлин спрятал меч в ножны и похлопал мальчика по плечу.

– Похоже, в вас все-таки есть что-то от воина.

* * *

На десятый день один из разведчиков брата Макрила доложил, что до перевала осталось меньше половины дневного перехода. Ваэлин приказал полку разбивать лагерь, а сам вместе с принцем Мальцием и лордом Мустором поехал вперед, чтобы найти вход в тоннель. Отряд Макрила отправился с ними в качестве эскорта. Зеленые холмы вскоре сменились усеянными валунами склонами, на которых лошадям буквально ступить было некуда. Плюй сделался беспокоен, встряхивал головой и громко всхрапывал.

– Норовистый же у вас конь, брат, – заметил принц Мальций.

– Ему почва под ногами не нравится.

Ваэлин спешился, снял с седла лук и колчан.

– Оставим лошадей здесь, с одним из людей брата Макрила, и пойдем дальше пешком.

– А это обязательно? – спросил лорд Мустор. – Впереди еще мили и мили!

Судя по его обвисшему лицу, он провел еще одну ночь, предаваясь излишествам. Ваэлин вообще удивлялся, как он ухитрялся держаться в седле на протяжении всего похода.

– Тогда медлить не стоит, милорд!

Они брели вверх еще в течение часа. Серые горы нависали над ними, угнетая их своим угрюмым величием. Вершины, казалось, вечно были окутаны туманом, скрывающим солнце, приглушенный свет делал пейзаж однообразно серым. Несмотря на то что стоял еще конец лета, воздух был холодный, и липкая сырость проникала сквозь одежду.

– Ненавижу эти места, клянусь Отцом! – пропыхтел лорд Мустор, когда они сделали привал. Он прислонился к выступу скалы, сполз на землю и откупорил фляжку.

– Вода! – сказал он, заметив неодобрительный взгляд принца. – По правде говоря, я-то надеялся никогда больше не увидеть Кумбраэля.

– Вы наследник владыки этих земель, – заметил Ваэлин. – Так что вряд ли вам было суждено никогда сюда не вернуться.

– О, мне ведь никогда не было предназначено воссесть на трон. Эту честь батюшка оставил Хентесу, моему брату-убийце. Батюшка его нежно любил. Полагаю, когда Хентес бросил его ради священников, это разбило сердце старому ублюдку. Хентес всегда был его любимчиком, понимаете? Он лучше всех стрелял из лука, лучше всех фехтовал, был остроумен, высок ростом и хорош собой. И к двадцати пяти годам успел породить троих собственных ублюдков.

– Не похоже, чтобы этот человек был особенно религиозен, – заметил принц Мальций.

– А он и не был.

Лорд Мустор жадно присосался к фляжке, заставив Ваэлина заподозрить, что там не просто вода.

– Но это все было до того, как он получил стрелу в лицо в стычке с какими-то разбойниками. Отцовский хирург вынул наконечник, однако у брата сделалась горячка, и он несколько дней провел на грани жизни и смерти. Говорят, один раз у него даже сердце биться перестало. Однако Отец счел нужным пощадить его, и в себя он пришел совершенно другим человеком. Красавчик, забияка, пьяница и бабник сделался изуродованным и благочестивым почитателем Десятикнижия. Его прозвали Хентес Истинный Меч. Он порвал со старыми приятелями, стал избегать своих многочисленных любовниц и сдружился с самыми ревностными и фанатичными священниками. Он принялся проповедовать – это были страстные проповеди, описывающие видения, которые являлись ему, пока он лежал при смерти. Он утверждал, что сам Отец Мира говорил с ним и указал сияющий путь к искуплению. В основном этот путь сводится к тому, чтобы обратить вас, иноземных язычников, в учение Десятикнижия – при помощи меча, если понадобится. Отцу ничего не оставалось, как отослать его прочь, вместе с растущей сворой его приверженцев.

– Так вы говорите, он верит, будто это ваш бог повелел ему убить отца?

– Понять, во что именно верит мой брат, не так-то просто, даже его ученикам. Однако сама мысль о том, чтобы владыка фьефа Кумбраэль склонился перед королем Янусом, наверняка должна быть предана анафеме, в особенности если это стало результатом того, что он воспринимает как преследования святых воинов в лесу Мартише, осуществленные братом Ваэлином. Поэтому он пригласил отца на собрание под предлогом того, чтобы попросить вернуть его из изгнания, и там, в отсутствие стражи, которая могла бы его защитить, убил его.

Он умолк, чтобы еще раз отхлебнуть из фляжки, и посмотрел на Ваэлина.

– Мои информаторы пишут, что ваше имя, брат, теперь весьма известно в Кумбраэле. Хентеса прозвали Истинным Мечом, вы же – Темный Меч. Это из книги пятой, «Книги пророчеств». Много веков назад сказал пророк о воине-еретике, почти непобедимом: «Поразит он святых и повергнет тех, что труждаются на поприще служения Отцу Мира. По клинку признаете его, что откован в неестественном пламени, и голосом Тьмы ведом будет».

«Темный Меч? – Ваэлин подумал о песни крови и о том, что сказала ему Нерсус-Силь-Нин о ее происхождении. – А ведь может, они и правы». Он поднялся на ноги.

– Надо идти дальше.

* * *

– Ну? И что нам толку от этой сраной дыры?

Брат-командор Макрил сплюнул на землю, под ноги лорду Мустору.

Владыка фьефа подался назад. В глазах у него блестел страх.

– Десять лет назад проход был открыт! – сказал он с легкой слезой в голосе.

Ваэлин заглянул в ход: узкую щель в выветренной стене утеса, на которую они бы и внимания не обратили, если бы лорд Мустор им ее не указал. Во мраке тоннеля еле виднелась причина гнева Макрила: груда огромных валунов. Проход был завален снизу доверху. Камни были слишком тяжелы, их скромными силами их было никак не разобрать. Макрил был прав: толку от хода не было никакого.

– Ничего не понимаю! – говорил лорд Мустор. – Ход был чрезвычайно надежен. И о его существовании не знал никто, кроме нас с отцом.

Ваэлин вошел в проход, провел рукой по одному из валунов, почувствовал, что с одной стороны он гладкий, а с другой – грубый и корявый, нащупал твердые борозды, оставленные зубилом.

– Камень отбили нарочно. И не так давно, насколько я могу судить.

– Похоже, ваша величайшая тайна раскрыта, милорд, – заметил принц Мальций. – Если, как вы говорите, ваш батюшка ставил вашего брата во всем выше вас, возможно, он счел нужным поделиться этой тайной с ним.

– Но что же теперь делать? – жалобно спросил лорд Мустор. – Другого пути в Высокую Твердыню нет!

– Разве что взять ее измором, – сказал принц. – А для осады у нас нет ни времени, ни людей, ни машин.

Ваэлин вышел из тоннеля.

– Есть ли поблизости удобное место, откуда можно следить за крепостью, не будучи замеченными?

Подъем по узкой, усеянной камнями тропе был опасен. Но они поднялись довольно быстро, хотя лорд Мустор непрерывно ворчал про то, что натер ноги. Наконец они взобрались на уступ, защищенный от ветра большим выступом скалы.

– Лучше не высовывайтесь, – посоветовал лорд Мустор. – Вряд ли у кого-то из часовых достаточно острые глаза, чтобы нас заметить, но все же рисковать не стоит.

Он подобрался к краю выступа и показал пальцем.

– Вон она! Не самая изящная архитектура, верно?

Не заметить Высокую Твердыню было трудно: ее стены вздымались над горой, как тупой копейный наконечник, торчащий сквозь камень. Лорд Мустор был прав: изяществом крепость не отличалась. Никаких украшений, ни статуй, ни башенок: сплошная гладкая стена, прерываемая лишь россыпью бойниц. На высоком копье на стене над воротами развевалось одинокое знамя со священным белым пламенем кумбраэльского бога. Единственный путь к цитадели лежал по узкой дороге, круто поднимающейся вверх от перевала. Наблюдатели находились на одном уровне с верхним краем стены, и Ваэлин видел черные пятнышки часовых на укреплениях.

– Видите, лорд Ваэлин? – сказал Мустор. – Совершенно неприступна!

Ваэлин подвинулся ближе, вглядываясь в основание цитадели там, где неровная дикая скала уступала место гладким стенам. «По скалам подняться не проблема, а вот по стене…»

– Какой, говорите, высоты эти стены, милорд?

* * *

– Уверен, что сможешь это сделать?

Галлис-Верхолаз вскинул над головой бухту веревки, взвалил ее себе на плечи и, задрав голову, окинул взглядом нависающую над ними цитадель.

– Я люблю сложные задачи, милорд.

Ваэлин задвинул свои сомнения подальше и вручил солдату кинжал.

– Сделай это для меня, и я, пожалуй, забуду, что зол на тебя.

– Меня вполне устроит и бутылка вина, что вы мне обещали!

Галлис ухмыльнулся, сунул кинжал за голенище и повернулся к скале. Его руки шарили по граниту, нащупывая зацепки, ловкие пальцы скользили по неровной поверхности с интуитивной точностью. Через несколько секунд Галлис уцепился и принялся подниматься наверх. Его фигура плавно ползла по скале, руки и ноги словно сами по себе нащупывали опору. Поднявшись футов на десять, Галлис остановился, посмотрел вниз, на Ваэлина, и широко улыбнулся.

– Это куда проще, чем по купеческим домам лазать!

Ваэлин следил, как он переполз со скалы на стену, становясь все меньше по мере того, как поднимался все выше, пока, наконец, не превратился в муравья, карабкающегося по стволу огромного дерева. Галлис ни разу не замялся, ни разу не оступился. Решив, что свалиться он точно не свалится, Ваэлин повернулся к братьям и солдатам, прячущимся в темноте вместе с ним. Это были лучшие из лучников Норты и братья из отряда Макрила, всего двадцать человек. Маловато по сравнению с тем войском, что охраняет узурпатора, но с большим числом было бы больше риска, что их заметят. Остальной полк ждал их у начала длинной дороги, ведущей в гору, к воротам цитадели. За старшего остался брат Макрил, он должен был возглавить атаку конницы вместе с принцем Мальцием, когда откроются ворота. Следом за ними пойдет Каэнис с пехотой. Ваэлину пришлось выдержать напряженный спор относительно того, кто должен возглавлять атаку на ворота. Каэнис стоял на том, что его место – с солдатами.

– Меня послали за узурпатором, – отвечал Ваэлин. – И я намерен его захватить, живым или мертвым. Кроме того, мне не хотелось бы упустить случай поговорить с ним. Уверен, он может сообщить мне много интересного.

– Ты хочешь сказать, тебе хотелось бы испытать, каков он на мечах, – сказал Макрил. – Рассказы его светлости пробудили в тебе любопытство. Ты хочешь знать, так ли он хорош, как ты.

«Неужели дело в этом?» – спросил себя Ваэлин. На самом деле ему вовсе не хотелось скрестить сталь с Истинным Мечом. По правде говоря, он даже не сомневался, что одолеет его, когда найдет. Но Ваэлину хотелось посмотреть ему в глаза, услышать его голос. Рассказы лорда Мустора и впрямь пробудили в нем любопытство. Узурпатор верил, будто вершит дело божие, так же, как тот кумбраэлец, что умер у него на руках в Мартише. «Что же ими движет? Что заставляет людей убивать во имя своего бога?» Однако было и кое-что еще: с тех пор, как он впервые увидел Высокую Твердыню, в нем звучала песнь крови. Поначалу слабо, но с приходом ночи все увереннее. Теперь это было не столько предупреждение, сколько побуждение, потребность выяснить, что ждет их там, в цитадели.

Он жестом подозвал Норту и Дентоса. Когда он заговорил шепотом, изо рта повалил пар – ночью в горах сделалось очень холодно.

– Норта, веди своих на стены. Перебейте часовых и прикройте двор. Дентос, ты поведешь братьев к воротам, поднимешь решетку и будешь удерживать ворота, пока не подойдут наши.

– А ты, брат? – спросил Норта, вскинув бровь.

– А у меня есть дело в цитадели.

Он взглянул на уменьшающуюся фигурку Галлиса.

– Норта, скажи своим не орать, если сорвутся. Скажи, трусов Ушедшие Вовне не примут. Ну, братья, удачи!

* * *

Он первым полез по веревке следом за Галлисом. Ветер был как незримое завывающее чудище, угрожающее в любой момент смахнуть его со стены. Руки горели от напряжения и отчаянно цеплялись за веревку. Пальцы оледенели к тому времени, как он добрался до Галлиса. Бывший вор прятался за краем стены, он висел на кончиках пальцев, упираясь ногами в стену. Ваэлин мог лишь восхититься: какая же силища нужна, чтобы так долго провисеть в таком положении! Галлис кивнул Ваэлину, когда тот ухватился за железный крюк, вонзенный в край стены, и сказал «Милорд!», но приветствие унесло ветром. Ваэлин повис на левой руке и принялся разминать пальцы правой, чтобы вернуть им хоть какую-то чувствительность. Он бросил на Галлиса вопросительный взгляд.

– Один! – одними губами произнес Галлис, кивая в сторону стены. – Скучает, похоже.

Ваэлин подтянулся и выглянул из-за стены. Часовой стоял всего в нескольких ярдах, кутаясь в плащ и забившись в тесную нишу. Пылающий факел бился на ветру у него над головой, рассыпая искры в черную пустоту. Копье и лук часового были прислонены к стене, он энергично растирал руки, дыхание клубилось в воздухе. Ваэлин протянул руку за спину, достал меч, глубоко вздохнул и одним плавным движением переметнулся через парапет. Он рассчитывал застать часового врасплох и не дать ему поднять тревогу, но его самого застало врасплох то, что солдат даже не попытался схватиться за оружие: так и стоял столбом, пока клинок из звездного серебра не вонзился ему в горло.

Ваэлин опустил тело на пол укрепления и махнул Галлису, чтобы тот лез на стену.

– Держи! – шепнул он, сорвав с трупа окровавленный плащ и швырнув его верхолазу. – Накинь его и походи немного. Старайся выглядеть похожим на кумбраэльца. Если кто-то из других часовых попытается с тобой заговорить, убей его.

Галлис поморщился, глядя на капающую с плаща кровь, однако без возражений накинул его себе на плечи и надел на голову капюшон, чтобы спрятать в тени лицо. Он медленно вышел из маленькой ниши и зашагал вдоль стены, потирая руки под плащом и изо всех сил стараясь казаться просто скучающим часовым, который ходит по стенам в холодную ночь.

Ваэлин подошел к крюку и два раза сильно дернул за веревку. Миновала целая вечность, прежде чем над стеной показалась голова Норты, и еще дольше, прежде чем поднялись остальные. Последним забрался Дентос. Он перелез через парапет и медленно опустился на пол. Руки у него тряслись, и не только от холода: он никогда не любил высоты.

Ваэлин сосчитал их по головам и удовлетворенно хмыкнул, обнаружив, что никто не упал.

– Отдыхать некогда, брат! – шепнул он Дентосу, поднимая его на ноги. – Вы знаете, что и как. Старайтесь сделать все как можно тише.

Два отряда разошлись выполнять каждый свою задачу. Норта во главе лучников побежал влево вдоль стен, с луками наготове. Дентос повел братьев в противоположном направлении, к воротам. Вскоре послышались резкие щелчки тетив: солдаты Норты разбирались с часовыми. Донеслось несколько сдавленных возгласов, но громких криков не было, и в цитадели все оставалось тихо. Ваэлин нашел лестницу, ведущую во двор, и побежал вниз. Лорд Мустор описывал крепость довольно невнятно: он плохо помнил подробности, – но одно он сообщил твердо: его брат должен находиться в зале владыки, в сердце цитадели, куда ведет дверь, находящаяся напротив главных ворот.

Ваэлин двигался быстро, песнь крови звенела все громче, мелодия становилась тревожной: «Найди, найди его!» Отворив дверь, он встретил двоих людей, крепких мужиков, которые сидели, плотно привалившись друг к другу. Перед ними горела единственная свеча, в воздухе висел трубочный дым. Сидели они за маленьким столиком, на котором стояла полупустая бутылка бренди и лежала открытая книга. Первый умер, вскакивая на ноги, меч распахал ему грудь, располосовав плоть и кость серебристым всплеском. Второму удалось дотянуться до кинжала на поясе, прежде чем Ваэлин зарубил его ударом в шею. Удар вышел неаккуратный, человек прожил еще несколько мгновений, пытаясь издать крик развороченным горлом. Ваэлин зажал ему рот, чтобы заглушить его хрипы, кровь хлынула у него сквозь пальцы, и Ваэлин вонзил острие меча ему в живот. Он держал его, пока тот дергался в судорогах, наблюдая, как угасает жизнь в его глазах.

Потом вытер окровавленную руку о куртку убитого и огляделся. Небольшая комнатка, коридор, ведущий в глубь цитадели, налево – лестница. Лорд Мустор говорил ему, что зал владыки находится на первом этаже, поэтому Ваэлин пошел по коридору. Теперь он двигался медленнее. Любой темный угол представлял собой возможную угрозу. Вскоре Ваэлин очутился перед массивной дубовой дверью. Дверь была слегка приоткрыта, и горящие за ней факелы обрисовывали ее светлый контур.

«Сколько при нем стражи? – спросил себя Ваэлин, уже потянувшись, чтобы отворить ее. – Я поступаю глупо. Надо бы дождаться остальных…» Но песнь крови громко звучала в нем, властно толкая вперед. «Найди его!!!»

Стражи там не было. Просто большой зал с каменными стенами, скрытыми в тени, и шестью каменными столпами, поддерживающими потолок. Человек, восседающий на возвышении в противоположном конце зала, был высок и широкоплеч, его красивое лицо было обезображено глубоким шрамом на левой щеке. На коленях у него лежал обнаженный меч, простое оружие с узким лезвием – по отсутствию гарды Ваэлин признал в нем ренфаэльский клинок. Кумбраэльцы славились своими луками, но сталь, по общему мнению, ковать умели плохо. Когда Ваэлин вошел, человек ничего не сказал и остался сидеть, глядя на него молча и пристально. В глазах у него не было страха.

Теперь, когда добыча была перед ним, песнь крови утратила свою навязчивость, превратившись в негромкий, но упорный шепоток в глубине души. «Что, я уже пришел туда, куда она хотела? – подумал Ваэлин. – Или туда, где мне следует быть?» Так или иначе, он не видел смысла тянуть.

– Хентес Мустор! – сказал он, направляясь вперед. – Вы призваны по королевскому слову предстать перед судом по обвинению в измене и убийстве. Сдайте свой меч и приготовьтесь к тому, что вас закуют в кандалы.

Хентес Мустор остался сидеть, глядя на приближающегося Ваэлина. Он ничего не сказал и не сделал попытки взяться на оружие. И лишь когда Ваэлина отделяло от него всего несколько ярдов, он обнаружил, что вокруг левого запястья Мустора обвита цепь и что темные железные звенья ведут от его руки куда-то в тень меж столпами. Рука Мустора дернулась, проворно и умело, цепь хлопнула, точно бич, высекая искры из плит пола, и выволокла из темноты какого-то человека – хрупкую фигурку со ртом, заткнутым кляпом, и скованными руками. Она рухнула на колени перед Мустором, и Ваэлин успел увидеть серое одеяние и черный водопад волос, прежде чем узурпатор вскочил на ноги и приставил меч к ее горлу.

– Брат, – произнес он негромко, почти печально, – я полагаю, что эта девушка вам знакома.

Глаза у нее блестели испуганно и умоляюще. Кляп заглушал ее крики, но смысл их был очевиден: она энергично, отчаянно замотала головой. Они встретились взглядом, и Ваэлин отчетливо прочитал то, что она хотела сказать: «Не жертвуй собой ради меня!» Этот кляп и минувшие годы ничего не значили. Он узнал бы ее где угодно. «Шерин!»

Глава шестая

– Ваш меч, брат! – сказал Хентес Мустор все так же негромко.

Ему следовало бы испытать гнев, отчаянный и свирепый, следовало бы метнуть нож в руку Мустору и вонзить меч ему в шею. Однако что-то заглушило этот гнев прежде, чем он успел пробудиться. И не только осторожность – хотя противник был проворен, куда проворнее, чем некогда Галлис-Верхолаз. Дело было в чем-то еще. На миг Ваэлин растерялся, потом осознал: песнь крови не изменилась. Все тот же негромкий, настойчивый шепоток звенел у него в голове, лишенный тревоги или ощущения неправильности происходящего, столь хорошо ему знакомого.

Его меч со звоном упал к ногам Мустора. Звон смешался с приглушенным всхлипом отчаяния, который издала Шерин.

– И се, – Мустор пинком отбросил меч в темноту, его голос был исполнен благоговения, – слово Его вновь оказалось истинным!

Его взгляд был устремлен на Ваэлина.

– Остальное оружие. Вон туда. Медленно.

Ваэлин повиновался. Его ножи и засапожный кинжал один за другим полетели в темноту.

– Вот, теперь я безоружен, – сказал он. – Есть ли у вас причины и далее угрожать жизни моей сестры?

Мустор посмотрел на покрасневшее лицо Шерин, как будто только теперь вспомнил, что она здесь.

– Твоей сестры… – Мустор внезапно перешел на «ты»: – Он говорил мне, что ты относишься к ней иначе. Она ведь твоя возлюбленная, не так ли? Ключ, которым может быть расторгнута твоя вера.

– Моя Вера не может быть расторгнута, милорд. Я всего лишь отдал вам свой меч, только и всего.

– О да, – Мустор кивнул, его голос звучал ровно и уверенно. – Как Он и говорил мне.

«Он что, безумен?» – подумал Ваэлин. Этот человек явно фанатик, но делает ли это его сумасшедшим? Он вспомнил то, что Сентес Мустор рассказывал об обращении своего брата. «Он утверждал, что сам Отец Мира говорил с ним…»

– Ваш бог? Он сказал вам, что я приду сюда?

– Он не «мой бог»! Он – Отец Мира, кто сотворил все сущее и ведает все и вся в любови Своей, даже таких еретиков, как вы. Я же благословлен Его голосом. Он предупредил меня о твоем приходе и о том, что твое искусство владения клинком, дарованное Тьмой, погубит меня, однако я, в грешной гордыне своей, возжаждал встретиться с тобой лицом к лицу без этих уловок. Он привел меня в миссию, где я нашел эту женщину. И все вышло так, как Он и предрекал.

– А то, что вы убьете своего отца, он вам тоже предрекал?

– Моего отца…

Взгляд Мустора сделался уже не таким уверенным, он заморгал, лицо у него сделалось настороженным.

– Мой отец сбился с пути. Он отвернулся от любви Отца Мира.

– Но от вас-то он не отвернулся. Ведь он отдал вам эту крепость, не так ли? Он давал вам пропуска, чтобы вы могли благополучно добираться сюда. Он даже открыл вам величайшую тайну вашего рода: тайну подземного хода под горой. Он сделал все это, чтобы вы были в безопасности. Вам можно лишь позавидовать – он так вас любил! А вы отплатили ему клинком в сердце.

– Он уклонился от закона Десятикнижия. Его терпимость к вашему еретическому владычеству нельзя было сносить вечно. У меня не оставалось выбора, я был вынужден действовать…

– Странный же это бог: он так вас любит, что заставил убить родного отца!

– Молча-ать! – заорал Мустор почти рыдающим голосом. Он отшвырнул сестру Шерин и принялся наступать на Ваэлина, направив на него меч. – Заткни свою пасть! Я знаю, что ты такое! Не думай, будто Он мне не сказал. Ты – приверженец Тьмы. Ты чураешься любви Отца. Ты ничего не понимаешь!

Однако мелодия песни крови так и осталась прежней, даже когда клинок узурпатора завис в пяди от груди Ваэлина.

– Готов ли ты? – спросил Мустор. – Готов ли ты умереть, Темный Меч?

Ваэлин обратил внимание на то, как дрожит острие меча, на влажную красноту глаз Мустора, на то, как он стискивает зубы…

– А вы сами готовы убить меня?

– Я сделаю то, что должен!

Голос у Мустора сделался хриплым, он выдавливал слова сквозь стиснутые зубы. Теперь он дрожал чуть ли не всем телом, грудь у него вздымалась – Ваэлин видел человека, борющегося с самим собой. Острие клинка колебалось, но не двигалось ни вперед, ни назад.

– Прошу прощения, милорд, – сказал Ваэлин, – но, сдается мне, у вас не осталось сил убивать.

– Всего одного человека, – прошептал Мустор. – Всего одного, Он так сказал! И тогда я наконец обрету покой. Предо мной наконец отворятся Вечные равнины, которые прежде были закрыты для меня.

Из-за двери донеслись первые звуки боя, гул встревоженных голосов, вскоре потонувший в топоте кованых копыт и лязге стали.

– Что?! – Мустор, похоже, был ошеломлен, его взгляд заметался между Ваэлином и дверью. – Что это?! Ты пытаешься меня отвлечь неким Темным наваждением?

Ваэлин покачал головой.

– Мои солдаты штурмуют крепость.

– Твои солдаты? – На лице Мустора отразилось глубокое замешательство. – Но ты же явился один! Он говорил, что ты явишься один.

Мустор уронил руку с мечом, отступил на несколько шагов, взгляд сделался отстраненным, рассеянным.

– Он говорил, что ты явишься один…

«Убей его! Немедленно! – крикнул голос изнутри Ваэлина, тот голос, который, как он думал, навсегда остался в Мартише, голос, который непрестанно измывался над его приготовлениями к убийству Аль-Гестиана. – Он в пределах досягаемости, отбери меч и сверни ему шею!»

Голос был прав: убить его сейчас было бы проще простого. Безумие или замешательство, владевшее мыслями Мустора, сделало его беззащитным. Но песнь крови по-прежнему оставалась неизменной… А его слова вызывали слишком много вопросов.

– Вас ввели в заблуждение, милорд, – мягко сказал Ваэлин Мустору. – Кому бы ни принадлежал голос, звучащий в ваших мыслях, он вас обманул. Я пришел сюда с целым полком пехоты и отрядом конных братьев. И я сомневаюсь, что моя смерть – или чья бы то ни было еще смерть – приобретет вам место Вовне.

Мустор пошатнулся, едва не рухнул на пол. Он застыл – всего лишь на миг, – но то был миг полной неподвижности. Он стоял, словно высеченный из льда. Когда он снова пришел в движение, смятение, искажавшее его черты, исчезло. Теперь перед Ваэлином стоял человек, полностью владеющий собой. Одна бровь у него была вскинута, насмешливо и изумленно, но в глазах стояла холодная ненависть. И из уст Мустора зазвучал голос, который Ваэлин уже слышал прежде, спокойный и уверенный:

– Ты не перестаешь удивлять меня, брат. Однако это ничего не меняет.

А потом все исчезло. Лицо Мустора вновь превратилось в ту же искаженную смятением маску, что и несколькими секундами раньше. Ваэлину было очевидно, что Мустор понятия не имеет о том, что только что произошло. «Нечто поселилось в его душе, – осознал Ваэлин. – Нечто, способное говорить его устами. А он даже не знает об этом».

– Хентес Мустор, – сказал он, – вы призваны по королевскому слову предстать перед судом по обвинению в измене и убийстве.

Он протянул руку:

– Ваш меч, милорд!

Мустор посмотрел на меч, который держал в руке, повернул клинок так, что он сверкнул в свете факелов.

– Я уж его отмывал-отмывал. Часами его чистил. А кровь все равно видно…

– Ваш меч, милорд! – повторил Ваэлин и подступил ближе с протянутой рукой.

– Да уж… – слабым голосом произнес Мустор. – Лучше заберите его…

Он перехватил меч и протянул его Ваэлину рукоятью вперед.

Раздался звук, как хлопанье крыльев ястреба, в щеку Ваэлину дунуло ветерком, сверкнула вращающаяся сталь. Песнь крови взревела – все неправильно, опасность! – так, что Ваэлин пошатнулся от неожиданности. Он машинально вскинул руку к пустым ножнам за спиной и почувствовал себя полностью, абсолютно беспомощным, увидев, как секира вонзилась прямо в грудь Хентесу Мустору. Удар был так силен, что Мустора подбросило в воздух и он распластался на полу с распростертыми руками.

– Готов, мерзавец! – воскликнул Баркус, выступая из тени. – А неплохой бросок, скажи?..

Удар Ваэлина пришелся ему в челюсть, Баркус кубарем полетел на пол.

– Он же готов был сдаться!

Гнев бурлил в Ваэлине, распаленный песнью крови, руки чесались схватиться за оружие.

– Он уже сдавался, проклятый тупой болван!

– А я думал… – Баркус сплюнул на пол кровью. – А я думал, он тебя вот-вот убьет… У него меч, у тебя нет… И вон еще сестра на полу… Я же не знал.

Он был скорее ошеломлен, чем рассержен.

Ваэлин отчетливо осознал жуткую истину: прямо сейчас он вполне готов убить Баркуса, – и это настолько его потрясло, что гнев миновал. Он наклонился, протянул руку:

– Вставай!

Баркус посмотрел на него снизу вверх. На скуле уже вспухал багровый синяк.

– Больно, вообще-то!

– Прости.

Баркус взял предложенную руку и поднялся на ноги. Ваэлин окинул взглядом труп Мустора и растекающуюся вокруг темную лужу.

– Позаботься о нашей сестре, – сказал он Баркусу, подходя к телу. Ненавистная секира Баркуса так и торчала в груди. «Поэтому ли я не мог ее коснуться? Песнь предвещала, для чего она будет использована?»

Ваэлин надеялся, что в груди Мустора еще осталась искорка жизни, достаточно воздуха, чтобы ответить на последний вопрос о тайне его кровожадного и лживого бога. Но глаза Мустора угасли, обмякшие черты были неподвижны. Секира Баркуса сделала свое дело на совесть.

Ваэлин опустился на колени рядом с телом, вспоминая лихорадочное бормотание Мустора: «Предо мной наконец отворятся Вечные равнины, которые прежде были закрыты для меня». Он положил руку на грудь Мустора и негромко произнес нараспев: «Смерть – всего лишь врата, ведущие Вовне. Она есть конец и начало одновременно. Страшись ее и приветствуй».

– Мне кажется, это неуместно.

Сентес Мустор, у которого уже никто не оспаривал титула владыки фьефа Кумбраэль, смотрел на тело своего брата со смешанным гневом и отвращением. Обнаженный незапятнанный меч висел у него в руке, он тяжело дышал от непривычных усилий. Ваэлин удивился, что он сумел добраться сюда так быстро: очевидно, благодаря тому, что не потрудился принять участие в битве.

– Он бы предпочел отходную молитву из книги десятой, – сказал лорд Мустор. – Слова Отца Мира…

– «Бог есть ложь», – хрипло процитировал Ваэлин. Он поднялся и коротко кивнул владыке фьефа. – Думаю, ваш брат это знал.

* * *

– Сколько?

– Общим счетом восемьдесят девять, – Каэнис кивнул на трупы, сложенные внизу, во дворе. – Пощады никто не просил и не давал. Все как в Мартише.

Он снова обернулся к Ваэлину. Лицо у него было угрюмым.

– Мы потеряли девятерых. Еще десять ранены. Сестра Гильма занимается ими.

– Впечатляюще! – заметил принц Мальций. Он стоял, плотно закутавшись в свой подбитый мехом плащ, и рыжие волосы трепались на ледяном ветру, дующем над стенами. – Потерять так мало против столь многих!

– С нашими алебардами и с лучниками брата Норты на стенах… – Каэнис пожал плечами. – У них почти не было шансов, ваше высочество.

– Владыка фьефа распорядился, что делать с убитыми кумбраэльцами? – спросил Ваэлин у принца. Сразу после завершения битвы лорд Мустор куда-то делся – по всей видимости, отправился инспектировать винные подвалы цитадели.

– Сожгите их либо сбросьте вниз со стен. Сомневаюсь, что он достаточно трезв, чтобы беспокоиться об этом.

Нынче утром в голосе принца слышались резкие нотки. Ваэлин знал, что принц сражался в первых рядах тех, кто прорывался в ворота, и что Алюций Аль-Гестиан шел за ним по пятам. Во дворе произошла короткая, но ожесточенная схватка – приверженцев узурпатора было человек двадцать. Алюций упал с коня и исчез в давке. После битвы его вытащили из-под груды тел, живого, но без сознания. Его короткий меч был черен от запекшейся крови, на голове – громадная шишка. Его поручили заботам сестры Гильмы, и он до сих пор не очнулся.

«Дай ему поиграться с мечом дней десять и наври, что теперь он настоящий воин, – угрюмо думал Ваэлин. – Лучше бы я в первый же день привязал его к седлу и отправил коня своим ходом обратно в город…» Ваэлин затолкал подальше чувство вины и обернулся к Каэнису:

– Тебе что-нибудь известно о том, как кумбраэльцы обращаются со своими мертвыми?

– Обычно хоронят в земле. А грешников расчленяют и оставляют гнить.

– Звучит справедливо, – буркнул принц Мальций.

– Организуй отряд, – сказал Ваэлин Каэнису. – Сложите трупы на телеги, отвезите к подножию горы и похороните. На карте указано, что в пяти милях к югу от перевала есть деревня. Отрядите всадника к местному священнику. Пусть прочтет подобающие слова.

Каэнис бросил неуверенный взгляд на принца.

– И узурпатора тоже?

– И его тоже.

– Людям это не понравится.

– Меня ни на собачий пук не интересует, что им понравится, а что нет!

Ваэлин вспыхнул, понимая, что его гнев вызван чувством вины из-за Алюция.

– Вызови добровольцев, – со вздохом сказал он Каэнису. – Двойную порцию рома и по серебряной монете первым двадцати, кто вызовется.

Он поклонился принцу Мальцию.

– С вашего разрешения, ваше высочество, у меня есть еще одно дело…

– Вы, я так понимаю, отрядили своих лучших всадников? – спросил принц.

– Брата Норту и брата Дентоса. Если все сложится удачно, королевский приказ окажется в руках владыки битв в течение двух дней.

– Это хорошо. Было бы жаль, если бы все это оказалось впустую.

Ваэлин воочию увидел перед собой серьезное лицо Алюция, раскрасневшееся от усталости после еще одного часа неуклюжих попыток овладеть мечом.

– Мне тоже, ваше высочество.

* * *

Его кожа была мертвенно-бледной, влажной и липкой на ощупь, черные волосы липли к мокрому от пота лбу. И то, как ровно вздымалась и опадала его грудь, ничуть не уменьшило чувство вины, испытываемое Ваэлином.

– С ним скоро все будет в порядке.

Сестра Шерин положила руку на лоб Алюцию.

– Лихорадка быстро унялась, шишка на лбу уже рассасывается, и, видите…

Она указала на закрытые глаза мальчика, и Ваэлин увидел, что глазные яблоки ворочаются под веками.

– Что это значит?

– Ему что-то снится, так что, скорее всего, мозг не поврежден. Через несколько часов он очнется, и ему будет очень плохо. Но он очнется.

Она встретилась глазами с Ваэлином и улыбнулась ясной, теплой улыбкой.

– Я очень рада видеть вас снова, Ваэлин.

– И я вас, сестра.

– Похоже, вы обречены вечно меня спасать!

– Если бы не я, вы бы вообще не оказались в опасности.

Он окинул взглядом пиршественный зал, который сестра Гильма превратила во временный госпиталь. Сестра Гильма сидела у очага и от души хохотала над Джанрилом Норином, бывшим учеником менестреля, зашивая ему рану на руке, пока он потешал ее одной из самых своих фривольных частушек.

– Мы можем поговорить? – спросил Ваэлин у Шерин. – Я хотел бы побольше узнать о том времени, что вы провели в плену.

Ее улыбка несколько потускнела, однако она кивнула:

– Да, конечно.

Он вывел ее на стены, подальше от любопытных ушей. Внизу, во дворе, солдаты деловито грузили на подводы трупы кумбраэльцев, обмениваясь натянутыми, но забористыми шуточками среди застывающей крови и костенеющих тел. Судя по тому, как неуверенно передвигались некоторые из них, Каэнис распорядился выдать дополнительную порцию рома заранее.

– Вы их похороните? – спросила Шерин. Ваэлин был удивлен тем, что в ее голосе не слышалось ни потрясения, ни отвращения, но сообразил, что жизнь целительницы приучила ее к виду смерти.

– Я счел это правильным.

– Сомневаюсь, что даже их сородичи стали бы это делать. Они ведь согрешили перед своим богом, не так ли?

– Но они-то так не думали.

Он пожал плечами.

– А потом, это же не ради них. Новости о том, что здесь произошло, разнесутся по всему фьефу. И многие кумбраэльские фанатики поспешат назвать это резней. Если сделается известно, что мы проявили уважение к их обычаям, позаботившись о мертвых, быть может, это притупит ненависть, которую они попытаются разжечь.

– Вы говорите почти как аспект.

Ее улыбка была такой ясной, такой открытой, что разбередила в его груди старую, привычную боль. Шерин изменилась: замкнутая, суровая девушка, которую Ваэлин знал почти пять лет назад, превратилась в уверенную в себе молодую женщину. Но суть осталась прежней. Он видел это по тому, как она положила руку на лоб Алюция, как отчаянно молила сквозь кляп, когда думала, что он собирается пожертвовать жизнью ради нее… Сострадание пылало в ней по-прежнему.

– Мы с вами как-то все время оказываемся в противоположных концах Королевства, – продолжала она. – В прошлом году я имела счастье познакомиться с принцессой Лирной. Она сказала, что вы с нею друзья. Я просила ее передать вам привет.

«Друзья! Эта женщина врет, как другие дышат».

– Она передала.

Очевидно, Шерин не знала, аспект Элера так и не сказала ей, почему они все время находились так далеко друг от друга. И Ваэлин внезапно решил, что и незачем ей это знать.

– Он не мучил вас? – спросил он. – Мустор? Он не…

– Ну, я получила пару синяков, когда меня брали в плен.

И Шерин показала ему следы от наручников на запястьях.

– Но в остальном меня не обижали.

– Когда он взял вас в плен?

– Около двух месяцев тому назад. А может, и больше. В стенах этой крепости я потеряла счет времени. Меня наконец-то призвали обратно в Дом ордена из Варнсклейва, и я так надеялась снова занять свою прежнюю должность, но аспект Элера поручила мне изыскание новых снадобий. Ах, Ваэлин, это скука смертная! Бесконечное растирание трав и приготовление составов, большинство из которых кошмарно воняют. Я даже жаловалась аспекту, но она мне сказала, что мне надо ознакомиться со всеми сторонами деятельности ордена. Как бы то ни было, я даже обрадовалась, когда из моей бывшей миссии прискакал гонец с известием, что там началась вспышка «красной руки». Я как раз работала над лекарством, которое могло дать надежду на исцеление или, по крайней мере, облегчение симптомов. И тамошний мастер послал за мной.

«Красная рука». Моровое поветрие, которое прокатилось по всем четырем фьефам перед тем, как король взялся за объединение Королевства, и за два жутких года своего владычества унесло тысячи жизней. Ни одна семья не осталась не затронута им, и ни одной болезни не страшились так, как этой. Однако последние пятьдесят лет в Королевстве о ней было не слышно.

– Это была ловушка, – сказал он.

Она кивнула.

– Я отправилась в путь одна – боялась, как бы зараза не распространилась. Однако болезни не было, только смерть. В миссии стояла тишина, я подумала, что там никого нет. Внутри были одни трупы, и умерли они не от «красной руки». Они были зарезаны и изрублены – даже больные в своих постелях. Приверженцы Мустора ждали меня, и они не пощадили никого. Я попыталась бежать, но они меня, разумеется, поймали. Заковали в цепи и привезли сюда.

– Простите меня.

– Вы-то тут ничем не виноваты! Мне было бы больно думать, что вы вините в этом себя.

Они снова встретились взглядом, и в груди снова шевельнулась боль.

– Мустор вам ничего не говорил? Ничего такого, что могло бы объяснить его действия?

– Он приходил ко мне в камеру почти каждый день. Поначалу он как будто тревожился о моем благополучии, заботился о том, чтобы мне давали достаточно еды и воды, даже книги и бумагу приносил, когда я просила. При этом он постоянно говорил, как будто что-то заставляло его это делать, но его слова обычно выглядели бессмысленными. Он бормотал о своем боге, цитировал целыми отрывками Десятикнижие, которое так чтут кумбраэльцы. Поначалу я думала, будто он пытается меня обратить, но потом осознала, что на самом деле он говорит не со мной. Мое мнение его не интересовало. Он просто нуждался в том, чтобы высказывать вслух то, чего не мог сказать своим приверженцам.

– Что именно?

– Свои сомнения. Хентес Мустор усомнился в своем боге. Не в его существовании, а в его решениях и намерениях. Я тогда не знала, что он убил своего отца, по всей видимости, по наущению своего бога. Возможно, чувство вины свело его с ума. Я ему так и сказала. Я сказала ему, что, если он думает, будто сумеет воспользоваться мной, чтобы убить вас, он воистину безумен. Я ему сказала, что вы его убьете на месте. Похоже, я ошибалась…

Она пристально поглядела на него.

– Ваэлин, он ведь действительно был безумен? Им двигало именно безумие? Или… или что-то еще? Я чувствую, вам известно больше, чем вы говорите.

Ему хотелось рассказать ей все, это побуждение жгло ему грудь, потребность с кем-нибудь поделиться. Тот волк в Урлише и Мартише, встреча с Нерсус-Силь-Нин, Ожидающий, и голос, один и тот же голос, слышанный им из уст двух убитых. Но что-то удержало его. На этот раз это была не песнь крови, а нечто куда более понятное. «Подобные знания опасны. А она и так пережила из-за меня достаточно опасностей».

– Я всего лишь брат с мечом, сестра, – сказал он ей. – И с каждым годом понимаю, как мало я знаю.

– Вы знали достаточно, чтобы спасти мне жизнь. Вы знали, что у Мустора не хватит духу вас убить. Я была совершенно уверена, что вы его зарубите, когда увидите, что у него я… Я была так горда вами, так гордилась, что вы этого не сделали. Безумец он или нет, убийца или нет, а я не чувствовала в нем зла. Только горе и чувство вины.

Снизу донесся шум. Ваэлин посмотрел вниз и увидел, что владыка фьефа лорд Мустор наскакивает на Каэниса, плеща вином из бутылки на булыжную мостовую двора. Владыка фьефа был растрепан, небрит и, судя по тому, как заплетался у него язык, куда пьянее обычного.

– П-пусть себе гниют! Слыхал, брат? У нас в Кумбраэле грешников не хоронят! Отрубите им головы и б-бросьте воронам…

Он наступил в лужу непросохшей крови, поскользнулся и тяжело рухнул на булыжники, облившись вином. Мустор замысловато выругался и отпихнул руки Каэниса, который пытался помочь ему встать.

– Я говорю, пусть грешники себе гниют! Это же моя крепость. Принца Мальш… Мальсия? Лорда Ваэлина? Нет, моя!

– Что это за человек? – спросила Шерин. – Он выглядит несколько… ненормально.

– Законный владыка фьефа Кумбраэль, да поможет им Вера.

Он виновато улыбнулся ей.

– Мне надо идти. Мой полк останется здесь в ожидании нового приказа короля. Я попрошу брата-командора Макрила выделить эскорт, который доставит вас обратно в орден.

– Я бы предпочла ненадолго остаться здесь. Думаю, сестра Гильма будет рада помощнице. К тому же мы с вами почти не успели поделиться новостями. Мне есть о чем порассказать!

Все та же открытая улыбка, все та же боль в груди. «Отошли ее, – приказал внутренний голос. – Если оставить ее тут, ничего, кроме боли, из этого не выйдет».

– Лорд Ваэлин! – Крик владыки фьефа лорда Мустора снова заставил его посмотреть во двор. – В-вы где? Оштановите этих людей!

– Мне тоже есть о чем порассказать, – сказал Ваэлин, прежде чем уйти прочь.

* * *

Поначалу лорд Мустор рассвирепел, когда Ваэлин отказался остановить погребение трупов, и принялся во всеуслышание орать, что крепость его и что он в своих землях полновластный владыка. Когда Ваэлин коротко ответил, что он служитель Веры, а потому не подчиняется слову владыки фьефа, Мустор умолк и сердито надулся. Воззвав к принцу Мальцию и получив в ответ лишь суровый неодобрительный взгляд, Мустор удалился в покои своего убитого брата, куда велел принести значительную часть винных запасов, что хранились в подвалах цитадели.

В Высокой Твердыне они провели еще восемь дней, с тревогой ожидая вестей об окончании войны. Ваэлин не давал своим людям сидеть без дела, занимая их тренировками и постоянными вылазками в горы. Солдаты почти не роптали, боевой дух был высок благодаря победе и трофеям, добытым в цитадели и снятым с трупов. Пожива была невелика, однако же утолила извечную солдатскую тягу к добыче.

– Дайте им одержать победу, набить карманы золотом и время от времени переспать с бабой, – сказал Ваэлину сержант Крельник как-то вечером, – и они будут следовать за вами вечно!

Как и обещала сестра Шерин, Алюций Аль-Гестиан быстро оправился. Он очнулся на третий день и благополучно прошел простую проверку, показывающую, что его мозг не получил необратимых повреждений, хотя он совершенно не помнил ни самой битвы, ни того, как его ранили.

– Так он, значит, убит? – спросил он у Ваэлина. Они стояли во дворе, глядя, как солдаты строятся для вечерних занятий строевой подготовкой. – Узурпатор?

– Да.

– Как вы думаете, это он вручил Черной Стреле те пропуска?

– Не знаю, как еще они могли попасть к нему в руки. Похоже, прежний владыка фьефа готов был на многое, чтобы уберечь своего сына.

Алюций плотно закутался в свой плащ. Ввалившиеся глаза делали его похожим на старика, глядящего из-под маски молодого человека.

– Столько крови пролито из-за пары писем… – он покачал головой. – Линден бы расплакался, если бы это увидел.

Он сунул руку под плащ и отцепил от пояса короткий меч Ваэлина.

– Возьмите, – сказал он, протягивая меч вперед рукоятью. – Больше он мне не понадобится.

– Оставьте его себе. Это мой подарок. Пусть будет вам напоминанием о том времени, что вы провели в солдатах.

– Не могу. Король вручил его вам…

– А я вручаю вам.

– Я не… Не следует отдавать его такому человеку, как я.

Видя, как мальчик сжимает рукоять меча, как дрожат у него пальцы, Ваэлин вспомнил красную жижу, которой был покрыт клинок, когда его вытащили из-под кучи трупов у ворот. «Лицо битвы всего уродливее, когда видишь его впервые».

– Есть ли тот, кто более достоин этого? – сказал Ваэлин, положив руку на рукоять и мягко отведя ее от себя. – Вернетесь домой – повесьте его на стену. И пусть висит. Обратно я его не приму.

Юноша, похоже, хотел было сказать что-то еще, но промолчал и повесил меч обратно на пояс.

– Как вам будет угодно, милорд.

– Вы напишете об этом? Стоит оно поэмы, как вы думаете?

– Оно наверное стоит сотни поэм, но вряд ли их напишу я. С тех пор, как я очнулся, слова уже не приходят ко мне сами, как когда-то. Я пробовал. Я сижу с пером и бумагой, но ничего не выходит.

– Человеку требуется время, чтобы оправиться после ранения. Отдыхайте и ешьте вволю. Я уверен, что ваш дар вернется.

– Надеюсь… – мальчик слабо улыбнулся. – Может быть, я напишу Лирне. Уверен, что для нее слова у меня найдутся.

Ваэлин, которому тоже было что сказать принцессе, кивнул и переключил внимание на солдат, спустив внезапно охвативший его гнев на человека, который в оборонительном строю слишком высоко поднял алебарду.

– Держи ниже, остолоп! Как ты выпустишь кишки коню, когда у тебя оружие в небо торчит? Сержант, лишний час строевой подготовки этому человеку!

Вечера он проводил в обществе Шерин. Они сидели в зале владыки и делились рассказами о том, что им довелось пережить в последние несколько лет. Ваэлин обнаружил, что Шерин попутешествовала куда больше него: она побывала в миссиях Пятого ордена во всех четырех фьефах Королевства и даже плавала кораблем в анклав, расположенный в Северных пределах, где правил во имя короля владыка башни лорд Ванос Аль-Мирна.

– Приятное место, хотя там и холодно, – сказала ему Шерин. – И там живет так много разного народа! Большинство тамошних земледельцев на самом деле изгнанники из Альпиранской империи, что на юге. Высокие, красивые чернокожие люди. По всей видимости, они прогневали императора и вынуждены были сесть на корабль либо быть казненными. Они прибыли в Северные пределы более пятидесяти лет тому назад. Большая часть стражи владыки башни набрана из этих изгнанников. Они славятся своей свирепостью.

– Я как-то раз встречался с владыкой башни и его дочерью. Кажется, я ей не понравился.

– Это той, которая лонакский найденыш? Когда я туда ездила, ее не было. Она отправилась в лес, к сеорда. Они, похоже, весьма чтут ее и ее отца. Это как-то связано с великой битвой с Ледяной ордой.

Ваэлин рассказал ей о месяцах, проведенных в Мартише, поделился мучительными воспоминаниями о гибели Аль-Гестиана, чувствуя себя трусом и лжецом за то, что не рассказал ей, как собирался его убить.

– Это был акт милосердия, Ваэлин, – сказала она и взяла его за руку, прочтя на его лице чувство вины. – Заставить его страдать было бы дурно, это было бы преступление против Веры.

– Я многое делал во имя Веры.

Ваэлин взглянул на свою руку, изборожденную шрамами, рядом с ее рукой, бледной и гладкой. «Руки убийцы, руки целительницы. О Вера, зачем рядом с ней так тепло?»

– Любой и каждый из нас может спросить себя, не сделали ли мы чего дурного во имя Веры, – сказала Шерин. – А вы, Ваэлин?

– Я убивал людей, людей, которых даже не знал. Среди них были и преступники, и наемные убийцы, настоящие мерзавцы. Но некоторые, как те заблудшие фанатики, что жили здесь, были просто люди, придерживавшиеся иных верований. Люди, которые могли бы стать мне друзьями, встреться мы в другое время в другом месте.

– Жившие здесь люди были жестокими убийцами. Они вырезали целую миссию нашего ордена только затем, чтобы взять меня в плен. Могли бы вы так поступить?

«Она этого не видит, – осознал Ваэлин. – Она не видит во мне убийцу».

– Нет, – сказал он, почему-то снова чувствуя себя лжецом. – Нет, не мог бы.

* * *

С каждым днем Ваэлин все больше позволял себе предаваться мечтам о том, что король и орден, возможно, позволят им остаться здесь, в качестве постоянного гарнизона в кумбраэльских землях. Он стал бы комендантом крепости, напоминающим кумбраэльским фанатикам о цене мятежа. А Шерин могла бы организовать тут миссию, чтобы ходить за больными в этих далеких и суровых землях, и они бы много-много лет служили Вере и Королевству в блаженном уединении. Ваэлин прекрасно понимал, что это невозможно, и тем не менее мечты упорно преследовали его, светлая, заманчивая надежда, которая росла и крепла с каждым новым разом. А Каэнис сделался бы библиотекарем цитадели, открыл бы школу для местных детей, учил бы их грамоте и истинной Вере. Баркус взял бы на себя кузницу, Норта – конюшню, Дентос сделался бы главным егерем… Ваэлин привез бы сюда из Дома ордена Меченого и Френтиса, и зажили бы они тут все вместе. Ваэлин понимал, что это самообман, ложь, которой он тешит себя после каждого вечера, проведенного в обществе Шерин. Потому что ему не хочется, чтобы все это закончилось, потому что ему хочется, чтобы мир и покой, которые он испытывал в ее присутствии, длились как можно дольше. Он даже принялся составлять официальное предложение аспекту Арлину, снова и снова проговаривая его в уме, но оттягивая момент, когда он попросит Каэниса его записать. Если произнести его вслух, сделается очевидна вся абсурдность этой затеи – и Ваэлин предавался мечтам.

Насколько сильно он себя обманывал, сделалось очевидно на утро девятого дня. Ваэлин проснулся рано, наскоро сходил проверил караул на воротах и пошел обходить посты на стенах, прежде чем отправиться завтракать. Часовые продрогли, но были довольно веселы, заставив Ваэлина заподозрить, что они приняли по паре глотков «братнего друга». Прежде чем спуститься во двор, он немного замешкался, любуясь угрюмой красотой пейзажа. «Слишком мрачные места, не те, где хотелось бы прослужить до конца дней своих. Но какой тут покой, благословенный покой!»

Годы спустя он помнил это все так же отчетливо: ясное утреннее солнце, в лучах которого окрестные горные вершины, засыпанные свежевыпавшим снегом, искрились серебристо-голубым, прозрачная синева неба, резкий ветер в лицо… Он навсегда запомнил тот последний миг, после которого все изменилось.

Ваэлин уже собирался уйти, когда его взгляд упал на длинную и узкую дорогу, ведущую к крепости со дна долины: по дороге во весь опор мчался всадник. Ваэлину даже отсюда были видны белые клубы пара, что валили из ноздрей загнанного коня. «Дентос! – узнал Ваэлин, когда всадник подъехал ближе. – Дентос, без Норты».

Дентос спешился во дворе. Лицо у него посерело от усталости, на скуле багровел огромный синяк.

– Брат, – приветствовал он Ваэлина голосом, хриплым от горя и изнеможения, – нам надо поговорить!

Он слегка пошатнулся, Ваэлин подхватил его.

– В чем дело? – осведомился Ваэлин. – Где Норта?

Дентос невесело усмехнулся.

– За много миль отсюда, полагаю.

Его лицо помрачнело, и он отвел взгляд, словно боясь встретиться глазами с Ваэлином.

– Наш брат пытался убить владыку битв. Он теперь в бегах, половина королевской стражи преследует его по пятам.

* * *

– Была битва, – рассказывал Дентос, сидя у огня в пиршественной зале и сжимая в руках чашку горячего молока с глотком бренди. Ваэлин позвал слушать его рассказ Баркуса, Каэниса, а также принца Мальция и сестру Шерин, которая сейчас мазала Дентосу кровоподтек бальзамом. – Кумбраэльцы собрали тысяч пять и встретили королевскую стражу у брода через Зеленоводную. Не такое уж большое войско, наших было куда больше, но, видимо, они пытались выиграть время, чтобы столица успела организовать оборону. Они бы могли положить немало стражников во время переправы, но владыка битв оказался чересчур хитер. Он собрал на южном берегу всю свою конницу, чтобы их отвлечь, а половину пехоты отправил вниз по реке, чтобы те переправились в глубоком месте, рано на рассвете. Потерял на переправе пятьдесят человек, но они все же переправились. И ударили кумбраэльцам в правый фланг, когда те только полезли за стрелами. К тому времени, как мы с Нортой туда добрались, все было практически кончено. Поле битвы смахивало на бойню, река покраснела от крови.

Дентос умолк, отхлебнул молока. Лицо у него было мрачнее, чем когда бы то ни было.

– В последней стычке они захватили несколько сотен в плен, – продолжал он. – Мы застали владыку битв, когда он зачитывал им смертный приговор. По-моему, он был не рад услышать наши вести.

– Вы вручили ему приказ, подписанный королем? – спросил принц Мальций.

– Вручили, ваше высочество. Он глянул на печать и зазвал нас к себе в шатер. Прочитав приказ, он пожелал узнать, видели ли мы труп узурпатора своими глазами, точно ли он убит и все такое. Норта заверил его, что все так и есть, но владыка битв оборвал его на полуслове. «Слова сынка изменника для меня значат не больше свиного навоза», – сказал он.

– И за это Норта попытался его убить? – спросил Баркус.

Дентос покачал головой.

– Нет, Норта и впрямь разозлился, и казалось, будто он готов прикончить этого ублюдка на месте, но он этого не сделал. Только скрипнул зубами и сказал: «У меня нет отца, милорд. Вы получили королевское слово: война окончена. Вы подчинитесь этому приказу?»

Дентос умолк. Взгляд у него сделался отсутствующий.

– Брат! – окликнул его Каэнис. – В чем дело?

– Владыка битв сказал, что не нуждается в советах, как служить королю. И прежде, чем он поведет королевскую стражу домой через эти земли неверных, он свершит правосудие над теми, кто поднял оружие против короны.

– Он намеревался все же казнить пленных, – сказал Ваэлин. Он вспомнил Норту после возвращения из Мартише, усталость и отчаяние в его глазах, когда он пил, чтобы приглушить боль в сердце. «Мы им всем принесем Веру, этим ублюдкам-отрицателям».

– Ага, – Дентос вздохнул. – Норта сказал ему, что так нельзя. Что это противоречит королевскому слову. Владыка битв расхохотался и сказал, что в королевском послании ничего не говорится о том, как лучше обойтись с пленными мерзавцами-отрицателями. Сказал Норте, чтобы он убирался прочь, а не то он отошлет его Вовне вслед за папашей-изменником и не поглядит, что он брат.

Ваэлин зажмурился и заставил себя спросить:

– Сильно ли ранен владыка битв?

– Ну-у… – протянул Дентос. – Задницу ему отныне придется вытирать левой рукой.

– О Вера! – выдохнул Каэнис.

– Вот жопа! – сказал Баркус.

– Почему он его не прикончил? – спросил Ваэлин.

– Ну, так я его остановил, чо, – сказал Дентос. – Сумел заблокировать его второй удар. Уж как я его умолял, как уговаривал отдать меч! Он меня, по-моему, даже не слышал. Норта просто был не в своем уме, я это по глазам его видел, он был как взбесившийся пес, так и норовил добраться до владыки битв. Этот засранец упал на колени и только смотрел на обрубок, где была рука, и как оттуда кровь хлещет. А мы с Нортой сцепились.

Дентос потер синяк на скуле.

– Он меня одолел. Владыке битв свезло: его стража зашла поглядеть, что тут за шум. Двоих Норта убил, остальных ранил. Сбежались еще. Он убил еще парочку и бросился к своему коню. Сумел проскакать через весь лагерь: в конце концов, кто бы мог подумать, что этот брат только что отрубил руку владыке битв? Ну и я под шумок смылся. Подумал, что, когда пыль уляжется, тут и мне несдобровать. Пару дней прятался по лесам, потом рванул в крепость. По дороге слышал слухи о безумном брате, и что теперь его половина королевской стражи разыскивает. Говорят, в последний раз его видели, когда он ехал на запад.

– То есть на самом деле он может направляться куда угодно, – сказал Баркус. – Им его нипочем не поймать.

– Плохо дело, брат, – сказал принц Мальций Ваэлину. Лицо у него посуровело. – Орден, конечно, защищает своих братьев до последнего, но это…

Он покачал головой.

– У короля не будет выхода, придется вынести смертный приговор.

– Тогда будем надеяться, что наш брат сумеет быстро найти путь в более безопасные земли, – сказал Каэнис. – Он, пожалуй, лучший наездник во всем ордене, и в глуши выживать умеет превосходно. Королевской страже не так-то просто будет его поймать.

– Королевская стража и не будет его ловить, – сказал Ваэлин. Он подошел к столу, на котором лежал его меч, проворно пристегнул его к перевязи, подтянул ремни и накинул на плечи плащ. Он чувствовал, что Шерин следит за ним, но не смог заставить себя посмотреть на нее. – Брат Каэнис, полк остается на тебя. Отправишь гонца к аспекту Арлину, сообщишь ему, что я отправляюсь в погоню за братом Нортой, дабы привести его на суд. Полк остается здесь, ждать королевского приказа.

– Ты едешь за ним? – Баркус был ошеломлен. – Но ты же слышал, что сказал принц. Если ты его привезешь, его повесят. А он наш брат…

– Он укрывается от королевского правосудия и бесчестит наш орден. И не думаю, что он даст мне шанс его привезти.

Ваэлин заставил себя посмотреть на Шерин, попытался придумать, что сказать на прощание, но не нашел слов. Глаза у нее блестели, он видел, что она вот-вот разрыдается. «Прости меня», – хотел сказать Ваэлин, но не смог: слишком тяжек был груз того, что ему предстояло сделать.

– А с чего ты взял, что вообще сумеешь его выследить? – осведомился Баркус. – Он и верхом ездит куда лучше твоего, и в глуши прятаться умеет лучше.

«У него нет песни крови, которая укажет путь». Песнь зазвучала, как только Дентос начал свой рассказ – ровная, монотонная мелодия, делающаяся громче всякий раз, как мысли Ваэлина обращались к северу.

– Я его отыщу.

Он повернулся, отвесил поклон принцу Мальцию.

– С вашего дозволения, ваше высочество.

– Вы что, поедете один? – спросил принц.

– Боюсь, я буду вынужден на этом настаивать.

Он по очереди посмотрел на братьев. Баркус зол, Каэнис растерян, Дентос опечален. Простят ли они его хоть когда-нибудь?

– Солдат берегите, – сказал он и вышел из комнаты.

Глава седьмая

Ренфаэльский город Кардурин был выстроен на одном из подножий северных гор. Неспешным шагом подъезжая к его стенам, Ваэлин был ошеломлен тем, как сложно устроен этот город. Каждая мощеная улица вилась наверх все более тесными и крутыми поворотами. По обе стороны вздымались высокие, прямоугольные дома из песчаника под черепичными крышами. Город представлял собой единое взаимосвязанное целое, каждый квартал соединялся с другими пешеходными галереями, высокие арки изящно выгибались меж стен. Казалось, будто Ваэлин видит перед собой лес из камня.

Копейщик у ворот встретил его почтительным кивком и взмахом руки велел проезжать. В Ренфаэле всегда чтили орден, и это почтение ничуть не умалилось за время Объединительных войн, во время которых аспекты встали на сторону короля. Прохожие на улицах за воротами бросили на Ваэлина несколько любопытных взглядов, но никто не пялился на него и никто его не признал, чего все время приходилось опасаться, когда он ходил по улицам Варинсхолда.

Плюя он оставил в конюшне у ворот. Конюх объяснил ему, как пройти в миссию Шестого ордена.

– Карабкаться придется высоконько, брат, – сказал конюх, взяв Плюя под уздцы и потянувшись погладить коня по морде.

– Не надо!

Ваэлин отвел его руку, и зубы Плюя клацнули в воздухе.

– Конь норовистый, а мы за эти две недели проделали немалый путь.

– А-а! – конюх слегка отступил и усмехнулся. – Вы небось единственный, кто с ним справляется?

– Да нет, он и меня кусает.

Здание миссии Шестого ордена находилось почти у самой верхней точки города. Конюх не преувеличивал: карабкаться действительно пришлось высоко, и натруженные ноги Ваэлина заметно ныли к тому времени, как он позвонил в колокольчик, подвешенный у дверей. Брат, отворивший дверь, был широкоплеч и бородат. Он уставился на Ваэлина пронзительным взглядом голубых глаз из-под лохматых бровей.

– Брат Ваэлин? – спросил он.

Ваэлин озадаченно нахмурился.

– Меня ждали?

– Два дня назад прискакал из столицы всадник. Аспект сообщил о твоей миссии и велел предоставить любую помощь, какая потребуется, в случае, если ты явишься сюда. Я так понимаю, подобные послания разослали по всем миссиям Королевства. Печальная история…

Он отошел, пропуская его в дверь.

– Прошу. Ты, должно быть, голоден.

Ваэлина провели тускло освещенным коридором, вверх по лестнице, по другой лестнице, а потом по третьей.

– Брат-командор Артин, – представился бородатый по дороге. – Извини, что тут столько лестниц. Ренфаэльцы называют Кардурин городом множества мостов. А следовало бы назвать его городом бесчисленных лестниц.

– Можно спросить, почему у вас нет стражи у дверей, брат? – поинтересовался Ваэлин.

– Тут она ни к чему. Самый безопасный город, какой я когда-либо видел. И даже в глуши тут разбойников не водится. Лонаки бы этого не допустили.

– Но разве сами лонаки не представляют опасности?

– Да они сюда никогда и не приходят. Им не по нраву городская вонь – похоже, дурные запахи сулят несчастье. Набеги они совершают только на мелкие поселения вдоль границы. Раз в пару лет кто-нибудь из военных вождей ухитряется подбить достаточное количество из них на полномасштабный набег, но и тогда до городских стен они доходят редко. Лонаки – они не мастера города осаждать.

Его провели в просторную комнату, которая служила в миссии трапезной, и брат Артин принес ему с кухни миску похлебки. Когда Ваэлин поел, брат-командор развернул на столе большую карту.

– Последний плод трудов наших братьев-картографов из Третьего ордена, – пояснил он. – Подробная карта приграничных земель. Вот, – он указал на изображение укрепленного города. – Это Кардурин. Прямо на север отсюда лежит Скелльский перевал. Он укреплен, и там постоянно находятся три роты братьев. Действительно непреодолимая преграда для любого беглеца. Лонаки уже несколько десятков лет даже не пытаются туда соваться.

– А как же они проходят на юг? – спросил Ваэлин.

– Через предгорья к западу и к востоку. Это долгий путь, и он делает их уязвимыми для погони, но у них нет другого выбора, если они хотят продолжать совершать набеги. А почему ты так уверен, что твой брат непременно направится в лонакские земли?

«Он мне больше не брат», – хотел было сказать Ваэлин, но придержал язык. Каждый раз, думая о Норте, он испытывал в душе прилив гнева. Не стоит говорить об этом вслух.

– Там есть надежный проход? – спросил он у брата-командора, предпочтя оставить его вопрос без ответа. – Дорога, на которой одинокого путника никто не заметит?

Брат Артин покачал головой.

– Лонаки всегда знают, когда мы осмеливаемся проникнуть в их земли, будь то в одиночку среди зимы или целой ротой братьев в разгар лета, все равно. Они всегда знают. По-моему, тут не обходится без Тьмы. Не заблуждайся, брат: если ты последуешь за ним туда, рано или поздно ты их встретишь.

Ваэлин пристально изучал карту, от нагромождения остроконечных пиков, образующего северные горы и сердце лонакских земель, до Скелльского перевала, укрепленного сто лет тому назад, когда владыка Ренфаэля решил, что лонаки представляют собой не досадное недоразумение, а серьезную угрозу. Ваэлин перевел взгляд на западные предгорья, и песнь крови взревела громче. Его палец уперся в маленький непонятный значок на карте.

– А это что такое?

– Разрушенный город? Туда он не сунется. Туда даже лонаки не ходят.

– Почему?

– Это скверное место, брат. Сплошные руины да голые скалы. Я его только издали видел, и то мне сделалось не по себе. Там что-то такое в воздухе… – он потряс головой. – Скверное что-то. Лонаки его зовут «Маарс-Нир-Улин-Сол», «Место украденных душ». У них есть множество историй о людях, которые туда пошли и так и не вернулись. Около года назад явился отряд братьев Четвертого ордена, разыскивавших отрицателей, которые бежали на север. Это было уже после назначения их нового аспекта, когда наш орден отказался помогать Четвертому охотиться за отрицателями. Они твердо решили отправиться в разрушенный город, говорили, что у них есть сведения, что им нужно именно туда, хотя откуда они взяли эти сведения, они говорить отказались. Я их предупреждал, да они и слушать ничего не желали, мол, «служителям Веры дикарские предрассудки не страшны». Нашли мы потом, три месяца спустя, только одного из них – точнее, кусок от него, намертво вмерзший в снег. Кто-то его убил. Кто-то очень голодный.

– Может, они просто заблудились и замерзли насмерть? А труп потом нашел волк или медведь.

– Лицо этого человека застыло, брат, застыло в крике. Никогда прежде не видел у человека такого выражения, ни у живого, ни у мертвого. Его сожрали живьем, и сожрал его кто-то куда крупнее и страшнее любого волка. А медведи таких следов не оставляют.

Ваэлин снова посмотрел на карту.

– Сколько отсюда дней езды до разрушенного города?

Пронзительные глаза брата Артина пристально уставились на Ваэлина.

– Ты и впрямь думаешь, что он там?

«Я знаю, что он там».

– Сколько дней туда ехать?

– Три, если спешишь. Я отправлю на стену птицу, чтобы тебе выделили отряд в сопровождение. Но на это уйдет несколько дней. Можешь пока отдохнуть здесь.

– Я поеду один, брат. Завтра утром.

– Один? В лонакские земли? Брат, сказать, что это не очень умно, значит ничего не сказать.

– В послании аспекта говорилось что-то насчет того, чтобы запретить мне ехать в одиночку?

– Нет. Только о том, чтобы оказывать тебе всемерную поддержку.

– Так вот, – Ваэлин отошел от стола и хлопнул брата Артина по плечу, – мне нужно как следует выспаться, провизии на дорогу, и будем считать, что ты мне всемерно помог.

– Если поедешь туда один, ты покойник, – напрямик заявил брат Артин.

– Ну, значит, будем надеяться, я сумею завершить свое дело до того, как это случится.

* * *

Западные предгорья были голыми и скалистыми. Их рассекали бесчисленные ущелья, через которые Ваэлину приходилось перебираться по пути на север. Стремительно надвигалась зима, над горами с пугающей регулярностью проливались ледяные ливни. Плюй вел себя капризнее обычного, он тряс головой и храпел всякий раз, как Ваэлин на него садился, и задобрить его с помощью сахара из кладовых миссии никак не удавалось. В первый день Ваэлин едва проехал пятнадцать миль и заночевал под выступом скалы, кутаясь в плащ и противясь искушению забыть о суровом предостережении брата Артина и развести-таки костер. Когда Ваэлин наконец уснул, сон его был тревожен и его мучили видения, которых он почти не помнил, пробудившись поутру, при первых тусклых проблесках рассвета. Песнь крови теперь поутихла, но по-прежнему звучала отчетливо, по-прежнему вела его в разрушенный город – Ваэлин знал, что там ждет его Норта.

«Норта…» Гнев пробудился вновь, яростный и неутолимый. «Как он мог так поступить? Как он мог?!!» Это чувство непрерывно нарастало с тех пор, как он услышал рассказ Дентоса, с тех пор, как Ваэлин с тоской осознал, что ему придется самому выследить и убить своего брата. Он обнаружил, что не испытывает особого сожаления по поводу отрубленной руки владыки битв Аль-Гестиана. Трудно жалеть человека, который намеревался выместить свое горе на беззащитных пленниках. Но Норта… «Он будет драться, – осознал Ваэлин с ужасающей уверенностью. – Он будет драться, и я его убью».

Он позавтракал вяленой говядиной и зашагал дальше под мелкой утренней моросью, ведя Плюя в поводу: почва была слишком каменистой, чтобы ехать верхом. Он миновал всего несколько миль, когда на него напал лонак.

Мальчишка спрыгнул сверху, со скал, демонстрируя подлинные чудеса акробатики: перекувыркнулся в воздухе и ловко приземлился на ноги перед Ваэлином. В одной руке у него была палица, в другой – длинный кривой нож. Мальчишка был гол по пояс и тощ, как борзая. Лет ему было, навскидку, от четырнадцати до шестнадцати. Голова у него была обрита, с вычурной татуировкой над левым ухом. Гладкое, угловатое лицо напряглось в предвкушении боя, и он хрипло выкрикнул свой вызов на языке, которого Ваэлин никогда не слышал.

– Извини, – сказал Ваэлин, – я по-вашему не понимаю.

Мальчишка-лонак, очевидно, принял это либо за оскорбление, либо за принятие вызова, потому что тут же атаковал, подпрыгнув в воздух, вскинув над головой свою палицу и отведя руку с ножом назад для удара. Отработанное движение, выполненное изящно и четко. Ваэлин отступил вбок, уклоняясь от палицы, перехватил руку с ножом и ударил мальчишку в висок раскрытой ладонью. Мальчишка рухнул без сознания.

Рука метнулась к мечу, Ваэлин огляделся в поисках новых врагов, окинул взглядом скалы над дорогой. «Где один, там и другие! – предупреждал его брат Артин. – Поодиночке они не ходят!» Однако никого не было: ни звука, ни запаха, ничто не нарушало слабое шуршание дождя по камням. Плюй явно ничего не чуял. Он принялся теребить ноги мальчишки в кожаных обмотках.

Ваэлин отвел коня в сторону, получив удар копытом, почти не достигший цели, и наклонился, чтобы осмотреть мальчишку. Дышал он ровно, кровь не шла ни из ушей, ни из носа. Ваэлин уложил его так, чтобы он не подавился собственным языком, и повел Плюя дальше.

Еще через час ущелья сменились тем, что брат Артин называл Каменной Наковальней. То был самый странный и непривычный пейзаж, какой доводилось видеть Ваэлину: во все стороны тянется практически голый камень, лишь там и сям небольшие озерца дождевой воды, да скалистые вершины вздымаются над волнистой поверхностью, точно огромные деформированные грибы. Ваэлин мог только гадать, что за причуда природы создала подобный пейзаж. Кумбраэльцы утверждали, будто их бог сотворил землю и все, что на ней есть, в одно мгновение своего ока, но, видя прорытые водой и ветрами борозды во вздымающихся над ним вершинах, Ваэлин понимал, что этому месту потребовалось немало веков, чтобы сделаться таким причудливым и необычным.

Он вновь сел в седло и шагом поехал на север, преодолев до темноты еще десять миль. Заночевал Ваэлин под самой большой из вершин, какую сумел найти. Он, как и накануне, плотно закутался в плащ и попытался заснуть. Глаза у него уже слипались, когда лонакский мальчишка напал снова.

* * *

Мальчишка что-то гневно выкрикивал на своем неведомом наречии, пока Ваэлин обматывал ему грудь веревкой. Руки уже были связаны у него за спиной. На виске у него красовался багровый синяк, еще один набухал под носом, там, где костяшки пальцев Ваэлина ударили в нервный узел, отчего малый и упал без сознания.

– Ниша улнисс не Серантим! – вопил мальчишка на Ваэлина. Его разбитое лицо было искажено ненавистью. – Херин! Гарнин!

– Да заткнись ты, – устало сказал Ваэлин и сунул мальчишке в рот тряпичный кляп.

Он оставил его извиваться в путах и повел Плюя прочь, стараясь не оступиться в темноте, хотя половинка луны давала достаточно света, чтобы видеть дорогу. Ваэлин отошел достаточно далеко, чтобы не слышать яростного мычания мальчишки, и нашел убежище рядом с большим валуном. Он лег и провалился в сон.

* * *

На следующее утро впервые показалось солнце. Неверные лучи пробивались сквозь тучи и играли на застывшем камне Наковальни, заставляли вершины отбрасывать огромные тени. Неровные поверхности вершин как будто сверкали. «Как красиво!» – подумал Ваэлин, жалея, что явился сюда по такому делу. Лежащая на сердце тяжесть не давала получать удовольствие от простых радостей жизни.

Наковальня тянулась еще миль пять и наконец сменилась цепочкой невысоких холмов, утыканных низенькими, корявыми соснами, которые, похоже, процветали на севере. Едва почуяв под копытами траву, Плюй сам собой поднялся в галоп, радостно всхрапывая оттого, что неподатливый камень Наковальни остался позади. Ваэлин отпустил поводья и предоставил коню скакать вперед. Плюй всегда отличался скверным нравом, и Ваэлин впервые наслаждался тем, как конь несется вверх и вниз через холмы, взметая копытами дерн. К наступлению ночи впереди показалось большое плато, на котором и ждал их разрушенный город. На последнем холме Ваэлин обнаружил старую стоянку: отсюда были хорошо видны подступы к городу, и можно было найти укрытие в сосновой рощице у вершины.

Он привязал Плюя к низкой ветке, набрал хвороста и разложил костер в выложенном камнями кругу, добавив сосновых стружек для растопки. Он высек искру и бережно раздувал огонек, пока не занялось пламя, потом уселся, скрестив ноги, не снимая со спины меча и держа под рукой лук со стрелой, заранее наложенной на тетиву, и стал ждать. Он еще с вечера заметил, что его преследуют, и соблюдать совет Артина не разводить огня казалось теперь бессмысленным.

Быстро наступала ночь. На небе были тучи, и оттого тьма за пределами круга света от костра сделалась еще гуще и непроглядней. Миновал еще час, прежде чем осторожный шорох копыт по дерну сообщил Ваэлину, что у него гости. Подошедший к костру человек был не меньше шести с половиной футов ростом, широкоплечий, с массивными, мускулистыми руками. Грудь его была обтянута жилетом из медвежьей шкуры, доходившим ему до пояса, а на поясе висели палица и боевой топорик со стальным лезвием. На нем были штаны из оленьей кожи и кожаные сапоги. Голова у него была бритая и татуированная, как и у мальчишки, что напал на Ваэлина прежде: замысловатый узор, похожий на лабиринт, огибал череп от одного виска до другого. Руки тоже были разукрашены татуировками: странными завитками и узорами, похожими на шипы, тянущимися от плеча до запястья. Лицо у него было худое и угловатое, так что возраст определить было трудно, однако глаза, темные и враждебные, под тяжелыми насупленными бровями, говорили о многих годах и, насколько Ваэлин мог судить, о многих битвах. Он вел под уздцы коренастую лошадку, через спину которой было переброшено нечто брыкающееся и стенающее, туго перетянутое веревками.

Лонак снял с пояса топорик и палицу стремительным ловким движением, почти неуловимым для глаз. Пару секунд Ваэлин наблюдал, как мужчина умело вертит палицу и топорик. Он чувствовал идущий от них ветерок и с трудом сдерживал порыв выхватить свой меч. Человек неотрывно смотрел ему в глаза, что-то изучая и прикидывая. Через некоторое время он удовлетворенно крякнул и сложил свое оружие на землю возле костра. Потом отступил на шаг и вскинул руки. Лицо его оставалось все таким же враждебным.

Ваэлин отстегнул со спины меч, положил его перед собой и тоже вскинул руки. Лонак снова крякнул, подошел к лошадке, стащил с ее спины связанного мальчишку и бесцеремонно швырнул его на землю рядом с костром.

– Это твое, – сказал он Ваэлину. Говорил он с густым акцентом, однако вполне понятно.

Ваэлин взглянул на мальчишку. Рот у того был крепко завязан кожаным ремнем, глаза мутные от изнеможения.

– Он мне не нужен, – сказал он лонаку.

Верзила некоторое время молча смотрел на него, потом сел к костру напротив Ваэлина и протянул руки к огню.

– В моем народе, когда человек приходит к твоему костру с миром, есть обычай предложить ему мяса и чего-нибудь, чтобы утолить жажду.

Ваэлин потянулся к вьюкам, достал вяленой говядины и мех с водой и бросил их через костер лонаку. Тот достал из сапога маленький ножик, отрезал полоску говядины, быстро прожевал и проглотил. Однако, отхлебнув из меха, он скривился и сплюнул на землю.

– А где вино, которое так любите вы, мерим-гер? – осведомился он.

– Я вина почти не пью.

Ваэлин снова посмотрел на мальчишку.

– А ему ты поесть не дашь?

– Когда ему есть – это твое дело. Он теперь твой.

– Потому что я его одолел?

– Раз ты одолел человека и не снизошел до того, чтобы его убить, он твой.

– А если я его не возьму?

– Будет лежать тут, пока не умрет от голода или пока звери не явятся за ним.

– Я могу просто разрезать его путы и отпустить его на свободу.

Лонак разразился хриплым, лающим хохотом.

– Для него свободы больше нет. Он «варниш», побежденный, уничтоженный, для моего народа он стоит не больше собачьего дерьма.

Взгляд мужчины был теперь устремлен на мальчишку – свирепый, неумолимый взгляд.

– Достойное наказание тому, кто ослушался Ее слова, кто позволил своей неуместной гордыне затмить повиновение. Разрежь его путы, и он будет бродить здесь, без оружия, без друзей. Мой народ станет чураться его, и ему не обрести убежища.

Он снова перевел взгляд на Ваэлина. То, как были стиснуты его зубы и поджаты губы, говорило о чем-то большем, нежели гнев, о каком-то чувстве, слишком остром, чтобы его скрыть. «Озабоченность. Он боится за мальчика».

– Если он мой, – сказал Ваэлин, – стало быть, я могу с ним поступать, как хочу?

Лонак на миг снова бросил взгляд на мальчишку. И кивнул.

– Тогда я отдаю его тебе. Как дар, в благодарность за то, что ты дозволил мне пересечь ваши земли.

Лицо лонака осталось бесстрастным, однако Ваэлин уловил в его взгляде облегчение.

– Вы, мерим-гер, мягкотелы, – насмешливо сказал он. – Слабы и трусливы. Лишь численность придает вам силу, а это не будет длиться вечно. Однажды мы сметем вас обратно в море, и волны покраснеют от вашей крови.

Он встал, подошел к мальчику и засапожным ножом разрезал его путы.

– Я принимаю твой дар, хоть он и ничего не стоит, раз тебе нечего больше предложить.

– Пожалуйста.

Оказавшись свободен от пут, мальчишка безвольно обмяк. Лонак вздернул его на ноги, мальчишка всхлипнул, когда мужчина привел его в чувство несколькими пощечинами и осыпал бранью на их родном языке. Придя в себя, мальчишка устремил взгляд на Ваэлина, и его лицо снова окрасилось все той же ненавистью и кровожадностью. Он ощетинился, напрягся, готовясь к новой атаке. Взрослый лонак отвесил ему мощную затрещину, так что из губы у мальчишки потекла кровь, потом грубо пихнул его к поджидающей лошадке, взгромоздил мальчишку ей на спину и сурово указал вниз. Мальчишка бросил на Ваэлина последний взгляд, исполненный неприкрытой враждебности, и умчался в темноту.

Лонак вернулся к костру, снова потянулся за вяленой говядиной и угрюмо принялся есть.

– Хороший отец готов многое вынести ради сына, – заметил Ваэлин.

Лонак сверкнул глазами, его взгляд вновь сделался враждебным.

– Не думай, будто я тебе чем-то обязан! Не думай, что ты купил себе проход через наши земли ценой жизни моего сына. Ты жив потому, что Она так пожелала.

– Она?

Лонак с отвращением тряхнул головой.

– Вы веками сражаетесь с нами и так мало о нас знаете! Она наша проводница и наша защитница. Она наша мудрость и наша душа. Она правит нами и служит нам.

Ваэлин припомнил свою встречу в видении с Нерсус-Силь-Нин тогда, в Мартише. Что она говорила про лонаков? «Мне следовало бы знать, что верховная жрица отыщет путь».

– Верховная жрица. Она возглавляет вас?

– Верховная жрица…

Лонак произнес это так, словно пробовал на вкус неведомое блюдо.

– Тоже имя, ничем не хуже прочих. Наши обычаи нелегко описать на вашем ублюдочном языке.

– Ты неплохо говоришь на моем ублюдочном языке. Где ты ему научился?

Лонак пожал плечами:

– Во время набегов мы берем пленных, хотя толку от них мало. Мужчины слишком слабы, чтобы работать в копях дольше одного сезона, мрут быстро, а женщины рожают болезненных детей. Но как-то раз мы взяли в плен человека в сером одеянии. Он назвался братом Келлином. Он умел лечить и умел учиться. Со временем он заговорил на нашем языке как на своем родном, и я заставил его выучить меня своему.

– А где он теперь?

– Занемог прошлой зимой. Старый был, мы оставили его в снегу.

Ваэлин начал понимать, отчего лонаков так не любят.

– Так, значит, ваша верховная жрица велела вам меня пропустить?

– Пришло Слово с Горы. Один из мерим-гер явится в наши земли в одиночку, то будет величайший из их воинов, ищущий крови своего брата. Ему не следует причинять вреда.

«Крови своего брата… Похоже, их верховная жрица видит многое».

– А почему?

– Она не объясняет. Слово с Горы не оспаривают.

– А твой сын все же попытался меня убить.

– Мальчишки ищут славы в запретных деяниях. Он мечтал о том, как одолеет тебя и заслужит славу, как острейший меч мерим-гер падет перед его ножом. Чем я так прогневил богов, что они наделили меня таким дураком вместо сына?

Он нахохлился, сплюнул в костер и поднял взгляд на Ваэлина.

– Почему ты его пощадил?

– Не было нужды его убивать. Убийство без нужды противоречит Вере.

– Брат Келлин часто говорил о вашей Вере. Бесконечное вранье. Как может человек веровать, не имея богов, которые накажут его, если он нарушит завет?

– Бог есть ложь. Ложь не может наказывать.

Лонак откусил еще мяса и покачал головой. Он выглядел почти грустным.

– Я слышал голос огненного бога, Нишака, глубоко в темных пещерах под дымящейся горой. В нем не было лжи.

«Огненного бога?» Очевидно, этот человек принял пещерное эхо за голос одного из своих богов.

– И что он тебе сказал?

– Многое. Но все это не для твоих ушей, мерим-гер.

Лонак бросил мясо и мех с водой обратно Ваэлину.

– Искать смерти брата сулит несчастье. Зачем тебе это?

Ваэлин испытывал искушение не отвечать на вопрос и сидеть молча, пока лонак не уйдет. Говорить им, похоже, было больше не о чем, а от общества этого человека Ваэлин уж точно удовольствия не получал, и все же что-то заставило его высказать вслух те чувства, которые так его мучили. «Открыть душу незнакомцу легче».

– Он мне брат не по крови, но по Вере. Мы принадлежим к одному ордену, и он совершил тяжкое преступление.

– И ты его убьешь?

– Придется. Он не позволит мне увезти его с собой, чтобы предстать перед судом. А что, ваша верховная жрица велела вам пропустить и его тоже?

Лонак кивнул.

– Желтоволосый проехал здесь семь дней назад, он направлялся в Маарс-Нир-Улин-Сол. Ты намерен последовать за ним туда?

– Придется.

– Тогда тебя, скорее всего, будет ждать желтоволосый труп. В тех развалинах нет ничего, кроме смерти.

– Я слышал. Знаешь ли ты, что именно губит людей в разрушенном городе?

Лицо лонака недовольно скривилось. Очевидно, страх был для него болезненной темой.

– Наш народ туда не ходит, не ходили уже больше пяти зим, нам еще до этого не нравилось это место. Там воздух тяжкий, давит человеку на душу. А потом начали появляться трупы. Закаленные охотники и воины, убитые и растерзанные чем-то незримым, с лицами, застывшими в ужасе. Позорная это смерть – погибнуть от клыков зверя, даже если это магический зверь.

Он бросил взгляд на Ваэлина.

– Пойдешь туда – скоро будешь мертв, как и твой брат.

– Мой брат жив.

Ваэлин знал это, чувствовал по ровному гудению песни крови. Норта жив. Он ждет.

Лонак внезапно потянулся за оружием, вскочил на ноги и устремил на Ваэлина враждебный взгляд.

– Довольно нам болтать, мерим-гер. Не стану больше осквернять себя твоим обществом.

– Ваэлин Аль-Сорна, – сказал Ваэлин.

Лонак подозрительно сощурился.

– Что?

– Это мое имя. У тебя есть имя?

Лонак долго молча смотрел на него. Мало-помалу враждебность ушла из его взгляда. Наконец он покачал головой.

– Это не твое имя.

И беззвучно ушел в черноту за пределами круга света от костра.

* * *

Башня была, должно быть, футов двести в высоту, и Ваэлин мог представить себе, как впечатляюще она выглядела когда-то: стрела из красного мрамора и серого гранита, устремленная прямо в небеса. Теперь она превратилась в разбитую и потрескавшуюся дорожку из поросших бурьяном камней, ведущую в сердце разрушенного города. Приглядевшись, Ваэлин заметил, что обломки камня украшены тонкой каменной резьбой с изображением великого множества зверей и резвящихся обнаженных людей. Каменные фризы, что украшали более древние здания столицы, все носили военный характер: сплошь воины, ведущие забытые битвы на архаичном оружии, в старинных доспехах. Но тут битв не было: резьба выглядела веселой, подчас скабрезной, но без следов насилия.

Утреннее солнце встало за густыми тучами, то и дело налетали снежные заряды, гонимые порывами резкого ветра. Ваэлин знал, что ближе к полудню ветер только усилится. Он кутался в плащ, защищаясь от холода, и подгонял Плюя. Конь был менее капризен, чем обычно, в нем чувствовалось напряжение, которого Ваэлин никогда прежде не замечал, он выкатывал глаза и нервно ржал от любого шороха. Ваэлин понимал, что это все из-за города. Лонак и брат Артин не преувеличивали, когда описывали здешнюю атмосферу. Висящее в воздухе напряжение нарастало по мере того, как он подъезжал все ближе к высящимся впереди руинам, и затылок отзывался тупой болью. Песнь крови тоже сменила тон, сделалась менее ровной и более настойчивой.

Ваэлин направил Плюя к центральной арке, возле которой, похоже, находилось основание рухнувшей башни. Не успели они проехать и нескольких шагов, как Плюй принялся дрожать, глаза у него совсем вылезли из орбит, он вздыбился и испуганно запрокинул голову.

– Тише, тише!

Ваэлин попытался успокоить коня, поглаживая его по шее, но животное сделалось неуправляемым от страха. Плюй пронзительно заржал, сбросил Ваэлина с седла, шарахнувшись в сторону, и галопом унесся прочь прежде, чем Ваэлин успел поймать поводья.

– А ну назад, мерзкая кляча! – заорал он. В ответ послышался лишь удаляющийся топот копыт. – Давно надо было перерезать ему глотку! – пробормотал Ваэлин.

– Не двигайся, брат.

Под частично обрушившейся аркой стоял Норта. Его белокурые волосы сделались длиннее, отросли почти до плеч, и на подбородке пробивалась редкая юношеская бородка. Вместо серого орденского одеяния на нем были штаны из оленьей кожи и кожаная безрукавка. Оружия при нем не было, кроме охотничьего ножа на поясе. Ваэлин ожидал, что Норта будет держаться вызывающе, с толикой своей привычной надменности и насмешливости, и удивился, обнаружив, что на лице Норты отражается лишь суровая озабоченность.

– Брат, – обратился он к Норте официальным тоном, – аспект Арлин повелевает тебе немедленно возвратиться…

Норта, казалось, почти не слушал его. Он подходил все ближе, вскинув руки, и Ваэлин заметил, как он все время посматривает куда-то в сторону, на что-то сзади…

Ваэлин развернулся, его меч стремительно вылетел из ножен.

– Нельзя!!! – заорал Норта, но слишком поздно: что-то огромное и чрезвычайно могучее ударило Ваэлина в бок. От удара меч вышибло у него из рук, а сам он отлетел на добрых десять футов, и у него перехватило дыхание.

Ваэлин зашарил в сапоге, доставая кинжал, хватая ртом воздух и стараясь не обращать внимания на резкую боль в груди, которая говорила о как минимум одном сломанном ребре. Он поднялся на ноги, вскрикнув от боли, и тут же рухнул снова: накатила такая волна тошноты, что у него потемнело в глазах и земля ушла из-под ног. «Там не только ребро…» Он забарахтался, отчаянно размахивая кинжалом, пытаясь встать – и обнаружил, что над ним стоит Норта. Ваэлин отшатнулся, ожидая нападения, перехватив кинжал так, чтобы отбить удар…

Норта стоял к нему спиной. Он вскинул руки над головой и отчаянно ими размахивал.

– Нет!!! Нет! Оставь его!

Послышался звук, отчасти рык, отчасти рев. Но такого звука не могла бы издать ни одна собака.

Ваэлину доводилось видеть диких кошек в Урлише и Мартише, но зверь, что стоял сейчас перед ним, был настолько непохож на них размером и обликом, что Ваэлин едва не решил, будто это вообще какое-то неведомое существо. Он был больше четырех футов в холке, и его стройное, могучее тело было одето белоснежным мехом с угольно-черными полосками. Массивные лапы царапали землю когтями более двух дюймов длиной, а глаза, ярко-зеленые, на морде, представляющей собой сложную маску из черных полосок, казалось, горели злобой. Встретившись взглядом с Ваэлином, зверь зашипел, обнажив клыки, похожие на костяные кинжалы.

– Нет!!! – вскричал Норта, загородив собой Ваэлина от кошки. – Нет!

Кошка рыкнула еще раз, вскинула лапу, сердито полоснула воздух когтями и подалась влево, пытаясь обойти Норту. «Она что, боится его?» – изумился Ваэлин.

В холодном горном воздухе хлопок в ладоши прозвучал резко и отчетливо. Ваэлин оторвал взгляд от оскалившейся кошки и увидел стоящую неподалеку девушку, хрупкую девушку с каштановыми волосами и знакомым, очаровательным овальным личиком.

– Селла? – сказал Ваэлин и скривился: нахлынула новая волна боли, перед глазами все поплыло. Когда туман развеялся, он обнаружил, что Селла стоит над ним, тепло улыбаясь. Кошка теперь была рядом с ней и терлась об ее ногу, а девушка трепала ее мех. За спиной у Селлы из руин показались другие фигуры, десятки людей, молодых и старых, мужчин и женщин.

– Брат! – Норта опустился на колени рядом с ним, лицо у него побледнело от тревоги. – Ты ранен?

– Я…

Ваэлин встретился взглядом с Нортой, увидел озабоченность в его глазах, и его охватило невыносимое чувство стыда. «Я пришел сюда, чтобы убить тебя, мой друг. Что же я за человек такой?»

– Все в порядке, – сказал Ваэлин, резко поднялся и тут же потерял сознание от невыносимой боли в груди.

Глава восьмая

Его разбудили голоса. Говорили тихо, но напряженно.

– …Опасность для всех нас! – горячо шептал мужской голос.

– Не более, чем я, – ответил знакомый голос.

– Ты такой же беглец, как и мы, брат. А он – член ордена, который убивает таких, как мы.

– Этот человек – под моей защитой. Ему не причинят вреда.

– О том, чтобы причинить ему вред, речи не идет. Есть и другие способы. Мы можем оставить его спящим…

– Уже поздно, – ответил Ваэлин, открыв глаза.

Он лежал на ложе из мехов в просторной и пустой комнате. Стены и потолок были богато расписаны потускневшими изображениями животных и странных морских существ, имен которых Ваэлин не знал. Пол был выложен изысканной мозаикой, изображающей грушевое дерево, отягощенное плодами и окруженное непонятными знаками и замысловатыми спиралевидными узорами. Норта стоял у дверей, а рядом с ним – сухощавый мужчина с седеющими волосами и настороженным взглядом.

– Брат! – улыбнулся Норта. – Как ты себя чувствуешь?

Ваэлин ощупал свой бок, ожидая болезненных ощущений, однако боли не было. Откинув меха, он обнаружил, что синяка, который он ожидал увидеть, нет и в помине, и кожа гладкая, без следов ушиба.

– Похоже, нормально. Я думал, этот зверь мне как минимум ребро сломал.

– Ребром не обошлось, – сказал сухощавый. – Плетельщику пришлось провести над вами полночи. Снежинку контролировать не так-то просто, даже Селле.

– Снежинку?

– Это кошка, – пояснил Норта. – Боевая кошка, оставленная Ледяной ордой. Похоже, кое-кто из них неразумно забрел в лонакские земли после того, как владыка башни отправил их восвояси. Селла нашла ее, когда она была еще котенком. Похоже, она и теперь еще не совсем взрослая.

– Однако она выросла достаточно крупной и свирепой, чтобы обеспечивать нам безопасность, – сказал сухощавый, холодно взглянув на Ваэлина. – Пока не явились вы.

– Это Харлик, – сказал Норта. – Он тебя боится. Как и большинство из них.

– Из них?

– Их тех, кто здесь живет. Это довольно странная компания.

Он отошел в угол, где были аккуратно сложены одежда и оружие Ваэлина, и бросил ему рубаху.

– Одевайся, я покажу тебе разрушенный город.

Снаружи ярко светило стоящее в зените солнце. Оно согрело воздух и разогнало тени из развалин. Они вышли из того, что некогда представляло собой какое-то общественное здание. Судя по его размерам и нагромождению символов на балке над входом, здесь находилось какое-то важное учреждение.

– Харлик думает, тут была библиотека, – сказал Норта. – Кому и знать, как не ему: он был важной персоной в Большой библиотеке в Варинсхолде. Но куда делись все книги? – Он пожал плечами.

– Обратились в пыль за прошедшие века, скорее всего, – сказал Ваэлин. Оглядевшись, он был ошеломлен впечатлением загубленной красоты. Изящество зданий, бросающееся в глаза в каждой линии и орнаменте, было искажено и нарушено во время разрушения города. Глаз выхватывал следы на каменной кладке и разбитых статуях: не трещины, оставленные временем, но шрамы, вырубленные в камне. Бросалось в глаза, что повсюду самые высокие здания попадали в разных направлениях, как будто их обрушили нарочно. В этих разрушениях чувствовалось насилие, говорящее о чем-то большем, чем лишения миновавших лет и суровость стихий.

– На город напали, – пробормотал он. – Его разрушили много веков тому назад.

– Вот и Селла говорит то же самое.

Лицо Норты слегка омрачилось.

– Ей иногда снятся сны. Дурные сны, о том, что здесь произошло.

Ваэлин обернулся к нему, ища на его лице следы неправильности. Норта, несомненно, изменился: усталость, от которой у него потускнели глаза после месяцев, проведенных в Мартише, ушла, сменившись чем-то иным, что Ваэлин узнал не сразу. «Он счастлив».

– Брат, – сказал он, – мне надо знать. Прикасалась ли она к тебе?

Лицо Норты сделалось одновременно насмешливым и настороженным.

– Отец мне как-то раз сказал, что есть вещи, которые благородному человеку обсуждать не к лицу.

Ваэлин не сразу решил, завидует он или злится оттого, что Норта так легко отрекся от своих обетов. И сам удивился, обнаружив, что не завидует и не злится.

– Я имел в виду…

Послышался стремительный скрежет когтей по камню. Ваэлину стоило немалого труда сдержать тревогу, когда боевая кошка Снежинка ринулась к ним, перемахнув через поваленную колонну, и едва не свалила Норту с ног, ткнувшись в него своей громадной башкой и громко замурлыкав.

– Привет, зверюга страшная, – поздоровался Норта. Он почесал зверюгу за ухом, как будто котенка погладил. Ваэлин невольно подался назад. По сравнению с мощью этого зверя даже Меченый выглядел хилым.

– Она тебя не обидит, – заверил Норта и стал чесать кошке подбородок. Она задрала голову. – Селла этого не допустит.

Норта повел Ваэлина сквозь развалины к группе зданий, которые выглядели менее разрушенными, чем остальные. Там были люди, человек тридцать всех возрастов, среди них носилось несколько детей. Большинство взрослых смотрели на Ваэлина со смешанным страхом и подозрительностью, некоторые – с неприкрытой враждебностью. Как ни странно, Снежинки никто из них не боялся, двое детей даже подбежали, чтобы ее погладить.

– Почему ты не забрал у него меч? – осведомился у Норты высокий чернобородый мужчина. Он сжимал в руке тяжелую дубинку с железным наконечником, а за ногами у него пряталась маленькая девочка, которая выглядывала оттуда расширенными от страха и любопытства глазами.

– Меч не мой, не мне его и забирать, – миролюбиво ответил Норта. – И тебе, Ранниль, пробовать не советую.

Ваэлина ошеломило то, как люди избегали его взгляда, когда они шли через лагерь. Двое из них даже лицо прикрыли, хотя он никого из них не знал. И еще песнь крови бормотала что-то свое. Эту мелодию Ваэлин прежде не слышал – она была похожа на узнавание.

Норта остановился рядом с крепко сбитым молодым человеком, который, в отличие от прочих, вообще не обратил на них внимания. Он сидел, окруженный кипами тростника, и его руки проворно сновали, с бессознательной ловкостью сплетая длинные стебли. Рядом лежало несколько готовых конусообразных корзин, как две капли воды похожих одна на другую.

– Вот Плетельщик, – сказал Норта Ваэлину. – Это его тебе следует благодарить за то, что ребра у тебя целы.

– Вы целитель, сударь? – спросил Ваэлин у молодого человека.

Плетельщик поднял на Ваэлина пустой взгляд. На его широком лице играла смутная улыбка. Потом он моргнул, как будто только теперь признал Ваэлина.

– Внутри все сломано, – сказал он невнятной скороговоркой. Ваэлин с трудом его понимал. – Кости, сосуды, мышцы, органы, все. Надо было чинить. Долго чинил.

– Вы меня чинили? – спросил Ваэлин.

– Чинил, – повторил Плетельщик. Он снова моргнул и вернулся к работе. Его пальцы опять задвигались, умело и уверенно, больше не останавливаясь. Он не оглянулся, когда Норта увел Ваэлина прочь.

– Он слабоумный? – спросил Ваэлин.

– Наверняка никто не знает. Он целый день сидит, плетет корзины, почти все время молчит. Бросает плести он только тогда, когда исцеляет.

– А как он обучился целительству?

Норта остановился и закатал рукав рубахи на левой руке. Вдоль предплечья шел тонкий шрам, бледный, еле заметный.

– Когда я прорывался наружу из шатра владыки битв, один из Ястребов угодил мне в руку копьем. Я зашил, как умел, но я же не целитель. К тому времени, как я добрался до гор, у меня начиналась гангрена, тело вокруг раны почернело и воняло. Когда я очутился среди этих людей, Плетельщик бросил свои тростники, подошел и положил руки на мою руку. Я почувствовал… тепло, почти жжение. А когда он отнял руки, рана выглядела вот так.

Ваэлин оглянулся на Плетельщика, сидящего в окружении своих тростников и корзин, и вновь ощутил бормотание песни крови.

– Тьма, – сказал он. Ваэлин окинул взглядом настороженные лица других людей и понял смысл новой мелодии песни. – В них всех это есть.

Норта подался ближе и тихо сказал:

– И в тебе тоже, брат. Иначе как ты мог меня отыскать?

Он ухмыльнулся, видя ошарашенное лицо Ваэлина.

– Ты так хорошо скрывал это все эти годы. Никто из нас даже не подозревал. Но от нее ты этого скрыть не смог. Она рассказала мне, что ты сделал для нее. За это я тебя покорнейше благодарю. В конце концов, если бы ты этого не сделал, мы бы с ней никогда не встретились. Идем, она ждет.

Они нашли Селлу на просторной площади в центре города. Дымил костер, над костром висел кипящий котел с похлебкой. Селла была не одна. Она гладила бока Плюю, и жеребец радостно всхрапывал. Когда конь завидел Ваэлина, всхрапывание сменилось знакомым раздраженным ржанием, словно приход хозяина был ему не по душе.

Селла радушно обняла Ваэлина и широко улыбнулась, однако он обратил внимание, что на ней перчатки и она избегает контакта с его кожей. Ее жесты были такими же уверенными и плавными, как и много лет назад. «Ты подрос!» – сказала она.

– Ты тоже.

Он кивнул на Плюя, который щипал кустик дрока, демонстрируя полное равнодушие к хозяину.

– Ты ему нравишься. Обычно он злится на всех, кого видит.

«Это не злость, – ответили ее руки. – Это гнев. Для коня у него очень хорошая память. Он помнит равнины, где он вырос. Бескрайние травы, бескрайние небеса. И жаждет вернуться».

Она остановилась, чтобы запечатлеть поцелуй на губах Норты. Он притянул ее к себе легко и привычно, вызвав у Ваэлина минутное замешательство. «Значит, все же прикасалась».

Плюй испуганно заржал, когда скачками примчалась Снежинка, и умчался бы прочь, если бы Селла не успокоила его, погладив по шее. Она перевела взгляд на боевую кошку и заставила ее остановиться на середине прыжка. Когда Селла устремила взгляд на кошку, Ваэлин ощутил шепот песни крови. После кратчайшей паузы Снежинка моргнула, растерянно потрясла головой, поскакала в другую сторону и быстро исчезла в развалинах.

«Хочет поиграть с твоим конем, – сказала Селла. – Теперь будет держаться от него подальше». Она подошла к костру и сняла котел с треноги.

– Поешь с нами, брат? – спросил Норта.

Ваэлин осознал, что зверски голоден.

– С удовольствием.

Похлебка была из козлятины, приправленной чабрецом и шалфеем, которые явно в изобилии росли среди развалин. Ваэлин умял целую миску, как обычно, не беспокоясь о своих манерах, и заметил, как Норта взглянул на Селлу и виновато поморщился. Та только улыбнулась и покачала головой.

– Как там Дентос? – спросил Норта.

– В синяках. Ты ему едва скулу не сломал.

– Так и он мне тоже. Значит, Ястребы его не схватили?

– Он благополучно вернулся в Высокую Твердыню.

– Я рад. Он и остальные – они очень рассердились?

– Нет, они встревожились. Рассердился я.

Норта улыбнулся – напряженно, даже опасливо.

– Ты пришел сюда, чтобы меня убить, да, брат?

Ваэлин твердо посмотрел ему в глаза.

– Я знал, что ты не позволишь мне увезти тебя обратно.

– Ты был прав. А теперь?

Ваэлин указал на цепочку медальона на шее у Норты и сделал знак отдать его. Норта, немного поколебавшись, достал маленький металлический портрет слепого воина, стянул цепочку с головы и бросил его на ладонь Ваэлину.

– Теперь в этом нет нужды, – сказал Ваэлин и надел цепочку себе на шею. – Поскольку ты неблагоразумно бежал на территорию лонаков да еще и ослабел от раны. Ты отразил несколько нападений лонаков, но, увы, пал жертвой безымянного, но славящегося своей свирепостью зверя, который, как известно, обитает вблизи разрушенного города.

Он коснулся рукой медальона.

– Я бы и не опознал твоих останков, если бы не это.

«Тебе поверят?» – спросила Селла.

Ваэлин пожал плечами:

– Насчет тебя же поверили. К тому же главное – во что верит король, а он, подозреваю, предпочтет поверить мне на слово без дальнейших разбирательств.

– Значит, ты вхож к королю, – задумчиво сказал Норта. – Мы всегда это подозревали. Владыка битв выжил?

– Похоже, да. Королевская стража вернулась в Азраэль, лорд Мустор теперь водворился в столице Кумбраэля в качестве владыки фьефа.

– А кумбраэльские пленные?

Ваэлин замялся. Он слышал об этом от брата Артина и не был уверен в том, как Норта отнесется к новостям, но все же решил, что он имеет право знать правду.

– Ты же знаешь, владыка битв очень популярен среди Ястребов. После того, что ты с ним сделал, они взбунтовались и перебили всех пленников до единого.

Лицо у Норты грустно вытянулось.

– Значит, все впустую…

Селла коротко стиснула ему руку. «Не впустую, – сказала она ему жестами. – Ты встретил меня».

Норта заставил себя улыбнуться и поднялся на ноги.

– Пойду на охоту.

Он поцеловал ее в щеку и вскинул на плечо лук с колчаном.

– Мясо у нас заканчивается, а вам, подозреваю, есть что обсудить друг с другом.

Он пошел к северной границе города. Ваэлин проводил его взглядом. Через некоторое время из развалин вынырнула Снежинка и затрусила рядом с Нортой.

«Я знаю, о чем ты думаешь», – сказала Селла, когда он снова обернулся к ней.

– Ты прикоснулась к нему, – ответил Ваэлин.

«Не так, как ты думаешь, – возразили ее руки. – У тебя есть моя вещь».

Ваэлин кивнул, сунул руку за ворот и достал шелковый платок, который дала ему Селла. Он развязал его и протянул ей. Ему почему-то очень не хотелось с ним расставаться. Платок так долго служил ему талисманом, что его отсутствие было странным и пугающим.

Селла печально улыбнулась, расстелила платок у себя на коленях, провела пальцами вдоль тонкого, вытканного золотой нитью узора. «Мать его всю жизнь носила, – жестами сказала она. – Когда она умерла, он достался мне. То, что на нем изображено, драгоценно для тех, кто верует в то же, что и мы. Смотри». Она указала на вытканный на шелке знак: полумесяц в кругу звезд. «Луна, знак спокойного размышления, из которого рождаются разум и равновесие. Вот, – она указала на золотой кружок, окаймленный пламенем. – Солнце, источник страсти, любви, гнева». Ее палец переместился к дереву в центре платка. «Мы существуем здесь, между ними двумя. Мы растем из земли, солнце согревает нас, лунные ночи остужают. Сердце твоего брата было увлечено слишком далеко во владения Солнца, оно воспламенилось от гнева и горя. Теперь он остыл и ищет наставлений у Луны».

– По своему выбору или оттого, что ты его коснулась?

Ее улыбка сделалась застенчивой. «Я испугалась его, когда Снежинка сообщила мне о его приходе. Мы нашли его упавшим с коня, он метался в горячке из-за раны. Прочие хотели его убить, но я им не позволила. Я знала, кто он такой, знала, что это человек, чьи навыки могут нам пригодиться, и потому коснулась его». Она помолчала, глядя на свои руки в перчатках. «И ничего не произошло. Впервые я не ощутила прилива силы, не ощутила своей власти над ним». Ее щеки медленно порозовели. «Я могу прикасаться к нему».

«И, уверен, он этому очень рад», – подумал Ваэлин, борясь с уколом зависти.

– Он не подчиняется твоим приказам? Он не… – Ваэлин запнулся, подыскивая подходящее слово, – не порабощен?

«Мать предупреждала меня, что такое случится. Что однажды я встречу человека, который окажется неуязвим для моего прикосновения, и мы будем связаны друг с другом. Так всегда бывает с теми, кто наделен нашим даром. Твой брат свободен, как и прежде». Ее улыбка угасла, в глазах появилось сочувствие. «Думаю, он свободнее тебя».

Ваэлин отвернулся.

– Он рассказывал мне, что сделал для него Плетельщик, – сказал он, желая сменить тему. – Здесь все люди тронуты Тьмой, да?

Ее руки сердито дернулись, она нахмурила брови. «Тьмой это зовут невежественные люди. Те, кто здесь живет, – Одаренные. У них разные возможности, разные способности. Но все это – дары. Как у тебя».

Он кивнул.

– Вот что ты увидела во мне тогда, много лет назад. Ты поняла это прежде, чем я сам.

«Твой дар – редкий и драгоценный. Моя мать называла это Зовом Охотника. Во дни четырех фьефов он был известен как Боевое Зрение. Сеорда…»

– Песнь крови, – сказал он.

Она кивнула. «Он усилился с тех пор, как мы встречались в последний раз. Я это чувствую. Ты отточил его, хорошо изучил его мелодию. Однако тебе еще многому следует научиться».

– Ты можешь меня научить?

Ваэлин сам удивился, с какой надеждой он это спросил.

Она покачала головой. «Нет. Но есть другие, старше и мудрее, наделенные тем же даром. Они могут указать тебе путь».

– А как их найти?

«Твоя песнь соединит тебя с ними. Она найдет. Тебе нужно лишь следовать ей. Помни, твой дар – очень редкий. Могут пройти годы, прежде чем ты найдешь того, кто сумеет указать тебе путь».

Ваэлин замялся, прежде чем задать следующий вопрос: он так долго хранил это в тайне, что это сделалось привычкой, которую сложно было нарушить.

– Мне нужно знать одну вещь. Я встречал двоих людей, оба теперь мертвы, и они говорили со мной одним и тем же голосом. Как такое может быть?

Ее лицо внезапно сделалось настороженным, и руки заговорили не сразу. «Они желали тебе зла, эти люди?»

Он вспомнил убийцу в Доме Четвертого ордена и убийственный порыв Хентеса Мустора.

– Да, они желали мне зла.

Руки Селлы теперь двигались со странной неуверенностью, какой он прежде в ней не замечал. «Среди Одаренных ходят истории… Старые истории… Мифы… Об Одаренных, которые способны вернуться…»

Он нахмурился.

– Вернуться? Откуда?

«Оттуда, где заканчиваются все путешествия… Извне… Из смерти. Они забирают тела живых и носят их, точно плащ. Вправду ли такое возможно – я не знаю. Твои слова… пугают меня».

– «Когда-то их было семь». Знаешь ли ты, что это означает?

«Когда-то орденов вашей Веры было семь. Старая история».

– Она правдива?

Девушка пожала плечами. «Это ваша Вера, не моя. Я мало знаю о ее истории».

Он взглянул на лагерь, на его пугливых обитателей.

– Эти люди все придерживаются твоих верований?

Она тихо рассмеялась и покачала головой. «Путем Солнца и Луны здесь иду только я. Среди нас есть ищущие, восхожденцы, почитатели кумбраэльского бога и даже некоторые приверженцы твоей Веры. Мы связаны не верованиями, а своими дарами».

– Всех этих людей сюда привел Эрлин?

«Некоторых. Когда он привел сюда меня, здесь были только Харлик и некоторые другие. Остальные пришли позже, спасаясь бегством от страхов и ненависти, которые вызывают такие, как мы, призванные своим даром. Это место, – она указала на окружающие их руины, – некогда тут пребывала великая сила. Одаренные были в этом городе под защитой, под надежной защитой. Отзвук тех времен по-прежнему достаточно силен, чтобы призвать нас. Ты ведь чувствуешь его, верно?»

Ваэлин кивнул. Здешняя атмосфера казалась ему менее гнетущей теперь, когда он понимал ее смысл.

– Норта говорил, тебе снятся дурные сны об этом городе. О том, что здесь произошло.

«Не всегда дурные. Иногда я вижу то, что было до его гибели. Тут было множество чудес: город художников, поэтов, певцов, скульпторов. Они так много узнали, столь многому научились, они чувствовали себя неуязвимыми, думая, что им не нужно иной защиты, кроме Одаренных, что живут среди них. Они поколениями жили в мире, у них не было воинов, и когда пришла буря, они встретили ее нагими».

– Буря?

«Много веков назад, до того, как на эти берега явился наш народ, и даже до лонаков и сеорда, таких городов, как этот, было множество, эта земля была богата людьми и красотой. А потом пришла буря и разметала все это. Буря стали и извращенного могущества. Они смели Одаренных, которые им противостояли, и обрушили всю свою ненависть на этот город, город, который они ненавидели сильнее всего». Она умолкла, содрогнулась и плотнее закуталась в свою шаль. «Здесь насиловали и убивали, здесь заживо жгли детей, и люди ели плоть других людей. Тут побывали все ужасы, какие только можно вообразить».

– Кто они были? Те люди, которые это сделали?

Она слабо покачала головой. «В снах ничего не говорится о том, кто они были и откуда взялись. Думаю, потому, что народ, который здесь жил, этого тоже не знал. Мои сны – отзвук их жизней, они показывают мне лишь то, что знали они».

Она на миг прикрыла глаза, изгоняя из памяти эти воспоминания, потом аккуратно сложила платок, лежавший у нее на коленях, и протянула его Ваэлину.

– Не могу, – сказал он. – Он же принадлежал твоей матери.

Ее руки в перчатках взяли его руку и насильно вложили в нее платок. «Это подарок. Я многим тебе обязана и не могу отблагодарить ничем, кроме этого».

* * *

Вечером они поужинали парой кроликов, которых принес с охоты Норта, и попотчевали Селлу веселыми историями об их детстве в ордене. Как ни странно, истории казались старыми, как будто они – двое старцев, вспоминающих давно минувшие дни. Ваэлину пришло в голову, что для Норты орден стал всего лишь частью прошлого. Он ушел вперед, и Ваэлин с братьями перестали быть его семьей. Теперь у него была Селла – Селла и прочие Одаренные, что ютились среди этих развалин.

– Оставаться здесь небезопасно, знаешь ли, – сказал Ваэлин Селле. – Лонаки не станут вечно мириться с твоей боевой кошкой. А аспект Тендрис рано или поздно отправит более многочисленную экспедицию, чтобы раскрыть тайну этого места.

Она кивнула. Ее руки задвигались в свете пламени. «Нам скоро придется уйти. Есть и другие убежища, мы их разыщем».

– Идем с нами, – предложил Норта. – В конце концов, у тебя куда больше прав присоединиться к этому странному обществу, чем у меня.

Ваэлин покачал головой.

– Я принадлежу к ордену, брат. Ты же знаешь.

– Я знаю, что, если ты останешься с ними, в будущем тебя не ждет ничего, кроме войн и убийств. А как ты думаешь, как они поступят, узнав твою тайну?

Ваэлин пожал плечами, чтобы скрыть свое смущение. Разумеется, Норта был прав, но его решение было неколебимо. Невзирая на груз множества тайн и на пролитую им кровь, невзирая на тоску по Шерин и сестре, с которой он так никогда и не встретится, Ваэлин знал: он принадлежит к ордену.

Он поколебался, прежде чем сказать то, что, как он знал, следовало сказать теперь: он слишком долго хранил эту тайну, и вина тяготила его слишком сильно.

– Твоя мать и сестры – в Северных пределах, – сообщил он Норте. – Король нашел там место для них после казни твоего отца.

Лицо Норты осталось непроницаемым.

– И давно ты об этом знаешь?

– Со времен испытания мечом. Надо было сказать тебе раньше. Прости меня. Я слышал, что владыка башни Аль-Мирна терпимо относится к иным верам в своих землях. Вы можете найти убежище там.

Норта смотрел в огонь. Лицо у него было напряженное. Селла обняла его за плечи и положила голову ему на грудь. Норта погладил ее по волосам, и лицо у него смягчилось.

– Да, надо было сказать раньше, – ответил он Ваэлину. – Но спасибо, что сказал хоть теперь.

Из темноты выбежали ребятишки и, смеясь, сгрудились вокруг Норты.

– Сказку! – потребовали они. – Сказ-ку! Сказ-ку!

Норта пытался их унять, говорил, что слишком устал, но они донимали его все настойчивее, пока он, наконец, не сдался.

– Про что же вам сказку?

– Про битвы! – воскликнул один мальчонка, усаживаясь к костру.

– Не про битвы! – возразила девчушка, в которой Ваэлин признал то самое перепуганное дитя, которое видел днем в лагере. – Про битвы скучно. Про страшное!

Она забралась на колени к Селле и устроилась поудобнее.

Другие дети подхватили ее крик, и Норта махнул им, чтобы они замолчали. Лицо у него сделалось нарочито серьезным.

– Хорошо, вот вам страшная сказка. Но, – тут он поднял палец, – эта сказка не для тех, кто слаб духом и может обмочиться со страху. Это самая жуткая и ужасная из всех историй, и, когда она закончится, вы, возможно, станете проклинать меня за то, что я ее вам поведал.

Он понизил голос до шепота, и дети сдвинулись теснее, чтобы лучше слышать.

– Это история о ведьмином ублюдке!

То была старая история, которую Ваэлин отлично знал: о том, как приверженная Тьме ведьма из ренфаэльской деревушки обманом заставила деревенского кузнеца лечь с нею и как от их союза родилось гнусное создание в обличье человеческого мальчика, которому было суждено уничтожить деревню и погубить родного отца. Он подумал, как странно рассказывать такую историю этим детям, при том, что чаще всего ее рассказывают в качестве примера того, как опасно иметь дело с Тьмой. Однако ребятишки жадно, с широко раскрытыми глазами слушали, как Норта начал свой рассказ: «В самой мрачной чаще самого мрачного из лесов древнего Ренфаэля, задолго до дней Королевства, стояла одна деревушка. А в деревушке той жила ведьма, прекрасная собою, но сердцем чернее черной ночи…»

Ваэлин тихонько встал и пошел через темные руины в главный лагерь, где глаза, полные подозрения, смотрели на него из импровизированных шалашей. Кое-кто опасливо кивал ему, однако ни один из Одаренных не заговорил с ним. «Они наверняка знают, что я один из них, – думал Ваэлин. – Но все равно боятся меня». Он направлялся к зданию, где пробудился нынче утром, к тому, которое Норта назвал библиотекой. В дверях светился слабый свет, и Ваэлин немного помедлил у входа, чтобы убедиться, что внутри не слышно голосов. Он хотел побеседовать с Харликом, бывшим библиотекарем, наедине.

Харлик сидел и читал у огня. Дым уходил сквозь дыру в потолке. Приглядевшись к очагу, Ваэлин обнаружил, что топливо в нем необычное. Вместо поленьев пламя лизало свернувшиеся, почерневшие страницы и пузырящиеся кожаные переплеты. Подозрения Ваэлина подтвердились, когда Харлик перевернул последнюю страницу своей книги, закрыл ее и швырнул в огонь.

– Мне когда-то говорили, что сжечь книгу – это неслыханное преступление, – заметил Ваэлин, вспомнив одно из многочисленных матушкиных наставлений о том, как важно ученье.

Харлик в страхе вскочил на ноги и опасливо попятился.

– Что вам нужно?! – осведомился он. Из-за дрожи в голосе его слова звучали совершенно не угрожающе.

– Поговорить.

Ваэлин вошел и присел на корточки возле огня, грея руки и глядя, как горят книги. Харлик ничего не ответил и скрестил руки на груди, не глядя в глаза Ваэлину.

– Вы Одаренный, – продолжал Ваэлин. – Наверняка Одаренный, иначе бы вас тут не было.

Харлик бросил на него взгляд.

– Вы хотите сказать – «одержимый», брат?

– Вам незачем меня бояться. У меня есть вопросы – вопросы, на которые, возможно, сумеет ответить человек ученый. Особенно обладающий даром.

– А если не сумею?

Ваэлин пожал плечами:

– Поищу ответов где-нибудь еще.

Он кивнул на огонь.

– Для библиотекаря вы, похоже, крайне неуважительно относитесь к книгам.

Харлик ощетинился. Его гнев пересилил страх.

– Я отдал жизнь служению знаниям! И не стану оправдываться перед тем, кто всего лишь усеивает Королевство трупами.

Ваэлин кивнул.

– Как вам будет угодно, сударь. И все же я хотел бы задать вам свои вопросы. Хотите отвечайте, хотите – нет, выбор за вами.

Харлик молча поразмыслил, потом вернулся к застеленному мехом табурету у очага, сел и осторожно посмотрел в глаза Ваэлину.

– Что ж, спрашивайте.

– Седьмой орден Веры действительно уничтожен?

Харлик сразу потупился, его лицо вновь омрачилось страхом. Он долго молчал, а когда заговорил, то заговорил шепотом.

– Вы явились сюда, чтобы меня убить?

– Я здесь не из-за вас. Сами знаете.

– Однако вы разыскиваете Седьмой орден.

– Я разыскиваю его, служа Вере и Королевству.

Он нахмурился – до него дошло, насколько важно то, что сказал Харлик.

– А вы что, сами из Седьмого ордена?

Харлик, похоже, был потрясен.

– Вы хотите сказать, что вы этого не знаете? Зачем же еще вы сюда явились?

Ваэлин не знал, то ли расхохотаться, то ли дать этому человеку оплеуху от бессилия.

– Я приехал искать своего брата-беглеца, – терпеливо сказал он Харлику. – Не зная, что я тут найду. Мне кое-что известно о Седьмом ордене, и я хочу знать больше. Только и всего.

Лицо у Харлика окаменело, как будто он опасался, что любое проявление эмоций может ему навредить.

– Вы бы стали выдавать тайны своего ордена, брат?

– Нет, конечно.

– Так и не ждите, что я стану разглашать тайны своего. Вы можете подвергнуть меня пыткам, я знаю. Но я ничего не скажу!

Ваэлин увидел, как дрожат руки Харлика, лежащие у него на коленях, и невольно восхитился его мужеством. Он считал, что Седьмой орден – если он все еще существует, – это злокозненная кучка одержимых Тьмой заговорщиков, но этот перепуганный человек и его скромное мужество говорили о чем-то другом.

– Правда ли, что это Седьмой орден организовал убийство аспектов Сентиса и Морвина? – осведомился он, более резко, чем намеревался. – Правда ли, что они пытались убить меня во время испытания бегом? Правда ли, что они обманом заставили Хентеса Мустора убить своего отца?

Харлик съежился и издал звук, похожий не то на всхлип, не то на смех.

– Седьмой орден хранит Тайны, – произнес он, как будто цитировал. – Он использует свои знания, служа Вере. Так было всегда.

– Несколько веков назад была война. Война между орденами, развязанная Седьмым орденом.

Харлик покачал головой.

– Война возникла внутри самого Седьмого ордена. Он раскололся изнутри, и прочие ордена оказались втянуты в конфликт. Война была долгой и ужасной, погибли тысячи. Когда она окончилась, выживших членов Седьмого ордена и простонародье, и знать боялись до безумия. Конклав решил, что Седьмой орден скроется из фьефов и больше не будет показываться народу. Дом его был разрушен, книги сожжены, братья и сестры рассеялись и скрылись. Однако Вера требует, чтобы орденов было семь, зримых или незримых.

– Вы имеете в виду, что на самом деле Седьмой орден так и не был уничтожен? Что он действует втайне?

– Я и так сказал вам слишком много. Не требуйте большего.

– А аспекты это знают?

Харлик зажмурился и ничего не ответил.

Ваэлин внезапно рассвирепел. Он сграбастал его за грудки, сдернул с табурета и прижал к стене.

– Аспекты знают?!!

Харлик съежился, обмяк у него в руках и испуганно забормотал, брызжа слюной:

– Конечно, знают! Они все знают!

Слова Харлика попали в точку. Воспоминания хлынули потоком. То выражение в глазах мастера Соллиса, когда он впервые произнес: «Когда-то их было семь». Испуг аспекта Элеры при этих же словах, и то, как Соллис переглянулся с ней после их рассказа о Темных способностях Одноглазого. И понимание в глазах аспекта Арлина. «Я, наверно, дурак, – сказал он себе. – Что не увидел этого сразу. Аспекты веками лгали Верным».

Он отпустил Харлика и вернулся к очагу. Книги уже почти обратились в пепел, кожаные переплеты покорежились и обуглились.

– А другие Одаренные этого не знают, верно? – спросил он, снова взглянув на Харлика. – Они не знают, кто вы.

Харлик покачал головой.

– Вы здесь с заданием?

– Я вам больше ничего не могу сказать, брат, – голос у Харлика был напряженный, но полный решимости. – Не спрашивайте, прошу вас.

– Как вам угодно, брат.

Он направился к двери, выглянул наружу, посмотрел на залитые лунным светом развалины.

– Буду вам признателен, если вы не станете упоминать о том, что брат Норта выжил, в отчетах, адресованных вашему аспекту.

Харлик пожал плечами:

– Брат Норта – не моя забота.

– Спасибо.

* * *

Он несколько часов бродил в развалинах, и воспоминания неслись в его голове бурным потоком. «Они знали все это время. Они знали». Ваэлин не мог решить, отчего он в таком смятении: оттого, что ощущает себя преданным, или причина лежит глубже. «Аспекты воплощают все достоинства Веры. Они сами суть Вера. И если они лгали…»

– Лучше бы ты и правда отправился с нами.

Он поднял глаза и увидел Норту, примостившегося на массивном обломке поваленной статуи. Ваэлин не сразу опознал мраморную голову бородатого мужчины, с выражением лица, говорящим о глубоких раздумьях. Очевидно, одно из городских светил, увековеченное в камне. Кто это был, философ или король? А может, и бог. Ваэлин прислонился ко лбу статуи, провел рукой по глубоким морщинам на челе. Кто бы это ни был, ныне он забыт. Всего лишь огромная каменная голова, которая ожидает, пока века обратят ее в пыль, в городе, где не осталось никого, кто помнил бы ее имя.

– Я… я не могу, – сказал он наконец Норте.

– Теперь ты уже говоришь не столь уверенно.

– Может быть. Но все равно, мне многое нужно узнать. И ответы я могу найти только в ордене.

– Ответы на что?

«Что-то растет. Угроза, опасность, что-то, что грозит нам всем. Я уже давно это чувствовал, хотя осознал только теперь». Ваэлин не стал этого говорить. У Норты теперь новый путь, новая семья. Если поделиться с ним, это станет для него лишней ношей.

– Мы все ищем ответы, брат, – сказал он. – Хотя ты, кажется, свои уже отыскал.

– Это правда.

Норта спрыгнул со статуи и протянул ему свой меч.

– Возьми и его вместе с талисманом. Будет тебе лишнее доказательство.

– Он может тебе пригодиться. Дорога в Северные пределы долгая и опасная. Этим людям понадобится твоя защита.

– Защищать можно по-разному. А я уже пролил достаточно крови этим мечом. Я намерен дожить до конца своих дней, больше не лишая никого жизни.

Ваэлин взял меч.

– Когда вы уйдете?

– Зимы ждать не имеет смысла. Однако убедить остальных может оказаться непросто. Некоторые из них живут здесь уже много лет.

Он помолчал. Выражение его лица неожиданно сделалось застенчивым.

– А медведя я не убивал.

– Что-что?

– Во время испытания глушью. Я его не убивал. Шалаш, который я построил, рухнул от ветра. Я был в отчаянии, я замерзал, я блуждал в снегу. Я нашел пещеру и решил, что это Ушедшие привели меня в убежище. Увы, живший там медведь не любил гостей. Он гнался за мной несколько миль и загнал на край обрыва. Мне удалось ухватиться за ветку, а медведю не повезло. Однако я довольно долго им кормился.

Ваэлин расхохотался. Смех странно звучал тут, среди руин, очень неуместно.

– Ах ты врунишка!

Норта усмехнулся.

– Это главный мой талант, не считая стрельбы из лука.

Он перестал улыбаться.

– Мне будет не хватать тебя, и остальных тоже. Однако не могу сказать, что сожалею о том, что я сделал с владыкой битв.

Они вернулись в лагерь, подбросили дров в затухающий костер и несколько часов беседовали об ордене и своих братьях. Когда Норта, наконец, ушел в шалаш, который он делил с Селлой, Ваэлин закутался в плащ, зная, что утром проснется рано и уйдет не прощаясь. И прежде чем провалиться в сон, он понял, почему: «Мне хочется остаться».

Часть IV

«Помимо многочисленных лживых утверждений касательно мнимого вероломства альпиранских незаконных торговцев, королю Янусу требовался юридический инструмент, который бы обеспечил предпосылки для войны. Соответственно, в результате интенсивных изысканий в королевских архивах на свет был извлечен забытый договор, подписанный около четырехсот лет назад. Документ, бывший на самом деле давно утратившим силу довольно стандартным торговым соглашением о тарифах между владыкой Азраэля и независимыми на тот момент городами-государствами Унтешем и Марбеллисом, дал королевскому владыке правосудия возможность ухватиться за второстепенный пункт, формализующий соглашения о сотрудничестве в подавлении мельденейских пиратов. И благодаря творческому переводу оригинального альпиранского текста и умелому крючкотворству, этот пункт договора превратился в признание суверенитета. Так было сфабриковано лживое заявление, что вторжение якобы представляет собой всего лишь возвращение собственности, которая и так уже принадлежала королю.

Флот вторжения появился в виду альпиранского побережья на девяносто шестой день правления императора Алюрана (да славится его мудрость и милосердие). Несмотря на то что недавнее ухудшение отношение между нашей империей (да живет она вечно) и Объединенным Королевством заставило некоторых императорских советников предупредить о возможном вторжении, то, что флот короля Януса был сравнительно невелик, заставило многих отмахнуться от их страхов. Императорский математик Рериен Альтурс вычислил, что для доставки королевской стражи к нашим берегам потребуется флот численностью не менее полутора тысяч кораблей, а у Королевства было едва пятьсот и лишь половина из них – боевые. Увы, наших ушей не достигли вести о предательских действиях народа мельденейских пиратов (да поднимется океан, дабы поглотить их острова), которые согласились перевезти войска Королевства через Эринейское море. Источники расходятся относительно того, какую цену уплатил король Янус за эту услугу. Мнения варьируют от не менее чем трех миллионов золотых и до предложения руки его дочери мельденейцу соответствующего ранга. Однако цена, видимо, и впрямь была высока, раз пираты забыли о своей ненависти к северянам, возникшей от уничтожения их города двадцатью годами ранее.

В результате весьма горестного стечения обстоятельств Светоч в тот самый момент присутствовал с официальным визитом в храме богини Муисиль в Унтеше в сопровождении сотни солдат императорской конной гвардии. Таким образом, он оказался всего в десяти милях от места высадки, когда явился перепуганный рыбак с известием о мельденейском набеге невиданных прежде масштабов. Светоч тотчас мобилизовал местный гарнизон, примерно три тысячи коней и пять тысяч копий, и глухой ночью выступил навстречу пришельцам, ища смести их обратно в море. На то, чтобы собрать войско и дойти до побережья, потребовалось несколько часов. Двигайся войско хоть немного быстрее, у Светоча был бы шанс нанести серьезный, возможно, даже смертельный удар воинству, которое все еще высаживалось на побережье. Однако первый высадившийся полк королевской стражи уже успел построиться и стал оборонять узкий проход сквозь дюны, ведущий на берег. Во главе этого полка стоял наиболее фанатичный и свирепый воин-жрец еретической веры Объединенного Королевства, Валин иль Сорна (да будет проклято вовеки его имя)».

Вернье Алише Сомерен «Великая Спасительная война», т. I (первоначальная версия), Альпиранские императорские архивы

Рассказ Вернье

– Должно быть, больно вам было найти тело своего брата, – сказал я. – Увидеть его таким… обезображенным.

Северянин поднялся на ноги, потер затекшие голени и с кряхтением распрямил спину.

– Да, не самое приятное зрелище, – согласился он. – То, что осталось, я предал огню, а его меч и медальон отвез назад в орден. Король и аспект Арлин поверили мне на слово без вопросов. Владыка битв, разумеется, был менее доверчив. Он назвал меня изменником и лжецом. Полагаю, он вызвал бы меня на поединок, если бы король не велел ему умолкнуть.

– Но что же за таинственный зверь убил Норту? – спросил я. – Вы так и не выяснили, что это было за существо?

– Говорят, на севере волки вырастают огромными. А в восточных утесах водятся свирепые обезьяны ростом вдвое больше человека, с собачьими головами.

Он пожал плечами.

– В природе немало опасностей.

Он подошел к лестнице, ведущей на палубу, и стал подниматься наверх.

– Мне надо подышать свежим воздухом.

Я вышел в ночь следом за ним. Небо было безоблачное, луна светила ярко, окрашивая бледно-голубым паруса и такелаж корабля, хлопающие на крепком морском ветру. Единственными моряками, которых я видел, были рулевой и смутный силуэт мальчишки, сидящего высоко на грот-мачте.

– Капитан вам велел сидеть в трюме! – проворчал рулевой.

– Что ж, ступай, разбуди его, – предложил я и присоединился к Аль-Сорне. Он стоял, облокотившись на фальшборт, и с отсутствующим выражением на лице смотрел на озаренное луной море.

– Зубы Моэзиса, – сказал он, указывая на россыпь белых пятнышек вдали, там, где волны бились об острые скалы. – Моэзис – мельденейский бог охоты, великий змей, что день и ночь напролет боролся с Маргентисом, богом в обличье огромной косатки. Столь яростна была борьба, что все море бурлило и материки разошлись в разные стороны. Когда же битва была окончена и мертвого Моэзиса прибило к берегу, тело его сгнило, а зубы остались, отмечая его путь. Дух его вернулся в море, и когда явились мельденейцы, чтобы охотиться в волнах, именно он указывал им путь, ибо его зубы указывают дорогу к их родной земле. Мы теперь в мельденейских водах. Полагаю, ваши корабли сюда заплывать не решаются.

– Мельденейцы – гнусные пираты, – коротко ответил я. – А любой из наших кораблей стал бы для них ценной добычей.

– Однако же корабль госпожи Эмерен был захвачен именно здесь.

Я ничего не ответил. Я и сам задавался неприятными вопросами по этому поводу, но с ним мне это обсуждать не хотелось.

– Насколько я понимаю, корабль и команду отпустили восвояси, – продолжал он. – Захватили только даму.

Я кашлянул.

– Несомненно, пираты сообразили, что за нее могут дать крупный выкуп.

– Не считая того, что они не стали требовать выкупа. Они потребовали лишь, чтобы я приплыл и сразился с их лучшим воином.

Его губы дрогнули, и я сообразил, что меня пытаются поддеть.

Я вспомнил горестную аудиенцию Эмерен у императора после суда над северянином, на которой она молила, чтобы приговор был изменен. «Смерть требует смерти! – твердила она. Ее тонкие черты были искажены гневом. – Этого требуют боги. Этого требует народ. Этого требует мой сын, оставшийся без отца. И этого требую я, государь, вдова убиенного Светоча Империи».

В ледяном молчании, последовавшем за ее тирадой, император молча и недвижно восседал на троне, и присутствующие гвардейцы и придворные смотрели в пол, шокированные и окаменевшие от растерянности. Когда император, наконец, заговорил, голос его был ровным, без тени гнева. Он провозгласил, что госпожа Эмерен нанесла оскорбление его особе и ей запрещено являться при дворе вплоть до дальнейших распоряжений. Насколько я знал, с тех пор они не обменялись ни единым словом.

– Вы можете подозревать все, что вам угодно, – сказал я Аль-Сорне. – Однако знайте, что император не склонен к интригам. Он никогда бы не опустился до мести. Все его поступки направлены на служение империи.

Он расхохотался.

– Сударь, ваш император отправил меня на Острова на смерть. Чтобы мельденейцы могли отомстить моему отцу, а эта благородная дама могла присутствовать при смерти человека, убившего ее мужа. Интересно, чья это идея, ее или их?

Возразить мне было нечего. Разумеется, все рассчитывали, что он умрет. Гибель Убийцы Светоча окончательно положит конец травме, которую война нанесла нашему народу, станет эпилогом к этому эпическому конфликту. Это ли было на уме у императора, когда он соглашался на предложение мельденейцев, – я не знаю. Как бы то ни было, Аль-Сорна, казалось, не испытывал страха и смирился со своей участью. Я спросил себя: а быть может, он на самом деле рассчитывает выжить в поединке со Щитом, который считается лучшим бойцом, когда-либо бравшимся за меч? История Убийцы Светоча не оставила у меня сомнений в том, что он и сам смертельно опасен, однако же его способности не могли не притупиться за годы, проведенные в плену. И даже если он одолеет, вряд ли мельденейцы попросту позволят сыну Сжигателя Города уплыть восвояси целым и невредимым. Он был человек, отправляющийся навстречу своей роковой судьбе. Я это понимал, и он, по всей видимости, тоже.

– Когда же король Янус поделился с вами своими планами по нападению на империю? – спросил я, стремясь вытянуть из него как можно больше исторических фактов, прежде чем мы прибудем на место.

– Примерно за год до того, как королевская стража отправилась в плавание к альпиранским берегам. В течение трех лет полк бродил по Королевству, истребляя мятежников и разбойников. Контрабандисты на южном побережье, банды головорезов в Нильсаэле, новые фанатики в Кумбраэле… Зиму мы провели на севере, сражаясь с лонаками, когда те решили, что пришло время устроить новый набег. Полк разросся, нам придали две лишних роты. После наших подвигов в Кумбраэле король даровал нам собственное знамя: волк, бегущий над Высокой Твердыней. И солдаты начали звать себя Бегущими Волками. Мне всегда казалось, что это звучит глупо, но им, похоже, нравилось. Молодые люди почему-то рвались встать под наше знамя, и отнюдь не все они были бедны, так что набирать людей по тюрьмам нам больше не приходилось. В Дом ордена приходило так много желающих, что аспекту пришлось ввести ряд испытаний, в основном на силу и проворство, но также и на Веру. Брали только тех, чья Вера была наиболее прочна и тела наиболее крепки. К тому времени, как мы прибыли в гавань, чтобы участвовать во вторжении, под моим началом было тысяча двести человек, вероятно, самые вышколенные и закаленные солдаты во всем Королевстве.

Он опустил взгляд на голубовато-белую морскую пену, разбегающуюся от бортов корабля. Лицо у него было угрюмым.

– А когда война окончилась, в живых осталось меньше двух третей. Королевской страже пришлось еще хуже: едва ли один из десяти вернулся домой, в Королевство.

«И поделом им!» – подумал я, но вслух этого не сказал.

– А что он вам говорил? – спросил я вместо этого. – Что король Янус назвал причиной вторжения?

Он поднял голову, глядя на Зубы Моэзиса, уходящие к туманному горизонту.

– Лазурит, пряности и шелк, – сказал он с легкой горечью в голосе. – Лазурит, пряности и шелк.

Глава первая

Лазурит, королевский дар, лежал у Ваэлина на ладони, и слабый свет ущербной луны мерцал на гладком камне. Безупречно ровную синеву нарушала лишь тонкая серебристо-серая прожилка. Это был самый крупный лазурит из когда-либо найденных. Большая часть из них были немногим крупнее виноградины, и Баркус сообщил Ваэлину, с трудом скрывая алчность, что за такой камень дадут достаточно золота, чтобы скупить половину Ренфаэля.

– О, слышите? – Голос у Дентоса был ровный, но Ваэлин заметил, как дергается у него нижнее веко. Это началось год назад, когда они заперли в ущелье большой отряд лонаков. Лонаки, как всегда, отказались сдаваться и ринулись прямиком на их строй, распевая песни смерти. Бой был короткий, но кошмарный, Дентос очутился в самой гуще, вышел целым и невредимым, но с дергающимся веком. Это становилось особенно заметно накануне битвы. – На гром похоже!

Он ухмыльнулся. Веко по-прежнему дергалось.

Ваэлин сунул лазурит в карман и окинул взглядом широкую равнину, прилегающую к морю. Редкая трава и кустарники были еле видны во мраке. Похоже, растительность на северном побережье Альпиранской империи была весьма скудной. За спиной у него шум, производимый многотысячной королевской стражей, строящейся на берегу, смешивался с грохотом прибоя и скрипом бесчисленных весел: множество мельденейских наемников подвозили к берегу все новые отряды. Однако, невзирая на шум, Ваэлин отчетливо расслышал отдаленный гром, звучащий в темноте.

– Быстро они, – заметил Баркус. – Может быть, они знали о нашей высадке.

– Ублюдки мельденейские! – Дентос отхаркнулся и сплюнул на песок. – Нельзя им доверять.

– Может быть, они просто заметили приближающийся флот, – предположил Каэнис. – Восемьсот кораблей не заметить трудно. А отсюда до гарнизона в Унтеше всего пара часов верхом.

– Как они узнали – это уже неважно, – сказал Ваэлин. – Важно, что они знают и что нас ждет нескучная ночка. Братья, по ротам! Дентос, лучники мне нужны вон на том холме.

Он обернулся в Джанрилу Норину, некогда менестрелю-неудачнику, теперь полковому трубачу и знаменосцу:

– «Стройся поротно»!

Джанрил кивнул, вскинул к губам трубу и протрубил сигнал. Люди, расположившиеся на отдых в дюнах, мгновенно отреагировали: вскочили и побежали строиться. Тысяча двести человек выстроились в ровные ряды всего за пять минут – быстро, не задумываясь, как свойственно профессиональным солдатам. Болтовни почти не было, смятения не было вовсе. Большинство уже не раз делали это прежде, а новобранцы брали пример с ветеранов.

Ваэлин дождался, пока все соберутся, потом пошел вдоль строя, высматривая пустые места, ободряюще кивая или отчитывая тех, у кого замечал нечищеную кольчугу или дурно застегнутые шлемы. Бегущие Волки носили самые легкие доспехи во всей королевской страже. Вместо обычных стальных кирас и шлемов с широкими полями у них были кольчуги и кожаные шлемы с железными пластинами. Легкие доспехи были удобнее для солдат, которых обычно использовали для преследования небольших шаек лонаков или разбойников в гористой местности или в густом лесу.

Осматривать строй на самом деле была работа не Ваэлина, а сержанта Крельника, однако это сделалось чем-то вроде традиционного ритуала перед битвой: он давал солдатам возможность увидеть своего командира, прежде чем воцарится хаос, им это позволяло отвлечься от грядущего кровопролития, а самого Ваэлина избавляло от утомительной необходимости произносить воодушевляющие речи, как делали прочие командиры. Он знал, что преданность солдат в основном основана на страхе и опасливом уважении к его крепнущей репутации. Любить его не любили, однако Ваэлин никогда не сомневался, что люди последуют за ним, невзирая на отсутствие речей.

Он остановился напротив человека, который некогда был известен как Галлис-Верхолаз, теперь же стал сержантом Галлисом из третьей роты. Галлис четко отдал ему честь.

– Милорд!

– Побриться бы вам не мешало, сержант.

Галлис ухмыльнулся. Шутка была старая: побриться ему не мешало всегда.

– Готовиться встречать конницу, милорд?

Ваэлин оглянулся через плечо. Равнина по-прежнему была окутана тьмой, но гром звучал все ближе.

– Пожалуй, да, сержант.

– Надеюсь, их убивать легче, чем лонаков.

– Ну, скоро узнаем.

Он прошел в тыл, где ждал его Джанрил Норин с Плюем. Трубач нервно сжимал поводья и старался держаться как можно дальше от печально знаменитых зубов. Увидев Ваэлина, Плюй всхрапнул и позволил ему сесть в седло, даже не дернув шкурой, как обычно. Конь всегда был таким перед боем: надвигающееся насилие почему-то действовало на него успокаивающе. С послушанием у Плюя по-прежнему были проблемы, зато за последние четыре года он показал себя великолепным боевым скакуном.

– Мерзкая кляча! – сказал Ваэлин, похлопав его по шее. Плюй громко заржал и копнул копытом песчаную почву. Тесный трюм и неудобства плавания через Эринейское море дались коню тяжело, и теперь он как будто радовался простору и грядущей битве.

Поблизости стояли пятьдесят конных разведчиков, и во главе их – мускулистый молодой брат с узким правильным лицом и ярко-голубыми глазами. Завидев Ваэлина, Френтис скупо улыбнулся и вскинул руку, приветствуя его. Ваэлин кивнул в ответ, сдерживая нахлынувшее чувство вины. «Надо было все же устроить так, чтобы избавить его от этого!» Но удержать Френтиса в Королевстве было невозможно: недавно прошедший посвящение брат уже успел прославиться ловкостью и отвагой и был слишком полезным пополнением в полку.

Джанрил Норин проворно вскочил на своего коня и подъехал вплотную.

– Сигнал «Готовься к конной атаке»! – приказал Ваэлин. Пропела труба: три коротких сигнала и один долгий. По рядам прошло шевеление: люди потянулись за кальтропами[7], которые носили за поясом. Это была идея Каэниса, пришедшая ему в голову, когда лонаки повадились атаковать полковые дозоры на своих крепких коренастых лошадках. Кальтропы сработали замечательно: настолько, что лонаки совсем отказались от этой тактики. Но сработает ли это теперь, с альпиранцами?

Впереди, во мраке, гром внезапно смолк. Теперь Ваэлин их видел: еле различимая в предрассветных сумерках длинная цепь всадников, дыхание коней клубится паром в прохладном воздухе, сверкают обнаженные сабли и наконечники копий… Он быстро прикинул их численность, и его настроения это не улучшило.

– Похоже, их там куда больше тысячи, милорд, – сказал Джанрил. В его сильном, звучном голосе слышалось напряжение ожидания. За прошедшие четыре года он не раз показал себя отважным солдатом, но ожидание боя способно выбить из колеи и самое отважное сердце.

– Ближе к двум, – буркнул Ваэлин. – И это только те, кого видно!

Две или больше тысячи опытных всадников против тысячи двухсот человек пехоты. Соотношение не из лучших. Ваэлин оглянулся через плечо на дюны, надеясь, что над песком внезапно покажутся копья королевской стражи. Всадники, отправленные им к владыке битв, наверняка уже добрались до него, хотя Ваэлин сомневался, что Аль-Гестиан поспешит отправить помощь. Вражда владыки битв оставалась прежней, и глаза у него злобно вспыхивали каждый раз, как Ваэлин имел несчастье оказаться в его присутствии, вспыхивали тем же стальным блеском, что зазубренный крюк, который владыка битв носил теперь вместо руки. «Неужто он готов будет проиграть войну ради того, чтобы увидеть меня мертвым?»

Строй альпиранских всадников помедлил, блестя во мраке, выстраивая ряды перед атакой. Издали был слышен одинокий голос, выкрикивающий не то приказы, не то слова ободрения. Всадники откликнулись ему, в один голос взревев: «Шалмаш!!!»

– Это значит «победа», милорд, – сказал Джанрил. На верхней губе у него блестел пот. – «Шалмаш»… Мне в свое время доводилось встречаться с альпиранцами.

– Рад это слышать, сержант.

Альпиранцы пришли в движение, поначалу тронулись рысью, потом перешли в легкий галоп. Три шеренги надвигались ровным строем. На каждом всаднике была кольчуга, шлем с острым навершием и белый плащ. Их дисциплинированность впечатляла: каждый всадник оставался на своем месте, и строй надвигался с точно выверенной скоростью. Ваэлину редко доводилось видеть настолько вышколенную конницу: даже личная королевская конная стража вряд ли сумела бы двигаться так в бою, а не на параде. Когда всадники приблизились на две сотни шагов, снова раздались возгласы и сигналы труб, и всадники ринулись в атаку, взяв копья наперевес, подавшись вперед, пришпорив коней. Ровный строй распался, превратился в беспорядочную массу коней и стали и понесся навстречу полку, точно гигантский кулак в латной рукавице.

Нужды в новых приказах не было: Бегущим Волкам уже доводилось встречать атаку конницы, хотя и не настолько мощную. Первая шеренга шагнула вперед и метнула кальтропы как можно дальше, потом опустилась на колени, в то время как вторая повторила маневр, а потом и третья. Теперь земля перед ними была усеяна торчащими по все стороны металлическими шипами, которых надвигающиеся всадники миновать никак не могли. Первая лошадь рухнула в пятидесяти ярдах от их рядов, повалив вместе с собой другую, отчаянно визжа, с кровью на копытах. Всадники начали придерживать коней или тоже падать. Вдоль всего строя альпиранцев атака захлебывалась, лошади падали или вставали на дыбы от боли, движение замедлилось, однако инерция разогнавшихся коней продолжала нести их вперед.

Дентос, стоявший на дюнах позади них, верно рассчитал время и отдал приказ своим лучникам. С годами отряд лучников разросся до двухсот человек, и медлительные арбалеты давно уступили место орденским боевым лукам. Искусные и натренированные ветераны с первого же залпа уложили минимум пятьдесят всадников, а потом хлынул ливень стрел: лучники выпускали стрелы одну за другой, как можно быстрее. Под этим непрестанным дождем атака альпиранцев остановилась окончательно. Три гордых шеренги превратились в сумятицу колеблющихся копий и встающих на дыбы лошадей.

Ваэлин снова кивнул Джанрилу, и трубач сыграл три долгих ноты, означающих атаку всем полком. Ряды отозвались дружным ревом, и все четыре роты бегом ринулись вперед, нацелив алебарды на всадников. Многие из альпиранцев в гуще боя побросали копья и схватились за сабли, теперь к общему шуму присоединился еще и лязг стали. Ваэлин увидел Баркуса в самой гуще боя. Его ненавистная двулезвийная секира вздымалась и падала среди хаоса, рубя без разбору людей и коней. По левую руку Каэнис повел свою роту в обход, чтобы атаковать строй альпиранцев слева, тесня их вбок и не давая обойти полк с фланга.

Ваэлин наметанным глазом смотрел, как противники крушили друг друга, ожидая неизбежного момента кризиса, когда ход битвы будет переломлен и начнут одолевать свои либо чужие. Он уже не раз видел, как это бывает: как люди атакуют друг друга с яростью, которой, казалось бы, нет предела, и вдруг поворачиваются и обращаются в бегство, словно некий первобытный инстинкт сообщает им о надвигающемся поражении. Но видя, как альпиранские конники в белых плащах продолжают рубиться с Бегущими Волками, невзирая на растущие потери, под непрекращающимся ливнем стрел, Ваэлин интуитивно понимал, что здесь внезапного бегства ждать не приходится. Эти люди были решительны, дисциплинированны и, насколько он мог судить, готовы биться насмерть, если потребуется. Полк уничтожил уже многих, но Волки по-прежнему были в меньшинстве, и альпиранцы принялись теснить их с правого фланга, где рота брата Иниша начинала проседать под давлением. Всадники пробивались сквозь давку и рубили измученных пехотинцев. Лучники Дентоса продолжали обстреливать врага, но вскоре стрелы у них иссякнут, а у альпиранцев людей еще достаточно.

Ваэлин снова оглянулся назад, но не увидел за дюнами никаких признаков подкрепления. «Если выживу – я, наверно, убью лорда Аль-Гестиана». Он обнажил меч, еще раз окинул взглядом поле битвы, увидел высокое знамя, развевающееся в центре толпы альпиранцев: серебряное колесо на голубом шелке. Ваэлин махнул рукой, привлекая внимание Френтиса, и указал мечом на знамя. Френтис кивнул, выхватил меч и отдал приказ своим людям следовать его примеру.

– Держись рядом! – приказал Ваэлин Джанрилу и пустил Плюя в галоп. Френтис и его разведчики мчались следом. Он провел их в обход дрогнувшей роты брата Иниша, стараясь держаться в стороне от боя, чтобы не оказаться втянутым в схватку раньше времени, потом резко завернул к беззащитному альпиранскому флангу. «Пятьдесят всадников против двух тысяч! Впрочем, и гадюка может убить вола, если попадет в нужную жилу».

Первый убитый им альпиранец был статный человек с угольно-черной кожей и ухоженной бородой, которая торчала наружу из-под подбородочного ремня шлема. То был великолепный всадник и хороший фехтовальщик, при приближении Ваэлина он ловко развернул скакуна и вскинул саблю в безупречном блоке. Клинок звездного серебра отрубил ему руку выше локтя. Плюй вздыбился, укусил альпиранского коня, стоптал соскользнувшего с седла всадника, из обрубка руки которого хлестала черная кровь. Ваэлин пришпорил коня, зарубил второго всадника: сперва рассек ему ногу, потом рубанул по лицу, и тот упал – челюсть у него висела отдельно от черепа, его крик превратился в беззвучное бульканье крови. На Ваэлина галопом налетел третий всадник, с копьем наперевес и лицом, побагровевшим от ярости и жажды крови. Ваэлин остановил Плюя, извернулся в седле, так что острие копья прошло мимо, разминувшись с ним на несколько дюймов, взмахнул мечом и разрубил шею несущемуся на него скакуну. Животное рухнуло, обливаясь кровью, всадник скатился с седла и вскочил на ноги, выхватив саблю. Плюй снова вскинулся на дыбы, ударил копытами, альпиранец рухнул, шлем у него отлетел в сторону.

Ваэлин приостановился и огляделся. Поблизости Френтис пронзал мечом спешенного альпиранца, а остальные конные разведчики прорубали себе путь сквозь толпу, хотя Ваэлин увидел среди побоища три трупа в синих плащах. Взглянув на роту брата Иниша, Ваэлин увидел, что ряды утвердились и выправились: наступление альпиранцев выдохлось.

Предупреждающий возглас Френтиса снова привлек его внимание к бою. Еще один альпиранец несся на него, вытянув саблю, а потом вдруг скатился с седла: ловко пущенная стрела полковых лучников, что стояли на дюнах, пронзила ему грудь. Однако конь убитого по-прежнему мчался вперед, с глазами, расширенными от ужаса, и с разгона врезался в бок Плюю, отчего оба они полетели на землю.

Плюй быстро поднялся на ноги, гневно храпя, лягая и кусая коня-обидчика, а потом помчался вдогонку за перепуганным животным, обратившимся в бегство. Ваэлину пришлось уворачиваться от решительных выпадов альпиранца на сером жеребце, отчаянно парируя удары, пока Френтис не вклинился между ними и не зарубил противника.

– Постой, брат! – крикнул он, перекрывая шум битвы, и остановился, чтобы спешиться. – Возьми моего коня!

– Оставайся в седле! – заорал в ответ Ваэлин, указывая на знамя в центре альпиранского войска. – Руби их!

– Но, брат!..

– Вперед!!!

Услышав непреклонный приказ, молодой брат, поколебавшись, ускакал прочь и стремительно скрылся в водовороте битвы.

Оглядевшись, Ваэлин увидел, что Джанрил тоже спешился: его конь лежал мертвым неподалеку. Нога у менестреля была разрублена, и он опирался на полковое знамя, неуклюже отмахиваясь мечом от всех альпиранцев, что оказывались поблизости. Ваэлин бросился к нему, уворачиваясь от копий, бросил метательный нож в лицо всаднику, который занес было саблю, чтобы зарубить менестреля, и всадник шарахнулся прочь со стальным дротиком, засевшим в щеке.

– Джанрил! – Ваэлин подхватил его прежде, чем тот упал, заметив меловую белизну кожи и мучительно исказившиеся черты.

– Прошу прощения, милорд, – сказал Джанрил. – Я езжу не так быстро, как вы…

Ваэлин отдернул его в сторону: на них ринулся альпиранец, и его копье пропахало землю. Ваэлин перерубил копье пополам, потом на обратном взмахе наполовину отрубил ногу всаднику, ухватил под уздцы его коня и заставил животное остановиться, в то время как его всадник с воплями рухнул наземь. Ваэлин, как мог, успокоил перепуганного коня и взгромоздил Джанрила ему на спину.

– Назад, на берег! – приказал он. – Найди сестру Гильму.

Он хлопнул коня по боку мечом плашмя, и они унеслись прочь сквозь сумятицу тел и металла. Менестрель угрожающе покачивался в седле.

Ваэлин схватил полковой штандарт и вонзил его в землю вертикально. Знамя захлопало на крепком утреннем бризе. «Оборона флага, – подумал он, насмешливо улыбаясь про себя. – Вот тебе и испытание схваткой!»

Ярдах в двадцати от него ряды альпиранцев внезапно смешались: люди отъезжали в сторону, в то время как всадник на великолепном белом скакуне продвигался вперед, махая саблей, чтобы ему освободили дорогу, и что-то командуя. Всадник был одет в белую эмалевую кирасу, украшенную вычурным золотым узором, напоминающим колесо на знамени, которое по-прежнему развевалось в гуще войска альпиранцев. Шлема на всаднике не было, и его бородатое, с оливковой кожей лицо застыло гневной маской. Как ни странно, бывшие вокруг люди стремились его удержать, один даже потянулся было схватить его коня за повод, но тут же отшатнулся с раболепной почтительностью: человек в белом доспехе свирепо рявкнул на него. Он легким галопом выехал вперед, на миг остановился, направил свою саблю на Ваэлина, бросая вызов, и, пришпорив коня, ринулся в атаку.

Ваэлин ждал, опустив меч, слегка расставив ноги, дыша медленно и ровно. Человек в белом надвигался, осклабившись, в глазах у него пылала ярость. «Гнев, – вспомнил Ваэлин наставления мастера Соллиса, урок, слышанный много лет назад, – гнев тебя погубит! Человек, в гневе атакующий готового к бою врага, умер прежде, чем нанес первый удар».

Соллис, как и всегда, оказался прав. Этот человек в красивом белом доспехе, на великолепном коне, этот отважный, полный ярости человек был уже мертв. Его отвага, его оружие, его доспехи не значили ничего. Он убил себя в тот миг, как ринулся в атаку.

Это был один из наиболее опасных уроков, которые они усвоили от безумного старого мастера Ренсиаля: как защититься от прямой атаки конного противника. «Когда ты пеш, у конного врага перед тобой всего одно преимущество, – говорил им лошадник с дикими глазами много лет назад на тренировочном поле. – Это лошадь. Отбери у него лошадь, и он останется таким же человеком, как и любой другой». Сказав так, он потом в течение часа гонялся за ними по полю на резвом гунтере, пытаясь стоптать их конем. «Пригнись и кувыркнись! – орал он пронзительным голосом безумца. – Пригнись и кувырнись!»

Ваэлин дождался, пока сабля человека в белом окажется от него на расстоянии вытянутой руки, ушел вправо, нырнул мимо грохочущих копыт, перекувыркнулся, встал на колени и, взмахнув мечом, перерубил коню заднюю ногу. Его обдало кровью, конь с визгом рухнул наземь, человек в белом принялся барахтаться, пытаясь встать, а Ваэлин перепрыгнул через бьющуюся на земле лошадь, взмахом меча отвел саблю и нанес удар сверху вниз. Эмалевый нагрудник разошелся от удара. Человек в белом рухнул, закашлялся кровью и умер.

И альпиранцы остановились.

Они остановились. Вскинутые сабли замерли в воздухе, потом бессильно повисли в опустившихся руках хозяев. Несущиеся в атаку всадники натянули поводья и потрясенно уставились на них. Все альпиранцы, что могли видеть произошедшее, просто перестали сражаться и воззрились на Ваэлина и труп человека в белом. Некоторые так и стояли, пялясь, пока их не сразило стрелой или мечом Бегущего Волка.

Ваэлин посмотрел на лежащий перед ним труп: разрубленное золотое колесо на окровавленной кирасе тускло блестело в разгорающемся свете утра. «Должно быть, это кто-то важный?»

– Эрухин Махтар!

Эти слова произнес упавший с коня альпиранец. Он, пошатываясь, подошел поближе, зажимая рану на руке, и по его окровавленному лицу катились слезы. В голосе его было нечто, нечто большее, чем гнев или обвинение: глубокое отчаяние, которое Ваэлину доводилось слышать нечасто. «Эрухин Махтар!» Слова, которые ему в грядущие годы предстояло услышать еще тысячу раз.

Раненый неуверенно шагнул вперед. Ваэлин приготовился было ударить его гардой меча – в конце концов, он был безоружен. Однако человек не пытался атаковать: он, пошатываясь, миновал Ваэлина и рухнул рядом с трупом человека в белом, всхлипывая, точно ребенок. «Эрухин аст форгаллах!» – взвыл он. Ваэлин в ужасе смотрел, как человек выхватил из-за пояса кинжал, не колеблясь, вонзил его себе в горло и рухнул поперек трупа в белом, заливая его кровью из раны.

Самоубийство как будто развеяло оцепенение, сковавшее альпиранцев, и внезапно яростный вопль пронесся над рядами, и все глаза уставились на Ваэлина, сабли и копья нацелились на него, люди зашевелились и начали стягиваться к нему. На всех лицах была написана убийственная ненависть.

Раздался грохот, словно тысяча молотов ударила по тысяче наковален, и ряды альпиранцев вновь содрогнулись. Ваэлин увидел, как люди взлетают в воздух под напором того, что ударило им в тыл. Альпиранцы пытались сесть в седло и встретить новую угрозу лицом к лицу, но поздно: клин полированной стали рассек войско надвое.

Массивная фигура, с головы до ног одетая в доспехи и восседающая на высоком вороном скакуне, прокладывала себе путь сквозь сравнительно легкую альпиранскую конницу, и палица в руках всадника летала так стремительно, что казалась размытой, вышибая жизнь и из людей, и из лошадей. За спиной у всадника еще сотни и сотни одетых сталью людей сеяли смерть и разрушение, длинные мечи и палицы взлетали и падали со смертоносной свирепостью. Разгневанные альпиранцы яростно оборонялись, и немало рыцарей исчезли в месиве топочущих копыт, однако альпиранцам недоставало ни людей, ни стали, чтобы устоять перед подобным натиском. Вскоре все было кончено, все альпиранцы были убиты либо ранены. В бегство не обратился никто.

Массивный всадник на черном жеребце привесил палицу к седлу, рысью подъехал к Ваэлину и поднял забрало. Под забралом обнаружилось широкое обветренное лицо с дважды переломанным носом и глазами, окруженными глубокими старческими морщинами.

Ваэлин отвесил торжественный поклон.

– Владыка фьефа, лорд Терос!

– Приветствую, лорд Ваэлин.

Владыка фьефа Ренфаэль окинул взглядом резню и разразился лающим хохотом.

– Что, никогда еще не был так рад видеть ренфаэльца, а, парень?

– Это правда, милорд.

Высокий молодой рыцарь натянул поводья рядом с владыкой фьефа. Его правильное лицо было перемазано потом и кровью, синие глаза взирали на Ваэлина с отчетливой, но невысказанной недоброжелательностью.

– Лорд Дарнел! – приветствовал его Ваэлин. – Примите благодарность от меня и от всех моих людей вам и вашему батюшке.

– Что, Сорна, все еще живы? – отвечал молодой рыцарь. – Ну что ж, хоть король будет доволен.

– Язык попридержи, парень! – рявкнул лорд Терос. – Прошу прощения, лорд Ваэлин. Парень всегда был балованный. Лично я считаю, что это все его маменька виновата. Троих сыновей она мне родила, и этот – единственный, что родился живым, помоги мне Вера.

Ваэлин заметил, как сжались руки молодого рыцаря на рукояти меча, как щеки у него вспыхнули от гнева. «Еще один сын, ненавидящий своего отца, – заметил он про себя. – Распространенный недуг».

– Прошу прощения, милорд, – он снова поклонился, – мне следует заняться своими людьми.

Он зашагал обратно к морю, переступая через убитых и умирающих. Утреннее солнце вставало над кровавым полем. Ваэлин снова достал лазурит, поднес его к глазам, глядя, как солнечный свет играет на его поверхности, и вспомнил тот день, когда король всучил ему этот камень. День, когда лорд Дарнел возненавидел его. День, когда заплакала принцесса Лирна.

«День, когда умолкла песнь крови».

– Лазурит, пряности и шелк, – негромко сказал он.

Глава вторая

Включение ренфаэльских рыцарских турниров в летнюю ярмарку было сравнительно недавним новшеством, однако эта забава быстро сделалась чрезвычайно популярна в народе. Толпа восторженно ревела, наблюдая за особенно зрелищным поединком, пока Ваэлин пробирался к королевскому павильону, накинув капюшон, чтобы избежать назойливых взглядов. На ристалище рыцарь вылетел из седла в облаке щепок, его противник бросил обломок копья в толпу.

– Ну вот, еще одному надменному ублюдку больше не встать на ноги! – заметил краснорожий мужик, заставив Ваэлина задаться вопросом, что больше нравится народу: смотреть на поединки или на то, как калечатся богатеи.

Стражник у входа в павильон приветствовал его низким поклоном, приличествующим его рангу, и, мельком взглянув на предъявленный королевский мандат, откинул занавес у входа и почти тут же пригласил его внутрь. Ваэлин всего два дня как вернулся с севера, однако слухи о его предполагаемой великой победе над лонаками уже успели разлететься.

У него забрали оружие и препроводили в королевскую ложу. Ваэлин был нимало не удивлен, увидев там принцессу Лирну, одну.

– Здравствуйте, брат! – с улыбкой приветствовала она и протянула ему руку для поцелуя. Ваэлин ненадолго растерялся: прежде она никогда этого не делала, подобные почести мало кому оказывали, тем более на виду у всего населения столицы. Тем не менее он опустился на одно колено и прижался губами к костяшкам ее кисти. Рука у нее оказалась теплее, чем он помнил, и Ваэлин рассердился на себя за то, что ему понравилось это ощущение.

– Ваше высочество, – сказал он, поднявшись и пытаясь говорить как можно безразличнее, что не вполне ему удавалось, – ваш отец призвал меня к себе…

Принцесса махнула рукой.

– Он сейчас придет. Батюшка, кажется, куда-то подевал свой любимый плащ. Он теперь без него на улицу не выходит.

Она указала на скамью рядом с собой.

– Не угодно ли присесть?

Ваэлин сел и стал смотреть турнир. На противоположных концах ристалища собирались две группы рыцарей, около тридцати в каждой, одна под знаменем в красно-белую клетку с изображением орла, вторая – под флагом с рыжим лисом на зеленом поле.

– Кульминация ренфаэльского турнира – общая схватка, – пояснила принцесса. – Рыжий лис – знамя барона Хьюлина Бендерса, это он там в ржавых доспехах. Он прежде был старшим вассалом владыки фьефа лорда Тероса. А орел принадлежит лорду Дарнелу, наследнику владыки фьефа. По-видимому, эта схватка должна разрешить давнишнюю неприязнь между ними двоими.

Она взяла белую шелковую перевязь со стоящего рядом столика.

– Меня уговорили вручить это тому остолопу, которого я сочту агрессивнее остальных. По-видимому, вид громадных мужчин, одетых в броню и лупящих друг друга до потери сознания, обязан растрогать мое женское сердце.

– Чрезвычайно ошибочное суждение, ваше высочество.

Она обернулась к нему и усмехнулась.

– Да, брат, уж вы-то подобной ошибки не совершите.

– Надеюсь, что нет.

Он смотрел, как противники выстроились в две шеренги, как отдали честь, а потом ринулись друг на друга во весь опор, размахивая мечами и палицами. Сошлись они с таким грохотом и лязгом, что Ваэлин с принцессой поморщились. Последующий бой представлял собой сплошное месиво падающих всадников и звенящего оружия. Ваэлин знал, что в таких схватках полагается бить только плашмя, но большинство, похоже, пренебрегали этим правилом: он увидел как минимум три одетые в сталь фигуры, которые упали и остались лежать неподвижно.

– Так вот как выглядит битва! – заметила Лирна.

– Ну, более или менее.

– Ну и как он вам? Наследник владыки фьефа?

Ваэлин посмотрел, как лорд Дарнел ударил противника по шлему рукоятью меча, и тот соскользнул на взрытую землю – из-под забрала у него хлестала кровь.

– Он хорошо сражается, ваше высочество.

– Хотя и не так хорошо, как вы, я уверена. И он не обладает вашей прозорливостью и цельностью. Женщины будут спать с ним ради его влияния и богатства, а не из любви. Мужчины будут следовать за ним за деньги или из чувства долга, но не из преданности.

Она помолчала. Выражение ее лица сделалось слегка раздраженным.

– А отец полагает, будто он станет мне прекрасным мужем!

– Я уверен, что ваш отец желает вам только добра…

– Мой отец желает, чтобы я дала потомство. Он желает, чтобы дворец был полон орущих отродий рода Аль-Ниэрен и чтобы в их жилах текла кровь владыки фьефа Ренфаэль. Как последняя печать на их договоре. Я столько всего сделала, служа Королевству, а отец все равно видит во мне не более чем свиноматку!

– Ваше высочество, «Катехизис соединения» недвусмысленно гласит, что никого, ни мужчину, ни женщину, нельзя принудить вступить в брак против их воли.

– Моей воли! – принцесса горько рассмеялась. – С каждым годом, что проходит вне брака, моя вола слабеет и рушится. У вас есть меч, ножи и лук. А для меня единственное оружие – ум, лицо да обещание власти, что лежит в моем чреве.

Эта открытость и прямота выбивала из колеи. Куда только делось напряжение, сознание общей вины? «Не забывай, – предупредил он себя, – не забывай, кто она такая. И что мы сделали вместе». Он обратил внимание, как принцесса следит глазами за лордом Дарнелом в гуще схватки, как оценивающе и расчетливо она смотрит, как кривятся ее губы в еле скрываемой усмешке отвращения.

– Ваше высочество, – сказал он, – сомневаюсь, что вы устроили эту встречу лишь ради того, чтобы узнать мое мнение о человеке, за которого вы даже не собираетесь выходить замуж. Быть может, вы хотели поделиться новой теорией?

– Если вы имеете в виду – насчет резни аспектов, то, боюсь, мое мнение осталось неизменным. Хотя я обнаружила еще один фактор. Скажите, вы слышали о Седьмом ордене?

Она пристально смотрела на Ваэлина, и он понимал, что ложь она обнаружит.

– Это предание, – он пожал плечами. – Почти легенда. Некогда существовал орден Веры, чьей целью было изучение Тьмы.

– Так вы в это не верите?

– Историю я оставляю брату Каэнису.

– Тьма… – негромко произнесла принцесса, пробуя слово на вкус. – Захватывающая тема. Сплошные суеверия, разумеется, однако они чрезвычайно регулярно встречаются в исторических источниках. Я сходила в Большую библиотеку и заказала все книги, что имеются по данной теме. Из-за этого случился небольшой переполох: оказалось, что почти все более старые книги украдены.

Ваэлин вспомнил брата Харлика, швыряющего книги в огонь у себя в разрушенном городе.

– А как эта легенда связана с резней аспектов?

– Об этом злосчастном происшествии тоже ходят легенды. Я взяла на себя труд собрать их все – втайне, разумеется. В основном это всякий вздор, преувеличения, разрастающиеся с каждым разом, особенно там, где речь идет о вас, брат. Знаете ли вы, что вы в одиночку убили десятерых наемников, каждый из которых был вооружен магическими клинками, что пьют кровь убитых?

– Я такого не припомню, ваше высочество.

– Вот и я сомневалась. Но, хотя эти рассказы и вздор, все они объединены общей темой: каждая из них окрашена частицей Тьмы, а в самых необузданных фантазиях содержатся упоминания о Седьмом ордене.

Невзирая на все свое недоверие, Ваэлин не мог не признать, что принцесса умна. То, что он прежде принимал за низменную хитрость, оказалось лишь одной из граней незаурядного интеллекта. За минувшие три года Ваэлин не раз размышлял о смысле откровений Харлика из разрушенного города, пытаясь свести воедино разрозненные нити сведений. Но все никак не клеилось: кажущаяся подлость аспектов по отношению к Верным, могущество Одноглазого, знакомый голос непонятного существа, что смотрело на него глазами Хентеса Мустора. Сколько он ни бился, а связи не видел. Его преследовало ощущение чего-то недосягаемого, глубокого вывода, к которому не могла привести даже песнь крови. «А она сможет? И, даже если сможет, можно ли ей доверить такие сведения?» Идея довериться принцессе была, разумеется, абсурдной. Но даже те, на кого нельзя положиться, могут быть полезны…

– Скажите, ваше высочество, – спросил он, – а для чего бы ученому человеку, всецело преданному знанию, прочитав книгу, тут же швырять ее в огонь?

Принцесса озадаченно нахмурилась.

– А это важно?

– Будь это неважно, разве я стал бы спрашивать?

– Нет. Я сомневаюсь, что вы стали бы меня о чем-то спрашивать без особой необходимости.

На ристалище теперь осталось не больше десятка рыцарей, продолжающих сражаться. Лорд Дарнел обменивался ударами с бароном Бендерсом. Заржавленные доспехи последнего отнюдь не мешали ему свирепо сражаться.

– Будь этот человек и в самом деле предан знанию, – продолжала принцесса, как будто предыдущего замечания и не было, – то сожжение книги показалось бы ему чудовищным преступлением. Случалось и прежде, что книги жгли: король Лакрил Безумный прославился тем, что как-то раз устроил костер из всех книг Варинсхолда, объявив, что любой подданный, умеющий читать – изменник, достойный казни. К счастью, Шестой орден вскоре после этого его сместил. Однако безумие Лакрила было не лишено логики. Ценность книги – в знаниях, которые она содержит, а знания всегда опасны.

– Значит, сожжение книги устраняет опасность, связанную со знанием.

– Быть может. Вы сказали, что тот человек был ученый. Насколько ученый?

Ваэлин замялся, не желая называть его имя.

– Он некогда работал в Большой библиотеке.

– Значит, и правда ученый…

Она поджала губы.

– Вам известно, что я никогда не перечитываю книги? В этом нет нужды. Я прекрасно помню каждое слово.

Она говорила об этом как о чем-то само собой разумеющемся, и Ваэлин понял, что это не хвастовство.

– Значит, человеку, обладающему подобным даром, ни к чему хранить книгу – опасную книгу. После того, как он ее прочел, знания и так останутся при нем.

Она кивнула.

– Возможно, тот человек пытался сберечь такие знания, а не уничтожить их.

«Так вот в чем задача Харлика! Он похитил из Большой библиотеки Темные книги. Уничтожить их, чтобы скрыть содержащиеся в них знания, но сперва прочитать, чтобы сохранить их, защитить их. Но для чего?»

– Вы мне так и не скажете, верно? – спросила принцесса. – Кто он был. Где вы его нашли.

– Всего лишь любопытный случай, коему я был свидетелем…

– Я уважаю вас, брат, и знаю, что это не взаимно. Я понимаю, что вы обо мне не слишком высокого мнения. Но мое уважение к вам всегда основывалось на том, что вы мне не лжете. Правда, которую вы говорите, может быть неприятной, но это всегда правда. Говорите правду, прошу вас.

Он встретился с ней взглядом и был потрясен, обнаружив, что в глазах у нее стоят слезы. «Она и вправду плачет? Не может быть!»

– Я не знаю, могу ли я вам довериться, – честно ответил Ваэлин. – Мы с вами некогда совершили чудовищное деяние…

– Я же не знала! – яростно прошептала принцесса. Она подалась ближе и взволнованно заговорила: – Линден пришел ко мне с этой безумной идеей похода в Мартише. Отец велел мне благословить это его предприятие. Я Линдену ничего не обещала, я действительно любила его, но как сестра любит брата. А вот он любил меня куда больше, чем сестру, и услышал то, что хотел услышать. Клянусь, я не знала истинной подоплеки отцовского замысла! В конце концов, туда отправлялись и вы тоже, а я знала, что вы на убийство не способны!

Слезы пролились у нее из глаз и покатились по безупречному овалу лица.

– Я же провела свое собственное расследование, Ваэлин. Я знаю, вы не убивали его, вы просто избавили его от мучительной смерти. Я вам говорю все это, потому что теперь мне надо, чтобы вы мне поверили. Вы должны прислушаться к моим словам. Вы должны отказаться сделать то, о чем сегодня попросит вас мой отец!

– А о чем он меня попросит?

– Принцесса Лирна Аль-Ниэрен!

Голос был мощный. Властный. Королевский. Ваэлин не видел Януса более года и обнаружил, что король состарился еще сильнее: морщины на лице сделались глубже, в медной гриве появилось больше седых прожилок, плечи сутулились заметнее. Но голос по-прежнему был королевский. Оба они встали и поклонились, внезапно заметив гробовое молчание толпы.

– Дочь Королевского рода Аль-Ниэрен, – продолжал король, – принцесса Объединенного Королевства, вторая в очереди наследница трона.

Худая, усеянная пигментными пятнами рука появилась из-под горностаевой королевской мантии и указала на ристалище у них за спиной.

– Вы забываете о своих обязанностях!

Ваэлин обернулся и увидел лорда Дарнела, преклонившего колено перед королевским павильоном. Позади него разбредались с поля поверженные рыцари. Иных уносили на носилках. В числе последних был и барон Бендерс в своих ржавых доспехах. Невзирая на смиренную позу, лорд Дарнел стоял, вскинув голову, прижимая к боку свой шлем. Его взгляд, устремленный на Ваэлина, сверкал лютой, пугающей ненавистью.

Лирна проворно утерла слезы и еще раз поклонилась.

– Простите, батюшка, – сказала она с наигранным кокетством. – Мне так давно не доводилось беседовать с лордом Ваэлином…

– Вашего внимания, миледи, сейчас заслуживает не лорд Ваэлин.

На ее лице промелькнул гнев, но принцесса быстро овладела собой и натянуто улыбнулась.

– Да, конечно же!

Она обернулась, вскинула белую перевязь и жестом подозвала к себе лорда Дарнела.

– Вы прекрасно сражались, милорд.

Лорд Дарнел отвесил подчеркнуто официальный поклон, протянул руку в латной рукавице, взял перевязь и заметно поморщился, когда принцесса отвела руку прежде, чем он успел ее поцеловать. Он отступил назад и вновь устремил свирепый взгляд на Ваэлина.

– Насколько я понимаю, лорд Ваэлин, – сказал он дрожащим от ярости голосом, – братьям Шестого ордена запрещено биться на поединках.

– Вы правы, милорд.

– Жаль, весьма жаль.

Рыцарь еще раз поклонился Лирне и королю и, не оглядываясь, зашагал прочь с ристалища.

– Похоже, наш блестящий юноша вас невзлюбил, – заметил король.

Ваэлин встретился взглядом с королем и снова увидел ту же совиную расчетливость, которую помнил по их первой отвратительной сделке.

– Меня многие не любят, ваше величество. Я привык.

– Ну мы-то вас любим, верно, дочь моя? – спросил король у Лирны.

Принцесса кивнула и ничего не сказала. Лицо у нее было непроницаемое.

– Возможно, даже слишком, похоже. Когда она была девочкой, я опасался, что ее сердце окажется слишком холодным и не позволит ей привязаться к мужчине. А теперь вот я предпочел бы, чтобы оно застыло снова.

Ваэлин не привык смущаться, и ему это показалось невыносимым.

– Вы посылали за мной, ваше величество.

– Да.

На этот раз король задержал взгляд на принцессе Лирне на секунду дольше.

– Да, посылал.

Он повернулся и указал на выход из павильона.

– Я хотел познакомить вас с одним человеком. Дочь моя, пожалуйста, останьтесь и постарайтесь показать собравшемуся простонародью, что мы с вами, как бы то ни было, все-таки выше их.

– Конечно, батюшка, – ответила принцесса бесцветным голосом.

Ваэлин опустился на одно колено, взял протянутую ею руку и еще раз запечатлел поцелуй на теплой коже. «Даже те, на кого нельзя положиться, могут быть полезны».

– Ваше высочество, – сказал он, вставая и отчетливо сознавая, что король рядом, – мне кажется, вы не правы.

– Не права?

У него было множество причин не делать этого, это было чудовищное нарушение этикета, однако он подступил ближе, поцеловал ее в щеку и шепнул на ухо:

– Тьма – это не суеверия. Порасспрашивайте в южных кварталах, пусть вам расскажут про Одноглазого.

* * *

– Ты хотел меня испытать, Юный Ястреб?

Они вышли с противоположной стороны павильона. Они были одни, если не считать двоих стражников. Король чапал по грязи, подол его горностаевой мантии был весь измазан. Он сделался как-то ниже ростом, съежился от старости, его голова едва доходила Ваэлину до плеча.

– Испытать, ваше величество? – переспросил Ваэлин.

Король развернулся и накинулся на него.

– Не шути со мной, мальчик! – он впился в него взглядом. – Не надо!

Ваэлин бестрепетно встретил его взгляд. Может, король и сова, но вот он больше уже не мышонок.

– Вас оскорбляет моя дружба с принцессой Лирной, ваше величество?

– Нет между вами никакой дружбы! Ты ее на дух не переносишь, и не зря.

Король склонил голову, задумчиво сощурил глаза.

– Она хотела показать тебе этого блестящего юнца, возбудить в тебе ревность. Так?

«Кешет, – вспомнил Ваэлин ее слова в саду Аль-Гестиана. – Атака лжеца. Спрятать один ход внутри другого». Лорд Дарнел был отвлекающим маневром, тем, чего ожидал ее отец. «Вы должны отказаться сделать то, о чем сегодня попросит вас мой отец».

Он пожал плечами:

– Видимо, да.

– Что ты ей сказал? Ты же не просто хотел урвать поцелуйчик, я знаю!

Ваэлин натянуто, застенчиво ухмыльнулся.

– Я ей сказал, что ее красота увядает, а вместе с ней и возможности.

Король крякнул и снова побрел по грязи, заметно сутулясь.

– Не стоит ее так поддевать. Важно, чтобы вы не сделались врагами. Ради Королевства, понимаешь?

– Понимаю, ваше величество.

– Она за него замуж не собирается, да?

– Очень сильно сомневаюсь.

– Я так и знал, – король вздохнул устало и разочарованно. – Если бы еще этот малый не был таким болваном! Тяжко все-таки иметь умную дочь. При такой красоте, да еще и ум – это противоестественно. По моему опыту, действительно красивые женщины бывают либо необыкновенно обаятельными, либо невероятно злющими. Ее матушка, моя драгоценная усопшая королева, славилась своей красотой и злюка была непревзойденная, но, по счастью, мозгов почти не имела.

«Это не откровенность, – догадался Ваэлин. – Просто еще одна маска. Он делает ложь из искренности, чтобы заманить меня в новую ловушку».

Они подошли к замысловато украшенной карете. Дерево с вычурной резьбой сияло сусальным золотом, окна были задернуты черным бархатом. Запряжена карета была четверкой серых в яблоках. Король жестом велел Ваэлину отворить дверцу, кряхтя, забрался в карету и поманил за собой Ваэлина. Король устроился на мягком кожаном сиденье и постучал в стенку костлявым кулаком.

– Во дворец! Да не гони.

Снаружи послышалось щелканье бича, серая четверка налегла на постромки, карета дернулась и пришла в движение.

– Подарочек, – сообщил король. – Карета с лошадьми. От лорда Аль-Тельнара. Помнишь такого?

Ваэлин вспомнил роскошно одетого человека, виденного в зале совета.

– Министр королевских сооружений.

– Да. Подлый и хитрый человечишка. Хотел, чтобы я отобрал у кумбраэльского владыки фьефа четверть его земель в наказание за бунт его брата. Разумеется, уж он бы великодушно взвалил на себя тяжкую ношу управления этими землями, заодно со всеми прилагающимися рентами. За карету я его поблагодарил, отобрал у него четверть его собственных земель и передал ренты владыке фьефа лорду Мустору. На вино и шлюх ему на некоторое время хватит. Напомнил лорду Аль-Тельнару, что настоящие короли не продаются.

Король порылся под плащом и выудил кожаный кошель размером с яблоко.

– Вот, – он кинул кошель Ваэлину. – Знаешь, что это такое?

Ваэлин распустил завязки и обнаружил в кошеле большой синий камень с серыми прожилками.

– Лазурит. Крупный.

– Да, самый большой из когда-либо найденных, добытый в копях Северных пределов семьдесят с лишним лет тому назад, когда мой дед, двадцатый владыка Азраэля, построил башню и основал первую колонию. Знаешь, сколько он стоит?

Ваэлин снова взглянул на камень. Свет лампы играл на его гладкой поверхности.

– Очень дорого, ваше величество.

Он затянул кошель и протянул его обратно королю.

Старик сидел, не вынимая рук из-под плаща.

– Оставь себе. Это королевский дар самому ценному из его мечей.

– Я не нуждаюсь в богатствах, ваше величество.

«И я тоже не продаюсь».

– Однажды богатство может пригодиться даже брату Шестого ордена. Если хочешь, можешь считать его талисманом.

Ваэлин подвесил кошель к поясу.

– Лазурит, – продолжал король, – самый дорогой минерал в мире, который высоко ценится у всех народов. У альпиранцев, у воларцев, у королей-торговцев Дальнего Запада. Он дороже серебра, золота и алмазов, и большая часть месторождений находится в Северных пределах. Разумеется, у Королевства есть и иные богатства: кумбраэльские вина, азраэльская сталь и так далее, но именно благодаря лазуриту я построил свой флот, именно благодаря лазуриту я выковал королевскую стражу, два гвоздя, на которых держится Королевство. А владыка башни лорд Аль-Мирна докладывает мне, что лазуритовые жилы начинают иссякать. Еще двадцать лет – и там останется так мало, что не на что будет оплачивать даже труд рудокопов. И что же нам делать тогда, а, Юный Ястреб?

Ваэлин пожал плечами. Он плохо разбирался в коммерции.

– Вы же сами сказали, ваше величество, у Королевства есть и иные богатства.

– Но их слишком мало. Разве что задавить знать и простой народ налогами до такой степени, что они будут рады, если меня и моих детей вздернут на стенах дворца. Ты сам видел, как непокорны бывают эти земли, даже при наличии королевской стражи, которая удерживает их вместе. Вообрази, сколько крови прольется, когда ее не станет. Нет, нам нужны новые богатства. Нужны пряности и шелк.

– Пряности и шелк, ваше величество?

– Основной путь торговли пряностями и шелком пролегает через Эринейское море. Пряности везут из южных провинций Альпиранской империи, шелка – с Дальнего Запада, а встречаются они в альпиранских портах на северном побережье империи. И каждый корабль, что входит в гавань, платит за это императору и делится частью своего грузя. Альпиранские купцы разбогатели на этой торговле, некоторые из них сделались даже богаче, чем торговые короли Запада, и все они платят дань императору.

Ваэлину все сильнее становилось не по себе. «Не может быть, чтобы он так думал!»

– И вы хотите переманить этих купцов в наши порты? – предположил он.

Старик покачал головой.

– Портов у нас мало, и гавани у нас тесные. Слишком много бурь терзает наши берега, и мы слишком далеко к северу, чтобы перехватить эту торговлю. Если мы хотим заполучить ее себе, придется взять ее силой.

– Ваше величество, я плохо знаю историю, однако не помню ни одного случая, когда нашему Королевству или одному из его фьефов грозило бы альпиранское вторжение или хотя бы набег. Между нашими народами нет крови. Катехизисы учат нас, что война оправдана лишь в том случае, когда мы обороняем свою землю, жизнь или Веру.

– Ну, альпиранцы ведь богопоклонники, разве не так? Целая империя, отрицающая Веру!

– Вера может быть только принята, но никак не навязана, тем более целой империи.

– Однако они замышляют принести своих богов сюда, подорвать нашу Веру! Повсюду их шпионы, переодетые купцами, они нашептывают об отречении, приобщают нашу молодежь к гнусным Темным ритуалам! А воинство их тем временем все растет, и император строит все новые корабли…

– Хоть что-то из этого правда?

Король усмехнулся, сверкнув совиными глазами.

– Будет правдой.

– И вы рассчитываете, что все Королевство поверит в эту чушь?

– Люди всегда верят в то, что им нравится, правда это или нет. Вспомни резню аспектов, вспомни всех этих отрицателей, подлинных и мнимых, что были убиты во время бунтов на основании одних лишь слухов. Подсунь им нужную ложь, и они в нее поверят.

Карета, дребезжа, катилась по мощенным булыжником улицам северных кварталов. Ваэлин молча смотрел на короля и, холодея, осознавал, что понял все правильно. «Нет, это не ложь, он действительно собирается это сделать».

– Но что вы хотите от меня, ваше величество? Зачем делиться этим со мной?

Король развел костлявыми руками.

– Ну как зачем? Мне нужен твой меч. Не могу же я вступать в войну без самого прославленного воина Королевства, верно? Что подумает простонародье, если ты откажешься нести меч Веры в империю отрицателей?

– Вы рассчитываете, что я стану воевать с народом, с которым Королевство никогда не ссорилось, на основании лживых баек?

– Именно так.

– А зачем, собственно?

– Верность – ваша сила.

Лицо Линдена Аль-Гестиана, становящееся мраморно-белым по мере того, как кровь вытекает из раны на шее…

– Верность – это еще одна ложь, которую вы используете, чтобы заманить неосторожных в тенета своих замыслов.

Король нахмурился. Поначалу казалось, будто он гневается, но тут он разразился лающим хохотом.

– Ну разумеется! А ты как думал, для чего еще быть королем?

Он перестал смеяться.

– Ты забываешь о сделке, которую мы заключили. Я приказываю, ты выполняешь. Помнишь?

– Я уже нарушил нашу сделку, ваше величество. Я не выполнил вашего приказа тогда, в Мартише.

– Однако Линден Аль-Гестиан все же пребывает Вовне, и отправил его туда твой кинжал.

– Он страдал. Я положил конец его боли.

– О да, очень убедительно!

Король раздраженно отмахнулся, тема явно ему наскучила.

– Это неважно. Ты заключил сделку. Ты мой, Юный Ястреб. Твоя связь с орденом – сущая фикция, ты это знаешь не хуже меня. Я приказываю, ты выполняешь.

– Однако с Альпиранской империей я воевать не стану. Пока не услышу более веских причин, чем недостача лазурита.

– Ты отказываешь мне?!

– Да. Казните меня, если сочтете нужным. Я и слова не скажу в свою защиту. Но я устал от ваших интриг.

– Казнить? Тебя?! – Янус снова разразился лающим хохотом, еще громче, чем в прошлый раз. – Ах, как благородно, особенно учитывая, что ты прекрасно сознаешь: я не могу сделать ничего подобного, не вызвав бунта в народе и войны с Верой. И, полагаю, моя дочь и без того достаточно меня ненавидит.

Внезапно король отдернул бархатную занавеску на окне, и лицо его вдруг осветилась.

– О, пекарня вдовы Норны!

Он снова постучал в крышу кареты и воскликнул своим королевским голосом:

– Стой!!!

Выбравшись из кареты, он отмахнулся от помощи двух солдат из конной стражи, которые ехали в эскорте, и ухмыльнулся Ваэлину, будто мальчишка-переросток.

– Идем-ка со мной, Юный Ястреб. Лучшая выпечка в городе – а может, и во всем фьефе. Снизойди уж к стариковской слабости.

В пекарне вдовы Норны было тепло и пахло свежевыпеченным хлебом. Увидев короля, она выбежала из-за прилавка: высокая дородная женщина с раскрасневшимися от жара щеками и мукой в волосах.

– Ваше величество! Сир! Вы снова оказали честь моему скромному заведению! – тараторила она, неуклюже кланяясь и плечом отодвигая растерянных покупателей. – Дорогу, дорогу королю!

– Миледи, – король взял ее руку и поцеловал, отчего вдова покраснела еще сильнее, – как же я мог пренебречь возможностью отведать ваших булочек! К тому же вот и лорду Ваэлину сделалось любопытно. Ему не так часто приходится кушать сладкое, верно, брат?

Ваэлин видел, как жадно вглядывается в него вдова, как ее покупатели, припав на одно колено, украдкой поглядывают в его сторону, и почти ненавидел их за это преклонение.

– Да, ваше величество, – ответил он, надеясь, что в его голосе не слышно раздражения, которое он испытывает, – я и впрямь не очень разбираюсь в сладком.

– А не найдется ли у вас отдельной комнатки, где мы могли бы отведать вашу стряпню? – осведомился король. – Не хотелось бы препятствовать вашей торговле.

– Конечно-конечно, ваше величество!

Она отвела их в глубину пекарни и препроводила в нечто вроде кладовки, с полками, уставленными горшками, и мешками муки вдоль стен. В центре стоял стол и стулья. За столом сидела пышная девица в кричащем платье из дешевой ткани, с волосами, выкрашенными в рыжий цвет, с ярко накрашенными губами и в рубахе с открытым воротом, демонстрирующим обширный бюст. Когда вошел король, девица привстала и сделала безупречный реверанс.

– Ваше величество!

Голос у нее был грубый, выговор резкий. Уличный говор.

– О, Дерла! – приветствовал ее король и снова обратился к булочнице: – Нам, пожалуй, шарлотку, госпожа Норна. И чайку, если можно.

Вдова поклонилась и удалилась из комнатки, плотно притворив за собой дверь. Король опустился на стул и жестом велел пышной девице встать.

– Дерла, это лорд Ваэлин Аль-Сорна, прославленный брат Шестого ордена и меч Королевства. Ваэлин, это Дерла, ничем не прославленная шлюха и одна из наиболее выдающихся соглядатаев из тех, что служат мне.

Девица смерила Ваэлина пристальным, оценивающим взглядом. На губах у нее играла легкая улыбка.

– Польщена, милорд.

Ваэлин кивнул в ответ:

– Здравствуйте, леди.

Она ухмыльнулась.

– Ну уж прям и леди!

– Не трать на него своих ухищрений, Дерла, – посоветовал король. – Брат Ваэлин – искренний служитель Веры.

Девица выгнула накрашенную бровку и надула губки.

– Жа-алко! Орденские – мои лучшие клиенты. Особенно из Третьего ордена. Ну и выдумщики же эти книжники!

– Не правда ли, она прелесть? – сказал король. – Редкого ума женщина, но абсолютно лишена каких бы то ни было моральных принципов. И временами бывает чересчур вспыльчива. Сколько раз ты пырнула ножом того купца, а, Дерла? Я что-то подзабыл.

Ваэлин пристально всмотрелся в лицо Дерлы. Похоже, ее равнодушие было неподдельным.

– Раз пятьдесят, ваше величество, – она подмигнула Ваэлину. – Ему вздумалось избить меня до смерти и трахнуть мой труп.

– Да, покойный действительно был извращенцем, – согласился король. – Но извращенцем богатым, и вдобавок пользовался популярностью при дворе. И когда я понял, насколько ты можешь быть полезна, мне стоило немалых расходов организовать твое мнимое самоубийство и выпустить тебя на свободу.

– Я вам вечно буду признательна, ваше величество.

– Ну еще бы! Видишь ли, Ваэлин, в королевские обязанности входит выискивать среди своих подданных одаренных людей, чтобы приставить их к полезному делу. Таких людей, как Дерла, у меня довольно много по всем четырем фьефам, и все они втайне отчитываются мне напрямую. За это они получают приличные деньги и чувство морального удовлетворения оттого, что их труды обеспечивают безопасность Королевства.

Король как будто вдруг устал. Он подпер рукой подбородок, потер набрякшие веки.

– Твой доклад за прошлую неделю, – сказал он Дерле. – Повтори его лорду Ваэлину.

Она кивнула и заговорила официальным, отработанным тоном:

– На седьмой день пренсура я находилась в переулке на задах трактира «Вздыбленный лев» и следила за домом, в котором, как мне известно, часто бывают отрицатели из секты восхожденцев. Ближе к полуночи в дом вошло довольно много людей, в том числе высокий мужчина, женщина и девочка лет пятнадцати, прибывшие вместе. После того, как они вошли, я пробралась в дом через скат для угля, ведущий в подвал. Находясь в подвале, я слышала, как в комнате надо мной проводят еретический обряд. Примерно через два часа я убедилась, что собрание подходит к концу, покинула подвал и вернулась в переулок, где увидела, как все те же трое людей уходят вместе. Нечто в этом высоком мужчине показалось мне знакомым, и я решила последовать за ними. Они дошли до северных кварталов и там вошли в большой дом напротив мельницы на Сторожевой Луке. Когда мужчина входил в дом, свет горящих внутри ламп осветил его лицо, и я убедилась, что это действительно лорд Кралик Аль-Сорна, бывший владыка битв и первый меч Королевства.

Она смотрела на Ваэлина нелюбопытным взглядом, без страха и без озабоченности. Король рассеянно поскреб седую щетину на подбородке.

– А ведь так было не всегда, знаешь ли, – сказал он. – С отрицателями-то. Когда я был мальчишкой, они жили среди нас, они держались с опаской, но их терпели. Мой первый учитель мечного боя был ищущий. Хороший был дядька. Ордена предостерегали против них, но никогда не стремились запретить их обряды. В конце концов, мы ведь народ изгнанников, нас прогнали на эти берега много веков назад те, кто стремился погубить нас за нашу Веру и наших богов. Вера, разумеется, всегда занимала главенствующее положение, первое место среди прочих верований, но и прочие с ней прекрасно уживались, и, хотя среди верных было немало таких, кому это не нравилось, большинству людей было попросту наплевать. А потом нагрянула «красная рука».

Рука короля коснулась россыпи багрово-красных шрамов у него на шее. Взгляд затуманился воспоминаниями.

– Ее прозвали «красной рукой» за метины, которые она оставляет: как будто шрамы от когтей на шее. Как только появились эти метины – все, считай, ты покойник. Ты только представь, Ваэлин: за несколько месяцев страна практически опустела. Подумай обо всех, кого ты знаешь: мужчинах, женщинах, детях, богатых, бедных, неважно. Вот представь их всех, а потом вообрази, что половины из них не стало. Представь, что они перемерли от болезни, от которой бредят, мечутся и вопят, выблевывая собственные потроха. Трупы лежали грудами, как мякина, никто не мог чувствовать себя в безопасности, страх сделался единственной верой. Это не мог быть обычный мор, нет. Наверняка это дело Тьмы. И вот мы устремили взгляд на отрицателей. Они страдали точно так же, как и мы, но, поскольку они были малочисленней, казалось, будто они пострадали меньше. Толпы бродили по городам и весям, охотились и убивали. Некоторые секты были истреблены подчистую, и верования их пропали навеки, прочих загнали в тень. К тому времени, как «красная рука» сошла на нет, осталась только Вера, да еще кумбраэльский бог. Прочие попрятались, молились исподтишка и жили в вечном страхе, что их обнаружат.

Взгляд короля снова ожил и уставился на Ваэлина с холодной расчетливостью.

– Похоже, твой отец интересуется неположенным, Юный Ястреб.

Песнь крови зазвучала вновь, громко и яростно, громче, чем когда бы то ни было, и смысл ее был ясней, чем когда бы то ни было. В этой комнате таилась грозная опасность. Опасность исходила от сведений, известных этой шлюхе-соглядатаю. Опасность исходила от замыслов короля. Но самая серьезная опасность исходила от песни крови, требующей от него убить их обоих.

– У меня нет отца, – проскрежетал Ваэлин.

– Быть может. Зато у тебя есть сестра. И она чересчур молода, чтобы висеть на стенах с вырванным языком после всего, что братья Четвертого ордена сделают с нею в Черной Твердыне. И матери ее, пожалуй, тоже висеть в соседней клетке, обмениваясь с дочкой невнятным мычанием, пока они не ослабеют от голода и вороны не слетятся клевать их плоть, хотя они будут еще живы. Ты спрашивал о более веских причинах? Вот тебе веская причина.

Черные глаза, такие же, как у него самого, ручонки, сжимающие зимоцветы. «Маменька говорила, что ты приедешь к нам и будешь мне братом…»

Песнь крови завывала. Руки у Ваэлина подергивались. «Никогда еще не убивал женщин, – подумал он. – И королей тоже». Глядя, как старик зевнул и потер свои ноющие колени, Ваэлин осознал, что нет ничего проще, чем взять его тощую шею и переломить, как прутик. Как же это было бы здорово!..

Он стиснул кулаки, унял дрожь, тяжело сел за стол.

И песнь крови умолкла.

– На самом деле, – сказал король, поднимаясь, – я, пожалуй, передумал. Не хочу я шарлотки. Кушайте сами на здоровье.

Он положил костлявую руку Ваэлину на плечо. «Совиная лапа…»

– Полагаю, мне нет нужды наставлять тебя, что ответить аспекту Арлину, когда он спросит твоего совета?

Ваэлин старался не смотреть на него, опасаясь, что песнь крови зазвучит вновь. Он напряженно кивнул.

– Великолепно. Дерла, пожалуйста, задержись ненадолго. Уверен, у лорда Ваэлина есть к тебе еще несколько вопросов.

– Конечно, ваше величество!

Она сделала еще один безупречный реверанс ему вслед. Ваэлин остался сидеть.

– Можно, я сяду, милорд? – спросила Дерла.

Он ничего не ответил, и она уселась напротив.

– Приятно познакомиться с таким знатным лордом, как вы, – продолжала она. – Хотя я, конечно, постоянно имею дело с лордами. Их величество завсегда интересуются ихними привычками, и чем гнусней, тем лучше.

Ваэлин молчал.

– А неужто все, что про вас рассказывают, и впрямь правда? – продолжала она. – Я вот гляжу на вас и думаю: верно, так оно и есть.

Она помолчала в ожидании ответа и нервно заерзала, видя, что он все молчит.

– Что-то вдова пироги-то не несет.

– Пирогов не будет, – сказал ей Ваэлин. – И вопросов у меня к тебе нет. Он тебя здесь оставил, чтобы я тебя убил.

Он посмотрел ей в глаза и впервые увидел в них неподдельное чувство: страх.

– Вдова Норна наверняка умеет тихо избавляться от трупов, – продолжал он. – Подозреваю, он приводил в эту каморку немало ничего не подозревающих глупцов. Таких, как мы с тобой.

Она бросила взгляд на дверь, потом снова на него. Губы у нее дернулись, сдерживая готовый сорваться вызов и насмешку. Она понимала, что с ним ей не справиться.

– Я могу за себя постоять!

– У тебя кинжал за корсажем, и еще один – на пояснице. И, полагаю, булавка у тебя в волосах тоже довольно острая.

– Я королю Янусу целых пять лет верой и правдой служила…

– А ему плевать. Сведения, которыми ты владеешь, чересчур опасны.

– У меня деньги есть…

– Я не нуждаюсь в богатствах.

Он отчетливо ощутил на поясе вес кошеля с лазуритом.

– Совершенно не нуждаюсь.

– Ну…

Она отодвинулась от стола, уронила руки, приподняла юбки, выставляя напоказ раздвинутые колени, и на губах у нее снова заиграла легкая улыбка, не более искренняя, чем прежде.

– По крайней мере, прояви любезность: трахни меня до, а не после!

Смех замер у него на губах. Он отвернулся, положил на стол сцепленные руки.

– Ты меня не бойся, ты его бойся. Уезжай из города, а если сумеешь – то и из Королевства вообще. И не возвращайся никогда.

Она медленно встала, опасливо направилась к двери, потянулась к ручке, держа вторую руку за спиной – видимо, на кинжале. Повернув ручку, она остановилась.

– Вашему отцу повезло с сыном, милорд.

И исчезла. Скверно смазанная дверь затворилась со скрипом.

– У меня нет отца, – тихо сказал он в опустевшей комнате.

Глава третья

На некотором расстоянии от альпиранского побережья равнина, поросшая кустарником, сменялась бескрайней, бездорожной пустыней, выметенной резким южным ветром, который вздымал над песками столбы пыли, призраками бродившие по барханам. Войско держалось на границах пустыни, двигаясь в сторону Унтеша колонной более двух миль длиной. Вид войска напоминал Ваэлину огромную змею, которая однажды у него на глазах выбралась из клетки на корабле с Дальнего Запада. Змея растянулась поперек всей палубы, и чешуя блестела на солнце, в точности как сейчас – копья королевской стражи.

Он стоял на каменистом холме, на несколько миль опередив основное войско, и пил из фляги, в то время как Плюй неподалеку жевал чахлые листья пустынного кустарника. Френтис со своим отрядом разведчиков – тем, что от него осталось после битвы на берегу, – стояли лагерем вокруг холма и бдительно наблюдали за восточным горизонтом.

Ваэлин думал о позавчерашней битве, о том человеке в белом и о посольстве, которое пришло просить его тело: четверо императорских гвардейцев с суровыми лицами, которые появились из пустыни и потребовали встречи с владыкой битв. Аль-Гестиан выехал им навстречу в сопровождении всех армейских тузов, демонстрируя соблюдение всех положенных церемоний, однако альпиранцы пренебрегли этикетом, оставшись в седлах. Аль-Гестиан зачитывал им королевскую декларацию об официальной аннексии трех городов, Унтеша, Линеша и Марбеллиса, когда один из гвардейцев, статный человек с седыми, как зола, волосами, перебил его на полуслове и на хорошем языке Королевства произнес:

– Довольно распинаться, северянин. Мы приехали за телом Эрухина. Отдай его нам или убей нас, без него мы не уйдем.

Сдержанность изменила Аль-Гестиану, лицо у него вспыхнуло от гнева.

– Что еще за Эрухин такой?

– Человек в белом, – сказал Ваэлин. Его не приглашали присоединиться к переговорам, но он все равно держался поблизости, понимая, что владыка битв не станет устраивать скандала, отсылая его прочь, тем более в такой судьбоносный момент, как первая встреча с неприятелем.

– Эрухин, да? – спросил он у гвардейца.

Гвардеец впился в него взглядом, смерил его глазами с головы до ног, всмотрелся в лицо.

– Это ты? Ты его убил?

Ваэлин кивнул. Один из гвардейцев осклабился и наполовину выхватил саблю из ножен прежде, чем седоволосый приструнил его резким приказом.

– Кто это был? – спросил Ваэлин.

– Его имя было Селиесен Макстор Алюран, – ответил гвардеец. – Эрухин, «светоч» по-вашему. Избранный наследник императора.

– Мы приносим соболезнования вашему императору, – ловко вклинился владыка битв. – Подобная потеря и впрямь весьма прискорбна, но мы явились лишь затем, чтобы взять то, что по праву наше…

– Вы явились завоевывать и грабить, северянин, – ответил ему седоволосый. – И в наших землях вам не найти ничего, кроме смерти. Не будет больше переговоров, не будет больше разговоров, мы будем убивать вас, как вы убили нашего Светоча. Пощады не ждите. А теперь отдайте тело.

Лорд Дарнел отхлебнул из фляжки, набрал в рот вина и сплюнул его под копыта лошади гвардейца.

– Он нарушает правила переговоров своей неучтивостью, милорд, – заметил он, обращаясь к Аль-Гестиану. – Его следует покарать смертью.

– Нет.

Ваэлин пришпорил коня, въехал в промежуток между двумя отрядами и обратился к гвардейцам:

– Я провожу вас к телу.

Они поехали туда, где лежал труп. Ваэлин почувствовал ярость владыки битв, ненависть лорда Дарнела и вспомнил то, что сказал ему аспект Арлин: «Люди, которые любят себя, ненавидят тех, кто затмевает их величие».

Гвардейцы спешились, подняли тело Светоча и положили его на вьючную лошадь. Седоволосый стражник затянул ремни, притягивающие тело к седлу, и обернулся к Ваэлину. В глазах у него блестели слезы.

– Как твое имя? – хрипло спросил он.

Ваэлин не видел причин умалчивать.

– Ваэлин Аль-Сорна.

– Твоя учтивость не уменьшит моей ненависти, Ваэлин Аль-Сорна, Эрухин Махтар, Убийца Светоча. Честь велит мне лишить себя жизни, но ненависть заставляет остаться в живых. Отныне каждый мой вдох будет служить лишь одной цели: увидеть твою гибель. Мое имя – Нелиесен Нестер Хеврен, командир десятой когорты императорской гвардии. Не забывай этого.

С этими словами он и его товарищи сели в седло и ускакали прочь.

«Иногда Вера требует всего, что у нас есть». Снова слова аспекта, услышанные в тот день прошлой зимой, когда они с Ваэлином бродили по заснеженному тренировочному полю и Ваэлин рассказывал ему то, что следовало рассказать о королевских планах. День был холодный, куда холоднее обычного, даже для веслина, и послушники спотыкались в снегу, бегая, сражаясь и получая удары розгой от своих мастеров.

– Эта война будет не похожа ни на одну из тех, которые мы знали, – сказал аспект. Изо рта у него валил пар. – Будут принесены великие жертвы. Многие из наших братьев не вернутся назад. Ты это понимаешь?

Ваэлин кивнул. Он уже долго слушал аспекта и обнаружил, что сказать ему больше нечего.

– Но ты должен вернуться, Ваэлин. Сражайся так отважно, как только можешь, убивай столько, сколько придется. Но, сколько бы твоих солдат и братьев ни погибло, ты вернешься назад, в Королевство.

Ваэлин снова кивнул, и аспект улыбнулся – единственный раз за все эти годы, впервые с тех пор, как Ваэлин увидел его у ворот Дома ордена в свой первый день пребывания здесь. Улыбка почему-то сделала его старым – стали заметнее морщины вокруг глаз и тонких губ. Прежде аспект никогда не выглядел старым.

– Иногда ты так похож на свою мать! – печально сказал аспект. Потом повернулся и зашагал прочь. Его высокая фигура двигалась по снегу уверенно, не оступаясь.

Снизу, вздымая клубы пыли, огромными скачками примчался Меченый. В зубах у него болтался заяц. В здешних кустарниках водилось великое множество зайцев, крупных, широколапых, и королевская стража, как и Меченый, вовсю пользовалась легкой добычей. Травильная собака бросила зайца к ногам Ваэлина и коротко, хрипло гавкнула.

– Молодчина, дурацкая собака, – Ваэлин почесал ему шею. – Спасибо, бери его себе.

Он взял зайца и швырнул его вниз с холма. Меченый помчался следом, радостно тявкая.

– Ты обычно оставляешь его дома, когда мы отправляемся в поход, – заметил Френтис, присаживаясь и откупоривая фляжку.

– Я решил, что ему понравятся новые охотничьи угодья.

– Так это, значит, был сын их императора, да? – спросил Френтис. – Мужик-то тот в белых доспехах.

– Избранный наследник. Похоже, император выбирает себе наследника из числа своих подданных.

Френтис нахмурился.

– Это как же?

– Ну, по-моему, это как-то связано с их богами.

– Мог бы тогда выбрать кого-нибудь, кто умеет получше драться. Этот дурень и в седле-то толком держаться не умел!

Невзирая на то что младший брат говорил легкомысленным тоном, Ваэлин чувствовал его озабоченность.

– И чего его сюда понесло вообще?

– Да ты не тревожься обо мне, брат, – Ваэлин улыбнулся Френтису. – У меня на сердце не настолько тяжко.

Френтис кивнул и устремил взгляд на пустыню, раскинувшуюся к югу от них.

– Я вообще не понимаю, на кой королю так сдались эти земли. Одни кусты да пылища. Ни одного деревца не видел с тех пор, как мы тут высадились.

– Мы явились вернуть себе то, что по праву принадлежит нам согласно древнему договору, а также затем, чтобы отомстить за зло, причиненное нам империей отрицателей.

– Ага, вот я как раз об этом и думаю. Знаешь, единственные альпиранцы, которых я видел – это моряки и купцы в порту. Одевались они странно, но не так уж сильно отличались от других моряков и купцов: точно так же гонялись за шлюхами и деньгами, как и иные прочие. Разве что повежливее большинства из них будут. И вообще, не припомню, чтобы хоть одного из моих приятелей, уличных мальчишек, похитили и замучили во время Темного обряда. Не считая, конечно, меня самого, да ведь Одноглазый-то был не альпиранец.

– Ты оспариваешь королевское слово, брат?

Руки Френтиса ерзали под плащом, несомненно, снова прослеживая узор старых шрамов.

– Что королевское, что любое другое, коли сочту нужным.

Ваэлин расхохотался.

– Молодец! Делай так и дальше.

– Милорд! – окликнул его один из разведчиков. Он привстал и указал на восточный горизонт.

Ваэлин вышел на противоположный склон холма и вгляделся вдаль. В жарком мареве, висящем над раскаленными песками, что-то поблескивало.

– А что я должен увидеть?

– Я вижу! – Френтис поднес к глазу подзорную трубу. Это была дорогая вещь: медные трубки в чехле из акульей кожи. Ваэлин счел за лучшее не спрашивать, где он ее взял, но помнил, что у капитана мельденейской галеры, что доставила их на эти берега, была похожая штука. Френтис, как и Баркус, так и не избавился от привычки тянуть все, что плохо лежит.

– Сколько их?

– Я плохо считаю, брат, ты же знаешь. Но чтоб мне лопнуть, если их не столько же, сколько нас, да еще на треть больше.

* * *

– Я знаю, что ты знаешь, где он.

Глаза у владыки битв потемнели от безграничной ненависти.

– Простите, милорд?

Ваэлин отвлекся на зрелище, что разворачивалось на равнине перед ними: тысячи альпиранских солдат, выстроившихся в наступательные порядки и ровным маршем направляющихся к холму, где они стояли. Владыка битв отдал Ваэлину приказ привести на холм весь свой полк и поднять свой штандарт на самом высоком древке, какое только найдется. На западном склоне, вне поля зрения альпиранцев, стояли пять тысяч кумбраэльских лучников. Официально лучники были вкладом лорда Мустора в эту кампанию, демонстрация верности после того, что сделалось известно как «мятеж узурпатора», но на самом деле то были наемники, продававшие свое искусство королю за деньги, и ни одного знатного кумбраэльца в их числе не было. По обе стороны холма стояли пехотные полки королевской стражи, выстроенные в четыре шеренги. В тылу ждали своей очереди нильсаэльские легкие пехотинцы, пять тысяч человек, а на флангах – десять тысяч всадников имперской стражи по правую руку и ренфаэльские рыцари – по левую. Позади них стояли четыре роты всадников из Шестого ордена и принц Мальций, под началом которого было три роты королевской конной стражи. Это была самая многочисленная армия, когда-либо выведенная на поле битвы Объединенным Королевством, и ей предстояло вступить в свое первое крупное сражение, но это, похоже, владыку битв совершенно не заботило.

– Тот ублюдок, который мне это устроил!

Аль-Гестиан вскинул правую руку, и зазубренный шип, торчащий из кожаной накладки на культе, сверкнул на ярком полуденном солнце. Он как будто не обращал внимания на приближающееся альпиранское войско. Его взгляд был устремлен на Ваэлина.

– Аль-Сендаль. Я же знаю, что ты не находил его растерзанным никаким выдуманным зверем!

Ваэлин был удивлен, что владыка битв выбрал себе место на холме, но предполагал, что он хочет лучше видеть поле битвы. Теперь он удивился еще сильнее тому, что Аль-Гестиан выбрал именно этот момент для сведения счетов.

– Милорд, быть может, нам стоит подождать с этим спором…

– Я знаю, что сына моего ты убил не из милосердия! – продолжал владыка битв. – Я знаю, кто желал ему зла, и знаю, что ты был их орудием. Аль-Сендаля я отыщу, можешь не сомневаться. Я с ним еще поквитаюсь! Выиграю для короля эту войну, а потом поквитаюсь и с тобой.

– Милорд, если бы вы не так стремились убить беззащитных пленников, ваша рука была бы при вас, а мой брат был бы при мне. Ваш сын был мне другом, и я лишил его жизни, чтобы избавить от мучений. Король в обоих случаях был удовлетворен моим отчетом, и, поскольку я служу Короне и Вере, мне больше нечего сказать ни по тому, ни по другому поводу.

Они воззрились друг на друга в ледяном молчании. Лицо у владыки битв дрожало от гнева.

– Что ж, прячься за орденом и королем, коли хочешь, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Это не спасет тебя, когда война будет выиграна! Ни тебя, ни братьев твоих. Ордена суть язва на теле Королевства. Они ставят мерзавцев, рожденных под забором, выше людей благородных…

– Отец!

Высокий молодой человек стоял поблизости, с искаженным от смущения лицом. На нем была форма капитана двадцать седьмого конного полка, над шлемом развевалось длинное черное перо, за спиной был пристегнут меч-бастард с лазуритом в рукояти. На поясе он носил короткий воларский меч.

– Враг, – сказал Алюций Аль-Гестиан, кивнув в сторону войска, марширующего по равнине, – кажется, шутить не расположен.

Ваэлин ожидал, что владыка битв накинется на сына, но тот вместо этого как будто опечалился и сдержал свой гнев, хотя ноздри у него раздувались от неутоленной ярости. Бросив на Ваэлина последний взгляд, полный злобы, Аль-Гестиан зашагал прочь и встал под своим собственным штандартом, изящной алой розой, совершенно не вяжущейся с характером своего владельца. Его личная стража из Черных Ястребов сомкнула ряды вокруг него, с подозрением поглядывая на окружающих их Бегущих Волков. Эта два полка друг друга взаимно недолюбливали и, встречаясь друг с другом в столице, то и дело превращали трактиры и улицы в поле брани. В походе Ваэлин тщательно следил за тем, чтобы они не оказывались рядом.

– Жаркая сегодня предстоит работенка, милорд, – сказал Алюций. Ваэлин обратил внимание на его наигранный юмор. Он был разочарован, узнав, что Алюций принял должность в отцовском полку: Ваэлин надеялся, что молодой поэт нагляделся на резню еще тогда, в Высокой Твердыне. За эти годы встречаться им доводилось нечасто: разве что обменяться любезностями при дворе, когда король призывал туда Ваэлина на какую-нибудь бессмысленную церемонию. Он знал, что поэтический дар к Алюцию вернулся, что его произведения весьма популярны, и многие юные дамы ищут его общества. Но взгляд у него по-прежнему оставался печальным – след того, что он навидался в Высокой Твердыне, так и не изгладился.

– Кирасу подтяните потуже, – сказал ему Ваэлин. – А эта штука у вас за спиной – вы ее из ножен-то вынуть сумеете?

Алюций заставил себя улыбнуться.

– Узнаю своего наставника!

– Зачем вы здесь, Алюций? Отец заставил?

Фальшивая улыбка исчезла с лица поэта.

– Вообще-то отец сказал, чтобы я оставался при своей писанине и продолжал якшаться со своими высокородными блядями. Иногда мне кажется, что точностью выражений и богатством слога я обязан именно ему. Однако мне удалось его убедить, что хроника его победоносной кампании, вышедшая из-под пера не кого иного, как самого известного молодого поэта в Королевстве, послужит к вящей славе нашего семейства. Не беспокойтесь обо мне, брат. Мне велено держаться при нем не далее, чем на расстоянии вытянутой руки.

Ваэлин взглянул на надвигающееся альпиранское войско. Великое множество флагов альпиранских когорт вздымалось над толпой шелковым лесом, рев труб и боевые кличи создавали нарастающую какофонию.

– На этом поле безопасных мест не будет, – сказал он и кивнул на короткий меч у пояса Алюция. – Не забыли, как им пользоваться?

– Каждый день тренируюсь.

– Хорошо. Держитесь поближе к отцу.

– Я так и поступлю.

Алюций протянул ему руку.

– Я считаю за честь снова служить вместе с вами, брат.

Ваэлин пожал ему руку крепче, чем намеревался, и посмотрел поэту в глаза.

– Держитесь поближе к отцу.

Алюций кивнул, еще раз застенчиво улыбнулся и направился назад, к свите владыки битв.

«Один замысел внутри другого, – сделал вывод Ваэлин, размышляя над словами владыки битв. – Янус обещал ему мою смерть в обмен на победу. Я спасаю сестру, владыка битв мстит за сына». Он принялся подсчитывать, сколько же сделок и обманов пришлось сплести королю, чтобы загнать их на эти берега. Уговорить владыку фьефа лорда Тероса привести сюда так много своих лучших рыцарей. Неизвестная цена, оговоренная с мельденейцами за переправу войска через море. Интересно, Янус хоть когда-нибудь теряет нить паутины, которую плетет? Способен ли паук запутаться в собственных тенетах? Сама мысль представлялась абсурдной. Янус не может забыть своих замыслов, как принцесса Лирна не может забыть ни одного слова из тех, что она прочитала. Ваэлин вновь подумал об аспекте, о полученных от него приказах и о том, что, несмотря на всю свою сложность, вся паутина старика оказалась ни к чему.

* * *

– Эрухин Махтар!!! – в один голос вскричали все солдаты полка, достаточно громко, чтобы клич донесся до надвигающихся альпиранцев, достаточно громко, чтобы они услышали его за своими собственными кличами и возгласами.

– Эрухин Махтар!!!

Люди размахивали алебардами, сверкая сталью на солнце, и все, как один, выкрикивали заученные слова.

– Эрухин Махтар!!!

На вершине холма Джанрил размахивал штандартом, прицепленным на двадцатифутовый шест, и бегущий волк полоскался на ветру, на виду у всей равнины.

– Эрухин Махтар!!!

Альпиранские когорты, что были ближе всех к холму, уже начинали реагировать на клич: ряды заколебались, оттого что солдаты ускоряли шаг, не обращая внимания на ровную дробь своих барабанов, дерзкий вызов Бегущих Волков гнал их вперед.

– Эрухин Махтар!!!

«Прав был владыка битв, – решил Ваэлин, видя, как дисциплина передовой альпиранской когорты разлетелась вдребезги: ряды рассыпались, люди перешли на бег, рванули вверх по склону, и их собственные крики превратились в нарастающий яростный рык. – Гвардейцы вложили нам в руки оружие. Слова и знамя. «Эрухин Махтар». Вот вам Убийца Светоча, идите и возьмите его».

И они пришли. Когорты по обе стороны от устремившихся вперед солдат тоже смешали строй и последовали их примеру, безумие распространялось все дальше в тыл, все больше и больше отрядов забывали о дисциплине и сломя голову бросались бежать на холм.

– Ждать смысла нет, – сказал Ваэлин Дентосу. Он стоял с лучниками, держа наготове собственный лук с наложенной стрелой. – Стреляйте, как только они окажутся в пределах досягаемости. Может, это заставит их бежать быстрее.

Дентос поднял лук, тщательно прицелился, и его люди последовали его примеру. Дентос натянул лук и выстрелил. Стрела по дуге упала на атакующих альпиранцев, и сразу вслед за ней – туча из двух сотен стрел. Люди попадали. Некоторые вскочили и бросились дальше, иные остались лежать. Ваэлину померещилось, что некоторые все еще пытались ползти, несмотря на то что стрелы вонзились им глубоко в грудь или в шею. Сам он стремительно выпустил одну за другой четыре стрелы, и ливень стрел хлынул уже всерьез, а полк тем временем продолжал насмехаться: «Эрухин Махтар!!!»

Должно быть, по меньшей мере сотня альпиранцев упала к тому времени, как они миновали середину склона, однако альпиранцы и не думали останавливаться – напротив, атака набирала скорость, и у подножия холма теперь кишели солдаты, рвущиеся преодолеть подъем и убить Убийцу Светоча. Ваэлин видел, как весь альпиранский строй рассыпается из-за этой атаки, как фланговые когорты колеблются, не зная, то ли атаковать королевскую стражу, то ли тоже повернуть и ринуться на холм. «Эта битва уже выиграна!» – осознал он. Альпиранская армия была точно вол, которого заманили на бойню тюком свежего сена. «Теперь будет только резня». Каковы бы ни были недостатки владыки битв, тактиком он явно был талантливым.

Когда волна наступающих альпиранцев подкатилась на две сотни шагов, владыка битв велел своим сигнальщикам передать кумбраэльским лучникам приказ выйти на вершину. Они поднялись бегом, с луками наготове, туда, где в песчаную почву заранее были воткнуты охапки стрел, и тотчас принялись стрелять, как им и было приказано.

Ваэлину не раз доводилось сражаться с кумбраэльцами, и он был близко знаком с их грозным умением обращаться с луком, но до сих пор ему ни разу не доводилось видеть настоящий кумбраэльский ливень стрел. Над холмом разнеслось шипение гигантской змеи: пять тысяч стрел взмыли в воздух и обрушились на атакующую толпу, вызвав громкий стон изумления и боли, когда стрелы попали в цель. Казалось, будто все альпиранцы передовых когорт рухнули, словно подкошенные: пять сотен человек или даже больше, разом поваленные на песок множеством стрел. Воздух над головой у Ваэлина загустел от стрел, которые продолжали выпускать кумбраэльцы. Оглядываясь назад, он дивился тому, как стремительно они выдергивают из земли одну стрелу за другой, накладывают их на тетиву и стреляют. Ваэлин видел, как один человек успел выпустить пять стрел, прежде чем первая из них упала на землю.

Перед лицом этой бури натиск альпиранцев замедлился: люди пытались перебраться через тела убитых и раненых товарищей, вскидывали руки и щиты, пытаясь отразить смертоносный ливень, хотя от этого было мало проку. Но они продолжали наступать, одержимые гневом: иные ковыляли вперед по растущему ковру из трупов, несмотря на то что из кольчуг у них торчали многочисленные стрелы. Когда они очутились в пятидесяти шагах от вершины, владыка битв отдал приказ наступать полкам королевской стражи, что стояли у холма с флангов. Они двинулись вперед беглым шагом, с копьями наперевес, тесня назад рассыпавшийся строй альпиранцев. Альпиранские когорты заколебались, но вскоре вновь собрались: их строй выстоял, а бывшие у них в тылу конные лучники вступили в бой, проносясь галопом вдоль боевых порядков и выпуская стрелы в королевскую стражу поверх голов сражающихся товарищей.

По правую руку встало облако пыли: альпиранские всадники собирались контратаковать во фланг королевской страже. Владыка битв заметил опасность, и сигнальщики лихорадочно замахали своей собственной коннице. Безупречно выровненные ряды всадников королевской стражи пришли в движение, в воздух поднялись новые клубы пыли, и отряды развернулись навстречу альпиранской кавалерии. Нестройный рев сотни труб просигналил атаку, и десять тысяч коней ринулись навстречу надвигающимся альпиранским копейщикам и столкнулись с ними грудь с грудью на полном ходу. Сквозь пыль было с трудом различимо бурлящее зрелище схватки: люди и кони, падающие и встающие на дыбы средь грохота и лязга оружия. Наконец облако пыли стало таким густым, что дальнейший ход битвы сделался невидим, однако было очевидно, что атака альпиранцев захлебнулась. Пехота королевской стражи беспрепятственно продолжала наступать, и правый фланг альпиранцев принялся проседать под давлением.

Командующий альпиранским войском, кто бы он ни был, принялся запоздало восстанавливать контроль над своими силами, выслав оставшиеся пехотные резервы, чтобы усилить распадающийся строй. Пять когорт выбежали вперед и остановили натиск королевской стражи. Но было поздно. Строй альпиранцев прогнулся, заколебался и прорвался. Королевская стража хлынула в прорыв, чтобы атаковать ближайших альпиранцев с тыла, и под этими ударами весь строй рассыпался в течение нескольких минут. Владыка битв был не из тех людей, что упускают открывшиеся возможности: он спустил на альпиранцев рыцарей лорда Тероса, сплошная масса доспехов и коней прогрохотала по останкам альпиранского правого фланга, потом развернулась и принялась сеять смерть среди тех альпиранцев, что еще теснились у подножия холма, невзирая на ливень кумбраэльских стрел.

Слева строй альпиранцев тоже начал рушиться: солдаты увидели хаос, который сеют среди их товарищей на холме. Одну из когорт охватила паника, и все подразделение обратилось в бегство, невзирая на призывы своих командиров. Королевская стража рванулась в прорыв, и все новые когорты стали обращаться в бегство по мере того, как весь строй разваливался. Вскоре тысячи альпиранцев потоком неслись прочь через равнину, вздымая такие высокие тучи пыли, что они затмили солнце, и поле битвы накрыла тень.

На склоне перед Ваэлином выжившие альпиранцы наконец-то начали пытаться уйти от непрекращающегося ливня стрел и натиска ренфаэльских рыцарей. Они, по-видимому, чересчур устали, чтобы бежать: многие просто брели прочь, зажимая раны или стискивая торчащие из тела стрелы, слишком измотанные, чтобы обороняться, когда рыцари налетали на них и валили наземь ударами палицы или мечей-бастардов. Там и сям группки людей еще сражались, островки упорного сопротивления в потоке стали и коней, но вскоре все они были повержены. Ни один солдат не сумел подойти к гребню холма на расстояние удара мечом, и Бегущие Волки не потеряли ни единого солдата.

Справа все разрастающееся облако пыли свидетельствовало о неутихающей ярости альпиранской кавалерии, и владыка битв приказал вступить в бой орденским всадникам. Братья в синих плащах быстро исчезли в клубах пыли, и не прошло и нескольких минут, как альпиранские всадники начали выныривать оттуда и уноситься на запад. Кони у них были все в мыле. Из тысяч всадников, которые пытались зайти во фланг королевской страже, выжило всего несколько сотен.

Ваэлин посмотрел наверх, на бледный солнечный диск, подернувшийся красным от пыли. «Ты узришь, как смерть соберет великую жатву под кроваво-красным солнцем…» Слова из сна, произнесенные призраком Нерсус-Силь-Нин. От мысли о том, что сон может оказаться вещим, в груди возник неприятный холодок. Тело, остывающее в снегу, тело человека, которого он любил, человека, которого он убил…

– О Вера! – воскликнул стоящий рядом Дентос, взирающий на разворачивающееся перед ними зрелище со смешанным благоговением и отвращением. – Никогда еще не видел ничего подобного.

– Думаю, что и не увидишь, – ответил Ваэлин и встряхнул головой, чтобы избавиться от отголосков сна. – То, с чем мы встретились сегодня, были лишь гарнизоны северного побережья. Когда на север явится настоящая армия императора, боюсь, такого легкого триумфа больше не будет.

Глава четвертая

Губернаторская вилла в Унтеше стояла на живописном холме над гаванью, где мачты затопленного торгового флота города торчали из воды, подобно затонувшему лесу. Сады виллы изобиловали оливковыми рощами, статуями и аллеями акаций. За всем этим ухаживала небольшая армия садовников, которые не оставляли своих повседневных хлопот, несмотря на то что резиденция была захвачена владыкой битв. Прочие слуги в резиденции поступили так же: они продолжали выполнять свои обязанности с немым раболепием, что, однако, отнюдь не помогало владыке битв чувствовать себя увереннее. Его стражники бдительно, исподлобья следили за слугами и все блюда пробовали дважды, прежде чем подать их ему на стол. То же тупое повиновение, что у прислуги виллы, можно было, по большей части, наблюдать и в городе. Правда, возникли некоторые неурядицы с несколькими десятками раненых солдат, выживших в битве, которая сделалась известна как битва на Кровавом холме, и совершивших беспорядочную атаку на главные ворота, когда их миновали первые полки королевской стражи. Но солдаты встретили предсказуемый конец. По большей же части альпиранцы вели себя смирно, по всей видимости, по приказу своего губернатора, который, прежде чем принять яд вместе со всем своим семейством, издал распоряжение не оказывать сопротивления. По всей видимости, этот человек командовал альпиранским войском в битве на Кровавом холме и, считая, что на его совести и без того достаточно убийств, не желал предстать пред богами, еще сильнее отяготив свою участь.

Но, невзирая на отсутствие сопротивления, Ваэлин видел негодование местных жителей в каждом взгляде, брошенном в его сторону. Он видел стыд, заставляющий их молчаливо возиться по хозяйству, избегая взглядов соседей. Многие, несомненно, потеряли на Кровавом холме сыновей или мужей и теперь молча лелеяли свою ненависть, ожидая неизбежного ответа императора. Атмосфера в городе была гнетущая, что еще усиливалось настроением королевской стражи: солдаты заметно скисли к тому времени, как вошли в ворота, победное ликование увяло оттого, что владыка битв принял решение оставить наиболее тяжело раненных, и оттого, что грабить новый город Королевства им запретили. На следующий день после прихода в город на центральной рыночной площади появилась виселица, а на виселице – три трупа, все три – из королевской стражи, с табличками на груди, в которых сообщалось, что один был вор, другой дезертир, а третий – насильник. Королевский приказ звучал недвусмысленно: занять города, а не разрушать их, и владыка битв не брезговал ничем ради того, чтобы приказ выполнялся буквально. Солдаты прозвали его Кровавым Цветком, в качестве мрачной насмешки над его семейным гербом. По всей видимости, умение Аль-Гестиана заставить себя ненавидеть не уступало его умению побеждать.

Ваэлин проехал на Плюе вдоль обсаженной акациями дорожки, ведущей от ворот виллы во двор, спешился и протянул поводья ближайшему конюху. Человек стоял неподвижно, с опущенной головой, и кожа его блестела от пота на жарком послеполуденном солнце. Ваэлин обратил внимание, что руки у него дрожат. Оглядевшись, он увидел, что и прочие конюхи ведут себя так же: все стояли неподвижно, отказываясь смотреть на него и заботиться о его лошади, готовые принять любые последствия. «Эрухин Махтар!» – со вздохом подумал Ваэлин, и сам привязал Плюя к коновязи, достаточно свободно, чтобы конь мог дотянуться до кормушки.

Совет уже начался. Он проходил в главном зале виллы, просторном, отделанном мрамором помещении, украшенном впечатляющей мозаикой на стенах и полах, с изображениями сцен из легенд о главных альпиранских богах. Дискуссия, как обычно, быстро скатилась до яростных споров. Барон Бендерс, которого лорд Дарнел когда-то на глазах у Ваэлина до потери сознания отколошматил на летней ярмарке и который с тех пор успел вновь занять пост старшего вассала владыки фьефа лорда Тероса, обменивался оскорблениями с графом Марвеном, командиром нильсаэльских частей. Среди общего шума слышались выражения вроде «мужик-выскочка» и «тупой коневод», оба собеседника тыкали друг в друга пальцами и вырывались из рук удерживавших их спутников. Со времени битвы на Кровавом холме между нильсаэльцами и прочей армией возникла неприязнь: нильсаэльцам отдали приказ наступать, когда противник уже обратился в бегство, и большинство из них занялись больше тем, чтобы обшаривать трупы альпиранцев, чем тем, чтобы преследовать их разбитое войско.

– Опаздываете, лорд Ваэлин!

Голос владыки битв перекрыл шум, и спор сам собой утих.

– Мне далеко ехать, милорд, – ответил Ваэлин. Аль-Гестиан разместил его полк в оазисе в добрых пяти милях от городских стен, как бы затем, чтобы охранять источник пресной воды для следующего перехода. Но, помимо всего прочего, то была разумная предосторожность: если бы Ваэлин постоянно находился в городе, горожане могли бы и взбунтоваться. Кроме того, это давало владыке битв возможность каждый раз упрекать его за опоздания.

– Ездить надо быстрее! – резко ответил владыка битв. – Ну довольно! – одернул он двух повздоривших лордов, которые теперь смотрели друг на друга исподлобья в свирепом молчании. – Поберегите силы для врага. И нет, барон Бендерс, можете не спрашивать: я не отменю запрета на поединки. Садитесь, господа.

Ваэлин занял единственное место, оставшееся свободным, и окинул взглядом прочих присутствующих на совете. Здесь были принц Мальций и лорд Терос, наряду с большинством старших армейских чинов, а также человек сравнительно невысокого чина из Шестого ордена, хотя в орденской иерархии он по-прежнему был выше Ваэлина. Мастер Соллис оставался все таким же поджарым, только несколько новых морщин на лице да проседь в коротко подстриженных волосах говорили о том, что лет прошло немало. Его холодные серые глаза смотрели на Ваэлина без тепла и без враждебности, За годы, миновавшие после испытания мечом, они встретились всего один раз, когда аспект вызвал его к себе для доклада о последних набегах лонаков, и коротко и сухо обменялись приветствиями. Ваэлин знал, что Соллис теперь командует ротой братьев, но не искал встречи с ним, поскольку не доверял собственной способности сдержать неизбежный прилив гневных воспоминаний при виде наставника. «Моя жена, – последний вздох Урлиана Джурала, – моя жена…»

– Я собрал вас здесь, – начал владыка битв, – чтобы отдать приказы на следующий этап кампании.

Говорил Аль-Гестиан слегка искусственным тоном, стараясь придать своим словам побольше веса, однако все впечатление немного портило то, что он то и дело поглядывал на своего сына, сидевшего за столиком за пределами круга участников совета, чтобы убедиться, что тот все записывает. Алюций улыбался отцу и записывал пару строк в своем кожаном блокноте. Ваэлин обратил внимание, что он перестает писать, как только Аль-Гестиан снова оборачивается к совету.

– Мы одержали, быть может, величайшую победу в истории нашего Королевства, – продолжал владыка битв. – Но лишь глупец может вообразить, будто война окончена. Для того, чтобы выполнить веления короля, нам следует как можно быстрее нанести следующий удар. Через полгода в Эринейском море начнутся бури, и мы окажемся практически отрезаны от своих источников снабжения. К этому времени Линеш и Марбеллис должны быть уже в наших руках. От короля пришло известие, что подкрепления прибудут в Унтеш в течение месяца: семь свеженабранных полков, пять пехотных и два конных. Они позволят восполнить наши потери и оборонять город в случае осады. Когда они прибудут сюда, мы выступим в поход. Остается только решить, куда именно. По счастью, у нас имеются свежие разведывательные данные, что позволяет разработать стратегию.

Он обернулся к Соллису:

– Брат?

Голос у Соллиса был более хриплым, чем помнилось Ваэлину: годы выкрикивания команд сделали его еще резче.

– Согласно приказу владыки битв, я провел разведку укреплений Линеша и Марбеллиса, – начал Соллис. – Судя по масштабу дополнительных укреплений и количеству войск, доступных обзору, можно сделать вывод, что остатки войска, разгромленного при Кровавом холме, нашли убежище в Марбеллисе, поскольку это самый крупный город на северном побережье и его удобнее оборонять. Судя по количеству брошенных домов и деревень в окрестностях, можно сделать вывод, что простонародье тоже укрылось в стенах города, несомненно, пополнив собой гарнизон, но при этом разоряя его припасы. В сравнении с Марбеллисом Линеш выглядит менее готовым к обороне. Я насчитал на стенах всего несколько десятков часовых, и гарнизон пребывает в городских стенах, не высылая дозоров. Стены в плохом состоянии, хотя, по всей видимости, делаются попытки исправить положение. Однако новые укрепления не строятся, и ров вокруг стен не углубляют.

– Приходи и бери, а? – заметил владыка фьефа лорд Терос. – Сперва Линеш, а потом уж и Марбеллис.

– Нет! – ответил владыка битв. Он напустил на себя задумчивый вид, поглаживая пальцем подбородок, хотя Ваэлину было очевидно, что всю стратегию он продумал загодя. – Нет. Может показаться, что Линеш взять нетрудно, но на этом мы потеряем несколько драгоценных недель. От Унтеша к Марбеллису ведет прямая дорога, и именно Марбеллис – тот гвоздь, на котором держится окончательная победа. Без него все наши усилия пропадут втуне. Выход очевиден: нам следует разделить войско. Лорд Ваэлин!

Ваэлин встретился взглядом с владыкой битв и в тысячный раз пожалел, что песнь крови оставила его. В таких случаях, как сейчас, ему отчаянно недоставало ее подсказок.

– Милорд?

– Вы примете под свое начало три пехотных полка, графа Марвена с его людьми и одну пятую кумбраэльских лучников. Вы немедленно отправитесь в Линеш, возьмете город штурмом и приготовитесь оборонять его на случай осады. Принц Мальций со своей стражей останется в Унтеше и будет управлять городом в согласии с законами Королевства. Основная часть войска отправится в Марбеллис, как только прибудут обещанные королем подкрепления. Таким образом, все три города окажутся в наших руках задолго до наступления зимы.

Воцарилось неловкое молчание. Несколько присутствующих проявили изумление или смущение, но первым высказал озабоченность принц Мальций.

– Мне придется остаться здесь, в то время как королевская стража отправится навстречу новым опасностям?

– Это не мое решение, ваше высочество. Король Янус еще до нашего отплытия отдал мне соответствующие приказы. У меня есть письменные копии, можете взглянуть, если угодно.

Принц стиснул зубы. Ваэлин видел, как нелегко ему сдержать ярость и унижение. Помолчав, Мальций заговорил снова. Было слышно, что его душит гнев.

– И вы рассчитываете, что лорд Ваэлин возьмет город с едва восемью тысячами человек?

– Судя по всему, город скверно защищен, – возразил владыка битв. – И я уверен, что наш хваленый великий полководец справится с задачей.

Граф Марвен несколько раз кашлянул. Лицо у него покраснело. Его голова, в соответствии с нильсаэльскими обычаями, была обрита наголо, и седая щетина в сочетании с золотой серьгой, которую граф носил в изувеченном левом ухе, делала его похожим на разбойника – впрочем, эта черта была общей для большинства его людей.

– Милорд, – обратился он к Аль-Гестиану, – при всем моем уважении к лорду Ваэлину, хотел бы заметить, что мой ранг…

– Ранг не имеет значения, когда речь идет об опыте и способностях, – перебил его владыка битв. – Лорд Ваэлин не раз командовал сражениями и одерживал победы, в то время как вам, полагаю, доводилось участвовать в основном в стычках с многочисленными разбойничьими шайками, хозяйничающими на дорогах вашего фьефа.

Граф Марвен гневно набычился, но рта не раскрыл, хотя явно был разгневан.

– Я просто не верю, что отец поддержал бы подобный план, – сказал принц Мальций.

– Король Янус поручил командование войском мне, ваше высочество.

Аль-Гестиан говорил подчеркнуто любезным тоном, однако его неприязнь к принцу, полностью взаимная, бросалась в глаза.

Спор продолжался, становясь все жарче, а Ваэлин тем временем обдумывал предложенный план. Судя по тому, что говорил Соллис, взять город, возможно, будет и несложно, а вот удержать его – дело другое. До сих пор никто не упомянул об альпиранских войсках, которые, по всей вероятности, уже направлялись на север, и, несомненно, численность их была велика. Линеш же стоял в конце основной дороги через горы, огибающей восточный край пустыни. И наверняка именно он станет мишенью для первого удара, прежде чем альпиранцы повернут на Марбеллис, тем более, если в Линеше будет присутствовать такая заманчивая цель, как Убийца Светоча. Сказать, что это положение чрезвычайно уязвимое – это ничего не сказать, и владыка битв не мог этого не понимать.

«Хочет избавиться от соперника в борьбе за славу, – думал Ваэлин. – Он понимает, что альпиранцы первым делом всей своей мощью обрушатся на Линеш, чтобы отомстить Убийце Светоча, при этом ряды их поредеют, а он тем временем прославится навеки, взяв Марбеллис и выдержав осаду. В то же время, поставив меня в такое уязвимое положение, он предоставляет альпиранцам отличную возможность осуществить ту месть, которой он так жаждет». Ваэлин нахмурился, вспоминая наставления аспекта. «Уязвимый… Вдали от основного костяка армии, от множества любопытных глаз… Заманчивая мишень…»

– На мой взгляд, план великолепен! – весело произнес он, утихомирив разгорающийся скандал.

Принц Мальций ошеломленно уставился на него.

– Простите, милорд?

– Владыка битв лорд Аль-Гестиан был поставлен перед тяжелым выбором. Однако кто бы мог сомневаться в его талантах стратега после нашей недавней победы? Не будем же и теперь терять веру в него. Я с радостью выполню его приказ.

Он отвесил Аль-Гестиану низкий, почтительный поклон.

– Благодарю владыку битв за оказанную мне честь!

* * *

– Я так понимаю, что ты видишь расставленную тебе ловушку?

Ваэлин отвязал от коновязи поводья Плюя и вывел его на усыпанную щебнем дорожку. На Соллиса он не глядел.

– Я теперь многое вижу, мастер.

– Брат, – поправил Соллис. – Брат-командор, если угодно. Дни, когда тебе следовало называть меня мастером, давно миновали.

– А мне кажется, – Ваэлин подтянул подпругу и смахнул пыль с бока Плюя, – будто это было вчера.

– Ты уже не мальчик, брат. Мечу Королевства дуться не пристало.

Тут Ваэлин развернулся в его сторону. В груди нарастал гнев. Соллис встретил его взгляд и не отступил. Один из немногих людей, которые никогда не будут его бояться. Ваэлин понимал, что ему следовало бы радоваться обществу такого человека, однако испытание меча стояло между ними, точно проклятие.

– Аспект отдал мне приказ, – сказал он Соллису. – Как и вам, думаю. Я просто стремлюсь его выполнять.

– Аспект приказал мне с моей ротой принять участие в этом дурацком карнавале. А зачем – не сказал.

– В самом деле? Мне он сказал больше, чем мне хотелось бы слышать.

Ваэлин не сводил глаз с лица Соллиса, ловя малейшую реакцию на свои слова.

– Что вам известно о Седьмом ордене, брат? Что вы можете мне сказать об Ожидающем? Какие сведения имеются у вас о резне аспектов?

Соллис моргнул. Вот и вся реакция.

– Ничего. Ничего такого, что бы ты и без меня не знал.

– Ну тогда и оставьте меня с моей ловушкой.

Он вставил ногу в стремя и вскочил в седло. Посмотрев на Соллиса сверху вниз, он увидел на его лице то, чего не ожидал увидеть никогда: растерянность.

– Если вы увидите Королевство снова, а я нет, – сказал Ваэлин, – передайте аспекту, что я делал, что мог. Аспектам, всем семерым, стоило бы посоветоваться с принцессой Лирной: она – светоч нашего Королевства.

Он пустил Плюя в галоп, подняв за собой тучу щебня, ликуя оттого, что наконец сделал окончательный выбор. «Линеш. Я отыщу все ответы в Линеше».

* * *

– Это был хитрый план.

Холус Нестер Аруан, губернатор Линеша, был дородный мужчина лет пятидесяти. На каждом из его коротких и толстых пальцев сидело по кольцу с драгоценным камнем, а на мясистом лице отражались смешанные страх и гнев. Они обнаружили его в маленьком кабинете, примыкающем к главному залу виллы, и на запястье у него был синяк: это Френтис вывернул ему руку, отбирая кинжал. Он ничего не ответил на слова Ваэлина, только сплюнул на затейливый мозаичный пол и закрыл глаза, тяжело дыша и явно ожидая смерти.

– Отчаянный засранец, ага? – заметил Дентос.

– Оставить дыру в стене, – продолжал Ваэлин. – Сделать вид, что ее не успели отремонтировать, и устроить за ней ров, утыканный кольями, чтобы мы туда провалились. Умно, умно!

– Убейте меня, и довольно! – проскрежетал губернатор. – Я и без того достаточно обесчещен, чтобы еще выслушивать ваши плоские шуточки.

Он принюхался напоказ и наморщил нос.

– А что, аромат дерьма свойственен всем северянам?

Ваэлин бросил взгляд на свою перепачканную одежду. Френтис с Дентосом перемазались не меньше его и воняли не хуже.

– Ваша канализация нуждается в прочистке, – ответил он. – Она забилась в нескольких местах.

Губернатор застонал и скривился, осознав, в чем дело.

– Сток, ведущий в гавань!

– Именно. В отлив пробраться туда проще простого, главное – снять решетку. Брат Френтис потратил четыре ночи, пробираясь в отлив через пески и отскребая раствор.

Ваэлин подошел к окну и указал на башню над главными воротами. В темноте было видно, как кто-то размахивает факелом.

– Это сигнал, что мы победили. Стены в наших руках, гарнизон захвачен в плен. Город наш, милорд.

Губернатор пристально посмотрел на Ваэлина, вглядываясь в его лицо и одежду.

– Высокий воин в синем плаще, – пробормотал он, сощурясь. – Черные глаза и хитрость шакала. Убийца Светоча.

Глубокая печаль отразилась на его лице.

– Явившись сюда, вы обрекли на погибель нас всех. Когда император узнает, что вы находитесь в наших стенах, его когорты сожгут город до основания только ради того, чтобы сжечь вас.

– Этого не случится, – заверил его Ваэлин. – Если я допущу, чтобы наши новые владения пострадали, мой король рассердится.

– Ваш король – безумец, а вы – его бешеный пес.

Френтис ощетинился.

– Помалкивай, пока не…

Ваэлин вскинул руку, останавливая его.

– Вы можете оскорблять меня, если это помогает вам избавиться от чувства вины. Но, по крайней мере, дозвольте мне изложить условия нашего договора.

Губернатор озадаченно нахмурился.

– Какого еще договора? Какие могут быть условия? Вы же нас завоевали.

– Вы и прочие жители вашего города отныне подданные Объединенного Королевства и пользуетесь всеми правами и привилегиями, которые отсюда вытекают. Мы не работорговцы и не грабители. Линеш – процветающий порт, и король Янус желает, чтобы он оставался таковым и впредь и чтобы война причинила как можно меньше урона его повседневной деятельности.

– Если ваш король рассчитывает, что я стану ему служить, он и впрямь безумен. Мне все равно следует умереть, и император ждет от меня, что я поступлю достойно, как и следовало ожидать.

– Хаста! – крикнули за дверью, и в кабинет ворвалась девочка. Девочке было лет пятнадцать, на ней была белая хлопковая сорочка. Глаза у нее были расширены от страха, в руке она сжимала небольшой нож. Френтис дернулся было ее перехватить, но Ваэлин махнул ему, и девочка подбежала к губернатору, заслонила его собой и замахнулась ножом на Ваэлина, вызывающе глядя ему в лицо. Говорила она с сильным акцентом, и Ваэлин не сразу понял, что она сказала:

– Прочь от моего отца!

Губернатор положил руки ей на плечи и что-то тихо сказал ей на ухо. Девочка задрожала, глаза у нее налились слезами, нож дрогнул в ее руке. Ваэлин обратил внимание, как ласково губернатор успокоил ее, отобрал у нее нож и притянул к себе. Девочка разразилась слезами.

– В Унтеше, – сказал Ваэлин, – семья губернатора вынуждена была покончить с собой вместе с ним. В вашей стране водятся странные обычаи.

Губернатор исподтишка бросил на него негодующий взгляд, продолжая обнимать свою дочь.

– Сколько ей лет? – спросил Ваэлин. – Это ваш единственный ребенок?

Губернатор ничего не ответил, только крепче прижал к себе девочку.

– Ей нечего бояться ни с моей стороны, ни со стороны моих людей, – заверил его Ваэлин. – Им приказано по возможности избегать кровопролития. Их разместят в строго определенных местах, улицы патрулировать они не будут. За еду и другие товары, которые нам потребуются, мы будем платить. Если любой из моих людей причинит зло кому-то из горожан, доложите мне, я позабочусь о том, чтобы его казнили. Вы продолжите управлять городом и заботиться о нуждах населения. Существующие налоги будут собираться по-прежнему. Завтра один из моих офицеров, брат Каэнис, встретится с вами, чтобы обговорить детали. Я могу считать, что вы согласны, милорд?

Губернатор погладил дочку по голове и коротко кивнул. На глазах у него выступили слезы стыда. Ваэлин отвесил официальный почтительный поклон.

– Прошу извинить нас за вторжение. Скоро встретимся снова.

Они направились к двери, и тут на него обрушилась она, песнь крови: как удары молота в голове, громче и отчетливее, чем когда бы то ни было. Ваэлин ощутил во рту металлический привкус, облизнул верхнюю губу и обнаружил, что из носа у него струей льется кровь. Ваэлину сделалось холодно, он споткнулся и упал на колени. Дентос наклонился, чтобы его подхватить. На мозаичный пол закапала кровь. Ваэлин почувствовал на щеках что-то влажное и понял, что кровь пошла и из ушей.

– Брат?! – Голос у Дентоса сделался пронзительным от тревоги. Френтис был близок к панике. Он выхватил меч и грозно уставился на губернатора. Тот испуганно и озадаченно смотрел на Ваэлина.

Перед глазами все плыло, вилла исчезла, вокруг сомкнулись туман и тени. Во мраке слышался звук: ритмичный скрежет металла по камню, – и смутно виднелся резец, обтачивающий глыбу мрамора. Резец двигался неустанно, все быстрее и быстрее, куда быстрее, чем могла бы работать человеческая рука, и вот из камня начало проступать лицо…

«Довольно!!!»

Лицо принадлежало песни крови. Ваэлин знал это инстинктивно. Это была другая песнь крови. Мелодия отличалась от его собственной, она звучала мощнее и была более управляемой. Иной голос заговорил в его голове. Мраморное лицо рассыпалось и развеялось, точно песок на ветру. Звук резца умолк и больше не возвращался.

«Ты не владеешь своей песнью, – сказал голос. – Это делает тебя уязвимым. Будь осторожен. Не всякий Поющий тебе друг».

Он попытался было ответить, но слова не шли с языка. «Песнь! – понял Ваэлин. – Он способен слышать только песнь!» Он попытался призвать музыку, пропеть свой ответ, но сумел издать лишь тонкую тревожную трель.

«Не бойся меня, – сказал голос. – Отыщи меня, когда оправишься. У меня есть кое-что для тебя».

Он собрал все оставшиеся силы и заставил себя пропеть одно-единственное слово: «Где?»

И снова увидел резец и камень, но на этот раз мраморная глыба была нетронута, прячущееся в ней лицо оставалось скрытым, и резец лежал поверх глыбы в ожидании. «Ты знаешь, где».

Глава пятая

Очнулся он от запаха, даже более мерзкого, чем вонь линешской канализации. Что-то мокрое и жесткое скребло ему лицо, на грудь навалилась давящая тяжесть.

– Ну-ка слезь с него, грязная скотина!

От сурового голоса сестры Гильмы глаза у Ваэлина открылись сами собой, и он обнаружил себя лицом к лицу с Меченым. Пес радостно пыхтел, приветствуя хозяина.

– Здравствуй, дурацкая собака, – простонал в ответ Ваэлин.

– Во-он!!! – рявкнула сестра Гильма. Меченый слетел с кровати, забился в угол и обиженно заскулил. К сестре пес всегда относился с опасливым почтением, возможно, оттого, что она его ничуть не боялась.

Ваэлин окинул комнату взглядом и обнаружил, что она почти пуста: там стояли лишь кровать и столик, на котором сестра Гильма расставила множество пузырьков и коробочек со своими лекарствами. В открытое окно врывались заунывные крики чаек и морской ветер, воняющий солью и рыбой.

– Брат Каэнис распорядился занять старое здание Линешской торговой гильдии, – пояснила сестра Гильма, положив ему руку на лоб и щупая пульс на запястье. – Все дороги в городе ведут в порт, а здание все равно пустовало, так что он решил, что это удобное место для штаба. Ваш пес буквально места себе не находил, пока мы не пустили его в комнату. Так тут и сидел все это время.

Ваэлин крякнул и облизнул пересохшие губы.

– А долго?

Ее голубые глаза взглянули на него с опаской, потом она подошла к столу, налила в чашку зеленоватой жидкости и насыпала туда прозрачно-белого порошка.

– Пять дней, – сказала она, не оборачиваясь. – Вы потеряли много крови. На самом деле, я прежде не думала, что человек может потерять столько крови и остаться в живых.

Сестра невесело хмыкнула, но, когда она обернулась, на ее губах вновь играла неизменная улыбка. Она поднесла чашку к его губам.

– Нате-ка, выпейте!

Вкус у микстуры был горький, но не противный, и усталость отступила почти сразу же. «Пять дней…» Он не почувствовал этого – не осталось ни снов, ни видений. «Потерять пять дней… Из-за чего?» Из-за голоса. Той, другой песни крови. Он по-прежнему слышал ее слабый, но настойчивый зов. И его собственная песнь отвечала на зов. Перед внутренним взором стояла мраморная глыба и резец. Теперь стало понятнее то, что сказала Селла в разрушенном городе: «Есть другие, старше и мудрее, наделенные тем же даром. Они могут указать тебе путь».

– Мне нужно…

Он поднялся, собираясь откинуть одеяло.

– Нет! – ответила Гильма тоном, не терпящим возражений. Ее пухлая рука толкнула его обратно в мягкость кровати. Ваэлин обнаружил, что у него нет сил сопротивляться. – Ни в коем случае! Лежите и отдыхайте, брат.

Она натянула на него одеяло и подоткнула его под подбородком.

– В городе тихо. Брат Каэнис все держит под контролем. Вашего присутствия совершенно не требуется.

Сестра отступила от кровати. Лицо у нее, в кои-то веки, было совершенно серьезным.

– Брат, вы имеете представление, что с вами произошло?

– Что, никогда не видели ничего подобного?

Она покачала головой.

– Нет, никогда. Когда человек истекает кровью, всегда есть причина: травма, рана, разрыв, хоть что-то. А вы были целы и невредимы. Причиной такого кровотечения могла бы быть опухоль в мозгу, но она бы вас погубила. А вы живы. Среди солдат ходят дикие слухи о том, что губернатор Аруан якобы пытался извести вас Темным проклятием или чем-то подобным. Каэнису пришлось приставить охрану к его вилле и выпороть нескольких болтунов, прежде чем они успокоились.

«Выпороть? – подумал Ваэлин. – Мне ни разу не приходилось их пороть…»

– Не знаю, сестра, – честно ответил он. – Я не знаю, что произошло.

«Я знаю только, чем это вызвано».

* * *

Миновало еще два дня, прежде чем сестра Гильма отпустила его, однако сурово велела не переутомляться и выпивать не меньше двух пинт воды в день. Ваэлин созвал военный совет на крыше караульного помещения, откуда открывался хороший вид на строящиеся укрепления. Над укреплениями висела густая пелена пыли: солдаты спешно углубляли ров, окружающий город, и восстанавливали стены, которыми десятки лет никто не занимался.

– Когда закончим, он будет глубиной в пятнадцать футов, – говорил Каэнис про ров. – Пока что вырыли девять футов. Работы на стенах продвигаются медленнее: в нашем маленьком войске не так много опытных каменщиков.

Ваэлин сплюнул пыль из пересохшей глотки и отхлебнул воды из фляжки.

– Долго еще? – спросил он, с отвращением слыша свой дребезжащий голос. Он знал, что вид у него сейчас не самый вдохновляющий: глаза глубоко запали от усталости, лицо бледное и липкое от пота. Ваэлин видел озабоченность в глазах братьев и неуверенность на лицах графа Марвена и прочих военачальников. «Сомневаются, способен ли я командовать, – решил он. – Возможно, не зря сомневаются».

– Минимум две недели, – ответил Каэнис. – Дело пошло бы быстрее, если бы мы могли привлечь горожан.

– Нет, – настойчиво ответил Ваэлин. – Если мы хотим править этим городом, нам нужно добиться доверия горожан. А совать им в руки лопаты и принуждать к изнурительному труду – не лучший способ это сделать.

– Мои люди пришли сюда сражаться, милорд, – сказал граф Марвен. Он говорил небрежным тоном, однако Ваэлин видел его оценивающий взгляд. – Не солдатское это дело – в земле ковыряться.

– Я бы сказал, самое что ни на есть солдатское, милорд, – ответил Ваэлин. – Что касается сражений – не тревожьтесь, этого они вскоре отведают сполна. Скажите недовольным, что я разрешаю им уйти. Отсюда до Унтеша всего шестьдесят миль пустыней. Быть может, там они смогут сесть на корабль, который доставит их домой.

Накатила волна усталости, и Ваэлин прислонился к зубцу стены, чтобы скрыть, что у него подкашиваются ноги. Груз обязанностей командующего, со всеми мелкими заботами союзников и подчиненных, раздражал его все сильнее. Раздражение было тем острее, что песнь крови продолжала настойчиво звать его к голосу и мраморной глыбе. Ваэлин знал, что это где-то здесь, в городе.

– Вам дурно, милорд? – подчеркнуто осведомился граф Марвен.

Ваэлин устоял перед искушением двинуть нильсаэльца в рожу и обернулся к Брену Антешу, коренастому лучнику, командующему кумбраэльскими стрелками. Это был самый молчаливый из командиров, на советах он почти не раскрывал рта, а когда Ваэлин распускал совет, Брен уходил первым. Выражение лица у него постоянно оставалось замкнутым и настороженным, было очевидно, что он не нуждается ни в их поощрении, ни в их принятии, однако если он и испытывал негодование оттого, что ему приходится служить под началом человека, которого кумбраэльцы до сих пор называли Темным Мечом, он это тщательно скрывал.

– А что ваши люди, капитан? – спросил у него Ваэлин. – Тоже жалуются на тяжелую работу?

Выражение лица у Антеша не изменилось. Он ответил, по всей видимости, цитатой из Десятикнижия:

– Честный труд приближает нас к любви Отца Мира.

Ваэлин хмыкнул и обернулся к Френтису:

– От дозорных ничего не слышно?

Френтис покачал головой:

– Ничего, брат. На подходах все чисто. И в холмах ни разведчиков, ни шпионов.

– Может быть, они все-таки направятся на Марбеллис, – предположил лорд Аль-Кордлин, командир тринадцатого пехотного полка, известного как Синие Сойки, из-за лазоревых перьев, нарисованных на их кирасах. Аль-Кордлин был крепко сбитый, но несколько нервозный человек, и рука у него до сих пор висела на перевязи – ее ему сломали при Кровавом холме, где Аль-Кордлин потерял треть своих людей в жестокой схватке на правом фланге. Ваэлин подозревал, что Аль-Кордлин совсем не рвется в бой, и Ваэлин его понимал.

Он обернулся к Каэнису:

– Как дела с губернатором?

– Он сотрудничает, но не особо этим доволен. Пока что он держит народ в узде. Он выступил с речью перед торговой гильдией и перед городским советом, уговаривая их сохранять спокойствие. Он утверждает, что суды и сборщики налогов работают настолько исправно, насколько можно ожидать в подобных обстоятельствах. Торговля, конечно, встала. Как только распространилась весть, что мы взяли город, большинство альпиранских судов вышли в море, а остальные отказываются поднимать паруса и грозятся поджечь корабли, если мы попытаемся их захватить. Однако воларцы и мельденейцы вроде бы готовы воспользоваться открывшимися возможностями. Цены на пряности и шелк заметно выросли, а это значит, что в Королевстве они, по всей вероятности, выросли вдвое.

Лорд Аль-Трендиль, командир шестнадцатого полка, раздраженно фыркнул. Ваэлин, опасаясь обвинений во взяточничестве, запретил армии каким бы то ни было образом вмешиваться в дела местных торговцев, жестоко разочаровав тех немногих аристократов из своей свиты, у кого водились свободные деньги и имелся нюх на прибыль.

– А как насчет припасов? – спросил Ваэлин, решив не обращать внимания на Аль-Трендиля.

– Припасов у нас под завязку! – заверил его Каэнис. – Их хватит минимум на два месяца осады, а если урезать пайки, то и дольше. Воду в городе берут в основном из колодцев и родников, находящихся внутри городских стен, так что от жажды мы тоже не умрем.

– При условии, что горожане их не отравят, – сказал Брен Антеш.

– Верно замечено, капитан.

Ваэлин кивнул Каэнису.

– Выставить охрану у основных колодцев.

Он выпрямился, обнаружив, что головокружение немного отступило.

– Встретимся снова через три дня. Благодарю за внимание.

Командиры разошлись. Каэнис с Ваэлином остались на стене одни.

– Ты в порядке, брат? – спросил Каэнис.

– Немного устал, только и всего.

Он окинул взглядом бездорожную пустыню. Горизонт дрожал в полуденном мареве. Ваэлин понимал, что в один прекрасный день он посмотрит в ту сторону и увидит перед собой альпиранское войско. Единственный вопрос – когда именно. Дадут ли они ему достаточно времени, чтобы выполнить свою задачу?

– Ты не думаешь, что Аль-Кордлин может быть прав? – спросил Каэнис. – Владыка битв сейчас осаждает Марбеллис, и это самый крупный город на северном побережье.

– Убийца Светоча не в Марбеллисе, – сказал Ваэлин. – Владыка битв хорошо продумал свои планы. Он сможет беспрепятственно взять Марбеллис, пока императорская армия будет разбираться с нами. Не надо питать иллюзий.

– Мы выстоим, – со спокойной уверенностью ответил Каэнис.

– Твой оптимизм делает тебе честь, брат.

– Этот город нужен королю для того, чтобы осуществить свои планы. Это лишь первый шаг на славном пути к Великому Объединенному Королевству. Со временем земли, которые мы отвоевали, сделаются пятым фьефом Королевства, находящимся под покровительством и правлением короля Януса и его потомков, свободным от невежества былых предрассудков и угнетенного существования по прихоти императора. Надо выстоять.

Ваэлин попытался было найти в словах Каэниса иронию – но нет, в них была лишь все та же слепая преданность королю. Не впервые Ваэлин испытал искушение рассказать брату всю правду о своих встречах с Янусом: ему было любопытно, выдержит ли преданность Каэниса старику откровения о том, каков он на самом деле. Но он, как всегда, промолчал. Эта преданность была сутью Каэниса, она служила ему защитой против множества недомолвок и обманов, которыми изобиловало их служение Вере. Откуда в Каэнисе эта преданность, Ваэлин понять никак не мог, однако же ему не хотелось лишать брата этой защиты, пусть и иллюзорной.

– Конечно, мы выстоим! – заверил он Каэниса с угрюмой улыбкой, думая при этом: «Имеет ли это хоть какое-то значение – другой вопрос».

Он направился к лестнице, ведущей вниз.

– Поброжу-ка я по городу. Я ведь до сих пор его почти и не видел.

– Я позову охрану. Не стоит тебе ходить по улицам одному.

Ваэлин покачал головой.

– Не тревожься, брат. Я не настолько ослабел, чтобы не суметь за себя постоять.

Каэнис поколебался, потом все же нехотя кивнул.

– Как тебе угодно. Да! – сказал он, когда Ваэлин уже начал спускаться. – Губернатор просил прислать к нему в дом целителя. Похоже, дочка у него заболела, и местные врачи ей помочь не могут. Я послал туда сестру Гильму сегодня утром. Может, ей удастся растопить лед.

– Ну, если кому и удастся, так это ей. Передай губернатору, что я желаю его дочке всего наилучшего, ладно?

– Конечно, брат.

* * *

Женщина, которая встретила Ваэлина у дверей мастерской каменотеса, смотрела на него с неприкрытой враждебностью. Ее гладкий лоб был нахмурен, темные глаза сузились, когда Ваэлин с ней поздоровался. Ей, по всей видимости, не хватало пары лет до тридцати, длинные черные волосы были собраны в хвост, тонкий стан опоясан пыльным кожаным фартуком. За спиной у нее слышался ритмичный стук металла по камню.

– Добрый день, сударыня, – сказал Ваэлин. – Прошу извинить за вторжение.

Она скрестила руки на груди и что-то резко ответила по-альпирански. Судя по ее тону, она явно не приглашала его войти и выпить чашечку чаю со льдом.

– Я… мне сказали прийти сюда, – продолжал Ваэлин. По ее суровому взгляду никак нельзя было догадаться, понимает она или нет. Губы у женщины стянулись в ниточку, она ничего не ответила.

Ваэлин окинул взглядом почти пустую улицу. Может, он как-то неправильно понял видение? Однако песнь крови была так тверда, звучала так уверенно, указывая ему путь по городу, и умолкла лишь тогда, когда он увидел эту дверь под вывеской с изображением резца и молотка. Ваэлин сдержал порыв просто отодвинуть ее и войти и заставил себя улыбнуться.

– Мне нужно обсудить одно дело.

Она нахмурилась еще сильнее и с сильным акцентом, но внятно произнесла:

– С северянами тут дел нет.

Ваэлин услышал слабое бормотание песни крови, и удары молотка в глубине мастерской стихли. Мужской голос что-то сказал по-альпирански, и женщина, недовольно поморщившись, зыркнула глазами на Ваэлина и отступила в сторону.

– Тут священные вещи, – предупредила она, когда он вошел. – Боги проклянут, если украдешь.

Внутри мастерская была просторной, с высоким потолком и мраморным полом, размером тридцать на тридцать шагов. В открытые слуховые окна лился солнечный свет, озаряя пространство, заставленное статуями. Они были разного размера: некоторые в один-два фута высотой, другие в человеческий рост, одна, минимум в десять футов высотой, изображала немыслимо мускулистого человека, борющегося со львом. Ваэлина потрясла живость фигур, точность, с которой они были выполнены: казалось, великан и лев застыли в момент величайшего напряжения. Поблизости стояла еще одна статуя, поменьше: женщина обычного роста и ослепительной красоты, с молитвенно протянутыми руками. На ее прекрасном лице застыло выражение бесконечной скорби.

– Герлия, богиня правосудия, рыдает, вынося свой первый приговор.

Когда Ваэлин услышал этот голос, песнь крови в нем зазвучала громче. Но то было не предупреждение, а приветствие. Мужчина стоял, подбоченясь, и из карманов его фартука торчали резец и молоток. Он был невысок, но хорошо сложен, и его голые руки бугрились мышцами. Лицо у него было угловатое, с высокими скулами, миндалевидными глазами, и кожа его, там, где она не была покрыта пылью, отливала слабым золотистым оттенком.

– Вы не альпиранец, – сказал Ваэлин.

– Как и вы! – со смехом отвечал мужчина. – И тем не менее оба мы здесь.

Он обернулся к женщине и что-то сказал по-альпирански. Она на прощание бросила на Ваэлина еще один гневный взгляд и скрылась в глубине мастерской.

Ваэлин кивнул на статую.

– Почему она так печальна?

– Она полюбила смертного, однако страсть к ней побудила его совершить ужасное преступление, и ей пришлось осудить его и приговорить к заточению в недрах земли, где его приковали к скале, и тело его вечно будут пожирать черви.

– Серьезное, должно быть, было преступление.

– Еще бы. Он похитил волшебный меч и убил им бога, думая, будто тот – его соперник в любви. На самом деле то был ее брат, Икстус, бог снов. И теперь, когда нам снятся кошмары, то тень убитого бога мстит роду людскому.

– Бог есть ложь. Но история хорошая.

Он протянул руку.

– Ваэлин Аль-Сорна…

– Брат Шестого ордена, меч Объединенного Королевства, ныне командир чужеземной армии, захватившей наш город. Да, интересная личность. Впрочем, мы, Поющие, почти все такие. Песнь ведет нас самыми разными путями.

Человек пожал его руку.

– Ам Лин, смиренный каменотес, к вашим услугам.

– Это все ваша работа? – спросил Ваэлин, кивая на статуи.

– В некотором смысле да.

Ам Лин повернулся и пошел в глубь мастерской. Ваэлин последовал за ним, вбирая в себя этот карнавал фантастических фигур, разнообразие форм и сцен, кажущееся бесконечным.

– Это все боги?

– Не все. Вот, – Ам Лин остановился рядом с бюстом сурового мужчины с крючковатым носом и массивным, нахмуренным лбом, – это император Каммуран, первый, кто воссел на трон Альпиранской империи.

– Какой недовольный!

– У него были на то причины. Сын попытался его убить, когда понял, что не он станет следующим императором. Идея выбирать себе наследника из народа, разумеется при помощи богов, была серьезным нарушением традиций.

– А что стало с сыном?

– Император лишил его состояния, вырезал ему язык, ослепил и отправил доживать свои дни побирушкой. Большинство альпиранцев считают, что император поступил чересчур мягко. Альпиранцы славный народ, любезный и снисходительный к слабостям, но, если их вывести из себя, пощады они не ведают. Не забывайте об этом, брат.

Ваэлин ничего не ответил, и мастер искоса взглянул на него.

– Должен сказать, я удивлен, что ваша песнь привела вас сюда. Вы ведь не можете не знать, что вторжение обречено.

– В последнее время моя песнь была… несколько неустойчива. Она уже давно мне ничего не говорила. Она молчала больше года, пока я не услышал ваш голос.

– Молчала…

Ам Лин был как будто шокирован. В его взгляде появилось любопытство.

– На что это было похоже? – спросил он едва ли не с завистью.

– Как будто руки лишился, – честно ответил Ваэлин, впервые осознав всю глубину потери, которую он ощутил, когда песнь умолкла. Только теперь, когда она вернулась, он решился признать правду. Песнь – отнюдь не недуг. Селла была права: песнь – это дар, и он научился им дорожить.

– Ну вот! – Ам Лин раскинул руки. Они пришли в глубину мастерской, где стоял большой верстак, на котором было аккуратно разложено головокружительное множество инструментов: молотков, молоточков, резцов и еще каких-то странных приспособлений – Ваэлин даже не знал, как они называются. Поблизости стояла лестница, приставленная к большой глыбе мрамора, из которой частично проступала готовая статуя. При виде ее Ваэлин изумленно вскинулся. Морда, уши, искусно вырезанная шерсть, и глаза, эти незабываемые глаза. Песнь звенела отчетливой, теплой мелодией узнавания. Волк. Волк, спасший его тогда в Урлише. Волк, который предостерегающе завыл под стенами Дома Пятого ордена, когда сестра Хенна явилась его убить. Волк, который не дал ему совершить убийство в Мартише.

– Ох…

Ам Лин с болезненной гримасой потер виски.

– Сильная у вас песнь, брат.

– Простите…

Ваэлин сосредоточился, пытаясь заставить песнь умолкнуть, но на это потребовалось несколько секунд.

– Это бог? – спросил он у Ам Лина, глядя на волка.

– Не совсем. Это один из тех, кого альпиранцы зовут Безымянными, духами тайн. Волк фигурирует во многих историях о богах, имеющих имена, как проводник, защитник, воин либо дух-мститель. Но его никогда не называют по имени. Это всегда просто волк. Его боятся и почитают в равной мере.

Он пристально взглянул на Ваэлина.

– А вы его видели прежде, да? И не в плену камня.

Ваэлин заколебался, опасаясь открыть что-то лишнее этому незнакомцу – в конце концов, его песнь его чуть не убила. Но теплота приветствия собственной песни пересилила недоверчивость.

– Он меня спас. Дважды – от смерти, и один раз – от участи хуже смерти.

На лице Ам Лина на миг отразилось нечто похожее на страх, но он быстро заставил себя улыбнуться.

– Сказать о вас «интересная личность» – это, пожалуй, ничего не сказать, брат. Вот, это для вас.

Он указал на стоящий поблизости верстак, на котором покоилась мраморная глыба, а на ней – резец. Глыба представляла собой правильный куб белого мрамора, та самая глыба, которая явилась ему в видении, когда песнь Ам Лина его чуть не погубила. Ваэлин провел пальцами по ее гладкой поверхности.

– Вы добыли это для меня? – спросил он.

– Много лет назад. Моя песнь на этом очень настаивала. То, что покоится в этом камне, давно ждет вас, чтобы вы выпустили его на волю.

«Ждет…» Ваэлин приложил ладонь к камню и почувствовал, как усилилась песнь крови. В мелодии сочетались предупреждение и уверенность. «Ожидающий…»

Он взял резец, осторожно коснулся острием камня.

– Я этим никогда не занимался, – сказал он Ам Лину. – Я даже посоха толком вырезать не могу.

– Твоя песнь будет направлять твою руку, как моя направляет мою. Эти статуи созданы моей песнью в той же степени, что и моим мастерством.

Каменотес оказался прав. Песнь нарастала, отчетливая и звонкая, ведя резец по камню. Ваэлин взял с верстака молоток и ударил им по резцу, отколов кусочек мрамора с края куба. Песнь набрала силу, и руки заработали сами собой. Ам Лин и его мастерская словно растворились, работа поглотила Ваэлина. В голове не было мыслей, ничто его не отвлекало, остались лишь песнь и камень. Он не чувствовал времени, не воспринимал мир за пределами песни и очнулся, только когда его грубо встряхнули за плечо.

– Ваэлин! – Баркус тряханул его снова, видя, что он не реагирует. – Ты чем, вообще, занят?

Ваэлин посмотрел на инструменты в своих покрытых пылью руках, обнаружил, что его плащ и оружие лежат поблизости, хотя он даже не помнил, как их снимал. Камень заметно изменился: его верхняя часть теперь представляла собой грубо высеченный купол с двумя неглубокими впадинами посередине и слабо намеченным подбородком у основания.

– Стоишь тут, долбишь, без оружия, без охраны… – Баркус был скорее шокирован, чем рассержен. – Да любой проходящий мимо альпиранец может тебя прирезать, даже не вспотев!

– Я… – Ваэлин растерянно заморгал. – Я тут…

Он умолк, осознав, что любые объяснения бесполезны.

Ам Лин и женщина, отворившая ему дверь, стояли поблизости. Женщина гневно смотрела на двух солдат, которых привел с собой Баркус. Ам Лин держался спокойнее. Он лениво водил точилом по одному из своих резцов и слегка улыбался Ваэлину – в его улыбке виднелось нечто вроде восхищения.

Баркус перевел взгляд на камень, потом снова на Ваэлина, нахмурил свои лохматые брови.

– И что это такое будет?

– Неважно.

Ваэлин взял кусок холста и накинул его на камень.

– Что тебе нужно, брат? – спросил он, не сумев скрыть раздражения.

– Сестра Гильма тебя зовет. Она у губернатора.

Ваэлин нетерпеливо замотал головой и снова потянулся за инструментами.

– С губернатором разбирается Каэнис. Пошли за ним.

– За ним уже послали. Но ей нужен и ты тоже.

– Ну, с этим наверняка можно обождать…

Баркус стиснул ему запястье, наклонился к самому уху и прошептал два слова, которые заставили Ваэлина немедленно выронить инструменты и броситься за плащом и оружием, хотя песнь крови протестующе взвыла.

* * *

– «Красная рука».

Сестра Гильма стояла за воротами виллы. Подходить ближе она им запретила. Сейчас в ее голосе и наружности не было ни следа веселости. Лицо у нее было бледным, глаза, всегда такие блестящие, потускнели от страха.

– Пока только губернаторская дочка, но будут и другие.

– Вы уверены? – спросил у нее Ваэлин.

– Любого из членов моего ордена обучают узнавать эти знаки сразу после вступления. Сомнений быть не может, брат.

– Вы осматривали девочку? Дотрагивались до нее?

Гильма молча кивнула.

Печаль сдавила грудь, но Ваэлин отмахнулся от нее. «Сейчас не время для слабостей!»

– Что вам требуется?

– Виллу следует закрыть и выставить охрану. Никого не впускать и не выпускать. Следите, не появятся ли в городе новые случаи. Мои помощники знают, что искать. Всех, у кого будет обнаружено заболевание, следует доставлять сюда, силой, если потребуется. Во время работы с ними следует надевать маски и перчатки. Город тоже следует закрыть, запретить кораблям выходить в море, не выпускать за ворота никаких караванов.

– Паника начнется, – предупредил Каэнис. – «Красная рука» в свое время погубила не меньше альпиранцев, чем подданных Королевства. Когда об этом станет известно, люди начнут пытаться сбежать.

– Значит, вам придется их останавливать, – напрямик ответила сестра Гильма. – Нельзя допустить, чтобы поветрие распространилось снова.

Она посмотрела на Ваэлина.

– Вы меня поняли, брат? Вы обязаны сделать все, что потребуется.

– Я понял, сестра.

Сквозь печаль начали пробиваться смутные воспоминания. Шерин в Высокой Твердыне. Ваэлин обычно избегал мыслей о том времени, слишком тяжким было чувство утраты, но теперь он старался припомнить то, что она говорила тогда, наутро после гибели Хентеса Мустора. Приверженцы Узурпатора заманили ее в ловушку ложным сообщением о том, что в Варнсклейве обнаружена «красная рука». «Я как раз работала над лекарством…»

– Сестра Шерин, – сказал он. – Она как-то раз говорила мне, что у нее есть лекарство от этой болезни.

– Возможно, есть, – поправила Гильма. – Все это чистая теория, и, в любом случае, изготовить его мне не по плечу.

– А где сейчас находится сестра Шерин? – не отступался Ваэлин.

– В Доме ордена – была там в последний раз, как я о ней слышала. Она теперь мастер зелий.

– Двадцатидневное плавание при попутном ветре, – сказал Каэнис. – И еще двадцать дней обратно.

– Для корабля Империи или Королевства, – задумчиво произнес Ваэлин. Он снова обернулся к Гильме: – Сестра, попросите губернатора написать воззвание, утверждающее предложенные вами меры и призывающее горожан к сотрудничеству. Брат Каэнис велит его размножить и распространить по городу.

Он обернулся к Каэнису:

– Брат, позаботься об охране ворот и виллы. Удвой стражу на стенах. По возможности используй только наших людей.

Он взглянул на сестру Гильму и заставил себя ободряюще улыбнуться.

– Что есть надежда, сестра?

– Надежда есть сердце Веры. Оставить надежду означает отречься от Веры.

Она тоже улыбнулась, но слабо.

– У меня в комнате есть кое-какие инструменты и лекарства. Я хотела бы, чтобы их доставили мне.

– Я об этом позабочусь, – заверил ее Каэнис.

Ваэлин повернулся и зашагал прочь по мощеной дорожке.

– А как же порт? – окликнул сзади Каэнис.

Ваэлин даже не обернулся.

– Об этом позабочусь я.

* * *

Мельденейский капитан был убористым и жилистым. Он сидел напротив Ваэлина и подозрительно взирал на него исподлобья. На капитане были перчатки тонкой кожи, стиснутые кулаки лежали на столе. Сидели они в старом здании торговой гильдии, в зале, где хранились карты. Они были одни, если не считать Френтиса, охранявшего дверь. Снаружи стремительно наступала ночь. Город вскоре должен был уснуть. Горожане все еще пребывали в блаженном неведении о беде, которая должна была встретить их утром. Если капитан и был недоволен тем, что их с командой выдернули из коек, заставили раздеться и пройти осмотр у помощников сестры Гильмы, а потом явиться сюда, он явно счел за лучшее оставить жалобы при себе.

– Вы Карваль Нурин? – спросил у него Ваэлин. – Капитан «Красного сокола»?

Мельденеец медленно кивнул. Его глаза метались между Ваэлином и Френтисом, время от времени останавливаясь на их мечах. Ваэлин не старался унять его тревогу: если капитан боится, ему это только на руку.

– По слухам, ваш корабль – самый быстрый из тех, что стоят в здешнем порту, – продолжал Ваэлин. – Лучшие обводы корпуса, которые когда-либо выходили с мельденейских верфей, как говорят.

Карваль Нурин кивнул, но промолчал.

– Вы не замечены ни в пиратстве, ни в бесчестности – это необычно для капитана с ваших островов.

– Что вам надо?

Голос у мельденейца был резкий и хриплый, и Ваэлин заметил край бледного шрама, выглядывающего из-под черного платка, который капитан носил на шее. Пират или не пират, а он тоже хлебнул свою долю приключений на море.

– Мне надо вас нанять, – кротко ответил Ваэлин. – Сколько времени вам потребуется, чтобы доплыть до Варинсхолда?

Тревога капитана несколько улеглась, но его лицо по-прежнему было затуманено подозрением.

– Случалось доходить дней за пятнадцать. Удонор помог, направил ветер к северу.

Удонор, как знал Ваэлин, был одним из мельденейских богов, его считали владыкой ветров.

– А быстрее можете?

Нурин пожал плечами:

– Быть может. Если с пустыми трюмами, да еще взять несколько лишних рук, чтобы помогли управляться с парусами… И пару коз Удонору в жертву, конечно.

У мельденейцев было распространенной практикой приносить животных в жертву своим излюбленным богам перед опасным путешествием. Ваэлин присутствовал при массовом забое скота, перед тем как их флот вторжения покинул гавань. Крови было столько, что воды в гавани покраснели.

– Коз мы добудем, – сказал он и сделал Френтису знак подойти. – Вашими пассажирами будут брат Френтис и двое моих солдат. Вы доставите его в Варинсхолд, где он возьмет еще одного пассажира. Затем вернетесь сюда. Все путешествие должно занять не более двадцати пяти дней. Возможно ли это?

Нурин немного поразмыслил и кивнул.

– Да, возможно. Но не на моем корабле.

– Почему?

Нурин разжал кулаки и медленно стянул перчатки, обнажив обесцвеченную, покрытую пятнами кожу от пальцев до запястья.

– Скажи мне, прикованный к земле, – начал он, демонстрируя Ваэлину свои ладони. Свет ламп озарил восковую, изуродованную плоть. – Доводилось ли тебе сбивать пламя голыми руками, когда твоя сестра и мать умирали в огне?

Губы мельденейца искривились в мрачной усмешке.

– Нет, мой корабль не выйдет в море по твоему приказу. Альпиранцы зовут тебя Убийцей Светоча, для меня же ты – отродье Сжигателя Города. Может, владыки кораблей и продались вашему королю, как последние шлюхи, но я не продамся. И какие бы угрозы или пытки ты ни пустил в ход, это не…

Лазурит мягко стукнул о стол. Ваэлин крутанул камень, и гладкая поверхность с серебристыми прожилками засверкала в свете ламп. Карваль Нурин ошеломленно уставился на него, не скрывая своей алчности.

– Я сожалею об участи вашей матери и сестры, – сказал Ваэлин. – И о том, что произошло с вашими руками. Это, наверно, было очень больно.

Он продолжал крутить камень. Нурин не отрывал от него глаз.

– Но я чувствую, что вы, прежде всего, деловой человек, а сантименты прибыли не приносят.

Нурин сглотнул, его изуродованные руки дернулись.

– И сколько я получу?

– Если вернетесь в течение двадцати пяти дней – все.

– Врете!

– Иногда вру, но в данный момент – нет.

Нурин наконец оторвал взгляд от лазурита и посмотрел в глаза Ваэлину.

– А какие у меня гарантии?

– Мое слово, слово брата Шестого ордена.

– Чума забери ваше слово с вашим орденом вместе. Эта ваша призракопоклонническая чушь для меня ничего не значит.

Нурин натянул перчатки и нахмурился, прикидывая.

– Мне нужен письменный договор, заверенный губернатором.

– Губернатор сейчас… нездоров. Но, уверен, главный мастер торговой гильдии согласится оказать нам такую любезность. Это вас устроит?

* * *

«Красный сокол» заметно отличался от любых других кораблей, что доводилось видеть Ваэлину. Он был меньше большинства из них, с узким корпусом и тремя мачтами вместо обычных двух. Палуб было всего две, и команда – только двадцать человек.

– Он выстроен для чайной торговли, – угрюмо пояснил Карваль Нурин, когда Ваэлин упомянул о необычном виде корабля. – Чем свежее чай, тем больше прибыль. За мелкую партию свежего чая можно выручить втрое больше, чем за большой груз. Чем быстрее доберешься из одного порта в другой, тем больше денег заработаешь.

– А где же весла? – спросил Френтис. – Я думал, у всех мельденейских кораблей непременно есть весла.

– Есть, а как же, – Нурин указал на закрытые порты на нижней палубе. – Но мы их используем только при штиле, а в северных водах такое редко случается. В любом случае, «Сокол» ловит даже самый легкий бриз.

Капитан умолк, окинул взглядом порт, ряды молчаливых и пустынных кораблей и кордон Бегущих Волков, охраняющих подходы к пристаням. Командам ночью приказано было покинуть суда. Некоторые воспротивились и теперь залечивали синяки и ссадины в ближайших складах, под бдительной охраной.

– Не припомню, чтобы в линешском порту когда-нибудь бывало так тихо, – заметил Нурин.

– Война вредит торговле, капитан, – ответил Ваэлин.

– Весь этот месяц корабли свободно приходили и уходили, а теперь они стоят пустые, и команды сидят под замком. Одному только «Соколу» почему-то разрешили отплыть…

– Осторожность лишней не бывает, – Ваэлин дружески хлопнул его по спине, заставив капитана содрогнуться от ужаса и отвращения. – Вокруг полно шпионов! Когда вы отчалите, капитан?

– Через час, с отливом.

– Тогда не смею мешать вашим приготовлениям.

Нурин проглотил язвительный ответ, кивнул, поднялся по трапу и принялся осыпать свою команду градом приказов, щедро сдобренных бранью.

– Как ты думаешь, он знает? – спросил Френтис.

– Он что-то подозревает, но не знает наверняка, – Ваэлин виновато улыбнулся. – Я бы отправил с тобой побольше народу, но это может показаться еще более подозрительным. Помощники сестры Гильмы тебе объяснили, на что обращать внимание?

Френтис кивнул.

– Опухшая шея, потливость, головокружение, сыпь на руках. Если кто-то из них заражен, признаки начнут проявляться в течение трех дней.

– Хорошо. Ты понимаешь, брат, что если у кого-то из команды, включая тебя самого, проявятся признаки «красной руки», этот корабль не должен пристать ни в Варинсхолде, ни где-либо еще?

Френтис кивнул. Ваэлин не замечал в нем ни страха, ни недовольства. Песнь крови говорила о том, что он испытывает лишь неколебимое доверие, почти безрассудную преданность. Тощий, оборванный мальчуган, который много лет назад умолял замолвить за него слово перед аспектом, теперь переродился, перековался в закаленного, грозного, опытного воина, который никогда не станет оспаривать его приказов. Бывали времена, когда иметь под своим началом Френтиса казалось скорее тяжкой ношей, чем благом. Френтис был оружием, пользоваться которым надлежало с большой осторожностью, поскольку, дав ему волю, спрятать его обратно в ножны было уже нельзя.

– Я… сожалею о том, что это необходимо, брат, – сказал Ваэлин. – Если бы был иной путь…

– А ты меня так и не научил, – сказал Френтис.

Ваэлин нахмурился.

– Не научил? Чему?

– Ножики-то метать. Ты же обещал, что научишь. Думал, я и сам всему научился. А это не так.

– Ну, тебя с тех пор многому научили…

Ваэлина внезапно охватило чувство вины. В скольких битвах сражался этот слепо доверяющий ему молодой человек, сколько ран он получил. Сколько жизней отнял…

– Ты хотел стать братом, – сказал он, не сумев скрыть виноватого тона. – Как по-твоему, хорошо ли мы с тобой поступили?

К его изумлению, Френтис расхохотался.

– Хорошо? А разве вы мне когда-то делали что-то плохое?

– Одноглазый разукрасил тебя шрамами. Ты страдал на испытаниях. Отправился за мной сюда, навстречу войне и боли.

– А что меня ждало в ином случае? Голод, и страх, и нож в темном переулке, а потом – истечь кровью в сточной канаве.

Френтис стиснул ему плечо.

– Теперь у меня есть братья, которые готовы умереть, защищая меня, как и я готов умереть за них. Теперь у меня есть Вера.

Он улыбнулся свирепой улыбкой, исполненной непрошибаемой убежденности.

– Что есть Вера, брат?

– Вера есть все. Вера поглощает нас и освобождает нас. Вера определяет мою жизнь в мире сем и Вовне.

Произнося эти слова, Ваэлин был изумлен тем, какая убежденность звучала в его собственном голосе, насколько глубоки его собственные верования. Он теперь так много видел мир, узнал о многих богах, и все же в словах, слетавших с его губ, чувствовалась абсолютная убежденность. «Я слышал голос моей матери…»

Глава шестая

После отплытия «Красного сокола» дни потянулись в однообразном напряжении. Каждое утро Ваэлин отправлялся к воротам виллы, поговорить с сестрой Гильмой. Пока что, кроме девочки, заболела только ее служанка, женщина средних лет. Ожидалось, что она не протянет и недели. Сама девочка, благодаря своей юности, переносила симптомы сравнительно неплохо, но, по всей видимости, дожить до конца месяца было не суждено и ей.

– А вы, сестра? – каждое утро спрашивал Ваэлин. – Как вы себя чувствуете?

Она улыбалась своей радостной улыбкой и слегка кивала. Ваэлин страшился того дня, когда поднимется к воротам и обнаружит, что сестра Гильма его уже не ждет.

Как только распространилось известие о болезни, население заметно перепугалось, хотя реакции разнились. Некоторые, в основном из горожан побогаче, собрав ценности и ближайших родственников, направлялись прямиком к ближайшим воротам и требовали выпустить их, а получив отказ, пытались грозиться или предлагать взятки. Убедившись, что и взятки не помогут, некоторые, сговорившись, предприняли попытку ночью взять ворота штурмом изнутри, вооружив телохранителей и слуг. Бегущие Волки без труда отбили атаку, хорошенько взгрев горожан тяжелыми посохами, которые Каэнис предусмотрительно догадался им раздать, когда назрел кризис. По счастью, все остались живы, однако городская элита затаила досаду, и многие из них жили в жутком страхе. Некоторые забаррикадировались у себя в домах, не пуская никого внутрь и даже стреляя из луков и арбалетов в тех, кто пытался проникнуть в дом.

Менее обеспеченным горожанам тоже было страшно, однако они принимали свой страх с большим мужеством, и мятежей пока не случалось. По большей части люди жили своей обычной жизнью, только старались проводить как можно меньше времени на улицах и почти не общались с соседями. Все они с безропотным трепетом проходили регулярные осмотры, во время которых целители искали признаки болезни. В самом городе ни одного случая пока обнаружено не было, хотя сестра Гильма уверяла, что это всего лишь вопрос времени.

– «Красная рука» всегда начиналась с портовых городов, – сказала она как-то утром. – Ее привозили корабли из-за моря. Несомненно, она и здесь оказалась таким же образом. Губернатор Аруан говорит, что девочка любила ходить в порт и смотреть на приплывающие и отплывающие корабли. Если найдется новый заболевший, это, скорее всего, окажется моряк.

Несмотря на страх городских жителей, Ваэлин обнаружил, что его куда сильнее тревожат его собственные солдаты. Бегущие Волки соблюдали дисциплину, а вот прочие сделались беспокойны. Произошло несколько неприятных стычек между нильсаэльцами графа Марвена и кумбраэльскими лучниками, с обеих сторон были серьезно пострадавшие, и главных зачинщиков пришлось высечь. Дезертиры были только в королевской страже: пятеро из Синих Соек лорда Аль-Кордлина перемахнули через стену с награбленным провиантом в надежде добраться до Унтеша. Ваэлин испытывал искушение дать им пропасть в пустыне, но понимал, что следует подать пример остальным, и потому отправил в погоню Баркуса с отрядом разведчиков. Два дня спустя Баркус вернулся и привез трупы: Ваэлин отдал ему приказ привести приговор в исполнение на месте, чтобы избежать зрелища публичной казни. Трупы он велел сжечь в виду главных ворот, чтобы часовые на стене поняли намек и товарищам передали: никто никуда не уйдет.

После полудня он обходил стены и ворота и вызывал людей на разговор, несмотря на то что им явно было не по себе. Королевская стража держалась с натянутой почтительностью, но боялась его, нильсаэльцы вели себя угрюмо, а кумбраэльцам явно был неприятен сам вид Темного Меча, однако же Ваэлин проводил время со всеми, расспрашивал их о семье, о том, как они жили до войны. Отвечали ему стандартными, отрывистыми фразами, какими солдаты всегда отвечают на ритуальные заигрывания командиров, но он понимал, что все это несущественно: людям надо было видеть его и знать, что он не боится.

Однажды он встретил у западных ворот Брена Антеша. Тот стоял, приложив ладонь козырьком ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца, и смотрел на птицу, кружащую над головой.

– Стервятник? – спросил Ваэлин.

Командир кумбраэльцев, как всегда, не стал его приветствовать, как положено – Ваэлин обнаружил, что его это совершенно не раздражает.

– Ястреб, – ответил он. – Я таких раньше никогда не видел. Немного похож на нашего быстрокрыла.

Антеш отнесся к случившемуся спокойнее всех прочих военачальников, утихомирил своих людей и заверил их, что им ничто не грозит. Его слово явно имело значительный вес: никто из лучников дезертировать не пытался.

– Я хотел вас поблагодарить, – сказал Ваэлин. – За то, какие дисциплинированные у вас солдаты. Видимо, они в вас очень верят.

– Они и в вас верят, брат. Почти так же сильно, как ненавидят вас.

Ваэлин не видел причин это оспаривать. Он подошел к Антешу и облокотился на зубец стены.

– Надо сказать, я был удивлен, что королю удалось набрать так много людей в вашем фьефе.

– Когда во главе фьефа встал Сентес Мустор, он первым делом отменил закон, предписывающий ежедневно тренироваться в стрельбе из лука, и заодно прилагающееся ежемесячное пособие. Большинство моих людей – крестьяне, пособие было для них серьезным подспорьем, без него многие не могут прокормить семью. Как бы страстно они ни ненавидели короля Януса, ненавистью детишек не накормишь.

– Они действительно верят, будто я тот самый Темный Меч из вашего Десятикнижия?

– Вы убили Черную Стрелу и Истинного Меча.

– На самом деле Хентеса Мустора убил брат Баркус. И я по сей день не знаю, действительно ли тот человек, которого я убил в Мартише, был именно Черная Стрела.

Кумбраэлец пожал плечами:

– Как бы то ни было, в книге четвертой говорится, что никто из людей праведных Темного Меча убить не сможет. Должен сказать, брат, что вы и впрямь хорошо соответствуете описанию. Что же до слова «Темный»… Кто знает?

Лицо у Антеша сделалось опасливым, словно он ожидал упреков или угроз.

Ваэлин счел уместным сменить тему.

– А вы, сударь? Вы тоже вступили в армию потому, что вам детей кормить нечем?

– У меня нет детей. И жены у меня нет. Только лук да одежда, что на мне.

– А как же королевское жалованье? Оно-то у вас должно быть.

Антеш как будто заволновался, отвел взгляд и снова принялся оглядывать небо в поисках ястреба.

– Я… я его потерял.

– Насколько я понимаю, каждому из рекрутов выплатили по двадцать золотых авансом. Довольно крупная сумма, чтобы ее потерять.

Антеш, не оборачиваясь, спросил:

– Вам от меня что-то нужно, брат?

Песнь крови откликнулась коротким беспокойным ропотом, не пронзительной нотой близящегося нападения, но предупреждением об обмане. «Он что-то скрывает».

– Я хотел бы побольше узнать о Темном Мече, – сказал Ваэлин. – Если вам, конечно, будет угодно об этом рассказать.

– Это означает ближе познакомиться с Десятикнижием. Не боитесь, что ваша душа будет осквернена подобным знанием? Что ваша Вера пошатнется?

Слова кумбраэльца вызвали в памяти Хентеса Мустора. Ваэлин снова увидел вину и безумие в глазах Узурпатора. Ропот песни крови сделался громче. «Знал ли он его? Быть может, был одним из его приверженцев?»

– Сомневаюсь, что какое бы то ни было знание способно осквернить душу. И, как я уже говорил вашему Истинному Мечу, моя Вера не может быть расторгнута.

– Книга первая велит нам учить истине о любви Отца Мира всякого, кто готов слушать. Отыщите меня, и я расскажу вам больше, если вам угодно.

* * *

По вечерам он приходил в мастерскую Ам Лина, где жена каменотеса кровожадно хмурилась, разливая чай, а сам каменотес учил его, как обращаться с песнью.

– У моего народа она зовется Музыкой Небес, – рассказывал Ам Лин как-то вечером. Они сидели в мастерской, прихлебывая чай из маленьких фарфоровых плошечек, рядом со статуей волка, которая с каждым новым визитом Ваэлина все сильнее походила на настоящего, живого волка. Это пугало. В дом жена каменотеса Ваэлина не пускала, и сама, разлив чай, неизменно уходила и запиралась. Как-то раз он совершил непростительный промах, сказав, что чаю они могут налить и сами, но она ответила таким свирепым взглядом, что Ваэлин обождал, пока Ам Лин не отхлебнет из чашки первым, боясь, что она подлила в чай яду.

– У вашего народа? – переспросил Ваэлин. Он сделал вывод, что каменотес родом откуда-то с Дальнего Запада, но сам Ваэлин знал о тех краях мало: только рассказы моряков, невероятные истории о крае бесконечных полей и больших городов, где правят короли-торговцы.

– Я родился в провинции Чин-Са, под великодушным правлением великого короля-торговца Лол-Тана, человека, который хорошо знал цену людям, наделенным необычными способностями. Когда о моих способностях сделалось известно деревенским старейшинам, меня в десять лет забрали из семьи и отвезли к королевскому двору, дабы наставлять в Музыке Небес. Помню, я ужасно тосковал по дому, но никогда не пытался сбежать. Потому что, по закону, измена сына переходит на отца, а я не хотел, чтобы он пострадал за мое неповиновение. Хотя мне ужасно хотелось вернуться к нему в мастерскую и снова работать по камню. Он тоже был каменотес, понимаете?

– У вас на родине не стыдятся Тьмы?

– Отнюдь. Это рассматривается как благодать, как дар Небес. Для семьи, где родился Одаренный ребенок, это большая честь.

Лицо его помрачнело.

– По крайней мере, так говорят.

– И вас, значит, учили песни? Вы знаете, как с нею обращаться, вы знаете, откуда она берется…

Ам Лин печально улыбнулся.

– Песни нельзя научить, брат. Она ниоткуда не берется. Она просто часть тебя. Ваша песнь – это не иное существо, живущее внутри вас. Это вы сами.

– Песнь моей крови… – пробормотал он, вспоминая то, что сказала ему Нерсус-Силь-Нин в Мартише.

– Я слышал, что ее так называют – это подходящее название.

– Но если ей нельзя научить, чему же тогда вас учили?

– Самоконтролю, брат. Как и с любой другой песней, чтобы хорошо петь, надо упражняться, оттачивать ее, доводить до совершенства. Моей наставницей была старуха по имени Шин-Ла, такая древняя, что ее носили по дворцу на носилках, и видела она не дальше пары футов за пределами собственного носа. Но ее песнь… – он восторженно покачал головой, вспомнив об этом. – Ее песнь была как пламя, и пылала она так ярко и громко, что слепила и оглушала одновременно. В первый раз, как она мне пела, я едва не потерял сознание. Она захихикала и назвала меня Крысенышем, Поющим Крысенышем, Ам Лин на языке моего народа.

– Похоже, она была суровой наставницей, – заметил Ваэлин, вспомнив мастера Соллиса.

– Суровой? Да, она была суровой. Ей было нужно многому меня научить, а времени на это у нее оставалось мало. Наш дар чрезвычайно редок, брат, и за всю свою долгую жизнь, проведенную в служении королю-торговцу, а до того – его отцу, она ни разу не встречала другого Поющего. Я должен был ее заменить. Ее уроки были суровыми и мучительными. Ей не нужна была палка, чтобы меня наказывать, ее песнь и без того могла причинять достаточно боли. Мы начали с распознавания истины: приводили двух людей, один из которых совершил какое-нибудь преступление. Каждый уверял, что он невинен, и она спрашивала у меня, который из них виновен. Каждый раз, как я ошибался, а такое поначалу случалось довольно часто, ее песнь карала меня своим пламенем. «Истина есть сердце песни, Крысеныш, – говаривала она. – Если ты не слышишь правды – ты не услышишь ничего».

Когда я овладел искусством распознавать истину, уроки стали сложнее. Слуге давали какой-нибудь знак: драгоценный камень или безделушку, – и приказывали спрятать его где-нибудь во дворце. Если к ночи я не находил знак, слуга мог оставить его себе, а меня наказывали за потерю. Потом большая толпа людей бродила по одному из дворов, болтая во все горло, а у одного из них под одеждой был спрятан кинжал. У меня было всего пять минут на то, чтобы его отыскать, иначе ее песнь пронзала меня, как кинжалом, так же, как этот кинжал пронзил бы нашего господина. Ибо она не уставала мне напоминать, что я обязан ему всем и что подвести его будет для меня вечным позором.

– Король-торговец пользовался вашей песнью?

– Ну еще бы! Торговля – кровь жизни для Дальнего Запада, удачливые купцы становятся влиятельными людьми, даже королями, а для удачной торговли требуются сведения, особенно такие сведения, которые люди стремятся скрывать.

– Вы были шпионом?

Ам Лин покачал головой.

– Просто присутствовал, как свидетель, при сделках могущественных и богатых людей. Поначалу Лол-Тан приказывал мне сидеть в углу его тронного зала, играя с его детьми: если кто-нибудь спросит, я должен был отвечать, что я воспитанник короля, сын его покойного дальнего родственника. Естественно, большинство предполагало, что я его незаконнорожденный сын, положение, не приносящее особого влияния, но все же дающее почет при дворе. Я играл, а тем временем разные люди приходили и уходили, с разнообразными церемониями, пространно выражая свое почтение и сожалея о том, что осквернили королевский дворец своим ничтожным присутствием. Я обратил внимание, что, чем богаче человек одет, чем многочисленнее у него свита, тем больше он распинается о том, какой он низкий и недостойный. В ответ Лол-Тан заверял их, что вовсе не чувствует себя оскорбленным, и сам приносил извинения за то, что оказывает им столь убогий прием. Иногда уходило час или больше, прежде чем становилась ясна истинная цель визита, и почти всегда речь шла о деньгах. Некоторые хотели занять, другие сами были кредиторами, и все хотели больше денег. Они говорили, а я слушал. А когда они удалялись, получив заверения, что король вскоре даст им ответ, и извинения за то, что он столь неучтиво промедлил с ответом на их просьбу, он спрашивал меня, о чем пела Музыка Небес во время беседы.

Я был всего лишь мальчишкой и представления не имел об истинной важности этих дел, но моей песни не было нужды знать, почему человек лгал, или обманывал, или таил ненависть за улыбкой и великим почтением. Лол-Тан это, разумеется, знал и видел в этом знании путь к прибыли, или к убытку, а то и к плахе палача.

И так я жил своей жизнью во дворце короля-торговца, учился у Шин-Ла, рассказывал истину своей песни Лол-Тану. Друзей у меня было мало, только те, с кем мне дозволяли общаться придворные, назначенные моими опекунами. Они по большей части были очень скучными, веселыми, но нелюбопытными детьми мелких торговцев, которые купили место при дворе для своих отпрысков. Со временем я осознал, что товарищей для игр мне нарочно подбирали потупее, из тех, кто лишен тонкости и хитрости. Ведь друзья повострее могли бы заострить и мои собственные мысли и заставить задуматься о том, что моя приятная жизнь в роскоши и довольстве – не что иное, как позолоченная клетка, а я – не кто иной, как раб.

Разумеется, были и награды, когда я стал мужчиной и мною овладели юношеские похоти. Хочешь – девочки, хочешь – мальчики. Хорошее вино и любые зелья, дарующие блаженство, если попросишь – хотя мне никогда не давали их в таком количестве, чтобы притупить голос моей песни. Когда я сделался слишком взрослым, чтобы играть с детьми Лол-Тана, я стал одним из его писцов: на каждой встрече их присутствовало не меньше трех, и никто, похоже, не замечал, что почерк у меня неуклюжий, порой почти неразборчивый. Жизнь в моей клетке была проста, и никакие испытания мира за высокими стенами, что окружали меня, меня не тревожили. А потом умерла Шин-Ла.

Взгляд каменотеса сделался отстраненным, он погрузился в воспоминания и затмился от печали.

– Не так-то легко для Поющего слышать чужую песнь смерти. Она была такой оглушительной, что я дивился, отчего ее не слышит весь мир. Вопль такой ярости и горести, что у меня голова пошла кругом, и я провалился в забытье. Иногда я думаю, что она пыталась забрать меня с собой – не по злобе, а из чувства долга. Слушая ее предсмертную песнь, я постиг, что вся ее преданность Лол-Тану была ложью, величайшей ложью, ибо Шин-Ла удалось не выдать это своей песнью за все те годы, что она обучала меня. Ее предсмертная песнь была воплем рабыни, которой так и не удалось бежать от хозяина. И ей не хотелось бросать меня здесь одного. И еще она показала мне видение – видение, рожденное песнью: деревню, разоренную, дымящуюся, заваленную трупами. Мою деревню.

Он покачал головой. Его голос был полон такой скорби, что Ваэлин понял: он – первый, кому Ам Лин рассказывает эту историю.

– Как же я был слеп! – продолжал Ам Лин немного погодя. – Я так и не догадался, что главная ценность моего дара – в том, что о нем никто не знал. Никто, кроме Лол-Тана и той старухи, которую мне предстояло заменить. Я вспомнил всех людей, которых Шин-Ла использовала в своих уроках, всех этих подозреваемых в преступлениях, всех слуг – за эти годы их было, наверное, сотни. И я понял, что никого из них не оставили в живых, ибо они проведали о моем даре. Я убил их самим фактом своего существования.

Когда я очнулся от забытья, куда меня утянула Шин-Ла, то обнаружил, что в душе у меня пылает новое чувство.

Он обернулся к Ваэлину, и глаза у него странно блеснули, как у человека, вспоминающего собственное безумие.

– Ведома ли вам ненависть, брат?

Ваэлин вспомнил своего отца, исчезающего в утреннем тумане, слезы принцессы Лирны, с трудом подавленный порыв сломать шею королю…

– Наш «Катехизис Веры» учит, что ненависть есть тяжкая ноша для души. И я обнаружил, что в этом много истины.

– Да, ненависть и впрямь давит на душу тяжким грузом, зато она способна тебя и освободить. Вооружась ненавистью, я начал чрезвычайно подробно и тщательно записывать все, что происходило на встречах, куда звал меня Лол-Тан, все, что там говорилось. Я начал осознавать, насколько огромны его владения. Я узнал о тысяче кораблей, которые принадлежали ему, и еще тысяче, в которых он имел долю. Я узнал о копях, золотых, самоцветных и рудных, о бескрайних полях, составлявших его подлинное богатство, засеянных пшеницей и рисом, что обеспечивали любую сделку, которую он совершал. И, узнавая все это, я искал и искал, размышлял над своими записями, ища хоть какую-то брешь в этой огромной паутине торговли. Еще четыре года миновало, а я все учился и искал, почти не отвлекаясь на придворные удовольствия. Мои опекуны, которые, как я теперь понимал, были моими тюремщиками, приводили меня на встречи и уводили обратно, но не видели никакой опасности в моем внезапно пробудившемся прилежании, и все это время песнь ни разу не подводила меня, и я добросовестно передавал Лол-Тану все, что она мне сообщала, все обманы и все тайны, и с каждым новым раскрытым мною заговором или ухищрением он доверял мне все больше, так что я сделался чем-то куда более важным, нежели человек, отличающий ложь от истины. Со временем я стал самым доверенным его секретарем, насколько он вообще был способен кому-то довериться, и мне сделалось известно еще больше, и я обретал все новые нити паутины, и все искал, искал, искал и ждал, но покамест ничего не находил. Король-торговец слишком хорошо знал свое дело, и паутина его была безупречна. Любая неправда, которую я мог бы ему сообщить, немедленно раскрылась бы, и тогда бы не миновать мне смерти.

Бывали времена, когда я подумывал просто взять кинжал да и вонзить его в сердце Лол-Тану. У меня была масса возможностей это сделать, но я был еще молод, и, хотя ненависть снедала меня, жить мне все-таки хотелось отчаянно. Я был трус, пленник, чье заточение только хуже оттого, что он сознает, как обширна его тюрьма. Отчаяние принялось подтачивать мое сердце. Я вновь предался излишествам, ища забвения в вине, наркотиках и радостях плоти. Эти излишества быстро бы меня погубили, не явись те чужеземцы.

За все годы, проведенные во дворце Лол-Тана, чужеземцев я не видел ни разу. Конечно, я был наслышан о них. Я слышал рассказы о странных людях с белой либо черной кожей, что являются с востока и столь нецивилизованны, что само их присутствие во владениях короля-торговца оскорбительно, терпят же их только ради ценных грузов, которые они доставляют. Люди, что явились торговать с Лол-Таном, и впрямь показались мне странными: непривычные наряды, непонятная речь, не говоря уж об их неуклюжих попытках соблюдать церемонии. И, к моему изумлению, среди них была женщина, и у женщины была песнь.

Единственными женщинами, которым дозволялось находиться в присутствии короля-торговца, были его жены, дочери либо наложницы. У меня на родине женщины не принимают участия в делах, и собственностью им владеть запрещено. Со слов переводчика я понял, что женщина эта весьма высокого рода, и не допустить ее на аудиенцию означает нанести серьезное оскорбление ее народу. Очевидно, выгоды от предложения этих чужеземцев, на которые рассчитывал Лол-Тан, были и впрямь велики, раз он все же допустил ее в зал.

Переводчик говорил что-то еще, но я его почти не слышал: песнь той женщины заполнила мой разум, и я поневоле не сводил с нее глаз. Та женщина была прекрасна, брат, но красота ее была подобна красоте леопарда. Глаза у нее сверкали, темные волосы блестели подобно полированному черному дереву, и, когда она услышала мою песнь, улыбка ее исполнилась жестокой насмешки.

«О, так у этой косоглазой свиньи есть свой собственный Поющий!» – сказала ее песнь, и я затрепетал от безрадостного смеха, которого она была исполнена. Женщина была могущественна, я чувствовал это, и песнь ее была сильнее моей. Быть может, Шин-Ла могла бы потягаться с нею, но я не мог. Крысеныш встретился с кошкой и оказался беспомощен перед ней. «Интересно, что ты можешь мне поведать?» – сказала ее песнь у меня в голове и ринулась вглубь, роясь в воспоминаниях, перебирая их нагло и грубо, вытягивая наружу всю мою ненависть, все мои тайные замыслы. Узнав о моем намерении его предать, она, казалось, пришла в восторг и исполнилась свирепого торжества. «А совет говорил мне, будто это будет трудно!» – пропела она. И на миг встретилась со мной взглядом. «Если хочешь погубить короля-торговца, скажи ему, пусть отвергнет наше предложение!» А потом все исчезло, ее вторжение в мой разум прекратилось, оставив лишь ледяную уверенность. Она здесь затем, чтобы убить Лол-Тана, если он отвергнет то, что они собираются предложить. И она хотела его убить. Исход сделки не имел для нее никакого значения. Она преодолела полмира, алкая крови, и не собиралась отступаться.

Лицо Ам Лина напряглось от воспоминаний о той боли.

– Иногда песнь позволяет нам коснуться чужого разума. За все годы, что миновали с тех пор, я касался, наверное, тысяч людей, но ни разу не встречал ничего, сравнимого с черным пятном в помыслах той женщины. Много лет спустя мне снились кошмары, мне виделись убийства, совершенные с расчетливостью садиста, лица, кричащие или окаменевшие от ужаса, мужчины, женщины, дети. И края, где я никогда не бывал, языки, которых я не понимал. Я думал, что схожу с ума, пока не осознал, что она оставила во мне часть своих воспоминаний, то ли по небрежности, то ли преднамеренно. Со временем большинство из них потускнело. Но я и теперь порой просыпаюсь по ночам с криком, и жена обнимает меня, пока я плачу.

– Кто она была? – спросил Ваэлин. – Откуда явилась?

– Имя, которое произнес переводчик, было фальшивым, я это почувствовал еще до того, как услышал ее песнь, а воспоминания, которые она мне оставила, не содержали никаких намеков ни на имя, ни на семью. Что касается того, откуда она родом, в те времена для меня это ничего не значило, однако же посланцы передавали приветствия от верховного совета Воларской империи. И все, что я с тех пор узнал о воларцах, заставляет сделать вывод, что там она чувствовала себя как дома.

– И что, вы так и сделали? Сказали королю-торговцу, чтобы он отверг их предложение?

Ам Лин кивнул.

– Я не колебался ни секунды. Да, я был потрясен, однако ненависть моя не угасла. Я сказал ему, что эти люди полны лжи, что их замысел состоит в том, чтобы истратить его средства и сберечь свои собственные. На самом деле, я почти не понял, что они предлагали и лгут они или говорят правду. Но он, однако, как всегда, поверил мне на слово.

– И она сдержала свое слово?

– Поначалу я решил, что она меня обманула. Лол-Тан дал им ответ на следующее утро, они взошли на свой корабль и отплыли восвояси. Лол-Тан, по всей видимости, пребывал в добром здравии, и все говорило о том, что он пребудет в нем еще долго. Меня терзали разочарование и страх. Я впервые солгал королю-торговцу. Разумеется, это станет известно, и меня ждет мучительная смерть. Миновал месяц, который я провел в тревоге и попытках скрыть свой страх, и тут Лол-Тан начал медленно угасать. Поначалу это была сущая безделица, не сильный, но неотвязный кашель, о котором, разумеется, никто не смел даже упомянуть. Потом король принялся бледнеть, руки у него стали трястись, еще несколько недель – и он принялся кашлять кровью и бредить. К тому времени, как король умер, это был истощенный мешок костей, который не помнил даже собственного имени. Мне его было ничуть не жаль.

Разумеется, у короля был наследник. Третий его сын, Мах-Лол. Двух старших братьев тихо-мирно отравили в юности, когда сделалось ясно, что они не наделены отцовской деловой хваткой. Мах-Лол был истинный сын своего отца: чрезвычайно умный, великолепно образованный, наделенный всей хитростью и безжалостностью, которые нужны, чтобы усидеть на троне короля-торговца. Но, к великой моей радости, о моем даре он не подозревал. Болезнь Лол-Тана не дала ему уведомить сына о моей истинной роли при дворе. С точки зрения Мах-Лола, я был всего-навсего секретарь, пользовавшийся необычайным доверием, а для этой роли у него был свой человек. Меня сделали счетоводом при дворцовых кладовых, переселили из роскошных апартаментов в комнаты поскромнее и назначили жалкую долю того жалованья, что я получал прежде. По всей видимости, ожидалось, что, лишившись царственных милостей, я покончу жизнь самоубийством от такого позора, как поступили многие из слуг Лол-Тана, сделавшихся теперь лишними. А я вместо этого просто ушел, сказав стражнику у дворцовых ворот, что меня отправили в город с поручением. Стражник на меня почти и не взглянул. Мне был двадцать один год, и впервые в жизни я был свободен. Это был счастливейший момент в моей жизни.

Свобода изменила мою песнь: она расправила крылья, ища всего диковинного и нового. Я прошел вслед за ее мелодией через все владения Мах-Лола и вышел за их пределы. Песнь привела меня в мастерскую каменотеса, жившего в деревушке высоко в горах, и мастер, не имея ни сыновей, ни учеников, взялся учить меня своему ремеслу. Думаю, его тревожило то, как стремительно я все схватывал, не говоря уже о необыкновенном качестве моей работы, и он, похоже, вздохнул с облегчением, когда сделалось ясно, что учиться мне у него больше нечему, и я отправился дальше.

Песнь привела меня в порт, я сел на корабль и отправился на восток. Следующие двадцать лет я странствовал и трудился. Я переезжал из города в город, оставляя свой след на домах, дворцах и храмах. Я даже провел год в вашем Королевстве и украсил горгульями дворец нильсаэльского владыки. Я никогда ни в чем не нуждался: в голодные времена песнь помогала мне найти пищу и заработок, в изобильные она искала мира и покоя. Я никогда ей не возражал, никогда не противился. Пять лет назад она привела меня сюда, где Шоала, моя чудесная жена, выбивалась из сил, пытаясь продолжать дело покойного отца. Мастером она была хорошим, но богатые альпиранцы не любят иметь дела с женщинами. Вот с тех пор тут и живу. И песнь мне ни разу не говорила, что пора отправляться дальше, за что я ей благодарен.

– Даже теперь? – удивился Ваэлин. – Когда в городе «красная рука»?

– А когда вы впервые услышали о болезни, ваша песнь вам что-нибудь сообщила?

Ваэлин вспомнил, какое отчаяние он испытывал, думая о возможной участи сестры Гильмы, и только теперь сообразил, что песнь крови все это время молчала.

– Нет. Нет, ничего. Это значит, что никакой опасности нет?

– Не думаю. Это значит, что нам обоим почему-то надо находиться именно тут.

– Это что… – Ваэлин запнулся, подбирая слова, – это наша судьба?

Ам Лин пожал плечами:

– Кто знает, брат? Насчет судьбы я мало что знаю, могу только сказать, что я повидал в жизни достаточно случайностей и неожиданностей, чтобы усомниться в том, что судьба вообще существует. Мы сами прокладываем свой путь, но песнь ведет нас. Ваша песнь – это и есть вы, не забывайте. И вы можете ее петь точно так же, как и слышать.

– Но как? – Ваэлин подался вперед, и ему самому сделалось неловко от того, как он жаждал знания: он понимал, что это слышно по его голосу. – Как петь-то?

Ам Лин указал на верстак, где по-прежнему стояла начатая работа Ваэлина: она так и осталась нетронутой со времени его первого прихода.

– Вы уже начали. Подозреваю, вы уже давно поете, брат. Песнь может заставить нас взяться за самые разные инструменты: за перо, за резец… или за меч.

Ваэлин бросил взгляд на свой меч – он стоял под рукой, прислоненный к краю стола. «Так вот чем я занимался все эти годы? Прорубал себе свой путь в жизни? Вся эта пролитая кровь, все загубленные жизни были лишь строчками в песне?»

– Отчего вы ее не закончили? – поинтересовался Ам Лин. – Эту скульптуру?

– Если я снова возьмусь за молоток и резец, я уже не оторвусь, пока работа не будет окончена. А нынешние обстоятельства постоянно требуют моего внимания.

Ваэлин понимал, что это правда лишь отчасти. Грубо высеченные черты, проступающие из мрамора, начинали становиться пугающе знакомыми. Они еще не сделались узнаваемыми, но и этого хватало, чтобы заставить его прийти к выводу, что у готовой скульптуры будет лицо, которое ему известно. И, как ни странно, появление «красной руки» было удобным предлогом, чтобы оттянуть момент, когда все сделается окончательно ясно.

– Не стоит пренебрегать собственной песнью, брат, – предостерег его Ам Лин. – Помните, что я натворил, когда впервые воззвал к вам? Как вы думаете, отчего так вышло?

– Моя песнь молчала.

– Верно. А почему она молчала?

«Тощая шея короля… опасные тайны шлюхи…»

– Она призывала меня сделать нечто… нечто ужасное. Я не смог этого сделать, и моя песнь умолкла. Я думал, она меня оставила.

– Ваша песнь – не только проводник, но и защита для вас. Без нее вы становитесь уязвимы перед другими, кто способен делать то же, что и мы, как та воларская женщина. Поверьте мне, брат, вы бы не захотели стать уязвимым перед ней.

Ваэлин посмотрел на мраморную глыбу, провел пальцами вдоль грубого профиля еще не созданного лица. И сказал:

– Когда вернется «Красный Сокол», тогда и закончу.

* * *

Через двадцать дней после отплытия «Красного Сокола» моряки взбунтовались, вырвались из своей импровизированной тюрьмы в портовых складах, перебили стражу и бросились в порт. Атака была хорошо спланирована. Каэнис отреагировал быстро: приказал двум ротам Бегущих Волков оборонять пристань и согнал людей графа Марвена, чтобы те перекрыли все соседние улицы. На крышах расставили кумбраэльских стрелков, и десятки моряков полегли. Нападение на порт захлебнулось перед лицом организованного сопротивления, и моряки потянулись назад в город. Каэнис распорядился немедленно нанести ответный удар, и к тому времени, как появился Ваэлин, короткий, но кровавый мятеж был практически подавлен.

Ваэлин увидел Каэниса сражающимся с громадным мельденейцем. Верзила размахивал грубо вырезанной палицей, целясь в увертливого брата, а тот плясал вокруг, и его меч оставлял все новые раны на руках и лице мельденейца.

– Сдавайся! – приказал он, и его клинок рассек моряку предплечье. – Все кончено!

Мельденеец взревел от боли и гнева и удвоил усилия. Его бесполезная дубина свистела в воздухе, а Каэнис продолжал свой свирепый танец. Ваэлин скинул с плеча лук, наложил стрелу и с сорока шагов пронзил мельденейцу шею. Это был один из его лучших выстрелов.

– Не время для полумер, брат, – сказал он Каэнису, переступив через труп мельденейца и обнажая меч. В течение часа дело было сделано: почти две сотни моряков были мертвы и минимум столько же ранены. Бегущие Волки потеряли пятнадцать человек, в их числе – бывшего карманника, известного как Шнырь, одного из тех первых тридцати солдат, отобранных некогда в Мартише. Моряков загнали обратно на склады, и Ваэлин распорядился привести в порт оставшихся в живых капитанов. Их было около сорока, все с рублеными, обветренными лицами, свойственными бывалым морякам. Их выстроили напротив причалов, поставили на колени со связанными руками. Большинство смотрели с угрюмым страхом или открытым вызовом.

– Ваши действия были глупы и себялюбивы, – сказал им Ваэлин. – Если бы вы сумели добраться до кораблей, вы разнесли бы заразу в сотню других портов. И из-за вашего жалкого фарса я потерял хороших солдат. Я мог бы казнить вас всех, но не стану.

Он указал на гавань, где стояло на якоре множество кораблей городского торгового флота.

– Говорят, что душа капитана – в его корабле. Вы убили пятнадцать моих людей, я возьму в уплату пятнадцать душ.

Времени на это ушло немало. Солдаты королевской стражи, налегая на весла, подошли на шлюпках к кораблям, вывели их из гавани, поставили на якоре вдали от берега, залили палубы смолой, пропитали паруса и снасти ламповым маслом. Лучники Дентоса завершили работу, обстреляв корабли огненными стрелами, и к ночи пятнадцать кораблей ярко запылали. Пламя вздымалось высоко, искры фонтанами летели в звездное небо, море озарилось на мили вокруг.

Ваэлин следил за капитанами и испытывал глухое удовлетворение, видя скорбь на обветренных лицах. У иных в глазах стояли слезы.

– Если подобная глупость повторится еще раз, – сказал он, – я велю привязать к мачтам вас самих и ваши команды, прежде чем спалить оставшийся флот.

* * *

Утром Ваэлин увидел у ворот виллы губернатора Аруана. Сестры Гильмы видно не было, и ледяные когти страха впились в него изнутри.

– Где моя сестра? – спросил он.

Лицо губернатора, некогда мясистое, обвисло от тревоги и слишком быстрой потери веса, хотя признаков «красной руки» на нем заметно не было. Смотрел он тревожно, голос звучал глухо.

– Слегла вчера вечером. Она сгорела куда быстрее, чем моя дочь или ее служанка. Помнится, мать мне рассказывала, что с этой болезнью так и было тогда, много лет назад. Одним удавалось протянуть несколько дней, даже недель, а другие сгорали буквально за несколько часов. Ваша сестра не подпускала меня к дочери, настаивала на том, что будет ходить за ней одна, мне и моим слугам было запрещено даже заходить в то крыло виллы. Она говорила, что это необходимо, чтобы остановить распространение болезни. Прошлой ночью я нашел ее на лестнице, она была почти без сознания. Она запретила мне до нее дотрагиваться, сама доползла до дочкиной спальни…

Он осекся, видя, как помрачнело лицо Ваэлина.

– Я же с ней вчера разговаривал! – тупо сказал Ваэлин. Он вглядывался в лицо губернатора в надежде, что это какая-то ошибка, но видел лишь опасливое сожаление. И Ваэлин севшим голосом задал бессмысленный вопрос: – Она умерла?

Губернатор кивнул:

– И служанка тоже. Но моя дочь пока жива. Тела мы сожгли, как и распорядилась ваша сестра.

Ваэлин обнаружил, что стискивает кованые ворота так, что у него костяшки побелели. «Гильма… Ясноглазая, смешливая Гильма… Умерла и предана огню всего за несколько часов, пока я возился с этими идиотскими моряками…»

– Она что-нибудь сказала? – спросил он. – Она не оставила какого-нибудь завещания?

– Она сгорела так стремительно, милорд… Велела вам передать, чтобы вы придерживались ее инструкций и что вы с ней увидитесь Вовне.

Ваэлин пристально посмотрел в лицо губернатору. «Врет. Ничего она не сказала. Просто заболела и умерла». И тем не менее он обнаружил, что благодарен губернатору за обман.

– Спасибо, милорд. Вам что-нибудь нужно?

– Еще мази для сыпи моей дочери. И, быть может, несколько бутылок вина. Оно радует слуг, а наши запасы иссякают.

– Я позабочусь об этом.

Ваэлин отцепился от решетки и повернулся, чтобы уйти.

– Ночью было большое зарево, – сказал губернатор. – Со стороны моря.

– Моряки взбунтовались, пытались сбежать. Я в наказание сжег несколько кораблей.

Он ожидал услышать упреки, но губернатор только кивнул:

– Справедливая мера. Однако я бы вам советовал возместить ущерб торговой гильдии. Сейчас, когда я заперт здесь, они остались единственной гражданской властью в городе. Лучше с ними не ссориться.

Ваэлин был куда более склонен выпороть любого торгаша, который осмелится что-то вякнуть во всеуслышание, но даже сквозь пелену своего горя понял, что совет губернатора мудр.

– Хорошо.

Он почему-то помедлил, чувствуя, что нужно добавить что-то еще, в благодарность за милосердную ложь губернатора.

– Мы тут ненадолго, милорд. Может быть, еще на несколько месяцев. Будет кровь и пожары, когда придет армия императора, но, победим мы или проиграем, все равно скоро мы уйдем, и город снова будет ваш.

На лице губернатора отразилась смесь ошеломления и гнева.

– Но тогда зачем же, во имя всех богов, вы вообще сюда явились?

Ваэлин смотрел на город. Лучи утреннего солнца играли на домах и пустынных улицах внизу. Дальше сверкало золотом открытое море, белогривые валы катились к берегу, и небо над ним было безоблачно-синим… а сестра Гильма умерла, как и тысячи других людей, как тысячи, которые еще умрут.

– У меня есть дело, – сказал он и зашагал прочь.

* * *

Дентоса он нашел на вершине маяка на дальнем конце мола, прикрывающего гавань слева. Дентос сидел на краю плоской площадки, болтал ногами, смотрел на море и попивал из фляжки «братнего друга». Лук его лежал рядом, колчан был пуст. Ваэлин сел рядом, и Дентос протянул ему фляжку.

– Ты не ходил слушать слова прощания с нашей сестрой, – сказал Ваэлин, едва пригубив напиток и вернув фляжку. Он слегка поморщился, бренди с красноцветом опалил ему горло.

– Я сам попрощался, – буркнул Дентос. – Она меня услышала.

Ваэлин бросил взгляд вниз, к основанию маяка, где колыхалось на воде множество дохлых чаек, почти все застреленные с одной стрелы.

– Чайки тебя, похоже, тоже услышали.

– Тренировался, – сказал Дентос. – Все равно это гнусные помоечные твари, терпеть их не могу, орут еще, окаянные. Говенные ястребы, как звал их мой дядюшка Гролл. Он моряком был.

Дентос хохотнул и снова отхлебнул из фляжки.

– А может, я и его убил прошлой ночью. Я ж и не помню, какой этот ублюдок из себя был.

– Слушай, брат, а сколько всего у тебя дядюшек, а? Всегда было интересно.

Лицо у Дентоса омрачилось, и он долго молчал. Когда он, наконец, заговорил, в голосе его звучала угрюмость, какой Ваэлин никогда прежде не замечал.

– Ни одного.

Ваэлин озадаченно нахмурился.

– А как же тот, с бойцовыми собаками? И тот, что учил тебя из лука стрелять?

– Из лука стрелять я сам научился. У нас в деревне был мастер-охотник, но он мне был не дядюшка. Как и тот говнюк, что собак держал. Никто из них мне не дядюшка.

Он взглянул на Ваэлина и печально улыбнулся.

– Моя драгоценная маманя была деревенская шлюха, брат. И всех тех мужиков, что к нам являлись, она называла дядюшками и заставляла их быть со мной ласковыми, иначе она их в постель не пускала. В конце концов, любой из них мог быть моим отцом. Я так и не узнал, который именно. Да мне и плевать. Сборище бестолковых придурков.

Ну а маманька моя, хоть и шлюха, всегда заботилась о том, чтобы у меня все было. Я отродясь не голодал, у меня всегда была одежа на плечах и обувка на ногах, не то что у большинства других ребят в деревне. Быть шлюхиным отродьем и так несладко, а уж шлюхиным отродьем, которому завидуют… Все знали, что моим отцом мог быть любой из тридцати с лишним мужиков, другие ребята меня так и звали: «чей ублюдок». Мне было года четыре, когда я это впервые услышал. «Чей ублюдок? Чей ублюдок? Эй, чей ублюдок, ты где башмаки взял?» И это тянулось годами. Там был один пацан, сынок дяди Бэба, злобный маленький говнюк, он всегда принимался орать первым. А как-то раз они с его шайкой принялись швыряться в меня чем попало, а что попало оказалось острое, я был весь в ссадинах и разозлился. И я взял свой лук и прострелил этому пацану ногу. Не могу сказать, что мне было жалко смотреть, как он орет, истекает кровью и дрыгается. Ну и после этого, – он пожал плечами, – в деревне мне ловить было больше нечего. Никто бы не взял в подмастерья шлюхина ублюдка, да еще и опасного вдобавок. Ну и маманя отправила меня в орден. До сих пор помню, как она убивалась, когда телега меня увозила. Так я там больше и не был.

Глядя, как Дентос прихлебывает из фляжки, Ваэлин был ошеломлен тем, каким он выглядит старым. Лоб изборожден глубокими морщинами, коротко подстриженные волосы на висках припорошены ранней сединой. Годы битв и жизненных тягот состарили его, и его скорбь по сестре Гильме выглядела осязаемой. Из всех братьев ему она была ближе всего. «Когда вернемся в Королевство, попрошу аспекта дать ему должность в Доме ордена», – решил Ваэлин. Но тут же сообразил, что, вполне возможно, никто из них больше не увидит Королевства. И ему нечего было предложить Дентосу, кроме новых возможностей кровавой гибели. Он снова обратился мыслями к мраморной глыбе, ожидающей его в мастерской Ам Лина, и понял, что медлил слишком долго. Пора сделать то, зачем он был сюда послан. Если он сумеет совершить это прежде, чем прибудет альпиранское войско, быть может, они сумеют избежать очередной резни, если только он будет готов заплатить за это.

Он поднялся на ноги, тронул Дентоса за плечо на прощание.

– У меня дела…

Усталые глаза Дентоса внезапно вспыхнули, и он указал на горизонт.

– Парус! Видишь, брат? Парус!

Ваэлин прикрыл глаза от солнца, окинул взглядом море. Это была всего лишь точка, серая смазанная полоска между водой и небом. Но это, несомненно, был парус. «Красный Сокол» вернулся.

* * *

Капитан Нурин спустился по трапу первым. Его худое, обветренное лицо вытянулось от изнеможения, но в глазах у него горели торжество и алчность, которую Ваэлин так хорошо помнил по их первой встрече.

– Двадцать один день! – вскричал он. – Я и не думал, что такое возможно в эту позднюю пору, но Удонор услышал наши призывы и даровал нужные ветра. Было бы и восемнадцать, не проторчи мы так долго в Варинсхолде, и если бы не пришлось везти так много пассажиров.

– Так много пассажиров? – переспросил Ваэлин. Его взгляд был прикован к трапу, он все ждал, когда появится стройная черноволосая фигурка.

– Ровным счетом девять человек! Хотя для чего девицу, которая головой едва достает мне до плеча, надобно караулить всемером, этого мне не понять.

Ваэлин развернулся к нему, нахмурился.

– Караулить?

Нурин пожал плечами, указал на трап.

– Сами глядите!

По трапу спускался грузный мужчина с квадратным, грубым лицом. Лицо выглядело еще неприятнее оттого, что на Ваэлина и стоящих вокруг Бегущих Волков он смотрел исподлобья. Но хуже всего было то, что мужчина носил черное одеяние Четвертого ордена и меч у пояса.

– Брат Ваэлин? – осведомился он сухо и нелюбезно.

Ваэлин кивнул. Нарастающая тревога лишила его всякого желания приветствовать гостя.

– Брат-командор Илтис, – представился человек в черном. – Рота защиты Веры Четвертого ордена.

– Первый раз слышу, – сообщил Ваэлин. – Где сестра Шерин и брат Френтис?

Брат Илтис моргнул. Он явно привык, чтобы с ним обходились почтительно.

– Арестантка и брат Френтис находятся на борту. Нам с вами нужно многое обсудить, брат. Обговорить некоторые соглашения…

Ваэлин расслышал только одно слово.

– Арестантка? – Вопрос был задан тихо, но в нем отчетливо звучала угроза. Брат Илтис снова моргнул, его сурово сдвинутые брови растерянно нахмурились. – Какая еще арестантка?

Скрип досок заставил его снова обернуться к кораблю. Еще один брат Четвертого ордена, также вооруженный мечом, вел черноволосую молодую женщину за цепь, прикованную к наручникам у нее на запястьях. Шерин выглядела бледнее, чем помнил ее Ваэлин, и несколько похудела, однако ясная, открытая улыбка, озарившая ее лицо, когда их глаза встретились, осталась прежней. Еще пятеро братьев спустились на пристань следом за ней и растянулись по обе стороны причала, с холодным недоверием взирая на Ваэлина и Бегущих Волков. Последним с корабля сошел Френтис. Он прятал глаза, лицо у него вытянулось от стыда.

– Сестра!

Ваэлин шагнул к Шерин, но Илтис внезапно преградил ему путь.

– Арестованной запрещено общаться с Верными, брат.

– Прочь с дороги! – процедил Ваэлин, четко выговаривая каждое слово.

Илтис заметно побледнел, но с места не тронулся.

– У меня приказ, брат!

– В чем дело? – осведомился Ваэлин. В груди у него нарастал гнев. – Почему наша сестра закована в цепи?

За спиной у Илтиса Шерин подняла руки и грустно поморщилась.

– Простите, что снова предстаю перед вами в цепях…

– Арестованная не должна говорить, пока ей это не дозволено! – рявкнул Илтис. Он кинулся на нее, резко дернул за цепь, наручники ободрали ей руки, сестра невольно скривилась от боли. – Арестованная не должна осквернять уши Верных своими еретическими и изменническими речами!

Шерин бросила умоляющий взгляд на Ваэлина.

– Пожалуйста, не убивайте его!

Глава седьмая

Он видел, что она сердится. Лицо у нее застыло, она избегала встречаться с ним взглядом, пока они шли по дорожке, ведущей к вилле губернатора. Он нес на плече ее тяжелый сундучок со снадобьями.

– Я ж его не убил! – сказал Ваэлин, когда молчание сделалось невыносимым.

– Только потому, что вас остановил брат Френтис! – ответила она, сверкнув глазами.

Она, конечно, была права. Если бы Френтис его не остановил, он бы забил брата Илтиса насмерть там, на пристани. Прочие братья Четвертого ордена неблагоразумно потянулись за оружием, когда Илтис полетел наземь от первого удара Ваэлина, и их тут же разоружили набежавшие Волки. Им оставалось лишь беспомощно стоять и смотреть, как Ваэлин лупит и лупит кулаком в лицо заливающегося кровью Илтиса, не слушая уговоров Шерин. Остановился он, только когда Френтис оттащил его прочь.

– В чем дело?! – рявкнул он, выдираясь. – Как ты мог это допустить?!

Френтис выглядел таким несчастным и виноватым, каким Ваэлин его никогда еще не видел.

– Приказ аспекта, брат, – вполголоса ответил он.

– Прошу прощения! – Шерин, потрясая цепями, гневно воззрилась на Ваэлина. – Нельзя ли освободить меня, чтобы я могла позаботиться о нашем брате, пока он не истек кровью?

И она занялась братом-командором Илтисом, приказав принести с корабля ее сундучок. Она замазала ему ссадины мазями и бальзамами и зашила рассеченный лоб – Ваэлин ударил его головой о мостовую. Работала она молча, ее ловкие руки делали свое дело с точностью и аккуратностью, памятной Ваэлину, однако в движениях появилась резкость, говорящая о сдерживаемом гневе.

«Ей это не понравилось, – осознал Ваэлин. – Ей не нравится видеть во мне убийцу».

– Этих посадишь под замок, – сказал он Френтису, указав на братьев Четвертого ордена. – Будут буянить – выпорешь.

Френтис кивнул и замялся.

– Брат… Насчет сестры-то…

– Потом поговорим, брат.

Френтис снова кивнул и отошел распорядиться насчет арестованных.

Стоящий неподалеку капитан Нурин кашлянул.

– Что такое? – осведомился Ваэлин.

– Ваше слово, милорд! – сказал жилистый капитан. Увиденная вспышка насилия его устрашила, однако он не дал себя запугать и заставил себя встретить грозный взгляд Ваэлина. – Договор наш. При свидетелях ведь условились!

– А-а!

Ваэлин сдернул с пояса кошелек с лазуритом и бросил его Нурину:

– Потратьте деньги с умом. Сержант!

Сержант Бегущих Волков вытянулся по стойке «смирно».

– Да, милорд?

– Капитана Нурина и его команду задержать вместе с прочими моряками. Обыщите как следует корабль, чтобы убедиться, что никто не спрятался.

Сержант четко отсалютовал и зашагал прочь, отдавая приказы.

– Задержать, милорд? – Нурин нехотя оторвал взгляд от лазурита, который теперь крепко сжимал в кулаке. – Но у меня срочные дела…

– Несомненно, капитан. Однако в городе «красная рука», так что вам придется остаться с нами еще на некоторое время.

Алчность в глазах капитана тут же обернулась нескрываемым страхом, и он торопливо попятился назад.

– «Красная рука»? Здесь?!

Ваэлин отвернулся к сестре Шерин, глядя, как она обрезает ножничками шовную нить и срезает торчащие нитки.

– Да, – произнес он. – Но, думаю, теперь ненадолго.

– Я же вам говорила, – сказала Шерин, остановившись на дорожке, ведущей к губернаторской вилле, – я не допущу, чтобы из-за меня кто-то умер. И я этого не допущу, Ваэлин!

– Простите, – сказал он, изумленный ее искренностью. Он причинил ей боль, она на себе почувствовала каждый удар, нанесенный Илтису, он заставил ее увидеть в нем убийцу.

Она вздохнула, и лицо у нее немного смягчилось.

– Расскажите о «красной руке». Много ли людей умерло?

– Пока что только сестра Гильма и служанка с губернаторской виллы. Его дочь все еще жива, хотя теперь, может, уже и умерла.

– И других заболевших нет? В городе болезнь не появлялась?

Он покачал головой.

– Мы тщательно выполнили все указания сестры Гильмы.

– Тогда она, возможно, спасла город благодаря тому, что действовала так быстро.

Они подошли к воротам виллы. Один из стражников позвонил в колокольчик, чтобы вызвать губернатора. Пока они ждали, Ваэлин смотрел на темные окна виллы. После смерти сестры Гильмы усадьба приняла мрачный вид, который еще сильнее усугубляли заросшие, неухоженные сады. Ваэлин уже ожидал, что на звонок никто не выйдет, что «красная рука» наконец распространилась по дому и от него осталась лишь пустая скорлупа, которая ждет, чтобы ее предали огню. Ваэлин со стыдом поймал себя на том, что почти надеется, что все уже кончено, а в городе никаких вспышек не будет, все закончится на этом, и нет нужды посылать Шерин навстречу опасности.

– Это губернатор? – спросила она.

– Он самый.

Постыдная надежда Ваэлина развеялась: из виллы показалась дородная фигура губернатора Аруана.

– Он нас ненавидит, но очень любит дочку. Так мне и удалось заставить его сдать город.

Шерин уставилась на него:

– Вы ей угрожали? О Вера, эта война превратила вас в чудовище.

– Я бы не стал ее обижать…

– Ох, Ваэлин, лучше молчите.

Она покачала головой, зажмурилась от отвращения и отвернулась.

– Просто ничего не говорите, прошу вас.

Они стояли в ледяном молчании, ожидая губернатора. Стражники старательно не смотрели на них. Ваэлин ощущал гнев Шерин, как кинжал. Когда подошел губернатор, Ваэлин представил их друг другу и вставил ключ в тяжелый навесной замок, висящий на воротах.

– Она слабеет! – сказал Аруан, отворяя ворота. Голос у него срывался от надежды и отчаяния. – Вчера вечером она еще разговаривала, а сегодня утром…

– Тогда лучше не медлить, милорд. Вы не могли бы мне помочь?

Ваэлин поставил сундучок на землю, сестра Шерин с губернатором вместе подняли его и понесли к вилле. Она даже не попрощалась.

– Много ли времени это займет, сестра? – окликнул Ваэлин.

Она остановилась, оглянулась. На лице у нее не отражалось никаких чувств.

– На изготовление лекарства требуется несколько часов. После приема улучшение должно наступить немедленно. Приходите утром.

И отвернулась.

– Почему вы были в кандалах? – осведомился Ваэлин прежде, чем она успела уйти. – Почему под стражей?

Она не обернулась и ответила так тихо, что Ваэлин еле расслышал.

– Потому что я пыталась спасти вас…

* * *

Ваэлин отослал стражников и остался ждать. Он развел костер и сидел, кутаясь в плащ: близилась зима, и ветер с моря был холодный. Часы тянулись долго. Он обдумывал слова Шерин, тосковал оттого, что она на него гневается. «Я пыталась спасти вас…»

Когда солнце уползло к горизонту, явился Френтис, сел напротив, подбросил дров в костер. Ваэлин поднял голову, посмотрел на него, но промолчал.

– Брат-командор Илтис жить будет, – сказал Френтис нарочито небрежным тоном. – А жаль. Говорить пока не может, только стонет да охает, челюсть у него. Ну и невелика потеря: я его еще на корабле наслушался.

– Ты сказал, что аспект приказал тебе позволить с нею так обращаться, – сказал Ваэлин. – Почему?

Френтис скривился, как от боли, не желая делиться тем, что явно придется брату не по нраву.

– Сестра Шерин осуждена как изменница Королевству и отрицательница Веры.

«Шерин в Черной Твердыне…» От одной мысли об этом на Ваэлина накатило чувство вины и тревоги. «Что же ей пришлось там пережить?»

– Когда мы пристали, я пошел прямиком к аспекту Элере, – продолжал Френтис. – Как ты и приказывал. Когда она меня выслушала, мы отправились к аспекту Арлину. И ему удалось уговорить короля отпустить сестру из дворца.

– Из дворца? Так ее держали не в Черной Твердыне?

– Похоже, поначалу, когда Четвертый орден ее только схватил, ее держали там, но принцесса Лирна ее оттуда вытащила. Судя по всему, она просто взяла, заявилась туда и потребовала, чтобы сестру отпустили под ее ответственность. Тюремщик решил, что она действует по королевскому приказу, и выдал ей сестру. По слухам, аспект Аль-Тендрис вышел из себя, когда об этом узнал, но поделать ничего не смог. Но все равно сестра Шерин оставалась арестанткой, только что тюрьма была поуютнее.

– Да что же она такого натворила, что могли счесть за измену, не говоря уже об отрицании Веры?

– Она высказывалась против войны. И не раз. Она говорила об этом неоднократно, со всеми, кто готов был слушать. Говорила, что война эта основана на лжи и противна Вере. Говорила, что тебя и всех нас отправили на смерть без разумных причин. Все бы ничего, если бы такое молол кто попало, но ее хорошо знают в беднейших кварталах столицы, знают и любят, потому что она многим помогла. И когда она говорила, к ней прислушивались. Похоже, ни королю, ни Четвертому ордену не пришлось по вкусу то, что она говорила.

«Очередные ухищрения старика?» – подумал Ваэлин. Может быть, король знает о его привязанности к Шерин, и ее арест был еще одним способом оказать давление. Но нет, вряд ли. Янус ведь уже и так обеспечил себе его повиновение. Арест Шерин казался поступком, совершенным просто от страха. Уж конечно, возражения одного человека не могли бы остановить войну. Ваэлин хорошо знал, как жесток король, но публичный арест популярной в народе сестры Пятого ордена не был похож на один из тонких, вероломных ходов, к которым он был склонен. «Нет, должно быть, он предпринял что-то другое, – решил Ваэлин. – Попробовал найти способ заставить ее замолчать или купить ее послушание. Значит, у нее хватило сил противостоять ему, в отличие от меня».

– Король согласился отпустить Шерин только при условии, что ее закуют в кандалы и будут постоянно держать под стражей, – продолжал Френтис. – Кроме того, ей запрещено с кем-либо разговаривать без дозволения.

Френтис достал из-под плаща конверт и протянул его Ваэлину:

– Все подробности тут. Аспект Арлин сказал, что нам следует придерживаться…

Ваэлин взял конверт, бросил его в огонь и стал смотреть, как сургуч королевской печати пузырится и стекает в пламя.

– Судя по всему, король помиловал сестру Шерин и распорядился немедленно освободить ее из-под стражи, – сказал он Френтису тоном, не терпящим возражений. – За ее многолетнюю службу Королевству и Вере.

Френтис бросил взгляд на обуглившийся конверт и сразу же отвел глаза.

– Да, брат, конечно.

Он нервно заерзал, явно не решаясь сообщить что-то еще.

– Ну, в чем дело, брат? – устало спросил Ваэлин.

– Одна девушка пришла на пристань, когда мы уже готовились к отплытию. И попросила передать тебе вот это.

Его рука снова появилась из-под плаща с маленьким свертком, завернутым в простую бумагу.

– Хорошенькая такая. Я даже пожалел было, что вступил в орден.

Ваэлин взял сверток, открыл и увидел две тонкие дощечки, связанные голубой шелковой ленточкой. А внутри лежал одинокий зимоцвет, придавленный к белой карточке.

– Она больше ничего не сказала?

– Просила только передать тебе ее благодарность. А за что, не говорила.

Ваэлин с удивлением обнаружил, что улыбается.

– Спасибо, брат.

Он снова завязал ленточку и сунул дощечки в карман.

– Слушай, ты поесть не захватил, часом? А то я тут с голоду помираю.

Френтис сбегал вниз и через полчаса вернулся с Каэнисом, Баркусом и Дентосом. Они притащили еду и спальники.

– Я уж сколько недель не ночевал под звездами! – заметил Каэнис. – Соскучился.

– А то! – протянул Баркус, разворачивая спальник. – Моя задница уж так стосковалась по радостям жесткой земли и внезапного дождя!

– Вам что, делать нечего? – поинтересовался Ваэлин.

– А мы решили уклониться от обязанностей, милорд, – ответил Дентос, сделав ударение на слове «милорд». – Что, выпороть нас велите?

– А это смотря что вы мне пожрать принесли.

Они зажарили над костром козий окорок, разделили между собой хлеб и финики. Дентос откупорил бутылку кумбраэльского красного и пустил ее по кругу.

– Последняя, – скорбно сообщил он. – Я перед отъездом велел сержанту Галлису уложить двадцать бутылок.

– Похоже, на войне люди пьют больше обычного, – заметил Каэнис.

– С чего бы это, ума не приложу! – буркнул Баркус.

Некоторое время они чувствовали себя как много лет назад, когда мастер Хутрил, бывало, уводил их в лес и они ночевали под открытым небом, перекидываясь шутками и рассказывая истории у костра. Только теперь их стало меньше да шутки сделались невеселые. Даже Френтис, по-своему самая бесхитростная душа из них всех, и тот сделался склонен к цинизму. Он потчевал их рассказами о том, что тюрьмы нынче снова опустели, потому что король попытался набрать новые полки королевской стражи.

– Новые головорезы скоро останутся без головы.

– Ну и поделом им, – сказал Каэнис. – Тех, кто нарушил королевский мир, надлежит принуждать расплачиваться за это. И чем, как не военной службой? Должен заметить, из бывших разбойников выходят превосходные солдаты.

– Никаких иллюзий, – согласился Баркус. – Никаких надежд. Когда твоя жизнь – сплошные трудности, солдатское житье не так уж и плохо.

– Спроси-ка у тех бедолаг, что мы оставили на Кровавом холме, по душе ли им солдатское житье, – сказал Дентос.

Баркус пожал плечами:

– Солдатская жизнь часто подразумевает солдатскую смерть. Им-то хоть платят, а нам?

– А мы служим Вере, – вмешался Френтис. – Мне этого довольно.

– А, но ты-то пока молод душой и телом. А вот погоди-ка еще годик-другой, и сам потянешься за «братним другом», чтобы избавиться от этих гадких вопросов, как и все остальные.

Баркус опрокинул бутылку себе в рот и разочарованно скривился, когда оттуда выкатилось всего несколько капель вина.

– О Вера, зачем я не пьян? – проворчал он, швыряя бутылку в темноту.

– Так ты все же в это веришь? – продолжал Френтис. – В то, ради чего мы сражаемся?

– Мы сражаемся ради того, чтобы король мог удвоить свои доходы от налогов, о невинный отрок.

Баркус вытянул из-под плаща фляжку «братнего друга» и сделал большой глоток.

– Во-от, так-то лучше!

– Но так же не может быть! – возмутился Френтис. – В смысле, я знаю, что все эти байки насчет того, что альпиранцы будто бы детей крадут, – чушь собачья, но ведь мы же несем им Веру, правда? Мы нужны этим людям. Потому аспект и отправил нас сюда.

Он перевел взгляд на Ваэлина.

– Правда же?

– Ну конечно, правда! – ответил ему Каэнис со своей привычной убежденностью. – Наш брат просто видит самые низменные побуждения в самых чистых деяниях.

– Чистых?! – Баркус заливисто, от души расхохотался. – Что ты называешь чистым? Сколько трупов осталось валяться в пустыне по нашей милости? Скольких мы оставили вдовами, сиротами и калеками? А как насчет этого города? Думаешь, «красная рука» появилась здесь после того, как мы его взяли, просто по совпадению?

– Если бы мы принесли ее с собой, мы бы и сами заболели! – огрызнулся Каэнис. – Ты, брат, иной раз такую ерунду городишь!

Они продолжали грызться, а Ваэлин оглянулся на виллу. В одном из окон верхнего этажа горел тусклый огонек, смутные тени ходили за шторами. Шерин работает, скорее всего. Ваэлин ощутил внезапный приступ озабоченности, остро чувствуя ее уязвимость. Ведь если лекарство не подействует, она останется беззащитной перед «красной рукой», как сестра Гильма. Возможно, он отправил ее на смерть… и она так сердилась!

Он встал и подошел к воротам, не сводя глаз с желтого прямоугольника окна. В груди накипали беспомощность и чувство вины. Ваэлин обнаружил, что уже поворачивает ключ в замке. «Если подействует, это не опасно, а если нет, я не смогу жить, когда она умрет…»

– Брат?..

Каэнис. В его голосе звучало настойчивое предостережение.

– Мне надо…

И тут песнь крови взревела, взвыла у него в мозгу. Он рухнул на колени, ухватился за ворота, чтобы не упасть, почувствовал, как сильные руки Баркуса подхватили его.

– Ваэлин? Что, снова тот же самый приступ?

Невзирая на боль, пульсирующую в голове, Ваэлин обнаружил, что может стоять без посторонней помощи, и привкуса крови во рту не было. Он протер нос, глаза – они были сухие. «Нет, не тот же самый, но это песнь Ам Лина». Его настигло тошнотворное осознание происходящего, он вырвался из рук Баркуса, окинул взглядом темную массу города и сразу нашел его – яркий маячок, полыхающий над ремесленным кварталом. Горела мастерская Ам Лина.

* * *

Когда они прибежали, пламя вздымалось высоко в небо, крыша мастерской провалилась, почерневшие балки корчились в огне. Жар был так силен, что к двери нельзя было подойти ближе десяти ярдов. Горожане, выстроившись цепью, передавали ведра из ближайшего колодца, хотя вода, которую выплескивали в раскаленное горнило, помогала мало. Ваэлин метался в толпе.

– Где каменотес? – лихорадочно расспрашивал он. – Внутри остался?

Люди шарахались от него, на всех лицах были страх и враждебность. Ваэлин велел Каэнису узнать, где каменотес, и несколько рук указали на кучку людей поблизости. Ам Лин лежал на мостовой, голова его покоилась на коленях жены, жена плакала. На лице и руках багровели ожоги. Ваэлин опустился рядом на колени, бережно коснулся груди, чтобы удостовериться, что мастер еще дышит.

– Убирайся! – женщина отмахнулась, угодив ему по челюсти, и оттолкнула его руку. – Оставь его!

Лицо у нее было черным от сажи и бледным от горя и ярости.

– Это все ты виноват! Ты виноват, Убийца Светоча!

Ам Лин закашлялся, задергался, хватая воздух ртом, веки у него дрогнули, и глаза открылись.

– Нура-лах! – всхлипнула жена, притянув его к себе. – Эрха не алмаш…

– Безымянных благодари, а не богов, – прохрипел Ам Лин. Он отыскал глазами Ваэлина, поманил его к себе и шепнул на ухо: – Брат, мой волк…

Он моргнул и потерял сознание. Ваэлин вздохнул с облегчением, видя, что грудь у него вздымается.

– Отнесите его в дом гильдии, – велел он Дентосу. – И найдите целителя.

Ам Лина понесли прочь. Жена шла рядом, цепляясь за его руку. Подошел Каэнис.

– Нашли человека, который это сделал, – сказал он, указав на другую кучку людей. Ваэлин подбежал, протолкался через оцепление и обнаружил на мостовой избитый труп. Он пинком перевернул тело на спину, увидел опухшее, совершенно незнакомое лицо. Альпиранец.

– Кто это? – спросил Ваэлин, обводя взглядом толпу. Каэнис перевел. Немного погодя смуглолицый мужчина выступил вперед и произнес несколько слов, опасливо поглядывая на Ваэлина.

– Каменотес – человек уважаемый, – перевел Каэнис. – Его труд считается священным. Этому человеку не стоило ждать снисхождения.

– Я спрашивал, кто он! – проскрежетал Ваэлин.

Каэнис передал его вопрос смуглолицему на своем неуверенном, но правильном альпиранском. Тот только головой покачал. Стали расспрашивать толпу – сведения оказались скудные.

– Его имени, похоже, никто не знает, но он был слугой в одном из богатых домов. Несколько недель назад, когда они пытались вырваться из города, его ударили по голове, и с тех пор он был не в себе.

– Известно ли, почему он это сделал?

Все заговорили в один голос.

– Его нашли стоящим на улице с пылающим факелом в руке, – перевел Каэнис. – Он кричал, что каменотес – изменник. Похоже, из-за того, что каменотес сдружился с тобой, пошли дурные сплетни. Но такого никто не ожидал.

Ваэлин все пристальнее вглядывался в толпу, побуждаемый песнью крови. «Угроза не миновала. К этому приложил руку кто-то из присутствующих».

Грохот рушащейся кладки заставил его обернуться в сторону мастерской. Огонь пожрал балки, и стены рухнули. Теперь сделались видны многочисленные статуи, оставшиеся внутри: боги, герои, императоры, безмятежные и недвижные среди пламени. Ропот толпы смолк, сменившись благоговейным молчанием. Некоторые принялись молиться вполголоса.

«Его нет, – понял Ваэлин. Он подошел ближе, вглядываясь сквозь пламя, и на лбу у него выступил пот. – Волк пропал».

* * *

Поутру он отправился на пожарище и принялся искать, просеивая пепел сквозь пальцы под бесстрастными взорами закопченных, но не особенно пострадавших мраморных богов. Миновало несколько часов, прежде чем пламя улеглось, невзирая на бесчисленное количество ведер воды, вылитых в огонь горожанами и согнанными солдатами. В конце концов, когда сделалось ясно, что соседним домам ничто не угрожает, Ваэлин махнул рукой и велел оставить догорать. Когда рассвет озарил город, Ваэлин принялся искать мраморную глыбу с хранящейся в ней тайной, но нашел только пепел и несколько обломков мрамора, которые могли быть чем угодно. Песнь крови звучала непрерывным погребальным звоном в основании черепа. «Впустую, – подумал Ваэлин. – Все это было впустую…»

– Вы выглядите усталым.

Шерин стояла неподалеку, кутаясь в серый плащ, бледная. Из обугленных руин все еще поднимались струйки дыма. Лицо у нее по-прежнему выглядело настороженным, но гнева Ваэлин не увидел, только усталость.

– Вы тоже, сестра.

– Лекарство подействовало. Через несколько дней девочка полностью оправится. Я решила, что стоит дать вам знать.

– Спасибо.

Она чуть заметно кивнула.

– Однако это еще не все. Нужно следить, не появятся ли новые случаи. Но теперь я уверена, что эпидемию удастся предотвратить. Еще неделя, и город можно будет открывать.

Она окинула взглядом развалины, потом как будто впервые заметила статуи. Ее взгляд остановился на массивных фигурах человека и льва, сплетшихся в схватке.

– Мартуал, бог мужества, – сказал ей Ваэлин. – Борется с Безымянным, огромным львом, опустошавшим южные равнины.

Она протянула руку, погладила небывало мускулистое предплечье бога.

– Красиво…

– Да. Я знаю, вы устали, сестра, но я был бы вам благодарен, если бы вы согласились взглянуть на человека, который это изготовил. Он сильно обгорел на пожаре.

– Конечно! Где он сейчас?

– В доме гильдии, у порта. Я распорядился приготовить там для вас комнаты. Я вас провожу.

– Да я и сама найду!

Она повернулась, чтобы уйти, потом остановилась.

– Губернатор Аруан рассказал мне о той ночи, когда вы взяли город и как вы добились его сотрудничества. Я считаю, что была неоправданно резка с вами.

Она посмотрела ему в глаза, и он ощутил знакомую боль в груди, но на этот раз боль его грела. Она развеяла погребальное гудение песни крови и заставила его улыбнуться, хотя, видят Ушедшие, улыбаться ему было особо не из-за чего.

– Вы отпущены на свободу по приказу короля, – сказал он. – Брат Френтис привез королевское распоряжение.

– В самом деле? – она вскинула бровь. – Можно взглянуть?

– Увы, оно пропало.

Ваэлин указал на дымящиеся руины вокруг, словно в качестве объяснения.

– Обычно вам подобная неловкость несвойственна, Ваэлин.

– О нет, я часто бываю неловок в поступках и в словах.

Лицо Шерин озарилось короткой ответной улыбкой. Потом она отвернулась.

– Пойду осмотрю этого вашего друга-художника.

* * *

Семь дней спустя ворота распахнулись. Ваэлин приказал также выпустить моряков, но только по одной команде за раз. Неудивительно, что большинство предпочли отплыть с первым же отливом, и «Красный Сокол» – одним из первых. Капитан Нурин лихорадочно погонял свою команду, как будто боялся, что Ваэлин передумает и в последнюю минуту отберет лазурит.

Некоторые горожане побогаче тоже предпочли уехать: унять страх перед «красной рукой» было не так просто. Ваэлину удалось перехватить бывшего хозяина человека, который поджег мастерскую Ам Лина: богато одетого, хотя и несколько пообносившегося торговца пряностями. Он томился под стражей у восточных ворот, пока Ваэлин не пришел его допросить. Его семейство с оставшимися слугами ожидало неподалеку, с лошадьми, навьюченными разнообразными ценностями.

– Насколько я знаю, его звали Плотником, – сообщил купец. – Не могу же я знать по имени всех слуг в своем доме! На то у меня специальные люди есть.

Языком Королевства купец владел безупречно, но Ваэлину не понравился его надменный тон. Однако купец явно так его боялся, что Ваэлин сдержался и не отвесил ему бодрящую оплеуху.

– Жена у него была? – спросил он. – Родные?

Купец пожал плечами:

– По-моему, нет. Кажется, он все свое свободное время проводил, вырезая из дерева изображения богов.

– Я слышал, что он пострадал, его по голове ударили.

– Большинство из нас пострадали в ту ночь.

Купец засучил шелковый рукав и продемонстрировал шов на предплечье.

– Ваши люди весьма вольно размахивали своими дубинками.

– Так плотник, значит, пострадал, – напомнил Ваэлин.

– По голове его ударили, и, похоже, сильно. Мои люди отнесли его домой, он был без сознания. По правде говоря, мы считали его мертвым, однако он протянул несколько дней, еле дыша. А потом взял и очнулся, и как будто ничего и не случилось. Мои слуги сочли это делом рук богов в награду за все его поделки. А на следующее утро он ушел. И так ни слова и не сказал с тех пор, как очнулся.

Купец оглянулся на ожидающее его семейство. Руки у него дрожали от нетерпения и страха.

– Я знаю, что вы тут ни при чем, – сказал Ваэлин купцу, отступая в сторону. – Удачного вам путешествия.

Человек уже заторопился прочь, командуя домочадцам трогаться в путь.

«Протянул несколько дней…» – повторил про себя Ваэлин, и песнь крови шевельнулась, пропев отчетливую нотку узнавания. Он испытал знакомое чувство, как будто ищет что-то на ощупь, некий ответ на многочисленные загадки своей жизни, но ответ, как всегда, нащупать не удалось. Его охватило разочарование, и песнь крови дрогнула. «Песнь – это и есть вы, – говорил Ам Лин. – И вы можете ее петь точно так же, как и слышать». Он попытался успокоить свои чувства, расслышать песнь более отчетливо, заставить ее сосредоточиться. «Песнь – это я, моя кровь, моя нужда, моя охота». Она разрослась внутри него, взревела в ушах какофонией эмоций, размытыми видениями, которые мелькали перед внутренним взором слишком стремительно, чтобы их уловить. Слова, произнесенные и непроизнесенные, сливались в неразборчивый гул голосов, ложь и правда сливались в смятенном вихре.

«Мне нужен совет Ам Лина», – думал он, пытаясь сфокусировать песнь, внести гармонию в этот нестройный гул. Песнь взмыла еще раз, потом успокоилась, превратилась в единую отчетливую ноту, и перед ним мелькнуло видение мраморной глыбы, резца, который вновь взялся за свою немыслимо стремительную работу, ведомый незримой рукой, и из камня проступило лицо, и обозначились черты… А потом все исчезло, и глыба почернела и рассыпалась под руинами дома каменотеса.

Ваэлин отошел к ближайшему крыльцу и тяжело опустился на ступеньку. Видимо, у него был всего один шанс получить весть, что таилась в камне. Эта строка окончена, нужна новая мелодия.

Глава восьмая

Его вызвали к воротам в полночь. Джанрил Норин прихромал в его комнату в доме гильдии и разбудил его.

– На равнине десятки всадников, милорд, – сообщил менестрель. – Брат Каэнис велел позвать вас.

Он быстро пристегнул меч, сел на Плюя и через несколько минут прискакал к воротам. Каэнис был уже там, расставлял по стенам дополнительных лучников. Они поднялись на верх стены, и один из нильсаэльцев графа Марвена указал на равнину.

– Почти пятьсот этих засранцев, милорд! – сказал солдат. Голос у него сделался пронзительным от тревоги.

Ваэлин успокоил его, похлопав по плечу, подошел к краю стены и посмотрел вниз, на небольшое войско всадников в доспехах. Сталь слабо отливала голубым в тусклом свете растущей луны. Во главе всадников виднелась коренастая фигура в ржавых доспехах. Фигура гневно воззрилась на них.

– Вы там эти треклятые ворота открывать вообще собираетесь? – осведомился барон Бендерс. – Мои люди голодны, а я себе задницу натер!

* * *

Избавившись от доспехов, барон оказался менее плечист, но не менее задирист.

– Тьфу! – он выплюнул вино, которое набрал в рот, на пол центрального зала дома гильдии, служившего им столовой. – Моча альпиранская. Что, милорд, кумбраэльского, что ли, не осталось, угостить почетного гостя?

– К сожалению, мы с братьями, боюсь, издержали наши запасы, барон, – ответил Ваэлин. – Приношу свои извинения.

Бендерс пожал плечами, потянулся за стоящими на столе жареными курами, оторвал ногу и вгрызся в мясо.

– Я смотрю, вам удалось сохранить большую часть города в целости и сохранности, – заметил он с набитым ртом. – Видно, местные не сильно сопротивлялись.

– Нам удалось взять город хитростью. А губернатор оказался человеком практичным. Кровопролития почти удалось избежать.

Лицо у барона помрачнело, он остановился, чтобы запить съеденное, и потянулся за новой порцией.

– Да, про Марбеллис такого не скажешь. Я думал, этот город будет гореть до скончания веков.

Тревога Ваэлина усилилась. Неожиданное появление барона обеспокоило его, и, видимо, барон привез мрачные новости.

– Что, осада выдалась нелегкой?

Бендерс фыркнул и налил себе еще вина.

– Четыре недели долбились осадными машинами, прежде чем сумели проделать толковую брешь! А они каждую ночь устраивали вылазки: высылали небольшие отряды людей с кинжалами, которые пробирались сквозь наши ряды, резали глотки и дырявили бочонки с водой. Каждая ночь, будь она проклята, превращалась в пытку! Ушедшие знают, сколько народу мы потеряли. Потом владыка битв отправил в брешь целых три полка. Обратно вернулись человек пятьдесят, и те израненные. Альпиранцы устроили в бреши ловушки: волчьи ямы, и все такое. А когда королевская стража застряла у ям, они закидали их тюками соломы, пропитанными маслом. И лучники подожгли их огненными стрелами.

Он умолк, зажмурился, содрогнулся.

– Вой был слышен за милю.

– Так город не взят?

– Взят, взят. Еще как взят. Как дешевая шлюха.

Бендерс рыгнул.

– Кровавый Цветок зализал свои раны и придумал хороший план. По правде говоря, я думаю, что та атака на брешь была грандиозным отвлекающим маневром, жертвой, предназначенной для того, чтобы убедить альпиранцев, что они имеют дело с дураком. Две ночи спустя он поставил напротив бреши четыре полка и приготовился атаковать. А в то же время отправил всю оставшуюся пехоту королевской стражи к восточной стене со штурмовыми лестницами. Он поставил на то, что альпиранцы сосредоточат все силы у бреши и оставят недостаточно людей, чтобы оборонять стены. И оказался прав. Штурм длился всю ночь, и заплатили мы дорого, но к утру город был наш – то, что от него осталось.

Бендерс умолк и вплотную занялся едой. Ваэлин предоставил ему спокойно есть и невольно уставился на вечно заржавленные доспехи барона. Впервые увидев их вблизи, он обнаружил, что те участки стали, что не тронуты ржавчиной, сверкают безупречной полировкой, а сама ржавчина выглядит как-то странно, будто восковая.

– Это же краска! – сказал он вслух.

– А? – Бендерс оглянулся на свои доспехи и хмыкнул. – Ах это! Ну да, надо же поддерживать легенды, которые о тебе ходят, верно?

– Легенды о ржавом рыцаре? – переспросил Ваэлин. – Я их, кажется, не слышал, милорд.

– Ну да, вы ведь не из ренфаэльцев!

Бендерс ухмыльнулся.

– Отец мой был человек лихой и добросердечный, но чересчур любил кости и баб, а потому оставил мне в наследство только обветшалую башню да ржавые доспехи. В них мне и пришлось облачиться, когда владыка призвал нас на войну. По счастью, батюшка успел немного научить меня владеть копьем, а потому с каждой битвой и с каждым турниром положение мое становилось прочнее. Я сделался известен как Ржавый Рыцарь, и простой народ любил меня за бедность. Эти доспехи стали моим знаменем, по ним меня находили в стычках, меня узнавали и приветствовали крестьяне, на них собирались мои люди – когда у меня появилось достаточно денег, чтобы их нанять, разумеется.

– Так это, значит, не те самые доспехи?

Бендерс от души расхохотался.

– О Вера, брат! Нет, конечно! Те уже много лет как заржавели и развалились. Да и, в любом случае, даже самые лучшие доспехи больше нескольких лет не протянут: битвы и стихии берут свое. У нас в Ренфаэле так говорят: хочешь быть богаче лорда – становись кузнецом.

Он хохотнул и налил себе еще вина.

– Зачем вы здесь, барон? – спросил у него Ваэлин. – Затем, чтобы привезти вести от владыки битв?

Барон вновь сделался серьезен.

– Да. А еще я привез себя и своих людей. Три сотни рыцарей и две сотни вооруженных вассалов и всяких там оруженосцев. Если мы вам, конечно, нужны.

– Вы и ваши люди нам весьма кстати, но разве ваша служба не понадобится владыке фьефа лорду Теросу?

Бендерс отставил вино, тяжко вздохнул и посмотрел Ваэлину прямо в глаза.

– Со службы у владыки фьефа меня уволили, брат. Не в первый раз уже, но, подозреваю, в последний. Владыка битв посоветовал мне предоставить своих людей в ваше распоряжение.

– Вы поссорились с владыкой фьефа?

– Нет, не с ним.

Барон поджал губы, и Ваэлин счел за лучшее дальше не расспрашивать.

– А что велел передать владыка битв?

Бендерс достал из-за пазухи письмо и бросил его на стол.

– Я знаю, о чем там говорится, не трудитесь читать. Вам приказано готовить город к близящейся осаде. Дозоры из Марбеллиса обнаружили большое войско альпиранцев, движущееся на север. По всей видимости, они намерены миновать Марбеллис и обрушиться всеми силами на Линеш.

Он отхлебнул еще вина, побольше, утер губы и снова рыгнул.

– Мой вам совет, брат: призывайте торговый флот и отправляйте своих людей обратно в Королевство. Против такого войска вам город не удержать.

* * *

– По меньшей мере десять когорт пехоты, еще пять конных и разные дикари из южных провинций империи. Общим счетом почти двадцать тысяч.

Бендерс говорил беспечным тоном, но все присутствующие ощущали, какая тяжесть кроется за этой легкостью. Ваэлин созвал совет командиров в доме гильдии, отдав приказ Каэнису отыскать в городском архиве самую большую и подробную карту северного альпиранского побережья.

– Я думал, их больше будет, – сказал Каэнис. – Говорят ведь, что у императора войск без счета.

– Будет и больше, брат, – заверил его Бендерс. – Это только авангард. Те немногие пленные, которых мы захватили в Марбеллисе, с радостью это подтвердили. К этому городу движется элита альпиранской армии. Самая отборная пехота и кавалерия, какую он сумел собрать, все ветераны пограничных войн с воларцами. Да и дикарей недооценивать не следует, все это прирожденные воины. Говорят, они поклоняются императору, как богу, и, хотя жизнь их проходит в стычках друг с другом из-за мелких оскорблений, они охотно забывают о своих распрях, когда император призывает их на войну. Похоже, им нравится вкус поверженных врагов.

– А осадные машины? – спросил Ваэлин.

Бендерс кивнул.

– Десять штук. И куда выше и мощнее наших. Они способны метнуть валун размером с мускусного быка на три сотни шагов.

Ваэлин окинул взглядом стол, оценивая реакцию прочих военачальников на слова барона. Граф Марвен жестко сдерживал себя, явно опасаясь выдать какие-либо чувства, которые могли бы уронить его ревниво охраняемый статус. Лорд-маршал Аль-Кордлин заметно побледнел и то и дело стискивал свою едва зажившую руку. Верхняя губа у него начинала слабо блестеть от пота. Лорд-маршал Аль-Трендиль, казалось, впал в задумчивость: он сидел, поглаживая подбородок, с отсутствующим взглядом. Ваэлин решил, что он, должно быть, прикидывает, сумеет ли он улизнуть со всем добром, что награбил в Унтеше. Один только Брен Антеш выглядел невозмутимым. Он сидел, скрестив руки, и взирал на Бендерса всего лишь со слабым интересом.

– Много ли у нас времени? – спросил у барона Каэнис.

– Брат Соллис сообщил, что они тут, – Бендерс ткнул пальцем в расстеленную на столе карту, в точку примерно в двадцати милях к юго-западу от Марбеллиса. – Это было двенадцать дней назад.

– Войско таких размеров не может покрывать больше пятнадцати миль в день, – произнес граф Марвен нарочито выдержанным тоном. – А в пустыне и меньше того.

– Значит, у нас в запасе недели две, – сказал лорд-маршал Аль-Кордлин. Голос у него слегка срывался, и он откашлялся, прежде чем продолжать. – Уйма времени, милорд.

Ваэлин, нахмурясь, посмотрел на него.

– Уйма времени? Для чего?

– Как для чего? Чтобы эвакуироваться, разумеется! – Аль-Кордлин окинул взглядом сидящих за столом, рассчитывая на поддержку. – Я знаю, что в гавани осталось недостаточно кораблей, чтобы перевезти все войско, но старшие офицеры спокойно смогут уехать. А солдаты отправятся пешим порядком в Унтеш…

– Нам приказано удерживать город, – сказал ему Ваэлин.

– Против двадцати тысяч? – Аль-Кордлин коротко, несколько истерично хохотнул. – Они более чем втрое превосходят нас численностью, и к тому же это отборные войска! Было бы безумием…

– Лорд-маршал Аль-Кордлин, я освобождаю вас от занимаемой должности, – и Ваэлин кивнул на дверь. – Покиньте помещение. Поутру вас проводят в гавань, вы сядете на корабль и отправитесь в Королевство. А до тех пор попрошу вас не покидать отведенных вам комнат. Я не хочу, чтобы солдаты заразились вашей трусостью.

Аль-Кордлин подался назад, как будто его ударили, и забормотал:

– Но это же… Ваши оскорбления безосновательны… Мой полк поручен мне самим королем…

– Ступайте вон.

Ошеломленный лорд бросил еще один взгляд на прочих военачальников, увидел лишь безразличие либо опасливую неловкость, наконец направился к двери и вышел.

– Если я услышу еще от кого-нибудь предложение эвакуироваться, ответ будет тот же, – сообщил Ваэлин совету. – Это ясно, я полагаю?

И снова устремил взгляд на карту, не обращая внимания на дружный хор, выражающий согласие. Ваэлин снова удивился тому, какие пустынные тут земли. И как только три таких больших города, как Унтеш, Линеш и Марбеллис, сумели вырасти на краю этой бесплодной пустыни? «Одни кусты да пылища, – как выразился Френтис. – Ни одного деревца не видел с тех пор, как мы тут высадились…»

– Здесь нет деревьев.

– Простите, милорд? – переспросил барон Бендерс.

Ваэлин ничего не ответил и продолжал смотреть на карту. В мыслях шевельнулось нечто: семя стратегического плана, зароненное слабым бормотанием песни крови, которое переросло в дружный хор, как только его взгляд упал на пиктограмму милях в тридцати к югу от города: пальмовая рощица вокруг озерца.

– Это что такое? – спросил он у Каэниса.

– Оазис Лехлун, брат. Единственный значительный источник воды на южном караванном пути.

– А это значит, – сказал граф Марвен, – что альпиранская армия вынуждена будет остановиться там по пути на север.

– Вы предлагаете отравить воду, милорд? – спросил лорд-маршал Аль-Трендиль. – Великолепная идея! Мы можем набросать туда трупов животных…

– Ничего подобного я делать не собираюсь, – ответил Ваэлин, предоставив песне крови развивать его замысел. «Риск велик, и цена…»

– Надо закрыть город, милорд, – сказал граф Марвен, нарушив молчание: Ваэлин осознал, что оно затянулось на несколько минут. – Идущие на юг караваны непременно сообщат врагу о нашей численности.

– С тех пор, как угроза «красной руки» миновала, люди покидали город десятками, – сказал Ваэлин. – Я буду изрядно удивлен, если командующий альпиранцев до сих пор не знает во всех подробностях о нашей численности и о наших приготовлениях. Кроме того, пусть думает, будто мы слабы: это нам на руку. Чересчур самоуверенный противник бывает склонен к беспечности.

Он в последний раз взглянул на карту и отошел от стола.

– Барон Бендерс, прошу прощения, что вновь прошу вас сесть в седло сразу после вашего прибытия, но вы с вашими рыцарями понадобитесь мне завтра утром.

Он обернулся к Каэнису:

– Брат, вели разведчикам собраться на рассвете. Я поведу их лично. В мое отсутствие городом распоряжаешься ты. Сделай все, чтобы углубить ров под стенами и удвоить его ширину.

– Вы намерены устроить засаду двадцатитысячному войску с несколькими сотнями людей? – недоверчиво переспросил граф Марвен. – И чего же вы надеетесь добиться?

Ваэлин уже направился к двери.

– Секира без лезвия – простая палка.

* * *

Вдали от моря пески северной пустыни вздымались высокими барханами, которые уходили к горизонту, точно золотое штормовое море, застывшее под безоблачным небом. Солнце пекло слишком сильно, чтобы идти в течение дня, и они были вынуждены передвигаться ночью, пережидая дневную жару в тени палаток. Рыцари ворчали, их боевые кони ржали и раздраженно топали копытами, непривычные к такой жаре.

– Ох и шумные же засранцы! – заметил Дентос на второй день.

Ваэлин взглянул на кучку рыцарей, которые бранились и толкались, сидя за игрой в кости. Неподалеку еще один рыцарь громко отчитывал оруженосца за плохо начищенную кирасу. Ваэлин был вынужден согласиться, что рыцари – не самые скрытные солдаты и что он бы с удовольствием сменял их всех на одну-единственную роту орденских братьев. Но орденских взять было негде, а ему нужна была конница.

– Это все неважно, – ответил он. – Они мне нужны всего для одной атаки.

«Правда, не могу сказать, много ли их после этого останется».

– А как же дозоры? – спросил Френтис. – Альпиранцы же не дураки, чтобы оставить свои фланги без охраны.

– До города еще далеко, и я надеюсь, что им хватит глупости именно так и поступить. Ну а если нет – что ж, нам в любом случае останется протянуть всего один день. Любой дозор, который нас обнаружит, надо заставить умолкнуть, и будем надеяться на то, что к ночи их не хватятся.

Миновало еще две ночи, прежде чем впереди показался оазис, возникший из жаркого марева меж раскаленных барханов. Ваэлин удивился, какой он просторный: он-то думал, там всего лишь прудик и несколько пальм, а нашел небольшое озеро, окруженное пышной растительностью, манящий зелено-голубой самоцвет.

– Альпиранцев не видать, брат, – сказал Френтис, остановившись вместе с разведчиками у подножия бархана, куда он поднялся, чтобы осмотреть оазис. – Похоже, мы их опередили, как ты и говорил.

– А караваны? – спросил у него Ваэлин.

– Никого на мили вокруг.

– По пути на север мы почти не встречали купцов, милорд, – заметил барон Бендерс. – Война всегда вредит торговле. Если ты, конечно, не сталью торгуешь.

Ваэлин окинул взглядом пустыню и обнаружил высокий, почти как гора, бархан в паре миль к западу.

– Вон туда, – указал он. – Встанем лагерем на западном склоне. Костров не разводить, и я был бы вам весьма признателен, барон, если бы ваши люди постарались не создавать лишнего шума.

– Я сделаю что смогу, милорд. Но это ж не крестьяне, вы ж понимаете. Их нельзя просто взять и выпороть, как ваших мужиков.

– А может, и зря, милорд, – заметил Дентос. – Не мешало бы им напомнить, что кровь у них такого же самого цвета, как и у нас, мужиков.

– Они прольют достаточно крови, когда явятся альпиранцы, брат! – огрызнулся Бендерс. Его лицо, и без того красное, побагровело еще сильнее.

– Довольно! – вмешался Ваэлин. – Брат Дентос, ступай с братом Френтисом. Привезите столько воды, сколько сумеете, и постарайтесь оставить как можно меньше следов. Я не хочу, чтобы наши враги подумали, что за последние недели здесь побывало что-то более многочисленное, чем караван с пряностями.

* * *

Миновало еще два дня, прежде чем показалась армия императора. О ее появлении возвестил высокий столб пыли, поднявшийся над горизонтом на юге. Ваэлин, Френтис и Дентос лежали на гребне высокого бархана и наблюдали, как армия движется к оазису. Первой появилась конница: сперва мелкие разъезды, потом длинные колонны, едущие по двое в ряд. Ваэлин насчитал четыре полка копейщиков, да еще столько же конных лучников. Они отличались впечатляющей дисциплинированностью и расторопностью, судя по скорости, с какой они разбили лагерь. Через час после их прихода среди пальм оазиса уже пестрели палатки и горели костры. Ваэлин одолжил у Френтиса подзорную трубу и высматривал в толпе офицеров и сержантов, обращая внимание на то, как сурово они смотрят и как быстро им повинуются. Они выставили часовых по периметру компактного, умно расположенного лагеря. «И в самом деле ветераны!» – решил Ваэлин и пожалел, что не успел проститься с Шерин перед уходом. В последнюю их встречу Ваэлин обнаружил, что взгляд ее слегка смягчился, однако ему еще многое следовало ей объяснить.

Он отвел подзорную трубу от оазиса и направил ее на второе облако пыли, которое встало на юге. Колеблющиеся, крохотные фигурки альпиранской пехоты материализовались из жаркой пустыни с пугающей отчетливостью.

Пехоте потребовалось больше часа, чтобы войти в оазис и разбить лагерь. Прикидки мастера Соллиса были весьма скромными: на самом деле там было двенадцать когорт пехоты. Таким образом, альпиранское войско достигало как минимум тридцати тысяч. Ваэлин, хоть и всего лишь на миг, призадумался, так ли уж неправ был лорд-маршал Аль-Кордлин.

– Видал, вон там? – указал Френтис, отрываясь от подзорной трубы. – Может, это их владыка битв?

Ваэлин взял трубу, посмотрел туда, куда указывал Френтис, и увидел большой шатер, раскинутый к северу от оазиса. Несколько солдат устанавливали высокое древко с красным знаменем, на котором красовались две скрещенные черные сабли. За ними наблюдал высокий человек в золотом плаще, с жестким угольно-черным лицом и волосами, припорошенными сединой. «Нелиесен Нестер Хеврен, командир десятой когорты императорской гвардии. Явился сдержать обещание».

Он увидел, как капитан развернулся и поклонился коренастому, заметно прихрамывающему человеку. На нем были старые, но вполне еще годные доспехи и кавалерийская сабля у пояса. Кожа у него была оливковая, как у жителей северных провинций, голова обрита наголо. Он некоторое время слушал Хеврена – тот, по-видимому, о чем-то ему докладывал, – потом оборвал его, махнув рукой, и, не оглядываясь, ушел к себе в шатер.

– Нет, владыка битв – тот, хромой, – сказал Ваэлин. Он обратил внимание, как устало поникли плечи Хеврена прежде, чем он распрямился и зашагал прочь. «Стыдно тебе, – решил Ваэлин. – Тебя чураются, потому что ты потерял Светоча. Интересно знать, что ты предлагал? Выслать побольше дозоров, выставить побольше стражи? Остерегаться хитроумного Убийцы Светоча? А он и слушать не стал, да?» Впервые с тех пор, как они покинули город, Ваэлин почувствовал, что на душе у него полегчало.

К тому времени, как показались осадные машины, уже близился вечер. Ваэлин питал слабую надежду, что Бендерс преувеличил сведения, принесенные Соллисом, но теперь увидел, что барон говорил сущую правду. У королевской стражи были свои осадные машины, баллисты и катапульты, способные метать валуны и зажигательные снаряды в стены и через стены, но даже самые большие и тщательно изготовленные из их машин не шли ни в какое сравнение с бросающейся в глаза мощью сооружений, которые император прислал, чтобы повергнуть стены Линеша. Они ползли в сгущающемся мраке, подобно великанам, покачивая своими рычагами, влекомые большими упряжками волов.

Машины сопровождал эскорт примерно в три тысячи человек, судя по отсутствию строя и пестрому внешнему виду, очевидно, тех дикарей, о которых говорил Бендерс. Одежды у них были самого разного цвета, от кричащих головных повязок из алого шелка, разукрашенных синими перьями, до скромных черных или синих одеяний без каких-либо украшений. Оружие и доспехи у них тоже были самые разнообразные. Ваэлин углядел несколько кирас и кольчуг, но у большинства доспехов не было, только круглые деревянные щиты, украшенные непонятными знаками. Вооружены они были в основном длинными копьями с зазубренными железными наконечниками, а также жутковатыми шипастыми палицами и дубинками, которые они носили на поясе вместе с кинжалами и короткими мечами.

Ваэлин увидел, как волы притащили машины на южный край оазиса. Погонщики выпрягли животных и повели поить, а дикари стали разбивать лагерь вокруг высоких станин.

– Многовато их, дикарей-то, брат, долго прорубаться придется, – заметил Дентос.

– Если все получится, прорубаться не придется.

Ваэлин передал подзорную трубу Френтису.

– Пошли лошадей навьючивать. Тронемся, как луна взойдет.

* * *

Плюй, разумеется, оскорбился, обнаружив, что ему назначена роль вьючной лошади. Ваэлина это совершенно не удивило. Жеребец в полной мере проявил свой дурной нрав, когда Ваэлин попытался взвалить вьюки ему на спину, и принялся сердито гарцевать, не обращая внимания на ноги хозяина. Потребовалось несколько драгоценных минут возни, угроз и соблазнения кусочками сахара, прежде чем конь, наконец, утихомирился достаточно, чтобы дать закрепить вьюки. К тому времени яркий серпик луны висел уже высоко над головой.

– Я все никак не пойму, чего ты так цепляешься за эту скотину, брат, – заметил Дентос. Его голос был слегка приглушен миткалевым платком, прикрывающим нижнюю половину лица.

– Он боевой, – ответил Ваэлин. – Ради этого синяки и ссадины можно и потерпеть.

Он окинул взглядом собравшийся отряд разведчиков: все были одеты одинаково, в легкие белые миткалевые накидки, какие носили купцы, доставляющие через пустыню в северные порты пряности и прочие товары. На всех лошадях были навьючены вьюки, набитые круглыми глиняными горшками, в каких обычно возят пряности. Только сегодня в горшках был иной груз. Ваэлин понимал, что опытный глаз им не обмануть: кони у них были слишком высокие, в одежде было заметно слишком много непривычных деталей, не говоря уже о выпирающем из-под нее оружии. Но в течение нескольких секунд в темноте они будут выглядеть достаточно убедительно. Ваэлин надеялся, что большего и не потребуется.

Он бросил взгляд на север, на извилистую черту караванного пути, ведущего сквозь барханы к оазису. При луне пустыня выглядела странно. Песок сделался серебристым. Ночи в пустыне холодные, и его можно было принять за снег. Это снова вызвало в памяти полузабытый сон: жестокую насмешку Нерсус-Силь-Нин, тело, остывающее в снегу…

– Брат! – окликнул его Френтис, развеивая задумчивость.

Ваэлин тряхнул головой, чтобы избавиться от видения, обернулся к отряду разведчиков и заговорил:

– Все вы знаете, как важно то, что мы должны совершить нынче ночью. Как управитесь, скачите в сторону Линеша и назад не оглядывайтесь. Они помчатся за нами по пятам, как голодные волки, так что не медлите ни за что.

Он повернулся лицом к северу и тряхнул поводья Плюя.

– Вперед, мерзкая кляча!

Они зажгли факелы и ровным шагом двинулись вперед, выкрикивая заученные наизусть альпиранские приветствия дикарям, охраняющим лагерь с юга. Дикари все были высокими, худощавыми людьми с остроконечными бородками и кожей, как полированное красное дерево, одетые в выкрашенные в красное ткани и свободные доспехи, изготовленные из кости. У каждого было при себе одно из тех длинных копий с зазубренным наконечником, на которые Ваэлин обратил внимание прежде, рассматривая лагерь. Часовые отнеслись к ним с подозрением, но не очень встревожились, и Ваэлин с облегчением увидел, что появление маленького, но неизвестного отряда особого внимания не привлекло. Когда они подъехали ближе к лагерю, пятеро часовых собрались и преградили им путь, выставив копья им навстречу. Но держались они не особенно угрожающе.

– Ни-рель ахн! – приветствовал их Дентос. Альпиранский давался ему лучше всех после Каэниса, хотя и нельзя сказать, что Дентос говорил на нем бегло. И, несмотря на то что Каэнис усиленно натаскивал его те несколько часов, что оставались у них до отъезда из Линеша, Дентосу вряд ли удалось бы одурачить уроженца северной империи. На их счастье, дикари были южане и местный говор знали, возможно, еще хуже них.

Один из часовых растерянно покачал головой, сказал что-то на своем родном языке своим товарищам. Те только озадаченно пожали плечами.

– Унтерах!

«Торговец!» – сказал Дентос, тыча себя в грудь, потом указал на их импровизированный караван:

– Онтериш!

«Пряности!»

Говоривший с ними дикарь обошел Дентоса, пристально окинул взглядом их отряд. Приблизился к Ваэлину, не обращая внимания на дружеский кивок, и принялся разглядывать Плюя. При виде множества шрамов, которыми были покрыты ноги и бока боевого коня, глаза у него сузились.

Один из часовых вскрикнул, и человек, стоявший напротив Ваэлина, поспешно отступил, стиснул копье и принял боевую стойку. Ваэлин успокаивающе вскинул руки и указал на запад. Дикарь рискнул оглянуться через плечо и растерянно выпрямился при виде множества факелов, которые, откуда ни возьмись, вспыхнули в пустыне. Около трех сотен капелек света мерцали во мраке, сопровождаемые нарастающим красноречивым рокотом надвигающейся конной лавы и ревом множества труб.

Дикарь обернулся к своим товарищам, открыл рот, чтобы отдать приказ – и рухнул мертвым: метательный нож Ваэлина вонзился ему в основание черепа. Воздух наполнился звоном тетив и свистом метаемых клинков: разведчики выхватили оружие и расправлялись с оставшимися часовыми.

– Туши факелы! К машинам! – рявкнул Ваэлин, пуская Плюя в галоп.

Когда они въехали в лагерь, какофония битвы уже бушевала вовсю. Громоподобное столкновение рыцарей барона Бендерса с торопливо выстроившимися дикарями вскоре сменилось привычным визгом коней и лязгом металла. Повсюду дикари хватались за оружие и мчались, чтобы вступить в бой, боевые кличи и хриплый, скрежещущий рев их собственных рогов звали их на битву. К тому времени, как отряд Ваэлина оказался среди палаток, большинство уже убежали в сторону схватки, а те немногие, кто остался и мог бы им помешать, были тут же зарублены.

Они обнаружили, что машины никто не охраняет, кроме мастеров, которые за ними ухаживали, в основном людей средних лет в кожаных рабочих куртках, у которых и оружия-то не было, не считая плотницкого инструмента. Ваэлин пожалел, что им не хватило ума разбежаться. Он убил одного, который замахнулся на него киянкой, и оставил второго, зажимающего наполовину отрубленную кисть.

– Прочь отсюда! – приказал он раненому, сунул меч в ножны и сдернул со спины Плюя вьюк с горшками. Но человек только смотрел на него, отупев от шока, пока не рухнул на песок, лишившись сознания от потери крови. Ваэлин выругался и оставил его лежать. Он развязал вьюк и принялся торопливо метать горшки в ближайшую машину. Горшки разбивались о прочные деревянные балки, заливая все вокруг прозрачным, тягучим содержимым. Ваэлин быстро опустошил один вьюк и потащил другой к соседней машине, которую уже отчасти пропитал Френтис. Френтис улыбнулся волчьей ухмылкой.

– Ну и зрелище же будет, а, брат?

– Это точно!

Ваэлин опустошил второй вьюк и посмотрел, как продвигаются дела у остальных, с удовлетворением отметив, что вокруг всех десяти машин валяются осколки множества горшков.

– Ну все, довольно! – заорал он. – Поджигай!

Они отступили ярдов на двадцать, Ваэлин оттащил раненого ремесленника – ему не хотелось, чтобы тот сгорел заживо. Дентос с Френтисом скинули с плеч луки, подпалили зажигательные стрелы и выпустили их в сторону машин. Ламповое масло тут же вспыхнуло, и вскоре среди лагеря полыхало десять огромных костров. Пламя охватило высокие машины за несколько секунд, веревки и скрепы рассыпались от жара, длинные рычаги машин рушились, точно сосны, охваченные лесным пожаром.

Пламя было достаточно ярким, чтобы озарить битву, разыгравшуюся на западной стороне лагеря. Барон Бендерс теперь собирал своих людей, готовясь отступать, но рассвирепевшие дикари их отпускать не собирались. Ваэлин увидел, как нескольких рыцарей, тщетно пытавшихся выбраться из свалки, одного за другим стащили с коней и затыкали насмерть копьями.

Ваэлин вскочил на Плюя и обнажил меч.

– Скачите в город! – крикнул он разведчикам.

– А ты, брат? – спросил Френтис.

Ваэлин кивнул в сторону битвы.

– Надо же помочь барону. Я скоро!

– Я с тобой!..

Ваэлин бросил на Френтиса взгляд, не допускающий возражений.

– Веди своих людей домой, брат.

Френтис прикусил язык, сдержав, несомненно, резкий ответ, и кивнул:

– Если ты не вернешься через два дня…

– Значит, я не вернусь, а твоим командиром останется брат Каэнис.

Ваэлин пустил Плюя галопом и понесся в бой, чувствуя, как напрягся под ним боевой конь в ожидании сечи. Он пронесся вдоль сражающихся, зарубил нескольких неосторожных дикарей, поворачивая в сторону всякий раз, как они толпой кидались на него, уносясь прочь, потом повторяя все сначала: он пытался их отвлечь, чтобы их ярость перекинулась на него и рыцари получили передышку.

– Эрухин Махтар! – то и дело выкрикивал он, надеясь, что дикари понимают, что это значит. – Я Эрухин Махтар! Давайте, убейте меня!

Его явно поняли – по крайней мере, некоторые из дикарей, судя по свирепости, с какой они бросились за ним, с неприятной меткостью кидая вслед копья и топоры. Один проявил неслыханную резвость: понесся за Ваэлином, когда тот развернулся для очередного захода, запрыгнул на спину Плюю с занесенной палицей и тут же рухнул на песок с торчащей из туловища стрелой.

– Брат, я думаю, надолго тут задерживаться не стоит! – крикнул Дентос, пристроившись рядом с Ваэлином, наложив и выпустив на скаку следующую стрелу. Неподалеку покатился по земле следующий дикарь.

– Я ж вам в город возвращаться велел! – крикнул Ваэлин.

– Это ты Френтису велел, а не мне! – Дентос выстрелил снова и увернулся от копья. – Слушай, пора валить!

Ваэлин бросил взгляд в гущу схватки, увидел удаляющуюся массивную фигуру в доспехах, усеянных рыжими пятнами. Барон уходил последним. Он махнул на запад, и они помчались прочь, подгоняя коней. Все еще полыхающие машины отбрасывали длинные тени на пески, тускнеющие по мере того, как они растворялись в пустыне.

* * *

Они ехали всю ночь напролет, забирая на запад. На рассвете они повернули к северу и спешились, ведя коней в поводу, только когда жара сделалась совсем головокружительной. Они избавили животных от всего лишнего веса, выбросили свои кольчуги, оставили только оружие и фляжки с водой.

– А их что-то не видать, – сказал Дентос, прислонив руку козырьком к глазам и окидывая взглядом горизонт на юге. – Пока, по крайней мере.

– Появятся еще, – заверил его Ваэлин. Он поднес фляжку к губам Плюя, конь ухватил ее зубами и в несколько глотков всосал все содержимое. Ваэлин не знал, сколько еще жеребец протянет на жаре: пустыня – лютое место для животного, рожденного на севере. Бока у коня были в мыле, глаза, обычно блестящие и подозрительные, устало моргали.

– Если повезет, они поскачут по следам барона, – продолжал Дентос. – В конце концов, их же там больше!

– По-моему, мы свой запас везения весь извели прошлой ночью. Тебе не кажется?

Ваэлин дождался, пока Плюй допьет воду, потом снова взял его под уздцы.

– Идем. Если мы не можем скакать по такой жаре, значит, и они не смогут.

Уже наступал вечер, когда они увидели его вдали: маленькое и смутное, но оно там, несомненно, было.

– Миль пятнадцать, а? – прикинул Дентос, глядя на облачко пыли.

– Скорее десять.

Ваэлин сел в седло и поморщился, услышав, как устало всхрапнул Плюй.

– Видимо, они все-таки могут скакать по жаре.

Большую часть ночи они ехали легким галопом, опасаясь погонять лошадей, чтобы те не рухнули от усталости, то и дело оглядываясь на юг. На юге была видна лишь пустыня и небо, усеянное звездами, но они знали, что погоня с каждой милей все ближе.

С рассветом вдали показался берег моря, пески пустыни сменились кустарниками, и в шести милях к востоку забелели в лучах утреннего солнца стены Линеша.

– Брат… – тихо сказал Дентос.

Ваэлин обратил взгляд на юг. Облачко пыли сделалось больше, и в нем отчетливо виднелись вздымающие его всадники. Он наклонился, похлопал Плюя по шее, шепнул ему на ухо: «Прости!» И, выпрямившись, пнул коня в бока. Они пустились галопом. Ваэлин думал, что Плюй не сможет скакать быстро, но конь как будто, наоборот, испытал облегчение, пустившись галопом. Он тряхнул головой и заржал, то ли радостно, то ли гневно. Копыта коня взметали пыльный дерн, и они быстро обогнали Дентоса с его усталым скакуном – обогнали настолько, что через четыре мили Ваэлину пришлось придержать коня. Они поднялись на невысокий холм, и перед ними открылась равнина, отделяющая их от стен города. Ворота были открыты, цепочка всадников въезжала внутрь, и солнце сверкало на их доспехах.

– Похоже, барон все-таки добрался, – заметил Ваэлин, когда Дентос остановился рядом.

– Ну хорошо, хоть кто-то добрался!

Дентос поднял фляжку и вылил воду себе на лицо. Позади него Ваэлин увидел стремительно нагоняющих врагов. Они были всего в миле отсюда. Да, Дентос был прав: им не успеть.

– Давай, – сказал он, собираясь спешиться. – Мой конь быстрее. Им нужен я.

– Ой, да не дури ты, брат, – устало ответил Дентос. Он отцепил лук от седла, наложил стрелу на тетиву и развернул коня навстречу нагоняющим всадникам. Ваэлин понял, что его не переубедишь.

– Прости меня, брат, – сказал он виновато. – Дурацкая эта война, я…

Но Дентос не слушал. Он смотрел на юг и озадаченно хмурился.

– А я и не знал, что они тут водятся. И здоровая же зверюга, скажи?

Ваэлин посмотрел туда, куда смотрел Дентос, и песнь крови взмыла огненной бурей узнавания: он увидел большого серого волка, который сидел неподалеку. Волк смотрел на него теми же бесстрастными ярко-зелеными глазами, которые Ваэлин так хорошо запомнил еще с их первой встречи в Урлише.

– А ты что, видишь его? – спросил он.

– Еще бы, такое, да не увидеть!

Песнь крови бушевала вовсю, пронзительной какофонией, предупреждающей об опасности.

– Дентос, скачи к городу.

– Да никуда я не поскачу!

– Сейчас что-то будет! Езжай, пожалуйста!

Дентос хотел было возразить что-то еще, но тут его взгляд привлекло нечто иное: громадное темное облако, вставшее над горизонтом на юге, поднявшееся из пустыни по меньшей мере на милю в высоту. Его яростные клубы поглотили солнце. Оно катилось к городу, и барханы исчезали: облако подминало их своей алчной грудью.

Стрела вонзилась в землю в нескольких футах от них. Ваэлин повернулся и увидел, что до преследователей осталось чуть больше пятидесяти ярдов. Их было не меньше сотни, и впереди них неслась туча стрел, выпущенных на всем скаку: отчаянная попытка завершить погоню прежде, чем накатит песчаная буря.

– Скачи!!! – заорал Ваэлин, ухватил под уздцы коня Дентоса и потащил его за собой, пустив Плюя в галоп. Стрелы дождем посыпались на землю. Они спустились с холма и помчались к городу. Буря нагрянула прежде, чем они успели миновать треть расстояния. Песок хлестал по лицу и глазам облаком острых иголок. Конь Дентоса тут же вздыбился, Ваэлин упустил поводья, и всадник вместе с лошадью исчезли в клубящейся рыжей мгле. Ваэлин пытался окликнуть Дентоса, но рот мгновенно забило песком. Ничего не оставалось, как закрыть лицо и отчаянно цепляться за Плюя, вслепую пробивающегося сквозь бурю.

В отчаянии Ваэлин обратился к песни крови, пытаясь утихомирить ее, подчинить ее себе, чтобы управлять ее мелодией, чтобы петь самому. Поначалу это был лишь нестройный вопль тревоги и неправильности происходящего, который раздался при виде волка, но, когда Ваэлин собрал всю свою волю, смятение начало утихать, и среди бури, бушующей у него в душе, зазвучало несколько чистых нот. «Дентос! – воззвал Ваэлин, пытаясь забросить песнь сквозь бурю, точно крючок. – Отыскать Дентоса!»

Песнь снова переменилась, отчетливых нот сделалось больше, музыка становилась мелодичнее, она была почти безмятежной, но в ней слышалось нечто иное: напев был так странен, что почти неуловим. Осознание поразило его как удар. «Это не моя песнь! Эта песнь вообще не человеческая!»

«Кто? – пропел он. – Кто ты?»

Другая песнь изменилась снова, вся музыка исчезла, сменившись нетерпеливым рыком.

«Прошу тебя! – взмолился Ваэлин – Мой брат…»

Волчий рык превратился в вопль, такой мощный, что Ваэлин пошатнулся в седле. Плюй заржал и испуганно вздыбился. Ваэлин выпрямился и почувствовал, как из носа хлынула кровь. «Нет!!! – завопил он в ответ, вложив в песнь все силы, какие только в нем были. – Не нужна мне твоя помощь!!!»

Ветер мигом улегся, вихрь, хлещущий в лицо песком, превратился в слабое дуновение, и поднятый в воздух песок начал медленно оседать на землю со звуком, похожим на шепот тысячи голосов. Сквозь редеющий мрак Ваэлин увидел темный силуэт всадника, не более, чем в десяти ярдах от себя. Он сразу узнал Дентоса по мечу за спиной. Ваэлин испытал прилив облегчения. Он рысью подъехал к брату, ухватил его за плечо.

– Эй, брат, не время медлить!..

Дентос пошатнулся в седле и тяжело рухнул наземь. Глаза у него были открыты, по лицу разлилась хорошо знакомая бледность. Из груди у него торчала стрела, которая убила его, стальной наконечник был влажным от крови.

* * *

Позднее ему рассказали, что он так и сидел, застывший и неподвижный, точно одно из Ам Линовых изваяний, постепенно проступая из стихающей песчаной бури. Часовые на стенах подали голос, Каэнис отчаянно заметался, спеша открыть запертые было ворота. Преследователи-альпиранцы, рассеявшиеся было во время бури, быстро пришли в себя и устремились к окаменевшему Убийце Светоча. Один успел подъехать ярдов на двадцать, припав к шее коня, натянув лук и приготовив стрелу, осклабясь от торжествующей ненависти. Брен Антеш взбежал на стену над караульным помещением, пронзил стрелой грудь всадника, рявкнул на своих лучников. Тысяча стрел взвилась со стен и черным градом посыпалась на альпиранцев. Почти сотня всадников полегла с одного залпа.

Ваэлин ничего этого не заметил. Он видел только Дентоса, его обмякшее, безжизненное лицо, и наконечник стрелы, металл, блестящий в алой крови. Его окликали со стен – он ничего не слышал. Каэнис с Баркусом вылетели в открывшиеся ворота и остановились в ужасе. Ваэлин не замечал ни их горя, ни их вопросов. «Дентос и стрела…»

– Ваэлин!

То был единственный голос, который он мог услышать. Шерин подбежала к нему, потянулась, схватила его за запястье – костяшки его пальцев, стискивавших поводья, побелели.

– Ваэлин, ради Веры!

Он посмотрел на нее, вбирая ее сострадание, знакомая боль развеяла оцепенение, он всей душой потянулся к ней, одновременно испытывая глубокий стыд.

– Я убийца, – сказал Ваэлин, выговаривая каждое слово холодно и отчетливо.

– Нет…

– Я – убийца.

Он мягко отвел ее руку и пнул Плюя, заставив его двинуться шагом. Они миновали ворота и въехали в город.

Глава девятая

Два дня он провел у себя в комнате. Он валялся на кровати, полностью одетым. Джанрил стучался и оставлял под дверью еду, но он не обращал на нее внимания. Каэнис, Баркус и Френтис по очереди приходили и окликали сквозь дверь, но он их почти не слышал. Ему не хотелось ни спать, не пить, ни есть. Остались только Дентос, стрела и песнь, могучая, непостижимая песнь волка, как оглушительное эхо у него в голове. И, конечно, истина, чудовищная истина: «Я – убийца».

Он вспоминал, как пошел к Дентосу просить его участвовать в операции. «Ты у нас лучше всех стреляешь с коня…» – начал он, а Дентос уже собирал вещи.

– Норта был лучше, – заметил он, натягивая лук.

– Норта погиб.

Дентос только улыбнулся – и Ваэлин впервые понял, что он никогда не верил этой его выдумке о судьбе Норты. Много ли еще ему было известно? Какие еще тайны он хранил? И все, что он знал, пропало в один миг, унесенное стрелой незнакомца, который, вероятно, думал, будто застрелил самого Убийцу Светоча. Ваэлин думал, что, возможно, этот человек умер счастливым под градом кумбраэльских стрел. Быть может, он рассчитывал, что боги станут приветствовать его как героя. Как он, должно быть, разочаровался!

Ближе к вечеру второго дня его внимание, наконец, привлекло царапанье под дверью и жалобный скулеж. Ваэлин поморгал, обвел затуманенным взглядом темную комнату, нащупал щетину у себя на подбородке, почувствовал, как от него воняет…

– Надо бы помыться, – пробормотал он, встал и открыл дверь.

Меченый без труда снес его своей тушей и принялся любовно вылизывать ему лицо и подбородок своим жестким языком.

– Хватит, хватит, дурацкая собака! – простонал он, не без труда отпихивая пса. – Все со мной в порядке!

– В самом деле? – Шерин стояла в дверях, сложив руки на груди, и выражение ее лица было отголоском той суровости, которую Ваэлин помнил по первой их встрече. – Потому что выглядите вы ужасно.

Она повернулась, спустилась вниз и через несколько минут вернулась с тряпкой и тазом горячей воды. Она затворила дверь и села на кровать. Ваэлин разделся по пояс и принялся мыться. Меченый пристроил башку на колени Шерин, и она почесывала его за ухом. Ваэлин чувствовал, что она смотрит на его торс, понимал, что она вглядывается в каждый шрам, чувствовал ее грусть.

– Ничего такого, чего я бы не заслужил, сестра, – сказал он ей, потянувшись за бритвой. – Я заслужил все это, и намного больше.

– Так вы, значит, теперь себя ненавидите?

В ее тоне звучал гнев. Очевидно, она все еще сердилась на него за то, что он избил брата-командора Илтиса.

– Я столько всего натворил… Эта война…

Он осекся, ненадолго зажмурился, потом намылил лицо и поднес бритву к щеке.

– Дайте сюда.

Шерин встала, подошла к нему и отняла бритву.

– Вы не выспались, у вас руки трясутся.

Она пододвинула табурет и заставила его сесть.

– Успокойтесь, я это столько раз делала, что уже и счет потеряла.

Ваэлин вынужден был признать, что многие брадобреи позавидовали бы тому, как искусно она владела бритвой. Лезвие скользило по коже точно и уверенно, руки у целительницы были ласковые, прикосновения их успокаивали. На миг он забылся, наслаждаясь ее запахом и близостью. Горе и отвращение к себе исчезли под натиском этого нового для него чувства. Ваэлин понимал, что следует сказать ей, чтобы она перестала, что это неприлично – но он был слишком опьянен, и ему было все равно.

– Ну вот! – она отступила назад, улыбнулась ему, провела пальцем по подбородку. – Так гораздо лучше.

Ваэлина внезапно охватило почти непреодолимое желание снова притянуть ее к себе. Вместо этого он потянулся за тряпкой и стер оставшееся мыло.

– Спасибо, сестра.

– Брат Дентос был хороший человек, – сказала она. – Я скорблю о нем.

– Он был сыном шлюхи и вырос там, где все его ненавидели. Для него в мире не было другого дела, кроме как сражаться и умереть на службе ордену. Но вы правы: он был хороший человек и заслуживал более долгой жизни и более легкой смерти.

– Зачем вы сюда приехали, Ваэлин? – спросила она вполголоса. Гнев исчез, теперь в ее тоне слышалась одна только печаль. – Вы ведь ненавидите эту войну, я же вижу. Ваши таланты, как и мои, были предназначены не для этого. Мы должны были бы служить Вере, которая противостоит алчности и жестокости. А что мы делаем здесь? Что обещал вам король, чем пригрозил, что вынудил вас пойти на это?

Он хотел было солгать и вновь, как уже много лет, остаться наедине со своими тайнами, но сейчас это побуждение было лишь слабым шепотом, назойливой мыслишкой, что он заходит слишком далеко в неисследованные земли. Потребность рассказать ей все легко пересилила. Если уж нельзя ее обнять, он, по крайней мере, найдет некоторое утешение в откровенности.

– Он обнаружил, что мой отец сделался отрицателем. Из секты восхожденцев, по-моему. Что бы это ни значило.

– Мы оставляем свои кровные узы, поступая в служение Вере.

– В самом деле? И вы их оставили? Ваше сострадание родилось не на пустом месте, сестра. Оно родом с тех улиц, откуда вы пришли, от тех нищих людей, которых вы так стараетесь спасти. Разве мы способны что-то оставить?

Она прикрыла глаза, потупилась и ничего не ответила.

– Извините, – сказал он. – Ваше прошлое – это ваше дело. Я не хотел…

– Моя мать была воровка, – сказала Шерин, открыв глаза и встретившись взглядом с Ваэлином. Выговор у нее сделался резкий, непривычный. – Лучшая карманница, какую видали в наших кварталах. Руки как молния. Она могла стянуть кольцо с пальца у купца быстрее, чем змея хватает крысу. Отца своего я не знала, она говорила, что он был солдат, на войне погиб, но я знала, что она подрабатывала шлюхой, прежде чем обучилась своему ремеслу. И меня она тоже научила, говорила, у меня руки самые подходящие.

Шерин посмотрела на свои руки, стиснула проворные, тонкие пальцы.

– Она говорила, я у нее милая маленькая воровочка, а воровке ни к чему быть шлюхой. Но оказалось, что не такая уж я хорошая воровка, как она думала. Жирный старый богатей со своей жирной старой женой приперли меня к стенке, когда я сперла у нее брошку. Богатей лупил меня своей тростью, и маманя моя пырнула его ножом. «Не смейте лупить мою Шеричку!» – сказала. Она могла бы сбежать, но она осталась.

Шерин скрестила руки, обнимая себя за плечи.

– Ради меня осталась. Она все тыкала его ножом, когда явилась стража. Ее повесили на следующий день. Мне было одиннадцать. Когда ее повесили, я села и стала ждать смерти. Понимаете, не могла я больше воровать, вот не могла, и все. А больше я ничего не умела. Ни мамани, ни ремесла. Конец мне пришел. На следующее утро красивая дама в сером одеянии спросила, не надо ли мне помочь.

Ваэлин не помнил, как он встал и притянул ее к себе: он просто обнаружил, что ее голова лежит у него на груди и дыхание у нее срывается от сдерживаемых рыданий.

– Простите, сестра…

Она глубоко вздохнула, перестала плакать, подняла голову и улыбнулась кривой улыбочкой.

– Я тебе не сестра! – прошептала она и прижалась губами к его губам.

* * *

– У тебя, – Шерин прошлась язычком по его груди, – вкус песка и пота.

Она наморщила нос.

– А пахнет от тебя дымом!

– Извини…

Она хихикнула, приподнялась, поцеловала его в щеку и снова прижалась к нему своим обнаженным телом, положив голову ему на грудь.

– Я же не возражаю!

Его руки прошлись по ее гладким, узким плечам. Она блаженно вздохнула.

– Говорят, в этом деле надо быть опытным, чтобы получить настоящее удовольствие, – сказал он.

– Говорят, будто подлинная преданность Вере делает человека слепым к соблазну подобных удовольствий.

Она поцеловала его еще раз, на этот раз дольше, коснулась языком его губ.

– Сдается мне, не стоит верить всему, что говорят!

Они несколько часов лежали вместе, пылко, но бесшумно занимаясь любовью. Меченого поставили на страже за дверью, чтобы отвадить посетителей. Удивительное, электризующее ощущение близости ее тела, то, как она ласково дышала ему в шею, пока он двигался в ней, было восхитительным, головокружительным. И, невзирая на горе, и на чувство вины, и на то, что Ваэлин прекрасно помнил, что ждет за пределами этой комнаты, сейчас он был, возможно, впервые с тех пор, как он себя помнил, по-настоящему счастлив.

Тусклый свет зари сочился сквозь ставни на окне, и он отчетливо видел ее лицо, ее улыбку безмятежного блаженства, когда она отстранилась.

– Я тебя люблю, – сказал он, зарываясь пальцами в ее волосы. – И всегда любил.

Она ткнулась в него носом, поглаживая твердые мускулы на груди и животе.

– Правда? Даже после всех этих лет, что мы провели в разлуке?

– Мне кажется, такая любовь на самом деле никогда не проходит.

Он взял ее руку, пальцы их сплелись.

– Там, в Черной Твердыне… они тебя мучили?

– Только если считать ужас разновидностью пытки. Я провела там всего одну ночь, но наслушаться успела…

Ее передернуло, и он поцеловал ее в лоб.

– Извини. Мне следовало знать. Твои слова, должно быть, оказались очень весомыми, раз они так взволновали короля и аспекта Тендриса.

– Эта война – не просто ошибка, Ваэлин. Она оскверняет наши души. Она во всем противна Вере. Я не могла молчать. Никто другой не пожелал высказаться, даже аспект Элера, хотя я ее умоляла. И я принялась выходить на рыночные площади и кричать об этом во всеуслышание. И, как ни странно, многие прислушивались, особенно в беднейших кварталах. Мои слова были записаны, и их размножили на этом новом устройстве, оставляющем отпечатки чернил, которое используют в Третьем ордене. Повсюду стали расходиться листовки, все больше и больше, там говорилось нечто вроде «Долой войну, спасайте Веру!».

– Звучит неплохо.

– Спасибо. Им потребовалось две недели, чтобы явиться за мной. Брат Илтис со своими людьми ворвался в Дом ордена с королевским ордером на арест. Брат Илтис – не то чтобы добрейший человек, как ты мог заметить, и получил немалое удовольствие, подробно расписывая мне, что меня ждет в Черной Твердыне. Я всю ночь лежала без сна и слушала вопли. Когда отворилась дверь камеры, я чуть в обморок не упала от страха, но это была принцесса Лирна с чистой одеждой и королевским приказом выпустить меня под ее ответственность.

«Лирна… Хотелось бы знать, что за хитрый замысел за этим стоял?»

– Получается, я у нее в долгу.

– Я тоже. Нечасто встретишь столь добрую и отважную душу. Она позаботилась о том, чтобы у меня было все необходимое: хорошая отдельная комната, книги и бумага. Мы по много часов сидели и разговаривали в ее тайном саду. Знаешь, мне кажется, ей немного одиноко. Когда ты меня вызвал и мне пришлось уехать, она даже расплакалась. Кстати, она тебе просила передать самый теплый привет.

– Очень любезно с ее стороны.

Ваэлин поспешил сменить тему.

– Что он тебе предлагал? Янус то есть? Он же наверняка пытался втянуть тебя в какую-то сделку.

– На самом деле я с ним виделась всего один раз. Капитан стражи, Смолен, отвел меня к нему в покои. В городе и во дворце ходили слухи, будто он нынче нездоров, и я сразу поняла, что это так и есть, потому что кожа у него была серая, и плоть обвисла на костях. Возможно, старость начала сказываться, вкупе с какой-то изнуряющей болезнью. Я предложила его осмотреть, но он сказал, что лекарей у него хватает. А потом уставился на меня и задал всего один вопрос. Когда я ответила, он рассмеялся и велел капитану отвести меня обратно в покои принцессы Лирны. Это был печальный смех, полный сожаления.

– О чем же он тебя спрашивал?

Она шевельнулась, поднялась на колени, простыни упали с нее, обнажив стройную фигурку. Глаза у нее блестели, и Ваэлин понял, что Шерин плачет.

– Он спросил, люблю ли я тебя. И я сказала, что да. Это же правда… – Ее руки ласкали его лицо дрожащими пальцами. – Я тебя люблю. Надо мне было уйти с тобой, когда ты просил, тогда, много лет назад.

В то утро, когда он очнулся после мучительного исцеления, после резни аспектов, после того, как она спасла ему жизнь.

– А я думал, это был сон.

– Значит, сон был общий для нас обоих.

Ее руки замерли, прервав ласку, голос внезапно сделался неуверенным.

– И мы еще можем его воплотить. В Королевстве мне места больше нет, а вокруг еще целый мир, который мне только предстоит повидать. Мы могли бы повидать его вместе! Быть может, отыскать место, где нет ни королей, ни войн, ни людей, убивающих друг друга из-за веры, богов и денег…

Он привлек ее к себе, обхватил руками, наслаждаясь ее теплом, вдыхая запах ее волос.

– У меня тут есть одно дело. Кое-что должно еще произойти.

Он почувствовал, как она застыла.

– Если ты имеешь в виду, что надо выиграть эту войну, знай: это безумная надежда. Империя тянется на тысячи миль, от пустыни до снежных гор, и людей тут больше, чем звезд на небе. Одолеешь одну армию – император непременно пришлет другую, а за ней и третью…

– Нет, я не о войне. Я о деле, порученном мне моим аспектом. И сбежать от него я не могу, хотя мне и хочется. Но когда я его выполню, мы воплотим свои сны.

Она прижалась теснее, коснулась губами его уха, шепнула:

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он сказал это совершенно честно, от чистого сердца, и не мог понять, почему это звучит как ложь.

Тут их прервало громкое рычание в коридоре. Джанрил Норен окликнул Ваэлина из-за двери. Судя по голосу, он заметно перетрусил при виде злой травильной собаки.

Шерин зажала рот руками, сдерживая смех, и нырнула под покрывало. Ваэлин потянулся за штанами.

– В чем дело? – осведомился он, распахнув дверь.

– У ворот – альпиранец, милорд, требует, чтобы вы вышли с ним биться.

Глаза Джанрила на миг оторвались от лица Ваэлина, заглянули в комнату и снова уставились на рычащего Меченого.

– Капитан Антеш предложил утыкать его перьями, но брат Каэнис решил, что, быть может, он вам нужен живым.

– А как он выглядит, этот альпиранец?

– Здоровый такой, волосы с проседью. Одет как один из тех всадников, с которыми мы сражались у моря. Здорово измотан, в седле еле держится. Видимо, слишком долго пробыл в пустыне.

– Сколько при нем людей?

– Нисколько, милорд. Один-одинешенек, хотите верьте, хотите нет.

– Скажите брату Френтису, пусть собирает разведчиков, и сообщите брату Каэнису, что я сейчас буду.

– Да, милорд.

Он затворил дверь и принялся одеваться.

– Ты правда станешь с ним биться? – спросила Шерин, выныривая из-под покрывала.

– Знаешь же, что нет.

Он натянул рубашку и наклонился, чтобы ее поцеловать.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала.

* * *

Капитан Нелиесен Нестер Хеврен сидел, сутулясь, в седле, небритое лицо было перекошено от усталости. Однако, когда ворота распахнулись и он увидел перед собой Ваэлина, его бросающееся в глаза изнеможение сменилось мрачной удовлетворенностью.

– Что, северянин, набрался-таки мужества встретиться со мной лицом к лицу? – осведомился он, когда Ваэлин подъехал ближе.

– У меня не было выбора, мои люди начали терять ко мне всякое уважение.

Он посмотрел за спину капитана, в безлюдную пустыню.

– А где же ваше войско?

– Глупцы под предводительством труса! – бросил Хеврен. – Кишка у них тонка сделать то, что надо. Да проклянут боги Эверена, мерзавца, рожденного в пустыне! Император отрубит ему голову.

Он устремил на Ваэлина взгляд, полный лютой, незамутненной ненависти.

– Но прежде я отрублю твою, Убийца Светоча!

Ваэлин кивнул.

– Как вам будет угодно. Вы намерены спешиться или хотите, чтобы потом говорили, что у вас было несправедливое преимущество?

– Мне не нужны преимущества!

Хеврен не без труда сполз с седла. Песок пустыни посыпался с его одежд, лошадь облегченно всхрапнула. Ваэлин предположил, что Хеврен не один день провел в седле, и обратил внимание, как подкосились у него ноги, прежде чем он выпрямился.

– Возьмите! – Ваэлин снял надетую через плечо фляжку, отвернул крышку и отхлебнул сам. – Утолите жажду, а то станут говорить, будто преимущество было у меня.

Он снова завернул крышку и перекинул фляжку Хеврену.

– Ничего мне от тебя не надо! – сказал Хеврен, но Ваэлин заметил, как дрожит его рука, сжимающая фляжку.

– Не надо так не надо, оставайтесь гнить тут, – ответил он и повернулся, чтобы уйти.

– Стойте!

Хеврен открыл фляжку, напился, жадно глотая воду, пока фляжка не опустела, потом отшвырнул ее в сторону.

– Довольно болтать, Убийца Светоча!

Он выхватил саблю, расставил ноги в боевой стойке, смахнул со лба внезапно выступивший пот.

– Простите, капитан, – сказал ему Ваэлин. – Простите за смерть Светоча, простите, что мы сюда явились, простите, что не могу дать вам смерти, которой вы ищете.

– Я сказал, довольно болтать!

Хеврен шагнул вперед, занес было саблю, потом остановился, растерянно поморгал: глаза у него внезапно разъехались.

– Две части валерианы, одна часть царского корня и щепотка ромашки, чтобы забить вкус.

Ваэлин показал Хеврену крышку от фляжки, которую он подменил на другую, наполненную сонным снадобьем Шерин.

– Простите.

– Ах ты… – Хеврен, пошатываясь, прошел несколько шагов и рухнул на землю. – Нет! – простонал он, отчаянно пытаясь подняться на ноги. – Нет…

Он еще немного подергался и остался лежать неподвижно.

Ваэлин подозвал нильсаэльских солдат, охранявших ворота.

– Отыщите ему удобную комнату с надежными запорами и, смотрите, заберите у него все оружие!

Подъехал Френтис с отрядом разведчиков, остановился под аркой ворот.

– Драться тут было особо не с кем, – заметил он, когда нильсаэльцы понесли прочь бесчувственное тело Хеврена.

– Я отобрал у него достаточно много, – ответил Ваэлин. – Его войска нигде не видно. Забери к западу, может, нападете на их след.

– Думаешь, они идут в Унтеш?

– Либо в Унтеш, либо назад в Марбеллис. Ищите не больше одного дня, и смотри, не рискуй. Если вас заметят, сразу назад, в город.

Френтис кивнул и погнал коня вперед. Отряд разведчиков тронулся следом. Ваэлин смотрел, как они едут на запад, и старался не обращать внимания на слабую тревожную трель песни крови.

* * *

Наступила ночь. О Френтисе не было ни слуху ни духу. Ваэлин ждал на стене над караульным помещением. Густые россыпи звезд мерцали над черными песками пустыни.

– Ты тревожишься из-за него.

Шерин появилась рядом с ним, мимоходом дотронулась до его запястья и спрятала руки под одеянием.

– Он же мой брат, – ответил Ваэлин. – Капитан все спит?

– Как младенец. Он чувствует себя неплохо для человека, который несколько дней провел в пустыне почти без воды.

– Когда очнется, не подходи к нему слишком близко, он будет зол.

– Он тебя ужасно ненавидит.

В ее голосе звучала грусть.

– Они все тебя ненавидят, эти люди, несмотря на все, что ты для них сделал…

– Я убил наследника их империи и привел в их город чужеземное войско. А возможно, и «красную руку» принес тоже я. Пусть ненавидят, я это заслужил.

Она придвинулась ближе, бросив опасливый взгляд на стоявшего неподалеку часового – но тот, похоже, был всецело занят выковыриванием грязи из-под ногтей.

– Каменотес идет на поправку, но спит он плохо, ожоги до сих пор причиняют ему боль. Я стараюсь ее снимать, как могу, но он все равно бредит во сне, говорит на языках, которых я никогда не слышала, но иногда и на нашем тоже.

Ее взгляд был пристальным, вопрошающим.

– И кое-что из того, что он говорит…

Ваэлин вскинул бровь.

– Что же?

– Он говорит о песне, о Поющих, о живом волке, сделанном из камня, о злой и смертельно опасной женщине и о тебе, Ваэлин. Быть может, это просто бред, обманные видения, порожденные болью и сонными зельями, но меня это пугает. А меня напугать не так легко, ты же знаешь.

Он обнял ее за плечи и притянул к себе, не обращая внимания на ее встревоженный взгляд, брошенный на часового.

– Теперь-то уже какая разница? – сказал он.

– Твое положение, твоя роль здесь…

– Ну, пусть взбунтуются и скинут меня, если хотят.

Он нарочно повысил голос, чтобы часовой мог слышать, хотя тот теперь упорно смотрел куда угодно, только бы не на него. Если Ваэлин хоть что-то смыслил в солдатских сплетнях, к утру об этом будут знать все казармы. Он обнаружил, что ему совершенно наплевать.

– Прекрати! – она выпуталась из его объятий, смущенная, но смеющаяся.

Часовой кашлянул, Ваэлин обернулся и увидел, что он указывает в пустыню.

– Отряд возвращается, милорд!

Ворота распахнулись, впуская разведчиков, едущих усталой рысью. Ваэлин тут же встревожился, увидев, что Френтиса среди них нет.

– Когда мы обнаружили войско альпиранцев, оно было менее чем в десяти милях от Унтеша, милорд, – объяснил сержант Халкин, заместитель Френтиса. – Брат Френтис решил поехать вперед и предупредить об опасности принца Мальция. А нам приказал возвращаться и доложить вам.

Ваэлин на миг стиснул руку Шерин и зашагал в сторону конюшни, бросив через плечо:

– Позовите брата Баркуса и брата Каэниса!

Глава десятая

– Ну, вот так вот, – сказал Баркус.

– Умно… – пробормотал Каэнис. – Похоже, недооценили мы этого альпиранца.

Над городом Унтешем вздымался толстый столб дыма, марая утреннее небо. Земля под стенами была усеяна сотнями трупов, и штурмовые лестницы, прислоненные к стенам, были как растопка, натыканная в костер. Сквозь дым Ваэлину был виден хлопающий на ветру штандарт: черные скрещенные сабли на алом фоне, тот самый, который он видел в оазисе. Альпиранский владыка битв предпочел осаде стремительный натиск и пошел на кошмарные потери ради того, чтобы отвоевать город для императора. Унтеш пал, принц Мальций и Френтис либо мертвы, либо в плену.

«Я убийца…»

– Не надо говорить об этом людям, – сказал Каэнис. – Это дурно повлияет на боевой дух…

– Нет, – сказал Ваэлин. – Мы скажем им правду. Они знают, что я не стану им лгать. Истина важнее страха.

– Он мог и выбраться, – предположил Баркус, хотя, судя по его тону, сам не верил в то, что говорил. – Может, он на корабле уплыл.

Ваэлин зажмурился, пытаясь успокоить свои мысли и выслать песнь крови вперед, как тогда, когда он потерял Дентоса в песчаную бурю. Нота звучала ровно, без колебаний, и ответа не нашла.

– Его там нет… – прошептал Ваэлин, и надежда воспряла у него в груди. Ему пришла в голову полубезумная идея дождаться темноты, пробраться за стены и отыскать Френтиса в царящей после штурма неразберихе, хотя он полностью отдавал себе отчет, что наиболее вероятным исходом будет быстрая гибель. «Но если его там нет, где же он? Он бы принца не бросил!»

– Вылазка, – сказал Каэнис, указывая на равнину перед городом: отряд всадников, вздымая густое облако пыли, скакал по направлению к ним.

– Их там не больше десятка! – Баркус отцепил от седла свою секиру и снял кожаный чехол с двойного лезвия. – Хоть как-то поквитаемся за принца и нашего брата.

– Брось, – Ваэлин тронул повод Плюя, разворачивая его прочь от города. – Поехали!

* * *

Миновал еще месяц. Они ждали надвигающейся бури. Ваэлин жестко натаскивал солдат, гонял их до тех пор, пока они не валились от усталости, так, чтобы каждый знал, где его место на стене, и был достаточно опытен и натренирован, чтобы пережить хотя бы первый натиск. Он чуял их страх и нарастающее раздражение, но ответ был один: все новые тренировки и еще более жесткая дисциплина. К изумлению Ваэлина, смешанный страх и уважение, которые они к нему испытывали, делали свое дело: дезертиров не было, даже после того, как Баркус съездил в Марбеллис на разведку и вернулся с известием, что Марбеллис тоже пал.

– Город почти разрушен, – доложил могучий брат, спрыгивая с коня. – Стены пробиты в шести местах, половина домов уничтожена огнем, а уж сколько вокруг альпиранцев стоит лагерем – я и со счета сбился.

– А пленные? – спросил Ваэлин.

Лицо его брата, обычно веселое, было мрачным донельзя.

– На стенах стоят колья, много кольев, и на каждом колу – по голове. Если кого и пощадили, я их не видел.

«Владыка битв… Алюций… Мастер Соллис…»

– Ну и дураки же мы были, что позволили старому ублюдку отправить нас сюда! – говорил Баркус.

– Ступай, брат, отдохни, – сказал ему Ваэлин.

По ночам к нему приходила Шерин, и они занимались любовью, находя блаженное утешение в близости. Потом они лежали в темноте, сплетясь телами. Иногда Шерин плакала, тихо вздрагивая, пытаясь это скрыть.

– Не плачь, – шептал ей тогда Ваэлин, – скоро все это кончится!

Через некоторое время ее рыдания утихали, она вцеплялась в него и принималась жадно, отчаянно целовать его лицо. Она, как и все в городе, понимала, что теперь грядет. Альпиранцы волной хлынут через стены, и он, как и все прочие подданные Королевства, носящие оружие, умрет.

– Мы же можем уехать, – умоляюще сказала она однажды ночью. – В гавани же еще стоят корабли. Возьмем да и уплывем.

Он провел рукой по ее гладкому лбу, по изящному изгибу скулы, по тонко очерченному подбородку. Как чудесно было касаться ее лица, чувствовать, как она вздрагивает от его прикосновения, как теплеет ее кожа.

– Вспомни, что я тебе обещал, любовь моя, – сказал он и пальцем убрал слезинку с ее глаза.

На следующее утро он обходил стены, когда пришел Каэнис с докладом, что к гавани приближаются корабли из Королевства.

– Сколько их?

– Почти сорок.

Брат, казалось, был нимало не удивлен таким оборотом событий. Мысль, что король оставит их погибать без подмоги, ему, похоже, даже в голову не приходила.

– К нам идет подкрепление.

* * *

– Разговоры ходят, – сказал Каэнис, ожидая на пристани и глядя, как первый из кораблей огибает мол и входит в гавань. Ему явно было неловко, но говорил он решительно. – Насчет сестры Шерин.

Ваэлин пожал плечами:

– Этого следовало ожидать. Мы же особо не скрывались.

Он взглянул на Каэниса и пожалел о своей беспечности: брату всерьез было не по себе.

– Я люблю ее, брат.

Каэнис старался не смотреть ему в глаза.

– Согласно канонам Веры, ты мне больше не брат, – тяжко обронил он.

– Отлично. Что ж, ты можешь меня сместить. Я с удовольствием передам этот город в твои руки…

– Должность лорд-маршала полка и командира этого гарнизона доверена тебе королем, не орденом. Не в моей власти тебя смещать. Все, что я могу, это доложить о твоем… проступке аспекту и предоставить дело его суду.

– Если я доживу до этого суда.

Каэнис указал на приближающийся корабль.

– Пришло подкрепление. Король нас не подвел. Думаю, мы все поживем еще немного.

Ваэлин видел вдали остальные корабли, лениво покачивающиеся на волнах. «Что же они медлят?» – удивился он, и тут до него дошло. Корабль подошел ближе, и Ваэлин увидел, как высоко он сидит в воде. Подкрепление не пришло.

Моряки бросили канаты солдатам, стоящим на пристани, корабль подтянули к причалу, через борт тяжело перевалился трап. Ваэлин ожидал увидеть кого-то из высших маршалов королевской стражи и был весьма удивлен, когда с корабля на берег принялся неуверенно спускаться человек в роскошных одеждах аристократа из Королевства. Ваэлину пришлось некоторое время порыться в памяти, прежде чем он вспомнил имя этого человека: Кельден Аль-Тельнар, некогда министр королевских сооружений. Человек, шедший следом за Аль-Тельнаром, больше соответствовал ожиданиям Ваэлина: высокий, одетый в неброское, синее с белым одеяние, с аккуратно подстриженной бородкой и темной, красновато-коричневой кожей.

Ваэлин вышел вперед, чтобы приветствовать их.

– Приветствую, лорд Ваэлин! – Аль-Тельнар поклонился.

– Приветствую, милорд.

– Разрешите вам представить лорда Мерулина Нестера Вельсуса, генерального прокурора Альпиранской империи, ныне исполняющего обязанности посланника при дворе короля Януса.

Ваэлин отвесил поклон высокому.

– Прокурор, значит?

– Это скверный перевод, – ответил Мерулин Нестер Вельсус на почти идеальном языке Королевства. Говорил он холодно, и глаза его смотрели на Ваэлина хищно и пристально. – Точнее говоря, я орудие императорского правосудия.

Ваэлин сам не знал, отчего он начал смеяться, но ему потребовалось немало времени, чтобы успокоиться. Наконец он умолк и обернулся к Аль-Тельнару:

– Насколько я понимаю, у вас имеется королевский приказ для меня?

* * *

– Приказ вам ясен, милорд?

Аль-Тельнар явно нервничал, верхняя губа у него блестела от пота, руки, лежащие на столе, были крепко стиснуты. Однако он явно был так доволен тем, что играет важную роль в столь важном историческом моменте, что это, похоже, пересиливало страх, которого он не мог не испытывать, передавая подобный приказ столь опасному человеку.

Ваэлин кивнул:

– Да, вполне.

Они сидели в зале совета торговой гильдии. Кроме них, здесь находился только высокий альпиранец, генеральный прокурор. Отсутствие свидетелей явно огорчало Аль-Тельнара: он осведомился, где же писец, который будет записывать происходящее. Ваэлин не потрудился ответить.

– Вот здесь у меня королевское слово в письменном виде, – Аль-Тельнар достал кожаный портфель и вынул пачку бумаг с королевской печатью. – Если вам угодно…

Ваэлин покачал головой.

– Я слышал, что король нездоров. Он сам отдал вам эти приказы?

– Н-нет. Принцесса Лирна назначена гофмейстером, разумеется, до тех пор, пока королю не станет лучше.

– Однако болезнь не мешает ему отдавать приказы?

– Принцесса Лирна показалась мне весьма добросовестной и ответственной дочерью, – вмешался лорд Вельсус. – Если вас это утешит, я обратил внимание, что она передавала слова своего отца с заметной неохотой.

Ваэлин не сумел сдержать смешок.

– Милорд, вы когда-нибудь играли в кешет?

Глаза у Вельсуса сузились, губы гневно скривились, и он подался вперед через стол.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, невежественный дикарь! И меня это не интересует. Ваш король сказал свое слово, вы намерены его выполнять или нет?

– Кхм, – кашлянул Аль-Тельнар. – Принцесса Лирна, кстати, просила передать вам вести о вашем отце, милорд.

Видя, как пристально уставился на него Ваэлин, он было остановился, но доблестно двинулся дальше:

– Судя по всему, он тоже нездоров. Разнообразные старческие хвори, как говорят. Хотя она просила вас заверить, что делает все возможное, чтобы его поддержать. И надеется поступать так и впредь.

– Милорд, вы знаете, почему она выбрала именно вас? – спросил Ваэлин.

– Я предполагал, что принцесса приняла во внимание услуги, которые я оказал…

– Она выбрала вас потому, что для Королевства не будет большой потерей, если я вас убью.

Он отвернулся к альпиранцу:

– Подождите снаружи. У меня дело к лорду Вельсусу.

Оставшись наединие с альпиранским генеральным прокурором, Ваэлин ощутил всю ненависть, которая полыхала в нем как пламя. Глаза у него горели ненавистью. Быть может, Аль-Тельнар наслаждался историческим моментом, но лорду Вельсусу не было дела до истории. Его интересовало лишь правосудие. Или месть?

– Мне говорили, что он был хорошим человеком, – сказал Ваэлин. – Ваш Светоч.

Глаза у Вельсуса полыхнули, он хрипло проскрежетал:

– Вам никогда не понять величия человека, которого вы убили, и всего, что вы у нас отняли!

Ваэлин вспомнил неуклюжую атаку человека в белом доспехе, как он мчался навстречу смерти, слепо пренебрегая собственной безопасностью. Было ли это величие? Отвага – очевидно, да, хотя, возможно, он рассчитывал, что его защитит пресловутая милость богов. Как бы то ни было, горячка боя не оставляла места для восхищения и размышлений. Светоч был всего лишь еще одним врагом, которого надо было убить. Ваэлин сожалел о его смерти, но по-прежнему не находил в своей памяти места для чувства вины, а песнь крови об этом и вовсе молчала.

– Я начал эту войну с четырьмя братьями, – сказал он Вельсусу. – А теперь один мертв, второй потерялся в тумане битвы. А двое оставшихся…

Голос у него сорвался. «Двое оставшихся…»

– До ваших братьев мне дела нет, – ответил Вельсус. – Императорская снисходительность для меня – великая мука. Будь на то моя воля, я бы освежевал всю вашу армию заживо и выгнал в пустыню, на съедение стервятникам.

Ваэлин посмотрел ему прямо в глаза.

– При малейшей попытке воспрепятствовать благополучной эвакуации моих людей…

– Императорское слово дано, подписано и засвидетельствовано. Оно не может быть нарушено.

– Это было бы против воли богов?

– Это было бы противозаконно. Мы – империя законов, дикарь. Законов, которым подчиняются даже самые могущественные из нас. Императорское слово дано.

– Тогда, по всей видимости, у меня нет другого выхода, кроме как положиться на него. Я требую зафиксировать, что губернатор Аруан не оказывал никакого содействия моим войскам во время нашего пребывания здесь. Он все это время оставался верным слугой императора.

– Полагаю, губернатор выскажется за себя сам.

Ваэлин кивнул.

– Хорошо.

Он встал из-за стола.

– Завтра на рассвете, в миле к югу от главных ворот. Полагаю, поблизости имеются альпиранские войска, ожидающие вашего приказа. Будет лучше, если ночь вы проведете с ними.

– Если вы полагаете, что я выпущу вас из поля зрения до тех пор, как…

– Вы что, хотите, чтобы я вас из города розгами выгнал?

Ваэлин сказал это мягко, но знал, что альпиранец поймет, что он говорит всерьез.

Лицо у Вельсуса задрожало от ярости и страха.

– Да вы понимаете, что вас ждет, дикарь? Когда вы окажетесь у меня…

– Я вынужден положиться на слово вашего императора. Вам придется положиться на мое.

Ваэлин повернулся, чтобы уйти.

– У нас под стражей находится капитан императорской гвардии. Я попрошу его побыть вашим эскортом. Будьте любезны покинуть город в течение часа. И лорда Аль-Тельнара можете с собой забрать.

* * *

Он выстроил людей на главной площади. Ренфаэльские рыцари с оруженосцами, кумбраэльские лучники, нильсаэльцы и королевская стража – все стояли в едином строю и ждали его слова. Ваэлин по-прежнему терпеть не мог произносить речи и не видел смысла разводить долгие разговоры.

– Война окончена! – сказал он, вспрыгнув на телегу и повысив голос так, чтобы было слышно всем, до самых последних рядов. – Его величество король Янус три недели назад заключил договор с альпиранским императором. Нам приказано покинуть город и вернуться в Королевство. В гавани уже бросают якорь корабли, которые отвезут нас домой. Вы отправитесь в порт поротно, с собой брать только личные вещи и оружие. Никакого имущества альпиранцев не брать под страхом смертной казни.

Он окинул ряды взглядом. Не слышно было радости и восторженных возгласов – лишь изумление и облегчение почти на всех лицах.

– От имени короля Януса благодарю вас всех за службу. Стоять вольно! Ждать дальнейших приказов!

– Что, правда все кончено? – спросил Баркус, когда он спрыгнул с телеги.

– Все кончено, – заверил Ваэлин.

– Чего ж старый дурак вдруг сдался-то?

– Принц Мальций лежит мертвый в Унтеше, основные силы войска уничтожены в Марбеллисе, в Королевстве назревает смута. Думаю, он хочет сохранить как можно больше своих солдат.

Ваэлин обратил внимание на Каэниса. Тот стоял поблизости и был, возможно, единственным, кто не присоединил свой голос к общему облегченному гулу. На тонком лице брата отражалась озадаченность и нечто, что нельзя было назвать иначе как горем.

– Что, брат, видно, не бывать Великому Объединенному Королевству, – сказал Ваэлин, стараясь говорить как можно мягче.

Взгляд у Каэниса был отстраненный, как будто он пережил глубокое потрясение.

– Но он же не ошибается, – тихо сказал он. – Он же никогда не ошибается…

– Домой едем! – Ваэлин положил руки ему на плечи и хорошенько встряхнул. – Еще пара недель – и ты вернешься в Дом ордена!

– В задницу Дом ордена! – сказал Баркус. – Лично я найду ближайший портовый кабак и засяду там до тех пор, пока весь этот кровавый фарс не растает как дурной сон.

Ваэлин стиснул руки им обоим.

– Каэнис, садись со своей ротой на первый корабль. Баркус, ты на второй. А я тут буду распоряжаться, пока все остальные не загрузятся.

* * *

Лорд Аль-Тельнар предпочел сесть на первый же корабль, идущий домой, вместо того чтобы дожидаться развязки этого исторического момента. И когда Ваэлин остановил Аль-Тельнара на трапе, лицо у него раздраженно застыло.

– Моему брату о договоре ни слова, пока не окажетесь в Королевстве.

Ваэлин взглянул на Каэниса, стоящего на носу. Каэнис до сих пор выглядел совершенно потерянным. Все они потеряли на этой войне куда больше, чем хотелось бы: они теряли друзей, теряли братьев, однако Каэнис лишился еще и своих иллюзий, своей мечты о величии короля Януса. Не обернется ли его разочарование еще и ненавистью, когда он узнает все подробности договора?

– Как вам угодно, – сухо ответил Аль-Тельнар. – Еще что-нибудь, милорд, или я могу идти?

Ваэлин подумал, что, наверно, следовало бы передать что-нибудь принцессе Лирне, но обнаружил, что сказать ему нечего. Подобно тому, как он не чувствовал себя виноватым из-за убийства Светоча, он с изумлением обнаружил, что больше не испытывает и гнева в ее адрес.

Он отошел в сторону, дал Аль-Тельнару подняться на борт и помахал Каэнису. Втянули трап, корабль начал отходить от причала. Каэнис коротко, рассеянно махнул в ответ и отвернулся.

– Прощай, братец… – шепнул Ваэлин.

Следующим отбывал Баркус. Он весело и шумно подгонял своих солдат, но это совсем не помогало скрыть затравленный взгляд, который он приобрел с тех пор, как побывал в Марбеллисе.

– Ну, ребята, шевелись бодрей! Там вас шлюхи и трактирщики уже заждались!

Когда подошел Ваэлин, маска чуть не слетела совсем: Баркус скривился, сдерживая слезы.

– А ты не едешь, да?

Ваэлин улыбнулся и покачал головой:

– Не могу, брат.

– Из-за сестры Шерин?

Он кивнул.

– В гавани стоит корабль, он отвезет нас на Дальний Запад. Ам Лин знает один тихий уголок, где мы сможем жить в мире.

– Жить в мире… Интересно, как это? Как ты думаешь, тебе понравится?

Ваэлин расхохотался.

– Понятия не имею!

Он протянул было руку, но Баркус вместо этого стиснул его в медвежьих объятиях.

– Аспекту передать что-нибудь? – спросил он, отступив назад.

– Только то, что я решил уйти из ордена. Монеты, так и быть, пусть оставит себе.

Баркус кивнул, вскинул на плечо свою ненавистную секиру и, не оглядываясь, поднялся на борт. Пока корабль отходил от причала, он стоял на носу, неподвижно, как одно из изваяний Ам Лина, великий и благородный воин, застывший в камне. В грядущие годы Ваэлин всегда предпочитал вспоминать его именно таким.

Он стоял на пристани и смотрел, как все они уходят. Лорд Аль-Трендиль загонял свой полк на корабль бранью, ядовитой, как осиные укусы. Ваэлину он лишь кивнул мимоходом, прежде чем взойти на борт. Похоже, он так и не простил, что Ваэлин не дал ему возможности нажиться на этой войне. Нильсаэльцы графа Марвена взбегали на корабли бодро и бесшабашно, некоторые шутливо прощались с Ваэлином, перед тем как уплыть прочь. Сам граф выглядел непривычно жизнерадостным: похоже, теперь, когда никаких шансов завоевать себе славу не осталось, у него не осталось и причин для вражды.

– Я потерял больше людей в пьяных драках, чем в боях, – сказал он, протягивая руку Ваэлину. – Думаю, за это мой фьеф обязан вам благодарностью.

Ваэлин пожал ему руку.

– Что вы станете делать теперь?

Марвен пожал плечами:

– Охотиться на разбойников да ждать новой войны.

– Вы уж простите, только я надеюсь, что ждать придется долго!

Граф расхохотался и взошел на корабль. Его солдаты протянули ему бутылку вина и грянули песню, когда корабль двинулся прочь.

Пустынный ветер жарко дует,

Но море впереди бушует,

Меня кораблик унесет

Туда, где милая живет!

Барон Бендерс и его рыцари поднимались на корабли, шатаясь под тяжестью своих разобранных доспехов. Их настроение было самым неоднозначным из всего войска: многие, не скрываясь, плакали о своих боевых скакунах, которых пришлось оставить здесь. Другие были откровенно пьяны и шумно гоготали.

– Что за жалкое зрелище, когда они без доспехов и без коней, а? – сказал Бендерс. Его собственные якобы ржавые доспехи были навьючены на злополучного оруженосца, который несколько раз споткнулся, прежде чем, наконец, сумел затащить их на корабль.

– Славные люди, – сказал ему Ваэлин. – Кабы не они, город бы пал, и никто из нас домой бы уже не вернулся.

– И то верно. Вернетесь в Королевство – навестите меня, я надеюсь? У меня в поместье стол всегда ломится от угощения!

– Навещу, с удовольствием навещу.

Он пожал барону руку.

– Между прочим, Аль-Тельнар привез некоторые подробности о событиях в Марбеллисе. Судя по всему, когда стены пали, владыка битв и кое-кто еще сумели пробиться в порт. Примерно человек пятьдесят сумели спастись. Владыки фьефа лорда Тероса среди них не было, а вот сын его был.

Барон хрипло расхохотался и мрачно заметил:

– Гады – они всегда выжить сумеют!

– Простите, барон, но что все-таки случилось в Марбеллисе, что владыка фьефа дал вам отставку? Вы ведь так и не рассказали.

– Когда мы, наконец, ворвались в город, резня была страшная, и резали не только альпиранскую солдатню. Женщин, детей…

Он зажмурился и вздохнул.

– Я поймал Дарнела с двумя его рыцарями, они насиловали девчонку рядом с трупами ее родителей. Лет тринадцать было девчонке. Двух других я убил, а Дарнела собирался охолостить, но тут владыка фьефа уложил меня своей палицей. «Он, конечно, мерзавец, – сказал мне лорд на следующий день. – Но это единственный сын, какой у меня есть». Ну и отправил меня к вам.

– Вы ж держитесь настороже, как вернетесь в свои земли. Лорд Дарнел мне не показался человеком, склонным к всепрощению.

Бендерс только угрюмо усмехнулся в ответ.

– Да я и сам к нему не склонен, брат.

Последними из Бегущих Волков уходили сержанты Крельник, Галлис и Джанрил Норен. Ваэлин пожал руку каждому из них и поблагодарил за службу.

– Десять лет еще не прошло, – сказал он Галлису. – Но, если ты захочешь уволиться, то это в моей власти.

– Увидимся в Королевстве, милорд! – молодцевато отсалютовал Галлис и строевым шагом поднялся на корабль. Крельник и Норен взбежали следом.

Последним отрядом, всходившим на корабли, были кумбраэльские лучники. Ваэлин предлагал их пустить вперед ренфаэльцев, чтобы солдаты не решили, будто Темный Меч лелеет какой-то предательский замысел, собираясь оставить их альпиранцам, но Брен Антеш удивил его, настояв на том, чтобы подождать до тех пор, пока не отплывут все остальные. Ваэлин предполагал возможность засады: в конце концов, он остался наедине с тысячей человек, которые видели в нем врага своего бога. Но все они без заминки взошли на корабли. Большинство либо не обращали на него внимания, либо кивали с почтением и опаской.

– Они вам благодарны за то, что остались живы, – сказал Антеш, поняв, о чем он думает. – Но они скорее умрут, чем скажут спасибо. Скажу хоть я.

Он поклонился. Ваэлин сообразил, что впервые видит, чтобы он кланялся.

– Пожалуйста, капитан.

Антеш выпрямился, взглянул на ожидающий корабль, посмотрел на Ваэлина.

– Это последний корабль, милорд.

– Знаю.

Антеш вскинул брови – до него наконец дошло.

– Вы не намерены возвращаться в Королевство.

– У меня дела в другом месте.

– Здесь вам задерживаться не стоит. От этих людей вам ждать нечего, кроме лютой смерти.

– А в пророчестве Темного Меча ждет именно это?

– Отнюдь. Его соблазняет колдунья, которая становится царицей благодаря своей способности вызывать пламя из воздуха. Они вместе сеют ужасные разрушения по всему миру, пока, наконец, ее пламя не поглощает его в порыве их грешной страсти.

– Ну, по крайней мере, мне есть на что рассчитывать.

Он поклонился Антешу в ответ.

– Удачи вам, капитан.

– Мне нужно кое-что вам сказать, – сообщил Антеш. Его лицо, обычно безмятежное, сделалось мрачным. – Я не всегда носил имя «Антеш». Когда-то меня звали иначе, и это имя вам хорошо известно.

Песнь крови зазвучала в полный голос, но это было не предупреждение, а отчетливый, ярый триумф.

– Ну-ка, ну-ка? – сказал Ваэлин.

* * *

Ожоги Ам Лина зажили неплохо, но было видно, что шрамы останутся у него навсегда. Правая сторона лица, от скулы до шеи, была обезображена большим пятном сморщенной, обесцвеченной кожи, такие же уродливые шрамы виднелись на руках и груди. Несмотря на это, Ам Лин вел себя так же непринужденно, как всегда, хотя просьба Ваэлина явно его опечалила.

– Она спасла меня, ходила за мной, – говорил он. – И так с ней поступить…

– А вы бы со своей женой поступили иначе? – спросил Ваэлин.

– Я бы следовал своей песне, брат. А вы ей следуете?

Ваэлин вспомнил ясную, торжествующую мелодию песни, которая звучала, пока он слушал то, что рассказывал ему Антеш.

– Куда больше, чем когда бы то ни было.

Он посмотрел каменотесу в глаза.

– Вы сделаете то, о чем я прошу?

– Похоже, наши песни согласны. Так что у меня нет выхода.

Шерин постучалась и внесла миску супа.

– Ему надо поесть, – сказала она, поставила миску рядом с постелью каменотеса и обернулась к Ваэлину: – А ты иди, помогай мне собираться.

Ваэлин коротко коснулся руки Ам Лина в знак благодарности и вышел из комнаты следом за ней. Шерин заняла прежние комнаты сестры Гильмы в подвале дома гильдии и деловито отбирала, какие из неисчислимого множества бутылочек и коробочек с лекарствами взять с собой.

– Мне удалось добыть небольшой сундучок для твоих вещей, – сказала она ему, отошла к шкафчику и повела рукой вдоль ряда бутылочек, выбирая одни и оставляя другие.

– У меня только это, – ответил он, сбросил свой плащ, свернул его и протянул ей вместе с дощечками, которые привез ему Френтис, завернутыми в платок Селлы. – Не очень-то богатое приданое, я понимаю.

Она бережно развернула платок, провела пальцами по замысловатым узорам.

– Красивый какой! Где ты это взял?

– Благодарственный дар от прекрасной девы.

– Мне уже можно ревновать?

– Вряд ли. Она сейчас на другом конце мира и, подозреваю, замужем за белокурым красавцем, которого мы оба когда-то знали.

Шерин раскрыла дощечки.

– Зимоцвет!

– Это от сестры.

– А у тебя есть сестра? Кровная?

– Да. Мы с ней всего один раз виделись. Мы говорили о цветах.

Она стиснула его руку, вызвав непреодолимую потребность быть рядом с нею, такую мощную и всепоглощающую, что Ваэлин почти готов был забыть то, о чем он просил Ам Лина, забыть про аспекта, про войну, про всю эту жалкую, кровавую историю. Почти.

– Губернатор Аруан договаривается насчет корабля, но у нас есть еще несколько часов, – сказал он, отошел к столу, где она готовила свои смеси, сел и откупорил бутылку вина.

– Возможно, это самая последняя бутылка кумбраэльского красного, что осталась в городе. Ну что, выпьешь с бывшим лорд-маршалом тридцать пятого пехотного полка, бывшим мечом Королевства, бывшим братом Шестого ордена?

Она выгнула бровь.

– Я что, связалась с пьяницей?

Он взял два бокала, плеснул в каждый понемногу красного.

– Ладно тебе, женщина, пей уж!

– Хорошо, милорд, – сказала она с напускной покорностью, села напротив и потянулась за бокалом. – Ты им сказал?

– Только Баркусу. Остальные думают, что я плыву последним кораблем.

– Мы еще можем вернуться. Теперь, когда война окончена…

– Тебе там места нет. Ты же сама говорила.

– Но ты так много теряешь!

Он потянулся через стол и стиснул ее руку.

– Я ничего не теряю, зато получаю все!

Она улыбнулась и пригубила вино.

– А то задание, что дал тебе аспект, – ты его выполнил?

– Не совсем. Выполню к тому времени, как мы отсюда уедем.

– Но теперь-то ты можешь мне рассказать? Могу я наконец узнать?

Он крепче сжал ее руку.

– На вижу причин, почему нет.

* * *

День был холодный, куда холоднее обычного, даже для веслина. Аспект Арлин стоял на краю тренировочного поля и смотрел, как мастер Хаунлин учит группу послушников обращаться с посохом. Судя по возрасту и по тому, что группа была невелика – это были те, что выжили к третьему году. Поодаль безумный мастер Ренсиаль пытался стоптать конем другую группу мальчишек. Его пронзительные вопли далеко разносились в морозном воздухе.

– Здравствуй, брат Ваэлин, – приветствовал его аспект.

– Аспект, прошу предоставить тридцать пятому пехотному полку зимние квартиры.

По настоянию аспекта они оба соблюдали этот ритуал: Ваэлин официально просил предоставить им квартиры каждый раз, как полк возвращался в Дом ордена, в знак того, что, несмотря на то что полк финансируется и экипируется орденом, подразделение все равно остается частью королевской стражи.

– Просьба удовлетворена. Как там, в Нильсаэле?

– Холодно, аспект.

Большую часть минувших трех месяцев они провели на границе Нильсаэля с Кумбраэлем, охотясь на одну особенно дикую и фанатичную шайку богопоклонников, называвших себя Сынами Истинного Меча. Одной из их самых неприятных привычек было похищать и насильно обращать в свою веру нильсаэльских детей, многих из которых подвергали различным истязаниям, чтобы добиться послушания, а некоторых, особенно упрямых или беспокойных, даже убивали. Охотиться за шайкой среди гор и долин южного Нильсаэля было непросто, однако же полк преследовал разбойников так свирепо, что к тому времени, как их загнали в угол в одном глубоком ущелье, еретиков осталось всего человек тридцать. Они тут же убили оставшихся у них пленников, брата и сестру восьми и девяти лет, похищенных на нильсаэльской ферме за несколько дней до того, а потом принялись стрелять в Бегущих Волков, распевая молитвы своему богу. Ваэлин предоставил Дентосу с его лучниками истребить еретиков всех до единого, и совесть его совсем не мучила.

– Потери есть? – спросил аспект.

– Четверо убитыми, десять ранеными.

– Прискорбно. И что ты узнал об этих, как их там, Сынах Истинного Меча?

– Они считали себя последователями Хентеса Мустора, который, как полагают многие кумбраэльцы, был воплощением Истинного Меча, о коем говорится в пророчестве в их пятой книге.

– Ах да. Очевидно, существует еще одиннадцатая книга, о которой говорят по всему Кумбраэлю, «Книга Истинного Меча», в которой повествуется о жизни и мученической кончине Узурпатора. Кумбраэльские епископы ее осудили как еретическую, но многие их последователи стремятся ее прочитать. Так оно всегда бывает: сожжешь книгу – из пепла возродится тысяча новых. Похоже, убив одного сумасшедшего, мы создали в их церкви новое течение. Вот ведь ирония судьбы, а?

– Да, аспект.

Он замялся, собираясь с силами, чтобы сказать то, что надо было сказать, но аспект его, как всегда, опередил.

– Король Янус желает, чтобы я поддержал его войну.

«Вас, кажется, вообще нельзя застать врасплох», – подумал Ваэлин.

– Да, аспект.

– Скажи, Ваэлин, веришь ли ты, что в каждом переулке и под каждым кустом таятся альпиранские шпионы, которые готовят вторжение их войск?

– Нет, аспект.

– А веришь ли ты, что альпиранские отрицатели похищают наших детей, чтобы осквернять их в своих неудобопроизносимых богопоклоннических обрядах?

– Нет, аспект.

– В таком случае, считаешь ли ты, что грядущее богатство и процветание Королевства зависит от того, сумеем ли мы присоединить три главных альпиранских порта на Эринейском море?

– Не считаю, аспект.

– И тем не менее ты явился просить моей поддержки от имени короля?

– Я явился просить совета. Ради того, чтобы принудить меня повиноваться, король поставил под угрозу моего отца и его семью. Но я считаю, что не могу спасти их ценой гибели тысяч людей в бессмысленной войне. Должен быть способ заставить короля отказаться от этой идеи, как-то на него надавить. Если бы все ордена выступили единым фронтом…

– Время, когда ордена выступали единым фронтом, давно миновало. Аспект Тендрис жаждет войны с неверными, как похмельный пьяница жаждет эля, а наши братья из Третьего ордена зарылись в книги и на события в мире смотрят с холодным равнодушием. Пятый орден, по обычаю, не принимает участия в политике, а что касается Первого и Второго, для них общение с собственными душами и с душами Ушедших куда важнее любых земных забот.

– Аспект, у меня есть причины полагать, что существует еще один орден, который, возможно, обладает большим могуществом, чем все прочие, вместе взятые.

Он ожидал хоть какого-то проявления тревоги или шока, но аспект лишь слегка приподнял бровь.

– Я смотрю, сегодня тот день, когда надлежит раскрыть все тайны, брат.

Аспект сцепил свои длиннопалые руки, спрятал их под одеяние, повернулся и кивнул.

– Идем, пройдемся.

Они молча шли рядом. Под ногами похрустывал иней. С тренировочного поля доносились возгласы и стоны боли и торжества, которые он так хорошо помнил. Ваэлин внезапно ощутил острый приступ ностальгии: несмотря на всю тогдашнюю боль и потери, годы, проведенные в этих стенах, были в каком-то смысле проще, а потом королевские интриги и тайны Веры принесли в его жизнь тьму и смятение.

– Откуда тебе это сделалось известно? – спросил наконец аспект.

– На севере я повстречал человека, брата ордена, который Верные давным-давно считают мифическим.

– И он тебе рассказал о Седьмом ордене?

– Не совсем по своей воле, и очень немного. Он подтвердил, что Седьмой орден по-прежнему существует и что тайна эта известна всем аспектам. Хотя, учитывая недавний разрыв с Четвертым орденом, подозреваю, что аспект Тендрис пребывает в неведении относительно этого факта.

– Так оно и есть, и очень важно, чтобы он пребывал в нем и впредь. Ты не согласен?

– Конечно, согласен, аспект.

– Так что тебе известно о Седьмом ордене?

– То, что он связан с Тьмой, как мы с войной, а Пятый орден – с целительством.

– Именно так. Хотя наши братья и сестры из Седьмого ордена не говорят о Тьме. Они рассматривают себя как хранителей и владельцев опасного тайного знания, большая часть которого бросает вызов таким мирским понятиям, как имена или категории.

– Но согласятся ли они использовать это знание, чтобы нам помочь?

– Конечно. Они всегда так поступали и продолжают поступать так по сей день.

– Человек, которого я встретил на севере, говорил о войне внутри Веры, о том, что внутри Седьмого ордена некоторые оказались развращены собственным могуществом.

– Развращены, а быть может, сбиты с толку. Кто скажет? Многое остается известным лишь ушедшим годам. Ясно одно: члены Седьмого ордена овладели знанием, которое лучше было бы оставить сокрытым, и каким-то образом проникли Вовне и коснулись чего-то, некоего духа или существа, наделенного таким могуществом и злобой, что оно едва не погубило нашу Веру, а с нею и все Королевство.

– Но его удалось победить?

– Вернее было бы сказать – «сдержать». Однако оно и поныне бродит там, Вовне, и ждет. И существуют люди, которые призваны выполнять его повеления, строить заговоры и убивать по его наущению.

– Резня аспектов…

– И это, и многое другое.

Ваэлин подумал о своей встрече с Одноглазым в недрах города и о том, что Одноглазый говорил Френтису, вырезая замысловатый узор шрамов у него на груди.

– Ожидающий.

На этот раз аспект заметно удивился.

– А ты не терял времени зря, да?

– Кто он?

Аспект помолчал, обернулся, посмотрел на мальчиков на тренировочном поле.

– Быть может, это мастер Ренсиаль, а его кажущееся безумие все эти годы служит лишь прикрытием его подлинных замыслов. Или мастер Хаунлин, который так и не рассказал, откуда у него эти ожоги. А может, это и ты, кто знает?

Взгляд, который аспект устремил на Ваэлина, был пугающе пристальным.

– В конце концов, что может быть лучшим прикрытием? Сын владыки битв, отважный во всем, по всей видимости, не имеющий пороков, любимый Верными. И в самом деле, что может быть лучшим прикрытием…

Ваэлин кивнул.

– Это верно. Лучше меня только вы, аспект.

Аспект медленно моргнул, отвернулся и пошел дальше.

– Я хочу сказать, что он слишком хорошо прячется, и никакие ухищрения и усилия Седьмого ордена пока не помогли его обнаружить. Это может быть брат ордена или солдат твоего полка. Или даже кто-то, кто вообще не имеет никакого отношения к ордену. Насчет того, как он это сделает, пророчества ничего внятного не сообщают, зато ясно, что цель Ожидающего – уничтожить наш орден.

Ваэлин озадаченно нахмурился. Концепция пророчества была не свойственна Вере. Пророки и их видения принадлежали области ложных верований, богопоклонников и отрицателей, цепляющихся за суеверия, которые они принимают за мудрость.

– Пророчества, аспект?

– Появление Ожидающего было предсказано Седьмым орденом много лет назад. В их рядах есть те, кто обладает даром прозревать будущее, или, по крайней мере, те изменчивые облака тени, что составляют будущее, – так мне говорили. Видения, описанные такими людьми, редко совпадают так, чтобы тени слились в узнаваемое целое, но все они сошлись в двух моментах: у нас будет лишь один шанс обнаружить Ожидающего, и, если мы не сумеем этого сделать, наш орден падет, а без ордена падет и Вера, и Королевство.

– Но шанс его остановить у нас есть?

– Один – есть, да. Последний брат, который изрек пророчество на эту тему, жил больше ста лет тому назад. Говорят, он впадал в транс и записывал свои видения куда более четким и изысканным почерком, чем самый искусный писец в стране, хотя вне транса он вообще не умел ни читать, ни писать. И вот незадолго до смерти он еще раз взялся за перо и оставил короткий отрывок: «Война разоблачит Ожидающего, когда король отправит свое войско сражаться под солнцем пустыни. Он будет искать смерти своего брата и, может статься, обретет свою собственную».

«Смерти своего брата…»

– Ты пережил два покушения на свою жизнь еще во время обучения, – продолжал аспект. – Мы полагаем, что оба были совершены теми, кто служит злой силе, обитающей Вовне. Она почему-то жаждет твоей смерти.

– Но если Ожидающий таится в ордене, отчего бы ему просто не убить меня?

– То ли еще не представилась возможность, то ли он при этом рискует выдать себя, а ему еще многое нужно сделать. Но среди хаоса войны, среди стольких смертей, он может попытаться воспользоваться случаем.

Ваэлина пробрала дрожь, не имеющая никакого отношения к ледяным ветрам, выметающим тренировочное поле.

– Королевская война – это и есть наш шанс?

– Наш единственный шанс.

– Предсказанный человеком, который что-то такое написал в трансе больше ста лет тому назад. То есть вы готовы заставить орден ввязаться в войну на основании одного этого?

– После всего, что ты видел, всего, что тебе стало известно, ты все еще сомневаешься в этом? Эта война все равно будет, поддержим мы ее или нет. Король принял решение, и его уже не переубедишь.

– Если это произойдет, Королевство может пасть в любом случае.

– А если нет, оно падет обязательно. И не просто распадется на враждующие фьефы, как прежде – оно будет лежать в руинах, земля будет выжжена, леса сгорят дотла и все люди: и народ Королевства, и сеорда, и лонаки, – все погибнут. Что еще нам остается?

* * *

– Я не мог придумать, что ответить, – говорил Ваэлин Шерин, водя пальцем по гладкой коже ее руки. – Он был прав. Это было ужасно, кошмарно, но он был прав. Он сказал мне, что это будет война, какой мы еще не знали. Будут принесены великие жертвы. Но я должен вернуться. Независимо от того, сколько моих солдат и братьев погибнут, я должен вернуться в Королевство, когда выполню свою задачу. Перед тем как расстаться, он сказал, что я напоминаю ему мою мать. Я часто гадал, как они познакомились, а теперь, наверно, так и не узнаю.

Ее голова лежала на столе, глаза были закрыты, губы полураскрыты, рука все еще сжимала бокал, который дал ей Ваэлин.

– Две части валерианы, одна часть царского корня и щепотка ромашки, чтобы забить вкус, – сказал он, поглаживая ее по голове. – Постарайся не возненавидеть меня.

* * *

Он одел ее в ее плащ, спрятал в складках платок и дощечки и отнес ее в гавань. Нести ее было легко, она была такая хрупкая. Ам Лин ждал на причале возле большого купеческого корабля, его жена, Шоала, крепко держала его за руку, и лицо у нее кривилось от сдерживаемых слез: она с тоской смотрела на город, которого, по всей вероятности, никогда более не увидит. Губернатор Аруан сговаривался с капитаном корабля, коренастым человеком с Дальнего Запада, который заметно встревожился при виде Ваэлина. Возможно, то был один из капитанов, которых принудили смотреть на сожжение кораблей после того, как моряки попытались бежать. Ваэлин его не помнил. Но, как бы то ни было, капитан быстро перестал торговаться с губернатором и поднялся по трапу.

– О цене договорились, – сказал губернатор Ам Лину. – Они поплывут прямиком на Дальний Запад, и первый порт, в котором…

– Мне лучше не знать, – вмешался Ваэлин.

Ам Лин подошел, забрал у него Шерин, легко подняв ее на своих мускулистых руках каменщика.

– Скажите ей, что меня убили, – попросил Ваэлин. – Что, когда корабль отходил от пристани, явилась императорская гвардия и убила меня.

Каменотес нехотя кивнул.

– Как песнь подскажет, брат.

– Она могла бы остаться здесь, – предложил губернатор Аруан. – В конце концов, город ей многим обязан. Ей не будет грозить большая опасность.

– Губернатор, вы в самом деле думаете, будто лорд Вельсус разделяет вашу благодарность? – осведомился Ваэлин.

Губернатор вздохнул.

– Пожалуй, нет.

Он снял с пояса кожаный кошелек и протянул его Шоале.

– Это ей, когда она очнется. И передайте ей от меня спасибо.

Ваэлин провел пальцами по волосам Шерин, пытаясь навеки запечатлеть в памяти ее спящее лицо.

– Берегите ее, – сказал он Ам Лину.

Ам Лин улыбнулся.

– Моя песнь не позволила бы мне поступить иначе.

Он повернулся, чтобы уйти, потом остановился.

– В моей песни не слышно прощальных нот, брат. Мне невольно думается, что в один прекрасный день мы еще споем вместе.

Ваэлин кивнул, отступил назад, Ам Лин поднялся на борт с Шерин на руках. Ваэлин стоял рядом с губернатором, глядя, как корабль отходит от пристани, несомый отливом к выходу из гавани, разворачивая паруса, ловя дующий к северу ветер, увозя ее прочь. Он стоял и ждал, пока парус не сделался лишь крохотным пятнышком на горизонте, пока он не исчез совсем и не остались лишь море да ветер.

Ваэлин отстегнул меч и протянул его Аруану:

– Губернатор, город ваш. Мне приказано ждать лорда Вельсуса за стенами.

Аруан посмотрел на меч, но даже не попытался его взять.

– Я замолвлю за вас словечко, у меня есть связи при дворе. Император славится своим милосердием…

Он запнулся и остановился, видимо, осознав, насколько все это пустые слова. Помолчав, он заговорил снова:

– Спасибо, что спасли мою дочь, милорд.

– Возьмите, – настойчиво повторил Ваэлин, протягивая меч. – Пусть лучше вы, чем лорд Вельсус.

– Как вам угодно.

Губернатор взял меч своими пухлыми руками.

– Я могу что-то сделать для вас?

– Я хотел попросить насчет моей собаки…

Часть V

«В длительных партиях, когда «атака лжеца» или один из других вышеописанных дебютов оказываются безуспешными, раскрывается вся истинная сложность кешета. В следующих главах будут рассмотрены наиболее эффективные стратегические ходы, которые можно использовать в длительных партиях, начиная с «маневра лучника», который называется так в честь приема, используемого альпиранскими конными лучниками. Подобно «атаке лжеца», «маневр лучника» использует введение противника в заблуждение, но в то же время оставляет простор для использования непредвиденных возможностей. Искусный игрок может атаковать одновременно две цели, оставляя противника в неведении относительно своей конечной цели до тех пор, пока не откроется наиболее выгодная возможность».

Неизвестный автор, «Кешет: правила и стратегия», Большая библиотека Объединенного Королевства

Рассказ Вернье

– И?

Изложив свои последние слова губернатору, Аль-Сорна умолк.

– Что – «и»? – осведомился он.

Я скрыл свое раздражение. Становилось все более очевидно, что северянин получает немалое удовольствие, изводя меня.

– И что было потом?

– Ну это вы знаете. Я вышел за ворота и стал ждать, поутру подъехал лорд Вельсус с отрядом императорской гвардии и взял меня под стражу. Принца Мальция целым и невредимым доставили в Королевство. Янус умер вскоре после этого. История суда надо мной подробно изложена в вашем труде. Что еще я могу вам рассказать?

Я осознал, что он прав. Он поведал мне свою историю целиком – настолько, насколько она может быть изложена в письменном виде, – сообщил значительное количество прежде неизвестных подробностей, прояснил причины начала войны и природу породившего ее Королевства. Однако я испытывал неотступное ощущение, что там есть что-то еще, что история, рассказанная мне, не полна. Я помнил моменты, когда он запинался – совсем ненадолго, однако достаточно, чтобы убедить меня, что он о чем-то умалчивает, быть может, скрывает то, чего не желает сообщать. И, глядя на множество слов, испещрявших листы бумаги, которые теперь лежали на палубе вокруг моего тюфяка, я помрачнел, представляя, сколько трудов потребуется, чтобы перепроверить рассказанное им, какие изыскания придется провести, чтобы подкрепить эту историю фактами… «Где же среди всего этого истина?» – спросил я себя.

– Итак, – сказал я, собирая листы и старательно складывая их по порядку, – вот и ответ на вопрос о причинах войны? Просто глупость безрассудного старика?

Аль-Сорна улегся на своем тюфяке, заложив сцепленные руки за голову и глядя в потолок. Лицо его было мрачным и отстраненным. Он зевнул.

– Это все, что я могу вам поведать, милорд. А теперь не позволите ли отдохнуть? Завтра меня ждет верная смерть, и я предпочел бы встретить ее свежим и бодрым.

Я проглядывал страницы, выделяя пером те отрывки, где он, как я подозревал, был не особенно откровенен. К своему разочарованию, я обнаружил, что таких мест куда больше, чем хотелось бы. Я нашел даже несколько противоречий.

– Вы утверждали, что никогда более с ней не встречались, – сказал я. – Однако вы говорите, что принцесса Лирна присутствовала на летней ярмарке, когда Янус втянул вас в свои захватнические планы.

Он вздохнул, не поворачивая головы.

– Мы просто обменялись приветствиями мимоходом. Я не счел это достойным упоминания.

Тут в памяти всплыло смутное воспоминание, фрагмент из моих собственных изысканий, которые я проводил, составляя свою собственную историю войны.

– А как насчет каменщика?

Лишь легкая заминка – но как много она мне сказала!

– Какого каменщика?

– Каменщика из Линеша, с которым вы сдружились. Ему потом за это дом сожгли. Когда я исследовал время, проведенное городом под вашей оккупацией, эта история была хорошо известна. Однако вы о нем не упомянули.

Он повернулся на бок и пожал плечами.

– Дружбой это не назовешь. Я хотел, чтобы он высек статую Януса для городской площади. Как зримое подтверждение того, что город принадлежит ему. Каменотес, разумеется, отказался. Однако это не помешало кому-то спалить его дом. Насколько я знаю, когда война окончилась, они с женой уехали из города – и, похоже, у них были на то серьезные причины.

– А та сестра вашей Веры, что помешала красному мору опустошить город? – настаивал я, начиная сердиться. – Как насчет нее? Горожане, которых я опрашивал, много рассказывали о ее доброте и о том, как вы были близки с ней. Некоторые даже полагали, будто вы были любовниками.

Он устало покачал головой.

– Что за нелепицы! Что касается того, что с нею стало – ну, полагаю, она возвратилась в Королевство вместе с войском.

Он лгал. Я был в этом уверен.

– Зачем вы тогда вообще взялись это рассказывать, если не собирались рассказать мне все? – осведомился я. – Вы хотите выставить меня глупцом, Убийца Светоча?

Аль-Сорна хмыкнул.

– Глупец – любой, кто не считает себя глупцом. Сударь, я хочу спать.

* * *

За двадцать лет, что миновали после уничтожения столицы мельденейцев, они предприняли немало усилий, чтобы отстроить город заново, еще пышнее и роскошнее прежнего, быть может, бросая вызов своими архитектурными достижениями. Город громоздился вокруг просторной естественной гавани на южном побережье Ильдеры, самого крупного острова архипелага. С моря открывался великолепный вид на сияющие мраморные стены и красные черепичные крыши, перемежающиеся высокими колоннами, посвященными бесчисленному множеству морских богов, коим поклонялись островитяне. Я читал о том, как отец Аль-Сорны, не менее грозный, чем он сам, распорядился повергнуть колонны, когда его воинство хлынуло на берег, сея пламя и разрушение. Выжившие рассказывали, как королевская стража мочилась на упавшие статуи, стоявшие на вершинах колонн, упиваясь кровью и победой и скандируя: «Бог есть ложь!» посреди пылающего города.

Если Аль-Сорна и испытывал угрызения совести за разрушения, устроенные его отцом, он никак это не проявил. На приближающийся город он смотрел лишь с умеренным интересом, держа в руке ненавистный меч и облокотившись на борт. Моряки не обращали на него внимания. День был ясный, безоблачный, корабль легко взрывал носом спокойные воды, паруса были свернуты, и моряки налегали на весла под хриплые окрики боцмана.

Я подошел к борту и встал рядом. Мы с ним не стали здороваться. В голове по-прежнему гудело множество вопросов, но сердце стыло: я понимал, что ответа на них он не даст. Какую бы цель он ни преследовал, рассказывая мне свою повесть, теперь она была достигнута. Больше он мне ничего не расскажет. Большую часть ночи я лежал без сна, так и сяк размышляя над его историей, ища ответы и находя лишь все новые вопросы. Быть может, он намеревался жестоко отомстить за суровое осуждение его и его народа, которым была проникнута почти каждая строка моей истории войны? Но, невзирая на то, что я никогда не испытывал к нему особо теплых чувств, я понимал, что он на самом деле человек не мстительный. Он был грозным врагом, это правда, но редко стремился к мести ради мести.

– Вы все еще помните, как с ним обращаться? – спросил я наконец, наскучив молчанием.

Он взглянул на меч, что держал в руках.

– Скоро увидим.

– По всей видимости, Щит настаивает на честном поединке. Полагаю, вам дадут несколько дней, чтобы потренироваться. После стольких лет бездействия вы вряд ли окажетесь столь уж серьезным противником.

Его черные глаза устремились в мою сторону, взгляд их был слегка насмешливым.

– Что заставляет вас думать, будто я бездействовал?

Я пожал плечами:

– А что можно делать в камере в течение пяти лет?

Он снова перевел взгляд на город и ответил негромким шепотом, еле слышным на ветру:

– Петь.

* * *

Когда мы пришвартовались к причалу, почти все в гавани постепенно замерло. Все грузчики, рыбаки, матросы, торговки рыбой и шлюхи бросили свои дела и обернулись, чтобы посмотреть на сына Сжигателя Города. Воцарилась гробовая, гнетущая тишина, и даже непрерывные крики бесчисленных чаек словно бы притихли, приглушенные атмосферой невысказанной всеобщей ненависти. Лишь один человек среди всей этой толпы казался глух к этому настроению: высокий мужчина, который стоял с распростертыми объятиями внизу трапа и сверкал широкой, белозубой улыбкой.

– Добро пожаловать, друзья, добро пожаловать! – воскликнул он густым, звучным баритоном.

Спустившись на пристань, я осознал, как он высок и могуч, обратил внимание на дорогую рубашку синего шелка, обтягивающую его плечистую худощавую фигуру, и на саблю с золотым эфесом, что висела у пояса. Его волосы, длинные, медово-золотистые, развевались на ветру, подобно львиной гриве. Это был, прямо сказать, самый красивый человек, какого я когда-либо видел. В отличие от Аль-Сорны, он выглядел именно так, как рассказывалось в легендах о нем, и я понял, кто передо мной, прежде чем он представился: Атеран Элль-Нестра, Щит Островов, тот самый, с кем приехал сразиться Убийца Светоча.

– Господин Вернье, не так ли? – приветствовал он меня, и моя рука утонула в его ручище. – Знакомство с вами – большая честь для меня, сударь. Ваши труды занимают почетное место на моих полках.

– Благодарю вас.

Я обернулся навстречу Аль-Сорне, который спускался по трапу.

– А это…

– Ваэлин Аль-Сорна, – закончил за меня Элль-Нестра, отвесив низкий поклон Убийце Светоча. – Повесть о ваших деяниях намного опережает вас, разумеется…

– Когда будем сражаться? – перебил Аль-Сорна.

Глаза Элль-Нестры слегка сузились, но улыбаться он не перестал.

– Через три дня, милорд. Если вас это устроит.

– Нет, не устроит. Я хочу покончить с этим фарсом как можно быстрее.

– Мне казалось, что последние пять лет вы томились в заточении по воле императора. Разве вам не требуется время, чтобы восстановить свое мастерство? Я буду чувствовать себя обесчещенным, если люди скажут, что победа далась мне чересчур легко.

Глядя, как они смотрят друг на друга, я был изумлен тем, какие они разные. Хотя оба были примерно одного роста, мужественная красота и ослепительная улыбка Элль-Нестры должны были бы затмить суровое, угловатое лицо Аль-Сорны. Но было в Убийце Светоча нечто, что бросало вызов властному облику островитянина, некая внутренняя неспособность принижаться. Я, разумеется, знал, в чем дело: я видел это и в фальшивом добродушии, которое напустил на себя Элль-Нестра, и в том, как он непрерывно мерил взглядом своего противника. Убийца Светоча был самый опасный человек, какого он когда-либо встречал, и Элль-Нестра это понимал.

– Могу вас заверить, – ответил Аль-Сорна, – никто и никогда не скажет, что победа далась вам легко.

Элль-Нестра кивнул.

– Тогда завтра, в полдень.

Он указал на группу вооруженных людей, стоявших поблизости, моряков с жестким взглядом, увешанных всяческим оружием. Все они взирали на Убийцу Светоча с нескрываемой антипатией.

– Моя команда сопроводит вас в отведенное вам жилье. Советую не останавливаться по дороге.

– А госпожа Эмерен? – спросил я, когда он уже собрался было уйти. – Где она?

– Она расположилась у меня дома и не терпит никаких неудобств. Вы увидитесь с ней завтра. Она, разумеется, велела передать вам самый теплый привет.

Это была неприкрытая ложь. Что она рассказала ему обо мне и насколько у них близкие отношения? Быть может, между ними возникло нечто большее, чем просто союз двух людей, жаждущих мести?

Нам отвели закопченное здание почти в самом центре города. Судя по красивой кирпичной кладке и разбитым мозаикам на полу, некогда это жилище, вероятно, принадлежало кому-то высокопоставленному.

– Дом владыки кораблей Отерана, – нехотя ответил на мой вопрос один из матросов. – Отца Щита.

Он сделал паузу и зыркнул на Аль-Сорну.

– Он погиб в огне. Щит распорядился оставить все как есть, в качестве напоминания для себя и всего народа.

Аль-Сорна как будто не слушал. Его глаза блуждали по потрескавшимся серо-черным стенам, и взгляд у него был какой-то отстраненный.

– Еда там есть, – сказал мне матрос. – Все на кухне, оттуда лестницы ведут на нижние этажи. Если что потребуется, мы снаружи.

Обедали мы в столовой, за большим столом красного дерева – на удивление приличная мебель для такого разоренного дома. Я нашел сыр, хлеб и несколько видов копченого мяса, и еще весьма недурное вино, в котором Аль-Сорна узнал плод южных виноградников Кумбраэля.

– Отчего его зовут Щитом? – спросил он, налив себе чашку воды. Я обратил внимание, что к вину он почти не притрагивался.

– После визита вашего отца мельденейцы решили, что им следует позаботиться об обороне. Каждый владыка кораблей должен был выставить по пять кораблей для флота, который постоянно патрулирует острова. И капитан, которому выпала честь командовать этим флотом, называется Щитом Островов.

Я помолчал, осторожно посмотрел на него.

– Как вы думаете, сумеете вы его одолеть?

Его глаза блуждали по столовой, задерживаясь на облезлых останках стенной росписи, хотя что там было изображено – теперь сделалось не видно под черными разводами на месте некогда ярких красок.

– Его отец был богатым человеком, из Империи выписал художника, который нарисовал фреску с портретами всей семьи. У Щита было трое братьев, все старше него, и все же он знал, что отец любит его больше прочих.

Он говорил с пугающей уверенностью, внушающей подозрение, что мы обедаем среди призраков погибшей семьи Щита.

– Много же вы разглядели в пятнах выгоревшей краски!

Он поставил чашку, отодвинул тарелку. Если то и была его последняя трапеза, мне показалось, что особого энтузиазма она в нем не вызвала.

– Что вы станете делать с историей, которую я вам рассказал?

«С неоконченной историей, которую вы мне рассказали», – подумал я, но ответил:

– Она дала мне немало пищи для размышлений. Однако, если я ее опубликую, вряд ли многих убедит описание этой войны как проявления маразма глупого старика.

– Янус был интриган, лжец, а временами и убийца. Но был ли он на самом деле глупцом? Сколько бы крови и денег ни ушло в песок в той ненавистной войне, я до сих пор не уверен, что это все не было частью некоего великого замысла, какого-то окончательного плана, настолько сложного, что мне его просто не объять рассудком.

– Когда вы говорите о Янусе, вы рассказываете о бессердечном и хитроумном старике, однако я не слышу гнева в вашем голосе. Вы не испытываете ненависти к человеку, который вас предал.

– Предал? Меня? Единственное, чему когда-либо был верен Янус – это его наследие, Объединенное Королевство, которым вечно будет править род Аль-Ниэрен. Это единственное, что его волновало по-настоящему. Ненавидеть его за его поступки – все равно что ненавидеть скорпиона, который тебя укусил.

Я осушил свой бокал и снова потянулся за бутылкой. Я обнаружил, что этот дар Кумбраэля мне нравится, и внезапно ощутил желание напиться. Напряжение этого дня и предстоящее завтра зрелище кровавого поединка оставили у меня внутри тревожное ощущение, которое мне не терпелось утопить в вине. Я и прежде не раз видел, как умирают люди, преступники и изменники, предаваемые казни по велению императора, но, как бы ярко ни полыхала моя ненависть к этому человеку, я обнаружил, что уже не способен упиваться мыслями об ожидающей его насильственной смерти.

– А что вы станете делать завтра, если одержите победу? – спросил я, обнаружив, что язык у меня слегка заплетается. – Вернетесь в свое Королевство? Как вы думаете, король Мальций будет вам рад?

Он отодвинулся от стола и встал.

– Думаю, обоим нам известно, что победы мне не видать, что бы ни произошло завтра. Спокойной ночи, сударь.

Я налил себе еще вина, слушая, как он поднимается по лестнице и входит в одну из спален. И он еще мог спать! Сам я в ту ночь был не в состоянии обрести покой без помощи вина. Но я знал, что он будет крепко спать, не тревожимый ни жуткими кошмарами, ни чувством вины.

– А ты, Селиесен, ты испытывал бы ненависть к нему? – спросил я вслух, надеясь, что и он тоже присутствует среди призраков, толпящихся в этом доме. – Да нет, вряд ли. Это была бы тема для нового стихотворения, и только. Тебе ведь всегда нравилось их общество, этих грубиянов, размахивающих мечами, хотя ты так и не сумел стать одним из них. Ты научился их замашкам, научился ездить верхом и выписывать красивые узоры саблей, которую они тебе дали. А вот драться так и не научился, верно?

На глаза наворачивались слезы. Ну вот, пьяный писака сидит и хнычет в доме, наполненном призраками.

– Ты так и не научился драться, сволочь такая!

* * *

Среди немногих достопримечательностей, которые Мельденейские острова способны предложить относительно взыскательному гостю, имеется некоторое количество впечатляющих руин, которые можно видеть на побережье более крупных островов. Хотя все они различны по размеру и назначению, сооружения эти, тем не менее, демонстрируют единство замысла и воплощения, явно указующие на то, что они возведены единой культурой, некой древней расой, которой свойственны были эстетическая утонченность и изысканность, коих совершенно лишены нынешние обитатели архипелага.

Наиболее впечатляющий образчик этой некогда великой архитектуры, дошедший до наших дней – это амфитеатр, расположенный примерно в двух милях от мельденейской столицы. Амфитеатр этот вырублен в углублении утесов, состоящих из желтого мрамора с красными прожилками, которые находятся на южном берегу острова, и потому не пострадал от хищничества многих поколений островитян, которые отнюдь не чураются растаскивать прочие развалины на строительные материалы. Огромная чаша восходящих ступенями сидений, возвышающаяся над просторной овальной сценой, где некогда, без сомнения, великие ораторы, поэты и артисты услаждали своим творчеством куда более просвещенную аудиторию, ныне служила удобным местом для публичных казней каких-нибудь злодеев и позволяла современным островитянам любоваться тем, как люди бьются насмерть.

Матросы Щита разбудили нас, как только над городом занялась заря. Они объяснили, что нам лучше попасть на место поединка прежде, чем местные жители проснутся, заполнят улицы и примутся копить ненависть к отродью Сжигателя Города.

Как я и ожидал, Аль-Сорна ничем не проявлял свою озабоченность в ожидании, пока солнце достигнет срединного положения на небе. Он сидел в нижнем ряду амфитеатра, меч его покоился рядом с ним, а сам он смотрел на море. С юга дул крепкий бриз, хотя отсутствие облаков предсказывало, что дождя не будет. Мне хотелось знать, кажется ли Аль-Сорне, что это хороший день, чтобы встретить свою смерть.

Госпожа Эмерен прибыла за час до полудня в сопровождении еще двоих матросов Щита. Одета она была, как всегда, в простое черно-белое платье, и ее тонкое лицо не было приукрашено ни притираниями, ни драгоценностями. Единственным знаком ее положения было сапфировое кольцо на пальце. Однако ее врожденное достоинство и гордая осанка по-прежнему были при ней. Я поднялся, чтобы приветствовать ее, когда она вышла на овальную арену, и отвесил ей почтительный поклон.

– Здравствуйте, госпожа Эмерен!

– Приветствую, господин Вернье.

Ее голос нимало не утратил памятного мне роскошного тембра, слегка украшенного слабыми следами особого певучего выговора, свойственного лишь тем, кто воспитан при императорском дворе. Меня вновь ошеломила ее красота, ее безупречная кожа, полные губы и ярко-зеленые глаза. Госпожа Эмерен издавна считалась идеальным воплощением истинно альпиранской женственности: столь же прелестная, сколь и верная долгу, дочь знатного рода, с детских лет привеченная императором, получившая образование при дворе наравне с его родными сыновьями, она была ему дочерью во всем, кроме названия. И когда Селиесен был избран судьбой, они просто не могли не пожениться. В конце концов, кто еще мог быть достоин ее?

– Все ли с вами в порядке? – спросил я. – Надеюсь, вы не испытали никакого дурного обращения?

– О, люди, взявшие меня в плен, вели себя более чем великодушно.

Она перевела взгляд на Убийцу Светоча, и я вновь увидел то выражение холодной, неисчерпаемой злобы, искажавшее ее идеальные черты всякий раз, как она говорила о нем. Аль-Сорна встретился с нею взглядом и слегка кивнул. На его лице не отразилось ничего, кроме сдержанного любопытства.

– При вас нет охраны, – заметила госпожа Эмерен.

– Пленник дал императору слово, что ответит на вызов Щита. Охрану сочли излишней.

– Понятно. Здоров ли мой сын?

– Вполне. В последний раз, как я его видел, он весело резвился, играя. Я знаю, что он ждет не дождется вашего возвращения. Как, впрочем, и все мы.

Она сверкнула глазами в мою сторону, опалила почти такой же жаркой ненавистью, как ее ненависть к Убийце Светоча, и я обнаружил, что не в состоянии встретиться с ней взглядом. «Она все знала с самого начала, – вспомнил я. – Отчего бы ей не испытывать ненависти и ко мне тоже?»

– Когда я вернусь в Империю, мы с сыном станем жить в тишине и уединении, – сказала мне госпожа Эмерен. – Я не испытываю желания возвращаться ко двору. И не рассчитываю на благодарность за то, что я наконец-то сумела покарать убийцу своего мужа.

Я тяжко вздохнул.

– Так, значит, это правда? Все эти обстоятельства – ваших рук дело?

– Мельденейцы тоже жаждут справедливости. Щит своими глазами видел, как его родители и братья гибли в огне. Мне не потребовалось долго уговаривать его мне помочь. Эти северяне обладают редкостным даром пробуждать ненависть в людях.

– И вы в самом деле верите, будто ваша ненависть умрет вместе с ним? А ну как нет? В чем вы станете искать утешения тогда?

Ее зеленые глаза сузились.

– Не читай мне проповедей, писец! Ты человек безбожный, мы оба это знаем.

– Так вы теперь ищете утешения у богов? Вымаливаете дары у равнодушного камня? Селиесен заплакал бы…

Сапфировое кольцо рассекло мне щеку – она дала мне пощечину. Я слегка пошатнулся. Она была сильная женщина и не видела нужды сдерживаться.

– Не смей произносить имени моего мужа!

О, как много слов пришло мне на ум, пока я стоял, зажимая окровавленную щеку, как много желчных, резких слов, что наверняка рассекли бы ее до самой сердцевины своей жестокой правдивостью! Но, взглянув в ее пылающие глаза, я обнаружил, что слова умерли у меня в груди и гнев мой рассыпался прахом и разлетелся, гонимый морским ветром, сменившись бездной жалости и сожалений, что, как я знал, всегда таились у меня в душе.

Я отвесил ей еще один почтительный поклон.

– Прошу прощения, что огорчил вас, сударыня.

Повернулся и пошел прочь, туда, где сидел Убийца Светоча. Я уселся рядом с ним, как будто мы были двое обвиняемых, ждущих приговора.

– Хотите, зашью? – предложил Аль-Сорна, видя, как я зажимаю кружевным платком рану на щеке. – А то шрам останется.

Я покачал головой, глядя, как госпожа Эмерен усаживается на противоположной стороне первого ряда, старательно избегая встречаться глазами со мной.

– Я это заслужил.

Щит появился немного погодя. Он возглавлял отряд матросов с копьями, которые быстро разошлись в разные стороны и встали кольцом вокруг арены. Щит, несомненно, стремился к тому, чтобы его мщение осуществилось без вмешательства со стороны толпы, которая теперь начала заполнять места. Настроение людей было скорее напряженным, нежели праздничным. Немало глаз впивалось в спину Аль-Сорне, однако улюлюканья и брани слышно не было, и я задался вопросом, не приложил ли Щит особые усилия для того, чтобы это событие имело хоть какое-то подобие цивилизованности.

«Что за дурацкая комедия! – подумал я. – Помиловать человека за преступление, которое он действительно совершил, чтобы он мог быть наказан за то, к чему он не имеет отношения».

Последними явились владыки кораблей, восемь человек средних либо пожилых лет, в нарядах, которые, очевидно, почитались роскошными тут, на островах. Это были богатейшие люди архипелага, вошедшие в правящий совет благодаря числу кораблей, которыми владели: уникальная форма правления, которая, однако же, на удивление неплохо действовала на протяжении четырех столетий. Они заняли свои места на длинном мраморном возвышении в дальнем конце арены. Для них там заранее были поставлены восемь высоких дубовых кресел.

Один из владык кораблей остался стоять. То был жилистый мужчина, одетый скромнее прочих, однако на обеих руках у него были перчатки из мягкой кожи. Я почувствовал, как Аль-Сорна рядом со мной шевельнулся.

– Карваль Нурин, – сказал он.

– Капитан «Красного Сокола», – вспомнил я.

Он кивнул.

– Похоже, за кусок лазурита можно купить много кораблей.

Нурин дождался, пока уляжется шум толпы, на миг задержал свой бесстрастный взгляд на Аль-Сорне и заговорил:

– Мы явились, дабы присутствовать при разрешении вызова на поединок. Совет владык кораблей официально признает, что вызов этот был честным и законным. Никто не будет наказан за кровь, пролитую в этот день. Кто выскажется за бросившего вызов?

Вперед выступил один из моряков Щита, крупный бородатый мужчина в синей головной повязке, обозначающей его ранг первого помощника.

– Я, господа.

Нурин перевел взгляд на меня.

– А за вызванного?

Я встал и вышел на середину арены.

– Я.

Лицо Нурина на миг утратило свое бесстрастие, когда я пренебрег вежливым обращением, однако он продолжал, все так же невозмутимо:

– Закон требует, чтобы мы осведомились у обеих сторон, нельзя ли уладить дело без кровопролития.

Первый помощник заговорил первым. Он говорил громко, обращаясь скорее к толпе, нежели к владыкам кораблей.

– Бесчестье, нанесенное моему капитану, слишком велико. И, хотя по натуре он человек мирный, души его убитых родичей вопиют, требуя справедливости!

Я оглянулся на Аль-Сорну – он смотрел в небо. Проследив направление его взгляда, я увидел кружащую птицу, морского орла, судя по размаху крыльев. Орел парил и кружил в безоблачном небе, в потоках теплого воздуха, поднимающегося от утесов, далекий от всего этого, от нашего грязного прилюдного убийства. Потому что теперь я понимал, что это будет убийство, что справедливости тут ожидать не приходится.

– Сударь! – резко воскликнул Карваль Нурин: он явно был раздражен.

Я проводил взглядом орла: он сложил крылья и спикировал куда-то за утес. «Красиво…»

– Давайте уже покончим с этим, – сказал я, повернулся и, не оглядываясь, пошел обратно на свое место.

Когда я вернулся на место, на лице Аль-Сорны было странное выражение. Быть может, его позабавило мое нежелание участвовать в этом фарсе. Позднее, когда я позволял себе поддаться иллюзиям, мне временами казалось, будто в его взгляде было даже некое восхищение, малая толика уважения. Но это, конечно, чушь.

– Бойцы, займите свои места! – распорядился Карваль Нурин.

Аль-Сорна встал, взял в руки свой ненавистный меч. Положив руку на рукоять, он слегка замялся, я увидел, как дернулись его пальцы, прежде чем он вынул клинок из ножен. На лице его теперь не было и тени усмешки, темные глаза словно впивали блеск стали, сверкающей на солнце, и лицо сделалось непроницаемым. Секунду спустя он положил ножны рядом со мной и вышел на середину арены.

Щит тоже выступил вперед. Сабля его была обнажена, белокурые волосы собраны на затылке и перехвачены кожаным шнурком, и одежда самая простая, моряцкая: холщовая рубаха, замшевые штаны да крепкие кожаные башмаки. Но, как ни проста была его одежда, выглядел он в ней, точно принц, без труда затмевая все роскошество владык кораблей. Он излучал суровое благородство и телесную крепость, лев, ищущий отмстить за свою убиенную гордость. Вся веселость, которую он демонстрировал в гавани, бесследно развеялась, и на Аль-Сорну он смотрел с холодной, хищной расчетливостью.

Аль-Сорна встал напротив, бестрепетно встретил взгляд Щита, проявляя все ту же естественную неспособность позволить себя затмить. Он стоял с опущенным мечом, расставив ноги на ширину плеч и слегка пригнувшись.

Карваль Нурин вновь возвысил голос:

– Начинайте!

Это произошло едва ли не прежде, чем смолк голос Нурина, столь стремительно, что я, как и вся толпа, не сразу осознал, что случилось. Аль-Сорна устремился вперед. Мне прежде не доводилось видеть, чтобы человек двигался так: точно орел, пикирующий с утеса, точно косатки, хватавшие лосося, когда мы выходили из Линеша – стремительное, неуловимое для глаза движение, и короткий взблеск металла.

Должно быть, сабля Щита была выкована из хорошей стали, судя по тому, с каким чистым звоном она откатилась прочь по арене, оставив его безоружным и беззащитным.

Тишина воцарилась гробовая.

Аль-Сорна распрямился и улыбнулся Щиту угрюмой усмешкой.

– У вас хват неправильный.

Лицо Щита на миг исказилось не то от гнева, не то от страха, но он тут же взял себя в руки. Он стоял и молчал, ожидая смерти и не желая молить о пощаде.

– У вас дома было очень весело, – сказал ему Аль-Сорна. – Когда ваш отец возвращался с далеких берегов с подарками и рассказами о своих приключениях, вы с братьями собирались вокруг него и слушали, слушали, мечтая поскорее вырасти и упиваясь его любовью. Но он вам никогда не рассказывал об убийствах, которые он совершал, о честных моряках, которых швыряли акулам с палубы их собственных кораблей, о женщинах, которых он насиловал во время набегов на южные берега Королевства. Вы любили своего отца, но вы любили ложь.

Щит осклабился в свирепой, звериной гримасе.

– Кончай уже!

– Это не ваша вина, – продолжал Аль-Сорна. – Вы были всего лишь мальчишкой. Вы ничего не смогли бы поделать. И правильно сделали, что сбежали…

Тут-то выдержка Щита разлетелась вдребезги. Яростный рев вырвался у него из груди, и он ринулся на Аль-Сорну, пытаясь схватить его за горло. Северянин пропустил его мимо себя и открытой ладонью ударил Щита в висок. Щит рухнул на арену и остался лежать недвижно.

Аль-Сорна повернулся и пошел на свое место. Взял ножны, спрятал меч. Толпа лишь теперь зашевелилась. Большинство были просто изумлены, но тут и там чувствовался гнев, и я знал, что гнев будет нарастать.

– Бой не окончен, господин Ваэлин! – крикнул Карваль Нурин, перекрывая нарастающий гам.

Аль-Сорна повернулся, подошел туда, где сидела госпожа Эмерен. Она застыла в шоке и разочаровании.

– Сударыня, вы готовы покинуть этот остров?

– Вы бились насмерть! – крикнул Нурин. – Если вы оставите противника в живых, он будет навеки обесчещен в глазах всех островов!

Аль-Сорна отвернулся от госпожи Эмерен, отвесив изящный поклон.

– «Обесчещен»? – переспросил он у Нурина. – «Честь» – это всего лишь слово. Его нельзя есть, нельзя пить, и все же, где бы я ни был, люди беспрерывно толкуют о чести, и для всех слово «честь» значит что-то свое. Для альпиранцев «честь» – это долг, ренфаэльцы полагают, будто честь – то же самое, что отвага. Тут, на островах, «честь», судя по всему, означает убить сына за преступление, совершенное его отцом, а потом прирезать беспомощного человека, если представление пойдет не по плану.

Как ни странно, но, стоило ему заговорить, как толпа смолкла. Голос его был не особенно громок, однако амфитеатр без труда доносил его до всех присутствующих, и их гнев и неутоленная кровожадность почему-то улеглись.

– Я не стану просить прощения за деяния своего отца. И раскаяния я не испытываю. Он сжег город по велению своего короля, он поступил дурно, но я тут ни при чем. В любом случае, если вы прольете мою кровь, это никак не скажется на человеке, который мирно скончался три года тому назад в своей постели, в присутствии жены и дочери. Как можно отомстить трупу, который давно уже предан огню? Теперь отдайте мне то, за чем я явился, или же убейте меня, и покончим с этим.

Я невольно перевел взгляд на охрану с копьями. Они неуверенно переглядывались и настороженно посматривали на толпу, которая теперь растерянно роптала.

– Убейте его!!!

Это крикнула госпожа Эмерен. Она вскочила на ноги и шагала к Аль-Сорне, тыкая в него пальцем и рыча:

– Убейте этого дикаря, этого убийцу!

– Ты здесь не имеешь права голоса, женщина! – сурово одернул ее Нурин. – Это мужские дела.

– Мужские?! – она повернулась к Нурину и расхохоталась хриплым, почти истерическим смехом. – Единственный мужчина, что здесь есть, лежит без сознания, оставшись неотмщенным. Я называю вас трусами! Бесчестные подлые пираты! Где же справедливость, которую мне обещали?

– Тебе обещали поединок, – ответил ей Нурин. Он долго смотрел на Аль-Сорну, потом поднял взгляд на толпу и провозгласил: – И поединок окончен! Да, мы пираты, ибо боги даровали нам все моря как охотничьи угодья, но боги же даровали нам и закон, по которому мы правим этими островами, а закон остается законом всегда, или он утратит силу. По закону Ваэлин Аль-Сорна объявляется победителем в этом поединке. Он не совершил никакого преступления перед островами и потому может свободно их покинуть.

Он снова обернулся к госпоже Эмерен:

– Да, мы пираты, но не бесчестные и не подлые. Вы, сударыня, также можете свободно отправиться своей дорогой.

* * *

Нас проводили на край мола и велели ждать, пока нам устроят проезд на одном из немногих чужеземных кораблей, что были в порту. Поперек пристани выстроился большой отряд копейщиков, чтобы кому-то из горожан не вздумалось в последнюю минуту осуществить-таки месть, хотя мне показалось, что к концу поединка настроение толпы изменилось, и они испытывали скорее разочарование, нежели негодование. Охрана не обращала на нас внимания, и было очевидно, что отбытие наше будет не особо торжественным. Должен сказать, что, оставшись там наедине с ними обоими, я чувствовал себя весьма неловко. Госпожа Эмерен бродила по причалу, стискивая скрещенные на груди руки, Аль-Сорна молча сидел на бочонке из-под пряностей, а я молился о том, чтобы скорее дождаться отлива и наконец-то покинуть этот остров.

– Дело этим не кончится, северянин! – выпалила, наконец, госпожа Эмерен после того, как целый час молча расхаживала взад-вперед. Она подошла, встала в нескольких футах напротив и с ненавистью воззрилась на Аль-Сорну. – Даже и не мечтай ускользнуть от меня! Мир недостаточно велик, чтобы укрыться от…

– Да, это ужасно, – перебил ее Аль-Сорна. – Ужасно, когда любовь обращается в ненависть.

Ее искаженное злобой лицо застыло, будто он ударил ее кинжалом.

– Знавал я одного человека, – продолжал Аль-Сорна, – который всей душой любил одну женщину. Однако он должен был выполнить свой долг и знал, что это будет стоить ему жизни – и ей тоже, если она останется с ним. И потому он обманул ее и сделал так, что ее увезли далеко-далеко. Иногда этот человек пытается дотянуться мыслями за океан, узнать, не обратилась ли их любовь в ненависть, но до него долетают лишь далекие отзвуки ее неукротимого сострадания: спасенная жизнь тут, совершенное благодеяние там – точно дым, тянущийся от пылающего факела. И вот он гадает: возненавидела ли она меня? Потому что ей пришлось бы простить ему слишком многое, а между влюбленными, – и тут он перевел взгляд с нее на меня, – измена всегда самый тяжкий грех.

Ссадина у меня на щеке вспыхнула огнем, вина и горе смешались у меня в груди, поднятые потоком воспоминаний. Как Селиесен впервые явился ко двору, как его улыбка озаряла все вокруг, точно солнце, как император поручил мне почетную обязанность наставлять его в придворных обычаях, и его первые неуклюжие попытки следовать этикету, и как я слушал его новые стихи далеко за полночь, и свирепая ревность, когда Эмерен дала знать о своих чувствах, и постыдное торжество, когда он начал избегать ее общества, стремясь к моему… И его смерть… И бездонное горе, которое, как я думал, поглотит меня.

Я понял, что Аль-Сорна видел все это. Каким-то образом ничто не оставалось сокрытым от его угольно-черных глаз.

Аль-Сорна встал и шагнул к госпоже Эмерен. Ее передернуло – не от ненависти, как я понял, но от страха. А что еще он видел? Что еще он скажет? Он опустился перед ней на колени и произнес отчетливо и официально:

– Сударыня, я приношу извинения за то, что отнял жизнь вашего супруга.

Она не сразу, но справилась со своим страхом.

– И готовы отдать в уплату свою?

– Не могу, сударыня.

– Тогда твои извинения так же пусты, как твое сердце, северянин! И моя ненависть не станет слабее.

Для Аль-Сорны отыскали судно из Северных пределов: по всей видимости, корабли из северных владений Объединенного Королевства имели право бросать якорь в мельденейских водах, в коем прочим их соотечественникам было отказано. Я кое-что слышал и читал о Северных пределах, о том, что там обитают потомки самых разных народов, и потому не удивился, обнаружив, что команда состоит в основном из темнокожих широколицых людей, подобные которым обитают в юго-западных провинциях Империи. Я проводил Аль-Сорну туда, где был причален корабль, оставив госпожу Эмерен стоять неподвижно на краю мола. Она смотрела в морскую даль, отказавшись одарить северянина хотя бы одним прощальным словом.

– Берегитесь ее, – сказал я ему, подходя к трапу. – Ее месть этим не кончится.

Он оглянулся на неподвижную фигурку госпожи и вздохнул с сожалением.

– Тогда ее можно только пожалеть.

– Мы думали, будто посылаем вас на смерть, однако всего лишь отпустили вас на свободу. Вы ведь знали, что так оно и будет, верно? У Элль-Нестры не было шансов. Отчего вы его не убили?

Его черные глаза встретились с моими – теперь я знал, что их пронзительный, испытующий взгляд видит слишком много.

– На суде господин Вельсус спросил у меня, сколько жизней я отнял. А я даже не сумел ответить, честно говоря. Я столько раз убивал: хороших и плохих, трусов и героев, воров и… и поэтов.

Он потупил взгляд. Не были ли то предназначенные мне извинения?

– И даже друзей. Меня уже тошнит от этого.

Он взглянул на меч в ножнах, что держал в руке.

– Надеюсь, мне больше никогда не придется его обнажать.

Он не остановился, не протянул мне руки, не попрощался – просто повернулся и поднялся по трапу. Капитан судна встретил его низким поклоном, лицо его озарилось нескрываемым благоговением, которое разделяла и вся команда. Похоже, легенды о северянине разлетелись далеко. Несмотря на то что эти люди были родом из мест, далеких от сердца Королевства, его имя явно много для них значило. «И что его ждет? – спросил я себя. – В Королевстве, где он уже не просто человек».

Корабль отплыл в течение часа, оставив половину своего груза на причале, торопясь увезти драгоценную добычу. Я стоял в конце мола, вместе с госпожой Эмерен, провожая взглядом парус Убийцы Светоча. В течение некоторого времени я видел его высокую фигуру на носу корабля. Мне показалось, будто он вроде бы оглянулся на нас, всего один раз, и, может, даже махнул рукой на прощание, но было слишком далеко и сказать наверное было нельзя. Выйдя из гавани, корабль развернул все паруса и вскорости исчез за мысом, торопясь на восток.

– Вам лучше забыть о нем, – сказал я госпоже Эмерен. – Эта одержимость вас погубит. Возвращайтесь домой, воспитывайте сына. Умоляю вас.

Я с ужасом увидел, что она плачет: слезы струились из глаз, хотя лицо у нее было совершенно каменное. Она ответила шепотом, но шепот был яростным, как всегда:

– Я не отступлюсь до тех пор, пока боги не призовут меня, и даже тогда я отыщу способ направить свою месть сквозь саван!

Глава первая

Он взял Плюя и поехал на запад, вдоль берега. Отыскал стоянку, защищенную от ветра высокой, поросшей травой дюной. Набрал плавника для костра, нарезал травы на растопку. Травинки высохли на морском ветру и занялись от первой же искры. Костер пылал высоко и ярко, искры светлячками летели в вечереющее небо. Вдали еще ярче светились огни Линеша, даже сюда долетала музыка и нестройный хор торжествующих голосов.

– И это после всего, что мы для них сделали, – сказал он Плюю, протягивая боевому коню кусок сахару. – После войны, после мора, после месяцев ужаса. Даже не верится, что они так радуются нашему уходу!

Если Плюй и понимал иронию, то выразил это, громко и недовольно всхрапнув и отдернув голову.

– Постой.

Ваэлин ухватил коня под уздцы и расстегнул уздечку, потом снял у него со спины седло. Избавившись от постылой ноши, Плюй легким галопом поскакал в дюны, взбрыкивая и встряхивая головой. Ваэлин смотрел, как конь резвится в волнах прибоя, а небо тем временем темнело, и яркая полная луна вставала, озаряя дюны знакомым серебристо-голубоватым сиянием. «Как сугробы зимней порой».

Когда последние отблески дневного света угасли, Плюй рысцой вернулся обратно и остановился на краю круга света, отбрасываемого костром, ожидая ежевечернего ритуала чистки и спутывания.

– Все, – сказал Ваэлин. – Наши дела окончены. Пора расставаться.

Плюй растерянно фыркнул, копнул песок копытом.

Ваэлин подошел к нему, шлепнул по боку и поспешно отступил, уворачиваясь от копыт: Плюй вздыбился, негодующе заржал, скаля зубы.

– Ступай, гнусная скотина! – заорал Ваэлин, бешено размахивая руками. – Прочь!!!

И конь умчался прочь, взметнув вихрь серебристо-голубого песка. Его прощальное ржание разнеслось под ночным небом.

– Ступай, ступай, мерзкая кляча! – с улыбкой прошептал Ваэлин.

Больше заняться было нечем, и он просто сидел, подбрасывая дрова в костер и вспоминая тот день на стене Высокой Твердыни, когда он увидел Дентоса, приближающегося к воротам без Норты, и понял, что отныне все пойдет не так. «Норта… Дентос… Двух братьев я потерял, и вот-вот потеряю еще одного».

Ветер слегка переменился и принес слабый запах пота и морской воды. Он прикрыл глаза, слушая слабый шорох шагов по песку. Человек шел с запада, не особо таясь. «А чего ему таиться-то? Мы же, в конце концов, братья».

Он открыл глаза, посмотрел на фигуру, стоящую напротив.

– Привет, Баркус.

Баркус плюхнулся на песок у огня, протянул руки к костру. Его оплетенные мышцами руки были голыми: на нем была только матерчатая безрукавка и штаны, ноги босые, волосы слиплись от морской воды. Единственным оружием при нем была секира, примотанная к спине кожаными ремнями.

– О Вера! – буркнул он. – Со времен Мартише так не мерз!

– Тяжело, наверно, плыть-то было?

– Ну да, нелегко. Мы успели отойти на три мили, прежде чем я сообразил, что ты меня надул, брат. И не так-то просто было убедить капитана корабля развернуть свою посудину обратно к берегу.

Он тряхнул головой, с длинных волос полетели капли воды.

– На Дальний Запад уплыл, с сестрой Шерин! Можно подумать, ты упустишь возможность пожертвовать собой!

Ваэлин смотрел на руки Баркуса и видел, что они совсем не дрожат, хотя холод был такой, что изо рта пар валил.

– Это было условие сделки, верно? – продолжал Баркус. – Нас отпускают живыми, а они получают тебя?

– И принц Мальций возвращается в Королевство.

Баркус нахмурился.

– А он что, жив?

– Я скрывал правду, чтобы вы все спокойно убрались из города.

Верзила хмыкнул.

– И скоро они за тобой явятся?

– На рассвете.

– Ну, значит, есть время отдохнуть.

Он снял со спины секиру и положил ее так, чтобы была под рукой.

– И как ты думаешь, много ли народу они пришлют?

Ваэлин пожал плечами:

– Я не спрашивал.

– Против нас двоих надо целый полк, не меньше.

Он посмотрел на Ваэлина и озадаченно спросил:

– А где твой меч, брат?

– Губернатору Аруану отдал.

– Бывали у тебя идеи и поумнее. Как же ты драться-то собираешься?

– Я не стану драться. Я отдамся в руки альпиранцев, в соответствии с королевским словом.

– Они ж тебя убьют.

– Не думаю. Если верить пятой книге кумбраэльского бога, мне предстоит убить гораздо больше людей.

– Ба! – Баркус сплюнул в костер. – Ерунда все эти пророчества. Суеверия богопоклоннические. Ты отнял у них Светоча, они тебя наверняка убьют. Вопрос только в том, сколько времени это займет.

Он встретился глазами с Ваэлином.

– Не могу же я просто стоять и смотреть, как они тебя схватят, брат!

– Уходи тогда.

– Я и этого не могу, ты ж понимаешь. Что я, по-твоему, мало братьев потерял? Норта, Френтис, Дентос…

– Довольно! – Резкий голос Ваэлина рассек темноту.

Баркус встревоженно, непонимающе отшатнулся.

– Брат, я…

– Прекрати, и все.

Ваэлин как можно пристальнее вглядывался в лицо человека, сидящего напротив, ища хоть какую-то щель в его личине, хоть какой-то признак утраченного самоконтроля. Но личина выглядела совершенной и непроницаемой, и это бесило. Ваэлин постарался обуздать гнев, понимая, что он его погубит.

– Ты ведь так долго ждал, отчего же не показать мне свое истинное лицо? Теперь, когда все кончено, что это изменит?

Баркус скривился, безупречно изображая смущение и озабоченность.

– Ваэлин, с тобой все в порядке?

– Перед тем как взойти на корабль, капитан Антеш мне кое-что рассказал. Хочешь знать, что?

Баркус неуверенно развел руками:

– Ну, если тебе угодно…

– Судя по всему, «Антеш» – не настоящее его имя. Оно и неудивительно. Я уверен, что многие из нанятых нами кумбраэльцев записались под чужим именем, либо опасаясь своего преступного прошлого, либо стыдясь брать наши деньги. Удивительно было другое: его настоящее имя мы с тобой уже слышали.

Личина держалась по-прежнему. Баркус по-прежнему не проявлял ничего, кроме озабоченности настоящего брата.

– Брен Антеш некогда был до крайности предан своему богу, – сказал ему Ваэлин. – Столь велика была его преданность, что она заставляла его убивать и собирать других, кто тоже жаждал почтить своего бога кровью еретиков. Со временем он привел их в Мартише, и большинство из них погибли от наших рук, и это заставило его усомниться в своей вере, оставить своего бога, принять золото от короля и раздать его семьям погибших, а самому отправиться искать смерти за морем. Все это время он старался забыть то имя, что заслужил в Мартише: Черная Стрела. Брена Антеша некогда звали Черной Стрелой. И он заверил меня, что ни он, ни кто-либо из его людей никогда не имел никаких пропусков, выданных владыкой фьефа.

Баркус сидел неподвижно. Лицо его теперь было лишено всякого выражения.

– Помнишь письма, брат? – спросил Ваэлин. – Те письма, что ты нашел на теле убитого мною лучника? Письма, из-за которых началась война с Кумбраэлем?

Он всего лишь чуть по-иному повернул голову, чуть иначе расправил плечи и по-другому сложил губы, но Баркус внезапно исчез, развеялся дымом на ветру. И, когда он заговорил, Ваэлин не был удивлен, услышав уже знакомый голос, голос двух мертвых людей.

– Ты и в самом деле думаешь, что будешь служить Царице Пламени, брат?

Сердце у Ваэлина камнем рухнуло вниз. Он все же питал слабую надежду, что он, возможно, ошибается, что Антеш солгал и его брат по-прежнему тот благородный воин, что отплывал с утренним отливом. Теперь надежда рухнула. Они остались вдвоем на одиноком берегу, со стремительно надвигающейся смертью.

– Говорят, есть и другие пророчества, – ответил он.

– Пророчества? – Тварь, что прежде была Баркусом, разразилась хриплым, скрежещущим хохотом. – О, как же мало вам известно! Всем вам, пытающимся записать свои жалкие потуги на мудрость и именующим их «писанием», когда это всего лишь бред безумцев, алчущих власти!

– Испытание глушью. Ты тогда им овладел, да?

Тварь, носящая лицо Баркуса, ухмыльнулась.

– Он так отчаянно хотел жить! То, что он нашел Дженниса, было даром жизни, но его братские чувства были столь сильны, что он не смог заставить себя сделать то, что было необходимо.

– Он нашел тело Дженниса замерзшим, без плаща.

Тварь расхохоталась вновь, грубо и хрипло, смакуя собственную жестокость.

– Его тело и его душу. Дженнис был все еще жив. Он умирал от холода, но еще дышал и шепотом умолял Баркуса спасти его. Разумеется, сделать бы он ничего не смог, а он был голоден, страшно голоден. Голод творит с человеком странные вещи, напоминает ему, что он просто зверь, зверь, которому нужно жрать, а мясо есть мясо. Искушение сводило его с ума, голод толкнул его за грань безумия, и он побрел прочь и лег в снег, чтобы умереть.

«Хентес Мустор, Одноглазый, тот плотник, что сжег дом Ам Лина – все они побывали на грани смерти…»

– Смерть открывает тебе путь.

– Они взывают к нам сквозь ненавистную пустоту. О, этот жалобный зов души в преддверии смерти! Словно блеяние потерявшегося ягненка, привлекающее волка. Но овладеть можно не всяким – лишь теми, кто наделен семенем злобы и даром могущества.

– В Баркусе не было злобы.

Снова ядовитый хохот.

– Может, и есть такой человек, в чьем сердце нет злобы, но я его пока не встречал. Баркус свою злобу прятал так глубоко, что сам едва знал, что она существует. Она сидела в его душе вредоносным червем и ждала, пока ей дадут пищу, ждала меня. Понимаешь, то был его отец – отец, который отослал его прочь, который ненавидел его дар и завидовал ему. Он видел удивительные вещи, которые мальчишка умел творить из металла, и жаждал могущества. Так всегда бывает с теми из нас, кто наделен дарами. Верно ведь, брат?

– И ты все время был при нем? Каждое слово, произнесенное с тех пор, каждый поступок, каждое доброе дело… Мне не верится, что все это был ты.

Тварь пожала плечами:

– Да верь во что хочешь. Они встречаются со смертью, мы их забираем, и с тех пор они наши. Мы знаем все, что знают они, так проще поддерживать личину.

Песнь крови затянула слабую, но противную нотку.

– Врешь. Хентес Мустор ведь не был полностью в твоей власти, верно? Вот почему ты убил его прежде, чем он успел рассказать мне ту ложь, которую ты нашептал ему голосом его бога. А когда ты явился за аспектом Элерой, в твоей власти было трое людей, но атаковали они порознь – несомненно, потому, что ты был занят аспектом Корлином в Доме Четвертого ордена, и это тебя отвлекало. Не думаю, что ты способен полностью контролировать более чем один разум одновременно. Могу поручиться, что от твоей власти можно избавиться.

Тварь кивнула головой Баркуса.

– Боевое Зрение – действительно могучий дар. Очень скоро ты окажешься близок к смерти, и один из нас явится и овладеет им. Лирна тебя любит, Мальций тебе доверяет. Кто лучше тебя сумеет направлять их в грядущие смутные годы? Интересно, что за злоба таится в твоей груди? Кого ты ненавидишь? Быть может, мастера Соллиса? Или Януса с его бесконечными интригами? Или свой орден? В конце концов, это ведь они отправили тебя сюда, чтобы изгнать меня, и таким образом лишили женщины, которую ты любишь. Скажи мне, что в тебе нет злобы, брат!

– Но если вам нужна моя песнь, отчего же вы тогда уже дважды пытались меня погубить? Зачем послали наемников в Урлиш, чтобы убить меня во время испытания бегом, зачем послали ко мне в комнату сестру Хенну в ночь резни аспектов?

– Для чего нам наемники? А сестру Хенну снарядили второпях: так некстати оказалось обнаружить тебя в Доме Пятого ордена именно в ту ночь, прежде чем мы поняли, какое могущество ты способен нам дать! Кстати, она передает тебе привет. И очень жалеет, что не смогла явиться сюда.

Он ждал подсказки от песни крови, но ответом была тишина. Тварь не лгала ему.

– Но если не вы, то кто же?

Он осекся, когда до него вдруг дошло, принесенное отчаянным аккордом песни крови: страх брата Харлика в разрушенном городе. «Вы явились сюда, чтобы убить меня?»

– Седьмой орден… – пробормотал он вслух.

– А ты что, и впрямь думал, будто это всего лишь кучка безобидных мистиков, которые трудятся во благо вашей дурацкой веры? Нет, у них свои планы и свои методы. Не обманывай себя: они не колеблясь попытаются тебя убить, если ты окажешься для них препятствием.

– Тогда почему же они с тех пор не пытались напасть на меня?

Тварь шевельнула телом Баркуса в плохо скрываемом беспокойстве:

– Время тянут, выжидают удобного случая.

Снова вранье, подтвердила песнь крови. «Волк! Седьмой орден натравил на меня наемников, но волк их убил». Быть может, они это восприняли как свидетельство некоего Темного благословения, защиты, дарованной силой, которой они страшились? Вопросы… Как всегда, новые и новые вопросы.

– Ты когда-нибудь был человеком? – спросил он у твари. – У тебя было имя?

– Имена много значат для живых. Но для тех, кто ощутил бездонный холод пустоты, это все детские побрякушки.

– Так, значит, когда-то ты был живым. У тебя было собственное тело.

– Тело? О да, у меня было тело. Терзаемое дикой глушью, изморенное голодом, гонимое ненавистью на каждом углу. У меня было тело, рожденное от изнасилованной матери, которую звали ведьмой. Нас выгнали из дома, потому что ее дар позволял ей менять ветер. Мужчина, который был мне отцом, солгал и сказал, будто она воспользовалась Тьмой, чтобы принудить его лечь с нею. Солгал, будто отказался остаться с нею, когда заклятие развеялось. Солгал, что она воспользовалась своим даром, чтобы в отместку погубить урожай. Они прогнали нас в лес, швыряясь камнями и гнильем, и в лесу мы жили, подобно зверям, пока голод и холод не отобрали ее у меня. Но я остался жить, скорее зверем, чем мальчиком, я забыл язык и людские обычаи, забыл обо всем, кроме мести. И со временем я отомстил, отомстил в полной мере!

– «Он призвал молнию, и деревня сгорела, – процитировал Ваэлин. – Люди кинулись было к реке, однако он заставил ее разлиться от дождей, и берега не выдержали и рухнули, и людей унесло течением. Но его мести все было мало, и он призвал ветер с далекого севера, чтобы ветер сковал их льдом».

Тварь изобразила улыбку, леденящую улыбку: в ней не было ни капли жестокости, одно только счастливое воспоминание.

– Я до сих пор помню его лицо, лицо своего отца, вмерзшего в лед, глядящее на меня из глубин реки. Я помочился на него!

– Ведьмин Ублюдок! – прошептал Ваэлин. – Ведь этой истории, наверно, уже лет триста!

– Время – такая же иллюзия, как и твоя вера, брат. Заглянув в пустоту, ты увидишь, насколько все огромно и мелко одновременно, в один-единственный миг ужаса и изумления.

– А что это? Та пустота, о которой ты толкуешь?

Улыбка твари вновь сделалась жестокой.

– Ваша вера зовет ее «Вовне».

– Лжешь! – бросил он, хотя песнь не издала ни звука. – Вовне царит бесконечный покой, безграничная мудрость, тонкое единство с вечными душами Ушедших.

Губы твари дрогнули, а потом она принялась хохотать. Громкие взрывы искреннего веселья далеко разносились над берегом и морем. У Ваэлина зачесались руки выхватить кинжал, припрятанный в сапоге, и он не без труда сдержал это желание, слушая, как тварь продолжает хохотать. «Рано еще…»

– Ох! – тварь потрясла головой, утерла слезинку, выкатившуюся из глаза. – Ну и дурень же ты, братец!

Он подался вперед. Лицо того, что было его братом, выглядело багровой маской в свете костра. Он прошипел:

– Мы и есть Ушедшие!

Ваэлин ждал, когда отзовется песнь крови, но ответом было лишь ледяное молчание. Это было невозможно, это было кощунство, но тварь не врала.

– «Ушедшие ожидают нас Вовне, – процитировал он, ненавидя себя за отчаяние, звучащее в голосе. – Души, обогащенные полнотой и добродетелью своих жизней, они даруют мудрость и сострадание…»

Тварь расхохоталась снова: она буквально валилась со смеху.

– Мудрость и сострадание! В душах, что пребывают в пустоте, не больше мудрости и сострадания, чем в стае шакалов! Мы голодны и хотим жрать, и смерть – мясо для нас!

Ваэлин крепко зажмурился и вновь принялся читать наизусть:

– «Что есть смерть? Смерть – всего лишь врата, ведущие Вовне, к воссоединению с Ушедшими. Она есть конец и начало одновременно. Страшись ее и приветствуй…»

– Смерть приносит нам свежие души, которыми можно повелевать, и новые тела, которые можно подчинять нашей воле, которыми можно утолять нашу похоть, которые служат его замыслу!..

– «Что есть тело без души? Разложившаяся плоть, ничего более. Чти уход возлюбленных тобою, предавая их оболочки огню…»

– Тело – это все! Душа без тела – пустой и жалкий отзвук былой жизни…

– Я слышал голос своей матери!!! – он вскочил на ноги, сжимая в руке кинжал, пригнувшись в боевой стойке, устремив взгляд на тварь по ту сторону костра. – Я слышал голос своей матери!

Тварь, бывшая Баркусом, медленно поднялась на ноги, поигрывая секирой.

– Такое иногда бывает. С Одаренными случается, что они слышат нас, слышат души, взывающие из пустоты. Краткие отзвуки боли и ужаса, по большей части. Ведь с этого она и началась, вера-то ваша. Несколько веков назад необычайно Одаренный воларец услышал лепет голосов из пустоты и узнал среди них голос своей покойной жены. Он взял на себя труд поведать об этом всем, распространить великую и чудную весть, что Вовне, за пределами этой скорбной и тяжкой повседневности есть, оказывается, жизнь. Люди прислушивались, вести расходились все дальше, и это дало начало вашей Вере, целиком и полностью основанной на лжи, что будто бы в будущей жизни ждет награда за рабскую покорность в этой.

Ваэлин пытался побороть свое смятение, пытался избавиться от безудержного желания заставить песнь крови зазвучать, объявить слова твари ложью. Трещали дрова в костре, прибой накатывался на берег со своим неумолчным шумом, Баркус смотрел на него холодным, бесстрастным взором незнакомца.

– Что это за замысел? – осведомился Ваэлин. – Ты говорил о «его замысле». Кто он?

– Скоро ты с ним увидишься.

Тварь, что была Баркусом, обеими руками стиснула рукоять секиры, вскинула ее вверх, лунный свет заиграл на лезвии.

– Я сделал ее для тебя, брат, – точнее, разрешил Баркусу ее сделать. Его всегда так тянуло к молоту и наковальне, хотя он мужественно сопротивлялся, пока я не избавил его от сопротивления. Красивая вещь, не правда ли? Я столько раз убивал самым разным оружием, но должен сказать, что это – лучшее. С ее помощью я приведу тебя на грань жизни и смерти так же легко, как если бы в руке у меня был скальпель хирурга. Ты истечешь кровью, ты изнеможешь – и душа твоя потянется к пустоте. И он будет ждать тебя там.

Улыбка твари на этот раз была угрюмой, почти огорченной.

– Напрасно все-таки ты отдал меч, брат.

– Если бы я его не отдал, ты бы не стал так охотно со мной разговаривать.

Тварь перестала улыбаться.

– Разговор окончен.

Она перемахнула через костер, вскинув топор, осклабясь в злобном рыке. Что-то огромное и черное взметнулось ей навстречу, челюсти сомкнулись на руке, ломая и терзая, и оба рухнули в костер и забились, разбрасывая угли. Ваэлин увидел, как взмахнула ненавистная секира, раз, другой, услышал яростный вой травильной собаки: лезвие попало в цель, – а потом тварь, бывшая Баркусом, вырвалась из останков костра, с пылающими волосами и одеждой. Левая рука висела искалеченной и бесполезной, почти отгрызенная Меченым. Но правая была цела и по-прежнему сжимала топор.

– Я попросил губернатора выпустить его, как стемнеет, – пояснил Ваэлин.

Тварь взревела от боли и ярости, секира описала серебряную дугу. Ваэлин нырнул под удар, выбросил руку с кинжалом, пронзил твари грудь, целясь в сердце. Тварь вновь взревела, с нечеловеческой стремительностью взмахнула топором. Ваэлин оставил кинжал торчать у нее в груди, с размаху ударил в лицо и пнул ногой, целясь в пах. Тварь едва пошатнулась и ударила в ответ головой. У Ваэлина потемнело в глазах, он отлетел и рухнул навзничь на песок.

– Я кое-что не сказал тебе о Баркусе, брат! – крикнула тварь, бросаясь на него с занесенной секирой. – Когда вы тренировались вместе, я всегда заставлял его поддаваться!

Ваэлин перекатился на бок, секира вонзилась в песок, он извернулся, целясь ногой в висок твари, взметнулся на ноги, когда та встряхнулась после удара и замахнулась снова. Секира рассекла лишь воздух: Ваэлин нырнул под лезвие, подкатился ближе, вырвал из груди торчащий в ней кинжал, ударил еще раз и отшатнулся. Лезвие просвистело в дюйме от его лица.

Тварь, бывшая Баркусом, уставилась на него, ошеломленная, застывшая. От ожогов валил дым, из покалеченной руки на песок текла кровь. Тварь выронила секиру, здоровая рука вскинулась к стремительно расползающемуся темному пятну на безрукавке. Тварь посмотрела на густую кровь, испачкавшую ладонь, и медленно повалилась на колени.

Ваэлин прошел мимо и выдернул из песка секиру. От прикосновения к ней его передернуло от отвращения. «Не потому ли я ее всегда терпеть не мог? Потому что ее конечной целью было вот это?»

– Молодец, брат.

Тварь, бывшая Баркусом, обнажила окровавленные зубы в ухмылке, исполненной безграничной злобы.

– Быть может, в следующий раз, когда тебе придется меня убивать, у меня будет лицо человека, которого ты любишь еще сильнее!

Топор был легок, неестественно легок и издал лишь легчайший шорох, когда Ваэлин рубанул им с размаху. Кожу и кости он рассек так же легко, как воздух. Голова того, что некогда было его братом, покатилась по песку и замерла неподвижно.

Ваэлин отшвырнул секиру и выволок Меченого из потухающих углей костра. Присыпал песком дымящиеся ожоги, порвал рубаху, чтобы зажать глубокие рубленые раны в боку. Пес скулил, вяло лизал руку Ваэлина.

– Прости меня, дурацкая собака… – он обнаружил, что в глазах мутится от слез и голос срывается от рыданий. – Прости меня…

* * *

Он похоронил их по отдельности. Почему-то так казалось правильным. Никаких слов по Баркусу он говорить не стал, зная, что брат его умер много лет назад – и, в любом случае, он теперь не был уверен, что сможет их произнести, не чувствуя себя лжецом. Когда взошло солнце, он взял секиру и пошел к морю. Начинался утренний прилив, со стороны мыса с ревом накатывали волны. Он помахал секирой и с изумлением обнаружил, что всякое отвращение к ней исчезло. Какая бы Темная скверна в ней ни таилась, она как будто развеялась со смертью человека, который ее изготовил. Железка и железка. Великолепно сделанная, сверкающая на солнце, и все-таки всего лишь железка. Ваэлин изо всех сил зашвырнул ее подальше в море и проводил ее взглядом: она несколько раз кувыркнулась в воздухе, пуская солнечные блики, и с негромким всплеском скрылась в волнах.

Он искупался в море, вернулся к своему временному лагерю, спрятал, как мог, пятна крови, вышел на дорогу и зашагал обратно к Линешу. Примерно через час он пришел в оговоренное место. В пустыне быстро становилось жарко. Он выбрал место возле дорожного столба, сел и стал ждать.

Пока он там сидел, песнь крови зазвучала снова. Теперь мелодия была новой и куда более мощной и чистой, чем прежде. Думая о том и об этом, Ваэлин обнаружил, что музыка меняется: когда он вспоминал, как скулил перед смертью Меченый, она становилась скорбной, когда заново переживал бой с тварью, бывшей Баркусом, – торжественной и величественной, а вместе с музыкой являлись образы, звуки, чувства, которые явно принадлежали не ему. И Ваэлин понял, что впервые в жизни по-настоящему овладел своей песнью. Он наконец-то научился петь.

Где-то в месте, которое не было местом, нечто вопило, умоляя о пощаде незримую руку, которая карала безграничной болью, не тревожимая ни милостью, ни злобой.

Далеко на севере, во дворце, молодая женщина составляла приветственную речь, которой ей предстояло встретить своего брата по его возвращении, тщательно продуманную речь, с умело выверенным соотношением скорби, соболезнований и преданности. Удовлетворившись написанным, она отложила перо, попросила фрейлину принести какого-то кушанья и, убедившись, что осталась одна, спрятала безупречное лицо в ладонях и разрыдалась.

На западе еще одна молодая женщина смотрела на бескрайнее море, не желая плакать. В руке она сжимала две дощечки, завернутые в шелковый платок с замысловатым узором. Под нею море билось о корпус корабля, в воздух взлетали клочья пены. У нее чесались руки выкинуть сверток за борт, в ней кипел гнев, мучительная боль, от которой никак нельзя было избавиться, внушала ей ненавистные мысли. Жажда мести была чем-то ей недоступным, она никогда прежде ее не испытывала. За спиной раздался страдальческий вопль. Она обернулась и увидела матроса: он упал с мачты и теперь катался по палубе, хватаясь за сломанную ногу, и отчаянно бранился на языке, которого она не знала.

– А ну, лежи смирно! – приказала она, подбежав к нему, и сунула дощечки вместе с платком в складки своего плаща.

На другом корабле, плывущем по другому морю, сидел молодой человек, молчаливый и неподвижный. Лицо его выглядело пустой маской. Несмотря на свою неподвижность, он внушал страх тем, кто был вокруг. Хозяин недвусмысленно предупредил: привлечь его интерес означает быструю смерть. И, хотя молодой человек был неподвижен, как статуя, шрамы на груди у него под рубашкой горели огнем, причиняя жестокую, неотступную боль.

Ваэлин сосредоточил свою песнь на одной звонкой ноте, направил ее через разделявшие их пустыни, джунгли и море: «Я отыщу тебя, брат!»

Молодой человек на миг напрягся, вызвав боязливые взгляды со стороны тех, кто его стерег, и снова застыл неподвижно, с ничего не выражающим взглядом.

Видение и песнь исчезли. Ваэлин сидел под палящим солнцем, а на востоке вставало облако пыли. Скоро сквозь пыль проглянул отряд всадников, и во главе их – высокая фигура генерального прокурора Вельсуса, который гнал во весь опор, торопясь забрать свою добычу.

Приложение I

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ОБЪЕДИНЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО

Правящий дом Аль-Ниэрен

Янус Аль-Ниэрен – король Королевства

Мальций Аль-Ниэрен – сын Януса, принц Королевства, наследник трона

Лирна Аль-Ниэрен – дочь Януса, принцесса Королевства

Знатный дом Сорна

Кралик Аль-Сорна – первый меч Королевства, бывший владыка битв королевского войска

Ваэлин Аль-Сорна – сын Кралика, брат Шестого ордена

Алорнис Динал – незаконнорожденная дочь Кралика

Знатный дом Мирна

Ванос Аль-Мирна – меч Королевства, владыка башни Северных пределов

Дарена Аль-Мирна – девочка-найденыш из лонаков, приемная дочь Ваноса

Знатный дом Сендаль

Артис Аль-Сендаль – первый министр совета Единых

Норта Аль-Сендаль – брат Шестого ордена, сын Артиса, товарищ Ваэлина

Знатный дом Гестиан

Лакриль Аль-Гестиан – лорд-маршал двадцать седьмого королевского конного полка, позднее владыка битв королевского войска

Линден Аль-Гестиан – лорд-маршал тридцать пятого королевского пехотного полка, сын Лакриля, друг Ваэлина

Алюций Аль-Гестиан – поэт, второй сын Лакриля

ОРДЕНА ВЕРЫ

Шестой орден Веры

Гайнил Арлин – аспект Шестого ордена, высший начальник Ваэлина

Соллис – мастер меча, брат-командор Шестого ордена, наставник Ваэлина

Каэнис Аль-Низа – брат Шестого ордена, третий сын дома Низа, товарищ Ваэлина

Баркус Джешуа – брат Шестого ордена, сын кузнеца из Нильсаэля, товарищ Ваэлина

Дентос – брат Шестого ордена, товарищ Ваэлина

Френтис – уличный мальчишка, карманник, позднее брат Шестого ордена, друг Ваэлина

Макрил – брат Шестого ордена, прославленный следопыт, позднее брат-командор

Ренсиаль – мастер конюшен

Джеклин – мастер-псарь

Хутрил – мастер охоты

Джестин – мастер кузницы

Пятый орден Веры

Элера Аль-Менда – аспект Пятого ордена

Шерин – сестра Пятого ордена, друг Ваэлина, позднее мастер зелий

Гильма – сестра Пятого ордена, прикомандированная к тридцать пятому пехотному полку

Гарин – мастер-костоправ Пятого ордена

Селлин – престарелый брат Пятого ордена, привратник Дома ордена

ДРУГИЕ

Меченый – воларская травильная собака, друг Ваэлина

Плюй – боевой скакун со скверным норовом, конь Ваэлина

Нирка Смолен – капитан третьей роты королевской конной стражи

Сентес Мустор – пьяница, наследник владыки фьефа Кумбраэль

Хентес Мустор – младший брат Сентеса, прозванный Истинным Мечом

Лартек Аль-Молнар – министр финансов совета Объединенного Королевства

Дендриш Хендрил – аспект Третьего ордена

Тендрис Аль-Форне – брат Четвертого ордена, служитель совета по еретическим преступлениям, позднее аспект Четвертого ордена

Лиэза Ильниэн – аспект Второго ордена

Терос Линель – владыка фьефа Ренфаэль, вассал Януса

Дарнел Линель – сын Тероса, наследник владыки фьефа Ренфаэль

Бендерс – рыцарь, барон Ренфаэля, вассал Тероса

Галлис – верхолаз, уголовник, позднее сержант тридцать пятого пехотного полка

Брен Антеш – капитан кумбраэльских лучников в ходе Альпиранской войны

Граф Марвен – капитан нильсаэльского войска в ходе Альпиранской войны

АЛЬПИРАНСКАЯ ИМПЕРИЯ

Алюран Макстор Сельсус – император

Селиесен Макстор Алюран (Эрухин, Светоч) – приемный сын Алюрана, избранный наследник императорского трона

Эмерен Насур Айлерс – супруга Селиесена

Вернье Алише Сомерен – императорский хронист

Нелиесен Нестер Хеврен – капитан императорской гвардии

Холус Нестер Аруан – губернатор города Линеш

Мерулин Нестер Вельсус – генеральный прокурор Империи

Ам Лин – каменотес, родом с Дальнего Запада

Приложение II

ПРАВИЛА ИГРЫ КЕШЕТ

В кешет играют вдвоем на доске в сто полей. Каждый игрок начинает игру с одним императором, одним военачальником, одним ученым, двумя купцами, тремя ворами, четырьмя всадниками, пятью лучниками и восемью копейщиками.

В начале игры игрок может поставить любую фигуру на любое поле первых трех рядов своего края доски. Затем противник ставит фигуру по выбору игрока на первые три ряда его края доски. Затем все фигуры выставляются на доску по очереди. Игрок, который первым ставит фигуру, затем делает первый ход.

Фигура считается взятой, если поле, на котором она стоит, оказывается занято фигурой противника. Игра выиграна, когда взят император или если император оказывается единственной фигурой, которая осталась у проигравшего.

Любая фигура в полях, примыкающих к тому, где находится ученый, защищена, и взять ее нельзя.

Ученый ходит на одно или два поля в любом направлении.

Император может ходить на расстояние до четырех полей в любом направлении.

Военачальник может ходить на расстояние до десяти полей в любом направлении.

Лучник может ходить на расстояние до шести полей по вертикали или по горизонтали.

Вор может ходить на одно поле в любом направлении. Игрок может использовать любую фигуру, взятую вором.

Копейщик может ходить на одно или два поля по вертикали или по горизонтали.

Всадник может ходить на расстояние до десяти полей по диагонали.

Купец может ходить либо на одно поле в любом направлении, либо на любое свободное поле, примыкающее к полю, где находится император, по горизонтали, по вертикали или по диагонали, если путь не прегражден иной фигурой.

Примечания

1

Д ю й м – примерно 2,5 см (прим. перев.).

2

Л и г а – мера длины, около пяти километров (прим. перев.).

3

Ф у т – примерно 30,5 см (прим. перев.).

4

Я р д – три фута, примерно 91,5 см (прим. перев.).

5

Г у н т е р – охотничья лошадь (прим. перев.).

6

Примерно 175 см (прим. перев.).

7

К а л ь т р о п – элемент заграждения, состоящий из четырех шипов, один из которых всегда торчит вверх, а три остальных служат опорой; применяется против пехоты и конницы (прим. перев.).

Content

Энтони Райан
Песнь крови

Часть I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть II

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть III

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть IV

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть V

Глава первая

Приложение I

Приложение II

Примечания