Владимир Кузьмин

Звезда сыска

Ой, а с чего же все началось? Я вот прекрасно помню, как и где все закончилось — на Базарной площади, в часовне. А вот с чего началось? Выходит, что с того страшного убийства, но мне все казалось, что все же раньше. Пожалуй, с самого нашего приезда в этот город. Нет! Все началось с того, что дедушка простудился.

1

— Дед, лежи. Лежи, я тебе сказала. А то ругаться буду. Я тебе что вчера говорила? Чтобы ты на извозчике возвращался! По такой слякоти ноги промочить и заболеть — дело нехитрое. Не послушался, теперь лежи. Сейчас велю Пелагее чаю с малиной дать. И чтобы все выпил, укрылся одеялом и лежал. А в театр я сама схожу.

Дед виновато поглядывал из койки, но молчал. Я уж не стала его попрекать, что он накануне не только ноги промочил, но и горло. Похоже, опять с Михеичем так о Шекспире заспорили, что без стопки не могли разобраться, кто прав, а кто ерунду говорит. Вот и завернули в трактир к Портнову. А то где еще анисовую водку подают? Дед по глупости полагает, что если от него анисом пахнет, так я водку и не учую.

— Дашенька! — наконец дед набрался храбрости подать голос. — Давай я хоть записку господину Корсакову напишу.

— Так и быть, — смилостивилась я. — Пиши. Да не забудь прописать, что я нынче вместо тебя отработаю. А то с Александра Александровича станется премьеру отменить. Забоится вдруг, кто роль забудет, а тебя нет и подсказать некому. А тут Шекспир, любезные вы мои! Тут текст портачить никак не дозволено!

Дед заулыбался — передразнивать господина Корсакова у меня всегда получалось забавно.

— Пропишу, Дашенька! Пропишу обязательно. Никак нельзя сегодня спектакль отменять. Уж больно славно все получается. И Офелия у нас чудо как хороша, и Гертруда. Да и сам Александр Александрович — Гамлет, каких по всей Европе поискать, и то мало сыщется. Опять-таки билеты, по всему судя, уже все проданы. Никак невозможно отменять. А может, того? Я вот сейчас чайку с малиной попью и сам в театр доберусь? На извозчике. И тулуп надену, а?

И закашлялся. И испариной вмиг покрылся. Ну какой из него сегодня суфлер?[1] Не хватало, чтобы публика вместо господ актеров его хрип да кашель слушала. Опять же мне не впервой деда подменять. А уж сочинение господина Шекспира «Гамлет, принц датский» я и вовсе наизусть знаю. Наше дело господина антрепренера Корсакова убедить, а уж сами мы не оплошаем.

Я дала деду напиться, подала четверть листа бумаги и карандаш. Дед тут же сунул кончик карандаша в рот, чтобы лучше обдумать послание, но я строго на него взглянула, и дед тотчас же вынул карандаш. Ну и кто из нас дитя малое, неразумное? Я, правда, порой тоже карандаши мусолю. Но не прилюдно же!

— Пиши, дедушка, — уже ласково попросила я. — Пойду насчет чая горячего распоряжусь.

Квартировали мы с дедом моим Афанасием Николаевичем Кузнецовым у вдовы поручика Иванова. Женщина она была тихая, но нрава строгого, а потому не сильно обрадовалась, как мы к ней на постой попросились. И пожалуй, что отказала бы. А чего ей? Пенсии хватает, а постояльцев берет разве для того, чтобы не так скучно жилось. Потому и выбирает их из людей обстоятельных, под стать своему характеру. Театральный же люд к обстоятельным ну никак не отнесешь. Да только мне место и дом понравились. Далеко не окраина, но цену вдова просила небольшую. И дом был хорош. Просторный дом и потолки высокие. Страх как не люблю жить с низкими потолками. Я про все это ей и сказала. И еще объяснила, что дед мой, хоть и при театре служит, но человек он положительный, смирный и тихий. В общем, разговорила я добрую женщину, добилась расположения, а вслед за тем и разрешения квартироваться у ней на весь сезон. Очень мы с дедом довольны были. Где еще найдешь такую комнату за два рубля в месяц? Вон в меблированных номерах такие деньги за неделю дерут! И что там хорошего? Гвалт да шум круглые сутки. И клопы с тараканами. А тут еще выяснилось, что кухарка у офицерской вдовы такова, что ей у какого генерала кухарить не зазорно. Так что за дополнительные два рубля мы еще и достойным пропитанием обеспечены стали.

Вот и сейчас, несмотря на раннее время, у Пелагеи уже и самовар закипал, и в печи что-то вкусное томилось.

— Здравствуй, Пелагея! — поздоровалась я, стараясь не шуметь, потому как хозяйка еще не вставала.

— Здравствуй, птаха ранняя, — ответила кухарка.

— Может, дров принести надо или воды? — предложила я.

— Да вроде сама уже управилась, — доложила Пелагея. — Так ты не хитри, проси чего надобно.

— Дед простудился, чайку бы ему, с малиной.

— По такой непогоде, какая вчера случилась, осторожнее надо было. Поберечься бы, — запричитала Пелагея, походя доставая с полок мешочек с сушеной малиной и жбан с медом. — Ладно, мы его на ноги враз поставим, чаем мы его сейчас согреем и мед у нас хорош. Со своей пасеки. У вас там, в Москве, такого меда не сыскать.

— Твоя правда, Пелагеюшка. Мед, такой как здесь, нигде не найти. В Москву, конечно, всякое привозят. Да только стоит там такой мед на вес золота.

Пелагее похвала понравилась. Была она женщиной молодой, круглолицей, а когда улыбалась всей своей белозубой улыбкой, так и вовсе становилась красавицей. И по кухне она не ходила, а проплывала от печи к столу, от стола к полкам. Любо-дорого посмотреть.

— Пелагеюшка, ты как чай готов будет, деду занеси. А то мне в театр надо, предупредить, что Афанасий Николаевич заболел. Да и подменить его надо.

— Это кто ж в театре в такую рань будет? Господа актеры — они до полудня спать приучены!

— Так сегодня премьера у нас. А с утра генеральная репетиция. Вот я и хочу заранее прийти, чтобы успеть во всем разобраться.

— Ох и любишь ты, Дарья Владимировна, порядок везде наводить. Хоть и не мое это дело, конечно. Но вот без завтрака убегать и думать не моги. Садись за стол здесь, раз спешишь.

Я толком и примоститься не успела, как передо мной появилась тарелка с дымящейся кашей и горячие пирожки с рыбой и вязигой.[2] Здесь, в Сибири, не только мед был отменен. Но еще и рыба, и масло, и постное масло, хоть репейное, хоть подсолнечное, хоть льняное. Про кедровое масло и вовсе особый разговор нужен.

Быстро управившись с завтраком и поблагодарив Пелагею, хотя до блеска вычищенная тарелка для нее уже главной благодарностью была, я выглянула еще раз в окно. Непогода закончилась еще затемно. Это вчера валил с небес мокрый снег, и под ногами хлюпало, что на тех болотах, про которые здесь так любят байки и побасенки плести. Ночью же похолодало, ветер почти притих, а к утру совсем дуть перестал. А снег все продолжал валить и валить, засыпая крыши и улицы. Интересно, насколько сейчас на улице холодно? Хотя та же Пелагея говорит, что когда идет снег, сильного мороза быть не должно. Но у них в Сибири сильный мороз — это когда деревья от стужи трескаются. И птицы на лету замерзают. По мне же, лужи замерзли — так уже стужа. Потому и надела не пальтецо, а беличью шубку. В Москве за такую пришлось бы отвалить месячное дедово жалованье, а то и того больше. Здесь же это добро стоило совсем ничего.

Дед к этому времени давно уж закончил свое письмецо и не без удовольствия запивал чаем мед. В комнате смешались ароматы меда и малины, печи давно уже прогнали накопившуюся за ночь прохладу. Лето, да и только! А я в шубе в сибирскую зиму собираюсь.

2

До Новособорной площади, где стоит театр, идти можно было двумя путями. Можно было свернуть направо, а можно и налево. Налево получалось заметно быстрее, но по плохой погоде там легко было в грязи увязнуть. Но сегодня снег под ногами вкусно поскрипывал, а это верный знак того, что все лужи и вся грязь не только укрылись под снегом, но и замерзли. Прохожие уже протоптали в обе стороны изрядные тропинки в наметенных за сутки сугробах, а кое-где и дворники успели разгрести снежные завалы. Деревья стояли в шапках из снега. Было очень красиво и совсем не холодно, хотя дыхание и замерзало паром.

Я чуть подумала и решила идти влево. До самого моста тянулись лишь деревянные дома в один, редко в два этажа. А уже за мостом между ними стали встречаться и каменные здания. Почтамтская и вовсе была застроена сплошь большими каменными домами. Многие из них были бы уместны и в самой Москве. А Троицкий собор и вовсе как две капли воды был схож с храмом Христа Спасителя. Разве что меньше размерами. Но все равно — огромный, по большим праздникам в нем по две с половиной тысячи людей собиралось. Дышалось и шагалось так легко и весело, что даже захотелось прогуляться немного дальше театра, чтобы посмотреть, как после снегопада смотрятся университетские клиники, сам Императорский университет и окружающая их березовая роща. Но желание попасть в театр побыстрее было сильнее, и я свернула к служебному входу в наш храм Мельпомены.

Первым на глаза попался, конечно же, Михеич, мастер шумов и старинный дедушкин приятель.

— Здравствуй, дочка! — обрадовался он моему появлению. — Рад тебя видеть. Можно сказать, что несказанно рад.

— А ты, Михеич, подожди радоваться. Ты мне лучше ответь — это с тобой дед опять куролесил накануне?

Михеич растерялся, не зная, чего и сказать в ответ.

— И к Портнову заходили?

— И откуда ж ты все всегда знаешь? Оно, конечно, что дед в моем обществе вчера пребывал, о том догадаться несложно. С кем ему еще умные мысли обсуждать? А вот про Портнова от кого проведала?

— А куда вы еще анисовую водку пить ходите? Я ведь такие запахи за версту чувствую. Ладно, недосуг мне с тобой разговоры разговаривать. Ты мне лучше скажи, господин Корсаков уже прибыли в театр?

— Прибыли, прибыли. Да что случилось, из-за чего такое спешное дело к господину Корсакову?

— Дед простудился, я сегодня его замещать должна.

— Вот не было печали. Ну, так ты иди, Дашенька. Господин Корсаков у себя в уборной, не иначе. А что, дед сильно захворал?

— Думаю, пару дней пролежит. А вот вы все тут в конце концов так заболеете, что надолго сляжете. Почему опять не топлено?

— Так господин хозяйственный распорядитель все дрова экономят. Говорят, что дров едва хватит на спектакли топить…

Я не стала дослушивать и прошла на второй этаж к артистическим уборным. Александр Александрович Корсаков и впрямь был у себя. Сидел перед зеркалом в накинутой на плечи шубе и, похоже, проговаривал монологи. Про себя, не вслух. Он так любит: сидит тихо, и лишь губы двигаются безмолвно. Я чуть постояла в дверях, не зная, стоит ли мешать. Опять же жуть как интересно было смотреть за господином Корсаковым, когда он вот так репетирует. Вроде ничего не слышно; но по тому, как лицо меняется, свободно можно догадаться, какие слова у него в этот миг в голове.

Александр Александрович в конце концов, видимо, сбился, потому как нахмурил брови обиженно и совсем уж не по-театральному. Ну я и решилась подсказать. Суфлер я или не суфлер? Потомственный! Так кто же должен актеру реплику подать?

— Уснуть и видеть сны… — полушепотом, но очень четко произнесла я.

— Ну да, конечно! — воскликнул обрадованный актер. — Благодарю вас, юная барышня. Чем могу честь иметь и оказать содействие такой приятной особе?

— Здравствуйте, Александр Александрович! Во-первых, попрошу вас распорядиться, чтобы печи начали топить, как положено, а то у нас все актеры на генеральной репетиции простуду подхватят.

— Так я… Уже того… Спрашивал на сей предмет господина Шишкина. Но он уверяет…

— Что дров мало! — закончила я. — Чушь! Дров в театре достаточно. А экономию господин хозяйственный распорядитель пытается вести в корыстных целях. Я даже знаю, кому он их продать намерен. Если что, так я самому Евграфу Ивановичу пожалуюсь. Ему вряд ли понравится, что его дровами не театр собираются отапливать, а трактир господина Елсукова, что на Московском тракте.

— Ну так это все меняет, — сказал господин Корсаков и, выглянув в коридор, прокричал так, что слышно было, наверное, и на самой площади. — Михеич! Будь любезен, отыщи-ка мне срочным порядком господина Шишкина.

Моя скромная персона на время перестала существовать для Зевса-громовержца, в какового превратился в единый миг господин антрепренер.[3] Что произвело сильнейшее впечатление на примчавшегося Шишкина.

— Любезный… как там вас? — вопросил Зевс, хотя, несомненно, помнил имя-отчество вопрошаемого, и от стужи, звенящей в голосе Александра Александровича, в театре стало совершенно зябко.

— Митрофан Евлампиевич… — заробел господин хозяйственный распорядитель.

— Сие неважно! Непозволительно, любезный, вводить в заблуждение людей, вверенных вашему попечению. Извольте распорядиться насчет печей, иначе о вашей злокозненности станет известно господину Королеву. Навряд ли ему понравятся замышляемые вами и дружком вашим господином Елсуковым каверзы в отношении дров.

— Помилуйте…

— Не помилую. Ступайте, любезный, и не отвлекайте меня более от служения искусству!

— Да я мигом! Сей момент будет жарко!

— Вот именно, сей момент.

Шишкин выскочил за двери, успев бросить в мою сторону подозрительный взгляд, а господин Корсаков подмигнул мне и раскланялся. Я зааплодировала:

— Браво! Брависсимо!

— Ну, пустое! — заскромничал вдруг актер. — Вы мне вот что лучше сообщите, сударыня, откуда вы всегда про все знаете? Я вот ни на миг не усомнился, что дрова наши могут сгореть в печах елсуковского трактира. Но вы-то трактиров не посещаете?

Я пожала плечами:

— Просто я на прошлой неделе слышала, как господин Шишкин спорил с кем-то. Он просил по четвертному,[4] а тот больше чем на двугривенный[5] не соглашался. Наша хозяйка не так давно купила дрова по тридцати копеек за сажень.[6] Так о чем могла идти речь возле дровяного сарая? Ну а кто приходил к Шишкину в тот раз, мне тот же Михеич сказал. Он-то как раз трактиры посещает и всех их хозяев в лицо знает.

— А может, господин Шишкин, напротив, сговаривался с трактирщиком о том, чтобы у того дрова прикупить?

— И притом предлагал более высокую цену, а продавец кричал: «Как хотите, но больше двугривенного с вас по великой дружбе не возьму!»?

— Логично. У вас потрясающие способности, сударыня. Вам бы на сцену, для актрисы жизненная наблюдательность и умение делать выводы отнюдь не лишни.

— На данный момент у меня более скромные намерения. Афанасий Николаевич заболел, и я намерена его заменить на сегодняшней премьере.

Господин Корсаков для начала сделал большие глаза, а затем побледнел вполне натурально.

— Но позвольте! — вскричал он. — Это никак невозможно! А вдруг кто из актеров забудет роль! Это же сочинение господина Шекспира! Тут никак невозможно текст портачить!

Господин Корсаков забегал по уборной — аж в глазах зарябило. Я дала ему вволю выговориться и, лишь когда он умолк, вежливо попросила:

— А вы меня испытайте. И потом, я уже подменяла дедушку. Извольте припомнить.

— Припоминаю. Но то была лишь репетиция. И потом в тот раз мы ставили не «Гамлета»! Не могу я девице четырнадцати лет от роду доверить дело столь ответственное.

— Пятнадцати, — поправила я.

— Что? А все едино! Никак невозможно! Нет, надо поставить суфлером кого-то из актеров.

— Все актеры заняты в пьесе. Вы даже господина Массалитинова из любителей привлекли — Лаэрта играть.

— И все равно — я не могу пойти на такой риск!

— Что ж, извольте отменить премьеру, — со вздохом согласилась я. — Нужно только вернуть зрителям деньги за билеты. Дайте распоряжение кассиру.

Служенье музам, конечно же, бескорыстно. Но возвращать полный кассовый сбор! Покажите мне хоть одного антрепренера, который на это согласится.

— Сударыня, это шантаж! — заявил господин Корсаков, который нес ответственность перед труппой за сборы.

Я пожала плечами, в целом соглашаясь с такой оценкой. Александр Александрович еще чуток побегал по помещению. Потом замер, зажмурился и, покрутив указательными пальцами, попытался их соединить, не раскрывая глаз. Пальцы сомкнулись.

— Быть или не быть? — тем не менее возопил трагик.

— Ну конечно же быть, — оставила я за собой последнее слово.

— Извольте лезть в будку,[7] — пробурчал Александр Александрович. — Репетицию начнем через четверть часа.

— Вот еще! — не удержалась я. — В будке сквозняк. Вот протопят, как положено, и я на спектакле в будку залезу. А сейчас увольте, рискуете без последнего приличного суфлера к вечеру остаться.

Корсаков не выдержал и рассмеялся.

3

Отведенные до начала репетиции четверть часа необходимо было с толком использовать и подготовиться к ней должным образом. Я оставила в каморке Михеича шаль и рукавички, шубку набросила на плечи — хоть в печах уже и гудело жаркое пламя, но в театре все еще было прохладно — и отправилась в буфет.

— Наше почтение! — закричал, завидев меня, наш буфетчик Петруша, и голос его гулко разнесся по пустому фойе. — Несказанно рад вас видеть, сударыня Дарья Владимировна!

— И я вас рада видеть, сударь! — поддержала я его игру. — Петруша, будь добр, сделай мне чаю. С лимоном и медом, но не сладкий и не горячий, а теплый.

— Мне Афанасия Николаевича вкусы известны. Так что сделаю все в лучшем виде и занесу ему к началу репетиции.

— Дедушка заболел, так что мне придется его подменять. Я пока в будку не полезу, сяду с краю сцены. Не потеряешь?

— Не потеряю! — заулыбался Петруша. — Как можно такую красоту потерять?

И, не давая мне сказать что-либо ехидное в ответ — знает ведь, что не люблю я таких комплиментов, перевел разговор на другое:

— А что с дедом? Вчера с вечера был жив-здоров!

— Простудился дедушка. По вчерашней непогоде и слякоти дело это нехитрое.

— Ну, это не страшно. А не желаете ли, сударыня, конфет? Только что самых свежих доставили. Пралине,[8] аккурат такие, как вы любить изволите. Дозволите угостить?

— Не дозволю, Петруша. От конфет во рту липко становится, чего доброго начну шепелявить:

— «Што дальшще? Дальще тищина!» — продекламировала я шепеляво, как будто у меня во рту и впрямь была конфета. — И кому это понравится?

— Мне даже так понравится, мне вас слушать всегда в удовольствие, — засмеялся буфетчик. — А вот и Александр Александрович.

Наш импресарио имел традицию перед началом каждого спектакля или генеральной репетиции, каковые он приравнивал к спектаклям, выпивать рюмочку шустовского коньяка. Поскольку спиртным он никогда не злоупотреблял, к этой его традиции я относилась вполне лояльно. Может, и вправду коньяк голосу способствует?

Александр Александрович поприветствовал буфетчика и, с явным удовольствием на лице, взял в руки уже приготовленную для него рюмку.

— А вот скажите мне, сударыня, — обратился он ко мне, принюхиваясь к рюмке, будто в ней было нечто вкусное — по мне, так коньяк нюхать удовольствие слабое, — возможно вы, с вашими способностями все и про всех замечать, и обо мне что-либо малоизвестное знаете?

Я задумалась, потому как отнеслась к вопросу серьезно. Но Александр Александрович расценил мое молчание на свой лад:

— Да вы не тушуйтесь, говорите как есть. Мне же интересно знать, какие такие слухи обо мне в труппе ходят.

— Да я не тушуюсь. И слухи не собираю, мало ли про кого какие глупости говорят. Я вспоминаю, что мне о вас доподлинно известно. К примеру, что фамилия вашего папеньки Астахов и что есть у вас два брата, которые на сцене выступают под фамилиями Ярославцев и Александров.

— Ну так я этих фактов не скрывал, — разочаровался Александр Александрович, но, секунду подумав, добавил: — Правда, на темы эти особо и не распространялся.

— Иные все же скрывают свои настоящие фамилии, — сказала я. — Потому что причины имеют.

— Так поделитесь тайнами сними! — обрадованно потребовал господин антрепренер.

— Тайнами я бы делиться не стала. А так, для примера, сказать могу. Потому что вскоре все равно и без меня это тайной быть перестанет. Все равно почтальон ей письмо доставил и уже на весь город раструбить успел. О том, что инженю[9] наша, госпожа Никольская Елена, по паспорту числится Евдокией Дуниной. И факт этот скрывает изо всех сил.

— Господи, а чего ж тут такого, что скрывать следует? — удивился мой собеседник.

— Да вы сами догадайтесь, тут все причины очевидны.

— Ну-с, пожалуй, попробую использовать логику на ваш манер, сударыня. Дунина — само собой не слишком для афиши фамилия подходящая. Но и не настолько уж неблагозвучная, чтобы ее скрывать. Тогда что же? Что в имени моем… — продекламировал он из «Ромео и Джульетты» и осекся. — Стоп! Понял! Евдокия — это же у нас Дуня будет, если по-ласковому назвать. Дуня Дунина! Забавно! А для юной актрисы может казаться и совсем уж неприлично смешным.

Александр Александрович с ужасно довольным видом слегка поклонился мне — мол, и мы сообразительностью не обделены, — откинулся на спинку стула и отсалютовал мне рюмкой, которую, наконец, собрался поднести к губам. Но выпить свой коньяк так и не успел: в буфетной объявился наш швейцар, которого, как и Михеича, звали Григорием Михайловичем, и чтобы не путать с первым, для краткости называли Михалыч.

— Господин Корсаков! — завопил Михалыч, едва завидев антрепренера, из-за чего тот едва не расплескал свой коньяк.

— Что ж ты вопишь как оглашенный? — недовольно откликнулся господин Корсаков. — Пожар, что ли?

— Никак нет. Только что был посыльный от господина градоначальника. Тот нонче вечером не сможет быть на премьере, и по оной причине очень просит чуть задержать репетицию, чтобы иметь возможность на ней поприсутствовать. Говорят, не более чем через двадцать минут прибудут. Вот!

— Ну и чего вопить и людей пугать, есть же еще время, — сказал Александр Александрович, тем не менее отставляя свою рюмку и поднимаясь из-за стола. — Хорошо хоть в театре протоплено, — подмигнул он мне, — а то пришлось бы самому градоначальнику в шинели сидеть. Пойду распоряжусь, чтобы господа актеры костюмы одеть не забыли, а то выпрутся на сцену по-домашнему, едва не в халатах и шлепанцах.

Никто из актеров труппы таких глупостей никогда себе не позволял, но не надеть на репетицию неудобный парик или тугое платье могли. А Александр Александрович, видимо, хотел, чтобы спектакль предстал перед глазами начальства в полной красе. Оно и понятно, градоначальник был подлинным ценителем театра, глубоко в нем разбирался, умел даже умное и важное подсказать. Ну и, само собой, нередко способствовал труппе в материальных затратах. Опять же и сама его должность требовала уважительного отношения.

Господин Корсаков, уже было направившийся за кулисы, вернулся и счел нужным предупредить:

— Михалыч, ты вот что, любезный друг, ты тоже ливрею надеть не забудь. Ну и встреть гостя как положено, шинель там прими, проводи в зал или за кулисы. Ну и за мной кого пошли, сообщить о прибытии. Да ты и сам все знаешь.

Он посмотрел на так и не выпитый коньяк, махнул рукой и быстро зашагал за кулисы.

— Вот ведь как обернулось, Петр Алексеевич, — обратилась я к буфетчику, — похоже, придется мне в суфлерскую будку лезть.

— Все понял, Дашенька, — успокоил меня он. — Дорога мне известная и чаю вам подать я не забуду.

4

Генеральная началась чуть ли не через час, сразу после появления в театре градоначальника. Зато прошла на удивление: не всегда при полном зале так славно играют! Особенно порадовал Михеич. В той сцене, где принцу Гамлету является тень отца его покойного, ветер шумел и гром громыхал совершенно натурально. А Офелия, которую исполняла та самая госпожа Никольская-Дунина, даже меня едва не заставила слезу пустить. Что мне по должности ну никак не полагалось. Но все равно, в глазах у меня затуманилось так, что буквы стали расплываться. Хорошо, что никому текст в этой сцене подсказывать не пришлось. Правда, я эту пьесу наизусть знаю и вряд ли бы растерялась, даже не заглядывая в книгу.

Все пять актов пролетели совершенно незаметно. По окончании я вдруг приметила около себя сразу три стакана из-под чая! И когда только Петруша их приносить успевал? Я собрала пустую посуду и понесла стаканы в буфет, чтобы поблагодарить своего благодетеля. Раз все выпила, значит, во рту от волнения сохло, и без чая мне было бы непросто.

Господин Корсаков в одной из лож, как был в костюме принца датского, очень оживленно обсуждал спектакль с господином градоначальником.

— Нет, я просто счастлив, что напросился к вам на репетицию, — прикладывая от избытка чувств руки к груди, говорил ему градоначальник. — В жизни не простил бы себе — пропустить такое чудо. Право слово, едва не плакал от восторга! И уж как жалею, что вечером не смогу быть!

— Благодарю за добрые слова! Но, уважаемый Александр Сергеевич, мне бы больше хотелось выслушать ваши замечания, нежели комплименты. Вы же знаете, как труппа и я лично ценим ваше мнение…

— Помилуйте, какие замечания. Все, просто все было замечательно! Разве что…

Сказанного дальше я уже не услышала, потому что прошла мимо ложи и вышла из зала в фойе.

Петруши за буфетом не было, видимо, отлучился куда-то. Но, не поблагодарив его, уходить мне не хотелось. Поэтому поставив стаканы на стойку, я стала прогуливаться по фойе. Тут сверху, с лестницы ведущей в бельэтаж[10] и на балконы, раздался жуткий топот и вниз буквально кубарем скатился мальчишка в гимназической форме. Завидев меня, он тут же принял серьезный вид и далее прошествовал уже вполне солидно и с серьезным выражением, мало соответствующим его раскрасневшемуся от беготни по лестницам лицу и взъерошенным волосам.

Я фыркнула, но мальчишка не смутился. Напротив, он изменил направление своего движения, подошел ко мне и, поклонившись, можно сказать, галантно, произнес по-французски:

— Bonjour, mademoiselle, — и, осмотрев меня с ног до головы, добавил опять-таки по-французски: — Un peu desordre sur la tete — c'est tres bien pour les jeunes filles.[11]

Я уж было открыла рот, чтобы высказаться в ответ — само собой по-французски — в том смысле, что лучше бы он сам причесался, и еще добавить пару слов по поводу его французского языка и ужасного произношения, но в голове у меня мелькнула мысль, что лучше будет притвориться непонимающей. Вдруг мальчишка в другой раз скажет что-либо более значительное или, того вероятнее, более глупое, в расчете, что его не понимают. Вот тогда мы и отыграемся.

— Чаво? — спросила я, сильно переиграв в изображении простушки.

Гимназист вздохнул, видимо, сочтя меня полнейшей дурой, но нашел нужным ответить:

— Я поприветствовал вас, сударыня, и поинтересовался — не являетесь ли вы актрисой, — без тени смущения соврал лохматый бегун по лестницам.

— Ой, что вы? — сделала я смущенный вид. — Я, конечно, служу при театре, но в куда более скромной должности.

На лице моего визави отразилось очевидное любопытство. Скорее даже искренний интерес. Но, похоже, он был горазд только шутки шутить, а о серьезном сказать сразу засмущался. Смелости он набрался через такую длинную паузу, что мне уже начало становиться скучно:

— Не сочтите мою просьбу нескромной: не могли бы вы мне показать театр, — наконец выпалил он и даже покраснел.

В самой этой просьбе не было ничего удивительного, но я как-то успела настроиться на несерьезность необычного посетителя и оттого даже чуть растерялась. Поэтому и сказала не совсем то, что собиралась сказать:

— А это не вас ли вашему папеньке пришлось у гимназии дожидаться?

— Какому папеньке?

— Вашему папеньке. Господину градоначальнику.

— Э-э-э… А с чего вы взяли, что я сын градоначальника?

— Так в гардеробной всего две шинели висят: одна — взрослого человека, другая — гимназическая. А иных гостей, кроме градоначальника, у нас сейчас в театре нет. И гимназистов иных, помимо вас, тоже нет. Так чью бы шинель могли рядом с его повесить? Наверное, сына. То есть вашу.

Мальчик кивнул, мол, понятно.

— Ну, а почему вы решили, что он меня у гимназии ждал?

— Помимо шинели, там еще и ранец висит. Вряд ли вы его в театр потащили бы из дому или еще откуда. Только из гимназии. Посыльный же от вашего папеньки сказал, что они будут не позже чем через двадцать минут, а прибыли почти через час.

— А вот тут вы и ошиблись! — буквально возликовал мой собеседник — Это не он меня, это я его дожидался. Вернее, ждал-то я не папеньку, а наши сани. Но он на них на станцию ездил по делу. Поэтому и задержался к вам. А гимназия, она же по пути. Вот меня и прихватили, но домой заезжать мы не стали, а то бы совсем уже опоздали. А я этому и так-то обрадовался, а теперь рад втройне.

— С чего бы это?

— Дома скучно: обед, уроки. А здесь я очень хорошую пьесу посмотрел.

— Рада, что вам понравилось. Но это пока еще вдвойне получается: уроки делать не заставляют и пьеса понравилась. Что же в-третьих?

— Опять же очень приятно было встретить человека, способного так непринужденно пользоваться дедукцией. Вы, несомненно, читали рассказы о знаменитом сыщике Шерлоке Холмсе?

— Читала! Вот только логично рассуждать я и без этих рассказов умела. Да и вообще, у мистера Конан Дойля ошибок в рассуждениях немало.

Похоже, мне удалось еще раз ошарашить нового знакомого:

— Это где же вы ошибки нашли?

— Вот, к примеру, есть один рассказ, в котором Холмс с доктором Ватсоном оставленную подозреваемым шляпу рассматривают. Так ваш хваленый Шерлок Холмс не находит сказать ничего умнее, чем что хозяин шляпы очень умный человек. По единственной причине — у шляпы большой размер, следовательно и голова большая, и ума в ней много должно быть. Вам не кажется, что в подобном заявлении логики нет ни на ломаный грош?

— Ну, я как-то это пропустил. Но в большинстве же случаев дедуктивный метод очень точен и выводы мистера Шерлока Холмса…

— Да что ж вы так за мистера Шерлока Холмса переживаете? Это же только истории, придуманные писателем! Мне они тоже очень нравятся, вот только в жизни так редко получается.

Тут мы заговорили про последние рассказы об английском сыщике, кто и что прочел из этих вещей, потом разговор как-то перешел на гения русского сыска Ивана Путилина,[12] а следом на Ната Пинкертона.[13]

— Мне сейчас, ну после ваших слов об ошибках мистера Холмса, даже кажется, что Пинкертон в чем-то его и превосходит.

— Да что вы говорите! Мистер Шерлок Холмс — просто гений рядом с вашим Пинкертоном! Холмс мыслит, разгадывает загадки. А ваш хваленый Пинкертон только и делает, что вынюхивает, подслушивает и подглядывает. Так и узнает обо всем. Понятное дело, что мальчишкам нравится, когда много стрельбы и драк, но литература все же должна давать простор для фантазии и игры разума.

— Ага! Но сами-то вы читаете! Было бы неинтересно, так и читать не стали! Опять же, в сегодняшней пьесе вон сколько народу поубивали, но вы же не станете говорить, что это произведение плохо?

А действительно, чего я так накинулась на бедного Пинкертона? Может быть, он и ни при чем? Может, мне просто захотелось переспорить гимназиста и оставить за собой последнее слово? Только вот с чего бы? Додумать мне не дали, мы так увлеклись разговором, что и не заметили, как подошли господин Корсаков и господин градоначальник.

— Приносим наши глубочайшие извинения, что вынуждены прервать ваш литературный диспут, — произнес Александр Александрович таким тоном, будто и впрямь был весьма расстроен этим обстоятельством, — но вашему оппоненту, сударыня, пришла пора покинуть храм Мельпомены.[14]

Закончил он эту тираду столь печальным вздохом, что все рассмеялись.

— Да уж, сударыня, не обессудьте, но нам действительно пора! — подтвердил градоначальник — Счастливо всем оставаться и удачной премьеры.

Александр Александрович дождался, пока гости отойдут достаточно далеко, и трижды сплюнул через левое плечо.

Чтобы не сглазить удачу. Потом подошел к стойке, где его дожидалась прикрытая салфеткой рюмка шустовского коньяка, с превеликим удовольствием опрокинул его в рот, бросил туда же ломтик лимона и зажмурился от наслаждения. Открыв глаза, он счел нужным подмигнуть мне:

— Сударыня, извольте пройти в зал для получения последних инструкций. Вам полагается их выслушать как участнику спектакля.

5

Времени до вечернего представления осталось достаточно, чтобы успеть прогуляться до дому, пообедать, рассказать дедушке новости и вернуться, в строгом соответствии с правилами, за час до начала премьеры.

Хотя, честно сказать, суфлеру, то есть мне, приходить заранее нужды нет никакой. Тем более что у меня лично все было готово заблаговременно. Но мне всегда нравилась царившая за кулисами в преддверии премьеры суета.

— Александр Александрович, как тебе кажется, мне в этом парике играть или лучше будет вот в этом? — терзала в коридоре нашего антрепренера госпожа Немирова-Бельская.

— Ты, матушка, меня уж в который раз спрашиваешь?

— Так ты мне ответить так и не соизволил!

— Я тебе, матушка, в пятый раз отвечаю: мне все едино — тот парик или этот. Ты, будь любезна, реши это сама.

— Как же я могу сама, когда ты у нас за режиссера? И потом, с чего ты меня начал матушкой величать?

— Так ты, матушка, мне сегодня матушкой приходишься. Или ты не королева Гертруда, а я не принц Гамлет?

— Саша, мне сейчас не до шуток. Уж будь так любезен и скажи: какой парик мне надеть?

— Катя, надень, пожалуй, этот, — господин Корсаков, не глядя, ткнул в один из париков, которыми столь назойливо крутили у него под самым носом.

— Но он же не идет к красному платью в четвертом действии!

Александр Александрович недоуменно развел руками и обвел взглядом всех присутствующих, как бы ища поддержки. Но присутствующих было совсем немного — помимо его самого и госпожи Вельской рядом оказалась лишь я. Тем не менее господин антрепренер кинулся ко мне со всех ног.

— Совершенно забыл напомнить вам, сударыня, что мы урезали ту часть сцены, где Гамлет беседует с Розенкранцем и Гильдерстерном. Вы уж постарайтесь не сбиться.

— Спасибо, что напомнили, — пришлось мне поддержать его игру, затеянную с единственной целью: избавиться от приставаний актрисы. — Не собьюсь, будьте уверены.

Господин Корсаков похлопал меня по плечу и скрылся за дверью своей грим-уборной. Госпожа Вельская так и осталась стоять в одиночестве с двумя париками в руках.

— Екатерина Дмитриевна, а позвольте мне вам совет дать? — обратилась я к ней.

— Да-да, конечно, с удовольствием вас выслушаю, Дашенька, — растерянно пробормотала она в ответ.

— Вы в первых актах, когда в черном платье играете, наденьте вот этот парик. А в последнем — этот. Раз вы платье меняете, то можете и прическу поменять?

На лице актрисы выразилась задумчивость, потом явное удовольствие:

— А что? Это мне нравится. И пусть Саша обижается на самого себя, что не сумел придумать столь очевидного.

Я разделась в комнатке Михеича и отправилась посмотреть, чем он сам сейчас занимается — вдруг ему нужна помощь?

На сцене за закрытым занавесом рабочие проверяли, плавно ли спускается с колосников[15] задник[16] для второй части спектакля. А Михеич менял электрическую лампочку в рампе.[17]

— Помочь не нужно? — спросила я.

— Да нет, спасибо, я уже заканчиваю. Эх, а давно ли при свечах играли? Хотя ты уже и не помнишь?

— Ой, помню, Михеич. Видать, я тоже не совсем уже молодая.

Михеич засмеялся, а я подошла к порталу, то есть к боковому краю сцены, чтобы отогнуть край занавеса и выглянуть в зал. Публика уже начала занимать свои места, хотя большая ее часть сейчас оставалась в холлах и у буфетов.

— Театр уж полон, ложи блещут? — спросил меня управившийся с последней лампой Михеич.

— Блещут, а как им не блистать. И как только публика узнаёт, что спектакль будет хорош? На прошлой премьере едва не треть мест пустовала, а на сегодня все билеты проданы заранее.

— Да уж кассир наш еще с утра в банк ездил выручку сдавать.

— Михеич, ты же в этом городе уже не раз бывал? Как раньше публика театр жаловала?

— Ну, раньше… Раньше совсем иное дело. Это сегодня публика разборчива стала. Ей сегодня только самое лучшее подавай. Насмотрелись зрители на многое. Опять же, как университет здесь открыли, много образованного народу приехало, профессора из Москвы, Петербурга. Этим ерунда всякая не интересна. В былые же годы народ до зрелищ голодный был, вот и ходили в театр в любом случае. В старом еще театре, он деревянный был — как только не сгорел? — а стоял аккурат напротив, на том месте, где сейчас университетские клиники стоят. Так вот, туда всякий, кто полагал себя образованным человеком, считал обязательным прибыть на премьеру с чадами и домочадцами. Бывало, с раннего утра прислугу присылали: ложу приготовить. Вымести, вымыть… И это еще полдела. Ковры с собой везли, самовары. Пока хозяева спектакль смотрят, в фойе дым коромыслом — самовары кипятят. А в антрактах пузатых в ложи тащат, чаи гонять. Само собой, одним чаем дело не обходилось: там и закуски разные, и выпечка, и баранки. Ну а где все это имеется, как же без водочки и наливочек обойтись? Иной раз господа купцы так этим делом увлекались, что им уже все едино становилось, что на сцене происходит. А еще кресла собственные не только в ложи, но и в партер тащить не гнушались. Да всяк норовил кресло побогаче выставить. Так что споры, чье кресло краше, едва до драки не доходили. Да и доходили, честно-то сказать. Такой шум случался, что тушите свечи! Хорошо, если в зале губернатор присутствовал или градоначальник Или главный полицмейстер. Только их и слушались драчуны. Хотя и то не всегда…

— Вот все говорят: тушите свет, а ты всегда про свечи…

— Ну, ты вот представь: в зале скандал, а свечи на сцене зажжены? Играть никак невозможно, а если ждать, когда скандал затихнет, то свечи уж прогорят до половины. Что же, менять их посредине акта? Вот и тушили свечи, если чувствовали, что скандал нешуточный. Потом снова зажигали. Да и действие сначала играть приходилось. Зато на галерее[18] никогда ничего подобного не замечал, хоть там народ попроще собирается. Нынче публика куда культурнее стала.

— Жуть до чего интересно, — сказала я.

— Я вот тоже заслушался, — сказал Коленька Массалитинов, присутствия которого возле нас мы как-то не заметили. — Но у меня к вам, Дарья Владимировна, просьба небольшая есть. Поможете?

Коленькой его все в труппе называли исключительно за глаза, уж очень молодо он выглядел. Высокий, с красивыми черными волосами и мягким взглядом из-под пушистых ресниц, каким любая девушка позавидует. Вот эта мягкость, почти детская, во взоре и делала его еще моложе, чем он был на самом деле. Потому и звали его за глаза Коленькой. Но в глаза обращались непременно по имени и отчеству. В знак уважения, потому что господин Массалитинов[19] хоть и был любителем, но в артистическом мастерстве никому в труппе не уступал. А по таланту рядом с ним мог встать разве что сам господин Корсаков. Вот и я согласилась, не спрашивая даже, о чем он попросит:

— Конечно. Николай Осипович! Можете мной располагать и просить о чем угодно.

Коленька Массалитинов чуть смутился, но просьбу изложил уверенно:

— Помогите мне пройти по тексту сцену дуэли. Там весьма важно быстро на реплики откликаться. Может так получиться, что мне некогда будет услышать вашу подсказку.

— Так идите в мою комнатушку, — посоветовал Михеич, на раз уловив серьезность просьбы и отнесшись к ней со всем уважением. — Везде суета, а там никто не помешает.

Роль Лаэрта, да похоже что и всю пьесу, Коленька знал назубок. Но, тем не менее проговорив с моей помощью текст названной сцены, расплылся в довольной улыбке. Похоже, ему эта дополнительная репетиция придала окончательную уверенность в себе.

— Спасибо вам от всей души! — поблагодарил он и на секунду задумался. — Позвольте, сударыня, но вы же не только в книгу не заглядывали, вы ее и вовсе в руки не брали?

В ответ я лишь пожала плечами, мол, кто еще, если не суфлер, должен текст хорошо знать. Но Массалитинов на мою показную скромность не поддался:

— Так вы всю пьесу наизусть знаете! — восхитился он.

Мне похвала понравилась, и я не удержалась похвастаться:

— И по-английски тоже.

— То-то все в театре к вам, несмотря на ваш юный возраст, обращаются на «вы» и столь уважительно. Позвольте еще раз выразить мою благодарность и мое восхищение! Все! Бегу переодеваться.

Потом, когда спектакль уже был почти сыгран, а принц Гамлет и Лаэрт лежали на сцене мертвыми, он умудрился еще подмигнуть мне и показать большой палец. Благо лежал он таким образом, что лицо и рука его были видны лишь из суфлерской будки. Может, специально так упал? Хотя падал он очень естественно, даже у меня на миг сердце екнуло: на одно крохотное мгновение поверила, что умирает Лаэрт по-настоящему.

6

«Что дальше? Дальше тишина!» — так сказано у самого Шекспира в финале этой самой пьесы. А вот ничего подобного! Шквал аплодисментов! Театру впору было обрушиться. Мне надоело считать, сколько раз закрывался и открывался занавес и актеры выходили на поклон, поэтому я потихоньку выбралась со своего рабочего места. Но и за кулисами царили гвалт и гомон несусветные. Господа актеры поздравляли друг друга с удачей, принимали поздравления от зрителей, пробравшихся за кулисы. А актрисы принимали еще и букеты цветов. Интересно, сколько может такой букет стоить здесь, в Сибири, да по нынешнему времени, когда на улицах уже снег лежит?

— Господа, господа! — над головами разнесся голос Александра Александровича. — Господин Алексей Евграфович Кухтерин[20] в честь премьеры организует фуршет.[21] Приглашены все. Прошу вас — не заставляйте себя долго ждать. Быстро переодеваемся и проходим в фойе.

Кухтерин был не только городским головой, не только одним из самых богатых купцов в городе и хозяином одного из самых красивых и огромных торговых домов, но и известным меценатом,[22] знатоком и любителем театра. Так что вполне мог пригласить всю труппу на фуршет. Понятное дело, что если бы там появился кто-то из обслуживающего персонала, их бы никто не прогнал. Господин Кухтерин прекрасно понимал, что без этих людей спектакль бы не состоялся. Но, все едино, чувствовали бы они себя там не в своей тарелке. Богу богово, а кесарю кесарево. Потому вскоре за кулисами остались лишь Михеич, кассир наш и бухгалтер в одном лице Алексей Иванович, хозяйственный распорядитель Митрофан Евлампиевич да я. Приятно было, что про нас и при таком раскладе тоже не забыли. Примчался один из официантов, принес мужчинам коньяку от господина Кухтерина, а мне коробку конфет, про которые я так и не дозналась — от того же господина Кухтерина они или это Петруша прислал.

Я уж начала собираться домой, но меня чуть задержал рецензент из газеты «Сибирская жизнь» Григорий Алексеевич Вяткин. Собственно говоря, он желал лишь уточнить фамилию артиста, исполнившего сегодня Горацио, тот прибыл в труппу лишь на этой неделе, потому господин журналист не был с ним знаком, а переспрашивать фамилию у самого актера считал неудобным и невежливым. Заняло это буквально секунды, но Григорий Алексеевич еще высказал несколько суждений по поводу спектакля, проверяя на мне, насколько эти суждения справедливы, чтобы использовать их в завтрашней рецензии. Было дело, я не так давно сделала ему замечание из-за такой вот рецензии. Он поначалу обиделся, потом пораздумал и согласился, что правота была на моей стороне. А потом стал, как бы невзначай, подходить ко мне после спектаклей и накоротке их обсуждать. Я и сегодня не была до конца уверена, что он и впрямь не знал фамилии артиста, а не использовал это в качестве предлога. Но мне это льстило, опять же беседовать с газетчиком было интересно. И о театре он много понимал. Единственно, язык у него был уж больно острым. Для фельетонов такое качество было необходимым, а рецензенту порой мешало. Можно было невзначай обидеть актера или актрису, а они люди очень ранимые. Из-за такой незаслуженной обиды у нас и получился тот небольшой скандал, который вылился в такие вот встречи.

7

Наконец господин журналист убежал в редакцию писать свою рецензию, а я вышла на улицу. Какое-то время я размышляла: насколько сейчас поздно и стоит ли мне брать извозчика или лучше пройтись пешком. Как раз в этот момент из театра донеслись несколько хлопков. Я сначала решила, что это в каморке Михеича шампанское открыли, тем более что окно его располагалось как раз над самым крыльцом служебного входа. Но тут же сообразила, что им прислали коньяк, а вовсе не шампанское, а уж покупать его самостоятельно никто из них в жизни не додумался бы. Да и хлопки были слишком трескучими, совсем не так шампанское выстреливает. Опять же — кто станет открывать три бутылки кряду? Ой, я же конфеты забыла! Вот вернусь за своей коробкой, заодно и узнаю, что это за хлопки там раздавались.

Я возвратилась в театр и взбежала по лестнице на второй этаж. Вроде кто-то промелькнул по коридору в сторону выхода в фойе, но я толком не разглядела и не стала обращать внимания. Дверь комнатки, где располагался Михеич, была распахнута, я влетела в нее и не сразу сообразила, чем мне Михеич и его гости показались странными. Ну, сидят втроем за крохотным столиком. Стаканы коньяком наполнены, но стоят на столе. И уж больно неподвижны все трое. Михеич и кассир Алексей Иванович сидели ко мне лицом, а господин хозяйственный распорядитель — вполоборота. Я сперва обратила внимание, что на лицах Михеича и кассира застыло выражение крайнего удивления. Может, даже смешанного с обидой. И лишь потом я увидела, как расплываются у обоих красные пятна на левой стороне груди, там, где сердце. Я шагнула чуть вперед и перевела взгляд на Митрофана Евлампиевича. Во лбу того была небольшая дырка. Кровь из нее совершенно не вытекала, и ее, на первый взгляд, можно было посчитать нарисованной, если бы не ужас, исказивший его лицо. Этот ужас мигом передался от мертвого человека мне самой. Захотелось кричать, звать на помощь. Вот только никому из этих троих помощь была не нужна, это я поняла совершенно отчетливо — слишком точны были выстрелы. И шум поднимать теперь было совершенно незачем.

Я, стараясь ничего не коснуться, что было совсем уж непросто, потому как ноги не желали слушаться и подкашивались, вышла в коридор и, не задумываясь, пошла в сторону фойе. Оттуда шел праздничный веселый гомон, там было множество людей и мне было необходимо до них добраться. А уж среди людей я быстро начну соображать и решу, что же делать дальше.

К счастью, сразу за дверью я увидела знакомое лицо. Коленька Массалитинов пытался потихоньку, не привлекая внимания, пробраться за кулисы. Увидев меня, он вздрогнул:

— Что с вами? Вы так побледнели…

— Со мной все в порядке. У меня к вам просьба. Возможно, господин полицмейстер еще в театре…

— В театре, все еще выражает свои восторги Екатерине Дмитриевне.

— Так вы позовите его сюда. Только тихо. Скажите очень важно.

Массалитинов не стал более ничего спрашивать, кивнул и ушел выполнять поручение. Мне от его серьезности, от того, как он отнесся к моим словам, стало много легче. Как хорошо, что именно он мне встретился первым, а, скажем, не Елена Никольская. Она хоть далеко и не дура, но вряд ли поняла бы все вот так и сразу. И уж точно стала бы обо всем расспрашивать. А мне все еще невозможно было сказать вслух, что Михеича убили.

Полицмейстер появился на удивление быстро, видимо, сказался талант господина Массалитинова, заставил он его поверить в важность происходящего с первых слов.

— Я слушаю вас, — недовольно произнес он, обращаясь ко мне.

— Там… там трое убитых. Из револьвера. Я провожу.

Слова с трудом выдавливались из горла, но, может, благодаря этому полицмейстер и не стал ничего переспрашивать и поверил сразу, лишь побледнел чуть и стал еще строже с виду:

— Господин Массалитинов, — обратился он к Коленьке, — будьте любезны, позовите с улицы городового, а если случится, то двоих. Один пусть у входа в театр встанет и никого не выпускает. Второго сюда пришлите. Но пусть он через служебный вход пройдет…

— Через служебный сразу вверх по лестнице, второй этаж, первая дверь по левую сторону, — пояснила я в ответ на вопросительный взгляд Коленьки.

Массалитинов кивнул, но не убежал сразу, а еще раз вопросительно взглянул, но уже не на меня, на полицмейстера — не нужно ли еще чего-то сделать?

— И поставьте здесь человека, чтобы никого не пускал, пока я не распоряжусь. И еще, постарайтесь привлекать как можно меньше внимания. Не дай бог паника… Да что я говорю, вы и сами человек разумный.

Мы едва успели дойти до нужной двери — хотя надо сказать, что шагала я медленно, потому что ноги все еще едва меня слушались, — как по лестнице раздался грохот сапог, примчался запыхавшийся городовой. Полицмейстер махнул ему рукой, мол, постой здесь, братец, а затем и приложил палец к губам. Городовой так же молча кивнул и стал от двери сбоку. Правда, постарался заглянуть в комнату и тут же стал осенять себя крестным знамением.

Полицмейстер замер на пороге, оглядел помещение цепким, холодным взглядом и повернулся ко мне:

— Заходили?

— Да. На два шага. Но ничего не трогала.

— Весьма похвально. Не страшно еще раз посмотреть?

Страшно, конечно, но не для потехи же просят, для дела. Потому я кивнула и заглянула в комнату.

— Все как было и все на своих местах.

— Да уж, бегать тут нынче некому. Прости, дочка. Закостенел уж душой на службе, вот и шучу невпопад. Хотя если не шутить, то и свихнуться от таких картин можно. Ладно, говори кто здесь кто.

Я начала говорить. Про господина хозяйственного распорядителя получилось почти легко. Наверное, потому что общалась я с ним мало, да и не любила его, честно сказать. Когда указывала на кассира Алексея Ивановича, к горлу подкатил комок. А про Михеича едва сумела досказать, как хлынули слезы. Наверное, это неправильно. То, что я смерть каждого воспринимаю так по-разному. Перед смертью же все равны? Но Михеич мне был как родной, потому и жалко его было много сильнее, чем других.

— Все слышал? — спросил полицмейстер городового. — Позови сюда еще кого из наших, а сам садись на извозчика и гони в управу за следователем.

Городовой вскинул руку к шапке и бегом кинулся вниз. И почти тут же снизу раздался грохот еще одной пары сапог, видимо, прибыл еще один полицейский. Шаги и в ту, и в другую сторону на мгновение замерли, послышались приглушенные голоса, а потом вновь загремели кованые подошвы, и объявился новый городовой. Козырнул начальству и молча, без вопросов, встал у двери.

— Ладно, дочка, — ласково сказал мне полицмейстер. — Пойдем куда в сторонку, я тебя расспрошу обо всем в подробностях да отпущу домой.

Он повернулся к городовому:

— А ты, братец, посторожи здесь до прибытия следователя. И никому ни слова. Нет, ты лучше говори, что, мол, случилось незначительное происшествие, что сам ничего не знаешь и не ведаешь. Только велено не пускать никого.

Он аккуратно, держась одним указательным пальцем за верхнюю часть створки, прикрыл дверь.

— А вы разве не будете осматривать? — удивилась я, хоть слезы и заливали лицо.

— Что?

— Ну, место преступления.

— Не по чину мне это, — хитро улыбнулся господин полицмейстер. — А вправду сказать, у следователя это ловчее выйдет. Я же только натоптать могу. Ну и где здесь найти тихий уголок для разговора?

— Да прямо здесь, — указала я на ближайшую дверь. — Господин хозяйственный распорядитель называет это помещение своим кабинетом, а так это точно такая же каморка. Думаю, двери он запирать не стал, раз сам сидит рядом. То есть сидел…

Я сбилась, потому как было совсем непонятно, что сказать о человеке, который вот только что сидел здесь, в комнатушке Михеича, а сейчас… сейчас он тоже там сидит, но его все равно нет…

Господин полицмейстер не стал ничего говорить, видимо, все понял. Он протянул руку к указанной мной двери и открыл ее.

Справедливости ради можно сказать, что комната эта и впрямь была кабинетом, потому как в отличие от комнатушки Михеича ее большую часть занимал внушительный конторский письменный стол с двумя тумбами. Стол этот был, по сути, пуст: лишь деревянный стаканчик с одиноким карандашом да мраморная подставка под чернильницу. Без чернильницы, которой никогда и не было. Господин полицмейстер не стал усаживаться за стол, а вытащил стоявший за ним стул на середину комнаты, мне же кивнул на точно такой же, но и так уже стоявший по эту сторону стола.

— Ну что ж, давай рассказывай. Догадываюсь, что делать тебе это тяжко, у самого волосы бы дыбом встали от такого зрелища, войди я туда случайно, хоть, казалось бы, и должен был давно уже привыкнуть. Ну да ладно. Мне про тебя говорили, что человек ты весьма рассудительный и все примечающий. Видишь, по какому делу это пригодилось?

Я кивнула и начала рассказывать с того момента как закончился спектакль, а я пришла за кулисы. Полицмейстер слушал внимательно, а если что и переспрашивал, то не перебивал, а как бы подсказывал. Поэтому получилось у меня довольно складно. Только про мелькнувшую тень пришлось повторить.

— Не видно было, потому и не разглядела ничего. Даже сказать, мужчина это был или женщина, невозможно. Дверь как раз закрывалась.

— Ну, хорошо. Разберемся мы с этим. А теперь скажи, с чего ты решила, что убийство было совершено из револьвера? Мне и самому так кажется, но девицам в таких вопросах разбираться не особо положено.

— Ну, то что всех застрелили — это ясно. А про револьвер… Не мог же преступник притащить с собой ружье или винтовку? Значит, был пистолет. Выстрелы прозвучали вот так — Я трижды стукнула по столешнице, стараясь точно повторить услышанные с улицы хлопки. Первый хлопок, небольшая пауза, затем два хлопка почти подряд. — Получается, что пистолет был автоматическим и его не надо было перезаряжать. И потом я слышала, как из револьверов стреляют. У меня папенька офицером был и однажды показывал.

Я не стала рассказывать, что папенька не просто мне показывал, как стреляют, но учил стрелять. К делу это отношения не имело. Да и вспоминать про отца сейчас было не к месту и не ко времени, и так тяжко.

Господин полицмейстер покачал головой. Не то чтобы неодобрительно, скорее удивляясь. Но тем не менее обратился ко мне вновь на «вы».

— Странное, однако, у вас, сударыня, воспитание. Впрочем, ничего предосудительного в том, конечно, нет. Вон как гладко и умно рассказываете, а это важнее. И раз у вас это так хорошо получается, то позволю попросить вас рассказать об убитых. Что вам о них известно, а главное, не случалось ли с ними каких происшествий в последнее время?

— Да я, собственно, господина кассира и господина хозяйственного распорядителя толком и не знала. Алексей Ивановича и увидела-то сегодня вечером впервые за неделю. Так что сказать мне о нем, получается, нечего. Знаю только, что выручку за билеты на сегодняшний спектакль он еще утром в банк отвез. И о том известно было всем. Потому уверена, что никакого ограбления тут быть не может. С Митрофаном Евлампиевичем виделась чаще. Вот с ним происшествие было.

И я рассказала об услышанном разговоре у дровяного сарая и о том нагоняе, который хозяйственному распорядителю учинил с утра наш антрепренер.

— Ну да за такие каверзы никто убивать не станет, — уверенно сказал господин полицмейстер.

Дошел черед рассказывать про Михеича, и тут слезы потекли из глаз сами собой.

— Ну-ну, дочка! Таким молодцом держалась, хоть в гусарский полк записывай! И на тебе! На-ка платок, утри глаза.

Я послушно вытерла слезы пахнущим дорогим табаком и дорогими духами платком и вернула его. Полицмейстер внимательно на него взглянул и удивленно произнес:

— Ты смотри — никакой краски. А смотрю, дочка, на твои глазки красивые и думаю: такие длинные да черные ресницы! Тут без краски дело не обошлось. Ан нет! Вся красота своя.

Я благодарно улыбнулась, собралась с духом и начала разговор про Михеича.

— Михеич у нас шумом занимался.

Мой собеседник понимающе кивнул:

— Знаю.

— Я ему часто помогала.

— Это каким же манером?

— А вот таким, к примеру.

Я взяла со стола стаканчик, вынула из него карандаш, а стаканчиком постучала особым образом по деревянной столешнице. Получилось весьма похоже на стук лошадиных копыт. Потом постучала стаканчиком по мраморной подставке.

— А если вот так стучать, то получится, что лошадь едет по булыжной мостовой.

— Похоже! Как пить дать, похоже! — восхитился полицмейстер.

— Это у меня похоже, — возразила я. — У Михеича получалось так, что не отличишь. А если лошадей надо не одну изобразить, а несколько, то и стучать должны хотя бы двое. И каждый двумя чашками. Или когда одновременно гром и ветер, тоже помогать надо. Гром Михеич всегда сам делал, потому что это сложнее, да и сила нужна, а я барабан крутила, ветер изображала. Михеич в своем деле мастер был, каких поискать! Только никто этого не ценил.

И опять я не сумела сдержаться и заплакала.

— А вот тут ты ошибаешься. Михеич с театральными труппами к нам не в первый раз приезжает. Лет десять тому назад, еще в старом театре, антрепризу держал господин Астахов. Отец нынешнего импресарио. Уж не знаю почему, но труппу он в тот раз собрал неудачную. Играли господа актеры из рук вон плохо. Сборы по такому случаю были ужасные. А тут поставили сочинение господина Шекспира «Буря». Михеич там так отличился, что только и разговоров было, как правдоподобно буря завывала, как гром гремел, ну и про все иное. Так господин Астахов возьми да и устрой Михеичу бенефис.[23] Виданное ли делу, не приме, не лучшему актеру, а мастеру по шумам! И ведь полный сбор получился. Я сам тогда Григорию Михалычу портсигар серебряный подарил. А «Бурю» за сезон еще трижды играли.

Полицмейстер даже встал со стула и стал расхаживать по комнате, так увлекся рассказом. А я смотрела на него и удивлялась. Я ведь его и раньше видела: высокий, подтянутый, мундир на все пуговицы застегнут. Бакенбарды и коротко, под бобрик, стриженные волосы сединой тронуты. Да и в усах седина поблескивает, хоть не так густо. И лицом суров. Челюсть тяжелая, почти квадратная, а глаза темно-серые, но хочется сказать, стальные. Казался он мне надменным и тяжелым в общении. А поди ж ты, глаза, оказывается, по-доброму смотреть умеют, и про людей добрые слова говорить может легко.

— Ладно, дочка, не до разговоров нам сейчас, а будет такое желание, ты ко мне заглядывай. Жаль, не свел знакомство с тобой раньше. Так что без стеснений заглядывай. Я тебе и про твоего Михеича много чего рассказать смогу, и про другое разное. С внучкой познакомлю. Сейчас же не ко времени на разговоры отвлекаться.

При этих словах в дверь стукнули, и вошел еще один человек в полицейском мундире.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — сказал он и замер у порога.

— Здравствуй, Дмитрий Сергеевич! Хорошо, что как раз ты сегодня дежуришь. Дело непростое и скандалом может обернуться. Почитай, в присутствии здесь самого губернатора тройное убийство! Да и присутствие моей персоны, как бы мы с тобой сами к ней ни относились, перцу во все это дело добавляет. Так что ты уж со всем тщанием. Прости, лишнее сказал. Тебя как раз понукать нужды нет. Только ты сначала организуй, чтобы нашего главного свидетеля домой доставили. Да и познакомьтесь заодно, все едино вам еще общаться придется.

— А я вас знаю, — сказал следователь. — Вы внучка Афанасия Николаевича, суфлера. Меня же зовут…

— Дмитрий Сергеевич, я слышала, — не дала я ему закончить.

— Вот и славно. Завтра нам придется поговорить. А пока я вас действительно провожу.

Но провожать Дмитрию Сергеевичу меня не пришлось. За дверью дожидался Коленька Массалитинов и тут же заявил, что ни с кем другим меня не отпустит, а довезет до самого дома и даже в дом заведет. Благо нам по пути по домам возвращаться.

Вечером опять пошел снег и продолжал идти до сих пор. Все извозчики уже сменяли свои экипажи, дрожки и рыдваны[24] на сани. Значит, зима уже наступила окончательно. Кто-кто, а извозчики в этом никогда не ошибаются. Снег плотно устлал мостовую, и сани уже успели его укатать, поэтому вместо привычной тряски по булыжникам катилось не в пример мягко. По всей Почтамтской светились электрические фонари, улица выглядела нарядно. Даже празднично.

Я немного боялась, что Коленька станет меня расспрашивать, но он тактично промолчал большую часть пути. Лишь когда мы свернули в Благовещенский переулок, тихо сказал:

— Какой славный был бы сегодня день.

И вновь замолчал. Возле дома он и впрямь собрался исполнить свое обещание и завести меня прямо в комнаты, только я воспротивилась. Нет, конечно, Коленьку Массалитинова я была бы рада видеть гостем. Да и дедушка был бы рад попить с ним чайку, побеседовать о театре, расспросить про премьеру. Но не в таких обстоятельствах. Несомненно, что и сам Коленька это прекрасно понимал. А раз нет возможности погостить, то и провожать до самой двери меня не стоит. И мы распрощались. Восемь ступенек крыльца я проскочила быстро, но на пороге замерла — все никак не могла собраться с духом, ведь надо было обо всем сказать деду. И раздевалась я долго, все еще пытаясь оттянуть тяжелый момент.

Дед, конечно, вылез из постели и сидел за столом с книгой. Правда, был обвязан поперек груди пуховым платком. Он обрадовался моему приходу, попытался сказать нечто веселое и осекся. Видимо, по моему лицу догадался, что случилось нечто по-настоящему плохое. Я буквально выдохнула из себя:

— Дедушка, только что в театре застрелили Алексей Ивановича, господина Шишкина и Михеича.

Все ж таки дед у меня большой умница. Любой другой тут же запричитал бы: «Как застрелили? Кто ж на такое сподобился?» и прочую ерунду, на которую у меня заведомо не было ответов, раз об этом сразу не сказала. А дед промолчал, хоть и растерялся сильно от таких недобрых вестей, но обнял меня, усадил за стол, посидел рядышком и тихонько сходил в кухню, попросил Пелагею сделать для меня чаю. Только когда стакан оказался передо мной, я поняла, как пересохло во рту от долгих грустных разговоров, от самого происшествия. Эта сухость была, пожалуй, первым, что ощутилось как реальное, а все происшедшее перед тем показалось неправдой и вроде не со мной и случилось. Вот только было это все на самом деле. И держать в себе это было бесконечно трудно. Поэтому я стала все очень подробно рассказывать. Голос дрожал, и я сама себе удивлялась, как это я полчаса назад говорила с господином полицмейстером совершенно ровным голосом и только два раза у меня вырвались из глаз слезы.

Дедушка выслушал меня, не перебивая. Мы помолчали, и мне стало легче. Я последнее время старалась выглядеть взрослее и вести себя по-взрослому. А сейчас мне стало так уютно побыть маленькой внучкой рядом с большим и сильным дедом.

— Вот что странно… То есть странно и непонятно здесь все. Надеюсь, полиция разберется и злодея покарают. Но накануне, прощаясь уже, Михеич сказал мне, ты, мол, когда я умру, поклонись иконе Иверской божьей матери. Я-то думал — это спьяну. Чего ему в его годы да при его здоровье о смерти разговор затевать. А оно вон как обернулось. Может, и впрямь чего чувствовал?

8

Как ни странно, но уснула я, едва коснувшись головой подушки. Но спалось плохо. Все снилась та тень, что мелькнула в дверях, ведущих в театральное фойе. Порой мне казалось, что я вижу того человека, даже узнаю и пытаюсь догнать. Вот только проснувшись, никак не могла вспомнить, кто же мне во сне померещился. В конце концов, я сама на себя разозлилась: с чего вдруг мне эта тень покоя не дает? И тут-то меня осенило, что я и в самом деле видела тень! Не смутный силуэт человека, как мне казалось. Дверь эта открывалась внутрь коридора, и человек, из нее выходящий, был прикрыт уже створкой. Так что видеть его я не могла. А вот его тень на стене видела! В фойе, как раз напротив этой двери, яркая лампа, а внутри полумрак, потому тень была достаточно четкой. И тень эту отбросить мог только мужчина или на крайний случай женщина в мужском платье. Но последнее было бы совсем уж странным, никому бы из дам, присутствовавших в театре, в голову не пришло одеваться в мужское платье. Меня такое открытие отчего-то обрадовало, и я заснула почти спокойно.

Поутру мы даже не успели закончить завтрак, как в дверь постучался полицейский.

— Госпожа Кузнецова кто здесь будет? Барышня, господин судебный следователь просит вас по возможности быстро прибыть в управление полиции. Вот и сани за вами прислал. Да вы из-за стола-то не выскакивайте! Дмитрий Сергеевич сказал, что слишком уж торопить непозволительно.

— Может, тогда и вы с нами чайку выпьете? — предложил дедушка.

— С превеликим бы удовольствием, но на службе не полагается. Опять же в санях наш кучер дожидается, вот и получается, что мне без него чаи распивать неудобно, а всем управлением на чаи напрашиваться — это уже полное невежество. Я уж вас в санях дождусь.

— Поди ж ты! — восхитился дедушка, когда ранний гость вышел из дому. — Не приходилось раньше замечать, что полицейские чины деликатность проявлять умеют, да еще и шутить!

— Так тоже поди люди, — ответила ему Пелагея. — Коли человек не заслужил плохого к себе обращения, чего на него злыднем смотреть и грубить?

— Дед, я тебя прошу…

— Не проси. Не могу я дома сидеть в таких-то обстоятельствах!

— Да знаю я, что тебя не удержишь. Но ты одевайся тепло. Пожалуй, валенки обуй. А я пошла, — сказала я, отставляя в сторону стакан с недопитым чаем.

До управления было совсем рядом, рукой подать. Сначала по нашей улице направо, потом вдоль Обруба, тоже не сильно-то длинной улицы, до базарной площади. Как все же зима меняет город! Второго дня площадь выглядела грязной и запущенной, а сегодня, укрытая снегом, была просто красива. И сразу стало видно, что и торговые ряды, и биржа за ними очень красивы и отличаются благородством линий. А река Томь полностью покрылась льдом и смотрелась бесконечным заснеженным полем.

Мы лихо вкатились во двор и еще более лихо остановились у самого входа в городское полицейское управление.

— На второй этаж, барышня, — сказал мой провожатый и распахнул передо мной дверь.

Я кивнула и стала подниматься вслед за полицейским. Тот проводил меня до нужного кабинета, постучал и, не дожидаясь ответа, отворил двери.

— Дмитрий Сергеевич, госпожа Кузнецова…

— Заводи гостью, — тут же откликнулся хозяин кабинета. — Зачем человека за дверями держишь?

Выглядел Дмитрий Сергеевич усталым, под глазами залегли черные тени. Видимо, ночь он провел совершенно без сна. Но был гладко выбрит, а из-под воротника мундира сиял белизной и свежестью подворотничок.

— Примите мои извинения за столь бесцеремонное вторжение, — принялся он извиняться, помогая мне снять шубку, — но обстоятельства таковы, что задержки не дозволяют. Давайте мы с вами на диване устроимся. Мягче будет и удобнее. Да и мне самому все эти жесткие стулья и допросы…

Он не закончил, а лишь махнул рукой.

— Чаю или кофе не желаете?

— Спасибо. Я как раз закончила завтракать, когда меня к вам позвали.

— Ну, раз вы сыты, то я не слишком буду смущать вас, если допью свой кофе.

Он взял со стола недопитую чашку размером едва ли не в полведра и сел на другой край дивана.

— Сергей Николаевич, господин полицмейстер, подробно пересказал мне все, что узнал от вас накануне. Увы, но это единственная толковая информация, которой мы в настоящий момент располагаем. Поэтому позволю попросить вас еще раз рассказать с самыми мелкими и незначительными подробностями о событиях вчерашнего дня.

Он умолк, давая мне собраться с мыслями, и выслушал мой рассказ, не произнеся ни слова.

— Большое спасибо, — поблагодарил он меня, но был притом явно разочарован.

— Дмитрий Сергеевич, — приберегла я для конца рассказа главную свою новость, — а я, пожалуй, могу достоверно сказать, кто выходил из коридора в фойе. Это был мужчина. И мы, наверное, сможем довольно точно определить его рост.

— Позвольте, но вы только что заявили, что не видели выходящего, да и не могли его видеть, поскольку появились в коридоре точно в тот момент, когда выходивший или выходившая были уже скрыты створкой двери. И что вы видели лишь тень?

— Все верно. Именно тень я и видела, а ночью отчетливо вспомнила, как та тень выглядела. Такую тень мог отбросить только человек в мужском костюме. Могу за это поручиться.

— Так, а это еще что за словесные фигуры? — тут же ухватился за мои слова следователь. — Насчет человека в мужском костюме? Почему не сразу — мужчина?

— Да вы по этому поводу не волнуйтесь, Дмитрий Сергеевич. Я совершенно уверена, что никакой женщины, переодетой в мужчину, в театре быть не могло. Это только в водевилях девицы в мужчин переодеваются, и их никто не узнает. В жизни такой маскарад сразу бы заметили, при таком-то числе народу, что вчера в театре был.

— Ну, спасибо, успокоили. Мне и вправду никто ни о чем подобном не сообщил. Хорошо! Мужская и женская тень, простите, тени человека в мужском платье и в женском должны и в самом деле значительно разниться. И даже вскользь брошенным взглядом это можно заметить. В этом я с вами согласен, а что вашим показаниям можно доверять безоговорочно, мы уже успели убедиться. Но вот каким образом вы собираетесь определить рост?

— Весьма простым способом. Я хорошо запомнила, где была тень от головы. Ну, то место на стене… Если поставить в проем двери другого человека и сравнить, насколько тень от его головы будет выше или ниже того места, то можно либо навскидку сравнить их рост, либо измерить угол падения света и высчитать рост человека с точностью до десятой доли вершка.[25] Пока могу сказать, что человек тот был высоким. И весьма высоким. А это, какая ни на есть, а уже примета!

— Это лишь при условии, что вы видели тень преступника. Хотя в логике вам не откажешь, мисс Шерлок Холмс! Даже допуская, что убийца скрылся в другом месте, а в фойе выходил совершенно невиноватый человек, то он должен был видеть преступника. Или хотя бы слышать выстрелы. Но никто из допрошенных, а мы допросили большую часть присутствовавших в театре на момент совершения преступления, ничего не видел и ничего не слышал.

— Получается, что один из этих людей лжет. И именно этот человек является преступником.

— Я тоже прихожу к мнению, что преступник не успел покинуть театр до того момента, как были перекрыты выходы. Но легче от того не становится. Получается, что все друг друга видели, и никто не отлучался за кулисы. Сейчас мой помощник еще раз проверяет это, но боюсь, что алиби есть у всех А значит, и под подозрением все. И даже если отбросить самых достойных людей, хотя формально такое исключение делать не полагается даже для губернатора, то все равно под подозрением несколько десятков человек Так что если удастся подтвердить ваше сообщение, а тем более вычислить рост… Это даст нам хоть какие-то крохотные шансы.

— А почему вы сказали про несколько десятков человек? В театре же был аншлаг? А это почти тысяча человек.

— Ну, галерею и балкон мы сразу исключили. Для тех, кто смотрел спектакль с галереи и с балкона, устроен отдельный гардероб, все пальто там разобрали еще до того, как начался фуршет. Про большинство из тех, кто занимал места в ложах, партере или бельэтаже, тоже достоверно известно, что они ушли раньше. Господин Кухтерин сделал приглашение определенному кругу лиц. Некоторые отказались, другие приняли приглашение. К примеру, Евграф Иванович сослался на недомогание и велел господину Кухтерину от своего имени передать труппе свои восторги по поводу спектакля, а сыновья его с женами остались. Помимо приглашенных образовалась еще немалая компания из молодежи, каковая, можно сказать, напросилась поучаствовать. Господин Кухтерин не стал препятствовать, более того, пригласил всех к столам, потому как заказ всегда делает с размахом и запасом. Весьма маловероятно, что кто-то сумел спрятаться в театре. В зале работали уборщики. Истопники были на своих местах. Швейцары и те же гардеробщики тоже. Все были на виду друг у друга. И господа актеры уверяют, что в их уборных никого не оставалось. Да вы и сами это подтверждаете. Потому и получается, что искать следует среди тех, кто присутствовал на фуршете. Но от этого вывода, повторюсь, легче не становится.

Дмитрий Сергеевич умолк, отошел к окну, потер воспаленные глаза.

— Эка красотища за окном! Ну что, Дарья Владимировна, прокатимся в театр? Я все равно собирался провести следственный эксперимент и проверить по хронометру, сколько времени вы пробыли на крыльце и насколько быстро после выстрелов вернулись обратно. Заодно и с тенями вашими разберемся. Едем?

— Ну конечно едем!

9

— Хорошо на свежем воздухе, в сон не клонит, — сказал мне Дмитрий Сергеевич, когда сани выехали на базарную площадь и покатили к Новому мосту через речку Ушайку. — Как московской гостье нравится наша сибирская зима?

— Очень нравится, — отозвалась я, кутаясь в полог. — Боюсь, по правде сказать, настоящих сибирских морозов.

— Напрасно боитесь. Морозы и впрямь бывают такие, что птицы на лету замерзают. Только это редкость. Да и человеку в городе они не страшны. Если сыт и тепло одет, то мороз бодрит да щеки румянит. У нас нередко говорят, что сибиряк это не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одет. Да нам с вами и вовсе морозов бояться не с чего. Добежал до места и опять в тепле. Вот тем, кто на улице работает, бывает несладко. Городовым или тем же извозчикам. Но и они не особо жалуются, привыкли. Ну что, перестали бояться?

— Перестала, — наконец-то впервые со вчерашнего вечера я смогла улыбнуться.

— Вот и славно. Как Афанасий Николаевич себя чувствует?

— Да в целом неплохо. Ему бы еще денек полежать — болезнь бы совсем отстала. Но ведь он в театр собрался. Будто без него с похоронами не решат ничего. А вы откуда моего дедушку знаете?

— Григорий Михайлович нас познакомил. Вы уж не удивляйтесь, но я не раз с ними беседы вел. О литературе, о театре, о живописи.

— Только вот трактир Портнова не самое лучшее место для бесед об искусстве, — не удержалась я от замечания.

— Так. А это-то вам откуда известно? Вряд ли Афанасий Николаевич про то рассказывал?

— Ну, дед с Михеичем могли бы заведение и попроще выбрать. Вам же по чину вашему больше «Славянский базар» или другой ресторан подходит. Но для них это как раз дорого. Получается, что место для посиделок вам надо было выбирать, с одной стороны, приличное, с другой — не слишком дорогое. Много ли таких мест?

— Вы правы, немного. Но вы меня опять удивили.

— Опять же от дедушки после посиделок нередко анисовой водкой пахло. А она, по разговорам, наилучшая во всем городе именно у Портнова. Дед плохую водку пить бы не стал.

— А не хотите ли к нам на службу определиться? — он посмотрел на меня, пряча в глазах улыбку, но я лишь пожала в ответ плечами. — Жаль! А еще больше жаль Михеича. Лучших собеседников, чем Михеич и ваш дедушка, я пожалуй что и не встречал. Вот только бывало, как заспорят о сочинениях Шекспира! Страсти разгораются не меньшие, чем в самих сочинениях, о которых спор заходит!

За разговором мы добрались до места совершенно незаметно.

Сегодня в труппе намечался выходной день, но почти все были в театре. В результате на Дмитрия Сергеевича обрушился град вопросов, и ему пришлось приказным порядком потребовать, чтобы все покинули театр. На это последовали возражения, что многих вызвали в театр для дачи свидетельских показаний, и никто потому уходить не собирается. Следователь припомнил, что такое распоряжение дал сам же, так как в управлении столько народу не поместилось бы. Пришлось всех ожидающих допроса отправить в зрительный зал, но большинство переместилось в буфетную. Раз уж буфетчики тоже были вызваны, то посчитали нужным откликнуться на просьбы актеров и открыли буфет. За кулисами снова стало пусто. Почти как вчера. Только осталась я не с господином Вяткиным, а с Дмитрием Сергеичем и двумя его помощниками.

— Ну-с, дамы и господа! Мы с вами поступим следующим образом. Я встану здесь, у самой двери, и буду засекать по хронометру временные отрезки. Вы, Даша, с моим помощником, Андреем Ивановичем, спуститесь вниз и постоите на крыльце по возможности ровно столько же, как и вчера. Когда подойдет время услышать выстрелы, попросите Андрея Ивановича крикнуть нам. Потом подниметесь сюда так же быстро, как вчера. Второй мой помощник будет находиться в комнате, где случилось происшествие. Он изобразит выстрелы и постарается побыстрее скрыться в фойе. Вопросы?

— Дмитрий Сергеевич, как мне выстрелы изображать? Кричать «бах-бах»? — спросил его помощник, который должен был оставаться наверху.

Все рассмеялись.

— Не вижу ничего смешного, — обиделся помощник следователя.

— Прости, Михаил, — успокоил его Дмитрий Сергеевич. — В вопросе и впрямь ничего смешного нет, смешно, как ты его задал. А так правильный вопрос, на крыльце должны наши «выстрелы» услышать. А твое «бабах» вряд ли будет слышно.

— Можно в комнату войти? — спросила я. И, получив утвердительный ответ, распахнула дверь. — Идите сюда. Вот, будьте любезны взять эту доску и положить ее на стол. — Спасибо. Теперь, если взять эту планку и вот так резко плашмя опустить ее на доску…

Я хлопнула планкой по доске, и прозвучал «выстрел». Михаил даже вздрогнул.

— Этой планкой Михеич делал за сценой ружейные выстрелы. Для револьверных нужна другая. Если есть необходимость, могу принести.

— Думаю, это не важно, — ответил следователь. Михаил, попробуй повторить.

У его помощника в целом получилось совсем неплохо. Увлекшись, он попробовал «выстрелить» еще пару раз, из-за чего прибежал переполошившийся городовой, дежуривший у служебного входа. Услышав объяснения, он успокоился и собрался вернуться на свой пост, но почти сразу вновь заглянул в комнатку Михеича:

— Ваше высокоблагородие! Тут не один я переполошился. Господа артисты вон тоже засуетились.

— Э-э-э… прогони их. Да постой у входа, чтобы не лезли к нам, — потребовал Дмитрий Сергеевич. — А мы давайте-ка приступим к делу. Нам еще надо многое сделать. Начинайте, Дарья Владимировна.

Я кивнула и вышла в коридор.

— Вот здесь мы распрощались с господином Вяткиным и он убежал. Я чуть задержалась, чтобы застегнуть шубку, и тоже пошла вниз.

Мы с помощником спустились по лестнице и вышли на крыльцо.

— Я как спустилась, увидела вон там за углом, что господин журналист садится на извозчика, и подумала, что правильнее будет тоже ехать на извозчике, а значит, надо идти туда же, а не в обратную сторону. И тут раздались хлопки.

— Миша, — закричал Андрей Иванович, и почти сразу сверху послышались «выстрелы». Один, второй, третий.

— Тут я подумала, что в комнатке у Михеича шампанское открыли, и чуть поразмышляла об этом.

Все это я говорила не столько Андрею Ивановичу, сколько самой себе. Чтобы лучше все вспомнить и как можно точнее повторить.

— А потом вспомнила про конфеты и решила вернуться.

Я сама отворила тяжелую входную дверь и стала подниматься, перешагивая через ступеньку, как это делала вчера. Поднявшись на второй этаж, мы увидели лишь Дмитрия Сергеевича с часами в руке. Михаила уже не было видно. Успел скрыться за дверью, а сейчас уже возвращался обратно.

— Не успели, сударыня. Хотя и не успели совсем чуть-чуть. Думаю, что преступник должен был уйти сразу после последнего выстрела и если не бежать, то двигаться весьма быстрым шагом. Что и проделал мой помощник. Может, вы чуть дольше задержались?

— Нет, все было точно, как вчера. Но есть одна неправильность. После первого выстрела была пауза. Длинная. Секунды две, а то и больше.

По просьбе следователя я несколько раз отбила ту частоту, с которой вчера звучали выстрелы.

— Повторить! — скомандовал Дмитрий Сергеевич.

В этот раз я появилась на этаже ровно в тот момент, когда закрывалась дверь, и даже успела увидеть тень, которую отбрасывал помощник следователя. Все получилось точно как накануне, разве что тень была при дневном свете совершенно бледной и откидывалась иначе, потому что горевшая вчера вечером лампа не была включена, и фойе сейчас освещалось только светом из окон. Но мы все равно повторили все еще дважды. Наконец, Дмитрий Сергеевич удовлетворенно кивнул:

— Достаточно. По вам, сударыня, часы проверять можно и даже секундомер. Четырежды вы возвращались за одно и то же время с точностью до половины секунды. Да и наш Михаил, кроме первого раза, показывал одно и то же время.

— Вы для этих бегов выбрали именно Михаила, потому что он высокий? — спросила я.

— Совершенно справедливо. Если вы правы и преступник был высок, то и в эксперименте должен участвовать высокий человек Не примите за обиду, Андрей Иванович, но, к примеру, при вашем росте шаг будет короче, и результат мог получиться иным. Давайте теперь тень отца Гамлета замерять. Хотя батюшка датского принца тут и ни при чем. Михаил, будь любезен, распорядись, чтобы в фойе электричество включили.

Михаил ушел исполнять поручение, а мы подошли к дверям, ведущим в фойе театра.

— Дмитрий Сергеевич, посмотрите: стена по большей части окрашена чуть светлее и тень на ней была видна отчетливо. А бордюр по верху чуть темнее. Так вот тень от головы почти касалась бордюра, но все равно оставалась ниже. Мне туда не дотянуться, но если вы протянете руку, то я смогу точно указать самое высокое место.

Дмитрий Сергеевич не просто обозначил рукой указанное мной место, но и пометил его карандашом. Как раз вернулся более высокий из его помощников, а в фойе загорелось электрическое освещение. Когда Михаил входил из фойе к нам в коридор, его тень, ставшая более резкой при свете лампы, скользнула по стене, едва не дойдя до карандашной отметки. Но мы все равно проверили это несколько раз. Получилось, что в это место тень падала лишь в тот момент, когда человек стоял сразу за дверным проемом. Дмитрий Сергеевич сделал на стене вторую отметину, в том месте, куда достигала тень его помощника. Разница получилась всего в палец толщиной.

— Поскольку лампа расположена на стене и находится, по сути, на высоте человеческого роста, то нет особой надобности заниматься геометрическими построениями и вычислениями углов и всяких тангенсов. Будем считать, что человек выходивший из двери, был примерно на полдюйма[26] выше Михаила. Учитывая тот факт, что каблуки у обуви вполне могут разниться в тех же пределах, то большей точности нам все равно не достичь. Итак, господа, все это еще ничего не значит. У нас нет ни малейших доказательств, что выходивший отсюда человек является преступником. Но я все же предлагаю всем нам обратить первостепенное внимание на тех из нашего обширного списка подозреваемых, кто имеет высокий рост, и особо на тех из них, чей рост соответствует полученным нами данным. А это что такое?

Последние слова относились к появившемуся здесь буфетчику с подносом, уставленным стаканами с чаем и тарелками с бутербродами.

— Здравствуйте, — поприветствовал он нас. — Дашенька, Петруша узнал, что вы здесь сыскными делами заняты, и велел вас чаем напоить. Ну и гостей ваших, как же без этого?

От таких слов следователь с помощниками пришли в некоторое изумление и не знали, что сказать.

— Спасибо, Антоша. Ты поставь чай в кабинет Шишкина. Мы сейчас с удовольствием чаю выпьем. Вот только дела закончим.

— Да мы, собственно, закончили, — обрел дар речи Дмитрий Сергеевич. — Так что стакан горячего чая очень кстати придется. Вы, уважаемый, примите нашу благодарность и поблагодарите того, кто о нас заботу проявил.

Буфетчик поклонился и убежал, а мы сели в комнатке, где вчера еще обитал господин хозяйственный распорядитель, и принялись пить чай.

— Нет, каково? — обратился к своим помощникам Дмитрий Сергеевич. — Андрей Иванович! Михаил Аполинарьевич! Каково, я вас спрашиваю? Вот так вдруг узнать, что сие прелестное создание, по мнению обитателей театра, занято сыскными делами, а мы у нее в гостях?

— А вполне справедливо, — задумчиво произнес Михаил Аполинарьевич, которого, скорее всего из-за столь длинного отчества, а не по причине молодого возраста, обычно звали лишь по имени, и отхлебнул чая. — Мы с вами всю ночь бились, огромное число народа опросили, место преступления через увеличительное стекло изучили. И что с того? Да ничего. А Дашенька — вы позволите вас так называть? — хоть крохотную, но зацепку дала. Даст бог, теперь дело сдвинется.

— По-честному, так и я того же мнения, — уже серьезным тоном сказал господин судебный следователь.

— Дмитрий Сергеевич, а орудие преступления не обнаружили? — спросила я, хотя и так уже догадалась, что револьвер не найден.

— Оружие не обнаружено. Мы, само собой, не могли вчера обыскать всех присутствовавших, но полагали, что револьвер утаить при себе не столь просто. Театр же обыскали самым тщательным образом. Но ночью извлекли пули и выяснилось, что речь идет не об армейском оружии, а о совсем небольшом револьвере.

— Вроде дамского «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра? — уточнила я.

Следователь всплеснул руками, посмотрел на своих товарищей, но скоро успокоился:

— Чему я удивляюсь? С вами нужно совершенно отучиться удивляться. Вы правы, калибр именно тридцать восьмой, и патроны с такими пулями предназначены для револьверов этой системы. И если это так, то мы имеем дело с автоматическим оружием, которое легко умещается в кармане.

— Или дамской сумочке, — вновь вылезла я со своими замечаниями.

Но, похоже, о том полицейские успели подумать и сами, потому как все трое согласно кивнули мне.

— Уверен, сударыня, что нет необходимости говорить вам о том, что все эти сведения должны оставаться в тайне? — спросил Дмитрий Сергеевич, и настала моя очередь кивать в знак согласия. — Мы с вами на эти темы беседуем исключительно по причине уверенности, что вы тем или иным путем сами обо всем дознаетесь или догадаетесь.

Я еще раз кивнула.

— Можно еще про дактилоскопию спросить? — поинтересовалась я, чувствуя что встреча наша подходит к завершению.

— А вот дактилоскопию мы не проводили, — ответил Дмитрий Сергеевич. — Сказать причину или сами ее изложите?

— Ну… преступник пробыл в помещении самое короткое время и, судя по всему, ничего не трогал. Дверь была открыта и когда я уходила, и когда вернулась. Следовательно, отпечатки пальцев преступника искать нет смысла. Что же касается двери в фойе, то за ее дверную ручку после преступника брались несколько человек. Первой, к стыду, была я сама. Так?

— Ну слава богу, хоть что-то вы не угадали, — засмеялся следователь. — Доводы вы привели основательные, но отпечатки пальцев мы не снимали по той простой причине, что дело это все же новое и специалист, данной работой занимающийся, уехал в Енисейск. В Енисейске ограбили банк, взяли весьма и весьма крупную сумму. И там работа дактилоскописта оказалась успешной. Пальчики уже имелись в нашей картотеке, личность преступника была определена, и задержать его было делом техники. К слову сказать, в Петербург, в Департамент полиции, прошлым летом приезжала делегация из самого Скотланд-Ярда. Говорят, что удивлялись, как это они от нас в таком важном деле, как дактилоскопия, отстали и спешили опыт перенять. То-то они удивились бы, узнав, что у нас в Сибири, которая, по их мнению, даже не самый край света, а много дальше, успешно применяют столь современные методики.

10

Следователь с помощниками уехали, а я отправилась посмотреть, что творится в театре. Театр бурлил. Но бурлил вполголоса и совершенно безрадостно. Труппу допрашивали по очереди еще один судебный следователь со своим помощником. Видимо, делу придавалось самое серьезное значение, раз привлекли столько сил! Большинство отпущенных после допроса, а из числа труппы так и вовсе никто не расходились, оставались в театре и обсуждали происшествие. В основном строились догадки: кто, как да почему? Но толковых мыслей не высказывалось. При моем появлении все кинулись ко мне, полагая, что я могу знать больше. Вот только сказать я могла лишь то, что и так было уже известно. Но от меня все равно не отставали с расспросами, что было несколько бестактно, потому как судачить о гибели людей мне было тяжело.

Спасли меня дедушка и господин Корсаков. Они вернулись от хозяина театра господина Королева, к которому ездили сообщить, что из-за траура труппа на этой неделе представление давать не будет. Евграф Иванович отнесся со всем пониманием и даже сделал большее. Во-первых, он велел сумму аренды, причитающуюся за пользование театральным зданием в этом месяце, ему не передавать, а использовать на похороны. Потому как все, кто служил при театре, были для него не чужими. Во-вторых, сообщил, что намерен объявить серьезный приз за поимку преступника и сегодня же даст соответствующие распоряжения.

Получалось, что к вопросам следствия все должны отнестись с пониманием еще и потому, что часть приза достанется любому сообщившему любую важную деталь, способствующую поимке преступника. Это не слишком вдохновило — каждый и так старался рассказать буквально все. Но отношение господина Королева к общей беде все оценили высоко.

Кое-кто даже отказался забирать деньги, уже собранные на похороны по подписному листу. Оставшиеся их поддержали. Пусть на фоне денег, пожертвованных хозяином театра, это были жалкие крохи, но каждый считал своим долгом поучаствовать в этом деле.

— Господа! — перебил вновь поднявшийся шум господин антрепренер. — Я полностью разделяю ваше желание. Тех денег, которые у нас сейчас образовались, хватит и на хорошие похороны для наших товарищей, и на то, чтобы оказать помощь родственникам погибших. Другое дело, что господин Шишкин был совершенно одиноким человеком. Но у Алексея Ивановича здесь в городе семья осталась. И у Михеича, то есть у Григория Михайловича, дочь в Ярославле живет. Точно знаю, что он ей время от времени деньги переводил через почту. Я предлагаю прямо сейчас создать комиссию по организации похорон, которая и решит все эти и прочие возникающие вопросы. Если никто не возражает, то пусть комиссию возглавит Афанасий Николаевич, который ближе других был знаком с погибшими. Я сам готов в нее войти. Так что, кто готов помочь в этом печальном деле, записывайтесь.

Готовы были все, но Александр Александрович быстро пресек поднявшуюся суету и сам отобрал в комиссию еще двух человек Екатерину Дмитриевну и артиста Тихомирова. Иван Иванович Тихомиров был по артистическому амплуа комиком, но при этом человеком рассудительным и деловым. Впрочем, как раз комики этими качествами отличались чаще иных артистов.

— А что, господа, не подскажет ли кто, где найти в этом городе приличного гробовщика? — спросил Александр Александрович, закончив с составом комиссии. — Ранее нас бог миловал, и нужды знать такое не было.

— Да чего ж его искать? — отозвался швейцар Михалыч. — Они уж сами прибыли. Двое сразу. В буфетной дожидаются.

— Так мы пойдем в мою гримуборную, а ты окажи любезность и проводи их к нам.

* * *

Следующие два дня прошли суматошно, но невесело. Отпевали погибших в Благовещенском соборе, в двух шагах от нашей с дедушкой квартиры. Храм был красив и богат, иконы мерцали в свете лампад и свечей серебром и даже золотом окладов. Лучились прозрачной чистотой лики святых, глядевшие, казалось, прямо в закрытые глаза покойных. По такому поводу в соборе собрали лучших певчих, и церемония получилась торжественной и печальной до слез. Но я до конца не утерпела, столь грустно стало на душе. Шепнула деду, что на кладбище не поеду и на поминки не пойду. Он с пониманием погладил меня по плечу и говорить ничего не стал. Я еще постояла у ворот собора, провожая взглядом удаляющуюся процессию, и побрела домой.

В комнате было одиноко. Я села с раскрытой книгой, да так и просидела, не прочтя ни строки до самого возвращения дедушки. Тот вернулся усталым и трезвым, похоже, что без Михеича, с которым он так сдружился, ему и вино пить было в тягость.

11

На следующее утро я проснулась рано и никак не могла придумать, чем себя занять. Как жалко, что нет репетиций! Может, в привычной артистической кутерьме за кулисами было бы не столь тоскливо. Невольно мысли переключились на свершившееся в театре преступление. В который раз я принялась вспоминать все, что произошло, все, что случилось до этого, с самого дня нашего приезда. Ничего в голову не приходило. Не могли убитые дать повод преступнику для убийства. Даже господин Шишкин, знакомства которого мне не нравились, вряд ли мог совершить нечто такое, за что убивают. Потом я стала перебирать в уме лица тех, кого видела в театре в тот вечер. Труппу и обслугу я знала неплохо. Труппу так, можно сказать, очень даже хорошо знала. И большую часть гостей, приглашенных купцом на фуршет, тоже хоть как-то, но знала. Были это люди известные, по большей части весьма богатые, так что подозревать их было, по меньшей мере, глупо. Оставались совсем уж неизвестными лишь молодые люди, которые, по словам Дмитрия Сергеича, «напросились присутствовать», да официанты, приглашенные гостей обслуживать.

Чужая душа — потемки, это отрицать невозможно. Но даже с такой поправкой я не могла представить, что кто-то из людей, служивших при театре, был способен на такое злодейство. Ни те из них, кто был высок, ни все прочие. То же смело можно было сказать и об официально приглашенных.

Получалось, что опять-таки остаются официанты и компания молодежи. Вот бы получить от господина следователя весь список да самой посмотреть на каждого! Хотя список мне никто не даст, но его можно попробовать и вычислить. Расспросить того же Петрушу, может, он кого знает. Даже, наверное, знает многих! Возможно, и молодые актеры могли водить с кем-то из той компании знакомство. С другой стороны, полиция лучше моего со всем этим разберется. Тем более что искать надо не рассматривая подозреваемого, а изучая его прошлое. Потому как помимо роста была, пожалуй, еще одна зацепка. Поразмышляв, я уже давно пришла к выводу, что стрелявший был человеком более чем опытным в стрельбе. Уж очень точны были попадания и очень быстро прозвучали вслед друг другу два последних выстрела. Так что стрелявший либо служил (а может, и по сей день служит!) в армии или полиции, либо… Всяких либо получалось довольно много, но от раздумий по этому поводу меня отвлек почтальон. Пришел ответ на мое письмо о возможности сдачи экстерном экзаменов за шестой класс гимназии. Ответ был положителен, и даже дата и место были указаны. Местом почему-то была определена не женская гимназия, а Первая мужская. Что, впрочем, ровным счетом ничего не значило. Мне все едино, где экзаменоваться, хоть в казармах пехотного полка. Те, пожалуй, что и ближе будут. Другое дело дата. До нее оставалось всего-то две недели. Нет, я могла бы сдать экзамены хоть сегодня, но все же хотелось еще раз просмотреть все, что было изучено, сверить с присланной программой и просто настроиться.

Тут же выяснилось, что необходимо купить новую тетрадь, да и писчая бумага заканчивалась. Я обрадовалось всем этим свалившимся заботам, необходимости посетить книжный магазин и просто пройтись по заснеженным улицам. Опять же в книгах порыться можно будет, вдруг поступили в магазин какие новинки? Тогда и дома сидеть станет не столь тоскливо.

Я быстро собралась и вышла на улицу. Снег теперь падал каждый день, и сугробы уже получились внушительные. И на крышах домов снегу собралось изрядно, отчего они стали только наряднее. Большинство домов было украшено деревянной резьбой по наличникам и вдоль крыш, теперь к деревянным кружевам добавлялись узоры из заснеженных веток деревьев. Доски деревянных тротуаров, также укрытых снежной коркой, теперь не стучали под каблуками, а лишь изредка поскрипывали. Тихо, красиво. Меня обогнали сани, запряженные тройкой, проезжая мимо, ямщик оглушительно свистнул и, весьма довольный моим испугом, долго махал рукой. Но тройка свернула на улицу, ведущую вверх по склону Воскресенской горы, и исчезла из виду. Вскоре растаял и звон бубенцов. Вновь стало тихо и пустынно, но чувствовалось, что совсем рядом продолжается жизнь — вились дымки из труб, в домах топили печи, варили обед. Ветер порой заставлял дым прижиматься к земле и вместе с его запахом доносил запахи щей, чего-то вкусного, пекущегося прямо в печи.

Книжный магазин Макушина располагался на углу Преображенского переулка и Дворянской улицы, как раз напротив собора, где вчера были похороны, то есть совсем недалеко от дома, и дошла я до него в пять минут.

Двухэтажное, красного кирпича здание было построено специально под магазин, который занимал почти весь нижний этаж, и оттого магазин был просторен и удобен. В большинстве отделов дозволялось подходить прямо к полкам и просматривать книги. При большом желании можно было даже сесть в кресло и рассмотреть книгу подробнее. Даже чаю можно было попросить. Книг здесь в продаже было десятки тысяч! У нас и в Москве таких магазинов раз-два и обчелся. Так что здесь можно было с интересом пробыть не один час, что я, похоже, и сделала, посмотрев и полистав с десяток книг, а с полки снимала и того больше. Наконец, я выбрала брошюрку с новыми рассказами Романа Доброго про сыщика Путилина, чуть подумала и добавила к ней такую же тонкую книжицу про Ната Пинкертона, и перешла в канцелярский отдел.

— Здравствуйте, — тут же откликнулся продавец, — чем могу быть полезен?

— Здравствуйте, — ответила я. — Мне нужна тетрадь для записей. Не слишком толстая.

Продавец тут же выложил передо мной образцы, и я стала их рассматривать.

— Рекомендую вот эти, — постучал пальцем по одной из тетрадей продавец. — У нас к ним поступили отличные обложки. Изволите взглянуть? Вот полюбуйтесь, настоящая кожа, такой сносу не будет. Прямо к обложке пришит тонкий ремешок, используемый как закладка. Есть специальный кармашек для карандаша, устроенный таким образом, что, когда тетрадь закрыта, он совершенно не мешает.

Я решила приобрести сразу пару тетрадей и предложенную обложку.

— Карандаши, ручки, перья не интересуют? Очень качественный товар. Есть еще новинка — специальная машинка для чинки карандашей. Смотрите, вставляем карандаш и несколько раз прокручиваем. Готово! Карандаш зачинен, острие править не надо, а вся стружка вот в этой коробочке.

Я поблагодарила и отказалась, потому как у меня уже имелась почти такая же точилка для карандашей. Продавец назвал сумму моей покупки, и я принялась отсчитывать деньги.

— Вы сегодня грустны, не иначе после вчерашних похорон? — немного неожиданно спросил продавец. — Не удивляйтесь, город наш не столь уж и велик, а о таком страшном событии судачат на каждом углу. Вас же я давно заприметил, вы же нас часто навещаете. Могу спросить, что в этот раз прикупили для чтения?

Я показала книжки, которые он рассмотрел с искренним интересом:

— И вкусы у вас разнообразные, в прошлый раз Пушкина покупали, сегодня — криминальные рассказы. Я вот тоже читаю почти все подряд. О, вот еще один любитель криминальных историй.

Я обернулась. За моей спиной переминался с ноги на ногу Петя, сын нашего градоначальника, с которым мы познакомились три дня назад. Он, похоже, стеснялся прерывать наш разговор, оттого и стоял позади безмолвно. Продавец тактично отошел в сторону и сделал вид, что занят раскладыванием товара на прилавке.

— Здравствуйте, — наконец заговорил Петя. — Я… Примите мои соболезнования. Мне говорили, что вы были дружны с одним из погибших.

Он неловко помолчал, а потом вдруг сказал искренне и вовсе не так неуклюже, как прежде:

— У меня маменька два года назад померла. Так что я понимаю и сочувствую.

— Спасибо вам, — сказала я, и слезы в который уж раз за эти дни подступили к глазам.

Петя от этого растерялся и вновь стал неуклюже переминаться. Я от такой картины даже улыбнулась. И он в ответ улыбнулся.

— А можно мне о своей просьбе напомнить? Может, вы все же покажете мне театр? Я не из праздного любопытства, мне в самом деле интересно. Ну, все что за кулисами происходит, что и как делается.

— Хорошо, — легко согласилась я. — Но не сегодня.

— Да я сегодня и сам не могу, — обрадовался мальчишка. — Может, завтра?

— Давайте завтра. Только в театре сейчас репетиций не будет. До следующей недели.

— Вот и хорошо. А то я бы стесняться стал.

— Тогда приходите к театру на служебный вход. Во сколько вам удобно?

— В два часа. Если это вам удобно?

— Этак мы с вами будем долго раскланиваться да расшаркиваться друг перед дружкой. Мне вполне удобно. Так что приходите. Можете даже опоздать. Но ненамного!

— Ни в коем случае не опоздаю!

— Тогда до завтра! — распрощалась я и двинулась к выходу.

— Сударыня, а сдача? — остановил меня продавец, и мне пришлось вернуться.

12

Вынужденное безделье мы с дедушкой использовали с большой пользой. Весь остаток дня и первую половину следующего занимались, сверяясь время от времени с вопросами в присланной программе. Все же умный у меня дед. Умнющий! Я уже успела забыть, когда в последний раз ходила в гимназию, с дедом же мы занимались далеко не каждый день. Но все равно я знала от него даже больше, чем требовалось программой обучения. Пожалуй, можно было бы сдать экзамен и за следующий класс. Но тут дедушка меня остудил, велел не зазнаваться, а лучше еще раз решить примеры из геометрии.

Примеры решались легко, я даже о другом думать при этом успевала. Вот чего он бросил учиться в университете и пошел в театр? Был бы сейчас знаменитым инженером или даже профессором. Хотя при театре мне было не в пример интереснее, чем в любом другом месте. Да и деду тоже.

— Все! — сказала я, закрывая тетрадь и отодвигая учебники. — Пойду голову по свежему воздуху проветривать.

— Иди, заслужила! — счел возможным похвалить меня дедушка.

* * *

На улице было морозно, но я совершенно не замерзла. Прав был Дмитрий Сергеич, если человек хорошо одет для зимнего времени, то мороз ему только в радость.

В двери театра мне пришлось постучать. Не припомню, чтобы хоть раз они были заперты. Нет, конечно, на ночь театр запирали, но днем или даже утром было всегда уже не заперто. Открыл мне Михалыч, который по ночам превращался из швейцара в сторожа. Он обрадовался моему приходу, видимо, тоже служил в театре по причине того, что здесь редко бывает скучно, а тут не первый уж день почти никто и не появлялся.

В театре было зябко. Раз нет репетиций, то дрова можно было экономить с полным на то правом.

Я объяснила Михалычу, что жду гостя, которому обещала показать театр, если он, Михалыч, не имеет к тому возражений. Михалыч никаких возражений не имел и даже вызвался включить в зале побольше электричества, чтобы не спотыкаться в полумраке. Я же по привычке зашла в комнату Михеича, чтобы раздеться, и оттуда выглянула в окно. На крыльце уже переминался с ноги на ногу Петя. Часы показывали без десяти минут от назначенного часа и он, должно быть, посчитал нужным дождаться определенного времени в точности. Ну что за детская стеснительность! Временами он бойкий, даже излишне, но порой сверх меры скромен. Пришлось спуститься и пригласить его.

— Я вот что собиралась у вас спросить, да все забывала, — обратилась я к нему, едва он снял свое пальто. — Разве вам не запрещено посещение театра?

— Э-э-э… Это вы про «Гимназический устав»? Так там написано, что гимназистам и учащимся реальных училищ[27] запрещено посещение увеселительных мероприятий, проводимых в вечернее время, а также и в иное время, если таковые мероприятия не предназначены специально для них и не утверждены инспектором по образованию. Еще не положено в любое время посещать некоторые заведения, но театр в тот список не входит. У нас же не увеселительное мероприятие? Ведь так? Скорее образовательного плана?

— Будем считать, что я ваш ответ приняла, так что прошу пройти в зал!

— А если бы я неправильно ответил, вы бы меня за двери выставили?

— Все может быть.

Мы прошли прямо на сцену. Петя замер, оглядываясь кругом и не зная, с чего начать свои вопросы. Я решила помочь ему и заговорила о том, что было прямо перед нами — о зрительном зале.

— Пол в зале называют партер, переднюю часть перед сценой — паркет. Даже если паркетом пол и не выложен. Все одно здесь ставят кресла для самой изысканной публики. Дальше стоят стулья, а совсем дальше, в амфитеатре, нередко бывают и простые скамьи. По бокам располагаются ложи бенуара. Второй ярус — это бельэтаж Там тоже есть ряды и ложи. Верхние ярусы — балкон и галерея, или раек.

— Раек — это потому что на самом верху?

— Ну да.

— Я это, в общем-то, знаю. Только никогда не видел с этой стороны, со сцены. Совершенно иначе смотрится. И сцена из зала куда больше кажется.

Он задрал голову вверх:

— А что там?

— Колосники. Специальное такое пространство, чтобы можно было подвесные декорации спрятать. Тогда в антракте или даже по ходу действия можно быстро поднять одну декорацию, а другую опустить. На одном полотне был лес, на втором уже замок. Это я к примеру.

Петя покивал, а я фыркнула, потому что сделал он это, не опуская головы и все еще что-то рассматривая под крышей. Не знаю что, но еще долго что-то высматривал наверху.

— А я ведь два раза в представлениях участвовал, — вдруг сообщил он мне.

— Не может быть, — удивилась я, хотя особо удивляться было нечему.

— Ну да. Правда, первый раз и вовсе можно не считать. Маменька моя как-то затеяла сцены и живые картины на дому показывать. Я еще маленький был, оттого не все досконально помню. Помню, что сцены из греческих мифов представляли. Одна из сцен была «Суд Париса». Меня нарядили в какой-то балахончик с крылышками сзади, и я по ходу дела должен был держать в руках яблоко. То самое, которое Парис в конце Афродите отдавал. Вот и вся роль. И то ведь не справился. Пока вокруг всякие непонятные для меня разговоры шли, я от скуки яблоко стал грызть. Не то чтобы совершенно съел, четвертинка осталась. Вот ту четвертинку прекраснейшей богине и передали. Смеху было! Господа исполнители потом даже уверяли публику, что это специально так было задумано, чтобы зрителей рассмешить.

Петя увлекся и рассказал все так живо, что и я расхохоталась.

— Вот и вы смеетесь, — загрустил рассказчик.

— Да вы не обижайтесь, история и впрямь комическая приключилась. Я вам при случае много подобных расскажу, в театре они часто случаются. А второй раз вы где играли?

— В Народной библиотеке. Там есть любительский театр, они на праздники представления устраивают. Отец, а раньше и мама им помогали, ну они меня и позвали как-то. У них в тот раз народу не хватало. Роль у меня без слов была, так что рассказывать особо нечего. Да и интересно там не так, как в настоящем театре. Там даже рампы нет, просто помост и занавес. Вы мне лучше покажите, откуда гром гремит.

Я провела экскурсанта к задней боковой нише, в то место, откуда Михеич обычно издавал «громы и ветров шум».

— Вот ваш гром, — показала я на лист железа, одной стороной прикрепленный к деревянному коробу.

— Понял, по железу стучат колотушкой и получается гром.

— А вот и нет. Никто колотушкой не стучит. Сейчас покажу.

Я надела лежащие тут же рукавицы, чтобы не пораниться о железо, схватилась за нижний край листа и встряхнула его. Раздался усиленный коробом грохот, весьма похожий на гром.

— У Михеича еще больше похоже было. Мне попросту силы недостает.

— А можно мне?

— Извольте, только рукавицы наденьте.

Петя трижды изобразил гром и остался очень доволен результатом, хотя по мне получилось у него еще хуже, чем у меня. С другой стороны, дело это не столь уж простое и требует тренировки. Потому я даже похвалила гостя.

— О, а это что такое? — заинтересовался он, завершив практическое изучение действия громоизрыгающего механизма.

— А вот послушайте, — велела я и взялась за один край большой плоской деревянной коробки, середина которой крепилась к специальному штативу таким образом, что все устройство было похоже на качели. Противоположный край опустился вниз, и из коробки послышался шум морских волн, набегающих на берег.

— Вот удивительно! — воскликнул Петя. — Как же так получается?

— Просто внутри насыпан сухой горох. Он перекатывается по дну коробки, которое устроено не плоским, а с ребрами, вот и получается такой звук.

— Никогда бы не догадался. А зачем эти железки висят?

— Вот по ним как раз бьют колотушкой. Вот этой. Не желаете попробовать?

— Желаю, очень даже желаю!

— Только не стучите со всей силы. Потихоньку.

Петя кивнул и ударил по самой массивной железной болванке.

— Так это колокол! — догадался он. — А это будут колокола поменьше, со звуком повыше?

Он тут же принялся проверять свои догадки и даже сумел исполнить нечто, схожее с благовестом.[28] И стал озираться по сторонам, явно в поисках нового приложения сил. Деревянные чашки вниманием он не удостоил, пришлось подсказывать:

— А вот этим можно стук копыт изображать. Берем эти деревянные чашки и стучим ими по доске. Нет, не плашмя опускаем, а одним краем с небольшим наклоном и только после прихлопываем всем ободом. Ну, примерно так. А теперь давайте в четыре руки.

— Это целый конный отряд получается, — воскликнул Петя, вдохновенно выстукивая ритм, соответствующий мелкой рыси. — А теперь давайте галопом!

Я кивнула, и мы застучали куда быстрее.

— И что, это все Михеич, простите, Григорий Михалыч придумал? — не без восторга в голосе спросил Петя.

— Нет. Почти все это было и до него известно. Но вот эти самые механизмы он сделал собственными руками и многое в них усовершенствовал. Вот короб в качестве резонатора для «громовой машины» приспособил. И многое другое придумал. Его даже в Александринский театр звали.

— Так чего же он не пошел? — удивился Петя.

— Не знаю. Может, из-за того, что непоседа по натуре своей. Может, иные причины были.

— Эх, какого талантливого человека убили! — воскликнул Петя и осекся.

— Вы не тушуйтесь, — подбодрила его я. — Я же не кисейная барышня, которая делает вид, что ничего не случилось. Мне и вправду горько, но это же не значит, что все нужно скорее забыть.

Петя понимающе покивал головой, аккуратно положил чашки на прежнее место и тихо произнес:

— А вам ничего не известно о ходе расследования?

— Откуда? И потом, отчего вы говорите шепотом?

— Ну, вы же разговаривали со следователем, — заговорил он чуть громче, но все равно вполголоса. — Опять же я слышал, что как раз вы и сообщили ему единственно достойные внимания факты.

Я пожала плечами: следователю, мол, виднее.

— Вас, видимо, просили ничего не говорить на эту тему? — вопрос прозвучал почти утвердительно, а потому я сказала:

— Ну вот, сами все понимаете, а пытаетесь расспрашивать.

— Нет, коли вы слово давали, то конечно… Но совсем же говорить на эту тему не запрещено?

— Не запрещено, — согласилась я.

— Тогда позвольте мне высказать свои рассуждения по этому вопросу? Я вот что думаю: убийство сделано не для ограбления. Так? Следовательно, это либо месть, либо убийство было совершено, чтобы скрыть нечто опасное для преступника, о чем прознали потерпевшие. Вот и надо подумать, что же такого могло быть известно кому-то из убитых?

— Полиция наверняка этим занимается.

— А вот и нет. У нас в доме был господин полицмейстер, о чем они с папенькой беседовали, я не знаю, но слышал, как он сказал уходя, что в прошлом личностей убитых ничего предосудительного замечено не было и определить с этой стороны мотив убийства не представляется возможным! Потому они сейчас сосредоточились на том, чтобы по возможности сократить круг подозреваемых.

Тут он смутился и счел нужным добавить:

— С меня никто не брал слова молчать об этом. И потом, я никому кроме вас не позволил бы этого сказать.

— Ну и что вы предлагаете? — не стала я укорять его за раскрытие служебной тайны. Невелика тайна, если поразмыслить, так любой человек к тому же выводу придет.

— Я полагаю, что никто в здравом уме не прибежит убивать людей без весомой причины. И еще полагаю, что если убитые были людьми добропорядочными, то это не значит, что не могли по чистой случайности узнать или услышать нечто. Нечто такое, чего преступник опасался раскрывать. Может, они и сами не догадывались, что страшную тайну узнали. Вот и предлагаю подумать над этим.

— Да что же здесь думать? Если даже полиция ни до чего не додумалась!

— А вот здесь вы неправы. Вы же читали рассказы про сыщика Путилина? Это вам не какой-нибудь придуманный Шерлок Холмс! Это настоящий сыщик из жизни! Так он говорил, что причина гибели жертвы зачастую кроется в ее прошлом!

— Что ж вы так о любимом Шерлоке Холмсе? То готовы за него до хрипоты спорить, то вдруг ни в грош не ставите.

— Холмс и Пинкертон персонажи придуманные. И читать про них интереснее, но в одном вы были правы — в жизни все случается иначе.

— Вот и я про то же. Нам же ровным счетом ничего неизвестно, а раз так, то хоть дедуктивный метод используй, хоть «выстраивай кривую преступления», как это делает ваш Путилин, ничего не получишь.

— А вы мне расскажите, что вам известно. Вдруг мне чего в голову придет?

Я фыркнула, мне смешно стало, как какой-то мальчишка собирается сделать такое, на что неспособна полиция. Потом мне показалось, что дело не в полиции. Мне самой стало казаться, что все, что можно было сообразить, я уже сообразила и по этой причине отказываю в возможности сообразить что-то новое Пете. А в его словах были здравые рассуждения. И я стала ему столь же подробно, как до этого рассказывала полицмейстеру, а позже следователю, пересказывать все, что было мне известно.

Петя слушал внимательно, даже пометил кое-что, но, слава богу, не на манжете рубашки, как это часто делал Шерлок Холмс, а в крохотном блокнотике. Я закончила и спросила:

— Ну и какие выводы вы готовы сделать из полученной информации?

— Получается, что Григорий Михайлович и… — он взглянул в блокнотик, — …Алексей Иванович имели кристальной чистоты репутацию.

— Совершенно справедливо.

— Более того, круг их общения столь же вне подозрений.

— И это справедливо.

— Остается господин Шишкин, — он еще раз сверился с блокнотом, — Митрофан Евлампиевич. Вот его персоной и следует заняться тщательнейшим образом.

— Это каким же манером?

— Это я вам завтра доложу, — изрек мой оппонент, убирая в карман блокнот. — Увы, мне пора уходить, но я надеюсь, что завтра мы сможем встретиться еще раз. Тем более что вы так и не показали мне самое важное в театре, а именно, как и где работает суфлер.

Выдав эту тираду с самым серьезным видом, он растянул рот до ушей, наслаждаясь произведенным на меня эффектом.

— Ах вы, негодник! — возмутилась я вполне искренне. — Я уже собралась обидеться на вас за невнимание и пренебрежение к должности суфлера, а вы приберегли это как повод, чтобы добиться следующей встречи. Вы шантажист, сударь!

— Как вы, сударыня, изволите выражаться, совершенно справедливо! — Судя по расплывшейся физиономии, мой собеседник был до крайности доволен результатами своей каверзы.

— Ну да ладно, приходите уж завтра, — дозволила я.

— Quand vous etez en colère, vous etez plus charmant![29] — вместо ответа произнес он по французски.

И опять я чуть было не попалась и не ответила ему на французском же. Но вовремя спохватилась и сказала:

— Не вполне вежливо говорить при человеке на языке, которого тот не понимает.

— Pardonnez-moi cet oubli![30] Я сказал, что если вам будет удобно, то давайте встретимся вновь завтра в это же время.

— Да удобно мне, так что приходите, но не стойте на морозе, а заходите или, в крайнем случае, стучитесь.

13

Я пошла провожать гостя, и тут выяснилось, что в театре помимо нас и Михалыча есть и иные люди. У господина Корсакова, как у антрепренера, имелся свой кабинет. Настоящий кабинет, в котором и серьезных гостей было незазорно принимать. Но он предпочитал все встречи, за исключением самых важных, проводить в своей уборной. Оттуда-то и доносились сейчас голоса.

— Помилуйте, уважаемый Арон Моисеевич, никак невозможно обойтись без арфы. Мне именно арфа нужна и ничто иное, — рассерженно и громко говорил наш антрепренер.

— Нет, это вы меня помилуйте, Александр Александрович, — отбивался невидимый нам Арон Моисеевич, — где же я возьму арфу, коли ее во всем городе нету. Раз у вас такая нужда в арфе, извольте выписать арфу из столицы, и ее вам доставят!

— Когда доставят? К окончанию сезона, когда она уже и ненадобна вовсе будет? Неужто вы не способны найти такой простой инструмент? — не унимался господин Корсаков. — Вы же член Императорского Музыкального общества, известный на всю округу музыкант! Спросите у иных членов общества, у простых знакомых, в конце концов.

— Я уж всех расспрашивал, и членов общества, и не имеющих к нему отношения: нету арфы. Хоть убейте!

Мы невольно остановились, прислушавшись к разговору, что, возможно, было не вполне вежливо, но, как оказалось, с пользой для дела.

— А у нас дома есть арфа, — неожиданно сказал мне Петя. — Маменька раньше играла, а теперь она без дела стоит.

— Как вы думаете, Петя, ваш отец позволит воспользоваться ею?

— Папа, вообще-то, не разрешает маменькины вещи трогать. Но вы же знаете, как он любит театр?

— Так давайте скажем об этом Александру Александровичу.

— Давайте вы сама ему скажете, а то мне уже пора идти, — вновь отчего-то смутился гость. — Au revoir, mademoiselle.[31]

— Всего доброго!

Петя умчался, а мне пришлось задержаться. Влезать посреди разговора было бы неприлично, и я решила дождаться его завершения и сказать обо всем один на один с Александром Александровичем. Впрочем, тот почти сразу и появился в расстроенных чувствах из-за отсутствия столь необходимого ему музыкального инструмента. Его собеседник, Арон Моисеевич, который по контракту заведовал у нас в театре оркестром, тоже был не в духе. Оркестр он собрал небольшой, но очень слаженный, и играли все музыканты весьма недурно. Вот только с господином антрепренером постоянно возникали мелкие недоразумения: то он требовал, чтобы там, где, по мнению Арона Моисеевича, должна была звучать флейта, непременно звучала труба. То что-то иное, но столь же несусветное с точки зрения дирижера. Вот и в арфе он, судя по всему, не видел особой нужды и был расстроен от такой настойчивости господина Корсакова.

— Вы уж еще раз постарайтесь разузнать, — сказал ему Александр Александрович, прощаясь. — Очень мне не хочется от арфы отказываться.

— Хорошо, — сдался музыкант. — Еще раз постараюсь.

— Да вот еще! Все забываю вас спросить, как так случилось, что у вас при вашем-то имени и отчестве получилась фамилия Кукушкин?

— А что вас смущает? — насторожился Арон Моисеевич.

— Да, собственно, ничего не смущает! Просто чаще бывает обратное. Вот скрипач наш — Коган, но притом Владимир Ильич. И это мне понятно. А насчет вас, так это чистое любопытство. Можете и не отвечать вовсе.

— Все очень просто. Я женат на госпоже Кукушкиной. Хоть такое и редко встречается, но я при вступлении в брак взял фамилию супруги.

— То есть вы хотите сказать, — безмерно удивился артист, — что у вашей супруги Сары Абрамовны?..

— Совершенно верно, — кивнул музыкант. — Моя супруга до замужества со мной была вдовой господина Бориса Борисовича Кукушкина. Засим дозвольте откланяться, побегу разыскивать треклятую арфу.

Музыкант удалился в сторону лестницы, а Александр Александрович произнес вслед ему задумчивое «Мм-да-а!» и соизволил заметить мою скромную персону.

— Здравствуйте, сударыня! Вам также не сидится дома, как и мне?

— Не сидится.

— Впрочем, рад нашей встрече. С чего-то именно у вас давно хотел спросить, не посоветуете ли, какую пьесу мне выбрать для бенефиса?

— А тут и думать нечего. Возьмите сочинение Фридриха Шиллера «Братья-разбойники». У вас должен очень хорошо получиться Карл Моор. Да и в целом пьеса весьма хороша, и для иных ролей у нас в труппе есть достойные исполнители.

— Вот! — воскликнул актер. — А Екатерина Дмитриевна меня, можно сказать, отговаривает.

— Боюсь, что Екатерина Дмитриевна в данном случае просто капризничает. Она хотела сыграть Гертруду на своем бенефисе, а вы решили поставить «Гамлета» прямо сейчас как обычную премьеру.

— Так что же она мне не сказала? Вот ведь вам же сказала! — искренне удивился антрепренер.

— Да она никому этого не говорила. У нее на тексте роли было помечено «Для бенефиса», я случайно заметила.

— Некрасиво получилось. Ну, да и сама Катенька могла бы сказать. Опять же при ее таланте для бенефиса ролей найдется великое множество. Но все равно, надо перед ней извиниться. Простите, вы порываетесь что-то сказать, а я и не замечаю. Слушаю вас самым внимательным образом.

— А зачем вам арфа?

— Как зачем? Мы тут затеваем водевиль господина Каратыгина, вот мне и надобна арфа для аккомпанемента куплетам.

— Арфа есть в доме господина градоначальника. Я только что о том совершенно случайно узнала. На ней играла его покойная жена, так вы уж постарайтесь проявить тактичность, когда будете просить.

— А когда это я был бестактен?

— Да хоть с Екатериной Дмитриевной. Могли бы увидеть ее недовольство, но даже спросить не удосужились.

— Ох и горазды вы, Дарья Владимировна, выговоры устраивать. Но вы правы, а я виноват. Спасибо, что подсказали. Ну и за арфу отдельное спасибо. И за Шиллера еще одно.

14

На следующий день, когда мы встретились с Петей, я ждала, что он с места в карьер начнет говорить о расследовании убийства. Но он как раз весьма тактично начал с просьбы показать ему будку суфлера. Поерзав на жестком и высоком стуле, он потрогал зачем-то лампочку, а затем попросил разрешения проверить себя в качестве суфлера.

— Давайте, вы будете как бы играть роль и понарошку забывать текст, а я вам буду отсюда подсказывать?

Я открыла книгу — здесь с прошлого раза оставалась лежать пьеса про «Принца Гамлета» — и пояснила, как нужно говорить подсказки. А раз я была единственной актрисой, то пришлось поискать монолог. Или просто большой кусок текста одного из героев. Первое, что попалось на глаза, была длинная реплика Полония.

Выбравшись на сцену, я встала в позу: закинула голову вверх, одну руку приложила ко лбу, другую отвела в сторону и назад, после чего воскликнула с дрожью в голосе и чуть завывая, как это порой делали плохие трагики:

— Силки для птиц! Пока играла кровь,

И я на клятвы не скупился, помню.

Петя засмеялся. Хотя я и специально старалась его насмешить, но замечание ему сделала:

— А вот смеяться суфлеру не дозволено ни при каких обстоятельствах. Из суфлерской будки видно многое, чего из зала не увидишь. Порой и смешно бывает. Но смеяться никак нельзя — вдруг в зале слышно будет, да и сбиться легко, текст потерять. Так что перестаньте хохотать и извольте работать.

Я начала заново, прочитала три строки и сделала паузу. Петя понял и текст подсказал:

— Нет, эти вспышки не дают тепла,

Слепят на миг и гаснут в обещанье.

Но сделал он подсказку каким-то противным свистящим шепотом. Пришлось объяснять, как правильно приглушать звук, чтобы все сказанное оставалось понятным и четким. Нужного результата мы так и не достигли, хотя сдвиги в положительную сторону были очевидны. Что я и сообщила ученику суфлера. Петя счел это за похвалу:

— Мне бы пару раз прорепетировать, я еще лучше смогу. Пожалуй, напрошусь в суфлеры к Николя Массалитинову, когда они у себя в народном театре станут новую пьесу ставить.

Мы еще посмотрели подъемные механизмы, и лишь после того Петя заговорил про расследование.

— Я вот насчет вчерашнего разговора хотел сказать. Похвалиться мне нечем, лишь самое очевидное в голову приходит. А очевидное состоит в том, что главным подозреваемым у нас является господин Шишкин.

— И в чем же вы его подозреваете? — не удержалась я от колкости. — В том, что он убил двоих человек, после застрелился сам и уж совсем после спрятал пистолет?

Петя лишь отмахнулся от моих придирок:

— Пожалуй, я неправильно выразился. Ни в чем таком я покойного господина Шишкина не подозреваю. Я лишь предполагаю, — для пущей убедительности он поднял вверх указательный палец, — что, скорее всего, именно он мог узнать нечто, за что и был убит. Вот и выстрелы, с ваших же слов, звучали не с равными промежутками, а в определенной последовательности. Сперва один, после паузы два почти слитно. Да и то, что господин Шишкин был убит выстрелом в голову, а двое других были поражены в сердце, тоже о чем-то должно говорить?

О последнем и я думала. Из всего этого получалось, что нашего хозяйственного распорядителя убийца выделил особо.

— Вот я и подумал, что убивать собирались именно господина Шишкина. Два же других убийства совершены с целью устранения свидетелей. Такая вот картина вырисовывается. Следовательно, и искать нужно среди знакомств господина Шишкина.

— Хорошо, — согласилась я. — И более чем логично. Но как конкретно вы предлагаете поступить?

Тут Петя оживился, тут же немного смутился, но все же бойко доложил:

— Помимо прочего, я еще слышал, как Николай Сергеевич, то есть господин полицмейстер, говорил о том трактирщике, что он несомненный жулик и, рано или поздно, полиции придется заняться его делишками. Вот я предлагаю проследить за трактирщиком Елсуковым, а для начала посетить его трактир и присмотреться. Вдруг в самом трактире происходит нечто противозаконное?

Я уж собралась дать своему собеседнику отповедь по поводу незаконных деяний, творящихся на глазах у всех в таком людном месте, как трактир, что выглядело бы по меньшей мере глупо, но почувствовала, что Петя чего-то недосказал, и поинтересовалась:

— И каким же образом вы собираетесь посетить трактир? Трактиры уж точно гимназистам посещать не дозволено, и вас туда попросту не пустят!

Тут и стала понятной причина Петиного смущения: после моих слов он смутился еще больше, чем прежде, и даже густо покраснел.

— Ну же, выкладывайте, что вы задумали! — потребовала я.

— Можно переодеться, а вы мне в этом поможете. Мы же в театре, здесь наверняка найдется все нужное!

— Получается, что вы решили изменить свою внешность таким манером, чтобы не бросаться в глаза среди прочих посетителей? — глядя в глаза собеседнику, спросила я. — Так? Так! А что конкретно вы предлагаете?

— Приклеить бороду, усы…

Я не дослушала до конца про затеваемый гимназистом маскарад, потому что мне стало буквально плохо. Если бы за кулисами не было столь пыльно, то, пожалуй, и на пол бы улеглась — так душил меня смех. Петя сначала жутко перепугался, но, поняв, что скрючивает меня лишь от смеха, разобиделся и отошел в сторону. Но и это меня не остановило, так меня пробрало. Уж не знаю, сколько времени продолжался у меня приступ хохота, но в итоге мне удалось успокоиться. Утерев слезы, я пошла объясняться с великим сыщиком в гимназическом мундире.

— Петя, вы, пожалуйста, не обижайтесь! — обратилась я к нему почти ласково, видя, сколь он расстроен моей реакцией. — Вы просто не знаете, что клеёные усы и борода лишь в свете рампы могут выглядеть как настоящие. Вблизи сразу заметно, что они поддельные. Хотя если очень и очень постараться, то можно добиться, чтобы это обстоятельство не слишком сильно бросалось в глаза. Но только на лице взрослого человека. На вашем же лице они будут как..

— А что такого в моем лице? Лицо как лицо, — тут же вспыхнул гимназист.

— Петя, вы слишком юны и борода вам не пристала, — стараясь загладить свой бестактный смех, я говорила тихо и обстоятельно. — Разве что ее для смеху нацепить. Но вы же никого смешить не собираетесь?

— Вас я уже насмешил. И раз вы такая умная, то и скажите, что следует сделать, а не смейтесь.

— Ох, все эти маскарады хороши для водевилей и комедий. Я как раз на днях говорила господину следователю, что женщину, переодетую в мужское платье, вряд ли не опознают сразу.

И вот тут я задумалась. Нет, мне по-прежнему все эти затеи казались детской забавой. Но отчего и не позабавиться? Отчего не попробовать, коли в том нет ничего страшного? Само собой, делать из Пети усатого гусара — глупость несусветная. Но если его нарядить девицей? Роста он высокого для своего возраста, пожалуй, что повыше госпожи Никольской будет. Вот и получится из него девушка лет восемнадцати, а при желании можно и постарше сделать. Мещанка такого возраста, если она приезжая, к примеру, вполне может отобедать в трактире. Ничего в том особенного нет. Но одного его отпускать не стоит, пусть с этой девицей, что я из Пети изготовлю, будет младшая сестра. Будет кому заказ сделать, потому как в Петиной способности подражать женскому голосу я имела крупные сомнения, слишком он басовит. Вот только как ему такое-то предложить? Ведь обидится, станет спорить. С другой стороны, будет предлог от всей этой затеи вовсе отказаться.

— А пойдемте-ка, Петя, со мной, — позвала я его, так и не придумав в каких словах высказать свое предложение. Решила сразу попробовать, может, ничего и не выйдет. Петя, понятное дело, ничего такого не подозревал и послушно затопал вслед за мной в артистическую гардеробную. «Господи, — подумала я, — его еще и ходить по-человечески учить придется. Вон как топает!»

Большую часть артистических костюмов возят с собой сами актеры. Это большие столичные театры позволяют себе шить специальные платья чуть не к каждому новому спектаклю. Опять же, таких новых постановок они делают за сезон не более десяти, так что могут себе позволить. Такой же антрепризе, как наша, приходится играть за сезон до пятидесяти разных представлений. Потому как редкий спектакль в небольшом городе соберет два-три зала. На каждое представление гардеробом не запасешься, потому костюмов у каждого немного. Один для современного репертуара, другой для исторических пьес, третий для водевиля. Но нередко приходится подбирать недостающие костюмы. Для современных постановок это проще сделать, стоит обратиться к тем из публики, кто побогаче да испытывает большое влечение к театру, так тебе столько всего понадарят! А уж подшить да подогнать по фигуре дело нехитрое. Большинство актеров и сами иголку держать в руках умеют, а можно и к швее обратиться. Иное дело, если потребность возникает в чем-то, что сейчас никто уже не носит. А то и вовсе никогда не носил. К примеру, костюм сатира.[32] Тут уж надо специально шить, а значит, выделять деньги из доходов труппы. Поэтому в каждом театре скапливается довольно много современной одежды и не слишком много иных платьев. И выходило так, что одеть Петю трудностей не составит. А парик мы позаимствуем у Екатерины Дмитриевны. Один из тех, в которых она Гертруду играла, как раз выглядит вполне современно. Вот с такими размышлениями я и привела Петю в нашу гардеробную. И ничего не объясняя, сразу же надела на него парик, удачно оказавшийся на самом видном месте. Я оказалась права, и девица из гимназиста получалась подходящая. Вот только сам гимназист попытался противиться:

— Что это? Это же женское! Я не буду!

— Да в зеркало гляньте, замечательная молодая женщина. Хоть в трактир, хоть по городу на прогулку!

— Не буду я по городу в таком виде гулять!

— Никто и не предлагает. Сходим в трактир, пообедаем, посмотрим, что там творится, и обратно.

Препирались мы долго, но победа осталась за мной, и Петя смирился, как только ему пригрозили, что ни при каких иных условиях расследование проводиться не будет. Платье он надел уже с полным смирением, благо я уже ни капли не смеялась, да и пришлось оно впору. Неожиданно и с обувью вопрос решился просто. Вместе с платьем в гардеробной были ботинки, которые надевала все та же госпожа Никольская. Кто бы сказал, что у нее столь крупная нога, не поверила бы. Но ее обувь оказалась даже чуть великовата Пете.

Сложнее получилось с гримом. Много краски накладывать было нельзя, но и совсем без нее обойтись было бы неправильно. От правильного грима Петя стал бы выглядеть еще чуть старше, что нам и требовалось. Но оттого, что в театре было прохладно, краски никак не хотели размазываться тонко. Пришлось изрядно повозиться. А уж как непросто оказалось красить ему глаза: то моргать станет, то головой вертеть!

Взглянув на себя в зеркало, Петя, неожиданно для меня, остался доволен увиденным и собрался тут же отправляться в трактир. Пришлось придержать его, остудить, так сказать, пыл.

— Вы, Петя, для начала просто пройтись попытайтесь. Да не спеша.

Как и следовало ожидать, встав на ноги, мой подопечный едва не свалился, потому как каблуки были непривычно для него высоки. А далее он запутался в юбке и таки сверзился на пол. Пришлось объяснять и показывать, как надо правильно ходить, как придерживать юбку. Как правильно садиться и вставать, тоже пришлось учить.

— Ну что же вы плюхаетесь всем телом? — возмущалась я. — Чуть подберите юбку, вот таким манером, и аккуратно садитесь на край стула. Не на самый край, а так, чтобы вам удобно было сидеть. Давайте еще раз. Вставая, тоже надо юбку придерживать! До чего же мужчины неуклюжи!

— Может, все-таки бороду наклеить? — предложил измученный муштрой и отчаявшийся добиться положительного результата ученик.

— Вы извольте репетировать, а не делать глупые предложения, — строго потребовала я. — Все сначала. Встаете, проходите по комнате до дверей и обратно, шаг короткий, двигаетесь не спеша… подошли к стулу, развернулись, придержали юбку… Через месяц вы у меня будете грациозны, как воспитанницы Смольного института!

— Как через месяц? — пришел в ужас Петя.

— А вы думали все так просто, раз и готово. Ладно, не бледнейте, сейчас передохнем, потом еще с четверть часа поработаем, и я вас отпущу отдыхать. А ваг завтра мы идем в трактир. Сегодня все равно нельзя, надо вашу одежду в порядок привести, чтобы вы не выглядели как нищенка в лохмотьях с чужого плеча.

Хоть я ругала Петю, но ученик он был старательный и не лишенный способностей. Поэтому к концу наших занятий он уже выглядел вполне достойно. Что удивительно, умудрился даже грим не размазать.

— Вы уж попробуйте дома еще порепетировать, — попросила я его при прощании. — И попробуйте говорить женским голосом. А мне надо еще придумать, как во всем этом маскараде нам отсюда выбраться и вернуться незамеченными.

Последний вопрос меня и впрямь занимал. Мимо Михалыча не проскочишь, следовательно, надо придумать убедительное объяснение нашему столь странному поведению.

15

Мы шли вниз по Московскому тракту, и я забежала чуть вперед, чтобы еще раз полюбоваться на Петю со стороны. Он весьма убедительно выглядел девицей лет двадцати, одетой чуточку старомодно и провинциально. Ну, да и находились мы не в Париже и не в Санкт-Петербурге. Да и там таких девиц среди заезжего народа можно встретить немало. И куда более неуклюжих, чем Петя, который старательно вышагивал по деревянным тротуарам неспешным и недлинным шагом, а на ступеньках чуть приподнимал полы пальто и юбку и аккуратно опускал ногу чуть бочком. Вполне воспитанная девица получилась. Жаль, простудилась бедняжка, вон горло теплым пуховым платком обвязано! Это чтобы объяснить, с чего такая взрослая девица вдруг молчалива, мы ему горло платком укутали. А говорить Пете никак нельзя было позволять. Ужас с повизгиванием у него получался, а не девичий разговор!

Спуск мы преодолели без происшествий и спокойно добрались до нужного трактира, который располагался как раз внизу, там, где улица делала поворот влево. Трактир занимал каменный полуподвал двухэтажного деревянного дома, каких в городе множество. Был он просторен и, несмотря на его расположение наполовину под землей, было здесь довольно светло. И пахло вполне пристойно. Не кислятиной плохо мытых полов и столов, чего я терпеть не могу, а запахами с кухни. Скатертей здесь не было, но столешницы были чисты.

— Присаживайтесь, барышни, куда глаза смотрят, а я сей момент! — на ходу, вернее на бегу поприветствовал нас половой[33] в чистом фартуке.

Народу было немного: обеденное время уже закончилось, а до вечернего притока посетителей было еще далеко. Я выбрала стол в дальнем углу и, взяв Петю за руку, провела его за собой. Мы сняли свои пальтишки и повесили на прибитую к стене вешалку. Петя чуть дернулся, чтобы поухаживать за мной и пододвинуть стул, но я зыркнула на него, и он сообразил не делать этого.

Глаза быстро свыклись с переменой освещения, и я принялась разглядывать посетителей. В дальнем углу от нас обедали крестьяне, скорее всего приезжавшие на базар. Опять же перед трактиром стояли два крестьянских возка, так что можно было с уверенностью считать мою догадку правдой. Еще за одним столом сидела супружеская пара. Он выглядел чиновником невысокого чина, может, коллежский регистратор, может, губернский секретарь, в общем «благородие».[34] То, что приезжие, тут и гадать не надо. Навряд ли чиновник столь невысокого ранга, а значит, и с жалованьем невысоким, станет в будний день обедать в трактире. А по нездоровому виду супруги можно предположить и цель приезда: наверное, в университетские клиники прибыли. Располагаются клиники совсем недалеко, напротив нашего театра, а значит, в ста шагах от этого трактира. Так что присутствие этих двоих здесь вполне понятно.

А вот один из посетителей выглядел, можно сказать, экзотически. Лицо круглое, глаза узковатые, будто щурится все время. Волосы черны, хоть и седина видна, а длиной до плеч. Одежда и того интереснее: кафтан с капюшоном из шкур мехом наружу. Мех пушистый, серый по большей части, но есть отдельные вставки из меха коричневого. На столе перед ним лежала меховая же треухая шапка. Шапка и капюшон оторочены были мехом куда более ценным, чем тот, из которого пошит кафтан, но не соболиным коричневым, а белоснежным. Наверное, из полярной лисицы, песца. Выглядел этот посетитель старше дедушки, но насколько — сказать было затруднительно. Может, ему и пятидесяти лет еще нету, а может — все сто.

Я обернулась к Пете, чтобы привлечь его внимание к столь диковинной персоне, и увидела, что он широко раскрытыми глазами, едва ли не с ужасом, таращится куда-то в угол.

— Что такое? — заинтересовалась я, пользуясь тем, что никого рядом не было.

— Вон там. На стене! — шепотом ответил тот.

Проследив за его взглядом, я невольно фыркнула, возмущаясь такому поведению:

— Ну и чем вас так это животное напугало? Сидит себе тихо, шевелит усами и никого не трогает. На вас уж точно нападать не собирается.

— Но здесь же кушают!

— Петя, главное, чтобы таракан в тарелку не забрался. А на стене от него вреда никакого. Взгляните лучше вон на того дедушку. Вылитый эскимос!

— А! — сказал Петя, посмотрев в нужном направлении. — Это не эскимос. Это эвенк. Может, конечно, и селькуп, они и сами похожи, и одежды носят схожие, но скорее эвенк Они на севере и на востоке губернии проживают испокон веков. Промышляют охотой, рыбалкой. Люди тихие, богобоязненные, хоть иные и по сей день язычниками остаются.

Петя замолк, потому что со стороны кухни появился половой и направился прямиком к нам.

— Чего изволите?

— Вы нам, любезный, суточных щей подайте, — заказала я. — И квасу. Но наперед стакан теплого чая, а то сестра моя простудилась, пусть горло чаем погреет.

— Расстегаи к щам подать или хлеб? Значит, расстегаи. Осмелюсь предложить: имеется прекрасная коньячная настоечка на рябине, замечательно согревает. Притом обладает лекарственными и прочими лечебными свойствами. Не изволите ли по рюмочке? Хорошо, пусть будет квас. И чай. С лимоном? Будет исполнено в один момент.

Чай и впрямь появился моментально, и Петя принялся усердно его прихлебывать. Заниматься в трактире было совсем уж нечем, всю обстановку и немногочисленных посетителей мы уже успели рассмотреть неоднократно. Потому я и обрадовалась появлению перед нами двух внушительных мисок с дымящимися щами.

— Осмелюсь рекомендовать, — сообщил половой, расставляя эти миски перед нами, — если соизволите посетить нас завтра, будет отличная уха. Только что нам поставили наисвежайшую стерлядь. А уж пироги с вязигой у нас таковые пекут, что даже в «Европейской» или «Славянском базаре» навряд ли вкуснее будут.

— Спасибо, если мы и до завтрашнего дня выехать не сможем, то непременно заглянем, — ответила я, а Петя чуть покивал в подтверждение моих слов.

— Ну же, приступайте к обеду, — поторопила я Петю, который тщательно изучал содержимое тарелки.

Тот ничего предосудительного в своей тарелке не обнаружил и отправил в рот первую ложку со щами.

— Вкусно, — сильно удивился он.

— Вот и ешьте, — еще раз повторила я, и сама принялась за обед. Щи наша Пелагея готовила много вкуснее, но и эти были вкусны и наваристы. И квас оказался вполне приятен на вкус, слегка отдавал малиновым листом и чуть пощипывал язык пузырьками.

Я столь увлеклась пищей, что не сразу заметила появление господина Елсукова. Тот обвел заведение хозяйским глазом и направился к столу, за которым сидел эвенк. Говорили они вполголоса, но суть разговора была понятна и по долетавшим до нас отдельным словам, и по производимым собеседниками действиям. Для начала эвенк неожиданно легко поднял объемистый, но оказавшийся почти невесомым кожаный мешок, стоявший до того у его ног, и извлек из него соболиную шкурку. Трактирщик повертел ее в руках, пощупал снаружи и изнутри, тряхнул, рассматривая переливы меха, а в конце подул на него в нескольких местах. Ясное дело, что речь шла о покупке. Елсуков предложил цену, эвенк стал торговаться. Кончилось все тем, что трактирщик небрежно швырнул шкурку своему собеседнику и, поднимаясь из-за стола, уже на ходу бросил:

— Хорошо, добавлю еще по двугривенному, но больше восьмидесяти копеек не дам. Думайте, почтенный, а я пока делом займусь.

— Петя, вы случаем не знаете цен на соболиные шкурки? — потихоньку поинтересовалась я.

— Знаю, и как раз случайно. Мы с папенькой шапку покупали в меховом магазине Сыромятникова на Почтамтской. Так вот господин Сыромятников при разговоре хвастал, что задешево прикупил партию рыжих соболей, по полтора рубля за штуку. Так то рыжий соболь, а этот дед показывал самого что ни на есть ценного — баргузинского. Так что покупатель явно пытается облапошить дедушку. Разбой, одно слово, а не торговля.

— А что, господин Сыромятников такие меха купит?

— Он обычно своих приказчиков отправляет закупать рухлядь в северные поселки. Но и при магазине у него закупочная контора имеется. Я полагаю, что хотя бы те же полтора рубля деду там точно заплатят.

Я кивнула и выбралась из-за стола, чтобы подойти к загрустившему продавцу пушнины.

— Дедушка, — сказала я ему вполголоса, — вы не продавайте здесь свои соболя. Вас обманывают.

— Деньги, однако, очень нужны, — тоже тихо ответил мне эвенк, а голос у него оказался на удивление приятным баритоном. И говорил он по-русски чисто, только немного непривычно.

— Вы сейчас выходите и обождите нас на улице, а мы рассчитаемся за обед и вас проводим туда, где дадут правильную цену.

Собеседник внимательно заглянул мне в глаза, кивнул и направился к выходу. Я вернулась к столу как раз вовремя — в зале появился половой.

— Человек! — позвала я его. — Получите с нас.

— Ровно шестьдесят копеек! — радостно сообщил половой счет за наш обед.

Рассчитаться за обед я доверила Пете. Он, правда, хотел, чтобы это сделала я, но при этом намеревался рассчитаться из своих денег и никак иначе, а я отказывалась их принимать. В конце концов я сказала:

— Хотите платить, извольте. Но уж окажите любезность сделать это сами. В магазине же вы платите, и вас это не смущает!

Петя извлек из кошелька два четвертака и монету в пятнадцать копеек и положил деньги на стол и тут же глянул на меня в поисках поддержки: все ли правильно сделал?

— Спасибо! — сказала я. — Сдачи не надобно.

— Это вам, барышни, спасибо. Не уедете до завтра, так обязательно заходите. На уху.

16

Мы выбрались на свежий воздух и огляделись по сторонам. Наш знакомый эвенк и впрямь дожидался нас неподалеку на противоположной стороне улицы.

— Пойдемте, — позвала я Петю, но тот вдруг замер на месте. Из трактира выходил молодой мужчина, которого мы в общем зале не видели. Одет он был в цивильное,[35] но держался очень прямо, отчего сразу казался отставным офицером. Мужчина быстро удалился, и я спросила Петю:

— Кто-то из ваших знакомых?

— Не совсем. То есть я этого господина видел однажды и никак не ждал встретить его в таком месте.

— И что же вам показалось странным?

— Видел я его выходящим из гостиницы «Европейская», и, судя по тому как с ним швейцар прощался, он там в постояльцах. Так с чего ему в таком трактире обедать? При гостинице одна из лучших рестораций, и «Славянский базар» от нее в двух шагах.

— Так он, может, вовсе и не обедал здесь? Мы же его за столами не видели.

— Тогда еще непонятнее получается.

Я чуть задумалась, потому как и мне мужчина показался знакомым. Не совсем знакомым, но где-то я его должна была видеть. Скорее всего, что в театре.

— Пойдемте уже, — прервал мои раздумья Петя. — Нас же ждут.

Мы перешли через улицу, и я обратилась к дедушке-эвенку:

— Это вы правильно сделали, что меня послушались. Мы вас проводим в нужное место. Только на минуточку зайдем по пути в другое место, а то моей сестре переодеться надо.

— Надо, — согласился эвенк. — Может, она тогда братом станет?

Произнес он это совсем наивно, но в глазах мелькнула хитринка. Видя нашу растерянность и смущение, он ласково добавил:

— Хороший глаз должен все видеть. Когда правду говорят — видит. Когда правду скрывают — видит. Умный язык про все молчит.

По пути до театра мы успели познакомиться. Нашего попутчика звали Алексеем. Свое прежнее имя, которое было у него до крещения, Алексей тоже назвал, но я, к стыду своему, не вполне поняла, а переспросить застеснялась. Дедушка Алексей отказался заходить в театр и стал снова дожидаться нас на улице. Переоделись мы быстро, больше времени ушло, чтобы оттереть Петеньку от грима.

Увидев гимназиста в его подлинном обличье, старый эвенк одобрительно покивал головой и поцокал языком, но слов никаких произносить не стал. Да и большую часть пути до магазина Сыромятникова — очень удачная, надо сказать, фамилия для торговца мехами[36] — молчал, лишь коротко отвечал на наши вопросы. Впрочем, из вежливости и мы старались много вопросов не задавать.

У конторы мехового магазина мы все же не удержались от того, чтобы не войти в нее вместе с провожаемым. Взглянув на меха, приказчик соскучился лицом, долго теребил каждую из двух дюжин шкурок и весьма неохотно назвал цену:

— Как хотите, но больше двух рублей за шкурку я не дам.

Петя бросил на меня весьма довольный взгляд: мол, а я что говорил? Дедушка Алексей тоже оживленно заблестел глазами, но я их обоих остановила и сама обратилась к приказчику.

— Как же так? — возмутилась я. — Вы взгляните, какой прекрасный мех! Настоящий баргузинский соболь! Добавьте по пятидесяти копеек, хотя и это не цена!

— Извольте сударыня, добавлю. Но по десяти копеек, не более!

Мы стали отчаянно торговаться, а дедушка Алексей и Петя только молча хлопали глазами. Торг, ко всеобщему удовольствию, завершился на двух рублях двадцати пяти копейках за каждую шкурку, итого за две дюжины соболей вышло на круг пятьдесят четыре рубля ровно.

Получив деньги, дедушка Алексей явно собрался поделиться, но, наткнувшись на мой взгляд, лишь сказал:

— Спасибо, однако. Хорошее всегда хорошим отзывается.

Он поклонился и зашагал прочь легкой скользящей походкой.

— Откуда вы так в мехах разбираетесь? — спросил меня Петя, глядя вслед новому неожиданному знакомому.

— С чего вы взяли, что я в них разбираюсь?

— Вы так ловко торговались. Я прямо-таки заслушался.

— В мехах я, Петя, разбираюсь плохо. О том, что соболь бывает рыжий или, к примеру, баргузинский, я от вас и узнала сегодня в трактире. А вот приказчиков я и вправду знаю неплохо. Этот из самых порядочных оказался, а цену чуть занизил не из жадности, а для порядка. И для того чтобы поторговаться можно было — какое ни на есть, а развлечение.

Петя проводил меня до книжного магазина и пошел домой вверх по Дворянской улице, а я пошла по Преображенскому прямо к своему дому. Хорошо, что мы все же разыграли этот маскарад. И весело было, и доброму человеку помогли. Деньги дедушке Алексею были нужны для какого-то весьма важного дела, в чем я была убеждена без малейших сомнений.

И все не шел у меня из головы постоялец гостиницы «Европейская», встреченный нами у трактира. Если я его в театре видела, то не мог ли он быть и на премьере «Гамлета»? То есть как раз тогда, когда было убийство совершено.

Я тут же прикинула рост мужчины, на глаз получалось, что он ниже Михаила Аполинарьевича, хотя очень ненамного. По-другому говоря, в подозреваемые он не годился. Опять же, смутно очень, но все одно казалось мне, что видела я его не просто среди многочисленных зрителей, иначе с чего бы он мне в память запал? Больше того, что-то неправильное мне во всем его облике показалось. Только что? Но не вспоминалось мне подробностей, как я ни старалась. Я настолько задумалась, что едва не прошла мимо своего крыльца.

17

Еще раздеваясь в прихожей, я услышала голос нашей хозяйки, Марии Степановны:

— Нет уж, Афанасий Николаевич, позволю возразить вам, что не все и не завсегда к пользе делается. Вот железная дорога, к примеру взять. Мне она ни к чему. Положим, выберусь я куда съездить раз в десять лет. И что с того? Я и в санях привычная. А сколько народа понаехало с той поры, как ее к нам в город проложили? И приличных людей с того народа совсем немного. Больше народишко всякий ушлый. Да вот хоть бы все, что в театре случилось? Разве ж раньше такое возможно было? Оно, конечно, смертоубийства случались всегда, но то понятно было. Из-за пьянства, или грабеж А это что же? Пришел злодей, пострелял трех человек, а зачем и для какой надобности — неведомо. Может, и без надобности, а из одного голого злодейства. В прежнее время такого никак случиться не могло.

Сидели они с дедом культурно, за самоваром. И беседовали неспешно. Загляденье. От чаепития в доме сделалось еще уютнее: дымком чуть попахивало, медом. Поскрипывали гнутые венские стулья, потрескивали дрова в печи. Тепло, благодушно. Еще бы и сам разговор шел о чем-то приятном, так и вовсе идиллия. Но получалось, что не у меня одной страшное убийство из головы не идет.

— Здравствуйте, Мария Степановна, — поздоровалась я, заходя в гостиную.

— Здравствуй, Дашенька, — приветливо откликнулась хозяйка. — Не замерзла ли? Присаживайся, чаю выпей.

— Спасибо за приглашение, с удовольствием выпью!

Я села к столу, а Мария Степановна пододвинула мне стакан:

— Ты уж по-свойски, сама наливай, как тебе нравится.

— Дедушка, я сейчас в театре была. Велено передать, что с завтрашнего дня репетиции возобновляются.

— Получается, не одному мне дома не сидится! довольным голосом заявил дед. — Всех к работе тянет.

— И правильно, — поддержала его хозяйка. — Бездельем горю не поможешь, а дело тоску гонит.

* * *

Труппа на следующий день, то есть на два дня ранее первоначально назначенного срока, собралась без всяких задержек Александр Александрович тут же объявил, что к следующей неделе будет готовиться комедия «На всякого мудреца довольно простоты», сочинение господина Островского, и водевиль[37] Петра Андреевича Каратыгина «Вицмундир».[38] Которые он сейчас и прочтет всей труппе для предварительного знакомства. Пьесы были всем известные, знакомить с ними надобности не было, но возражений не последовало. Читал господин Корсаков отменно, будто и не один человек читает, а множество актеров произносит слова каждый своей роли. Нет, не так. Это сам Александр Александрович играл зараз все роли, да так, что порой выходило лучше, чем после на спектакле. Кто умел внимательно слушать, тому позже и надобности не было переспрашивать, как то или иное место правильно сыграть. Разве что уточнить, с какой стороны выйти да где встать или присесть. За Глумова Александр Александрович читал особенно интересно. Тот в разговорах со своей маменькой разговаривал вполне обычно, в других же сценах начинал смешно грассировать[39] на французский манер, а порой даже добавлял немецкого акцента. Многие не могли сдержать в таких местах смех. И вовсе не потому, что читал именно господин антрепренер, а было и в самом деле ужасно смешно.

Закончив, он попросил дедушку раздать списки ролей каждому из актеров и артисток. В таких списках была не вся пьеса, а лишь тот текст, который актеру надлежало учить для своей роли, да реплики иных персонажей, с которыми тому приходилось общаться по ходу действия. На этом дневная репетиция была завершена, а после обеда должна была начаться репетиция первого акта на сцене. Народ принялся расходиться на обед, но тут примчался Арон Моисеевич и сразу закричал:

— Можете меня казнить, сударь мой Александр Александрович, но нигде треклятой арфы нет! И сил моих больше нет. Отчего бы вам не попросить балалайку или там домру? Эти инструменты и в магазинах продаются, и в каждом трактире на них играют.

Выдав эту возмущенную тираду, он плюхнулся в кресло первого ряда и принялся утирать лицо огромным носовым платком, из какого, наверное, получился бы чехол для того же кресла.

— Позвольте, Арон Моисеевич! — возмутился Александр Александрович. — Как же мы куплеты на манер французских будем под балалайку исполнять? Это совсем даже не годится! И домра тут не подходит совершенно.

— Подходит не подходит — мне уже все едино, — трагическим тоном сказал музыкант и тут бросил взгляд на сцену, посреди которой стояла арфа.

Для начала он покачал головой, затем погрозил антрепренеру кулаком, затем рассмеялся:

— Вам бы только шутки шутить, Александр Александрович!

— Покорнейше прошу простить меня, — раскланялся тот в ответ, впрочем, без тени раскаяния. — Совсем вылетело из головы предупредить вас, что необходимый инструмент уже имеется в наличии.

Мы уже оделись и собирались выходить, когда Александр Александрович остановил нас:

— Господин Королев обещали уже сегодня, край завтра, прислать нового хозяйственного распорядителя и нового кассира. А вот Михеичу замены пока не ожидается. Вот я и хотел вас попросить, Дарья Владимировна, заменить его на ближайших спектаклях. Я пока специально не беру в репертуар ничего, где есть сложности по этой линии. Так как?

— Да с превеликим удовольствием.

— А вы, Афанасий Николаевич? Не возражаете?

— Так она все равно почти все время в театре проводит. Пусть при деле будет. Опять же не зря ее Михеич учил своему ремеслу и хвалил за успехи.

— Вот и славно, договорились. Только вы, Афанасий Николаевич, ни свое, ни Михеича искусство ремеслом не называйте. Вон господин Станиславский говорит, что театр с вешалки начинается. А уж он, судя по его работе, лучше многих понимает, что нет в театре ничего неважного и что каждый в нем искусству служит.

— У того же господина Станиславского суфлеров нет, — хотел было возразить дедушка, но господин Корсаков сделал такую мину на лице, что договаривать он не стал.

— Понятное дело, что господин Станиславский имеет возможность месяцами новые постановки репетировать, — сказал Александр Александрович, довольный тем, что ему перестали возражать. — Того же «Гамлета» больше года готовили. Тут можно с актеров требовать знание роли назубок. Нашим же артистам без вас совершенно не обойтись.

* * *

Едва мы после обеда вновь переступили порог театра, как мне сказали, что меня гость дожидается. Я подумала, что это Петя пришел, но в каморке Михеича сидел совсем другой человек в меховых одеждах. Дедушке я успела рассказать о новом знакомом, хоть и не сообщила, при каких обстоятельствах мы познакомились. Так что дед не особо и удивился, поздоровался с гостем за руку, представился и ушел на сцену.

Выглядел дедушка Алексей куда веселее вчерашнего, видимо, деньги и впрямь нужны ему были для важного дела, и дело это было уже сделано.

— Здравствуй, — сказал он мне. — Подарок принес. Деньги не стала брать, а подарок взять надо.

Он извлек из своего безразмерного, но невесомого мешка пушистую меховую шапочку. Но вовсе не похожую на ту шапку, что носил сам, а очень модно пошитую. Но соболь, из которого она была сделана, был такой же красивый, как и те, что он продал накануне. Я поняла, что, отказавшись, могу и обидеть хорошего человека, не стала отнекиваться, а взяв невесомое изделие в руки, тут же захотела его примерить. Жаль, зеркало у Михеича маловато, ну да ничего, позже у кого в гримерной рассмотрю получше.

— Угодил? — спросил эвенк.

— Еще как угодили! Спасибо вам большое.

— Вчера дочь привез к докторам. Медведь ее обидел. Ногу теперь лечить надо. Нельзя в тайге хромой быть. Доктор сказал, чтобы нога ходила, дорогое лечение нужно. Теперь все хорошо, денег хватило, скоро бегать будет.

— Да как же она с медведем встретилась? — удивилась я.

— Мы в тайге живем. Медведь в тайге живет. Встретились. Дочка в больнице. Шкуру медведя твоему брату подарю.

— Вы хотите сказать, что ваша дочь убила медведя!

— Сам виноват. Зачем напал? Зачем спать не лег, если уже зима, зачем по тайге ходил?

— Вы, наверное, и сам охотник.

— Охотник — согласился дедушка Алексей. — У нас каждый охотник Еще я шаман.

Вот тут я удивилась еще больше: как же так У нас в театре сидит шаман? Опять же, шаман этот человек крещеный. Не удержавшись, я об этом и спросила.

— Бог говорит — нельзя плохо делать. Нельзя злых духов призывать, нельзя на людей зло насылать. Доброе дело можно делать. Я доброе делаю. От духов стойбище защищаю, от зверей. Лечить могу, но не сильно. С тем медведем я бы драться не стал. Просто прогнал бы. Такое можно?

Пришлось согласиться.

— Пойду, однако. Дела есть. У тебя тоже дела есть. Если можно, потом зайду. С братом твоим говорить хочу.

— Да он не брат мне.

— Я видел. Не брат и не сестра. Но умный язык молчать умеет.

Он встал и направился к выходу, но на пороге остановился:

— Здесь у вас страшная смерть была. Я немного колдовал. Тоску из этого дома прогнал.

На том мы и распрощались.

Эвенк-шаман ушел, а меня вдруг пригласили к телефону. Что было удивительно. То есть я совсем не тому удивилась, что меня звали говорить по телефону. В Москве это дело обычное, а здесь я таким вещам лишь поначалу удивлялась. Вот только знакомых с телефонами у меня, пожалуй, что и не было. Пока шла к аппарату, вспомнила про журналиста господина Вяткина. О нем я точно знала, что в редакции его газеты телефон имеется. Может, ему что понадобилось узнать? Но господина Вяткина я встретила по пути, так что узнала, кто мне звонит, лишь когда взяла трубку.

— Алло! Дарья Кузнецова у аппарата.

— Здравствуйте, Даша. Это Петя.

Ну надо же! Совершенно не подумала, что у господина градоначальника уж точно в доме телефон должен быть. Но Пете я искренне обрадовалась.

— Ой, здравствуйте, Петр Александрович! — закричала я. — Очень приятно вас слышать.

— Тогда хочу доставить вам еще большую приятность и предлагаю увидеться! — по телефону он разговаривал куда увереннее, чем лицом к лицу. Можно сказать, слегка развязно разговаривал. Но, чуть поразмыслив, я пришла к выводу, что для назначения встречи у него должны быть веские причины, и сразу согласилась. Мы обговорили место и время, и я положила трубку на аппарат.

— Вы уже закончили? — тут же услышала я голос журналиста. — Позволите мне воспользоваться достижениями прогресса?

— Конечно!

— Если не сильно заняты, то дождитесь меня, я вам одну забавную штуку расскажу. А еще лучше послушайте разговор, я как раз об этом сообщить хочу.

Я кивнула, а Григорий Алексеевич принялся крутить ручку телефона:

— Барышня, соедините меня с редакцией газеты «Сибирская жизнь». Алло, редакция? Митрохин, это ты? Петр Иванович на месте? Дай ему трубку. Петр Иванович, презабавнейший сюжетец. Был я в клиниках, повстречал акушера Фельдбейна, да вы его сами знаете. Так тот акушер рассказал, что был у них вчера пациент необычный. Из эвенков. Дочь его медведь в тайге задрал. Нет, не на станции Тайга, в лесу. Хирург глянул — плохо дело! Кость сломана и мясо на бедре оборвано. Притом кровотечения почти и нет. И рана без признаков воспаления. Он эвенка и спрашивает, давно ли все случилось. Три дня вез, говорит. Хирург ему не поверил, мол, кровью должна была изойти. А тот говорит, что кровь заговорил, вот она и не текла. Но и это не все. Фельдбейну как раз в то время роженицу привезли. Трудный случай. Нет, я подробностей не расспрашивал. Вы же знаете, не люблю я таких разговоров, мне от них дурно делается. Вы слушайте! Акушер, говорит, запаниковал, умирает болезная, в шоке и в себя приходить ни от чего не желает. А тут вдруг как прояснение какое нашло. И больная в себя пришла, и боль ее отпустила, и сам Фельдбейн в чувство пришел, успокоился. Говорит, на душе и в голове вмиг просветление настало. И роды быстро и благополучно завершились. Ну, он выходит, а подле палаты некий эскимос стоит. Не знаю я, с чего он его за эскимоса принял, не спрашивал. Глаза закрыты, на лбу испарина, губы что-то шепчут. Не иначе колдует. Это в клиниках-то Императорского университета! Ну а как акушер вышел, эскимос тот колдовать перестал, перекрестился и говорит, слава богу, говорит, вовремя подоспел, а теперь и идти спокойно можно. Нет, это он после про эвенка и его дочь узнал и сообразил, что его эскимос и тот эвенк — одно лицо. Вот я и спрашиваю, давать мне такой материал в завтрашний номер? Да трезвый он был, слово даю! Нет, может, и как всегда, но у него это все одно что трезвый. Ну, хорошо, понял. Приеду в редакцию, вы ответите.

Он аккуратно, будто боялся испортить, положил трубку на место и, повернувшись ко мне, спросил:

— Ну, каково? Вы-то сами верите? А то редактор не верит, говорит, пьян твой акушер был, вот и померещилось.

— Я-то верю. Я вам больше скажу, был тот эскимос эвенкийским шаманом, а зовут его Алексей, потому как человек он крещеный. Еще он шкуру того медведя обещал подарить одному знакомому человеку.

— Сударыня, вы меня пугать начинаете. Откуда вы все всегда знаете?

— В газету не писать обещаете?

— Хорошо. Обещаю!

И я рассказала, без ненужных подробностей, каким образом мне все это стало известно.

— Только помните о своем обещании, — закончила я.

— Кто такой этот ваш товарищ, я догадался. Но и об этом обещаю не писать и даже не говорить на такую тему. А вот вы, может, и про расследование убийства что-то мне неведомое знаете?

— Вот об этом я знаю меньше вашего, вы же в полицейском управлении утром были, а я только слухи и слышу.

— Был я в управлении. Но с чем туда пришел, с тем и вышел обратно. Который день отговорки придумывают, чтобы ничего обществу не сообщать. Э-э-э… А о моем посещении полиции вам откуда ведомо? По каким таким признакам вычислили?

— Вы мне приписываете способности, которых у меня и вовсе нет, — рассмеялась я. — Мы с дедушкой утром в театр шли, видели, как вы в управление полиции заходили.

— Ну и слава богу! А то я вас порой побаиваюсь, право слово! Вы мне вкратце расскажите, что готовится к постановке, а то пока я тут про шаманов разговоры разговаривал, репетиция началась, а дожидаться, пока господин Корсаков освободится, у меня времени нет. Надеюсь, что об этом общественность имеет право знать?

Общественность такое право имела. Более того, труппа была заинтересована в такого рода газетных сообщениях, потому как они привлекали внимание публики в не меньшей степени, чем афиши.

18

С Петей мы встретились возле книжного магазина Макушина, откуда и мне, и ему до наших домов было совсем недалеко. Опять же если кто задержится, то найти более интересное место для ожидания, чем огромный книжный магазин, затруднительно. Петя был взволнован и донельзя доволен собой. Причины этих взволнованности и самодовольства он мне и изложил. И надо признать, что причины были весьма любопытны. Рассказывал он немного сбивчиво, да и я его отвлекала вопросами, притом не всегда к месту. Поэтому весь разговор пересказывать нет смысла, а суть рассказа сводилась вот к чему.

Сегодня, сразу после уроков в гимназии, он отправился в тот самый магазин, возле которого мы сейчас и стояли. Сделав нужные покупки и выйдя из магазина, он решил вернуться домой не по прямой, то есть не по Дворянской улице, а по параллельно ей проходящей Почтамтской. Чтобы выйти на эту улицу, достаточно было пройти шагов пятьдесят по переулку. Так вот, на углу Благовещенского переулка и Почтамтской стоит очень красивое здание, в котором располагается торговый пассаж купца Второва, а второй этаж занимает тому же купцу принадлежащая гостиница «Европейская». Петя уверял, что сам он никаких особых причин пойти именно этим путем не имел и если бы не случай, то ничего бы и не приключилось. Но, дойдя до угла, он замедлил шаг, засмотревшись на витрины (там и впрямь есть на что посмотреть, это я по себе знаю, сама там всегда прохожу медленно, а то и вовсе останавливаюсь), и в это время из «Европейской» вышел тот самый мужчина, которого мы встретили у трактира Елсукова. Но если у трактира тот выглядел вполне обыденно, одет был в короткий полушубок и шапку, то на сей раз смотрелся просто щеголем: лаковые сапоги, шинель с бобровым воротником, фуражка с кокардой. И держался еще более прямо, может, оттого и казался выше ростом, чем в прошлый раз. А по тому как он, прощаясь со швейцаром, приложил руку к козырьку фуражки, Петя окончательно заключил, что тот офицер в отставке и ушел в отставку совсем недавно. По последнему моменту — ну о том, что в отставку тот офицер вышел недавно — мы даже немного поспорили, по моему мнению, офицеры и в отставке могут долго сохранять выправку и военные привычки. Хотя это было не так уж и важно.

Офицер, выйдя из гостиницы, неспешным шагом направился вверх по улице. Петя увязался за ним, следуя шагах в двадцати сзади. Думаю, что он бы при любом раскладе так поступил, а тут им еще и по пути оказалось, а к тому моменту, как пути эти стали расходиться, он уже увлекся своими наблюдениями настолько, что не смог остановиться. Мужчина зашел в здание почтово-телеграфной конторы, но пробыл там совсем недолго. Скорее всего, спросил, нет ли для него корреспонденции, получил отрицательный ответ и тут же вышел. Иначе, если бы, скажем, отправлял телеграмму или, напротив, что-либо получал, задержался бы там немного дольше. Так или иначе, но и далее он шагал столь же неспешно, прошел мимо архиерейского дома, мимо Троицкого собора, а затем свернул в Верхнюю Елань. Это так один из районов в городе называется и начинается он как раз за Новособорной площадью. В одном из домов Елани и закончилась прогулка, потому что мужчина вошел в него. Вернее, это Петя так решил, что прогулка закончена. Дом был не особо примечательный. Обычный деревянный дом в два этажа, на второй этаж вела отдельная лестница в специально пристроенном деревянном тамбуре. Едва ли не половина домов в городе так устроена. Примечательным было то, как вошел в него наш незнакомец. Уверенно, по-хозяйски поднялся на крыльцо этого самого тамбура, достал из кармана ключ и отпер тем ключом дверь, вошел в тамбур, а после стало слышно, как он поднялся наверх. Вот тут Петя решил, что слежка для него на сегодня завершена безо всякого интересного результата, потому что пришел к выводу, что человек, за которым он следит, попросту решил сменить гостиницу на квартиру и будет теперь проживать здесь. Причин такому поступку даже придумывать нет нужды, потому как квартира стоит не в пример дешевле номеров гостиницы. Особенно такой как «Европейская». Точно так поступают очень многие приезжающие надолго: сперва живут в гостинице, затем подыскивают себе квартиру и съезжают туда. Но пока Петя рассуждал обо всем этом и разочаровывался, что все заканчивается столь прозаически, сверху опять послышались шаги по ступеням, и Пете пришлось спешным порядком прятаться за угол. Незнакомец вновь появился на улице. Но уже не в щегольской шинели, а в давешнем полушубке. Для таких переодеваний тоже можно было придумать подходящее объяснение, но думать Пете стало некогда. Незнакомец теперь зашагал столь бодро, что наш сыщик за ним едва поспевал. Правда, уже через несколько минут Петя догадался, куда держит путь странный постоялец гостиницы «Европейская» — в трактир Елсукова. Петя даже не стал спускаться по Московскому тракту вниз, дабы не привлечь к себе внимания на не слишком людной улице, а дождался, стоя возле университетских клиник, откуда было прекрасно видно, когда объект слежки выйдет обратно из трактира. Ждать, опять-таки, пришлось недолго. А далее все происходило в обратном порядке. То есть мужчина, выйдя из трактира, вернулся в дом, быстро переоделся и пошел в сторону почты. Кстати, на почту он зашел еще раз, похоже, ждал какое-то важное для себя послание. После этого он стал спускаться вниз по улице, а Петя прекратил слежку, так как давным-давно должен был быть дома, а объект столь явно возвращался к себе в номер, что стало даже скучно идти за ним далее.

— Петя, а вы насчет роста ничего еще сказать не желаете? — спросила я юного последователя Ната Пинкертона.

— Какого роста? — не понял меня он.

— Ну, вы сказали, что этот, пусть будет офицер, раз вы настаиваете…

— Я не настаиваю, я лишь доложил вам свои умозаключения и не вижу в них повода для иронии! — с чего-то обиделся гимназист.

— Да я и не иронизирую! Это у меня манера такая разговаривать, так что не принимайте близко к сердцу. Лучше скажите вот о чем: когда офицер выходил из гостиницы, он вам показался выше ростом, чем тогда, у трактира? А когда он вышел переодетым из квартиры, то вам не показалось, что он стал несколько ниже?

Мне понравилось, что Петя не стал отвечать сразу, а всерьез задумался, вспоминая подробности.

— Не буду сочинять и не скажу точно, но, скорее всего, вы правы. В другой раз постараюсь быть внимательнее.

— Не знаю, будет ли следующий раз, но вы при случае особо на обувь взгляните. На каблуки. Хотя думаю, что каблуки бросаться в глаза не будут. Есть такой специальный фасон обуви, когда каблук вроде и невысок, а на самом деле росту прибавляет такая обувь существенно.

— Даша, отчего вас так занимает эта тема? Ну, про каблуки?

— Да оттого, что человек вы наблюдательный и если вам тот постоялец из «Европейской» показался нынче выше, чем вчера, то может и так быть, что он в самом деле был сегодня выше. А единственное объяснение такому явлению — это обувь на высоком каблуке.

— Вот к чему такие ухищрения? — возмутился Петя. — Ходить в такой обуви уж наверно неудобно! Я вон, когда девицу изображал, намучился с этими дурацкими каблуками.

— Не все так рассуждают. Да вам и ни к чему такие уловки. Если вы в пятнадцать лет очевидно высоки, то к восемнадцати будете прямо-таки гвардейского роста!

— Э, мне уже почти шестнадцать, через полгода будет, — простодушно отмахнулся от моего комплимента гимназист. — Вы мне лучше объясните, к чему вы про рост спрашивали столь подробно?

— Есть весомые причины полагать, что убийца был высок ростом, — пояснила я.

— Позвольте, его же никто не видел! Из каких таких соображений ему приписывают высокий рост?

Чуть подумав, я взяла с Пети слово не говорить об этом никому и рассказала, как видела мелькнувшую тень и как по этой тени мы вычислили рост преступника. Петя пришел в полный восторг от столь ярко, по его мнению, показанной в данной ситуации действенности дедуктивного метода. Я спорить не стала, а сказала:

— Всему вами рассказанному, возможно, имеется самое простое объяснение. Хотя возможно, что случай не только выглядит подозрительным и необычным, а таковым и является. Но боюсь, что нам самим до всего этого не докопаться. Как вы относитесь к тому, чтобы рассказать обо всем следователю?

Петя сразу загрустил:

— Если я пойду в полицию, то придется все рассказывать. Боюсь, что вместо «спасибо» может получиться взбучка. Даже если нам и поверят. И совсем уж не дай бог, если до папеньки дойдет! Он-то меня точно по головке не погладит.

— Вас дома наказывают?

— Нет. Отец, когда из-за меня расстроен, перестает разговаривать. Часто запрется в маменькиной комнате и тоскует там в одиночестве. Мне иногда кажется, что лучше бы уж розгами выпороли.

Уж по такому поводу я точно ни в жизнь не стала бы насмехаться, а потому лишь спросила:

— Ну, а мне вы дозволите сходить в полицию?

— А вы мне после расскажете?

— Уж конечно расскажу!

— Мне, право, неловко перекладывать все это на вас!

— Пустяки! Сущие пустяки!

Все эти взаимные проявления вежливости продолжались еще некоторое время и кончились тем, что мы не выдержали и рассмеялись от собственной галантности.

19

Но это я рядом с Петей так уверенно себя чувствовала и считала предстоящую беседу со следователем сущим пустяком. В самом деле, едва оставшись одна, я заволновалась. Конечно же, я верила Петиным словам безоговорочно, а с них выходило, что поведение неизвестного офицера выглядит странно. Может, даже подозрительно выглядит. Но сама же говорила — тому можно найти и вполне обычное объяснение. И если предположить, что такое объяснение существует, то остается лишь забавный пустяк Стоит ли по пустякам беспокоить таких занятых людей, как судебные следователи? У них и помимо этого дела имеется, чем заняться. Может, со мной никто и не захочет беседовать и получится вовсе неловко. Потом я вспомнила, как Дмитрий Сергеевич общался со мной. На первый взгляд и мои умозаключения по поводу роста преступника можно было посчитать вздором, совершенной ерундой. Но он же отнесся к этому с полным пониманием, провел следственный эксперимент и убедился в моей правоте. И его помощники никак не показали, что считают все это ерундой. Была не была, сказала я себе и, чтобы не растерять уверенность, тут же и отправилась в полицейское управление.

Я прошла по Новому мосту на базарную площадь. Уже отсюда прекрасно было видно на ее противоположном конце пожарную каланчу на крыше полицейского управления и само управление. Как раз сейчас оттуда доносился звук небольшого колокола и много всяческого шума, а минутой спустя из распахнувшихся широких дверей выкатили сани, груженные бочками с водой, и другие сани, с пожарным расчетом. Я покрутила головой, поискала дым от пожара, который вызвал такой переполох. И вправду, за Воскресенской горой поднимались вверх клубы дыма. Пожарные тройки лихо развернулись влево — как только не опрокинулись! — и покатили, сверкая начищенными касками бравых огнеборцев. Встречный извозчик столь же лихо откатил в сторону, освобождая дорогу, поднялся в своем экипаже и стал смотреть на пролетавшую мимо него кавалькаду. Вскоре к нему присоединился и пассажир. Один из пожарных продолжал на ходу бить в подвешенный над бочкой колокол. Со стороны все выглядело красиво и даже весело.

Во дворе управления у самого входа мне встретился тот самый полицейский чин, урядник,[40] если я правильно разобралась в его знаках отличия, что приезжал за мной. Я поздоровалась и спросила:

— Скажите, пожалуйста, а господин судебный следователь Дмитрий Сергеевич Аксаков на месте?

— Здравствуйте, барышня. На месте их высокоблагородие, у себя в кабинете работают. А вы с какой надобностью к нему?

— Возможно, мне есть, что сообщить по убийству, которое произошло в театре.

— А не вас ли я подвозил сюда, барышня? Точно, вас! А то я смотрю, лицо знакомое, только шапочка у вас новая, куда наряднее. Так я вас провожу, очень хорошо о вас их высокоблагородие отзывались.

Он и впрямь пошел меня провожать и проводил к самым дверям, даже постучал за меня.

— Да входите же, не заперто, — услышала я голос Дмитрия Сергеевича и вошла в кабинет.

Следователь пребывал в неплохом расположении духа, тепло меня поприветствовал и поинтересовался:

— Ну-с, с чем ко мне пожаловали? Любопытство покоя не дает, не терпится узнать, что нового в ходе расследования? Тут господин Вяткин решил меня измором взять, заходит ежедневно и еще по десять раз на дню телефонными звонками донимает. Впрочем, я на него не в претензии, у каждого своя служба. Да и пишет он хорошо, особенно ловко ему фельетоны даются. И про театр неплохо получается. Один раз, правда, над его рецензией весь город целую неделю смеялся. Я вот не откажу себе в удовольствии пересказать ее вам. Наизусть заучил, благо вся рецензия уложилась в несколько строчек. Два года назад гастролировала у нас в городе труппа господина Прозорова. Слабая, надо сказать, труппа, не чета нынешней. Публика все больше зевала на спектаклях, а то и вовсе расходилась, финала не дождавшись. Так вот господин Вяткин и написал однажды всю правду без обиняков: «Ваш покорный слуга по уважительным обстоятельствам накануне опоздал в театр к первому акту. А второй акт пьесы был таков, что третий и четвертый мы провели в буфете». Вот так, коротко, ясно и абсолютно точно.

Произнося этот небольшой монолог, Дмитрий Сергеевич умудрился помочь мне раздеться, усадить на диван и распорядиться, чтобы нам принесли чаю.

— Слушаю вас самым внимательным образом, — сказал он, усаживаясь напротив меня.

— Меня вот что к вам привело, Дмитрий Сергеевич, — начала я. — Может быть, все это и ерунда, ну да о том вы сами судить будете.

И я рассказала всю историю про постояльца из «Европейской», не упоминая притом Петю. Решила, если станут настаивать, расскажу всю правду, а не станут — то и промолчу.

Следователь выслушал меня предельно внимательно, не перебивая и лишь время от времени кивая головой. После всего этого встал, принес со стола уже приготовленный для нас чай, отдал один стакан мне и только после этого заговорил:

— Слов нег, Даша… — полагаю, наше уже довольно продолжительное знакомство позволяет мне так к вам обращаться? — история весьма странная с виду. Еще третьего дня или даже вчера я бы за нее вынужден был ухватиться. Но вот накануне появился у нас наконец-то подозреваемый. Конкретный, настоящий подозреваемый. Чтобы у вас не было сомнений, я даже позволю приоткрыть вам малый кусочек следственной тайны. Мы занялись проверкой всех мужчин из числа присутствовавших в тот вечер в театре, и в первую голову высокого роста. Три человека из них могли быть в недалеком прошлом людьми военными, то есть вполне способными стрелять столь метко и быстро. Все трое не так давно прибыли в Томск, и нам пришлось проверять их прошлое, рассылая запросы по местам их прежнего проживания. Третьего дня пришли ответы на наши запросы. Так вот, один из этого узкого круга и впрямь в недавнем прошлом служил в армии в чине подпоручика.[41] Более того, внятного объяснения его выхода в отставку не имеется. И еще более того, человек этот, прибыв в наш город, о своем прошлом никому не рассказал ни слова. О настоящем прошлом, потому как при трудоустройстве ему пришлось об этом говорить, но история его оказалась полной выдумкой. Естественно, что нас в первую очередь заинтересовал именно этот человек Я уже получил санкцию на его арест, господин прокурор даже возражать не стал, что за ним редко водится. Но арест не состоялся. Подозреваемый самым непостижимым образом исчез. Сейчас ведется его розыск.

Он помешал ложечкой в стакане, с удовольствием сделал глоток и продолжил:

— Полагаю, нет особой надобности объяснять, что все это означает. А что касается вашего протеже, то в его пользу, несомненно, говорит как раз тот факт, что он-то никуда не скрывается, хотя возможности для того имел и, будь он в преступлении замешан, должен был бы скрыться. Поведению же его существует даже, наверное, некое объяснение. Возможно, романтического характера, к чему я склоняюсь, но, возможно также и криминального. Но пока у нас нет ни малейшей причины заниматься его проверкой.

Пришлось согласиться, что таких причин действительно нет. Тем более что исчезнувший человек и для меня самой выглядел теперь много подозрительнее, чем Петин офицер.

— Могу я все это рассказать человеку…

— Если уверены, что дальше него эти сведения ни куда не пойдут, то можете. А расскажите-ка вы мне, чем сейчас в театре занимаются? До сей поры сожалею, что не видел прошлую постановку, а тут я как раз в субботу свободен буду, так уж не пропущу новый спектакль ни в коем случае.

Я принялась рассказывать, а так как слушали меня с самым искренним интересом, то увлеклась и позволила себе опять передразнить господина Корсакова. То, как он смешно грассировал или пользовался немецким акцентом, репетируя роль Глумова. Дмитрий Сергеевич смеялся до слез.

— Нет, в этот раз никак не позволю себе пропустить такое удовольствие! — заявил он по завершении моего рассказа. — И обязательно приду с супругой, а то она меня забывать стала, столько времени мне пришлось проводить на службе.

— Только, Дмитрий Сергеевич, вы тоже никому не рассказывайте таких подробностей, что я вам доверила. Это, конечно, не следственная тайна, но все же секрет.

— Обязуюсь до самой премьеры не говорить никому ни слова! — шутливо провозгласил следователь, но было ясно, что на слово его можно полагаться.

— Я, должно быть, мешаю вам? — из деликатности спросила я.

— А вот и нет. Сейчас как раз тот редкий случай, когда нет ничего совершенно неотложного.

— Тогда позвольте спросить вас, вам нравится ваша служба?

Не знаю сама, какого ответа я ожидала, но то, что к вопросу моему отнеслись серьезно, меня порадовало.

— Вы, верно, читали рассказы о Шерлоке Холмсе? Мне они тоже нравятся. Но моя служба куда больше похожа на то, что делает инспектор Лейстред, а не на то, чем занимается мистер Холмс. Вот перед вашим приходом сидел здесь один мужик. Приехал на базар, удачно поторговал, весь товар продал. Пошел гостинцы покупать, уж и приценился, за деньгами полез. А тут выясняется, что не один он за его деньгами лезет! Он воришку за руку и схвати! А тот его в лицо кастетом. Злодея сразу повязали, помогли потерпевшему и торговцы, и иные покупатели. И городовой поблизости оказался, но к тому моменту как он подоспел, вору успели уже и голову пробить, и другие увечья нанести. Получилось, что правых совсем не осталось — кругом одни виноватые. А для меня задача: можно совсем все как было записать, но все равно результат разный получится. Весь вопрос в том, когда кастет появился и когда им ударили. Если до того как воришку бить стали, получается, что была кража, а стал разбой. И те, кто разбойника били, почти и невиновны, потому как оборонялись, а разбойнику будет каторга полагаться. Если же наоборот все было, не вор первым ударил, а его самого бить начали, то его лишь за воровство судить надобно. И уже те, кто его изувечил, также наказанию подлежат. И ведь все хитрят, может, закона и не знают в точности, но чуют, что все не так просто, и каждая сторона другую сторону очернить пытается. Да еще у городового синяк образовался, но он о том молчит. Значит, в запале кто-то из тех, кто самосуд вершить пытался, и к стражу порядка успел кулаком приложиться! А позже осознал и откупиться пытается. И городовой подарок возьмет и смолчит. Что тоже есть преступление. Вот такое пустяковое происшествие, а сколько от него головной муки. Опять же и жалко всех, ежели по-человечески. А по-человечески ну никак невозможно, потому как надо по закону!

— И что же вы делать думаете?

— Ну, то, что городовой взятку возьмет, мне не доказать. К тому же в данном случае я его хоть понять могу, ибо и в самом деле ни к чему под суд за такую провинность человека отдавать. Ведь городовой был при исполнении, и наказание в таком случае бывает тяжким. Про остальное? Дождусь, что скажут в медицинской части, сильные ли повреждения у того воришки. Если просто кровь проступила от удара, то это одно, если и вправду череп проломлен, как он сам о том вопит, то совершенно иное. Придется со всем старанием до правды добираться, не по одному разу каждого допрашивать и уж после решение принимать. Но я не ответил на ваш вопрос. Получается, что рутины много и сил тратится столь много на то, на что и тратить их не хочется. Но когда удается раскрыть преступление, пусть не самое серьезное, и тем оказать настоящую помощь людям — украденное вернуть, к примеру, — то ощущаешь самую подлинную радость. И еще встречаются дела попросту весьма любопытные и запутанные. Такие, что распутывать их часто тоже доставляет удовольствие. Если, конечно, распутаешь. Тогда и Шерлоком Холмсом себя чувствовать разрешаешь. Но потихонечку, чтобы сторонним людям это незаметно было. Вот такие пироги получаются.

20

Вроде бы все очень убедительно выглядело насчет того исчезнувшего или сбежавшего подозреваемого, но никак у меня из головы не шел наш с Петей офицер. Я и так, и этак пыталась прикинуть, к чему ему эти фокусы с переодеваниями и проживанием в двух местах? Для романтических свиданий вторая квартира подходила весьма кстати. Но к чему переодеваться? Трактир же и вовсе ни в какие ворота не лез! Ох, как не просто все это! Опять же, с чего это все взяли, что у того человека, что исчез вдруг, не может быть для этого исчезновения иных причин, кроме как прятаться от полиции? Может, как раз у него имеются некие романтические причины?

Дома я попробовала сначала заниматься, но учеба не отвлекла толком от всех этих раздумий. Я принялась разгуливать по комнате, благо места для прогулок доставало. Прошла от двери к окнам, завешанным белыми в синий цветочек занавесками, от шкафа к этажерке с книгами, от ширмы, закрывающей угол с дедушкиной кроватью, к такой же точно ширме у моей постели в другом углу. Жаль, у нас камина нет! Отчего-то мне казалось, что, глядя на огонь, я бы точно до чего-то умного додумалась. Пойти, что ли, у печки посидеть? Да нет. Пора делами заняться.

Я взяла с этажерки томик с пьесами Александра Николаевича Островского, приготовила лист бумаги и карандаш, села поудобнее за стол, принялась читать пьесу и придумывать, что в ней требуется по моей новой должности в театре. Хоть я читала «На всякого мудреца» не в первый раз, но увлеклась так, что не заметила, как добралась до финала. И даже немного разочаровалась, потому как работы для меня было совсем чуть. Ну, можно пару раз обозначить, как карета подъезжает. Первый раз — это когда Мамаев приезжает к Глумову, второй — когда Турусина к себе в дом возвращается. Еще к месту будет звук церковного колокола. Это в сценах с приживалками и странницами[42] у Турусиной в доме. Все едино, крестятся они там не переставая, так будет повод. Все! Остальное оркестр музыкой расцветит. Нет, пожалуй, стоит, чтобы Нил Федосеевич Мамаев колокольчиком пользовался для вызова слуг. Может даже, по забывчивости или чтобы значимость свою показать, лишний раз звонить, даже когда нужные люди рядом. И получится все это очень подходяще к тому, как играет Мамаева Иван Иванович Тихомиров.

Меня эта идея настолько увлекла, что поутру следующего дня я отправилась в театр с таким расчетом, чтобы посмотреть в магазинах пригодный для этой цели колокольчик. Во второвском пассаже я даже растерялась: столько колокольчиков здесь было в продаже. Не меньше дюжины самых разных: больших и поменьше, бронзовых и даже из фарфора. А довершала картину на витрине маленькая игрушечная пушка. Видя мое изумление, продавец пояснил, что эта игрушка предназначена для той же цели, что и колокольчики, то есть подавать сигнал своим слугам или подчиненным, но уже при помощи выстрела. И специальные патроны к ней прилагаются. Мы немного пообсуждали столь оригинальное решение и сошлись на том, что оно относится к юмористическим и служит не столько по прямому назначению, сколько для смеху. И тут у меня в голове тоже что-то стрельнуло: а если не только Мамаев будет пользоваться колокольчиком? Но и Мамаева, и Крутицкий, и Турусина, и даже сам Глумов будет свою мамашу колокольчиком вызывать. И все они будут звучать по-разному! У Мамаева — солидным басовитым звуком. У Мамаевой — звук будет потоньше, вот как у этого, из фарфора. А у Глумова колокольчик должен чуть дребезжать, немного фальшивить. А Крутицкий… Нет, Крутицкий будет пользоваться как раз пушкой! Новшества он только в жизни не терпит, а для забавы и сам рад что-то учудить. Тогда, значит, нужны вот этот, этот и этот колокольчики и пушка. Что будет стоить… Ох, недешевая у меня идея получается.

Тем не менее по приходе в театр я с ходу все изложила Александру Александровичу. Тот выслушал и расхохотался:

— Сударыня, вы не обижайтесь! Я не над вами смеюсь, я вашей идее смеюсь. Право слово, мне понравилось. Хороший ход, забавный и уместный. Возможно, мы даже повторим этот спектакль, — стал вслух рассуждать антрепренер. — Возможно, что сыграем его даже не два, а три раза. Но все равно получается дорого. Вот что, вы пойдите к новому хозяйственному распорядителю Антону Антоновичу — заодно и познакомитесь — и велите ему купить один колокольчик, тот, что вы для Мамаева присмотрели. Да пускай не экономит, а возьмет именно тот, что нужен, пусть у Второва и возьмет. Все ваши остальные предложения остаются в силе, считайте, что я их утвердил.

Я пошла искать нового хозяйственного распорядителя, а на глаза вновь навернулись слезы. Как же жаль, что не стало Михеича. Он бы уж точно сумел придумать, как решить такой вопрос самым недорогим образом, вплоть до того, что соорудил бы игрушечную пушку собственными руками.

Но в театре совершенно невозможно долго грустить. Переговорив с Антоном Антоновичем, я зашла в зал. Арон Моисеевич буквально терзал арфу! Завидев меня, он отвлекся от своего музицирования:

— Сил моих больше нет! То я в поте лица своего разыскивал сей зловредный инструмент, бегая из одного конца города в противоположный. Теперь выяснилось, что никто, кроме меня, на нем играть не может. Я же сам не играл на арфе еще со времен царствования государя-императора Александра II! Хотя сейчас мне кажется, что я на ней и вовсе не играл, с таким трудом все вспоминается. Но предупреждаю, если у меня вдруг не получится, то у нас в театре может случиться еще одно преступление. После всех мытарств я точно на себя руки наложу, но предварительно разделаюсь со своими мучителями.

— Это с кем же? — не поняла я.

— С Александром Александровичем и с арфой! С кем же еще? А что, сударыня, вы уже слышали, какую мы польку в спектакле играть будем? И как вам оно?

— Превосходно! — не поскупилась я на похвалу. — И с арфой вы справитесь, я вот ничуть не сомневаюсь.

Репетиция в этот раз затянулась, и все единодушно решили не расходиться на обед, а все намеченное на сегодня завершить без долгого перерыва. Поэтому рабочий день закончился раньше обычного, но на улице меня уже дожидался Петя.

— Иди, Даша, прогуляйся, — сказал мне дедушка, угадав все без слов. — Только помни, что до экзамена всего неделя осталась, а потому не задерживайся.

Мы пошли гулять с Петей вокруг собора и разговаривать.

Петя полностью согласился со сказанным Дмитрием Сергеевичем. И со мной тоже согласился. То есть он тоже считал, что наиболее вероятным виновником является тот человек, что сбежал, но так же, как и я, полагал, что и поведение постояльца из «Европейской» все же подозрительно.

Мы обогнули собор и вышли к городскому саду. Сегодня был будний день и плату за вход не брали, потому мы и решили продолжить прогулку по его заснеженным аллеям.

— Вот, кстати! — чуть ли не закричал Петя. — Вы будете свободны в воскресенье?

— В первой половине дня точно буду.

— Тогда я вас приглашаю в другой наш сад. В Буфф-сад! Там построили отличные горки, и в воскресенье будет их открытие. Полковой оркестр будет играть. А санки у меня очень хорошие, голландские. А еще скоро можно будет на коньках кататься, тут неподалеку каток заливают, через неделю готов будет.

Мы разговорились на тему этих зимних увеселений, но вскоре снова вернулись к прежней теме.

— Нет, в трактир я больше ходить не предлагаю, — сказал Петя. — Ничего интересного мы там больше не увидим. Да и в первый раз, должен признать, нам просто повезло. Вы мне вот что скажите, Даша, вы знаете, где проживал господин Шишкин?

— Нет, но могу легко узнать.

— Может, стоит зайти в квартиру и посмотреть? Вдруг мы там обнаружим что-то значимое? Только вы не говорите мне, что полиция там наверняка обыск делала. Я и сам про то совершенно определенно знаю: делала! Но они же не искали что-то конкретное?

— А что такого конкретного станем искать мы? — не поняла я.

— Сам не знаю. Но я вон и когда за офицером пошел, ведь тоже не знал, что из этого получится? Может, и на квартире господина Шишкина также выйдет?

Я слегка поворчала по поводу того, что вполне взрослый человек стремится в сыщиков-разбойников играть. Петя это ворчание слушал молча, догадался, что не всерьез эти ворчания.

— Ладно, — сказала я в конце концов. — Сходим мы на квартиру господина Шишкина. Но только через три дня, в понедельник.

— Там до понедельника новый жилец может появиться, — разочаровался Петя.

— Может, он уже там появился? Две недели прошло как-никак! — перебила я его. — Хотя, думаю, не скоро там новые жильцы объявятся. Не любят люди в домах покойных селиться. Время должно пройти, забыться все должно. А человек он был одинокий, так что и на родственников никакой надежды нет, чтобы их там встретить. Так что извольте терпеть до понедельника.

21

По моему мнению, Петя зря расстраивался ожиданием. Три дня пролетели совершенно незаметно. Для меня уж точно. Всю пятницу мы репетировали с утра до самого позднего вечера. Субботнее утро было по традиции отдано генеральной репетиции. Вечером же состоялась премьера. Театр и в этот раз был полон, проданы были все билеты до единого. Хоть кое-кто из наших актеров, а больше из актрис, по своему суеверию и говорил, что удача после столь печальных событий от нас отвернется, что публика перестанет ходить на спектакли совершенно. Более того, уже через день после начала продажи билетов стало ясно, что на этот раз нам одним спектаклем не обойтись, пришлось объявлять дополнительный на воскресный вечер. Так и на него почти все билеты скупили загодя.

Тихомиров-Мамаев неоднократно сорвал аплодисменты, в том числе и за колокольчик Он столь важное лицо делал, так изображал погружение в размышления, что было совершенно очевидно, что Мамаев все это изображает, чтобы казаться хотя бы и рассеянным человеком, но обремененным кучей проблем. Потому становилось ужасно смешно. А уж когда он звонил в свой колокольчик, чтобы позвать стоящего рядом Глумова, а тот пятился на цыпочках к дверям и уж оттуда вопрошал с французским акцентом «Чего изволите?», хохот и аплодисменты становились просто оглушительными. И Екатерина Дмитриевна прекрасно сыграла Мамаеву. И Леночка Никольская хороша была в роли Машеньки. И все прочие актеры. А про господина Корсакова и говорить не приходится. Как это у него получается молодеть лет на пятнадцать, играя роли Гамлета или Глумова? И все его задумки по поводу иностранных акцентов сработали. На спектакле так у него каким-то непонятным образом получалось, что в разговорах с Крутицким у него еще и церковнославянский выговор вдруг проявлялся, хотя вроде старинных слов он и не употреблял.

По окончании все ждали и побаивались приглашения на фуршет. Но господа купцы, и Кухтерин, и Второв, и младшие Королевы, и все прочие, кто считал обязательным устроить застолье после удачного спектакля, проявили такт и не стали в этот раз ничего подобного организовывать. Слишком свежо было в памяти всех артистов событие двухнедельной давности, потому и веселья не получилось бы. Зато цветов было в изобилии. Почти каждой актрисе, а также господину Корсакову и господину Тихомирову по букету преподнесли. Были и иные подарки, хотя спектакль и не был бенефисным. Мне тоже преподнесли коробку конфет. На этот раз не было нужды гадать, от кого, потому как преподнес ее мне сам Корсаков и сказал, что это от всей труппы поздравление с премьерой и дебютом. Очень приятно было, хотя с моей стороны участие в спектакле получилось весьма скромным. Только вот вспомнилось о предыдущей коробке — от кого она была и куда пропала? Ведь и в самом деле пропала, хотя я лишь сейчас о ней и вспомнила. Так я и стояла в задумчивости возле дедушкиной и Михеича — царство ему небесное! — а теперь уж по полному праву и своей каморки с коробкой конфет в руках, на крышке которой томная дама подносила ко рту конфету, а ниже было написано «Шоколадная фабрика „Бронислав“». Точь-в-точь, как и на той коробке. Вот я стояла и никак не могла от созерцания этой коробки отвлечься. Вернее, от тех мыслей, которые она навеяла. Впрочем, не одна я стояла. Многие актеры стояли в коридоре или туда-сюда бродили, успокаивались после триумфа. Иные беседовали друг с другом или с теми из зрителей, кому было дозволено проходить за кулисы. Елена Никольская и вовсе стояла точно так же, как я, в раздумьях. С той лишь разницей, что в руках у нее были цветы, а не конфеты. Вот взглянув на нее, я и опомнилась — чего я здесь стою, спрашивается? — и прошла в каморку. Одевшись, я собралась выходить из театра и вновь оказалась в коридоре. И увидела мужчину, выходящего из него в фойе. Через ту самую дверь. Видела я его со спины, но чем-то его силуэт показался мне знаком. А главное, тень от головы мужчины падала точно в то самое место. Очень мне захотелось рассмотреть его поближе, но, пока я дошла до дверей, мне несколько раз заступили дорогу, так что, распахнув дверь, я увидела лишь пустое фойе. Дальше бежать за незнакомцем не было смысла. Стоило отправляться домой, тем более что дедушка меня уже заждался. Проходя мимо гримерных, я вновь увидела Никольскую, в руках которой было уже два букета.

22

Утром я проснулась поздно, потому что дедушка не стал меня будить. Он справедливо полагал, что раз человеку спится с удовольствием, то и будить его без особой необходимости не нужно. Хорошо выспавшись, человек после сам все упущенное наверстает. Я, пожалуй бы, и проснувшись еще чуть в постели понежилась, но меня привлек звук разговора из гостиной. Говорили мой дедушка и Мария Степановна. Порой и Пелагея слово вставляла. Все это было обычно. А вот еще один голос в эту привычную картину не вписывался, потому как принадлежал он Григорию Алексеевичу Вяткину. Спрашивается, с чего это журналист пришел к нам в гости с утра пораньше? Верно, что не так уж просто пришел, верно, повод к тому имел.

Я быстро привела себя в порядок, вышла в гостиную и поздоровалась со всеми присутствующими.

— Здравствуй, Дашенька! Садись к столу завтракать, — позвала меня хозяйка. — Мы тут без тебя начали.

— Правильно сделали, что меня не дожидались. Мало ли, сколько времени я могла еще проспать.

— Отчего не поспать, вон вы вчера как поздно заявились, — добродушно сказала Мария Степановна.

Журналист же сделал хитрое лицо и посмотрел на меня:

— Вы, верно, недоумеваете, с чего это я с раннего утра в гости напросился? А я вот сюрприз приготовил и не удержался, чтобы его прямо к вам на дом доставить. Вот, прошу принять свежий номер «Сибирской жизни». Прямым ходом от типографского станка.

Я взяла протянутую мне газету, от которой сильно пахло свежей краской и чуть-чуть горячим железом.

— Извольте вторую полосу открыть, — посоветовал господин Вяткин.

На второй полосе в нижнем углу была напечатана заметка о нашем спектакле. Общий ее тон сводился к тому, что замечательная труппа под руководством господина Корсакова вновь порадовала томскую публику отменным и даже превосходным спектаклем. И, поскольку спектакль по просьбам зрителей будет повторен еще и сегодня, то рецензент не станет рассказывать подробностей, а лишь отметит, что великолепна была вся труппа без единого исключения. Но особо он хотел отметить дебют юной госпожи Кузнецовой, заменившей в театре трагически погибшего Григория Михайловича Фадеева. Из дальнейших слов получалось, что госпожа Кузнецова, то есть я, не только превосходно справилась со своей основной задачей, но и «подсказала некоторым исполнителям весьма привлекательные ходы, позволившие им расцветить свои роли неожиданными, но радующими взор, слух и душу зрителей приемами актерской игры». Подписано было «Заядлый театралъ», но всем давно было уже известно, что это псевдоним господина Вяткина, который подписывает им все написанное в связи с театром.

— Так! — сказала я, закончив чтение. — И кто же это проболтался?

— Да уж не я, — весело откликнулся дедушка.

— Право слово, даже мысли не держал, что это может быть секретом, — воскликнул Григорий Алексеевич. — Я после спектакля кинулся расхваливать господина Тихомирова, особо отметив те фокусы с колокольчиком, что он выделывал. Так он мне сразу и сообщил, что идея эта исходила от вас. И господин Корсаков подтвердил и очень вас хвалил. Вот я и позволил себе.

— Спасибо большое. Мне очень приятно. И секрета здесь, конечно, нет никакого. Это я просто растерялась.

— Видимо, раньше про вас в газетах не писали? — полушутя спросил журналист.

Я посмотрела на дедушку, ища его поддержки, и он не растерялся, выручил меня:

— Так-то уж точно никогда не писали. Это вам не заметка вроде «Попал под лошадь». Такая похвала искренне приятна, — сказал он и перевел разговор на вчерашний спектакль. — А как вам оркестр, Григорий Алексеевич?

— Превосходно! В прежние годы у нас оркестр использовался лишь для аккомпанемента куплетам или другим вокальным номерам. А тут очень удачно музыка возникает по ходу драматического действия.

Мария Степановна тем временем велела Пелагее подать очки и внимательно прочла всю заметку:

— Надо и мне эту газету приобрести, — заявила она. — Буду после знакомым показывать, какие у меня постояльцы квартировали.

— Не извольте беспокоиться, — вскинулся Григорий Алексеевич. — У меня при себе есть еще один номер. Позвольте мне его вам презентовать в знак благодарности за гостеприимство и угощения. Я же себе позже возьму в редакции.

Мария Степановна буквально растаяла от этого подарка и понесла его прятать в шкатулку, где хранились разные памятные для нее вещицы. Это при том, что театр, как уже говорилось, она не слишком жаловала, да и газет не читала, считая тратиться на них пустым занятием.

А сюрпризы на этом в то утро не закончились. Раздался стук в двери, и вскоре Пелагея ввела в комнату немного смущенного Петю.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Позвольте мне пригласить вас, Дарья Владимировна, и вас, Афанасий Николаевич, на открытие зимнего сезона в Буфф-сад. От моего лица и от лица моего папеньки. Сани ждут у крыльца.

Видя наше изумление, он перестал смущаться и заулыбался, довольный произведенным эффектом.

— Очень приятно, — наконец смогла я заговорить. — Как-то неожиданно получить приглашение от самого градоначальника. Ой! Здравствуйте, Петя!

— А папенька за кофе прочел заметку о вчерашнем спектакле и сказал, что там про вас, Даша, написано и что неплохо будет, если я вас приглашу в Буфф-сад. Я сказал, что уже пригласил. А он велел взять наши сани и ехать прямо за вами. И не забыть позвать вашего дедушку, про которого хоть в газете и не написано, но стоило написать, потому что от него тоже многое зависит на театре и что он человек глубоко положительный и культурный. А адрес ваш он по телефону у господина Корсакова спросил. Вот я и приехал.

— Петр Александрович, — сказал дед, выбираясь из-за стола, — мы тогда сию же минуту начинаем собираться, а вы, может, чаю отведаете? Пироги сегодня потрясающе вкусны.

— С удовольствием. Я, конечно, завтракал, но когда катаешься по морозу, аппетит снова появляется очень быстро.

Пелагея и Мария Степановна, пришедшие в полный восторг от того, что в гостях у них, ни много ни мало, сам сын градоначальника, да еще и ведущий себя просто и скромно, захлопотали вокруг Пети, а мы пошли собираться на прогулку. Я еще успела услышать слова Григория Алексеевича:

— А что, Петр Александрович, не найдется ли в ваших санях место для еще одного человека? Мне ведь как раз поручено написать в газету об открытии зимнего сезона в Буфф-саду.

Судя по тому, что журналист вышел из дому вместе с нами, место для него нашлось. Да в таких санях можно было рассадить и целую дюжину народу. Просторные были сани и запряжены тройкой! С бубенчиками под дугой и лентами в гривах лошадок! На таких катиться — чистый праздник.

Вот только господин журналист неожиданно вздохнул:

— Эх, в нашем городе еще и дороги в порядок привести! А то весной и осенью просто срам один. Вон даже Антон Павлович Чехов о том написал. А по прошедшей весне купец Голованов, тот, у которого торговый дом на Конной площади, автомобиль приобрел. Двух кварталов по нашему бездорожью чудо техники не выдержало. Смех и грех! Зато сейчас сплошное удовольствие. Эх, надо было Чехову к нам зимой завернуть!

И то правда! Сани мягко скользили по плотно укатанному на дороге снегу. Их чуть заносило от скорости на поворотах и тогда все сидящие наваливались друг на друга, отчего становилось еще веселее. Мимо проносились деревянные терема, ставшие зимой прямо-таки сказочно красивыми, и особняки красного кирпича, тоже выстроенные красиво, с фигурной кладкой, нередко со вставками из желтого камня. Тройка лихо взбежала на гору по Дворянской улице, промчалась со звоном мимо Петиной гимназии, вдоль ограды городского сада и свернула на Еланскую улицу, чтобы удальски замереть у входа в Буфф-сад.

Из Буфф-сада доносились звуки музыки, народу там собралось уже великое множество, хотя за вход и нужно было платить по пятидесяти копеек с человека.

Сад был расположен на вершине, на склоне и у подножия невысокого холма и оттого выглядел очень живописно. И несколько павильонов были устроены очень красиво. На проводах между столбами и прямо на деревьях были развешаны разноцветные лампы и фонари наподобие китайских фонариков, по вечерам должна была включаться нарядная иллюминация.

Народ собрался по большей части с санками. Были здесь санки на высоких полозьях, в которых можно сидеть как на стуле или в кресле. В таких мамаши и няньки катали детей, а кавалеры — порой наперегонки — своих дам. Но многие несли в руках или катили за собой салазки. Такие, весьма просторные двухместные прихватил с собой и Петя. На устроенные по склону горки пока никого не допускали. Наконец оркестр, расположившийся в ротонде,[43] кончил играть марш, музыканты поснимали с труб мундштуки и попрятали их в карманы — греть, чтобы потом не примерзнуть к ним на морозе губами. Наверху, возле начала горки, появились несколько человек. Я сразу узнала Петиного отца и Алексея Евграфовича Кухтерина. Остальных я не знала и спросила про них Петю.

— Тот, что потолще и повыше, ресторатор Морозов. У него здесь ресторация вон в том павильоне. Рядом с папенькой господин Пушников, купец первой гильдии и хозяин сада. Остальных я и сам не знаю.

Купец Пушников взял в руки рупор и для начала со всеми поздоровался:

— Здравствуйте, дамы и господа, здравствуйте, почтеннейшая публика. Мы решили не произносить сегодня длинных речей, а всех, кто поучаствовал в приготовлении нашего праздника, вы сможете поблагодарить позже. Если сочтете, что есть за что благодарить. Ну а чтобы вы не сомневались в благонадежности устроенных нами горок мы их первыми и опробуем.

Публика засмеялась и захлопала в ладоши. Сам же Пушников, господин Морозов и господин градоначальник уселись на санки и съехали вниз под бурные аплодисменты и туш, сыгранный оркестром. Александр Сергеевич и купец благополучно преодолели весь маршрут, но ресторатору повезло меньше: на полпути он опрокинулся (готова об заклад побиться, он это специально сделал!) и вниз катился уже помимо салазок, то есть на собственной спине. Все это привело публику в полный восторг, а обновившие горку приняли по поданной им рюмке, выпили и стали всех звать кататься и призывать к соблюдению порядка.

Мы скатились раз десять, а может, и больше. Снизу горка не казалась высокой, зато сверху она выглядела куда выше и круче, а скорость достигалась такая, что дух захватывало. Несколько раз мы опрокинулись, отчего стало еще веселее. Катались и стар и млад. Дедушка тоже не отказал себе в удовольствии, когда ему предложили воспользоваться санками. Несколько раз съехал и господин Вяткин. Были здесь и многие актеры из нашей труппы.

Устав, мы стали прогуливаться, съели блинов с медом, потом блинов с икрой, выпили горячий сбитень.[44]

На прощание Петя напомнил мне о нашем намерении побывать на квартире Шишкина, и мы условились встретиться подле театра. А еще Петя не удержался и сказал вновь комплимент по-французски. Ох, с чего бы это?

* * *

Воскресный спектакль выдался не менее удачным, чем накануне. Игралось господам актерам в удовольствие, безо всякого напряжения. Да и я свое дело исполняла много спокойнее, уже видела все, вокруг меня происходящее, и не боялась вступить не вовремя. Оказалось, что из моего закутка в дальнем углу сцены видно много забавного. Александр Александрович совершенно распоясался и, повернувшись спиной к залу, делал смешные гримасы Мамаевой, то есть Екатерине Дмитриевне, конечно. Та в долгу не осталась и в сцене, когда она прячется в доме Глумова, пока тот беседует с Голутвиным, стоя за кулисами, стала делать господину Корсакову непонятные знаки, а после якобы упала в обморок. Уж не знаю, поверил ей Александр Александрович или тоже притворялся, но лицо у него сделалось испуганным.

Когда началось уже последнее действие, ко мне обратилась Леночка Никольская:

— Даша, вы же в данную минуту свободны? Не окажете ли любезность пройти до моей уборной, я там веер забыла, а сама боюсь опоздать с выходом. Можно, конечно, и без веера, но лучше, если вы его принесете.

Я зашла в грим-уборную и сразу же увидела нужный веер. Рядом же с ним на столике лежала коробка конфет с томной красавицей на крышке и надписью «Шоколадная фабрика „Бронислав“». Я приоткрыла крышку, коробка была почти пуста, оставалось всего три конфеты пралине в шоколаде. Мелькнула у меня в голове в тот миг одна мысль, но я ее тут же прогнала и побежала на сцену.

23

В понедельник первую половину дня мы с Петей занимались уроками. Он в своей гимназии, я с дедушкой у нас на квартире. После обеда я отправилась в сторону театра, но пошла на этот раз не привычным маршрутом по Почтамтской, а по той же Дворянской улице, по которой мы так красиво прокатились накануне на тройке. И угадала, потому что, едва поднявшись в гору, повстречалась с Петей. Он шел со стороны Монастырской улицы и Юрточной горы, увидев меня, замахал руками и едва не с той стороны улицы закричал:

— Ну-с, и куда мы должны направляться?

— На Лесную улицу.

Петя чему-то удивился, даже почесал затылок, отчего фуражка его сползла набекрень, и вид у него сделался потешный. Но раз он сам ничего не сказал, то и я спросила его о другом:

— А вы из дому?

— Да, мы тут рядом проживаем, за тем углом, — он махнул рукой, указывая направление. — Хорошо, что мы здесь встретились, а то нам прямо надо, а к театру идти крюк получился бы.

Он повел меня почти вчерашним маршрутом мимо ограды городского сада, и я принялась его как бы невзначай расспрашивать про гимназию, хотя на самом деле мне было интересно, строгие ли там преподаватели:

— Я смотрю, вы урокам не так много времени уделяете? Вас, верно, нередко после занятий оставляют?

— Еще чего? — возмутился Петя. — Я, можно сказать, из лучших учеников. Нет, конечно, меня порой и оставляют после уроков, ну так это из-за поведения. В последний раз на прошлой неделе наказан был, заигрался на уроке в перышки, не заметил, как латинист подкрался.

— Так отчего вы урок не слушали?

— Да с чего мне слушать, как он бубнит, если я из латыни не меньше его знаю? Я дома из учебника быстрее все выучу, чем его слушать.

— А другие преподаватели строгие?

— Если хорошо готов, то и не строгие вовсе. Папенька говорит, что нам с учителями повезло, ему, когда он сам учился, куда хуже приходилось. Да мы уже пришли, вот она, Лесная улица. Нам в какой дом?

Нужный нам дом был в один этаж и если чем выделялся среди прочих, то простотой и скромностью наличников и ставен, из которых большинство оказались закрытыми. Мы подошли к крыльцу в четыре ступеньки, и тут Петя задал вопрос, который я давно ждала:

— Как же мы в дом попадем?

— А отчего вы о том не подумали, когда сюда собирались? Ладно уж, не стану вас терзать, вот смотрите!

Я поднялась на крылечко и сунула руку за притолоку. Вчера, когда я расспрашивала Михалыча, где проживал господин Шишкин, у которого якобы должна была остаться одна из наших книг, тот сам сказал, где ключ может находиться. Он там и находился. И к замку подошел. Дверь открылась, но нам все же пришлось чуть собраться с духом, прежде чем переступить через порог. Еще раз мы задержались на пороге двери, ведущей из сеней в комнаты. В комнатах было сумеречно, я уж подумала, что неплохо открыть хоть одну из ставен, но глаза уже приспособились к полумраку, и я решительно шагнула вперед. Комнат в квартире оказалось три: одна проходная, из которой в остальные, служившие спальней и кухней, вели распахнутые настежь двери в две створки каждая. И повсюду царил полнейший разгром. Получалось, что не мы одни приходили сюда, чтобы искать неведомо что.

— Может, это полиция обыск проводила? — высказал свое мнение Петя. Но высказал он его совсем уж неуверенно.

— Сомневаюсь я, что полиция такой погром бы стала устраивать. С чего бы им все переворачивать и разбрасывать? Полиция, конечно, здесь была, обязаны они были здесь все осмотреть. Но было это сразу после убийства. А погром учинен неделей спустя.

Петя уже собрался было спросить меня, с чего я все это взяла, но промолчал и стал внимательнейшим образом осматриваться.

— Понял! — возрадовался он. — Вон та подушка, когда ее бросили, оставила след в пыли. А поверх этого следа снова пыль легла. Значит, когда здесь весь этот кавардак устраивали, пыль уже успела скопиться, потому как хозяина не было и уборка не делалась. А там где стерли, снова успела набраться. Так?

— Так! И еще следы от ног. Полицейские в одиночку сюда бы не пришли. Хотя бы вдвоем. А так как сейчас истоптано, так явно одним человеком, все следы одинаковые.

— Надо бы следы эти изучить, — предложил мой спутник по авантюре и присел, подобрав полы шинели, возле ближайшего из следов обуви, четко отпечатавшегося на пыльном полу.

Изучал он его прилежно, потом перешел к следующей цепочке отпечатков и вновь на них уставился. Я даже скучать начала, хотя в это время и сама старательно, хоть и стоя на одном месте, изучала обстановку. Ну, мебель там, разбросанные предметы и прочее. Ничего интересного! Наконец Петя разочарованно сообщил как раз то, что и у меня в голове вертелось:

— Ничего особо интересного. Ни каких-нибудь подковок особенных, даже каблуки не сбиты. Мужской сапог среднего размера. Скорее всего, и человек был роста среднего, хотя и это не наверное. У нас в гимназии Закон Божий преподает батюшка роста просто отменного, а нога у него маленькая. Обыск будем делать?

— Нету в этом никакого смысла. Тот, кто все здесь расшвырял, скорее всего, искал нечто определенное, и то не нашел. А мы и сами представления не имеем, что нам искать.

— А почему вы решили, что злоумышленник так ничего и не нашел?

— Потому как вещи разбросаны везде и всюду. Не станет же человек продолжать рыться, если уже нашел нужное? Могло, конечно, случиться и так, что он обнаружил искомое в последний момент. Или оно на части поделено и в разных местах запрятано. Но с чего бы ему тогда тарелку об стену колотить? Смотрите, как следы идут. Во многих местах злоумышленник, как вы изволили его назвать, ходил и поверх своих же следов, но в целом направление общее просматривается. Сначала в ту комнату, из которой он подушку швырнул, затем в кухню, в последнюю очередь рылся в этой комнате. И когда уже собрался уходить, на глаза ему попалась расписная тарелка, висевшая на стене. Так он ее сорвал, даже гвоздик погнулся, и разбил об стену. И ушел. Все шкафчики распахнуты, посуда со всех полок скинута, постель вверх дном, даже из печи зола насыпана, он и там ковырялся. Ума не приложу, куда нам еще заглядывать?

— Получается, зря мы сюда приходили. Хотя нет, не зря. Раз здесь кто-то был и такой разгром устроил, значит, и мы правильно рассуждаем. Недаром думали, что не так прост господин Шишкин, что-то кроется за всем этим.

— А вы не думаете, что здесь был обычный вор?

— Ага, забрался квартиру обчистить и единственную ценную вещь — фарфоровую тарелку — об стенку ба-бах. И ничего иного из вещей не взял. Для обычного вора весьма расточительно. Обычному вору и подушка бы сгодилась.

Мы вышли из дома, заперли дверь, положили ключ на прежнее место и молча побрели в обратную сторону. Не знаю, о чем думал Петя, меня саму заботил вопрос: сообщать о нашем визите в квартиру господина Шишкина полиции или нет? Вряд ли Дмитрий Сергеевич поверит в историю об оставленной в этой квартире книге. Хотя, может, и поверит.

— Чуть не забыл! — Я даже вздрогнула от этого восклицания. — Я вам вот что хотел показать.

— Что? — мне было совершенно непонятно, о чем речь.

— Да вот же, смотрите на этот дом, — указал Петя на ближайший к нам дом. — От него до дома, где мы сейчас были, и ста шагов не будет. Даже пятидесяти шагов не будет.

— И что же?

— А, ну да, я же не сказал вам. Как раз в этом доме квартира того офицера, ну из гостиницы «Европейская». Только он сюда на эту улицу фасадом выходит, а мы в тот раз зашли с переулка, так удобнее подходить ко входу на второй этаж.

Дом этот был куда представительнее шишкинского. Два этажа, высокий каменный фундамент. Судя по оконцам, в том фундаменте пробитым, внизу располагался просторный подвал. Наличники, ставни, углы дома и края крыши украшены затейливой деревянной резьбой. Крепкий, серьезный дом. Мы обошли его кругом, посмотрели на вход в квартиру второго этажа и не стали возвращаться на Лесную улицу, а вышли к Новособорной площади переулком.

— Ну, что скажете? — спросил Петя. — Только не говорите, что это простое совпадение.

— Был бы господин Шишкин жив и здоров, я бы так и сказала. Хотя и сейчас этого исключать не стоит.

— А я вот уверен, что все это неспроста. И уж то, что дома эти рядом оказались. И то, что в доме Шишкина все перевернуто…

Я не дала ему договорить:

— Так вы полагаете, что ваш офицер и есть убийца?

— Я пока полагаю лишь то, что между этим офицером, — слова «этим офицером» он особо выделил голосом, похоже, что немного обиделся, когда я сказала «ваш офицер», — господином Шишкиным и трактиром Елсукова есть некая связь. И было бы очень интересно узнать, что послужило предметом этой связи.

— Вы на меня не обижайтесь, я порой еще и не такая ехидная бываю. Просто я сама о том же думаю, но пока ничего не придумала. Вот и проявляю язвительность.

— Да ладно вам, я и не обиделся вовсе, — благородно ответил мне мой спутник и осторожно намекнул: — Может, нам теперь в той квартире поискать?

Я не стала переспрашивать, о какой такой квартире идет речь — и так было понятно — и говорить, что он что-то очень уж разохотился до походов в чужие квартиры, тоже не стала.

— Вот послушайте меня, Петя, — заговорила я, пытаясь убедить не только своего собеседника, но и саму себя. — Если бы нас застали в квартире Шишкина, то у нас был хоть и надуманный, но вполне внятный повод. Опять же, одно дело зайти в дом к покойному, то есть в дом, который сейчас, по сути, совсем без хозяина, и совершенно иное дело лезть в чужую квартиру с живым постояльцем. Вам хочется закон нарушать?

— Э-э-э…. Так ведь ради дела…

— Опять же немаловажно знать, зачем это делать. Положим, мы найдем вполне законный повод, чтобы попасть туда. И что? Что мы там станем делать? Устраивать такой же разгром и безобразие?

Мы еще много говорили на эту тему, хотя честно сказать, говорили одни лишь глупости и ничего разумного. Пообещали сообщить друг другу, если кому в голову придут-таки более умные мысли по этому поводу. От предложения просто погулять завтра пришлось отказаться, на этой неделе дел мне предстояло сделать множество: уже в четверг предстояли экзамены, да и новая постановка в театре требовала внимания и подготовки.

24

Дедушка настоял на том, чтобы в четверг меня вовсе освободили от репетиций. Впрочем, по той пьесе, что должна была быть поставлена, мне и делать-то было нечего. Ну что уж такого все находят в драме Ибсена «Нора»? По мне, совершенно скучная вещь. А в водевиле Ленского я и вовсе была не нужна, там было достаточно одного оркестра. Я было предложила, чтобы дверь в водевиле была скрипучая, так и то Александр Александрович тут же решил, что скрип должен быть музыкальным, и что скрипеть его будет Арон Моисеевич. На скрипке, само собой. Они даже чуть повздорили: Арон Моисеевич уверял, что издавание столь немузыкальных звуков унижает и сам инструмент, и того, кто на нем играет. Но Александр Александрович развил в связи с этим такую теорию, что даже несговорчивый музыкант предпочел позорно сдаться.

Так что уроками я занималась куда больше, чем постановкой, и даже в театр ходила не на все репетиции. Да и на репетициях, на которые все ж таки ходила, все больше обсуждала с Екатериной Дмитриевной, что мне надеть на экзамен. Вопрос этот был совсем не вздорный, недаром же говорят, что встречают по одежке. Одевать гимназическую форму, которая у меня имелась с прежних лет и все еще могла бы быть надета, если кое-где немного отпороть швы, сочли неверным, поскольку официально я гимназисткой не являюсь. Из моего гардероба, в конечном счете, было выбрано самое строгое платье, которое Екатерина Дмитриевна поименовала «деловым». Еще было решено заплести мне косы с двумя бантами, что вызвалась проделать Даша Штольц-Туманова. Ленты для бантов у нее сохранились с совсем недавних ее гимназических лет, да и сама она прекрасно помнила, как производить на экзаменаторов благоприятное впечатление. Кстати, порассказала много забавного на эту тему. Так что в четверг вид у меня получился скромный и в меру нарядный одновременно. Пожалуй, что именно так мне и следовало выглядеть, хотя это и было мне слегка непривычно. Привыкла я за последнее время к простой и скромной одежде.

До первой городской мужской гимназии от театра было рукой подать — уже через минуту будешь на месте. Но до порога театра провожала меня труппа едва не в полном составе, будто мне предстоял путь за тридевять земель и на долгие годы. Похоже, не волновались лишь мы с дедушкой. Дедушка был во мне совершенно уверен, а я от этой его уверенности и сама становилась уверенной и спокойной. Дед выговорил себе право проводить меня до дверей гимназии и поклялся, что ждать будет в театре, а не бродить перед входом.

Я уж сказала, что до гимназии было совсем близко, две минуты неспешной ходьбы — и вот она. Огромное и красивое здание красивой фигурной кладки из красного кирпича. Немного неожиданным оказалось, что дверь передо мной распахнул солидный швейцар. Я тут же попыталась представить, как же он открывает двери для целой тысячи учащихся, но пришла к выводу, что швейцар оказывает такое почтение лишь преподавательскому составу. Ну и дамам любого возраста, исходя из своей природной воспитанности. С другой стороны, такие двери мне самой открывать было бы непросто. Серьезные, большие и тяжелые оказались двери. Как только с ними первоклашки справляются? Я махнула деду на прощание рукой и вошла внутрь.

— Здравствуйте, — сказала я швейцару. — Мне назначено явиться к пятнадцати часам для сдачи экзаменов экстерном.

— Я уж предупрежден, сударыня. Извольте пройти в гардероб, затем я вас провожу к нужному помещению.

В гимназии было красиво, торжественно и совершенно тихо. Должно быть, что разошлись даже те из учеников, кто за провинности или за неуспевание был оставлен после уроков. В гардеробной была занята лишь одна из вешалок, на которой висело несколько взрослых шинелей. Я автоматически посчитала их — восемь. Ого, сколько народу меня собирается экзаменовать. Должно быть, по каждому из предметов будет свой преподаватель. Я повесила свою шубку, поправила волосы у зеркала, взяла в руки дедушкину кожаную папку для деловых бумаг, где были сложены нужные документы, и пошла вслед за швейцаром. Он провел меня по лестнице на второй этаж затем по длинному просторному коридору и остановился перед дверями с табличкой «Актовый зал». Вот такая торжественная сдача экзаменов мне предстояла! Пожалуй, эта гимназия была куда богаче и красивее, чем та московская, в которой я когда-то начинала учиться. При том, что и та была далеко не из последних.

— Подскажите, как доложить о вас? — спросил швейцар.

— Экзаменующаяся Дарья Владимировна Бестужева, — ответила я.

Он скрылся за дверью, а я подумала: то-то Петя удивился бы, услышав, как я представилась. Хотя дело выглядело совсем просто. Мой дедушка носил фамилию Кузнецов, а поскольку я была сейчас при нем, то все полагали, что и у меня такая же фамилия. Нам это было только удобнее. Но дедушка был отцом моей маменьки, а фамилия моего отца была Бестужев. Вот и я по документам выходила Дарьей Бестужевой. А раз экзамен дело официальное, то и представляться здесь следовало официально.

— Извольте войти, — предложил швейцар, и я вошла через открытую им дверь. Зал был огромен, пуст и заполнен светом, льющимся через множество высоких окон. У дальней стены стоял массивный и очень длинный стол, за каким могло бы уместиться дюжины две человек, да, наверное, и умещалось в особо торжественных случаях. Шагах в пяти от него стояла выглядевшая сейчас совершенно крохотной обычная гимназическая скамья с чернильницей, ручкой и стопкой бумаги. Я сделала шагов двадцать, прежде чем добралась на такое расстояние, что можно было поздороваться, не особо напрягая голос:

— Здравствуйте, господа.

Голос разнесся столь гулко, что, пожалуй, можно было сказать это от самой двери полушепотом, и то сидящие за столом все бы хорошо расслышали.

— Здравствуйте, сударыня. Прошу вас подойти к нам и передать документы.

Я отдала пачечку своих документов: аттестаты за прошлые классы, свидетельство, удостоверяющее мою личность, квитанцию об оплате в банке предстоящего экзамена. Все бумаги были внимательно рассмотрены и мне объявили:

— Госпожа Дарья Владимировна Бестужева, вы допускаетесь к сдаче экзаменов за полный курс шестого класса, согласно программе, утвержденной для государственных женских гимназий. Прошу вас сесть на скамью, мы передадим вам задание для письменных ответов. На них вам будет отведено три часа с четвертью. После этого мы сделаем перерыв и станем задавать вам устные вопросы. Вам все ясно?

— Благодарю вас, все понятно.

Я села на скамью, и мне передали листы с заданиями.

Трех часов с четвертью оказалось многовато. Семь минут на Закон Божий, чуть больше на русский язык, минут пять на математику, по десять минут на историю и естественную историю с физикой, и совсем быстро французский и немецкий языки. Рука, правда, начала неметь, и, взявшись за латынь (вот чего, спрашивается, заказала еще и латынь, которая совсем необязательна и скучна!), я сбавила темп и даже начала поглядывать в сторону преподавателей. Батюшка и впрямь был очень высок, а видневшийся из-под стола носок ботинка был маловат для человека такого роста. Восседавший в самом центре господин значительного вида был, судя по мундиру, в чине статского советника,[45] а следовательно, занимал пост инспектора народного образования. Впрочем, в таком чине мог быть и директор такой большой гимназии.

Статский советник неотрывно смотрел на меня, видимо, боялся, что я стану списывать. Другие из преподавателей наблюдениями за мной не слишком себя утруждали. Отчего-то учителя считают, что раз они смотрят на тебя, не отрывая взгляда, то списать будет невозможно? Да сколько угодно способов! Была бы необходимость! У меня в карманах платья лежали два носовых платочка и в каждый были вложены тонкие листочки папиросной бумаги с латинскими глаголами, перфектами и плюс к вам перфектами.[46] Найти повод, чтобы достать нужный платочек несложно: соринка в глаз попала, чихнул человек. Ну и между делом, пока платочек разворачиваешь и сворачиваешь, можно многое успеть прочесть. Никто и не подумает заподозрить, что здесь что-то не так. А если уж совсем ответа не знаешь, то всегда можно изобразить убедительный повод, чтобы выйти в туалетные комнаты, хотя это и запрещено. Но кто же запретит тебе, если у тебя, к примеру, кровь из носа пошла? Самые отважные для этой цели заранее ноготь затачивают. Другие используют самодельные баллончики с краской. Но с ними нужно слишком аккуратной быть, да и краска может оказаться не вполне подходящей.

Даже не знаю в точности, захотелось мне один из этих трюков ради баловства проверить или в самом деле засомневалась в латинских спряжениях, но платочек я достала и в шпаргалку заглянула. При этом еще и услышала «Будьте здоровы!»

Наконец я закончила писать, и в очередной раз глянула на свои часики: час и три четверти, господа! Извольте получить ответы! Нет, стоит, пожалуй, проверить, мало ли что, не стоит быть совсем уж самонадеянной. На проверку я затратила еще четверть часа, решила более не тянуть время и сообщила о своей готовности. Батюшка слегка поднял брови в некотором изумлении, остальные сохранили полную невозмутимость.

— Никанор Петрович, пригласите всех, — обратился инспектор к человеку, сидевшему с самого края стола, видимо, секретарю, и тот ушел за дверь позади их стола звать тех, кто вышел курить или, может, выпить чаю.

— Сударыня, вы, ежели устали сидеть, можете прогуляться, не покидая зала, мы же тем временем изучим ваши ответы.

Я поблагодарила и отошла к окну. Оно выходило на небольшую площадь на дворе гимназии, вернее, площадку для занятий спортом и там развертывалась самая настоящая футбольная баталия! Никак не ожидала увидеть футбол в Сибири да еще зимой! На спортсменах даже была форма: бриджи до колен и яркие фуфайки. Темно-зеленого цвета у одной команды, красного — у другой. Вот только шапочки, шапки да варежки с перчатками были у всех какие придется. Иные, несмотря на мороз, обходились без головных уборов и варежек. Я вздохнула: мне вдруг так захотелось посмотреть игру, а не сдавать этот скучный экзамен. Но если меня не станут слишком мучить, то, возможно, я еще и успею что-нибудь увидеть.

Меня и в самом деле не слишком мучили, вопросы задавались каверзные, но немногочисленные. Единственным врединой оказался латинист, который умудрялся не столько слушать мои ответы, сколько пространно задавать скучным и чуть гнусавым голосом собственные вопросы. К моей радости, ответы на все заданные вопросы я хорошо знала. Вскоре меня попросили выйти, а через пять минут позвали вновь.

— …в присутствии комиссии, в составе назначенной показала следующие результаты… из латыни пять, из истории пять… — зачитал поставленные за экзамен баллы секретарь и передал мне заполненный аттестат вместе с теми документами, что были представлены мной вначале.

Инспектор поднялся со своего места и торжественно сообщил:

— Поздравляем вас с успешной аттестацией за шестой класс, госпожа Бестужева. Позволю выразить нашу всеобщую уверенность, что если вы и в дальнейшем будете выказывать такое же прилежание и усердие в учении, то по окончании гимназии перед вами станут открыты многие двери. Если вы сами того пожелаете, конечно. Еще господин Петр Францевич Вибе, преподающий у нас языки, просил довести до вашего сведения его особое мнение, заключающееся в том, что знание французского языка у вас совершенно и что он сам готов брать у вас уроки.

Последние слова привели Петра Францевича в некоторое замешательство, видимо, до такой степени, чтобы брать у меня уроки, его восхищение в мой адрес не доходило, но спорить с начальством он не рискнул, справедливо усмотрев в замечании, ему приписанном, некий упрек в собственный адрес.

Я поблагодарила всех за высокую оценку и за потраченное на меня время, дождалась, пока комиссия скроется за дверью, и едва не выбежала из зала, так не терпелось попасть на футбол.

На спортивную площадку я прибежала к самому завершению матча. Из разговоров довольно многочисленных болельщиков, среди которых было немало особ женского пола, стало понятно, что играют команды первой и второй гимназий, и матч этот весьма принципиален оттого, что по числу побед вторая гимназия явно превосходит первую. Играли в командах учащиеся старших классов, но среди них я, к некоторому своему удивлению, увидела и Петю. Причем, судя по тому, как его поддерживали болельщики, как он позволял покрикивать на своих старших товарищей и по многим иным признакам, игроком он был авторитетным. Но притом счет был не в пользу первой гимназии, игравшей в зеленом: в их ворота было забито два мяча, сами они смогли забить лишь один.

Прозвучал свисток, игроки пошли к скамьям, служившим трибунами, где им тут же накинули на плечи шинели или пледы. Команда первой гимназии тут же затеяла спор об игре, пришлось пережидать, пока Петя освободится.

— Здравствуйте, Петя, — сказала я, когда он наконец отвлекся от оживленного обсуждения. — Случайно увидела, что вы здесь играете, не удержалась, захотелось посмотреть. Тем более что футбола на снегу я никогда прежде не видела.

— А как же иначе? Лето-то у нас короткое. Слышали, верно, присказку, что в Сибири двенадцать месяцев зима, а все остальное лето?

Поговорить нам не дали. У Пети было еще немало забот со спортивной экипировкой и по прочим поводам, а меня ждал дедушка, да и многие другие люди за меня беспокоились. Так что дожидаться его я не стала, а пошла в театр.

25

Вечером мы отметили успешный экзамен, в пятницу я уже была полностью занята предстоящей премьерой, в субботу мы играли спектакль. Вновь получился аншлаг, что меня искренне удивило, поскольку пьеса мне не нравилась. Сыграли хорошо, но все же успех был не таков, как на «Гамлете» или на «Мудреце». Повторного спектакля не ожидалось, так что воскресенье выдалось для меня свободным. Стало жаль, что в суете после матча мы не сговорились с Петей погулять сегодня. А подумав о Пете, я вспомнила о нашей с ним разыскной деятельности и вновь задалась вопросом: идти с ее результами в полицию или не идти? Прямо Шекспир получался: быть или не быть? А еще получалось, что надо идти. Пусть нам и достанется за самостоятельность. Вот я и пошла.

В первый раз в полиции я была с провожатыми, в другой раз мне встретился знакомый полицейский. Я втайне надеялась, что и в этот раз встречу его, но не получилось. Понятно, что дорогу до кабинета я нашла бы без проблем. Вот только эту дорогу мне заступили. Оказалось — я прежде и не заметила этого — что сразу за порогом полицейской управы дежурит специальный полицейский чин. И говорил он со мной отнюдь не любезно. Вежливо, но очень нелюбезно. Кое-как я втолковала ему, что мне надобен Дмитрий Сергеевич, и надобен по делу.

— Нету его. Уехали их высокоблагородие вместе с помощниками. А куда, вам и знать не положено.

— Да я о том и не спрашиваю, — ответила я и уже развернулась уходить, но дежурный, наконец, смилостивился:

— Если дело срочное и отлагательств не терпит, так пройдите к господину следователю Янкелю. Ему все и изложите. Его кабинет на втором этаже, напротив кабинета вашего Дмитрия Сергеевича.

Я поблагодарила и поднялась на второй этаж. Из-за указанной мне двери был слышан совершенно неблагообразный крик:

— Так что же ты, сволочь, врешь? Изволь отвечать на вопросы! Ты, паскудник, портсигар украл? По глазам вижу, что ты!

Было совершенно ясно, что кричать так мог лишь хозяин кабинета, а никак не посетитель, и мне в единый миг расхотелось с этим хозяином встречаться. Я развернулась и пошла прочь. Крик был слышен даже на лестнице. Выходя во двор, я услышала слова дежурного, он их произнес как бы себе под нос, но так чтобы и мне было слышно:

— Барышня, видать, решила, что в богадельню пришла. А здесь не богадельня.[47] Здесь полиция!

Я чуть постояла у выхода со двора управления на площадь, полюбовалась каменным мостом, украшенным колоннами с рострами, наподобие тех, что стоят в Петербурге, часовней Пресвятой Иверской Богоматери, собором и биржей. Перевела взгляд далее, за площадь, на пассаж Второва, на аптекарский магазин Щепкина и Сковородова. Отчего в этом городе все так устроено? Вон какой красоты храмы и иные здания, а вокруг бывает грязь непролазная, сейчас, правда, снегом прикрытая. И люди такие же разные. Даже среди полицейских. Дмитрий Сергеевич и сам господин полицмейстер со мной беседовали вежливо и почтительно. Сегодня же никто впрямую не нагрубил, а чувство такое, словно грязью облили. Или тот же Петин отец. Можно сказать, второе лицо в городе после самого губернатора. Но держится со всеми не ровней, конечно, но с искренним уважением, отчего общаться с ним легко и приятно. А в той же гимназии меня хоть и хвалили, но высокомерно и снисходительно. Интересно, как бы они заговорили, если бы узнали…

Додумать я не успела, потому что самым чудным образом рядом оказался Петя.

— Здравствуйте, Даша. Как славно, что я вас встретил.

— Здравствуйте! Вы, конечно же, случайно шли мимо и…

— Зачем же я стану придумывать? Я как раз к вам заходил, хотел пригласить на прогулку. Но мне сказали, что вы уже сами ушли гулять и смогли лишь показать, в какую сторону. Так я в ту же сторону пошел. А как увидел здание магистрата и полицейский дом, так подумал, что вы решили все же рассказать о нашем последнем поступке Дмитрию Сергеевичу. Вот и подошел сюда. А вы здесь стоите, с улицы и не видать. А что Дмитрий Сергеевич сказал? Не ругался на нас?

— Дмитрия Сергеевича нет сейчас в городе, — ответила я, и Петя украдкой вздохнул с облегчением. — Вы сказали, что желали прогуляться? Тогда ведите меня на прогулку.

Петя на этот раз совсем не растерялся и тут же предложил подняться на Воскресенскую гору и посмотреть оттуда на город.

Мы свернули влево, пересекли Магистратскую улицу и стали подниматься вверх по улице, ведущей к тому месту города, где в прежние времена стоял кремль. Подъем был довольно крут, и на ходу разговор не получался. Зато как мы поднялись вверх, Петя сразу начал объяснять:

— Это у нас костел католический. Есть и кирха для лютеран, и мечеть, и синагога. Но их отсюда не видать. А костел вот он, прямо здесь. А кремль стоял как раз напротив, пойдемте туда, оттуда самый лучший вид открывается.

То, что вид был самым лучшим, оценили не только мы, но и пожарные, построившие здесь свою каланчу, и фотограф, спрятавшийся сейчас под покрывалом своего аппарата.

— Вот смотрите, мы сейчас на Воскресенской горе стоим. А та гора, в которую поднимаются Почтамтская, Дворянская и Спасская улицы — Юрточная. А от нас вправо и вниз, там, где вы проживаете, будет Болото.

Я кивнула, потому как по осени там и было настоящее болото.

— Собор видите? — продолжил мой гид. — Жаль, что ваш театр Управление железными дорогами загораживает. Но как вниз от театра, да и от всей горы, так то Заисточье будет.

— А сзади нас будут Белое озеро и Заозерье, а вниз отсюда — Пески, — услышали мы сзади знакомый голос.

Фотограф выбрался, наконец, из-под своего черного покрывала и оказался нашим знакомым, Коленькой Массалитиновым.

— Здравствуйте. Несказанно рад нашей с вами встрече. Петр Александрович оказался неплохим гидом, не правда ли, Дарья Владимировна?

— Здравствуйте, барин! — неожиданно послышался крик с пожарной каланчи.

Господин Массалитинов помахал в ответ рукой, снова повернулся к нам и, не удержавшись, засмеялся.

— Что же такого смешного случилось? — не удержался от вопроса Петя.

— Да забавное у меня знакомство сложилось. С нашими доблестными пожарными.

— Так расскажите.

— Ну, хорошо, извольте, — не стал отнекиваться Массалитинов. — Я, как видите, фотографическим делом увлекся. А поскольку город наш в последнее время очень быстро меняется, то я и решил не менее четырех раз за год — летом, осенью, зимой и весной — подниматься сюда и те изменения запечатлять на фотографические пластинки. Так вот, по весне я немного припозднился, солнце уже садилось, но от этого пейзаж стал еще интереснее. Вот и пришло мне в голову закат тот снять. На цветную пластину. У них же свойство такое, что затвор нужно держать открытым длительное время. Уже и аппарат полностью приготовил, но в тот момент, когда затвор открыл, один из пожарных, которому взбрело в голову прогуливаться здесь, прошелся прямо перед объективом. Я ту пластину, хоть и дорого, все же проявил: закат прекрасен, но по всему снимку размазанная тень. А второй кадр снять уже не успел, село солнце. Все это я еще в тот момент понял. Ну как тут было не выругать того пожарного? Я же грязных ругательств не выношу на дух, в какой-то мере и здесь сдержался и обругал пожарного разными химическими терминами, что мне в тот момент в голову пришли. «Ах, ты, — говорю, — ангидрит натрия, перекись водорода и двуокись углерода. Что ж ты мне, сульфит калия, снимок испортил?» Вы бы видели, какие глаза у него сделались! Зато в другой раз слышу, как он прохожих от меня отгоняет: «Вы, ваши благородия, господину фотографу не мешайте. Он человек интеллигентный, но коли ему помешать, материться начинает просто виртуозно. Мне таких ругательств отродясь слышать не доводилось!» Ну и при встрече считает обязательным меня поприветствовать.

Я посмеялась от души, а Петя с чего-то стал спрашивать разрешения самому при случае употребить эти выражения, будто Николай Осипович их запатентовал в таком неожиданном качестве. И вдруг осекся. Я проследила за его взглядом и увидела выходящего из костела мужчину, того самого офицера, что проживал в «Европейской».

— Вот не знал, что поклонник нашей госпожи Никольской католик! — сказал Коленька Массалитинов.

— Так вы его знаете? — едва не хором воскликнули мы с Петей.

— Знаю, что видел его в театре с госпожой Никольской, да у себя на службе, а знакомства с ним не заводил.

— А где же вы служите? — спросила я, потому как была уверена, что Коленька Массалитинов ничем, кроме театра, заниматься не может. Глупо, конечно, что так считала, но что было, то было.

— Я служу в архиве. Вот этот господин как раз и заходил ко мне посмотреть некоторые документы.

— А можно мы к вам тоже зайдем? Если это вам удобно, — попросила я, еще толком не зная, для чего это делаю.

Похоже, что Массалитинов удивился такой просьбе, но ответил согласием:

— Если вам интересно, заходите. Буду только рад. Самое правильное время с двух до пяти часов пополудни. И найти меня совершенно просто. Видите рядом с полицейским домом магистрат? Так вам надо с Магистратской улицы войти во двор, оттуда всего два входа, вам нужно будет в левый. А там спросите, и меня пригласят. Хотите, я ваш снимок сделаю? Лучшее место трудно подыскать.

— И фотокарточки сделаете? — немного наивно спросил Петя.

— Само собой, — улыбнулся Николя. — Для каждого из вас и себе на память, если позволите. А иначе зачем снимки делать?

Снимков было сделано два: на первом мы с Петей, а затем и все втроем. Оказалось, что у Коленькиного аппарата имеется специальное устройство, нажмешь на спуск, а затвор открывается спустя несколько секунд, чтобы сам фотограф успел встать перед объективом.

После этого наш фотограф заторопился по своим делам, а мы решили еще прогуляться.

— Ну и куда направился наш подозреваемый? — поинтересовалась я, как только мы остались вдвоем. — Вы вслед ему головой вертели так, что я боюсь, как бы снимки не испортили.

— Нет, когда снимали, я спокойно стоял, — серьезно ответил Петя. — А тот господин прямиком в гостиницу направился. Отсюда даже видно было, как он туда вошел. Надо бы как-то его личность установить.

— А еще важнее узнать, зачем он в архиве был. Очень уж он не похож на бескорыстного любителя старых документов.

Петя кивнул в знак согласия, но спросил невпопад:

— Нам в пятницу на уроке немец все уши протрындел про то, какая чудная барышня накануне экзамен сдавала. Все в пример ставил, насколько хорошо она по всем предметам ответ держала. А уж по-французски, если ему верить, говорит просто превосходно. Вы с ней, случаем, не знакомы?

Посмотрел он на меня при этих словах столь подозрительно, что сама не знаю, как я тот взгляд выдержала. И смех стал разбирать, и смущение, и даже виноватой себя стала чувствовать за свой обман. Потому сразу и спросила:

— А фамилию ее он не называл?

— Называл, — тяжело вздохнув, сказал Петя. — Я фамилию не запомнил, но точно не Кузнецова.

— Так как же мне тогда сказать, знакомы мы или нет? И с чего эти вопросы?

— Больно она мне одного человека напомнила, — отчего-то Петя стал совершенно мрачным и добавил по-французски: — Vous avez me revient en premier bieu.[48]

— Ну вот, опять вы по-французски изъясняетесь. Я же вас просила!

— Я сказал, что сразу про вас вспомнил, — на этот раз он перевел совершенно честно, хотя и эти слова вполне могли посчитаться за комплимент. — Среди моих знакомых нет иных девушек, столь умных.

— Спасибо за добрые слова и за то, что обо мне вспоминаете. Но когда же мы в архив пойдем?

— Да хоть завтра, если вам будет удобно?

— Завтра суббота, у нас в театре спектакль. А по воскресеньям архив не работает. Получается, в понедельник?

От нашей прогулки и от общения с приятными людьми на душе сделалось совсем легко. И с чего я в полицейском управлении привязалась к этому городу, с чего он мне стал казаться неприятным? Здесь, как и всюду, есть разные люди. Можно подумать, в Москве, в Лондоне или Париже мне одни только приличные и приятные люди встречались. А вот перед Петей неудобно. Может, стоит ему рассказать, что это я сдавала экзамены? Но ведь если сказать «а», то следует сказать и «б»? Соображает Петя отменно, а сложить два и два и без его соображения можно. Станет расспрашивать про французский язык, придется рассказать про Париж Тут же футбол припомнится, следовательно, и про Лондон говорить придется. А главное, придется говорить про родителей, отчего погиб папа, почему я при живой маменьке с дедушкой разъезжаю по неведомым краям. А уж обо всем этом мне по-прежнему разговаривать тяжело. Опять же, отчего-то в разговоре столь запутанные истории несерьезно выглядеть начинают. По жизни драма, а то и вовсе трагедия. А в разговоре выходит фарс, а то и хуже того — водевиль с куплетами. Можно, конечно, отказаться отвечать на такие вопросы, но тогда и вовсе не стоит ни о чем говорить.

Нет, хватит о грустном. Что мне, голову нечем занять?

26

В субботу в театре произошло… Если говорить коротко, то я сначала вполне могла лишиться своего дедушки, который сперва едва не задохнулся, а чуть позже получил сильный удар по голове. Да я и сама едва не умерла, притом в числе многих других людей из числа присутствующих на премьере. На счастье, никто не пострадал и даже театр уцелел.

Это если говорить коротко. А если рассказывать подробно, то случилось вот что.

Началось все днем на репетиции. Это была репетиция пьесы господина Шпажинского, автора, на мой вкус, скучного, но отчего-то модного. Александр Александрович оцарапал ногу торчащим из декорации гвоздем. Понятно, что это привело его в дурное расположение духа, и он потребовал тут же убрать этот гвоздь. Испуганный его гневом рабочий гвоздь тут же и выдернул, отчего вся декорация едва не обрушилась на головы господ актеров. Но дело быстро поправили, а Екатерина Дмитриевна тем временем принесла склянку с какой-то мазью и прямо здесь же на сцене смазала царапину Александра Александровича.

Вскоре все успокоилось, и репетиция завершилась без новых эксцессов.

Но склянка с мазью была благополучно всеми забыта на сцене возле самой будки суфлера и неподалеку от рампы. Да еще с неплотно закрытой крышкой. Едва начался спектакль, как под лучами ламп мазь растаяла и обратилась в жижу наподобие масла. Но это было еще полбеды. Беда случилась, когда наш трагик Петр Фадеевич Белоконь, читая на самом краю авансцены свой монолог, нечаянно ту склянку пихнул ногой, и она опрокинулась. Масло потекло, и по большей части стало стекать прямо в суфлерскую будку. Мало того, что оно залило дедушке брюки и сюртук, так от источаемого им запаха ему вскоре едва не стало плохо. Но приходилось терпеть.

Запах, хоть и в меньшей мере — поток воздуха из хорошо прогретого зрительного зала шел в сторону сцены, а не наоборот, — распространился и в партер. Дамы в креслах первого ряда стали морщить носы и усиленно обмахиваться веерами.

Далее происходило следующее. Произнеся слова:

— Но столь страшна ли бездна моего паденья,

Коль падаю в нее я бесконечно?.. —

Петр Фадеевич по замыслу должен был повернуться, сделать несколько шагов в глубину сцены и уже оттуда закончить свою реплику. Но, оборачиваясь, он нечаянно наступил в пролитую на сцену мазь, поскользнулся и грохнулся всем весом на ту самую ширму в форме раковины, что скрывает голову суфлера от зрителей.

Публика застыла от неожиданности, господа актеры, ожидающие своего выхода в кулисах, попросту онемели. Но главное было еще впереди. Дело в том, что актер Белоконь был опытным трагиком, артистом старой закалки, приученным к тому, что независимо ни от каких осложнений роль должна быть доиграна до самого последнего слова, до финальной ее точки. А потому, несмотря на то что в данный момент он сидел на сломанной раковине суфлерской будки и, по сути, на голове самого суфлера, он произнес следующую фразу своего текста:

— Но, буду честен пред собой, я низко пал!

Дедушка, в первый момент остолбеневший от неожиданности происшествия, тут уже почувствовал, что он больше не в состоянии удерживать на своей голове такую тяжесть, потому как Белоконь весит никак не менее пяти пудов, а то и больше. Вот дедушка и убрал потихоньку свою пострадавшую голову. В первые мгновения, картон, из которого была сделана раковина, хоть и расплющившийся, но опирающийся на края люка, показался способным самостоятельно, то есть без подпорки его головой, держать вес актерского тела. Но уже во второе мгновение он все же проломился окончательно, и на словах трагика, все еще продолжавшего свою роль:

— Разверзлась бездна ада подо мной! —

останки раковины и сам трагик окончательно провалились в люк То есть не совсем окончательно: ноги и голова не пожелали проскользнуть в «разверзшуюся пред ним бездну» и остались торчать над рампой. Чуть позже с помощью дедушки ему таки удалось полностью покинуть сцену.

Это рассказывать долго, а так все случилось за неполную минуту. И вот тут все в театре: актеры за кулисами, зрители в зале, служители в проходах, истопники и буфетчики, подглядывающие через занавеси на дверях зала, все осознали суть происшествия. По театру прокатилось землетрясение, он буквально содрогнулся от хохота, переходящего в истерику. Мне и самой едва не сделалось дурно, а в ложах, говорят, и вовсе дело доходило до обмороков.

Господин Вяткин свою газетную заметку о происшествии в театре так и озаглавил «Искусство истребовало свои жертвы, или Двенадцать обмороков в конце трагедии».

Да, вот еще. Александр Александрович, прочитав эту заметку, вполне благожелательную и правдоподобную, неожиданно позвонил в редакцию и потребовал напечатать опровержение. На том конце провода его не дослушали до конца, но нагоняй за неточность подачи фактов господину рецензенту учинили. Тот примчался в театр и потребовал объяснений. Господин антрепренер очень мило объяснил ему, что с написанным он целиком и полностью согласен, но требует увеличения числа обмороков как минимум вдвое, потому как по поступившим лично ему сообщениям их было никак не меньше двух дюжин. Недоразумение было улажено, противники решили окончательный мир промеж себя закрепить дружеским ужином, за которым вновь едва не поссорились, но уже по совершенно иному поводу.

27

В понедельник с утра я ходила с Пелагеей на рынок. Мороз ударил самый настоящий, сибирский, ветви деревьев покрылись толстым слоем инея и сверкали в неярких лучах съежившегося (может, тоже от мороза?) солнца, словно бриллианты чистой воды. Выходила я из дому с некоторой опаской, хоть и обулась в валенки да укуталась шалью, вдруг у меня сразу щеки и нос белеть станут, застынут от такого холода? Но оказалось все совсем не страшным. Может, это и банально, но в голову сами собой пришли строчки:

— Мороз и солнце! День чудесный!

Наши с Пелагеей пуховые платки мигом опушились от дыхания инеем, лица разрумянились. Стало весело и бодро.

И базар шумел, невзирая на мороз. Мы начали осмотр с рыбных рядов, расположенных возле башенки ресторана «Славянский базар». Рыбой торговали прямо с саней. Полюбовались осетром-богатырем, чья голова упиралась в облучок,[49] а хвост при том свешивался с заднего края саней. Потом пошли делать покупки. Мелкая рыба на морозе смерзалась плотными кучами, так те кучи рубили топорами на куски, кому какой надобен. Экземпляры покрупнее были разложены по отдельности. Мы приобрели двух налимов и двух стерлядей средней величины. Средняя величина по здешним меркам, это в руку длиной! Налимы должны были послужить для варки рыбного супа, особо при этом ценилась налимья печень. Ну а из стерляди можно было готовить, что душа пожелает. Моя душа желала расстегаев с вязигой. Или кулебяку с гречей и рыбой. Или…

Потом мы прошли дальше, прикупили по мерке замороженных ягод клюквы, брусники. Мимо многих товаров проходили не задерживаясь. Грибов во всех видах — сушеных, соленых, в маринадах — и дома было в достатке. Молоко, которое продавалось здесь замороженными в мисках брикетами, нам доставляли на дом в свежем виде. Мед тоже имелся в запасах. Про овощи и говорить нечего — погреб полон!

Зато в рядах, где торговали птицей, мы пробыли долго. И чего здесь только не было! Рябчики, тетерева, глухари, всевозможные утки и чирки и прочая дичь. И домашней птицы тоже немало продавалось. Дичь, само собой, была битая, то есть убитая из ружья или в силки пойманная, а домашняя птица по большей части продавалась в живом виде. Хотя тоже имелась и забитая, и даже ощипанная. Пелагея и та пришла от всего этого в некую озабоченную задумчивость и какое-то время переводила взгляд с гусей и уток на рябчиков. И что-то шептала, а еще правильнее сказать, шевелила губами. Считала, видимо, расходы. Итогом этих подсчетов стал длинный и оживленный торг. Я больше смотрела по сторонам, чем прислушивалась, но разговор, кажется, был веселым:

— Почем за птицу-то грабите? Почем? Сшутил тоже!

— Да вы сами не белены объелись, такие цены смешные заворачивать?

Завершилось дело тем, что к нам в сумки перекочевали полдюжины рябчиков.

Помимо всяких разных других покупок Пелагея приобрела бараний бок, и у меня зародились некоторые подозрения. Не разрешило их даже посещение винного магазина. Там Пелагея купила бутылку церковного вина, нежинскую рябиновую настойку и бутылку смирновской водки. Я не сдержалась и невинным тоном спросила:

— Не иначе, у нас праздник намечается?

— Это с каких таких щей ты удумала? — столь же невинно отвечала она.

— Пелагеюшка, ну будь ласкова, будь добренька, скажи, что за праздник?

— Ох, неугомонная. У Марии Степановны именины! У хозяйки нашей! Именины и день рождения. Она вас сама намеревалась пригласить, вот я и помалкивала. Еще придут ее друзья старинные по мужниной службе. Прокоп Игнатьевич, когда еще жив был — царство ему небесное — так они семьями дружили. Да и сейчас друг дружку не забывают. Вот все тебе знать надобно! На базар со мной увязалась, вызнала обо всем. Тебе теперь и неинтересно станет. Ты, небось, уж и про все блюда, что я готовить собралась, вычислила?

— Ага, вычислишь их, как же. Ты из чего угодно сто разных блюд напридумаешь, одно вкуснее другого, да таких, что раньше и представить невозможным казалось, — сказала я чуть ворчливо, но Пелагея похвалу оценила, заулыбалась, сверкнув белоснежными зубами.

* * *

За чаем мы с дедом и впрямь получили официальное приглашение. Приглашение было с благодарностью принято, потому мы и заторопились уходить: надо было по пути в театр с подарком определиться.

Дедушка не стал мелочиться, скорее даже пошиковать решил, потому как выбрал все в том же второвском пассаже красивый чайный сервиз на шесть персон. Фарфор был высокого качества, тонкий, с чистым звоном и белоснежный, а на каждом из предметов была нарисована белка и еловая ветвь с шишками.

— Не разоримся ведь? — подмигнул он мне, принимая от приказчика посуду, упакованную в коробку и обернутую в красивую бумагу. — У нас же теперь два жалованья на семью.

Я от таких слов даже растерялась. О жалованье я как-то не задумывалась до этой минуты, а ведь оно мне должно было быть положено, раз работу я исправно исполняю! Стало очень интересно, какой же будет сумма? Хотя чего гадать, жалованье должны были выплатить не сегодня так завтра, вот все и узнаю.

С вопросов этого самого денежного оклада и начался мой день в театре. Наш новый бухгалтер и кассир, Иннокентий Иванович, поймал меня на самом входе и потребовал, чтобы я прошла за ним для подписания контракта! Вот даже как!

И причитающаяся мне сумма была впечатляющая: одиннадцать рублей ежемесячно! Понятное дело, что высокие чины получают в разы больше, до тысячи рублей за год. А вот тот приказчик, что нас только что в магазине обслуживал, вряд ли зарабатывает заметно больше. Я сразу стала прикидывать, что можно будет себе позволить из первого моего жалованья, но в голову лезли всякая ерунда и мелочи вроде шоколада и прочих сладостей. Надо с дедушкой посоветоваться, он что-нибудь толковое предложит. Эх, жаль, мне бенефиса не положено!

28

Задержавшись в театре, я едва поспевала встретиться с Петей возле магистрата. Пришлось нанимать извозчика, потому что очень не хотелось заставлять его ждать на таком сильном морозе. Я была отчего-то уверена, что он станет дожидаться меня именно на улице. Усевшись в сани, я начала себя корить: вот, жалованья я еще не получила, а тратиться уже начала! Но мчаться по городу, закутавшись в теплый полог, было настолько чудесно, что угрызения совести были мигом забыты. В итоге мы подошли к месту встречи единовременно с Петей.

— Побежали в тепло? — сразу предложила я, а Петя уверенно распахнул передо мной заиндевелые двери.

В архиве было тепло и совершенно не пахло пылью. Мне отчего-то казалась, что там непременно должно пахнуть пылью. И не простой, а пылью веков!

Мы сообщили сидящему за конторкой чиновнику, кто нам нужен, тот вежливо покивал и нажал кнопочку электрического звонка. Через полминуты объявился Коленька Массалитинов, помог нам раздеться в гардеробной, устроенной при входе, и повел за собой.

— Чувствую, что у вас есть некий повод прийти сюда, но полагаю, что и встреча со мной не последнее дело для вас? Тогда я вам покажу, как обустроен архив, а после вы уж изложите остальные причины? Вот, извольте заглянуть в основное хранилище документов.

Ровные ряды одинаковых полок были столь многочисленны, что образовывали самый настоящий лабиринт. На подавляющем большинстве полок были расставлены коробки из картона разного цвета: на одних синего оттенка, на других желтого, на третьих зеленого.

— Вы бы видели, какой здесь был бедлам и беспорядок! — воскликнул Николай Осипович. — Я сам не смею назвать себя аккуратным, но здесь пришлось столько работы проделать, чтобы навести порядок, что порой не верю, как справился. Сам я ничего особенного не изобрел, все здесь организовано согласно предписанию о деятельности архивов. А вот новые удобные стеллажи да специальные коробки разных цветов для большего удобства я предложил. У нас здесь главная проблема состоит в том, что многие документы можно отнести в несколько разных разделов одновременно. Раньше было много путаницы, если искали некий документ в одном месте, то он непременно оказывался в ином. Сейчас снимаем с полки коробку, а в ней вложен список не только тех документов, что там хранятся непосредственно, но и тех, что имеют отношение к данному предмету, но по каким-либо причинам находятся на других полках. С указанием, где их искать, само собой.

Мы немного поговорили о том о сем, связанном с работой в архиве, сочли, что она не столь уж скучна, как может казаться со стороны. Похвалили Коленьку за его разумные предложения.

— Одно плохо: раньше все знали, что для того, чтобы найти документ, требуется множество времени, и не слишком жаловали сюда приходить. Сейчас же от посетителей отбою нет, — сказал Коленька со вздохом, но и не без гордости. — В присутственное время для всех желающих порой места не хватает, хотя зал для работы с документами мы тоже расширили. Потому я вас позвал приходить во второй половине дня, когда посетителей уже не допускают. А теперь говорите, что вас ко мне привело? Мне надо сегодня сделать все, что намечалось до конца недели, иначе меня в театр репетировать не отпустят.

Мы с Петей переглянулись, и я честно сообщила, что нам крайне интересно узнать, какие документы представляли интерес для поклонника Елены Никольской.

— Так-с! Был он у нас довольно давно, потому помню лишь то, что его интересовала архитектура. Ну да не беда, возьмем журнал выдачи документов и посмотрим. Вот извольте, месяц тому назад господин Микульский заказывал архитектурные планы нескольких зданий, построенных по проектам господина Лыгина и других томских градостроителей. Тут помечено, что документы отложены отдельно на случай необходимости повторного к ним обращения. Идем к нужному стеллажу и берем нужную нам коробку.

Коленька проводил нас в зал для изучения бумаг, из деликатности, а может, из-за своей занятости не стал задавать никаких вопросов и удалился по своим делам.

— Ну вот, теперь нам и имя нашего подозреваемого стало известно, — сказал Петя.

Он взял второй стул из-за соседнего столика, мы уселись рядом и открыли коричневую коробку. В ней оказалось четыре папки. Три из них были толстенные, четвертая много тоньше. На трех толстых было написано «Торговый дом г. Голованова Г. М.», «Доходный дом г.г. Кухтериных Е. Н. и А Е.», «Аптекарский дом фирмы „Штоль и Шмит“». А везде ниже было написано «Архитектурный проект г. Лыгина К К». Четвертая папка также была архитектурным проектом, но всего лишь «Жилого дома по заказу г. Кухтерина Е. Н. Автор архитектурного проекта г. Княжин С. А».

Не надо быть великим сыщиком, чтобы сразу понять, что как раз эта папка и нужна была господину Микульскому С. Е. Остальные он явно брал для отвода глаз. А открыв папку и развернув в несколько раз сложенный чертежный лист, мы лишь упрочились в своих предположениях. Изображен на нем был фасад того самого дома, где изволил квартировать господин Микульский.

— Вот те раз! — воскликнул Петя, когда, рассмотрев получше чертеж, мы догадались об этом. — С чего бы ему план своей квартиры понадобился?

— Давайте смотреть дальше и очень внимательно. Может, и поймем.

В папке было еще множество чертежей, таблиц и описаний. От их рассмотрения для нас ничего не прояснилось. Может, потому, что мы были не слишком привычны к изучению столь сложных чертежей.

— Давайте еще раз с самого начала и не столь бегло, — предложила я.

Фасад. Ничего интересного. Два чертежа с пометкой «Вид сбоку справа», «Вид сбоку слева». Опять ничего.

— Постойте, Даша, кажется, я стал догадываться. Ну-ка откроем «Вид сзади». Точно! Нету здесь того тамбура, что ведет на второй этаж С фасада его и не должно быть видно, но с боков и сзади должен быть нарисован! А его нет!

— То есть дом был перестроен позднее! — высказала я вполне очевидное. — И становится понятным, зачем этому господину понадобился старый план дома!

— Вы хотите сказать, что он снял ту квартиру не для проживания, а лишь с целью что-то в ней найти?

— Конечно, раз он так и не съехал из гостиницы. А квартиру снял, потому что знал нечто об этом доме. И раз ему понадобился старый план, то…

— …то он, скорее всего, желал там что-то найти! И найти нечто ценное. Спрятанный клад.

— Возможно, что не клад, а некие документы. Но представляющие для него ценность.

— В любом случае речь идет о тайнике! И он его нашел! Раз брал эти бумаги лишь один раз.

Я уже собралась чуть остудить не в меру разгорячившегося партнера по полицейскому розыску, высказаться в том смысле, что уж больно склонны мальчишки радоваться всяким там тайникам и кладам, но обнаружила, что у самой сердце забилось чаще, что и меня охватывает азарт. Потому постаралась для начала успокоиться сама.

— Нам первым делом надо поискать здесь хоть какую-то зацепку, где бы мог тайник располагаться. Это раз.

— И узнать, что же в нем могло находиться, — это два! — поддержал меня Петя.

Мы принялись вновь рассматривать чертежи, но вынуждены были сдаться. Решили для начала спросить у Коленьки, не подскажет ли он, кому принадлежит этот дом. Но, складывая папки в коробку, обнаружили застрявший в ней листок бумаги. Даже не листок, а небольшой клочок, неровно вырванный из блокнота или из записной книжки. На нем карандашом в несколько строк были нарисованы палочки и галочки наподобие латинской буквы V.

— Загадка «Пляшущих человечков»![50] — задумчиво произнес Петя, разглядывая улику. То, что он был оставлен здесь Микульским, сомнений у нас не было. И то, что его можно было посчитать уликой, мы уже тоже не сомневались. — Возьму-ка я его с собой. Вдруг удастся расшифровать?

Поняв, что дальше смотреть на чертежи нам все одно уже бессмысленно, мы пошли к господину архивариусу.

— Так-с! — вновь, как дело дошло до исполнения его обязанностей, Коленька в качестве междометия использовал это выразительно звучавшее «Так-с!» — Пройдемте, господа и дамы. Уверен, что в этой коробке мы найдем ответ на интересующие нас вопросы. Пожалуйте! Интересующий вас дом был построен по заказу купца первой гильдии Евграфа Николаевича Кухтерина и передан для проживания госпоже Окуневой на основе безвозмездного и бессрочного пользования. То есть жить в нем госпожа Окунева могла сколько душа пожелает, но собственницей не являлась. Затем дом перешел в собственность старшему сыну купца Алексею Евграфовичу Кухтерину, с коим все мы неплохо знакомы. Но он практически сразу продал дом мещанину[51] Лопатину Н. Д., который и по сей день им владеет. Что еще? Господин Лопатин запрашивал разрешение на перестройку дома и получил его. Все, господа!

— А вы не знаете, кто такая госпожа Окунева?

— Увы! Я в те отдаленные времена только и успел на свет появиться. Но думаю, что вы можете просветиться на сей счет из газет, тогда издаваемых. Что-то можно найти в Бесплатной библиотеке, но лучше пойти в библиотеку Петра Ивановича Макушина.

— Николя, вы позволите нам зайти еще раз? — спросил Петя, одеваясь.

— Теперь уж не раньше следующей недели, в ближайшие дни я буду занят в театре.

Мы еще раз поблагодарили и выбрались на свет божий.

— Петя, прошу меня простить, но мне надо спешить домой. У нашей хозяйки сегодня день рождения и мы с дедушкой приглашены. Неловко опаздывать.

— Так я вас провожу, крюк совсем небольшой получится, а мы успеем обо все договориться. Вам не кажется, что кривая начинает выстраиваться, как говаривал гений русского сыска?

— Кажется, но я для начала хотела бы выслушать вас.

Петя сделал сосредоточенное лицо и заговорил:

— Наш подозреваемый прибыл в город, преследуя вполне определенную цель. Ему неким, неизвестным нам образом, стало известно о тайнике в доме на Лесной. Чтобы не привлекать к себе внимания, он сделал вид, что снимает в этом доме квартиру, а на самом деле занялся в ней розыском тайника. Но дом оказался перестроен, и ему пришлось идти в архив. В результате он нашел нужную ему подсказку. Ведь он не приходил в архив во второй раз?

Петя посмотрел на меня, я кивнула ему, показывая, что это-то мне ясно: если бы он не нашел того, что нужно, уж наверное пришел бы вторично!

— Если это все ж таки клад, — продолжил Петя, — то он захотел, вернее вполне мог захотеть, продать содержавшиеся в нем ценности частично или полностью. Для этого ему и понадобился сообщник, на роль которого больше всех иных фигурантов[52] подходит трактирщик Елсуков.

— Во всяком случае, мы никого иного подходяще го не знаем, — вставила свое замечание я. — Так что спешить с выводами несколько преждевременно.

— Пусть будет так, — согласился Петя. — Пусть будет единственный из известных нам фигурантов, кто подходит для подобного рода незаконной сделки. Теперь осталось предположить, что господину Шишкину, так же связанному не самыми чистыми делами с Елсуковым, стало каким-то образом известно о находке господина Микульского. Может, Елсуков ему за рюмкой водки проболтался, может, он сам подслушал, специально или ненароком. Проживают, тьфу ты, проживали они рядом, вот Шишкин и дожидается момента, когда нет на месте офицера, забирается в квартиру и забирает клад себе. Офицер либо что-то знает об этом, либо как-то догадывается, но находит момент и идет требовать от Шишкина все вернуть. Увы, но Шишкин оказывается не один. Потому и месть выходит за рамки разумного, убивают не только самого Шишкина, но и двух неповинных людей.

Я еле сдерживалась, чтобы не засмеяться, столь серьезен был Петя и говорил так солидно, можно сказать, полицейским манером изъяснялся. Но передо мной был самый обычный мальчик, и от этого мне становилось смешно. Но когда пришел мой черед говорить, то я и сама неожиданно заговорила тем же манером.

— Очень много у нас ничем не подкрепленных предположений, — начала я осторожно. — Хотя… Хотя в целом мне думается точно так же. Но все же зачем было убивать, особенно так и не узнав, где спрятано украденное. Ведь он его так и не нашел.

— Ну этого мы в точности не знаем, нашел он или не нашел, — теперь уже Петя решил не спешить с выводами, но я с ним не согласилась.

— Не нашел! — твердо сказала я. — Иначе с чего бы он стал устраивать погром в квартире у Шишкина? К тому же из этого — из того, что не нашел — становится понятно, почему он все еще в городе, а не сбежал куда подальше.

— Скорее всего, господин Шишкин стал грозить сдать Микульского полиции. Что было весьма неразумно, когда тебе угрожают пистолетом. Но об этом может точно сказать лишь один человек.

— Хорошо. Давайте договоримся так вы подумайте над теми знаками, что на бумажке, а я схожу при случае в библиотеку, постараюсь узнать что-нибудь про госпожу Окуневу.

29

В библиотеку я выбралась на следующий день. Располагалась она в том же здании, что и книжный магазин, то есть недалеко от дома, по пути в театр, а значит, совершенно удобно. Плата была умеренной, а читальный зал уютен. Библиотекари, как и все, кто служил у Петра Ивановича Макушина, будь то в магазине, в газете или библиотеке, были вежливы и приятны в общении. Меня предупредили, что, для того чтобы брать книги на дом, необходимо поручительство от лица, имеющего доверие. Но если меня интересовало прочесть что-либо прямо в зале, то достаточно внести плату за разовое пользование либо приобрести абонемент сроком на месяц или более. Я сказала, что подумаю насчет поручительства, а пока мне нужны лишь газеты за определенный год, но плату я внесу за месяц. Мне с первого взгляда здесь понравилось, а читать в библиотеке получалось много дешевле, чем покупать книги. Поэтому я решила бывать здесь и в будущем. Библиотечный служащий ушел исполнять заказ. Неторопливо ушел, без суетности, но вернулся быстро:

— Вот, сударыня, извольте получить. Это у нас сейчас газет сразу четыре издается. А за интересующий вас год, кроме «Губернской ведомости», ничего иного и не издавалось. На какой стол вам их отнести, а то больно уж тяжелая пачка? Присаживайтесь, читайте, а я тем временем оформлю для вас читательский билет.

Газета оказалась скучной, новости в ней подавали казенным языком и крайне скупо. Да и сами новости не отличались оригинальностью: освятили церковь при приюте для бездомных, закончили ремонт здания магистрата, городская управа приняла постановление. Лишь изредка встречалось что-то интересное, к примеру, что труппа господина А. Астахова (не иначе папенька нашего Александра Александровича!) дала на Рождество два представления, были поставлены пьеса Н. Гоголя «Ревизор» и водевиль В. Ленского «Лев Гурыч Синичкин». Да и это было написано казенным языком, и я тут же вспомнила, каким живым и острым словом пишет тот же господин Вяткин, но в этот раз мне было не до удовольствий от чтения — мне важно было отыскать подсказку, хоть я не представляла толком, что именно нужно искать.

Читать или хотя бы внимательно просматривать приходилось все подряд, из боязни пропустить то, что окажется нужным. В итоге такого нужного набралось три заметки. В первой говорилось, что с приисков, купленных купцом первой гильдии г. Кухтериным Е. Н., хозяину переданы первые добытые алмазы. Датировано это было 20 августа. Ровно месяц спустя имя Кухтерина вновь привлекло внимание газеты. В ней писали, что племянница Евграфа Николаевича, Прасковья Давыдовна Пухова, вступила в брак с богатым землевладельцем господином Окуневым, прибывшим в город с особыми поручениями. На свадьбе гуляли более трехсот человек, а дядя невесты помимо прочих подарков подарил молодым супругам особняк, специально для них выстроенный в Верхней Елани. А в последних числах декабря сообщалось о трагической гибели землевладельца Окунева, попавшего при переправе через Томь в незамерзшую полынью.

Получалось, что Евграф Николаевич свою племянницу любил и баловал. Среди прочих подарков дом подарил. Мог он алмазы подарить? Мог! Алмазы вещь ценная, но некрупная. Если они были спрятаны в доме, то тайник должен быть маленьким и найти его весьма непросто. Чему у нас есть косвенные подтверждения. Но с другой стороны, с какой стати разумные, образованные люди стали бы прятать такое богатство у себя в доме, пусть и в тайнике, когда для таких целей банки существуют? Опять же у самого Кухтерина, уж наверное, всякие сейфы и несгораемые шкафы имелись уже тогда. И все равно алмазы выглядят самой что ни на есть подходящей вещью для объяснения всех этих загадочных и страшных происшествий.

Попробуем рассуждать логически, или с привлечением дедуктивного метода, как не преминул бы сказать Петя. Подарки дарят на свадьбу. Обычно если их много, то они складываются в специальное место. Но если подарок слишком ценен и при этом мал? С остальными подарками класть его не станут. Скорее жених его в карман опустит. Свадьба же игралась с сибирским размахом, и уж наверняка не один день гулянье продолжалось. Жениху в эти дни не до посещения банков или иных подходящих мест было. Вот он и положил их в самое ближнее из годных для такой цели мест — в домашний тайник! Любой нормальный человек позднее должен был поместить их, положим, в тот же банк. Но тут-то речь идет о людях, несметно богатых. Что им горсть камушков, даже дорогих? Могли с пренебрежением ко всему отнестись, забыть попросту. А после случившейся трагедии вдове и вовсе не до того стало. Тем более что раз дом в том же году перешел во владение сына купца, Алексея Евграфовича, то госпожа Окунева попросту покинула город. Иначе с чего бы у дома собственник сменился.

Ох, как много всяких если бы да кабы! Но уж больно на правду похоже получается. Стоит все же для проверки еще и на квартиру в Верхней Елани заглянуть. Повод я уж как-нибудь придумаю.

Я поднялась из-за стола и понесла газетную подшивку к библиотекарской стойке. Прежде чем убрать их на место, библиотекарь сделал запись в формуляре, что такого-то числа эти газеты читал такой-то читатель. Я заглянула в формуляр и строчкой выше прочла фамилию читателя, заказывавшего газеты передо мной. Фамилия оказалась знакомой. Еще один крохотный штрих дополнил картину событий, сделал их понятнее. Но не скажу, что это меня обрадовало. Скорее смутило.

А когда мне выдали читательский билет, сам собой придумался повод для почти официального посещения квартиры в бывшем особняке Кухтериных. Но попали мы с Петей туда лишь несколько дней спустя.

30

Я взяла Петю под руку. От этого простого жеста он, хоть и был румян от мороза, сумел покраснеть так, что это было заметно. Мне стало смешно. Петя сначала молчал и старательно вышагивал вперед, а после взглянул на меня, и я вдруг почувствовала, что у меня и самой щеки заалели.

— А что нового в театре? — хрипло спросил мой кавалер.

Я рассмеялась, потому что мне тут же вспомнился рассказ, только что услышанный в театре.

— Сейчас расскажу, Петя, — сказала я, видя его нетерпение, — только сама просмеюсь.

— Так вот, — слегка успокоившись, начала я рассказывать. — Есть у нас в труппе актер по фамилии Орлов-Чужбинин. Да вы его видели, он в «Принце Гамлете» Розенкранца играл, помните? После последней премьеры поклонники — не знаю, кто именно, да и не важно это — прислали ему за кулисы записку и вина. Господин Орлов так поторопился этого вина выпить, что даже не стал разгримировываться. А когда вино закончилось, вовсе забыл об этом и в таком загримированном виде — в парике, накладной бороде и усах — домой отправился. Пришел в дом, где квартирует, а хозяйка его не признала и пускать наотрез отказалась. Хорошо, что человек он исключительно мирный и никакого скандала устраивать не стал, хотя и очень сильно недоумевал, из-за чего его в дом не пустили. Отправился ночевать к тем товарищам, с кем он вином угощался. Те на его вид внимания совершенно не обратили, приютили, уложили спать. Вот только ночью ему захотелось воды пить, и он, чтобы никого не будить, решил напиться из умывальника. А над умывальником зеркало. Ну, воды он попил, глянул по привычке в зеркало, а оттуда на него чужое лицо смотрит! С испугу он окончательно протрезвел и все вспомнил. Ну и отчего его в собственную квартиру не пустили, тоже догадался. Теперь вы рассказывайте, до чего в разгадке тайнописи добрались.

— То, что это не просто палочки и галочки, а обычные римские цифры, я сообразил сразу же, — стал подробно объяснять свои выводы Петя. — Будь там хоть одна десятка или еще какая другая цифра, догадался бы еще в архиве. Но либо так совпало, либо тот, кто это писал, специально это сделал, для дополнительной непонятности, но там оказались лишь цифры от одного до восьми.

Петя чуть перевел дух, потому как рассказывал очень быстро. Может, хотел успеть закончить рассказ до того, как мы дойдем до нужного места. Тем не менее и мне удалось, наконец, вставить словечко в этот монолог:

— То есть, как «тот, кто это писал»? Вы хотите сказать, что не Микульский эти цифры написал? Кстати, что это римские цифры были, я тоже догадалась.

— Я имел в виду то, что эти цифры изначально мог использовать тот, кто тайник приготовил. А на том клочке, что мы нашли, скорее всего, сам Микульский писал. Раз он их достал или прямо там стал писать по памяти, разглядывая чертежи, то цифры эти должны обозначать местонахождение тайника. И получается, что записаны там отмеры, которые надо сделать, чтобы тайник найти.

Тут Петя умолк задумавшись.

— Нет! — стал продолжать он. — И сейчас в голову ничего не идет.

— Вы о чем?

— Простите, Даша. Отвлекся. Я об этом постоянно размышляю, а сейчас мелькнуло что-то в голове, но тоже ерунда. Я сказал, что цифрами обозначены некие размеры. Но какие? Аршины с вершками, футы с дюймами? Может, метры с сантиметрами? Как ни прикидывал, однозначного ответа не получается. Более всего футы подходят, потому как восемь аршин или метров слишком много,[53] откуда мерить ни начинай. Тогда выходит, к примеру, восемь футов и шесть дюймов. Но вот во второй строчке цифр четыре и они записаны попарно через точку. К чему спрашивается? Ведь нет никакой нужды размеры эти с точностью до долей дюйма или даже миллиметра обозначать! Опять же, если, скажем, тайник в полу или стене? То вполне достаточно двух отмеров. А строчек три! Ну не в воздухе же тайник висит, право слово! Так что можно считать, что я потерпел полное фиаско! Не смог расшифровать тайну «пляшущих человечков». А вы что про это думаете?

Я попробовала представить записку мысленно, но не была уверена, насколько точно все запомнила.

— Я не запомнила все значки наизусть…

— Так вот же они, взгляните! — Петя достал бумажный клочок из кармана, и мы принялись его рассматривать. Выглядело на нем написанное примерно так:

VII VI

IV.VIII.IV

III IV III V IV III I IV

Почерк был небрежным, с сильным наклоном вправо, но промежутки между цифрами были равными: где одинарный пробел, где двойной, было видно отчетливо. И две вполне четкие и очевидные точки стояли лишь в двух местах, во второй строчке. Ну да про них у меня все равно никаких мыслей и идей не было, а потому я сказала то, что и собиралась сказать:

— Есть у меня одна мысль. Про третью строчку. Она же в два раза длиннее.

— Я тоже заметил, но решил, что это сделано для сохранения, так сказать, единства шифра. В таком виде, когда сплошь палочки и галочки, про то, что это шифр, и догадаться-то трудно. Поэтому там нужно цифры попарно складывать. Сейчас скажу точно, я-то всю эту китайскую грамоту наизусть выучил. Три плюс четыре будет семь. Три плюс пять — восемь. Ну и так далее. Правда, можно складывать и по три цифры, но тогда уж совсем ерунда получится.

— Стойте, Петя. А что если третья строчка это не цифры, а буквы?

— То есть как? — растерялся Петя. — Как же не цифры, когда определенно цифры.

— Я неправильно выразилась. Цифрами обозначены буквы. Скажем, латинского алфавита.

Петя замер на месте, видимо, с ходу сообразил, что я хотела сказать, и принялся отсчитывать в уме латинские буквы по порядку.

— Не-а! — сказал он. — Полный бред получается. CDCED…[54] и прочая непонятчина получается!

Я попробовала сама проделать то же самое, но и у меня получилось CDCED… Что тоже не лезло ни в какие ворота. И тут меня осенило:

— Петя, на чем я вас перебила?

— Когда?

— Ну, когда вы что-то там стали говорить о четвертой строчке, а я про буквы заговорила?

— А! Я говорил, что буквы, тьфу ты, цифры надо в той строчке складывать попарно.

— А ничего попарно складывать не надо. У вас же есть ученические тетради с латинским алфавитом на последней страничке? Алфавит там записан в четыре строчки по пять букв и шесть букв в пятой!

— То есть… Номер строки, номер буквы! И что тогда получится. Так, первая строка А, В, С, D, Е. Вторая… Третья К L М N О. Итак, наша первая буква N! Далее в той же строке пятая буква О. В четвертой третьей буквой получается R, а в первой четвертой стоит D. NORD! Север! Северная стена. Может, и первые строки так попробуем?

— Слово из двух букв? Вряд ли! Не стоит и пробовать. Потом там какие-то точки непонятные.

Но Петя, похоже, все равно просчитал в уме, ничего толкового не получил и успокоился.

— Хоть что-то прояснилось, — сказал с видимым облегчением. — И все ж таки, в чем там мерить надо?

— Может, на месте понятнее станет, — пожала я в ответ плечами.

* * *

— Здравствуйте, — сказала я, когда на наш стук из-за двери поинтересовались «Кто там?». — Извините, что беспокоим вас, но нам нужен ваш квартирант господин Микульский Станислав Ежевич.

Дверь распахнулась, и мы увидели пожилого мужчину в очках и с нарукавниками, одетыми на рукава косоворотки. Волосы его, довольно длинные, давно не стриженные, но чистые, были подвязаны ремешком, чтобы не падали на глаза. Я сразу же представила его сидящим за конторским столом и перебрасывающим костяшки на счетах.

— Так они накануне съехали! — сказал мужчина в некоторой задумчивости. — Хоть я и сказал барину, что плату возвращать не имею возможности, но барин ответил, что в том не нуждается, отдал ключ и откланялся. Отбыл в неведомом мне направлении. А вам он, собственно, по какому вопросу?

Изначально я рассчитывала лишь напроситься в квартиру написать записку, но при таком раскладе получалось, что записка отпадала. Пришлось придумывать на ходу.

— Нас Петр Иванович Макушин прислал. Станислав Ежевич не вернули книгу из библиотеки! Нас просили ему напомнить, — при этих словах я показала нынешнему хозяину дома свой читательский билет, на котором крупно было написано «Публичная Библиотека П. И. Макушина». Хозяин поправил очки, прочитал надпись и вздохнул:

— Ничем не могу помочь!

— Так, может, книга у него в квартире осталась? Не позволите ли нам взглянуть, раз жилец ваш официально съехал, то квартира сейчас не занята, и мы ничьих прав не нарушим. А книга дорогая и редкая, очень о ней беспокоятся в библиотеке.

— Да глядите, мне не жалко. Только ноги от снега отряхните, не тащите его в комнаты. Мне недосуг с вами, работой занят, вы уж самостоятельно, будьте любезны. Справитесь?

— Конечно, справимся, — обрадовалась я и приняла ключ из рук хозяина.

— Там на крыльце намело, сегодня еще не чистили. Так вы ногами снег раскидайте, а то дверь не откроется, — сказал хозяин, и уж было скрылся у себя на этаже, но тут же вынырнул вновь и строго сказал: — Ключ вернуть не забудьте!

На крыльце снегу было совсем немного, так что дверь открылась без проблем. Мы, отчего-то стараясь громко не топать, поднялись на второй этаж и вошли в квартиру.

— А я с чего-то боялся, что здесь такой же погром будет, как на квартире у Шишкина, — разочарованно произнес Петя, переступая порог комнат.

Меблировка оказалась не слишком богатой, но добротной. Хотя, прямо сказать, мебели было маловато для столь просторных помещений. Мы тщательным образом вытерли ноги о коврик, лежащий у порога, и начали осмотр помещения. Печи здесь были устроены таким образом, что топили их с первого этажа, но обогревали они сразу и нижний, и верхний, так что было тепло. Из прихожей выходило несколько дверей. Одна в кухню, вторая в теплую туалетную комнату. И еще одна большая дверь вела в гостиную на четыре окна, попарно выходящие на разные стороны дома. Из гостиной можно было попасть в две другие просторные комнаты.

— Ну и где здесь север? — спросила я, оказавшись в гостиной.

— Там, — показал рукой Петя. — Северная стена та, в которой окна на двор выходят.

Он достал из кармана складной аршин и в задумчивости почесал затылок:

— Понять бы, где и что тут перестроено, а что изначально в наличии было. Можно было бы попробовать разными вариантами промеры сделать.

— Да уж. Не догадались мы план поусерднее изучить и запомнить. Теперь гадать надо. Хотя, как мне кажется, раньше вот здесь, по центру гостиной, была внутренняя лестница на первый этаж. Паркет здесь новее выглядит, да и запомнилось мне так. Тогда получается, что вот эти перегородки могли здесь и с самого начала быть, а вот эти — сделаны позже. И все равно не ясно, откуда мерить начинать.

— А не надо ничего мерить, — одновременно с разочарованием и облегчением сказал Петя. — Ковер сдвинут!

Я посмотрела на лежащий на полу ковер. Он и вправду, лежал странным образом, не по центру гостиной, а был сдвинут к той самой северной стене.

— Прямо как у Конан Дойля, — сообщил Петя. — Не помню, как тот рассказ называется, но они с доктором Ватсоном заметили, что ковер сдвинут, и обнаружили под ним тайник!

— Э-э-э… У нас же получалось, что тайник должен быть в стене, притом в северной? — засомневалась я.

— Или не в стене, а у северной стены, — сказал Петя. — И кто нам мешает проверить?

Он деловито шагнул к краю ковра и отогнул его. Я собралась было разочарованно вздохнуть, потому как под ковром никакого тайника видно не было, но Петя столь же деловито стал постукивать по паркетным дощечкам. И не костяшками кулака, а лишь кончиками пальцев. Наконец он удовлетворенно улыбнулся, достал из кармана перочинный нож и поддел его лезвием одну из дощечек. Та не поддалась, что заставило Петю на секунду задуматься, но он почти сразу стал поддевать ее с другой стороны, и так она поддалась легко. И открыла под собой аккуратный деревянный ящичек, вполне способный скрыть в своих недрах небольшую тетрадь. Или мешочек с алмазами. Но не скрывал ничего, а был совершенно и безнадежно пуст. Что мы и должны были ожидать. Но отчего-то ожидали найти там хоть что-то.

Петя вздохнул, вновь извлек свой метр и начал отмерять расстояния от тайника до различных стен.

— К чему вы это делаете? — заинтересовалась я.

— Может, удастся шифр разгадать. Теперь уже из чисто научного интереса.

— Или из упрямства?

— И из упрямства! — согласился он.

* * *

— Мы ничего не трогали, так что можете не беспокоиться, — сказала я хозяину, возвращая ключ. Тот пробурчал нечто невразумительное себе под нос и, не прощаясь, захлопнул дверь. Но, как и при встрече, тут же высунулся из-за двери обратно:

— Книгу-то нашли?

— К сожалению, нет.

— Надеюсь, вы понимаете, что я за эту книгу никакой ответственности не несу и платить за нее не собираюсь? Потому прошу меня больше не беспокоить.

— Фу, какой жадный! — сказал Петя ему вслед. — Все боится, как бы с него деньги не стали требовать. Может, нам по поводу книги в гостиницу зайти?

— По поводу какой книги? — растерялась я.

— Это ж надо! — сам себе удивился Петя. — Так увлекся, что забыл, что никакой книги нам не нужно.

— А в гостиницу заглянуть нужно. Просто затем, чтобы узнать, не съехал ли наш подозреваемый и оттуда. Придумаете, как о том спросить, или мне с вами пойти?

— Справлюсь, — обиженным тоном ответил он. — Не велика задача. Я, между прочим, постарше вас буду.

— На два месяца? Стоит этим кичиться?

Мы стали препираться, сначала едва ли не всерьез, а после смеху ради. Отчего-то нам не хотелось обсуждать результат нашего следствия. Может, оттого, что он нас разочаровал, но скорее оттого, что о таком результате стоило подумать в тишине и спокойствии, а уж после начинать спорить.

31

В следующий раз мы встретились с Петей в библиотеке. Мороз усилился, гулять по улицам не было никакой возможности. А в библиотечном зале было тепло и никто не мешал. Мы устроились в самом дальнем безлюдном углу, чтобы и самим никому не мешать. Но все равно говорили тихо, что для меня привычно: сказывался суфлерский опыт и дедушкины наставления в нем. А вот Петя вскоре стал сипеть. Пришлось ему объяснить, что не надо напрягать связки и шептать, достаточно говорить тихо, с таким расчетом, чтобы тебя слышал тот, с кем ты говоришь. Он понял, и впредь ему уже не нужно было откашливаться через каждую фразу.

Впрочем, для начала больше пришлось говорить мне, потому что Петя вдруг стал проявлять дотошность и потребовал в который уж раз рассказать все, что я видела и слышала, все, что знала, все, что мне показалось необычным. Я в надежде, что и меня может осенить здравая мысль, если припомню все события того дня еще раз, отказываться не стала. Начала с момента, как мы с Петей расстались после их с отцом отъезда, и закончила тем, как вернулась домой. Даже разговор с дедушкой пересказала, потому что были в нем непонятные для меня слова. О том, что нужно поклониться иконе Пресвятой Иверской Богоматери. Петя многое помечал в своем блокноте, наконец отложил его в сторону, подпер голову рукой и сказал:

— Мне вот что больше всего непонятно: куда мог подеваться пистолет? Театр обыскивали. Обыскивали и самого Микульского, и всех прочих.

— А вот и не всех. Ситуация была весьма щекотливая. В театре было очень много уважаемых людей, начиная с губернатора, заканчивая другим начальством. Купцы известные, опять же. Полиция не могла позволить себе обыскивать всех поголовно. Самым важным из гостей тут же разрешили покинуть театр, и многие этим воспользовались. Их никто всерьез подозревать не собирался, а уж обыскивать тем более. К тому же, как я поняла со слов Дмитрия Сергеевича, они были уверены, что раз преступнику не удалось сразу покинуть театр, то револьвер он просто где-то спрятал. Потому и предложили мужчинам добровольно разрешить себя обыскать, ни на что особо не надеясь.

— Но ведь все мужчины согласились. И Микульский тоже. Значит, пистолета у него не было. Так куда же он пропал? Не мог же его увезти кто-то из тех, кто уехал из театра с разрешения полиции?

— Вы забываете, что женщин никто и не подумал обыскивать, — напомнила я.

— Даша, вы же не хотите сказать, что сообщником преступника была женщина?

— Отчего нет? Потом, я надеюсь — нет, я всерьез полагаю, — что женщина эта была невольным помощником. Ее просто под благовидным предлогом попросили положить в сумочку некий предмет, о сути которого она ничего не знала.

— Как же так? — удивился такому предположению мой собеседник — Не знать о сути револьвера?

— А вот посмотрите.

Я раскрыла перед ним заранее заложенную страницу библиотечной книги. Книга была издана в Германии в прошлом году (удивительно, каким образом она успела попасть в Сибирь!) и целиком и полностью была посвящена пистолетам и револьверам. На открытой странице был красивый рисунок небольшого револьвера, лежащего в аккуратной деревянной коробочке. Выглядело все это детской игрушкой, но на деле это был самый настоящий револьвер.

— Как вы думаете, можно найти благовидный предлог, чтобы отдать даме на хранение вот такую изящную шкатулку?

Петя покивал головой, прочел подпись под рисунком и спросил:

— Из такого было совершено убийство?

— Именно из такого.

— Изящная штуковина. Даже красивая. А поди ж ты, трех человек из нее убили. Интересно, кому же убийца оружие отдал в театре?

Я задумалась, но не потому, что мне не был известен ответ. Мне почему-то не хотелось вслух называть это имя. Хоть я и уверяла, что содействие, оказанное преступнику, было невольным, но сама в том до конца уверена не была. Но Петя догадался обо всем сам:

— Стойте, Даша! Ведь Николя Массалитинов говорил, что Микульский поклонник госпожи Никольской. Неужели…

— Вы правы. И тому есть еще одно доказательство. Газеты, которые я просматривала, ну те, из которых я про алмазы вычитала, берут в библиотеке не часто. Последним, кто их брал передо мной, была как раз госпожа Никольская. И брала она их вскоре после нашего приезда в город.

— Им-то зачем было в газетах рыться? Он же заранее знал и про тайник, и про дом, где он находится.

— Это мы так думали, причем совершенно безосновательно. Мне кажется, что он не знал в точности, в каком доме находится тайник, и ему пришлось этот дом разыскивать. Мог и не знать, что в том тайнике может находиться. Или не был уверен, что овчинка будет стоить выделки: там и пачка любовных писем могла быть спрятана, а вовсе не драгоценные камни. Вот и попросил свою знакомую найти какие-нибудь сведения на эту тему. Заметку, где про алмазы сказано, даже ногтем подчеркнули.

Петя вдруг погрустнел.

— С чего это вы в тоску впадаете? — спросила я.

— Да мне госпожа Никольская нравилась раньше. Когда Офелия утопилась, я даже прослезился. А теперь я на нее и смотреть не смогу, все будет казаться, что у нее револьвер в сумочке. И не могла она не догадаться обо всем. Ну, хорошо, пусть не обо всем. Если в театре убийство было, а ей на хранение шкатулку давали, то могла бы и догадаться, что в ней. Если, конечно, от любви не потеряла голову совершенно.

Я захотела возразить, но не стала. Уж я-то точно знала, что Леночка Никольская, или по паспорту Евдокия Дунина, умна и расчетлива, не станет она голову от любви терять. По этой причине ей никогда и не давали играть Джульетту, чего она страстно желала. Офелию, или вот как сейчас Софью в «Горе от ума», пожалуйста, потому как они также не лишены расчетливости. А бескорыстную в любви Джульетту ей господин Корсаков играть не дозволял. Отдал роль все той же Даше Штольц, хоть внешне она и не была такой красавицей, как Никольская. Никольская по сей день на них, на Дашу и на Александра Александровича, обижена. Но говорить об этом Пете мне не хотелось. Не хотелось даже думать, что к смерти Михеича может быть причастен свой человек, человек из театра. Не могу сказать, что в театре все друг друга любили. Напротив, в театре всегда кто-то кому-то завидует, кого-то недолюбливает. Порой даже козни друг другу устраивают, и не совсем безобидные. Но Петя прав, должна была Никольская о многом догадаться, но смолчала. Если все это окажется правдой, то я ей этого не прощу. Никогда и ни за что не прощу хоть самой малой причастности к смерти Михеича и остальных.

— Ну вот и вы загрустили, — сказал Петя.

Я встряхнулась, прогнала от себя грустные мысли, и мы стали еще раз от начала до конца вспоминать все случившееся, все, о чем знали доподлинно, и все, что напридумывали за время своего расследования. Домыслов по-прежнему оставалось слишком много, но мы уже окончательно уверились в своей правоте. В пользу Микульского оставалось лишь самое-самое последнее: он все еще никуда не сбежал, а жил в гостинице «Европейская». Но и этому имелось объяснение: может, он все еще рассчитывал найти алмазы?

* * *

— Так что никуда он пока не съехал. Вот только задолжать успел, — закончил Петя сообщение о посещении гостиницы.

— А это вы как узнали?

— Случайно, — честно признался сибирский Шерлок Холмс. — Мне ведь даже заходить в гостиницу не пришлось. Я при входе стоял, все не мог с духом собраться. Да и предлог толковый не придумал. Сначала-то я решил спросить попросту: «А у себя ли в номере господин Микульский?». Скажут нет, так я скажу: «Жаль. Придется в другой раз зайти». А тут думаю, а если он в номере? Что тогда сказать?

— Что ж вы заранее все не придумали?

— Да придумал я. Хотел просить передать ему, что, мол, на почте для него сообщение имеется, так его просили зайти в почтово-телеграфную контору. Тем более что такое сообщение для него вправду было. У нас в классе сын почтмейстера учится, я его попросил узнать, нет ли чего на почте на такое-то имя. Он узнал, оказалось, что есть и все еще не получено. Но время-то уж прошло. Вдруг он его получил, тогда вранье получится.

— Ох, любезный друг, Петр Александрович! То вы вторгаетесь в чужое жилье без зазрения совести, то боитесь полуправду сказать. Тем более что своему однокласснику вы уж точно наврали с три короба.

— Так то однокласснику, — сказал он с весьма довольным видом, но тут же смутился и продолжил виноватым тоном: — С одноклассником оно просто. А тут я засомневался, а господин офицер как раз выходят. Я в витрину уткнулся, он и прошел мимо. А швейцар, что двери ему открыл, стал возвращаться и столкнулся в дверях с другим служащим. Вот тот ему и сказал, швейцару то есть, что, по всей видимости, этот щедрый на чаевые господин в скором времени их покинет, потому как долг за ним уже порядочный и что проживание у них становится для него накладным.

— А что за сообщение на почте, не знаете?

— Знаю, что конверт небольшой и прислан из Петербурга. А что внутри — никак не узнать, с этим у нас на почте строго!

Мы сошлись на том, что хочется того или нет, но все надо рассказать полиции.

32

В полицейское управление я на этот раз не пошла, а позвонила по телефону из театра. Дмитрий Сергеевич по-прежнему отсутствовал. Я прикинула, насколько важно то, что нам с Петей стало известно, чтобы обратиться к самому господину полицмейстеру, и посчитала все не столь уж важным для беспокойства такого высокого начальства. Да и, скорее всего, он отправил бы меня к кому-нибудь из подчиненных. Идти же беседовать со следователем Янкелем или еще с кем таким же грубым мне не хотелось. А по правде сказать, так я даже боялась. И грубость услышать, и пренебрежение, с каким меня могли встретить. Может, с дедушкой посоветоваться? Или с Александром Александровичем?

Я заглянула в буфет поздороваться с Петрушей. Мы поболтали несколько минут обо всем и ни о чем особенном. Когда пришла пора идти на репетицию, Петруша попросил отнести забытую кем-то из наших актрис сумочку. Сумочка принадлежала госпоже Никольской и была та самая, с которой она была в день преступления. В этом мне можно поверить, на такие вещи у меня память отличная. Взяла я в руки эту простую вещь с некоторым душевным трепетом. Понимала, что сейчас в ней нет ничего предосудительного, тем более револьвера. Но не сдержалась, пощупала ее руками. И уж совершенную глупость сделала, незаметно понюхала. Нет, будь то мужская вещь, она, может, и могла сохранить запах оружия или того масла, которым оружие смазывают. От сумочки же пахло только приличными духами и ничем более.

Как всегда при приближении премьеры, в театре было полно бестолковой суеты. А в этот день еще и жалованье выдавали! Я сбегала в кабинет к Иннокентию Ивановичу, расписалась в ведомости за полученные шесть рублей с мелочью — жалованье за этот месяц было неполным, так как я приступила к работе в его середине — и понесла отдавать его дедушке.

— Вот! Положите, Афанасий Николаевич, в свой бумажник. После решим, как нам с таким богатством поступить! — Дед засмеялся и поцеловал меня. — Что нового было слышно, пока я к кассиру ходила?

— Господин Вяткин прибегал, говорит, шума мы наделали, публика в недоумении, потому как все были уверены увидеть в роли Чацкого господина Корсакова, а тут такие неожиданные сюрпризы. Он и сам в полнейшем недоумении. Да и я все еще недоумеваю, как это Александр Александрович у тебя на поводу пошел.

— Ни на каком поводу он ни у кого не пошел, — твердо сказала я. — Он сам склонялся к неожиданному решению, а я помогла ему в том утвердиться. И всего лишь!

— Ох, и что ж за спектакль у нас получится при таком раскладе?

* * *

Спектакль получился хорошим. По мне, скажем, два предыдущих были все же много лучше. Но на публику наше «Горе от ума» произвело самый сильный эффект. Особенно то, что господин Корсаков сыграл не Чацкого, как все ожидали, а Молчалина. По моему как раз совету, чем я очень гордилась! А еще всем понравился Николя Массалитинов, приглашенный в этот раз на самую главную роль. Мы сыграли пьесу дважды, при полнейшем аншлаге. Господин Вяткин разродился по поводу спектакля большой статьей. Настолько большой, что редактор газеты наотрез отказался печатать ее полностью. Они крепко поругались, а журналист демонстративно отправил эту статью в московский журнал, где она и была напечатана, отчего господин Вяткин долго еще ходил с видом победителя.

Но об этом я узнала много позже, и не только потому, что событие это растянулось по времени.

По окончании воскресного представления в театре вновь затеялся фуршет, организованный на этот раз промышленником Бородзичем, владельцем той самой шоколадной фабрики «Бронислав».

Дедушка то ли спросил моего разрешения, то ли просто поставил в известность, что ему хочется сегодня отметить удачную премьеру и получение жалованья. Поскольку дед был в этом смысле человеком положительным, никогда не злоупотребляющим, то возражать я не стала и отправилась домой одна. Хотела было, да и дедушка велел, сесть на извозчика, но свободных не оказалось. И то: сколько народу сегодня из театра должно было разъехаться. К тому же стоявший в последние дни крепкий мороз ослабел, пошел красивый пушистый снег, и на улице было так хорошо, что захотелось пройтись.

Несмотря на позднее время, гулявших было не так уж и мало. Опять же место было самым центральным в городе, и городовые попадались едва не на каждом шагу. Я перешла на другую сторону улицы, решив дойти до почтамта и взять извозчика уже там. Полюбовалась громадой собора, из-за идущего снега его купола были не видны снизу, утопали во мгле. Да и, проходя мимо других красивых зданий, тоже было на что посмотреть. Я как раз засмотрелась на недавно выстроенную аптеку «Штоль и Шмит», что в двух шагах от почты, а когда перевела взгляд с противоположной стороны улицы на ту, по которой шла, неожиданно и очень вдруг увидела впереди знакомую фигуру. Господин Микульский, о котором я в последние часы и думать забыла, был одет все в тот же короткий тулупчик, часть лица скрыта до самых глаз длинным шарфом, несколько раз обернутым вокруг шеи. Может, он и пытался сделаться неузнаваемым, может, это кого и могло ввести в заблуждение, но не меня. Шел он от почты мне навстречу и был прекрасно виден в свете электрических фонарей, так что обознаться я не могла. Но, не доходя до того места, где я от неожиданности встречи застыла соляным столбом, он свернул в сторону переулков Юрточной горы.

Я до сих пор не понимаю, как отважилась среди ночи пойти за ним, за человеком, которого считала убийцей. Но ведь пошла, хотя надо было забояться и не делать таких глупостей.

Шел Микульский быстро, хотя и не слишком, что давало мне возможность не терять его из виду, оставаясь достаточно далеко. Он пересек Дворянскую и Спасскую улицы, прошел мимо Громовских бань, а на Монастырской свернул влево, в сторону Алексеевского монастыря. Не доходя монастырских стен, Микульский вновь свернул, на этот раз вправо, и пошел петлять по узким переулочкам, по тесным проходам между глухими заборами, и мне пришлось подойти чуть ближе, чтобы не потерять его из виду.

Центр города, да и та же Елань были застроены грамотно, кварталами. Здесь же постройки, среди которых в равной пропорции встречались и вполне приличные дома, и полные развалюхи, громоздились вразнобой и абы как, отчего все было запутано самым ужасным образом. На том же московском Арбате не было и части такой путаницы.

Похоже, в какой-то момент и Микульский растерялся, остановился и стал озираться. Пришлось спрятаться за угол. Сама я заблудиться не слишком боялась. Я и так умела неплохо запоминать дорогу, хоть в лесу, хоть в городе, а тут, на всякий случай, замечала различные приметы. Дом со ставнями на втором этаже, что встречается редко. Большое дерево, положившее под тяжестью снега толстую свою ветку на забор и почти тот забор сломавшую. Покосившийся столбик, не к месту и без надобности торчащий из середины сугроба.

Мы, Микульский, а вслед за ним и я, все принимали правее и правее. Мне показалось, что если бы он пошел прямо, не свернув на Монастырскую, то вышел бы к нужному месту куда быстрее. Вон ведь видно ту улицу, по которой мы шли от почтовой конторы. Но тут мой «провожатый» как раз свернул налево и вновь запетлял по кривым переулочкам. На сей раз недолго. Один из переулочков, в три дома всего-то, окончился оврагом, на самом краю которого и стоял последний из этих трех домов. Дом, а правильнее сказать домишко, был низок, окружен насыпной завалинкой,[55] два небольших оконца были плотно закрыты ставнями. Но через прорези в ставнях светился огонек Тусклый огонек. Скорее всего, в домике горела свеча, а то и лучина. И уж точно не электричество! Под окнами был крохотный, в шаг шириной палисадник.[56] Оградка палисадника завалилась, а половина ее так и вовсе отсутствовала. Зато забор, ограждающий примыкавший к домишке небольшой двор, был высок и крепок. Едва ли не выше самой постройки и на вид куда крепче. Вот в калитку в том заборе и вошел Микульский. Уверенно вошел, без стука.

Я огляделась по сторонам: пустынно, темно, тихо. В ближайших домах если и горел какой свет, то его видно не было. Чуть дальше, впрочем, огней было видно немало. Это меня чуть успокоило. Стоит ли ждать, когда Микульский выйдет, чтобы проследить его обратную дорогу? Не стоит. Куда ему пойти, кроме гостиницы. Надежды же увидеть хозяина дома было мало. Может, он и выйдет проводить гостя, так вряд ли далее порога. Мне же придется стоять довольно далеко, так что я в этой тьме кромешной ничего и не разгляжу. И сколько ждать придется? Сегодня не так уж холодно. Сейчас мне от ходьбы да от азарта даже жарко. Но через четверть часа мерзнуть стану. Нет, нету никакого смысла ждать! Огонек в прорези ставни стал чуть ярче, видимо, со свечи сняли нагар. А не заглянуть ли мне через эту прорезь, сделанную в форме сердечка? К ней и тянуться не надо, она и так на уровне моих глаз, так что достаточно просто подойти к дому.

И я подошла. Видно было мало — обзор плох и свету недостаточно, — но Микульского я разглядела. Одного! Так, а где же тогда хозяин? Кто-то же зажег свечу. Свечу мне как раз было видно лучше всего, потому как стояла она близко к окну на небольшом столе и, судя по оплывшему стеарину, горела около получаса. Значит, кто-то там был до прихода Микульского!

33

Подходя к окну, я чуть сдвинула свою шапочку, чтобы лучше слышать, что творится позади меня. Но ничего не услышала: ни шагов, ни скрипа снега, ни дыхания. А вот запах водки успела почуять. Почуять-то почуяла, но даже обернуться не поспела. Может, и к лучшему, потому как удар пришелся все же по сдвинутой на затылок соболиной шапочке, а не по неприкрытому лбу или лицу. Шапочка меня, можно сказать, выручила. И просто смягчила удар, да и, почувствовав запах, я успела чуть отклониться, потому дубинка и скользнула по гладкому меху. Дубинка была не простой палкой, а специальным оружием: в короткой, не длиннее локтя, деревяшке было просверлено отверстие, внутрь которого залит свинец. Поэтому она и называется свинчаткой. Но это я тоже узнала позже. А в тот миг в глазах стало совершенно темно и, как пишут в романах, сознание меня покинуло. К моему счастью… Ох, какое уж там счастье получить по голове дубинкой! Но раз уж получила, то могло быть и много хуже. Так что вполне можно сказать, что, к счастью моему, сознание я потеряла вовремя и к еще большему счастью — совсем ненадолго. Очнулась я уже, когда меня вносили в комнатенку. Внесли меня, перекинув через плечо, и, не заботясь о последствиях, бросили на пол. От удара я вновь потеряла сознание, что тоже оказалось к моей пользе. Не случись этого, я бы вскрикнула и как все пошло бы дальше, никто не смог бы мне сказать. Первое, что я услышала, обретя способность ощущать происходящее, были слова, сказанные знакомым голосом:

— Просили же тебя, ваше благородие, следить, не идет ли кто за тобой следом! Нет ведь — привел соглядатая! Что мы с ней делать теперь должны? И что это вообще за дамочка?

— Ты, Елсуков, не суетись. Я как шел к тебе, сам едва не заблудился, оттого что не столько вперед глядел, сколько непрестанно назад оглядывался. А девица эта при театре служит. Хитрая бестия, хоть и юная совсем. Это же — помнишь, я тебе говорил? — она у меня на квартире была, хозяин ее грамотно описал. Я вот до сих пор удивляюсь, как она на меня полицию до сих пор не вывела? Единственно, по неразумию самой полиции!

— Что делать-то с ней?

— Да не суетись ты. Ювелир твой точно придет?

— Да не ювелир он. Скупщик.

— Один черт! Давай-ка свяжи ее да в чулан засунь, чтобы на глаза ему не попалась. Потом о ней думать будем.

Елсуков склонился надо мной и стал связывать чем-то руки. Пришлось терпеть, правда, я чуть напрягала руки, как меня учили, чтобы связка получилась не слишком плотной и крепкой, но делала это вполсилы, осторожно.

— Надо бы и ноги связать. Пойду, поищу веревку или шпагат какой, — сказал Елсуков, но его остановили.

— На, возьми шарф. Крепче вяжи.

Ноги я дала связать крепко, если смогу руки освободить, то и ноги распутаю.

Закончив вязать, Елсуков уже было стал приподнимать меня с пола, но Микульский вновь остановил его:

— Рот надо заткнуть, нам совсем ни к чему гостя пугать, если она стонать или, того хуже, кричать станет не вовремя. Возьми уж у меня и платок. Да не комкай ты его. Всему учить надо: сверни жгутом, вставь между зубов, а концы на затылке свяжи.

Как я только сдержалась, когда трактирщик стал своими неуклюжими пальцами вязать платок узлом на моем зашибленном затылке, уж и не знаю. Еще хуже пришлось, когда меня приподняли, протащили по полу волоком и со всего маху швырнули куда-то.

— Не зашиби раньше времени! — крикнул Микульский.

— А и зашибу, что с того? — ответил трактирщик. — Ты бы раньше беспокоился, когда она за тобой следила!

— И давно мы на «ты»? — спросил его высокомерным тоном Микульский, но тут же и добавил: — А и черт с тобой, обращайся, как хочешь. Не до гордости сейчас.

— Вот это верно. Нам обоим теперь не до гордости. Одной веревочкой повязаны и связка та все туже затягивается. Отметь, ваше благородие, что не по моей воле. Ладно. Пойду француза встречать.

Дверь хлопнула. Микульский же, оставшись один, принялся мерить шагами помещение. Четыре шага в одну сторону, развернется на каблуках и четырежды шагнет в обратном направлении. Все это было слышно отчетливо.

Я лежала вначале тихо, не шевелясь. Старалась, чтобы глаза привыкли к темноте, скрашиваемой лишь крохотными лучиками, пробивающимися из-под двери. Заодно прислушивалась и принюхивалась. Слышно, пожалуй, ничего и не было, кроме шагов по комнате. А пахло пылью, плесенью и чем-то кислым. Может, квашеной капустой, может, еще чем.

Вскоре я убедилась, что сюда не станут заглядывать, и принялась распутываться.

Руки я освободила довольно быстро и легко. Не столько за счет моих усилий ослабить веревку или чем меня там связали, сколько потому, что руки были связаны поверх шубки. То есть мне связали и запястья, но потом путы подняли вверх и стянули ими локти. Я сначала напряглась, думая оторвать пуговицы, хоть и жалко было новую шубку. Но если бы пуговицы оторвались или расстегнулись, то мне стало бы куда проще освободить руки. Но пуговицы не поддавались, хорошо были пришиты. Зато сама веревка чуть сползла вниз по рукавам, отчего и узел на запястьях немного ослаб. Пролежала я в связанном состоянии недолго, но руки пришлось разминать — кровь все же успела застояться. Потом я потянулась к затылку и для начала пощупала ушибленное место. Шишка вздулась огромная, и на пальцах стало мокро от сочащейся крови. Как ни было больно, я все же ощупала рану обстоятельно, хотя и так уже поняла, что кость не пробита, но решила убедиться. С узлами на платке я едва не все ногти переломала, вот где Елсуков постарался на славу. После этого раскрутить шарф, стягивающий ноги, показалось совсем простым делом.

Ну и как быть дальше? Я присела на какой-то ящик, наверняка грязный и пыльный, но выбирать не приходилось. Сама вздумала в Ната Пинкертона играть, значит, сама и виновата. Ладно еще, когда игры шли в Шерлока Холмса. Там скорее забавно было и уж совсем не страшно. А главное, не больно. Голова чуть кружилась, а в затылке пекло и щипало. Так о чем это я? Ну да, в Шерлока Холмса играть было интересно и безопасно. А вот ходить по трущобам за убийцей вовсе не следовало. Сиди теперь как мышь в чулане! Поделом тебе! Попробовать сбежать? Ох, не справлюсь я с Микульским! Бывший офицер как-никак. Остается надеяться, что после встречи с ювелиром — или французом? или с перекупщиком? — или все равно с кем, он уйдет. С Елсуковым я справлюсь. То, что он тяжел и толст, даже хорошо. Я стала вспоминать, как он двигается, как дышит. Выходило, должна справиться. В самом лучшем случае, они оба уйдут. Да нет! Даже если Елсуков уйдет, то перед уходом проверит, как я тут лежу. Не дурак же он! Так что, связывать саму себя обратно? Нет уж, будь что будет.

Я крадучись прошла по чулану, на ощупь изучая обстановку: вдруг что полезное попадется. Попадались лишь бочки, бочонки да ящики. Даже завалящей лопаты не нашлось. Нашлась какая-то палка. Я крутанула ее в руке — не самое подходящее оружие, легка слишком, да и сломается от малейшего нажима. Ладно ее, пусть стоит у стены. На всякий случай! Самой полезной вещью в чулане показалась мне ступенька перед дверью в комнату. Елсуков про нее должен знать, и потому, входя со света, станет переступать осторожно, и какое-то время одна нога его будет в воздухе. Так нужно этот момент не пропустить. А если он про нее забудет, так и того лучше получится.

Слева становиться нельзя, туда створка двери откроется, мешать станет. Но если встать справа, то можно улучить момент. Я попробовала встать там, где наметила, но угол был занят бочонком. Пришлось медленно, сторожко и по одному вершку зараз, чтобы не шуметь, сдвигать его в сторону. Зато теперь он еще и поперек пути любому, кто войти захочет, оказался. Что еще? Надо все тщательно продумать. Хорошо если он пойдет со свечой, она его слепить станет. Опять же рукой пламя прикрывать придется. А если пойдет со своей дубинкой? Подумала про дубинку и стала искать шарф, который куда-то швырнула в сторону. Нашла и намотала его на левую руку, теперь ее можно подставить под удар, не боясь перелома. Стоять все время в углу не хотелось, нужно и силы поберечь. Я умостилась на ящике и стала ждать, снова и снова мысленно обдумывая свои действия. А заодно греть мышцы и дышать, настраивать организм на схватку. Не поверите, но какое-то время спустя мне стало скучно. Не сказать, что я совсем уж перестала бояться, но как-то успокоилась, потому как многое успела решить для себя. А в комнате решительно ничего не происходило. Даже шагать по ней злодей Микульский перестал, видимо, тоже решил, что в ногах правды нет, и присел. Кстати, что я успела увидеть в комнате сквозь ставню? Не дай бог, обо что споткнуться и расшибиться. Особо и не за что споткнуться: стол у окна, скамья вдоль стены да табурет возле стола. На нем сейчас, скорее всего, и сидит Микульский.

Наконец скрипнула дверь, и в комнату вернулся Елсуков. Да не один, а с гостем.

— Вот извольте, господин Жак, тот самый господин, что желал с вами встречи. Камни должны быть при нем, так что вы беседуйте, а я пойду посторожу.

Господин Жак, судя по сильному акценту, и впрямь был французом. Впрочем, по-русски он успел сказать два-три слова, и они с Микульским перешли на разговор по-французски.

Для начала скупщик краденого потребовал показать камни, долго их осматривал, ругая плохое освещение, а заодно и сами камни. Затем начался затяжной торг. Я даже хмыкнула, потому как Микульский просил две тысячи рублей, а месье предлагал — не поверите! — всего двадцать. Мне показалось, что Микульский должен был знать хотя бы приблизительную цену своих камней. И уж, само собой, не стал бы он в таком случае да при своих незавидных обстоятельствах просить полную цену, что было бы полнейшей глупостью с его стороны. Так что выходило, что запрашивал он с покупателя цену приемлемую. Но тот оказался либо беспредельно нагл и самоуверен, либо столь же беспредельно глуп. Потому как давать в сто раз меньше было хамством. О чем ему тут же и было сказано. Так они и препирались. Француз добавлял по рублю, офицер скидывал по десять. Кончилось тем, что француз уперся на цифре пятьсот и заявил, что это его последнее слово. Микульский обругал его по-французски, затем для верности добавил крепкое русское ругательство и предложил убираться вон.

— Вы настоящий грабитель, месье! — сказал он.

— Как и вы, месье. Позвольте откланяться!

Хлопнула дверь, загромыхала по полу пнутая со зла сапогом табуретка, и вновь заскрипела дверь.

— Эх, твое благородие! — с порога начал Елсуков. — Не в твоем нынешнем положении кочевряжиться! Куда ты еще со своими камешками нынче сунешься?

— А тебе, небось, процент был обещан со сделки? А то с чего бы тебе так беспокоиться?

— Процент мой — то мое дело. А более всего мне не терпится с тобой навсегда распрощаться. Мне с полицией дела иметь нет никакого резона.

— Ладно, ты прав. Пойду, догоню твоего дружка французского.

— Догони. Что-то — много лучше, чем совсем ничего. Чтобы тебе уехать куда подальше, денег уж точно хватит.

— Что за город? Мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет!

— Полностью с этим согласен. Так еще и с иных городов мошенники едут, — не остался в долгу трактирщик — Что с девчонкой-то делать будем?

— Делай что хочешь, — ответили ему, хлопнув дверью.

34

— А коли мне не хочется того делать? Тогда что? — задумчиво проговорил вслед ушедшему Елсуков. — Ох, грехи наши тяжкие! Прости меня, господи, грешного!

Он потоптался перед дверью в чулан, еще разок тяжко вздохнул и, совсем уж противно для меня, произнес задумчиво и печально:

— Не первый смертный грех на душу принимаю. Но, верно, и не последний.

К тому времени я уже давно заняла заранее продуманную позицию. Дверь отворилась, и трактирщик шагнул через порог. Не было у него в руках ни свечи, ни дубинки. Зато был нож Страшный своей огромностью, с таким на медведя охотиться можно. Но мне пугаться было некогда. Елсуков мало что видел, скудный свет свечи — и тот остался за его спиной. Оттого он не стал осторожничать, продолжая полагать, что жертва его лежит связанная и безвредная в своей беспомощности. Но про корявую ступеньку он точно помнил и, совершенно по моему предположению, занес ногу через порог, ту неудобную ступеньку ею нащупывая. Я стояла по правую сторону от двери, если смотреть из чулана. То есть по левую руку от самого Елсукова. Ею он оперся о дверной косяк, а едва нащупав ступеньку, отпустил его и стал руку опускать вниз. Я схватила его за мизинец этой левой руки и резко дернула, помогая себе разворотом всего корпуса, не на себя дернула, а вперед по его движению и вверх от себя. Трактирщик в тот миг перемещал тяжесть своего тела с левой ноги, стоящей в комнате, на правую, опускавшуюся на ступеньку. От моего, пусть не слишком сильного рывка, его движение резко усилилось, нога соскользнула, тело развернуло задом наперед, и он полетел через подставленный мной бочонок затылком в пол. Палец его я сразу выпустить не успела. Под моими пальцами противно хрустнуло, но было совсем не до сантиментов.[57] Вот только оказался Елсуков куда шустрее ожидаемого и успел, падая, ткнуть ножом в мою сторону. Как хорошо, что я намотала шарф на левую руку, которую на всякий случай загодя выставила перед собой. Нож прорезал шарф снизу и, уже совсем теряя силу, проткнул мою настрадавшуюся за сегодняшний вечер шубку, бок ожгло болью, но я тут же сообразила, что меня лишь оцарапало. Сам же Елсуков уже падал навзничь и тяжко приземлился. Будто бревно на землю кинули: бух! И замер. У меня не было никакого желания смотреть, что с ним сделалось от такого падения. И времени тоже не было. Я шагнула в комнату: как и следовало ожидать, она была пуста. Табурет валялся где-то в углу. На столе лежала моя шапочка. Я тут же машинально натянула ее на голову, едва не взвыв, потому что про шишку на затылке в пылу схватки забыла напрочь. Прислонилась ухом к входной двери — тихо! За дверью в сенцах, пристроенных к домику, пусто. Дверь во двор распахнута и там тоже пусто. Я выглянул а на улицу, чуть приоткрыв калитку, и пару секунд напряженно всматривалась в темноту и прислушивалась, прежде чем отважиться выйти со двора. Похоже, и во всем тупике никого нет. Мне бы дойти до угла, где кончается этот тупик! Там будет чуть светлее, а главное, будет куда юркнуть в случае опасности.

Я так в том уверилась, что, едва миновав тот угол, слегка забыла об осторожности и, попытавшись побежать, споткнулась обо что-то и упала. В затылке и в боку стало нестерпимо больно. Но рядом было, как и прежде, тихо и безлюдно. Поднялась я с превеликим трудом и оглянулась на предмет, о который споткнулась. Предмет оказался телом мужчины. Бездыханным и неподвижным. Одет он был в темное пальто, карманы которого были вывернуты наружу. Рядом валялась какая-то бумажка. Мне бы надо было бежать куда подальше, но я отчего-то подняла этот бумажный квадратик и сунула в карман. Хорошо, что тело лежало лицом вниз, а то я бы испугалась. А так — вела себя почти спокойно, сама удивляясь этому охватившему меня спокойствию. Хотя чему удивляться? Убитый был не кем иным, как французом, только что гостившим в том же домишке, что и я. В этом я могла поручиться. А это означало, что господин Микульский в данный момент убегает с украденными деньгами и при нем же оставшимися алмазами куда подальше. И встреча с ним мне не грозит. Гадкий трактирщик вряд ли очнется скоро, слишком гулко его голова стукнулась об пол. Но все это не значит, что мне надо стоять на месте и плакать. Нет, ну нашла место и время слезы пускать!

Я утерла глаза и зашагала дальше. Я не стала петлять по всем тем закоулкам, которыми шла сюда, а поверила своей наблюдательности и вышла на улицу, которая должна была привести меня прямым путем к почте. Там можно взять извозчика и добраться до полиции. Но мне повезло еще больше. Не прошла я к нужному мне месту и одного квартала, как с Монастырской вывернул лихач и, чуть притормозив, закричал:

— Прокатить вас, барышня!

Вот что за вопрос? Конечно, меня нужно прокатить. Но вот сказать об этом не получилось, голос куда-то пропал. Но кивнуть я смогла. Сани встали рядом со мной как вкопанные.

— Куда доставить?

— Гоните в полицейское управление, — наконец проговорила я безвольно и тихо, собралась с силами и закончила чуть громче и увереннее: — Там в переулке убийство случилось.

Такие новости ничуть не смутили извозчика, он лихо присвистнул разбойничьим посвистом и действительно погнал. Да так, что на повороте на Дворянскую меня бросило боком на край саней и в глазах снова померкло. Но когда мы подлетели к управе, я уже вполне пришла в себя. Я стала шарить в кармашке в поисках гривенника, но извозчик неожиданно заявил:

— Не извольте беспокоиться. Вы ж по делу, а не развлекаться.

У меня запершило в горле, как обычно со мной случается, если приходит неожиданная поддержка, и я лишь благодарно кивнула.

35

На этом мое везение не закончилось, потому что навстречу мне вышел тот самый урядник, что привозил меня сюда на первый допрос, а позже, уже по моей просьбе, провожал к Дмитрию Сергеевичу. Он бережно подхватил меня под руку и, ничего не спрашивая, повел вверх по лестнице. На ходу сил для разговора у меня не было, но, присев на скамью в коридоре, я смогла спросить:

— А что, Дмитрий Сергеевич вернулся?

— Вернулись, все вернулись, — успокаивающе заговорил сотский. — Я вот тоже вернулся, и сразу на дежурство. А Дмитрий Сергеевич, должно быть, дома. Да что с вами такое, вон вы как бледны? Что ж стряслось-то?

— Ох, много чего стряслось, оттого я и бледна. Вы уж пошлите кого за Дмитрием Сергеевичем, окажите любезность. Хотя нет, сперва выслушайте меня. От почты в Юрточную гору улица ведет, не помню, как она называется.

— Так Юрточной и называется.

— Хорошо, хоть это и не важно. Если по той улице пройти мимо Монастырской и свернуть во второй проулок, то шагов через пятьдесят будет дом в два этажа, у которого на втором этаже ставни. Рядом таких больше нет. Напротив дома тупик начинается. Он к оврагу выходит. Так на самом углу тупика лежит покойный. Но это еще не все. Вам бы надо еще в последнем доме по правой стороне того тупика побывать и арестовать, кого там найдете. Эти люди причастны к убийству. Очень опасные люди, хотя скорее там только один из них. Впрочем, и он мог убежать. Но мне он известен. Его фамилия Елсуков.

— Мне он тоже известен, — кивнул полицейский и крикнул громко: — Михеич!

Я вздрогнула не от крика, а услышав знакомое прозвище, но полицейский стал извиняться:

— Простите барышня, дурня. Ору тут, как оглашенный.

Прибежал, топая сапожищами, местный Михеич, оказавшийся совсем молодым парнем:

— Слушаю, Иван Артемьевич!

— Пошли Кошкина за Дмитрием Сергеевичем. Да быстро, потому как дело важное и неотложное. Я сам еду на Юрточную, там убийство. А ты, как управишься, за барышней присмотри, чаю организуй и делай все, что ни попросит. Да ругаться не смей при приличном человеке, а то я тебя знаю! — строго предупредил парня полицейский и даже пальцем погрозил.

— Обижаете, Иван Артемьевич! — весело откликнулся Михеич. — Сей момент все организуем.

И умчался, страшно грохоча сапожищами невероятного размера, вполне соответствующего его немалому росту.

— Я уж вас оставлю, барышня. Михеич, хоть и дурной слегка, но то только с виду. Толковый парень, можете на него положиться.

Молодой Михеич и впрямь оказался толковым парнем. Отворил кабинет Дмитрия Сергеевича, хотел помочь мне снять шубку, но я отказалась и лишь плотней в нее укуталась. Тогда он усадил меня на диване, снова убежал, но вскоре примчался обратно с чаем. Еще бы не грохотал так, а то у меня от того грохота в голове что-то сотрясалось и кололо.

Чай был принесен в стакане с подстаканником, но на блюдце.

— Ежели горячо, то можно с блюдца пить, — посоветовал он мне. — Хотите, так я вам буду в блюдце наливать помаленьку?

Я хотела. Так мы сидели и странным образом чаевничали, пока не появился Дмитрий Сергеевич. Был он с виду страшно уставшим, мне даже неловко стало, что не дала ему отдыхать. Но вместо приветствий и извинений я вдруг заплакала:

— Что же вас так долго не было? — спросила я сквозь слезы.

— Так дела были! — растерялся следователь, сел рядом и стал меня успокаивать. Хотел было по голове погладить, но я отдернулась от боли.

— Извольте не шевелиться, — потребовал от меня Дмитрий Сергеевич, стащил дареного соболя с моей безалаберной головы и стал осторожно ту многострадальную голову осматривать.

— Михеич, да у тебя глаза имеются? — зашипел он на моего благодетеля, все еще стоящего со стаканом и блюдечком в руках. — У человека голова в кровь разбита. Немедля позови врача.

— Не нужно врача, — забунтовала я. — Мне сперва нужно вам все рассказать.

— А вас никто не спрашивает, сударыня. Сидите тут тихо! — строго ответил Дмитрий Сергеевич и повернулся к своему подчиненному. — Знаешь, где доктор Еланцев живет?

— Так за углом-с!

— Вот и беги за ним да объясни все толково.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — заорал Михеич и кинулся вон из кабинета.

— Чай оставь, бестолочь, — устало крикнул ему вслед хозяин кабинета. — Ну вот, всех разогнал, теперь о вас надо побеспокоиться. Снимайте-ка шубку и ложитесь.

Он полез в шкаф и неожиданно для меня извлек из него подушку и плед.

— Снимайте шубу, сударыня, — вновь потребовал он, и мне пришлось подчиниться.

Пока я разматывала с руки шарф, Дмитрий Сергеевич смотрел с удивлением, но молчал. А вот когда я сняла шубку, схватился за голову:

— Куда же вас так занесло, что у вас еще и бок в крови?!

Я тут же утерла слезы и приготовилась защищать свою невиновность:

— Я все сейчас расскажу, вы только слушайте. И о царапине не извольте беспокоиться, все равно сейчас доктор придет.

— А что мне остается делать? — покачал головой судебный следователь, тяжело опускаясь на стул.

Я начала рассказ издалека: не особо вдаваясь в подробности, объяснила о наших подозрениях, о том, что мы с Петей узнали. Дмитрий Сергеевич слушал внимательно, не перебивал, хоть это было для него непросто, и лишь покусывал нижнюю губу. До сегодняшнего вечера я добралась за пять минут, что меня удивило. Казалось, сколько мы всего с Петей сделали, сколько над всем этим голову ломали, а если рассказать суть, так и нескольких минут хватило.

А про сегодняшние приключения рассказать хватило и минуты. Господин следователь еще раз кивнул головой и еще раз куснул себя за губу. Хотел сказать мне — видно было, что очень хотел — что-то резкое за мою несусветную глупость, но сказал совсем иное:

— Надо срочно послать туда людей.

— Так Иван Артемьевич уже туда поехали! — сообщила я с невинным видом, и тут Дмитрий Сергеевич расхохотался в голос.

— Вы еще и здесь покомандовать успели! — сказал он, утирая выступившие слезы. — Пока вся сыскная полиция и следственная часть ловили кого не нужно, вы тут преступление раскрыли и даже людей послали на поимку преступников. Ох, ежели о том узнают, не сносить мне головы. Да поделом!

— Это как преподнести мое участие, может, и обойдется, — заявила я вполне серьезно. — А кого это вы ловили?

— Того самого подозреваемого, о котором я вам говорил при последней встрече. Сколько усилий пришлось приложить, чтобы разыскать и схватить! Так оказалось, что как раз у него-то самые что ни на есть убедительные объяснения всему имеются. Романтического, между прочим, характера. Да-с! И алиби прекрасное, уже проверенное на пять раз.

— Расскажите, пожалуйста!

— Нет уж! Рассказать я вам расскажу, но не сейчас. Сейчас вас доктор пытать станет, и поделом вам.

Но шаги за дверью, оказалось, принадлежали не доктору, а Ивану Артемьевичу. Тот раскрыл дверь и, показав глазами в мою сторону, спросил разрешения докладывать.

— Да уж чего там, говори. И так эта девица много больше нашего знает.

— Труп мы нашли. Даже два трупа. Со вторым все ясно, личность известная, трактирщик господин Елсуков. Личность человека, найденного на улице, не установлена.

— Как же так, — вскричала я. — Не могла же я Елсукова до смерти зашибить. Я его только оглушить хотела!

Иван Артемьевич и Дмитрий Сергеевич переглянулись в полном недоумении и одинаково развели руками и приподняли плечи.

— Вот, Иван Артемьевич, видишь, с каким контингентом дело приходится иметь? По виду самое безобидное создание, а послушать, так и не поймешь, кто перед тобой: дева юная или Микула Селянинович?[58] Она, видишь ли, его только оглушить хотела. Всего и делов! Взять и здоровенного мужчину оглушить. У нынешних барышень это в порядке дел.

— Да ничего он не здоровый, — стала отбиваться я. — Толстый скорее. Но я его и вправду не хотела…

— Да не извольте беспокоиться, барышня, — сказал Иван Артемьевич. — Вы чего желали, того и добились. А уж после кто-то его зарезал! Ох, простите!

— Да ты не тушуйся, Иван Артемьевич! — продолжал ерничать следователь. — Дарью Владимировну такими словами не смутишь.

— Что вы на ребенка разбушевались, ваше высокоблагородие? Уж простите за замечание.

— Во-от, и заступниками уже обзавелась. Ладно, я это не со зла, а от растерянности. За помощниками моими послали?

— А как же! Пожалуй, не они ли по лестнице топают?

И опять никто не угадал, потому что пришел доктор Еланский. Доктор был румян, круглолиц и улыбчив глазами.

— Ну-с, — сказал он, потирая руки, чтобы согреть их. — Кто у нас пациент?

Иван Артемьевич и Дмитрий Сергеевич дружно указали на меня, будто испугались, что по ошибке их самих начнут лечить.

— Радует, что пациент жив. Ну да это дело поправимое, — зловеще сообщил доктор Еланский, отчего я захихикала. — На что жалуетесь?

— У нее голова разбита и ножевая рана в левом боку, — радостно доложил ему следователь.

— Благодарю покорно, хотя рассчитывал услышать о его проблемах от самого пациента. А вы, господа, кыш отсюдова. Теперь я здесь наиглавнейший начальник!

Едва закрылась за полицейским дверь, он потребовал, чтобы я сняла платье.

— Голова, судя по всему, может и подождать. Голова, она и вообще вещь крепкая. А вот что там у вас в боку, нам неведомо, а полагаться на слова пациентов я не привык Всегда правильнее самому взглянуть. Так-с! Придется зашивать!

— Как это? — испугалась я.

— Обычно, иголкой и ниткой. Как иначе зашивают? — удивился моему восклицанию доктор. — Если вам известен иной способ, так поделитесь. Можно, конечно, на швейной машинке «Зингер», но вам это не понравится, уверяю вас.

За разговором он успел не только осмотреть рану, но и смазать ее, отчего стало сильно щипать.

— Надо бы вас не перекисью, а йодом смазать, вот когда щиплет по-настоящему! — вредным голосом сообщил эскулап. — Ну да ладно уж. К вашему счастью, нет у меня с собой подходящей иголочки, вот такого размера! — он растянул пальцы и показал иглу размером с кухонный нож — Так что пока обойдемся наложением повязки.

Перевязал он меня быстро, ловко и очень ласково. Пальцы у него были такими же округлыми, как и лицо, но притом невероятно ловкими и быстрыми. Я даже ни разу не ойкнула.

— Одевайтесь, не жарко тут. Ну-с, давайте вашу голову. Ой-ой-ой! Ужас!

Я уже привыкла к его манере пугать пациентов, потому и не испугалась вовсе. Но тут доктор всерьез сказал:

— В боку у вас и впрямь всего лишь царапина. А с головой дело посерьезнее. Чуть ниже и правее, и не беседовали бы мы здесь. До свадьбы, конечно, заживет. Но надо еще проверить, нет ли у вас сотрясения мозга. Вот сейчас перевяжем и проверим.

Он смазал мне голову, и опять стало щипать, но повязку наложил так, что я ничего и не почувствовала. Мне даже немного легче стало.

— Спасибо, доктор! — поблагодарила я. — У вас руки прямо золотые!

— Так это закон природы. Если у кого глупая голова, то у другого непременно должны быть золотые руки, чтобы ту голову лечить. Иначе вымерли бы все люди, наподобие мамонтов. Про мамонтов вам ведомо?

Я кивнула, что ведомо.

— Но явно не в полной мере, — доктор для убедительности поднял вверх указательный палец. — Мамонты отличались большими размерами, но любили лезть не в свои дела. Оттого и вымерли.

Он достал из баула блестящий молоточек, поводил им у меня перед глазами. Потом посмотрел мне в глаза, оттягивая веки, заставил их закрыть, а пальцем дотронуться до носа. Я промахнулась.

— Все, сударыня, моя миссия завершена, — сказал доктор. — Сейчас распоряжусь, чтобы вас госпитализировали, и пойду досыпать.

— Не надо меня госпитализировать! — взмолилась я. — Ну, пожалуйста, не надо, доктор!

— Надо! — он потрепал меня по руке и ласково добавил, заглянув в глаза: — Правда, надо!

— А как же дедушка?

— Что ж вы о нем раньше не подумали? — осуждающе и уже совершенно не ласково спросил доктор. — Мне уже рассказали о ваших подвигах. Получается, что полиции вы помощь оказали. Но по мне, лучше бы вы о себе и о дедушке думали. А насчет больницы не беспокойтесь особо. Полежите денек, ну — два. Если осложнений не будет, так и домой вернетесь быстро. А рисковать не стоит. Я с утра профессору Медведеву позвоню, попрошу его лично вас обследовать. А сейчас не бузите, одевайтесь и езжайте в клинику. Да скажите Дмитрию Сергеевичу, чтобы он к дедушке вашему кого потолковее послал, чтобы не пугать человека без нужды. Впрочем, я сам пошлю, а то от полиции что-то толку совсем чуть стало. Ну-с, до свидания!

— До свидания. Спасибо вам.

* * *

Отвезли меня в те самые клиники университета, что расположены напротив нашего театра. Из моей палаты он хорошо был виден. Там меня уже ждали, тут же провели, куда следует. Очень скоро прибежал дежурный врач, еще раз расспросил меня, но повязки трогать не стал, а велел сразу ложиться в постель. Я легла и, к своему удивлению, тут же заснула. Нет, я еще слышала, как дежурный доктор принес какие-то капли, кажется, пахло валерьяновыми, но дальше уже совсем уснула.

36

Было бы неправдой сказать, что спалось мне хорошо. Но не так уж и плохо, всего-то пару раз проснулась ночью, неудачно повернувшись во сне. Были какие-то сны, которые беспокоили, но не кошмарные, может, тревожные, но не страшные. Запомнился только один. Будто Петя попросил ему показать театр, но не наш, а театр «Глобус» в Лондоне. Я его привела, а нас там господин Шишкин не пускает. Мне бы тому удивиться, что он жив, так меня более всего удивило, что он в Лондоне теперь живет. Я его спрашиваю, как же так, отчего нам в театр нельзя? У меня же здесь маменька играет. А он говорит, что как хотите, но без билетов нельзя. Извольте пройти в кассу и заплатить по алмазу за билет. Видимо, от нервных переживаний и от ударов по голове в этой голове моей все окончательно перемешалось.

Утром я проснулась оттого, что меня кто-то тихонько тряс за плечо. Я открыла глаза и увидела человека в белом халате. Он приложил палец к губам, и я не стала ничего спрашивать, а сперва посмотрела в тот угол, куда он глазами показал. Там на кушетке спал дедушка. Наверно, прибежал среди ночи, потом не захотел уходить, вот его и пристроили в моей палате ночевать.

— Одевайтесь и выходите, — шепнул мне доктор и вышел.

Рядом с кроватью на стуле оказался больничный халат. Никак не хотело вспоминаться, как же я переодевалась и куда девалась моя одежда. Решила разобраться после, оделась во что было и вышла в коридор.

— Здравствуйте, сударыня, — сказал доктор, тихо прикрыв дверь в палату. — Следуйте за мной на перевязку.

И мы пошли длинным, просторным коридором, пропахшим лекарствами. Из бокового прохода, со стороны лестниц, вышла большая группа молодых людей — все тоже в белых халатах — и направилась впереди нас в ту же сторону. Я не утерпела и спросила:

— Куда это все идут?

— В театр, — ответил мне доктор, но, увидев мое замешательство, пояснил: — В анатомический театр.[59] Это студенты на занятия идут.

У меня зародились нелепые подозрения, что, мол, этим студентам в театре станут меня показывать. Как образец глупости, приводящей к нехорошим медицинским последствиям. Но я вспомнила слова про перевязочную и перестала думать ерунду.

Перевязка оказалась вещью более неприятной, чем когда накладывали первую повязку. Но пришлось терпеть. Доктор сказал, что голову мою повторно перевязывать нет надобности, и даже похвалил ее за крепость к ударам. Но бок перевязали. Там рана хоть и стала затягиваться, но следовало поберечься. А фельдшер спросил, кто меня так ловко перевязывал ночью, а когда я ответила, сказал:

— Ну, известное дело, господин Еланский знатный мастер! Даром что давно в докторах ходит, а умение не растерял.

Мне смазали все раны и невесть откуда взявшиеся в большом числе синяки какой-то мазью. Болеть почти перестало, и я представила, как снова засну, вернувшись в палату.

Но не тут-то было. Во-первых, проснулся дедушка. Еле-еле его успокоила. Убедила, что все плохое уже прошло, а впредь я буду куда умнее. Сошлись на том, что я права, что следует еще поспать, благо в театре сегодня выходной день.

Но тут принесли завтрак. И мне, и дедушке дали по тарелке горячей каши, сдобренной постным маслом, по куску ситного хлеба и по стакану сладкого чая. Мы даже повеселели от этой незатейливой еды, тем более что я не ела со вчерашнего обеда, а дед всегда от нервных потрясений начинает становиться голодным.

Доесть нам не дали. Дверь отворилась без стука, и к нам вошел невысокий, худенький человек Его лицо украшали пышные усы и борода, но первым делом заметными были острые глаза. От этих глаз становилось немного неловко, будто они видят все твои прегрешения, как прошлые и настоящие, так и будущие. К тому же его сопровождала самая настоящая свита из четырех важного вида особ медицинского персонала. Один свитский тут же поставил своему начальнику свободный стул против моей кровати. Остроглазый сел на стул, остальные замерли за его спиной.

— Извольте продолжать кушать, — потребовал врач. Сказал он это тихо, но показалось, что даже на поле битвы, сквозь грохот орудий, все бы его услышали и уж точно кинулись исполнять распоряжение с самой огромной старательностью.

Мы с дедушкой молча принялись доедать кашу. Дедушке было легче, потому что сидящий на стуле доктор смотрел только на меня и лишь изредка бросал взгляды в его сторону. При этом он сразу двумя руками подкручивал свои усищи и быстро добился того, что их концы свернулись колечками. Тут он разделил свою бороду на две части и стал эти части подкручивать так же, как перед тем усы. И тоже весьма успешно: борода его приобрела смешной вид, превратившись в две подкрученных колечками пряди волос. Таким колечкам впору было красоваться на лбу какой-нибудь кокетливой красотки, а не на лице мужчины. Я опустила голову, чтобы спрятать улыбку. Доктор опомнился и привел бороду в надлежащий ей вид.

— Поразительно! — сказал он непонятно про что, но все из его сопровождения дружно закивали.

— По-ра-зи-тель-но! — еще раз повторил доктор, разделяя слоги.

Я не вытерпела и спросила:

— Простите, не знаю вашего имени и отчества, но что поразительно?

— Ваша психологическая устойчивость (это было сказано мне). Блокнот (это уже стоявшим позади него). Андрей Петрович (это нам с дедушкой, и мы не сразу, но догадались, что это доктор нам представился). Будьте любезны (это уже подавая листок со спешно нацарапанными буквами одному из помощников, который тут же с ним умчался). Вам, сударыня, рекомендуется не прыгать, не бегать, не делать иных резких движений. Вечером вам сделают еще одну перевязку, а завтра отправитесь домой (это, понятное дело, уже опять мне). Счет отправите на управление полиции, это их распоряжение (это снова тем, кто сзади). Благодарю вас (принимая пузырек с лекарством от вернувшегося помощника). Будете давать эти капли вашему многострадальному дедушке, согласно выписанному рецепту (это еще раз мне). Следуем дальше (всем своим помощникам).

— Позвольте, а как же осмотр? — не удержался мой многострадальный дедушка.

— Физические травмы уже смотрел хирург, — счел нужным ответить доктор. — Гематома на голове уже рассасывается. Для понимания всего остального порой достаточно увидеть, как человек двигается, особенно если он кушает. У вашей внучки все в порядке, вам я рецепт прописал. Всего доброго.

Мы с некоторым даже облегчением вздохнули. Но, похоже, за дверью кто-то только и дожидался ухода профессора с его свитой, потому как тут же раздался стук. Дедушка пошел открыть двери и впустил Дмитрия Сергеевича и двух его помощников: Андрея Ивановича и Михаила Аполинарьевича. Те были в белых халатах и явно смущены.

— Э-э-э… Здравствуйте, — не вполне уверенно начал Дмитрий Сергеевич. — Я понимаю, что не стоило вас беспокоить… Но вот профессор Медведев уверяет, что вы в прекрасном самочувствии…

— Не извольте беспокоиться. Я и вправду уже пришла в себя и со здоровьем все в порядке. А вам надо следствие вести. Рассаживайтесь без стеснения.

Следователи расселись на двух стульях и на краю дедушкиной кушетки.

— Дедушка, а где моя одежда? — спросила я, зная, что она мне вскоре понадобится.

— Так здесь, в шкафу.

— Хорошо. Я слушаю вас, господа. Или мне, как обычно, еще раз и со всеми подробностями?

Михаил с Андреем Ивановичем рассмеялись, а Дмитрий Сергеевич позволил себе лишь улыбнуться.

Я начала рассказ, стараясь в этот раз не упустить ни одной самой, казалось бы, незначительной детали, вроде подчеркнутой ногтем газетной заметки. Потому вопросами меня перебивали редко. Но все равно рассказ в этот раз занял много времени.

— А можно я тоже вопрос задам? — попросила я, завершив свое повествование. — Господин Микульский, по моим предположениям, сбежал. Тогда кто же убил трактирщика?

— В комнате следы четырех пар ног, — на этот раз отвечать стал Андрей Иванович. — Вы исключаетесь, оба покойника тоже. Остается Микульский. Выходит, что он по какой-то причине возвращался.

— А второго убитого опознали?

— Пока нет.

— Думаю, что я смогу помочь. Дедушка, у меня в кармане шубы должен был клочок бумаги лежать. Подай, пожалуйста.

Дедушка сходил к шкафу и вернулся с кусочком плотной бумаги, может, даже тонкого картона.

— Дмитрий Сергеевич, вчера у меня из головы вылетело, — тут я подумала, что это было бы немудрено, если бы из головы повылетало все начисто, она ведь была пробита, но говорить про это не стала, — а я ведь когда споткнулась о тот труп, то нашла рядом вот это и в карман сунула.

— Нет, господа, — заявил следователь своим помощникам, рассмотрев эту картонку. — Нас точно пора увольнять. У потерпевшей еще и визитная карточка одного из фигурантов оказалась! Вы, сударыня, случаем адрес его в нашем городе не знаете? Жаль! А то полиции и вовсе нечем заниматься стало.

Он отдал карточку Михаилу.

— Господин Жак Гранжак. Предприниматель, — вслух прочел помощник и вышел из палаты.

— В самом деле, Афанасий Николаевич, Дарья Владимировна! Мы перед вами виноваты, могли бы и с большим вниманием отнестись к вашему сообщению, тогда бы ничего столь неприятного — это я совсем уж мягко сформулировал — не произошло бы.

— А вы себя не вините, — неожиданно вступился за него дедушка. — Что ж мы, не знаем, что ли, как в таких случаях начальство давит? Хотите сказать, что вам только помогали, а не мешали?

— Все так, — согласился следователь. — И опять же, больно уж очевидным нам казалось, что преступление совершено другим человеком. Все сходилось.

— Вы обещали рассказать, — напомнила я.

Дмитрий Сергеевич достал из кармашка жилетки часы, открыл их и кивнул мне:

— Обещал. Расскажу.

Вот что мы узнали из рассказа господина судебного следователя. Помимо всех прочих присутствующих в тот страшный вечер в театре, там находился официант из ресторана, из числа заказанных господином Кухтериным обслуживать фуршет. Он был высокого роста, обладал армейской выправкой. А самое главное, имел возможность, куда более вероятную по сравнению со всеми остальными, спрятать оружие. Потому как единственный из всех выходил на улицу к извозчику, привозившему готовые блюда из ресторана. Но и при этом он не оставался единственным подозреваемым, а лишь одним из трех. А вот Микульский выпал из их числа, так как явился на допрос не в своих сапогах с высоченными каблуками, найденными этой ночью в его номере в «Европейской», а в обычной обуви. Отчего выглядел ощутимо ниже того роста, чем должен был иметь подозреваемый. Все трое, на кого падало подозрение, прибыли в наш город недавно, и об их прошлом мало что было известно. Полиция по своим каналам направила запросы для выяснения их прошлой жизни. Оказалось, что двое в самом деле служили в армии и недавно вышли в отставку. Про одного были известны и причины отставки, и место службы, даже его нынешнее положение. А вот официант… Служил он до недавнего времени в чине поручика. Прошение об отставке подал неожиданно, без объяснения причин. Уехал с места службы, никому не сообщив куда, даже ближним приятелям. Что еще? Имел поощрения за меткую стрельбу из всех видов оружия. Исходя из образованности, мог бы найти место более почетное, чем официант. А главное, исчез из города, опять-таки никому и ничего не сказав. Дмитрий Сергеевич не стал подробно описывать, как им удалось выйти на след, но они вышли. Хоть и пришлось поиски вести вдали от Томска, но место, куда он уехал, было найдено. Но и оттуда официант исчез, хотя в этот раз имелись все основания полагать, что туда-то он вернется. Дмитрий Сергеевич уже тогда засомневался, но начальство приказало устроить засаду, арестовать официанта и лишь после предаваться сомнениям. Пришлось довольно долго ждать. Арест прошел без малейших сложностей. Сложности начались сразу после ареста подозреваемого. Потому как он представил более чем убедительные объяснения всему, каждому своему поступку, и собственное алиби на момент совершения убийства.

— Служил наш официант на Кавказе, — продолжал Дмитрий Сергеевич. — Полюбил девушку из местных. А нравы там таковы, что не то что речь о женитьбе завести, просто взглянуть на девушку нельзя: того и гляди, за один этот взгляд зарежут. Уж как они в этих обстоятельствах полюбить друг друга сумели и обо всем сговориться, роман впору писать. Ну, он и подал в отставку, а как только стал от службы свободен, вполне в духе тех же тамошних нравов, похитил свою возлюбленную. И чтобы укрыть себя и ее от кровной мести, никому не говоря ни слова, увез ее на край света. А где у нас самый край света, по общему мнению? В Сибири! Но уж больно боялась суженая своих кровожадных родственников, вот и напросилась еще и в самую глухую деревню ее увезти. Наш подозреваемый, по размышлении, с ней согласился, намереваясь позже успокоить и привезти сюда. Сам же устроился официантом, хоть и пришлось наступить при том на собственные понятия о чести офицера. С чего именно в официанты пошел? Я вот тоже не без удивления узнал, сколько у нас официанты в серьезных заведениях на чаевых зарабатывают. Деньги же нужны были по той простой причине, что мечтал он дом собственный как можно быстрее купить и зажить по-семейному.

— В вечер убийства, можно сказать в самый его момент, он и впрямь выходил на улицу по делу. Собрался уже вернуться, но тут его знакомый кучер окликнул. Они парой слов перекинуться успели, наш подозреваемый неодет был, замерз и спешил побыстрее в тепло вернуться. Но стоял тот кучер со своей упряжкой так, что им обоим слышны были выстрелы. Вон, извольте в окно выглянуть, — предложил нам следователь. — Справа от нас у дальнего угла театра. Вам их с крыльца не видать было, но выстрелы они могли услышать, мы проверили. И кучер все слово в слово подтвердил. А причиной исчезновения была все та же любовь и беспокойство. Так совпало, что уже на следующий день пришло ему известие из деревни, что его жена, ждущая ребенка, приболела. Вот он и кинулся ехать, никому не успев ничего сказать, с тем самым человеком, что весть привез. Другой оказии невесть сколько пришлось бы искать. О том, что место нахождения своей жены он скрывал, я уже говорил. Мы как нашли ту деревню и узнали обо всем, я призадумался. Но приказ пришел твердый, и делать было нечего. Пришлось ждать. А уж после ареста и допроса мы спешно вернулись, кинулись алиби проверять, и все подтвердилось. Я едва домой войти успел, как меня к вам, Даша, позвали. Вот и вся история о нашем посрамлении. Да, уезжал наш официант из деревни как раз в Томск, чтобы расчет взять, потому что решил больше от жены не отлучаться. Господин ресторатор о его прибытии доложил, согласно нашему уговору. Но господин Янкель, как всегда, нерасторопен оказался, не успел его тут перехватить. Пожалуй, что и к лучшему. Теперь уж точно вся история.

— Добавлю, что мы его в урядники рекомендовали, — сказал Андрей Иванович. — Там должность освободилась, и дом свободен. Оклад для деревни вполне приличен, жилье отдельно оплачивается. Думаю и он, и начальство наше согласятся. Вот такой презабавный поворот: искали преступника, нашли кандидата на полицейскую должность.

— Нам, наверное, еще не раз обо всем придется разговаривать, Дарья Владимировна. Я распорядился, чтобы все ставшие причастными ко вчерашним событиям люди соблюдали тайну. Для всех вы вчера поскользнулись и ударились головой. Полиция и доктора тайны хранить обязаны. На вас и на Афанасия Николаевича я также полностью полагаюсь. Розыск господина Микульского дело непростое, но уж вполне возможное. Обидно думать, что он сейчас над нами в укромном углу потешается. Но мы его оттуда выкурим.

37

Был в тот день у меня (дедушка к тому времени, совершенно успокоившись, ушел домой) еще один посетитель. Точнее два посетителя. Ни много ни мало сам руководитель всей губернской полиции в сопровождении собственной внучки. Сергей Николаевич выглядел еще растеряннее Дмитрия Сергеевича, долго не мог начать разговор, но, в конце концов, заговорил:

— Помнишь, Дашенька, я тебя обещал с внучкой познакомить? Знакомьтесь. Это и есть моя Полина.

Полина была моего возраста и моего роста. Даже косы были того же русого оттенка, что у меня. Но глаза оказались карими, а не серыми. Я ждала, что она при знакомстве сделает какой-нибудь книксен, но Полина хитро мне подмигнула и протянула руку.

— Очень приятно, — сказали мы хором и засмеялись оттого, что нам и в самом деле стало приятно.

— Вот привел с назидательной целью, — сказал господин полицмейстер. — Внучка у меня особа острого ума, но большая любительница в разные неприятности встревать. Решил ей продемонстрировать, к чему подобные выходки привести могут, как большие проблемы люди по собственной воле получают и в больницу попадают с тяжкими последствиями.

Полина хмыкнула, передернула плечами и уверенно заявила:

— Да где же вы, дедушка, тяжкие последствия увидели? Вон какой здоровый цвет лица у Даши! И двигается уверенно. Скоро все и окончательно заживет.

— Ты, Полина, мне это прекрати! Сказал, что не дело так поступать никому, тем более девушкам, значит, слушать должна, — пригрозил ей Сергей Николаевич, но надолго его строгости не хватило. — Я и сам вижу, что все оканчивается благополучно. Но могло и по-иному быть!

Пришлось нам с Полиной согласиться с таким утверждением. Мы опустили головы и стали одинаково теребить подолы. Я подол своего халата, она — гимназического платья.

— Как ни тяжело, но должен я перед тобой, дочка, повиниться. Докладывал мне Дмитрий Сергеевич о том, что ты ему рассказывала. Не поверил я, посчитал играми да забавами. Полина тоже книжонки про сыщиков почитать любит. Ну да ладно. Если все время про старое вспоминать, на новое его не хватит. Злодея этого мы поймаем. И нам надо уже к суду готовиться, хоть и забегаю я сильно вперед. Ты у нас единственный и самый главный свидетель. Остальных преступник в живых не оставил, и о том вам неплохо бы помнить. Так вот, госпожа свидетель. Все бы ничего, да возраст у тебя неподходящий. Дмитрий Сергеевич тебе, Даша, безгранично доверяет. Я теперь тоже. Но, как сказал уже, в прошлый раз не поверил. В первую голову из-за юности твоей. А нам надо будет в достоверности твоих слов и прокурора убеждать, хотя его менее других. И судей, а главное присяжных поверенных, среди которых люди разные попадаются. Порой такой Фома неверующий в состав заседателей попадет, что только руками разводишь да в затылке чешешь, как бы ему все втолковать доступным образом. Вот я и зашел к тебе задать в неформальной обстановке пару вопросов, на которые желаю знать ответы прежде всех остальных.

При этих словах он встал со стула и зашагал по палате. Наконец остановился и спросил официальным голосом и на «вы»:

— Дмитрий Сергеевич сказал, что разговор между этим Микульским и перекупщиком шел по-французски? Насколько хорошо вы тот язык знаете, чтобы быть уверенной, что все правильно услышали и поняли?

— Я совсем недавно сдала экстерном экзамен за шестой класс гимназии. Оценка самая высокая. О том есть все документы и у меня, и в гимназии.

Полицмейстер пожевал губами в задумчивости. Я и сама догадалась, что отличной оценки за шестой класс маловато может показаться, чтобы мне без лишних слов поверили, что все, мною слышанное в тех условиях, я смогла понять правильно. Пришлось-таки сказать и самое главное:

— Последние два года мы, я, моя маменька и дедушка, провели в Париже.

Полина аж подпрыгнула и уж каким образом сдержалась от огромной кучи вопросов, которые ей тут же нестерпимо захотелось задать, даже и не знаю. Но удержалась. А вот ее дедушка не удержался:

— Это каким же таким манером? Что, в самом Париже?

— Самым обычным. И в самом Париже. Но это по большей части, а так мы и в иных городах были: в Марселе, в Ницце, в Каннах.

— Вот уж неожиданный ответ, — покачал головой полицмейстер. — Но зато такой, каков нужен.

В этот момент в дверь деликатно постучали.

— Нужно ехать, — расстроился полицмейстер. — А ты уж, Дарья Владимировна, на сей раз отнесись к моему приглашению побывать у нас в доме со всей серьезностью, а не как в прошлый раз. И поговорить дома будет куда лучше, чем в моем служебном кабинете, и с Полиной вот пообщаетесь. Может, друг на друга положительно повлияете. Как там в математике? Минус на минус плюс получиться должен?

— Дедушка! Миленький! — взмолилась Полина. — А можно я с тобой не поеду? Можно я с Дашей побуду? Недолго совсем.

— Ладно, почешите язычки, — благосклонно отреагировал Сергей Николаевич, став похожим на настоящего дедушку. — Но о делах не забывай.

Проболтали мы все же дольше, чем рассчитывали, и Полина умчалась, пытаясь скоростью бега компенсировать свою задержку. Давно мне не было так приятно поболтать. И вообще, с артистами, конечно, интересно, но с ровесниками тоже надо общаться. Жаль, что Петя не зашел. Ему, должно быть, просто ничего неизвестно.

Не успела я об этом подумать как мне дежурный фельдшер, а может, и иной врач, принес пакет. В пакете оказалась куча вкусных вещей: пирожки, яблоко, конфеты и записка от Пети:

«Меня к вам не пустили. Сказали, что время позднее, а с утра вы и так уже выйдете. Я тут всех допросил, похоже, с вами и взаправду ничего страшного не произошло, а то бы я придумал, как пробраться. Передаю вам немного вкусного. Сам в этой больнице лежал по поводу ветрянки, и мне больничная пища не понравилась».

Вполне в духе Пети. Ни подписи. Ни приветствия. Но все равно очень приятно.

Утром пришел дедушка и принес мою одежду, которую уносил домой чистить и чинить. Он так аккуратно заштопал сукно, которым был облицован беличий мех, что разрезанное место было совсем незаметно. Дедушка скромно заметил, что у Пелагеи получилось бы лучше, но ей давать штопать было нельзя из-за конспирации.

А наутро, после завтрака, я выбралась на свежий воздух и пошла через дорогу в театр, прямо на репетицию.

38

В театре о моих приключениях никто не знал, даже о том, что я была в больнице, не знали. Что было к лучшему, начнись расспросы, могла бы ненароком проговориться. Мне же после таких приключений было приятно окунуться в привычную театральную суету. Предстоял бенефис Александра Александровича, пьеса для постановки была выбрана интересная, работалось всем с удовольствием и спектакль обещал получиться замечательным.

Но в самый канун премьеры репетиция не задалась с самого начала. Притом безо всякой очевидной причины. Все постоянно отвлекались, вступали со своими репликами не ко времени и даже с дедушкиными подсказками все время перевирали текст.

— Господа! — хватался за голову наш антрепренер, — ну сколько же можно текст портачить? Мы «Царя Федора Иоанновича» играем, а не…

По истечении нескольких часов ему уже перестали удаваться подходящие примеры, поэтому он, так и не придумав, с чем можно сравнить трагедию Алексея Константиновича Толстого, махнул рукой и закончил:

— А не какие-нибудь фигли-мигли с куплетами. Хотя и в них текст портачить непозволительно. Давайте пройдем эту сцену с самого начала.

— Петр Фадеевич, — сказал дедушка артисту Белоконю, исполняющему роль царя, — с вас начинается: «Семь лет прошло с тех пор, как царь Иван преставился».

При этом всеобщая рассеянность передалась даже дедушке. Нет, реплику он подал правильную, но забыл открыть книгу. Собственно говоря, книга ему и не требовалась, потому что эту пьесу, как и очень многие другие, он знал наизусть. Но стеснялся этого перед актерами и всегда делал вид, что суфлирует по книге или списку пьесы. В этот раз никто на него внимания не обратил.

Работы у дедушки в связи с тем, что текст все постоянно забывали и бессовестно «портачили», было много. А вот мне делать было абсолютно нечего — пока еще мы доберемся до тех сцен, где понадобится моя работа? И доберемся ли сегодня до них?

От нечего делать я стала следить за актерами Штольц-Туманов имел нездоровый вид, очевидно был простужен. Петр Фадеевич Белоконь вчера боролся с зеленым змием и не выспался. Чужбинин, тот просто не выспался и все время зевает. Так что причины их рассеянности понятны. Но отчего госпожа Никольская рассеянна больше всех и находится в «нервическом состоянии», как говорил в таких случаях Михеич?

Вот опять схватилась рукой за голову, а потом в который уж раз стала как-то странно потирать щеку. Этот жест за ней прежде не водился.

Вспомнив про Михеича, я тут же вспомнила и о том, что Никольская является знакомой того человека, что его убил. И про коробку конфет в ее гримерной. Хотя конфеты могли быть и совпадением. Мало ли таких коробок делают на фабрике «Бронислав»? Но вот запись в библиотечном формуляре совпадением быть не могла. В этом я была уверена, как и в том, что убийцей Михеича является Микульский и никто иной. Пусть прямых доказательств этому до сих пор нет.

Вот опять Елена дернулась, будто решила что-то спросить у Александра Александровича, но остановилась, опять в задумчивости потирает то лоб, то щеку. И в глазах растерянность и что-то болезненное. Так бывает, если человек должен решиться на важное дело, но боится это сделать.

Пока я следила за Никольской и размышляла, репетиция со скрипом докатилась до появления на сцене ее героини. Но сама Елена этот миг, конечно же, пропустила и даже вздрогнула, когда дедушка шепотом подсказал ей, что надо выходить. Наконец Никольская вышла на сцену и произнесла неожиданно для всех:

— Что мне молва? Кто хочет, так и судит,

Да батюшка задуматься принудит.

— Да что же это такое! — тут же вскипел Корсаков. — Елена Владиславовна, «Горе от ума» мы играли на прошлой неделе!

Елена Владиславовна на такие замечания всегда реагировала спокойно, а тут у нее в глазах даже слезы блеснули.

— Нет, репетиция сегодня что есть, что ее нету, — сказал антрепренер. — На сегодня закончим.

Не дослушав его, Никольская тут же убежала за кулисы.

— Э-э-э… — растерялся Александр Александрович, глядя ей вслед, — я, собственно говоря, собирался сделать еще ряд замечаний. Задать, так сказать, работу вашему мышлению в надежде, что за стенами театра ваши умы испытают некое прояснение… Ну да ладно. Итак, что я собирался сказать?

Что собирался сказать господин Корсаков, я так и не услышала, потому что посчитала правильным выскользнуть со сцены вслед за Никольской. Надеюсь, что никаких замечаний для меня в его речи не будет. А на крайний случай мне все дедушка перескажет. Мне же показалось очень важным узнать, куда так срочно и в таком необычном расположении духа направится госпожа Никольская. Я еще успела застать ее выходящей на лестницу, на ходу застегивающей пальто. Я тоже накинула шубку и тоже, застегиваясь на бегу, выскочила на улицу.

Модное яркое пальто Леночки Никольской легко различалось даже на многолюдной в это время улице. Она перебежала дорогу едва не под копытами лошади — из-за чего извозчик грозно прикрикнул на нее — и, не обращая на этот окрик внимания, очень быстро пошла вверх по Садовой.

Чтобы поспеть за ней, мне пришлось тоже перебежать дорогу, не особо заботясь о несущейся мне наперерез тройке. Неожиданно для меня Никольская вдруг резко остановилась и стала кутаться в шаль, одетую по здешней моде под шапочку, и закуталась в нее до самых глаз.

Мы, следуя друг за другом, прошли по Садовой, свернули на Бульварную. А вот на следующем перекрестке она повела себя совсем уж ненормально. Остановилась, потопталась в растерянности, потом стала озираться — не видит ли кто ее, шагнула влево, прошла десять шагов и вновь замерла. Еще раз оглядевшись, она резко развернулась и пошла в обратном направлении, в сторону Верхней Елани. Вскоре она стала присматриваться к редким в этом городе табличкам с названиями улиц и переулков, но ей повезло, потому что нашлась нужная, и ей не понадобилось спрашивать дорогу у прохожих. То, что она не знала дороги, и то, что не хотела о ней расспрашивать, мне было очевидно.

Наконец Никольская свернула в нужный переулок и уже уверенно направилась к небольшому домику в один этаж и в четыре окна на улицу. Выглядело это так, что она узнала этот дом по описанию. Но прежде чем войти, вновь застыла на месте и задумалась, несколько раз посмотрела по сторонам и, лишь убедившись, что ее никто не видит, постучала в дверь и вошла.

На людных Садовой и Бульварной мне, в моей неяркой шубке, легко было затеряться среди прохожих. На том перекрестке, где Елена впервые начала оглядываться, мне очень кстати подвернулась группа студентов, о чем-то оживленно беседующих, за ними я и скрылась из виду преследуемой. Здесь же я едва не попалась. Переулок был безлюден, и мне едва-едва удалось втиснуться за приоткрытую створку ворот. Зато место для наблюдения оказалось удобным — мне через щели в воротах все видно, а меня не видно никому.

Я так увлеклась слежкой, что даже забыла, ради чего ее затеяла. Но как только Никольская исчезла с моих глаз, мысли вихрем завертелись в голове. Что же это получается? От азарта погони сердце колотилось бешено и мешало думать. Пришлось несколько раз вдохнуть и выдохнуть, чтобы хоть немного успокоиться. Еще раз с самого начала! Никольская была замечена в знакомстве с Микульским. Конфеты… господи, дались мне эти конфеты! То есть вообще слишком мало вероятно, что Микульский, убив трех человек, позарился на мои конфеты, да еще и подарил их Елене. Конфеты, может, ничего и не значат! А вот факт знакомства и то, что она читала те самые газеты в библиотеке и, скорее всего, именно она подчеркнула ногтем ту самую заметку, говорят о том, что наша Леночка Никольская знакома с подозреваемым довольно близко и, очень может быть, является его сообщницей. Возможно, невольной, возможно, мало о чем догадывающейся. Что далее? Далее, Микульский исчез. О иных его знакомствах, помимо трактирщика Елсукова, нам ничего неизвестно. Сегодня с самого утра Никольская вела себя нервно и странно. Сюда шла с явной опаской, прятала под шалью лицо, озиралась, меняла направление движения. Вопрос: к кому она могла прийти с такими предосторожностями? Ответ лишь один — к Микульскому, который прячется в этом доме и которому нужна связь с внешним миром. Все сходится!

И что делать мне? Позвать городового? Где его искать? Да и не поверит мне городовой. Мчаться в управление полиции? А вдруг они, ну Микульский с Леночкой, рискнут уйти из этого убежища среди дня? Это, конечно, маловероятно, но ведь может быть?

Получается, что следует по возможности осмотреться здесь. Самая простая логика подсказывает, что не должна она здесь пробыть долго. Так что относительно скоро появится на улице. Одна или вместе с господином Микульским.

Я осторожно вышла из своего укрытия. Еще осторожнее, стараясь не смотреть на этот дом, держа голову прямо и, чуть скосив глаза, прошла мимо него. Дом как дом. Вполне может оказаться и притоном для всяких злоумышленников. Совсем неожиданно для меня дверь распахнулась и из того самого дома вышла на улицу старушка. Самая обычная старушка, а вовсе не детина с разбойничьей мордой, как я успела себе представить за те мгновения, что дверь открывалась. Старушка, едва прикрыв дверь, принялась креститься. Долго крестилась, а потом еще обернулась и перекрестила ту дверь, из которой вышла. И засеменила бодренько в противоположном от меня направлении.

По правде сказать, меня это больше удивило, чем насторожило. Вот если бы старушка плюнула на эту дверь, то можно было с уверенностью посчитать, что я не ошиблась в своих выводах насчет притона или воровской «малины».

А следующий человек, появившийся из той же двери, меня и вовсе изумил. Потому что это был не кто иной, как Михаил Аполинарьевич, помощник судебного следователя. В первый миг я даже не задумалась, что мог делать здесь этот человек, и бросилась ему навстречу, чтобы рассказать о том, что мною найден преступник. Но Михаил, с одной стороны, тоже обрадовался нашей встрече, с другой же — отчего-то смутился. И смутился очень сильно. Это смущение меня и остановило.

— Здравствуйте, Дарья Владимировна! — наконец счел он нужным поздороваться со мной.

— Здравствуйте, Михаил Аполинарьевич, — ответила я. — Только, пожалуйста, не называйте меня так официально.

— Хорошо. Но тогда и вы извольте обращаться ко мне по имени. Уж во всяком случае, в неофициальной обстановке. Или я, по вашему мнению, слишком стар? — шутя закончил он.

— Да что вы! Я совсем так не считаю. Я даже Дмитрия Сергеевича старым не считаю, хотя ему, наверное, уже лет тридцать.

— Тридцать один, — поправил меня Михаил и укоризненно вздохнул. — А мне двадцать шесть. Скоро будет.

Настал мой черед смущаться, потому что сказала я не так, как хотела. Наверное, в тридцать лет, а тем более в двадцать шесть человек может показаться немолодым лишь тому, у кого и молоко на губах не обсохло.

— А вы часом не приболели? Может, зубы мучают? — внезапно спросил меня Михаил.

— Да с чего вы взяли? — удивилась я.

— Так вы ходите вокруг этого дома.

— И что же с того? Я просто прогуливалась.

Михаил вдруг снова засмущался, но ответил:

— Да здесь бабушка одна живет. Знахарка. Очень ловко она зубы заговаривает.

И покраснел. Прямо как Петя, когда я на него смотрю. И тут я поняла, что и сама краснею. До меня стало доходить, куда и зачем торопилась Никольская. И отчего она так замешкалась на том перекрестке, недалеко от которого располагался известный в городе зубной врач. И отчего вела себя необычно, была раздражена и невнимательна. Отчего все время терла то голову, то щеку, отчего эту щеку укутывала от морозного воздуха. У Леночки Никольской попросту болел зуб! Господи, как стыдно! Шерлок Холмс самозваный!

— Вы, я вижу, смущаетесь к знахарке идти? — вывел меня из столбняка голос Михаила. — Я вот тоже смутился, как вас увидел. Думаю, что обо мне приличная девушка подумает? Подумает, что такой взрослый мужчина боится идти к стоматологу и самым суеверным образом посещает знахарей и травников. Признаюсь, врачей зубных я боюсь. А тут еще было у меня предположение, что зубы у меня разболелись на нервной почве. Работы, знаете ли, очень много. А может, просто застудил. Зубной же врач, чуть что, за щипцы хватается, а зуб-то, может, и здоровый? Вот я и сходил сюда. Не поверите, все как рукой сняло. А не сняло бы, тогда уж точно надо идти к врачу. Так что вы не бойтесь, здесь больно не сделают. Хотите, я вас провожу?

— Проводите, Михаил. Только не к знахарке. Зубы у меня не болят, и я правда не к ней шла.

Мы пошли по улице и стали разговаривать. А зубы у меня вдруг разболелись, все и сразу. Может, на нервной почве, может, от стыда за свою глупость. Но впору было и назад попроситься. Но тут Михаил стал рассказывать что-то смешное, и боль утихла. Зато от смеха порой отдавало в больной моей голове.

А бенефис господина Корсакова, несмотря на такую неудачную последнюю репетицию, вышел удачным. У нас вновь были проданы все билеты, вновь был назначен дополнительный воскресный спектакль. И более того, решено было эту пьесу сыграть еще раз в ближайшую среду, а в субботу наконец-то повторить «Гамлета». Екатерина Дмитриевна ходила за кулисами с видом победителя, Александр Александрович постоянно оставлял многочисленные свои подарки где попало, и ему все вынуждены были относить их обратно.

— Ну, скажите на милость, зачем же мне сразу два золотых и три серебряных портсигара? — недоумевал бенефициант, но был при этом страшно доволен. А что делать с такими подарками, он знал не хуже любого другого артиста. Чаще всего их сдавали в ломбард.

За этой приятной суетой я совсем забыла о былых неприятностях, да и раны мои совсем перестали давать о себе знать. Единственное, чего мне не хватало для полного счастья, так это известия о поимке Микульского. Тот как в воду канул.

39

Дождавшись выходного, я первым делом решила встретиться с Петей, а то становилось совсем уже неприлично. Погода располагала к прогулкам, и мы вновь поднялись на Воскресенскую гору. Пете я, конечно же, рассказала все как было, безо всяких придумок. И было очень похоже, что он мне едва ли не завидует:

— И как же вам удалось с Елсуковым справиться? Откуда вы так ловко драться умеете?

— Меня папенька учил. Он меня и стрелять учил, и верхом ездить, и плавать. Даже фехтовать. Я всегда полагала, что все это у меня плохо получается. Но в нужный момент получилось как надо.

От этих воспоминаний мне, как всегда, стало жутко печально. Петя тактично помолчал, но надолго его не хватило, и он завел разговор о том, куда мог спрятаться Микульский. Ничего умного мы не придумали.

При прощании Петя не утерпел и спросил:

— А что, вы и меня побить сумеете?

— Да зачем же мне вас бить? — удивилась я такому повороту разговора.

— Да я не к тому, — для выразительности Петя даже рукой махнул. — Может, вы меня хоть немного драться научите? Не просто кулаками махать, а чтобы по науке?

— Попробую, — улыбнулась я. — Но уже в другой раз. Договорились?

* * *

Дома меня встретил незнакомый запах. Пелагея готовила что-то мясное, но в запахе этого мясного присутствовало нечто незнакомое, непривычное. Я уже давно научилась различать приготовляемое ею по одному запаху. Тем более что стол у нас был простой. Хотя, с другой стороны, это не вполне верно. Вот, к примеру, из супов чаще всего были щи. Но готовила их Пелагея то на говяжьем, то на рыбном, то на грибном бульоне. Опять же, к щам почти непременно полагались пирожки: с мясом или рыбой, в постные дни с капустой и грибами, а то и пампушки с чесноком на малоросский[60] манер. Оттого и получалось одно и то же блюдо всякий раз по-разному. Но всегда вкусно. Про пельмени и говорить не приходится, столько разных начинок для них использовалось: самая традиционная сибирская из говядины, свинины и баранины; а то из мяса птицы или из белорыбицы; иной раз из мяса с капустой. Мясо или птица в натуральном виде, в виде отбивных котлет, запеченной в печи баранины, нафаршированной утки или как-то еще бывало на столе не столь уж часто. В воскресные дни да в праздники обязательно, еще иногда на неделе. Но вот никак не в понедельник, если на него, конечно, не выпадал какой-то праздник. Сегодня же праздника вроде не было. Мне стало любопытно, и я пошла узнавать, чем да по какому поводу пахнет.

— Так гость в доме, — коротко ответила Пелагея.

Стало понятнее, но ненамного. Видя мое недоумение, Пелагея расхохоталась:

— Ты еще больше удивишься, как того гостя увидишь. А пока глянь в окно на двор.

Во дворе стояли странного вида небольшие сани, а у сарая жевали сено два оленя. От неожиданности я чуть опешила, но сообразила быстро:

— Так это, наверное, дедушка Алексей? А где он сам?

— В бане твои дедушки. Моются. Один с дороги, второй за компанию. Ох, любопытные у тебя знакомцы, Даша. То, что мне он сразу понравился, ничего удивительного нет. В нашей деревне эвенки частыми гостями были. Да и у них в деревне я бывала, и даже в стойбищах, так что многих знавала. И народ они смирный и тихий. Ежели, конечно, к водке не приучены, они с нее совсем дурнеют. Но то редкость. А вот как он хозяйку нашу обаять суметь, то особое умение надобно. Ты бы видела, как Мария Степановна губы поджала, как к нам в дом такой гость вошел. А он не стушевался, поздоровался, на образа перекрестился. Потом вежливо стал про вас с Афанасием Николаевичем расспрашивать. Сказал, что подарки вам привез, но коли вас дома нет, так просит разрешения подарки оставить, а сам в другой раз придет. Ну, в такой-то мелочи никто бы не отказал.

Пелагея помешала варево и продолжила.

— Так вот, вышел эвенк к своим оленям, занес в дом мешки и первым делом соболя вынимает и говорит Марии Степановне, что, мол, по их обычаям, первый дар положен хозяину дома, где друзья живут. Уж не знаю, вправду такой обычай имеется или схитрил гость, но ведь как угадал: хозяйка наша аккурат шубу перелицевала,[61] а с воротником никак решиться не могла, старый уж негоден стал, а что для нового прикупить, не знала. Тут она сразу вспомнила, что вы об эвенке том рассказывали, стала к столу звать. А тот опять про обычаи свои толкует и вовсе нас подарками завалил. Тут и медвежатина, и морошка, и дикий мед, а главное — медвежьи сало и желчь.[62] Кончилось тем, что за чаем Мария Степановна его уже не иначе, как Алексеем Тывгунаевичем величала, хоть на таком отчестве и спотыкалась порой. А как вернулись Афанасий Николаевич, велела им баню топить и ночлег гостю предложила. Вот такие у нас дела! А на ужин будет у нас тушеная медвежатина.

Ужин вышел веселым. Дедушка Алексей на вопросы отвечал умно, хоть и коротко по своему обычаю. Но выходило, что слушать его интересно. Опять же и говорил он о многом таком, чего ни от кого иного и не узнаешь. К примеру, как уху в берестяном туеске сварить! Или как тем же медвежьим салом раны или ожоги правильно лечить.

Потом он сам спрашивал, удобно ли с подарком, с медвежьей шкурой в дом большого начальника прийти или правильнее иначе поступить. Тут уж всем стало интересно на ту шкуру посмотреть, пришлось дедушке Алексею снова во двор идти за шкурой. Чтобы развернуть ее, пришлось место освобождать и мебель сдвигать, такой огромный медведище оказался. Как только с ним его дочка справиться сумела? Кстати, дочь он называл то Настей, по православному имени, то Ивуль, на эвенкийский манер.

Разговоры ушли едва не за полночь. Наконец стали укладываться спать, но я задала еще один вопрос:

— А как же вы нас, дедушка Алексей, нашли? Ведь вы про адрес наш не спрашивали?

Рассчитывала я на совсем простой ответ: кто ему дорогу указал и где он ее спрашивал. Но услышала совсем другое:

— Ехал. Про вас думал. Вспоминал. Само получилось.

— Простите, Алексей Тывгунаевич, — заинтересовался мой родной дедушка, — вы хотите сказать, что вот так запросто наш дом отыскали? Вы про нас думали, и олени сами в нужное место вас доставили?

— Не так Олени ехали, куда я правил. Я вас хорошо запомнил, вот и знал где вы. Так зверя в тайге искать можно. Человека искать тоже можно.

Тут меня осенило:

— А вы так только знакомых отыскать можете? Или любого человека?

— Чужого труднее найти. Но тоже можно. Вещь нужна, чем он пользовался.

Я тут же извлекла шарф Микульского, который все порывалась выбросить, потому что он был мне неприятен. Но не выбросила, подумала — вдруг это улика?

— А вот человека, который этот шарф носил, можно так найти? Или хотя бы узнать, где он?

Мой дедушка глянул на меня неодобрительно, но промолчал. А дедушка Алексей взял шарф и подержал его в руках.

— Плохой человек, — сказал он. — Очень плохой. Зачем такой нужен?

— Оттого и нужен, что плохой. Чтобы найти и не дать ему еще чего плохого наделать.

— Хорошо, — просто сказал эвенк — Ночью смотреть буду. Потом скажу.

Я тут же себе представила, как он среди ночи разводит во дворе костер и прыгает вокруг него с бубном. Ведь он шаман, а про шаманов я ничего другого и не слышала. Но мне тут же стало стыдно. Никакой он не шаман! Вернее шаман, но человек крещеный и не станет колдовством заниматься. Старый эвенк видимо, понял мои мысли, но не обиделся, а успокоил:

— Шуметь не нужно. Нужно чтобы тихо было. Чтобы как можно больше людей спать легло. Тогда может получиться.

Я долго ворочалась. Может, оттого что место было непривычное: из-за нового гостя постелили мне не в нашей с дедом комнате, а в другой. Но больше оттого, что все думала, вот найдет дедушка Алексей Микульского, и как о том в полиции сказать? Засмеют! Не поверят. Решила ничего не говорить, то есть ничего не объяснять. Сама я Микульского арестовывать не пойду, хватит с меня глупостей. Пусть этим полиция занимается. А я уж придумаю, как им сказать, чтобы поверили. Тут я вспомнила, что дедушка Алексей говорил про людей, про то, что надо, чтобы они спали и не мешали. А я тут верчусь как юла, совсем рядом с ним. Нет, надо спать. Я закрыла глаза и тут же почувствовала, что меня тормошат за плечо. Пришлось глаза открывать, хоть и не хотелось. Но оказалось, что за окном уже светлеет, и спала я не так уж мало.

Дедушка Алексей сел рядом со мной и стал очень подробно говорить, где тот человек, чей шарф ему дали сейчас.

— Не стал утра ждать. Беспокоится он. Хочет уехать далеко. Пока боится. Потому сразу все говорю, — закончил он.

Я попросила его ложиться отдыхать, и он согласно кивнул. Видимо, трудное это дело человека на большом расстоянии искать! Сама же наскоро оделась и побежала к полицейскому управлению. Все было так неожиданно и непонятно, что я совершенно ничего не придумала о том, как рассказывать в полиции. Но мне вновь повезло, потому что первым, кто мне встретился, был помощник следователя Михаил Аполинарьевич. Мне сразу стало легко, и я с ходу заговорила о деле:

— Скажите, пожалуйста, есть ли рядом с городом, не далее полутора верст монастырь?

— Имеется такой. Иоанно-Предтеченский. И как раз в полутора верстах.

— Он же на берегу реки стоит? Так вот, если смотреть на монастырь в сторону реки, то справа от него располагается деревня. А на отшибе, и не в деревне, и не при самом монастыре, а как бы между ними, стоят два дома. Вот в том, что правее окажется, и живет сейчас господин Микульский.

— А позвольте спросить, откуда вы все это узнали? — подозрительно посмотрел на меня помощник следователя. — А то получается, что про монастырь вы меня расспрашивать начали, а после сами стали излагать разные точные приметы.

— Михаил Аполинарьевич, вы уж ради бога простите, но можно я об этом после расскажу, — чуть схитрила я. — Он, возможно, уезжать собирается, так нет никакого времени ждать и разговаривать.

Помощник взъерошил волосы, шагнул по кабинету туда-сюда, зачем-то погрозил мне пальцем, но вопросов больше задавать не стал. Вызвал дежурного и начал отдавать приказы:

— Собери человек пять самых толковых и вели двое саней подать. Проверишь, чтобы все были тепло одеты и с оружием. Далее пошлешь к Дмитрию Сергеевичу, скажешь, что есть сведения о нашем разыскиваемом. Мы за ним по пути заедем. Выполняй!

Затем повернулся ко мне:

— Ох и достанется мне, сударыня, если вы ложную тревогу подняли. Хотя вы-то как раз никогда попусту заявлений не делали. А сейчас извольте идти домой. Надеюсь, вы понимаете, что с собой мы вас ни при каком раскладе не возьмем?

— Я все-все-все понимаю. Но вы мне уж хоть как-нибудь передайте, чем все закончится! Пожалуйста! — быстро проговорила я свои пожелания и жалостливо посмотрела Михаилу Аполинарьевичу в глаза.

От такой моей просьбы Михаил вдруг повеселел, может, ему моя уверенность передалась. Он еще раз погрозил мне пальцем, пообещал не забыть о моей просьбе и велел все же отправляться домой.

40

Дома еще все спали, лишь Пелагея уже хлопотала на кухне. Я пристроилась с ней на кухне, и мы стали говорить о всяком. Про ее деревню, потом про грибы, потом про то, как правильно похлебки варить. У нас в доме, то есть в Москве, когда еще жив был папенька и мы жили в своем доме самой настоящей семьей, был повар. Немец. Но готовил он больше на французский манер. Вкусно готовил, но сейчас мне казалось, что Пелагея готовит много вкуснее. Я ей о том сказала, и она ответила, что немец, какой бы он распрекрасный повар ни был, русскому человеку угодить не сможет. Потому что еда не для того только служит, чтобы живот наполнить, но и для того, чтобы душу согреть. А душа у немца и у русского разная. Правда, есть немцы, что уж давно в России живут и уж совершенно обрусели. Но они как раз и есть предпочитают по-русски. Иной еще говорит, так что слышно, что он немец, но русские щи на немецкий суп уже в жизнь не променяет.

Я не ждала от нее таких философских замечаний, но они мне понравились, хоть и не были до конца верными. Хотела сама что-то такое же сказать, но мысли снова сбились на другое. Стала считать, сколько времени надо, чтобы проехать полторы версты туда да столько же обратно. Добавила час на то, чтобы на месте во всем разобраться. Не кинется же Дмитрий Сергеевич, или хотя бы Михаил, ловить Микульского с ходу, не обдумав и не разведав все что нужно? Получалось, что для возвращения в город им еще рано. А время тянулось и тянулось.

Пелагея управилась с завтраком. Проснулись оба дедушки. Сели за стол. Вновь стали обсуждать, как правильно передать подарок Петру Александровичу. Сошлись, что надо его самого об этом спросить. Но для этого нужно было дождаться окончания уроков в гимназии. А пока деды решили вместе сходить в больницу и навестить дочь дедушки Алексея, хоть ее и обещали завтра выписать. Я все же решила пойти с ними, хоть мне совершенно не терпелось узнать о результатах полицейской операции.

К моему огромному удовольствию и облегчению, именно в тот момент, как мы втроем выходили из дома, на нашей улице показались полицейские сани. Из них выпрыгнул тот самый Михеич, что слишком громко топал сапогами, а после поил меня чаем с блюдечка.

— Здравствуйте вам, — радостно прокричал он. — Дозвольте доложить? Их высокоблагородие господин следователь велели передать, что все завершилось благополучно. Еще велено передать поклон и благодарность!

При этих словах он и впрямь поклонился.

— А Михаил Полунарьевич (отчество он, в самом деле, слегка переврал) обещал о подробностях самолично доложить вам позднее.

— Что, так и сказал, что будет самолично докладывать? — не поверил мой родной дедушка.

— Мы приучены все в точности передавать, — слегка обиделся Михеич, но тут же заулыбался: — Просим прощения, ехать надо срочно.

И уехал. А мы пошли по своим делам.

Первым делом в больницу, где оказалось, что Ивуль лежала через две палаты от той, где я провела две ночи. Дочь у дедушки Алексея была много старше меня, и было ей никак не меньше двадцати пяти лет. Но была она при этом настолько трогательно проста в общении, что я порой чувствовала себя старшей.

А дальше мы расстались до вечера. Вот только кто бы мог предположить, что вечером мы все трое встретимся в доме у господина полицмейстера?

* * *

После больницы мы пошли репетировать «Гамлета», которого по просьбам зрителей решили сыграть еще раз. Наш Михеич, царство ему небесное, на своем последнем спектакле много разного и интересного по своей линии делал. Мне очень не хотелось ударить в грязь лицом, и я старалась изо всех сил. Уж не знаю, как Михеич справлялся один, а мне пришлось брать помощника, просить Антона Антоновича делать некоторые простые вещи, на которые у меня рук не хватало. Ему даже понравилось. Да и в целом наш новый хозяйственный распорядитель был человеком во всех отношениях куда более приятным, чем предыдущий. Хоть и нельзя плохо говорить о покойных. В общем, вдвоем мы справились неплохо. Хорошо справились, вот только порадоваться этому толком не успели — за мной прислали человека от господина полицмейстера с просьбой прибыть к нему домой прямо сейчас. Причина такого приглашения была мне ясна, но как отнесется господин полицмейстер к моей последней выходке? Поверит или нет? Я бы сама поверила, скажем, позавчера? Но, как говорится, от таких предложений отказываться не принято. И то спасибо, что домой зовут, а не в управу. И тут я решила, что если Сергей Николаевич окажется слишком недоверчив, то мне понадобится помощь. Я попросила дедушку сразу пойти домой и там ждать вместе с дедушкой Алексеем. На всякий случай.

Сергей Николаевич и в самом деле встретил меня со строгим лицом. Не менее строго выглядел и находившийся в его домашнем кабинете Александр Сергеевич, наш градоначальник и Петин папа. Хорошо бы улучить момент, подумала я, и спросить его насчет шкуры.

— Сударыня, вам, видимо, известно, что была объявлена награда за поимку такого опасного преступника, как ваш знакомый? — очень уж официально заговорил господин полицмейстер. — Или за сообщение достоверных сведений о его местонахождении?

Так вот в чем дело! Они решили, что я ради награды снова попыталась выследить Микульского, хоть и обещала себя опасностям не подвергать. Придется все же прибегнуть к помощи, о которой я так удачно побеспокоилась заранее.

— А что, большая награда? — спросила я совершенно невинно.

— Да уж немалая! — строго ответил полицмейстер.

— Тогда вам просто необходимо поговорить с тем человеком, кто эти самые достоверные сведения сообщил! — выпалила я и стала с удовольствием смотреть, как растерялись два таких умных и важных человека. — Сделать это несложно и можно даже прямо сию минуту. Если вы, конечно, того желаете?

Начальство желало. Мигом дано было распоряжение доставить сюда обоих моих дедушек. А само начальство переглянулось друг с другом, им очень не терпелось узнать подробности, но просить меня рассказывать они не решались. Боялись проявить несолидность. Ладно уж, простим их! И я сама, без просьбы, стала обо всем рассказывать. Заодно и про привезенную шкуру спросила. Про шкуру Александр Сергеевич сказал, что раз она Пете предназначена, да за доброе дело, то он, Петя, несомненно, может ее принять, и не будет ничего неприличного, если шкуру привезут к ним на дом.

Мне показалось, что он нас и на обед хотел позвать, да не отважился. Можно было понять, что никто из них — ни градоначальник, ни полицмейстер — не возражает против моей дружбы с их детьми, хотя и такое проявление демократии, даже по нынешним временам, редкость. Но вот приглашать нас на обеды и ужины! Да еще и с эвенком за компанию! На это уже даже такие образованные люди не отважились.

В общем, к приезду моих дедушек все уже были в курсе дела. Слова мои были подтверждены двумя взрослыми людьми, все подозрения окончательно развеялись. Но своей щепетильностью начальство меня все же насмешило. Не вдаваясь в подробности, нам всем запретили разглашать любые сведения, касаемые дела. Ясно, что речь шла не только о тайне следствия, но и о нежелании предать огласке тот факт, что преступник был пойман при помощи шаманства.

Вскоре меня позвала Полина, и мы ушли в ее комнаты. Но я все же, уходя из кабинета, напомнила про объявленное вознаграждение и просила объяснить Алексею Тывгунаевичу, как это вознаграждение получить.

А в кабинете хозяина дома еще долго расспрашивали эвенка о жизни его народа. А то когда еще такой случай представится, чтобы сам представитель этого народа в гостях оказался? В конце его попросили задержаться в городе еще на сутки, чтобы устроить встречу с ним самого губернатора. Видимо, дедушка Алексей понарассказывал много такого, о чем и губернатору невредно было узнать из первых уст.

41

Через три дня я снова получила приглашение в дом к полицмейстеру. Он опять был не один, но в этот раз человек с ним находившийся, был мне совершенно незнаком.

— Здравствуйте, Даша! — на этот раз очень приветливо, но все же официально и на «вы» заговорил Сергей Николаевич. — Помните, я в больнице вам говорил, что нам надо обстоятельно готовиться к суду? В тот раз, каюсь, я в самом деле сильно поспешил, столь был уверен в скорой поимке преступника.

— Но вы же его арестовали. И довольно скоро, — возразила я.

— Опять-таки с вашей помощью. Да-да, не возражайте. Я помню, что вы считаете эту помощь незначительной, что главное было сделано иным человеком. Кстати, вопрос о вручении вознаграждения уже решен. Так что давайте вернемся к сути нашего разговора. Преступник пойман, но все отрицает. Орудия убийства не найдены. В результате мы вновь возвращаемся к тому, что было. А именно к тому, что вы остаетесь главным и единственным свидетелем, и нам надо загодя озаботиться о том, как ваши показания правильно довести до суда и присяжных заседателей. Поэтому позвольте вам представить господина товарища прокурора[63] Ивана Порфирьевича Еренева. На него возложено представлять на предстоящем процессе обвинение. А теперь давайте поговорим о том, что кажется наиболее существенным на данный момент. Спрашивайте, Иван Порфирьевич.

Товарищ прокурора ободрительно мне улыбнулся и сказал:

— Со всеми вашими показаниями я ознакомился самым тщательным образом. Есть в них несколько мест, которые могут вызвать у присяжных особые сомнения. Первое из них Сергей Николаевич уже разрешил. Это я о том, что касается вашего владения французским языком. По поводу вашего пребывания в Париже мы даже решили заручиться документальными свидетельствами и в самом скором времени они будут у нас на руках. Второй момент еще более деликатного характера. Он касается того, коим образом вам удалось вырваться из рук взрослого мужчины. По этому поводу я и хочу спросить вас вот о чем. Ваша фамилия Бестужева. Дарья Владимировна Бестужева. Не являетесь ли вы дочерью полковника Владимира Семеновича Бестужева?

— А откуда… — начала я, но остановилась.

— Нет, нет! — правильно понял меня Иван Порфирьевич. — Таких справок мы не наводили. Просто я наслышан о вашем отце. А раз он ваш отец, то это многое может объяснить.

— Вы уж будьте любезны и меня просветить, — недовольно сказал господин полицмейстер. — А то пребываю в полнейшем недоумении.

— Все очень просто, Сергей Николаевич. Раз я не был уверен, что это и в самом деле так то и не посчитал нужным говорить вам о догадках. Но теперь все расскажу. Вы, вероятно, как и все люди, служащие по нашей части, должны были слышать о полковнике графе Бестужеве?

— Нечто слышал, но это было давно, потому подробности никак не вспоминаются, — все еще с недовольством в голосе ответил ему начальник.

— Впервые о графе Бестужеве заговорили лет пятнадцать назад. В армейских кругах было много разговоров и слухов о докладной записке капитан-лейтенанта Бестужева, поданной на высочайшее имя.[64] В ней говорилось, что приемы штыкового и рукопашного боя, которым обучают солдат нашей доблестной армии, устарели и требуют существенного обновления. А главное, что им создана специальная система подготовки, которую он и предлагает внедрить. Шум быстро утих, но отголоски продолжались еще некоторое время. Были разговоры, что непосредственное начальство предприняло все меры, чтобы избавиться от офицера, позволяющего себе в нарушение субординации обращаться поверх его голов сразу к государю императору.

— Так, действуй он по инстанциям, в них все дело бы и увязло! — изволил прокомментировать господин полицмейстер. Чувствовалось, что о таких малоприятных вещах он знает на собственном опыте. Господин Еренев согласно кивнул в ответ и продолжил:

— Были слухи и противоположного толка. Говорилось, что капитан-лейтенанту была поручена подготовка специальной диверсионной группы и даны весьма широкие полномочия. Последнему я склонен верить больше, хотя и в первом была доля истины, потому как об этом человеке заговорили вновь, и уже по нашему ведомству, около трех лет тому назад. Я в то время служил в жандармском корпусе в Москве, сам при том не присутствовал, но о событии знаю из достоверных источников. Опуская ненужные сейчас подробности, скажу, что у нас не раз заходили разговоры о необходимости готовить агентов, работающих в среде террористов, более тщательно. В том числе и в отношении стрельбы, рукопашного боя и прочей физической готовности. Поводов для этого жизнь предоставляла немало, но до конкретного дела доходило редко. Одним из таких редких случаев было приглашение полковника (заметьте, что полковника, а не капитана третьего ранга!) Бестужева для демонстрации его системы. Полковник и несколько его подчиненных продемонстрировали множество такого, о чем свидетели отзывались, как о чуде. Стрельба с двух рук из револьверов на полном скаку, схватки одного или двух против целой группы, и прочее, и прочее, и прочее. Однако при всем произведенном эффекте скептиков оказалось больше тех, кто отнесся к показанному с энтузиазмом. Главным возражением было то, что такая подготовка требует особых талантов и серьезных затрат как времени, так и денег. Полковник Бестужев, судя по всему, был готов к подобному повороту, и неожиданно предложил желающим сразиться с девочкой, своей дочерью, полагая, что такой пример снимет все вопросы. Добровольцев не нашлось, но чтобы окончательно не оконфузиться, присутствующее там начальство дало приказ кому-то из низших чинов. Им было предложено просто удержать ребенка, не дать ему пройти мимо них. Но никому этого сделать не удалось!

— Припомнил! — почти обрадованно воскликнул Сергей Николаевич. — Тогда еще ходил забавный анекдот, будто товарищ министр пошутил в том смысле, что, мол, одна семья Бестужевых способна сразиться с целой армией. Притом баронессе фон Нолькен для этого не нужна никакая подготовка, что при одном ее появлении все мужчины уже сами готовы падать ниц.

Едва господин полицмейстер закончил эту тираду, улыбка сошла с его губ, он задумчиво посмотрел на меня, отчего-то закашлялся, выпил воды и задумчиво произнес:

— Дела-с!

— Да, — согласился с ним Иван Порфирьевич. — Я как-то про супругу графа забыл.

Они еще некоторое время пребывали в молчаливом размышлении. Пауза затянулась, но никто не пытался ее завершить. Пришлось первым заговорить Сергею Николаевичу, как старшему и по чину, и по возрасту:

— Так вы, сударыня, графиня или баронесса?

— Не знаю, — честно ответила я. — Жизнь наша после смерти папеньки повернулась так странно, что не до того было, чтобы в титулах разбираться. Дедушка, впрочем, писал какое-то прошение, но нам не ответили. Да и не важно это.

— Да с чего вы это взяли? — опешил полицмейстер.

Я пожала плечами, но все же попробовала ответить:

— Я вот с вами в пятый раз встречаюсь, но ни разу так и не услышала, чтобы вас превосходительством величали. Значит, и для вас это не столь важно.

— А вы не передергивайте! — потребовал господин полицмейстер. — Когда дела решаются, не до чинопочитаний становится. Но я и чином своим, и титулом горжусь, потому как это не пустые звуки, и даны они мне по делам моим.

— Но все равно получается, что дела важнее? — все же возразила я. — Да и мои титулы, если они все ж таки мои, заслуга не моя.

— Вы уж можете себе полагать, что угодно, — хозяин кабинета всем своим видом показал, что спорить с человеком, не желающим понять очевидного, не намерен, — в данном случае вопрос важен для дела. Иван Порфирьевич, ты уж напиши соответствующие бумаги. Нужно будет, так свои связи в столице подключи. Да с Афанасием Николаевичем переговори о том.

— Будет сделано, ваше превосходительство! — с легкой иронией, предназначенной для меня, ответил товарищ прокурора, подчеркнув официальное обращение.

— Ну да мы в сторону ушли, — ответил его превосходительство. — Случай, вами рассказанный, Иван Порфирьевич, очень многое объясняет. Но не то, как нам его в судебном разбирательстве использовать. Речь шла о делах секретных и нам официального подтверждения не дадут. И что нам делать?

Вновь повисла пауза, из-за которой господин полицмейстер не утерпел спросить:

— И сколько же мужчин вы в тот раз побороли?

— Троих.

— Зараз или по очереди?

— Зараз. Так проще.

— Вот даже как? И не боязно вам было?

— Совсем не боялась. Я же знала, что никто мне больно делать не станет. Что все это игра такая. Главное, было заставить их двигаться, а уж после этого все было просто.

Видя некоторое непонимание, я пояснила:

— Тут вся хитрость как раз в том, чтобы правильно использовать силу и движение противника. Иначе ничего бы не получилось. Едва человек начнет движение, его нужно просто подтолкнуть правильным образом, и даже очень сильный человек на ногах не устоит. А меня очень боялись обидеть, ткнуть нечаянно деревянными ножами, которые им дали, оттого и двигались мои противники еле-еле. Такого движения для меня было мало, в чем вся сложность и заключалась.

Иван Порфирьевич задумался и вдруг засмеялся.

— Простите меня за неуместный смех, дамы и господа. Но мне пришло в голову…

Тут он посмотрел на меня:

— А что, Дарья Владимировна, сможете вы свое умение продемонстрировать прямо в суде? Ну и отлично! А уж момент и кандидатуру мы выберем сами!

— Иван Порфирьевич, уж не собираетесь ли вы суд превратить в цирк с французскою борьбою? — возмутился начальник полиции. — У нас и так все сомнительно выглядит, как бы не перестараться.

— Не извольте беспокоиться, — успокоил его товарищ прокурора, — мы так дело повернем, что цирк придется показывать нашим оппонентам.

— Есть у вас еще вопросы? — нехотя согласился с ним полицмейстер.

— Есть, но они чисто протокольного характера и будет лучше, если их задавать станет следователь, чтобы нам не нарушать установленные порядки.

— Хорошо, тогда я спрошу, — Сергей Николаевич задумчиво постучал пальцами по краю стола, вздохнул отчего-то и лишь после продолжил: — Официальная часть разговора у нас закончена, а потому позвольте вас, сударыня, как и прежде называть по имени? И на мой вопрос можно не отвечать, потому как он не от полицейского исходит, а от простого человека. Как так получилось, что ты, Дашенька, при своем происхождении при театре служишь и с дедушкой своим живешь?

Мне и вправду не хотелось об этом говорить, но получалось так, что лучше самой рассказать. Все равно узнают про все, стоит им только захотеть. Я только попросила, если не будет в том большой необходимости, рассказ мой никому не передавать. Чтобы стало понятнее, рассказывать пришлось, начиная издалека.

42

Николай Никитич Кузнецов, мой прадедушка, дослужился до высокого чина коллежского асессора с огромными трудностями и исключительно благодаря самому себе. Потому сыну желал более легкого успеха и постарался дать ему хорошее образование. Но дети склонны проявлять неблагодарность, вот и его сын Афанасий бросил обучение и ушел в актеры, чем очень обидел отца. Не утешало его ни то, что актерская карьера сына задалась, ни то, что доход она приносила вполне приличный, так как тот играл в лучших театрах Санкт-Петербурга. Так и рассорились бы они на долгое время, а то и до конца жизни, но тут Афанасий Николаевич совершил новый крутой поворот в своей жизни: женился. За его спиной тут же зашептали, что, мол, женился он по расчету, на старой, некрасивой, хоть богатой и знатной. Дедушка на те кривотолки внимания не обращал, тем более правды в них не было ни на грош. Бабушка моя и вправду была старше его. Ровно на одну неделю. Красотой особой не обладала, но была приятной наружности и весьма мила, что можно было понять даже по старым дагеротипам.[65] Эти портреты были единственным, из чего я могла составить себе представление о ней, потому как умерла она задолго до моего рождения. Что касается богатства, то бабушка была человеком обеспеченным, но не более того, потому что весь ее капитал составлял дом вдалеке от центра Петербурга, в котором сдавались внаем квартиры. Вот и выходило, что единственным значимым достоянием ее был титул баронессы и дальнее родство с известной фамилией. Притом титул этот мог быть передан детям, но никак не мужу. Так что дедушка на слова недоброжелателей внимания не обращал и вскоре покинул сцену вовсе не из-за них, а по куда более прозаическим и печальным обстоятельствам. Вскоре после рождения маменьки бабушка всерьез заболела. Пришлось дедушке взвалить на себя все обязательства по содержанию семьи, воспитанию дочери, по руководству бабушкиным домом и все трудности, связанные с ее лечением. Он даже сумел так организовать дела, что бабушкин дом стал давать доходов едва ли не вдвое. А вскоре, оставшись с малой дочерью на руках, вынужден был и дальше заниматься этим предпринимательством. Он, как ранее его отец, который женитьбу сына одобрил, а уход из театра воспринял и вовсе с большой радостью, все силы приложил, чтобы дать дочери приличное воспитание, хорошее образование и обеспечить ее будущее.

Но история почти повторилась. Маменька увлеклась любительскими постановками, играла в них с огромным успехом. Ее стали звать в театры. А дедушка разрывался между пониманием огромного таланта своей дочери и нежеланием видеть ее на профессиональной сцене. К его облегчению, судьба сделала им обоим роскошный подарок. К маменьке посватался Владимир Семенович Бестужев, блестящий молодой офицер, граф и обладатель немалого состояния. Посватался по любви, и любви взаимной. Родственники графа Бестужева такой брак вряд ли одобрили бы, но близких родственников у него попросту не было.

Начались самые счастливые годы в жизни моего дедушки. С зятем он вполне подружился и, когда тому пришлось по делам службы переселиться в Москву, не стал отказываться от его приглашения ехать вместе с ним и дочерью. Вскоре родилась я, и семья наша стала предметом полной зависти многих менее счастливых семей. Папенька вроде бы часто отлучался на длительные сроки по службе, но со мной он успевал проводить очень много времени. И сколько я себя помню, всегда учил меня чему-нибудь, превращая самые простые игры в увлекательные уроки, а уроки в забавные игры. Часто учил тому, чему ни один другой отец не отважился бы учить свою дочь. В тире и манеже мы бывали даже чаще, чем в театрах или в зоологическом саду.

Маменька и в Москве продолжала с удовольствием играть в любительских спектаклях. Даже в имении Алексеевых играла в постановках Константина Сергеевича, вскоре взявшего себе сценическую фамилию Станиславский. Ту самую фамилию, что сегодня так громко известна в связи с Московским Художественным театром, им созданным. Маменьку часто звали играть в профессиональном театре, но она отговаривалась тем, что с нее и любительской сцены достаточно, что семья для нее важнее успеха.

О том, как погиб папенька, мы толком даже и не узнали. И до сей поры не знаем. Приезжал к нам важный генерал, высказывал соболезнования, но на вопросы вразумительных ответов так и не дал.

Маменька затосковала так сильно, что мы с дедушкой стали бояться за ее душевное здоровье. А тут навалились самые неприятные проблемы, объявились вдруг какие-то дальние родственники моего отца, чтобы оспорить его завещание. По просьбе мамы завещание он составил в мою пользу еще до самого моего рождения, но адвокаты, нанятые теми родственниками, нашли в нем какую-то неправильность. Дело затягивалось, и оттого становилось еще тоскливее. Тут дедушка и предложил ехать в Лондон. Отчего в Лондон? Он сказал, что всю жизнь хотел увидеть спектакль в театре «Глобус», где играл сам Шекспир. Да это и не важно, почему. Важно, что маменька неожиданно и сразу согласилась. И мы поехали.

За границей нам всем троим стало легче. Но тут объявился общий дедушки и маменьки знакомый. Он и дедушку на сцене помнил, и маменьку в спектаклях видел. Сожалел о том, что ни отец, ни дочь карьеру на сцене так и не сделали, не заложили артистическую династию, которая вполне могла и быть продолжена. Это он мне так комплимент делал, хотя сама я сценический опыт имела не больший, чем у того же Пети. После он уехал в Париж где проживал в то время. А вскоре прислал приглашение навестить его. Мы и перебрались во Францию.

Но старый знакомый схитрил, потому как в Париже маменьку тут же очень многие люди стали уговаривать сыграть в театре. Да так толково, что отказаться было бы невежливым. Да и мы с дедушкой к тем уговорам присоединились. Маменька сыграла и за один вечер стала знаменита на весь Париж. Тут уж ее стали звать в серьезные труппы, она подумала и на одно из приглашений согласилась. Вскоре, через каких-нибудь два месяца, а то и быстрее, ее знала уже вся Франция. Но не как графиню Бестужеву или баронессу фон Нолькен, а как Ирэн де Монсоро. Маменька воспряла духом, ожила. Мы тому были рады. Первое время ездили на гастроли всем семейством, вместе сиживали на репетициях, вместе отмечали премьеры. Но какое-то время спустя мы с дедушкой стали чувствовать… Нет, маменька нас любила по-прежнему. Но мы догадались, что сцена стала для нее важнее нас. А тут и дела стали требовать дедушкиного возвращения, а я сказала, что мне правильнее будет учиться в России и жить с дедушкой, а не во французском пансионе. Маменька плакала при прощании, а после писала нам часто. Но про свое возвращение не написала ни разу. Похоже, ей это и в голову не приходило.

В Москве настал дедушкин черед затосковать горьким образом. За наше отсутствие человек, оставленный управляющим доходными домами дедушки и бабушки, проворовался, был осужден, но дело уже разорил полностью. Дома, кажется, ушли с молотка, но об этом правильнее у дедушки спрашивать.

Дело с моим наследством застряло, не двигаясь ни туда ни сюда. Пенсия за папеньку полагалась маме, она ее и получала. У нас же осталась лишь наша московская квартира, которую, по сути дела, не на что стало содержать. Дедушка впал в такое уныние, что мне становилось порой страшно. И вот тут-то появился Михеич, с которым дедушка не виделся больше десяти лет. Они проговорили день и ночь напролет. Рассказали друг дружке о себе все. А утром, когда я уж встала и готовила им кофе, Михеич сказал, что раз театр мою маму излечил, то отчего бы и деду не попробовать то же лекарство. Он сам собирался ехать с антрепризой в Сибирь, где уже бывал, и находился в полном от тех краев восторге. Труппа не была полностью сформирована, и он предложил деду заново стать актером. Провести сезон в новых краях, а там, глядишь, и жизнь наладится. Дедушка чуть не на сутки впал в раздумья, а через день, посоветовавшись со мной, отправился на актерскую биржу к господину Корсакову, но попросился не актером, а суфлером. Многие пьесы он помнил наизусть, театр знал прекрасно, за рекомендациями дело тоже не стало — тут и одного слова Михеича достало бы, такой у него оказался авторитет — так что место ему предоставили. А месяц спустя мы выехали в Сибирь.

— Что же за проблемы с завещанием? — задумчиво произнес Иван Порфирьевич, когда я умолкла. — Не верю я, чтобы такой образованный человек, как ваш отец, мог к этому вопросу несерьезно отнестись. Уж он-то прекрасно знал, что жизнь военного человека всегда подвержена опасности, и должен был позаботиться о близких ему людях, на случай… Боюсь, без взяток тут дело не обошлось.

43

В последующие дни уж и не знаю, где я бывала чаще: в театре или в полиции. Все мои рассказы пришлось повторить еще на раз для записи в протокол. Притом меня, можно сказать, замучили в связи со случившимся на Юрточной горе, а про все остальное почти и не спрашивали. Я, конечно, обратила на это внимание и спросила о причинах.

— Видите ли, Даша, — нехотя и грустно ответил Дмитрий Сергеевич, — дело складывается таким образом, что мы не можем предъявить Микульскому обвинение в убийстве трех человек в театре. Тут ваших показаний недостаточно, потому как, кроме той тени, вы ничего и не видели, а все остальное лишь догадки, которые суд даже выслушивать не станет. Тут нужны наисерьезнейшие улики. Если бы удалось найти револьвер… Но о нем обвиняемый молчит. Он и обо всем остальном молчит. Незачем ему сознаваться, и он это прекрасно понимает. И скажу прямо, есть у него шанс выйти сухим из воды, даже по эпизоду на Юрточной горе. Но тут уж от нас с вами многое зависит.

— Так куда же мог тот револьвер подеваться?

— Скорее всего, преступник от него избавился, выбросил в реку, что самое простое и правильное.

— Не похоже.

— Отчего вы делаете такие заключения?

— Он не побоялся очень долго оставаться на виду у всех. Может, не побоялся и пистолет не выбросить, а спрятать?

— Может быть, может быть, — задумчиво произнес следователь, — но и об этом, кроме как от него, и узнать не от кого. Я уж вам говорил, что Михеича и сам знал. Да и сама моя должность обязывает сделать все, что возможно, чтобы ни одно преступление не осталось безнаказанным. Но без прямых улик нам даже думать об этом не приходится.

Мне стало неуютно на душе от такого расклада дел. Как же так, убили трех человек и ничего невозможно доказать? И я сказала о том, о чем мне меньше всего хотелось говорить:

— Тогда в театре револьвер не нашли и, скорее всего, его не могли вынести из театра…

— Вы хотите сказать, что кто-то помог Микульскому его спрятать? Что у него был сообщник? — понял мои мысли Дмитрий Сергеевич. — Мы тоже приходили к такому выводу. Не оставили без внимания и тот факт, что Микульский оказывал знаки внимания госпоже Никольской и пользовался в этом вопросе некоторой взаимностью. Мы с ней беседовали, уж не стану называть это допросом. Она рассказала, что познакомилась с ним еще в Москве и даже навела по его просьбе некоторые справки. Но утверждает, что тот ей ничего в театре не передавал. Тем более оружия. Мне показалось, что она неравнодушна к Микульскому, уверена в его порядочности и невиновности, но вполне искренна.

— Простите.

— Не стоит извиняться. Вам вполне дозволительно выказывать некоторые сомнения в нашей компетентности. Особенно после нашей промашки.

Он отошел к окну, смотрел некоторое время на снег, за ним идущий, и мне даже стало его немного жаль: столько сил было истрачено, но результат все равно получался не самым правильным.

— Да, чуть было не забыл, — повернулся он в мою сторону. — Михаил сейчас занят, но он о своем обещании рассказать вам о поимке преступника мне сообщил. Хотя рассказывать тут особо и не о чем. Описание вы дали точное, так что мы, при всех наших сомнениях, нашли нужный дом без труда. У соседей узнали, что человек, соответствующий нашим описаниям, действительно уже несколько дней живет в том доме. Я расставил людей таким образом, чтобы у преступника не было никаких возможностей сбежать. А затем мы вошли в дом. Микульский еще спал, а потому проблем никаких не возникло. В первый миг он выказал удивление и страх, но тут же взял себя в руки и стал изображать полнейшее недоумение и невиновность. Но не оказывал никакого сопротивления, позволил арестовать себя и отвезти в город. Вот и все, совсем ничего героического и просто интересного.

— А что он там делал?

— Попросился на постой ближе к монастырю, сказал, что раздумывает о монашеском постриге. И держался этой придумки, встречался с настоятелем, вел долгие беседы о том, что желает принять православие — он ведь католик, вы, верно, знаете? — и стать монахом. Ну и тому подобное.

44

Суд начался почти через месяц после ареста Микульского. Слушаться дело должно было в новом здании окружного суда на Соляной площади, в самом большом из судебных залов. Меня туда специально возили заранее, чтобы зал тот стал привычным, не отвлекал меня во время суда. Ну и, конечно, мы репетировали некоторые моменты моего допроса, то, как мне себя вести, даже то, как стоять или куда пройти в разных ситуациях. Так что, к моменту начала процесса, зал суда я знала во всех деталях.

Вот только выглядел он, как и театр, очень по-разному, когда был пуст и слова летали под его сводами и когда стал наполнен народом. Я даже разволновалась, как перед премьерой. Тем более что все было очень похоже на театр: вот сцена, вот зал для зрителей, с особой ложей для присяжных заседателей.

Все чинно и торжественно. Огромный стол для судей с гербовым двуглавым орлом позади него, массивные столы для секретарей, скамьи для присяжных, скамьи для публики. Впереди мест для публики — места для обвинения и защиты. При желании можно было представить, что ты и впрямь в театре. Разве что место для обвиняемого трудно было сравнить с ложей из-за ограждающей ее стальной решетки.

Пока в этой клетке не было никого живого, она смотрелась чем-то нелепым, ненужным.

Народу на первое заседание, вопреки ожиданиям, собралось не столь уж и много. Места для публики были заняты едва ли на треть.

— Завтра, как только начнется допрос свидетелей, публики прибавится. Сегодня же все знают, помимо того, что уже писали в газетах, ничего сказано не будет, — пояснил мне Дмитрий Сергеевич. — Вас тоже не было нужды звать, нам просто желательно, чтобы вы обвыклись в новой обстановке. Вообще-то недопрошенные свидетели обычно находятся в специальной комнате, но законом это однозначно не требуется.

Я кивнула и села на указанное мне место.

Ну и скучное это дело — судебные заседания, доложу я вам! Представление состава суда. Представление состава присяжных поверенных. Представление обвинения и защиты. После того как названа та или иная персона, вопросы по поводу отвода данной кандидатуры со стороны обвинения, со стороны защиты или самоотвода.

Публика по-настоящему оживилась, лишь когда господин Еренев стал зачитывать официальное обвинение. Но и то ненадолго. Читал товарищ прокурора ровно, без интонаций. Мне еще прежде успели пояснить, что эмоции возможно будет выказывать лишь в конце процесса, а в начале следует демонстрировать абсолютную непредвзятость всем, даже тоном чтения обвинения.

— Говорить должны факты, а не обвинитель! — сказал тогда мне сам Иван Порфирьевич.

Для меня самым любопытным оказалась фигура адвоката. Был тот высок, белокур, отличался небольшой полнотой, которая его совсем не портила. Черты лица мягкие, кожа бледная, к тому же эту бледность оттеняет черная бородка. По мне, внешность господина адвоката портил его рот. Губы были пухлыми и яркими до такой степени, что казались накрашенными. К тому же постоянно поблескивали влагой. Но это по моему мнению, а так я точно знала, что такая внешность на дам производит весьма благоприятное впечатление. И что с того, что в жюри исключительно мужчины и им запрещено обсуждать обстоятельства дела? Среди публики почти все их жены присутствуют, а те уж найдут дома момент сказать своему мужу, какой душка этот адвокат и какое доверие вызывают его слова.

Был господин Власов человеком не местным, и приглашен был для ведения защиты из Красноярска, где уже успел прославиться, неким третьим лицом. По приезде он тщательно изучил дело, из-за чего вышла дополнительная неделя задержки.

Вел себя адвокат так, что создавалась полная иллюзия его уверенности в благополучном исходе дела для его подопечного. Естественно, что никаких отводов с его стороны не последовало, хотя пару раз он выдержал внушительные паузы, изображая некие сомнения, но после как бы отметал их и давал согласие.

— Каков артист! — не без восхищения сказал по его поводу дедушка, который сидел рядом со мной.

Почти то же самое, хоть и иными словами, высказали Дмитрий Сергеевич и Иван Порфирьевич.

— Умеет держаться и впечатление произвести, — прокомментировал товарищ прокурора. — Умен к тому же и дело свое знает прекрасно. Одно он только и упустил: слишком мало внимания уделил вашей персоне, ограничился тем, что смог узнать здесь, никаких запросов не сделал. А так как мы все самое интересное про вас сумели сохранить в тайне, то поводов для удивления ему будет предоставлено немало. Похоже, слишком уверен господин адвокат в самом себе. Чересчур уверен!

Иван Порфирьевич заглянул мне в глаза и широко улыбнулся.

— Ну-с, мы и сами не лыком шиты, вам еще будет на что посмотреть, — сказал он весело и добавил несколько неожиданно для меня: — Как он вам в кандидаты на демонстрацию ваших способностей? Справитесь?

— Справлюсь, — уверенно ответила я, потому что и сама хотела того же, очень уж мне не нравился адвокат. — Двигается слишком вальяжно и уверен в себе, тут вы правы, свыше всякой меры.

— Ну, если дело пойдет хотя бы в том темпе, что и сегодня, то завтра должен будет состояться ваш выход.

Но до появления на сцене главного свидетеля черед дошел лишь через два дня, в течение которых допрашивали тех, кто производил следственные действия. Дмитрию Сергеевичу пришлось выдержать целую битву с адвокатом. Тот умело ставил вопросы таким образом, что трудно было отвечать коротко и прямо, приходилось тщательно выбирать слова. Его помощникам пришлось немного легче. Дело двигалось вперед натужно, а господин адвокат этому всячески способствовал.

45

Кто является главным свидетелем обвинения, не разглашалось, но и не особо скрывалось. Спасибо, хоть газеты про то не писали. В театре, так многие догадывались, хотя мы с дедушкой и старались не отвечать на вопросы. Как бы то ни было, помимо прочего народа в этот день в зале присутствовала едва ли не вся труппа. Елена Никольская, до этого дня в суд не заходившая, воспользовалась возможностью затеряться в общей массе. Но сесть постаралась так, чтобы быть как можно менее заметной. Однако господин адвокат ее все же выделил слегка осуждающим взглядом. Я, да и полиция, догадывались, кто был нанимателем защитника, а этот взгляд все окончательно подтвердил.

После соблюдения каждодневных судебных формальностей почти сразу настал и мой черед. До той секунды я нервничала, разве что не тряслась от возбуждения. Но едва меня вызвали к допросу, все мое волнение улеглось. Я заставила себя еще раз вспомнить Михеича, вспомнить нашего кассира, даже нелюбимого мной господина Шишкина. Никто из них не заслуживал смерти! Пусть сегодня про них никто и не вспомнит, но преступник может понести наказание хотя бы за иные свои преступления.

— Свидетель, ответьте на вопросы суда. Ваше имя?

— Бестужева Дарья Владимировна.

— Возраст?

— Пятнадцать лет.

— Вероисповедание?

— Православное.

— Вы были приведены к присяге в ходе предварительного дознания?

— Да.

— Расскажите суду и жюри присяжных о событиях, имевших место быть с вами третьего ноября сего года.

Я взяла тот же тон, что и господин Еренев двумя днями ранее, то есть старалась говорить четко, но без эмоций, в точности излагать факты и ни слова не говорить о своих мыслях, тем более догадках. Лишь дважды намеренно позволила голосу чуть дрогнуть. Первый раз, когда стала рассказывать, как меня швырнули в чулан, второй — рассказывая об обнаруженном на улице трупе. В этих местах явственно было слышно, как по залу прокатывалась волна сочувственных вздохов и шепотков.

Едва я закончила, как судья объявил перерыв и сообщил, что свои вопросы защита сможет задать по его окончании. Судьи удалились в свою комнату, жюри — в отведенное для них помещение. Арестованного тоже увели куда-то. Публика потянулась в фойе.

Иван Порфирьевич ободряюще тронул меня за плечо и предложил передохнуть за пределами зала. Мы с дедушкой вышли и тут же оказались среди господ артистов. Вот кто не считал нужным скрывать эмоции. Меня успели и похвалить, и обругать многократно. Ругали за глупость, с чем я была согласна. Хвалили за то, что держалась умно и с достоинством, в чем заслуги моей было немного.

Подошел господин Вяткин, но деликатно не стал ни о чем выспрашивать, ограничился приветствием и ободряющим взглядом. Зато на него накинулись целым роем с требованием отвести в самое ближайшее приличное место для обеда. Само собой, журналист такое место знал и вызвался всех проводить. Мы, я и дедушка, заколебались: идти вместе со всеми или нет. Но тут подошел Дмитрий Сергеевич и сказал, что пообедать необходимо, для бодрости духа и тела. При последних словах он мне даже подмигнул.

После обеда в оказавшемся весьма приличным во всех отношениях трактире случилось одно не очень заметное происшествие. Господин Корсаков достал свой портсигар и стал прикуривать папиросу. А господин Вяткин спросил его, как он распорядился с теми портсигарами, что были ему надарены после бенефиса.

— Снес в ломбард, и дело с концом, — ответил антрепренер. — Кстати, обнаружил там одну вещицу, что пристроил туда же еще два года назад. Само собой, я заинтересовался причинами такого долгожительства безделушки по данному адресу и о том спросил. Оказалось, что она была продана, затем заложена и вновь продана. А недавно ее сызнова принесли в залог. Ну и что вы о том скажете?

Что ему ответили, я не слушала, потому что в голове вдруг стала вертеться какая-то важная мысль, но я никак не могла за нее ухватиться.

Да тут еще и господин Корсаков окончательно меня сбил, спросив:

— Как же вы, такая умница, себя столь большой опасности решились подвергнуть?

— Значит, не такая уж я и умница, — ответила я.

— Вот и инкогниту[66] вашу раскрыть пришлось, — он так и сказал «инкогниту», видимо, для юмора.

— Вы так говорите, будто и прежде все знали? — удивилась я.

— Вы же знаете, что у нас в театре многие про многое знают. Но стараются свои знания при себе держать. Вон всем известно, что мы с Екатериной Дмитриевной давно уже муж и жена, но раз мы о том молчим, так и все делают вид, что не знают этого. Для работы так правильнее. А уж если кто фамилию свою напоказ не выставляет, кто, считая ее неблагозвучной или просто неподходящей для театра, кто из иных соображений, так то дело совершенно обычное — почти все пользуются сценическим именем. Главное, что ты сам по себе достоин уважения.

От этих простых слов со скрытой в них незатейливой похвалой мне стало так приятно, что едва слезы не проступили.

46

Вопроса о причинах, побудивших меня на столь неразумный поступок, все мы ждали и от господина адвоката. Ждали, потому что, если он будет задан именно им, стало бы возможным рассказать о моих подозрениях в связи с убийством за кулисами театра и тем натолкнуть на размышления присяжных. Обвинение такой вопрос задать не могло, так как со стороны все тех же присяжных поверенных могло показаться, что обвинение пытается бездоказательно обвинить подсудимого еще и в другом преступлении.

Но господин Власов такого вопроса не задал, чем еще раз показал свое умение вести дела. Он сразу вцепился мертвой хваткой в мои слова о том, что разговор в доме на Юрточной шел по-французски.

— Господа, — начал он чуть смущенно. — Я не имею ни малейшего повода сомневаться в образованности свидетеля. Раз свидетель сказала, что разговор шел по-французски, значит, он шел по-французски. Но столь ли хорошо свидетель владеет этим языком, чтобы все мы могли стать убеждены, что все, абсолютно все, ею услышанное, было понято правильно? Или хотя бы правильно передана нам суть того разговора?

Я, как мы и договаривались, сказала о недавно сданных экзаменах и полученных на них оценках. Похоже, адвокат был о том прекрасно осведомлен и слова об оценках лишь раззадорили его. Он произнес длинную тираду в похвалу нашего образования, но свел все к тому, что знание языка в пределах гимназической программы вряд ли может быть положительным ответом на его вопрос. Он даже изволил его повторить. Я не удержалась и предложила ему самому проэкзаменовать меня, что вызвало некоторые смешки в зале. Но тут со своего места поднялся Иван Порфирьевич и, с такой же обаятельной улыбкой, какая была на губах защитника, доложил суду, что следствие также было крайне озабочено данным вопросом, и в качестве ответа на него представляет суду, помимо экзаменационной ведомости местной гимназии, еще одну, полученную свидетельницей в одном из лицеев Парижа, где знание преподавателями французского языка сомнений вызывать не должно. Более того, в Париже не только преподаватели, но даже дворники превосходно изъясняются на этом языке. В зале и даже на скамье присяжных многие позволили себе засмеяться.

Но такой поворот господина адвоката ничуть не смутил. Он развел руками и уверил всех, что ответ его удовлетворил.

— Прежде чем задать следующий вопрос свидетельнице, прошу у суда разрешения задать вопрос представителю обвинения? — сказал он и получил такое разрешение.

— Господин прокурор, — похоже, он намеренно чуть повысил в чине обвинителя, но тот поправил его сдержанно и деликатно. — Прошу прощения. Итак, господин товарищ прокурора, не можете ли вы сообщить мне и всему составу суда антропометрические данные убитого господина Елсукова? Ну, рост там, вес и все прочее?

— Благодарю за пояснение, из которого следует, что господин адвокат примерно представляет содержание термина «антропометрические данные», — сказал Иван Порфирьевич, чем вновь вызвал смешки в зале. — Извольте. Рост убитого Елсукова составлял полтора аршина, или, более точно, шесть футов и два дюйма, вес — ровно пять пудов. То есть, как я полагаю, его рост и вес примерно равны весу и росту господина защитника. Это я говорю затем, чтобы присутствующие могли представить его наиболее зримо. Убитый отличался здоровьем и физической силой.

Адвокат почувствовал легкий подвох, но, не поняв, в чем он заключается, все же задал вопрос свидетелю, то есть мне:

— Тогда прошу вас объяснить, как вы, столь юная особа, явно уступающая своему противнику и в росте, и в весе, и в силе, — тут он, видимо, решил использовать сказанное обвинителем себе на пользу и подошел ко мне, чтобы сделать сравнение меня с самим собой, а следовательно, и с трактирщиком наиболее наглядным, — как вы, сударыня, смогли справиться с таким соперником, к тому же вооруженным ножом?

Я обернулась к Ивану Порфирьевичу, и он мне кивнул.

— Объяснить несложно, но мне кажется, что будет еще проще показать, как я это сделала.

От таких слов не то, что среди публики, даже на лице судей выразилось откровенное сомнение.

— Полагаю, что такое действие будет действительно наглядным, — поддержал меня Иван Порфирьевич. — Процессуальный же кодекс вполне допускает проведение таких демонстраций. А наиболее подходящей кандидатурой является господин адвокат. Как я недавно отметил — и господин адвокат со мной согласился — он и покойный господин Елсуков имеют примерно одинаковые антропометрические параметры. К тому же, приняв непосредственное участие в демонстрации, он будет иметь возможность убедиться, что в ней все честно, и обвинение не делает никаких подтасовок.

Капкан захлопнулся. Господин адвокат чуть подумал и решил, что придется ему согласиться с предложенными условиями. Он оценивающе оглядел меня и, видимо, пришел к выводу, что ему ничего не грозит, а шанс доказать неполную искренность свидетеля представляется превосходный.

— Что ж, я готов. Куда прикажете встать? — господин Власов позволил себе вложить в вопрос изрядную долю сарказма, но сопроводил его вполне дружественной улыбкой, адресованной более присяжным, чем мне.

— Мне кажется, что вот это место, хоть и с некоторой натяжкой, похоже на вход в тот чулан. Во всяком случае, ступенька здесь той же высоты, — обратилась я ко всем присутствующим.

Адвокат Власов задумался на секунду, видимо, вспоминая чулан, который он не упустил возможности осмотреть, но возражать не стал.

— Господин Елсуков шагнул через порог с правой ноги, я в тот момент стояла справа, если смотреть из чулана, но слева от входящего, — продолжила я. — Единственное освещение исходило от свечи, оставшейся за его спиной, и сразу увидеть меня он не мог при всем своем желании. Шагайте, господин адвокат.

Адвокат изобразил смущенную улыбку и шагнул, вернее лишь занес ногу, чтобы шагнуть со ступеньки, и в этот момент я схватила его за палец и провела тот же прием, что и тогда, на пороге чулана. Честно говоря, я не хотела сильно большого эффекта, хотела лишь добиться того, чтобы господин Власов оступился, но имел возможность устоять на ногах Мне и этого вполне хватило бы, чтобы пробежать к дверям. Но то ли я разозлилась на него, то ли просто не рассчитала, то ли сам мой противник невольно подыграл мне своей вальяжностью… Адвокат рухнул мешком и едва не зашиб себе голову. Да и его пальцу досталось несколько сильнее, чем он того стоил. Зал содрогнулся. Сначала от неожиданности происшедшего, ведь мало кто верил в мой успех, хотя многие — я это прекрасно чувствовала — и были на моей стороне. Затем от смеха, уж больно комичное зрелище являл собой адвокат. Я, чувствуя вину, кинулась его поднимать, и он от растерянности мою помощь принял. Но, встав на ноги, тут же пришел в себя и простер руки в сторону хохочущей публики:

— Господа! Господа! Право слово, вы же не ждали, что я стану оказывать настоящее сопротивление юной девушке, почти ребенку? Опять же, я был поставлен в очень невыгодные условия, спуская ногу со ступеньки, я и сам уже потерял равновесие.

— Условия были точно такими, как на месте происшествия, даже менее сложными для вас, — перебил его обвинитель.

— Если господин адвокат столь недоволен условиями, я готова их упростить, — заявила я, ощущая теперь уже почти единодушную поддержку зала. — Постарайтесь просто не пропустить меня к выходу, а уж стойте, где вам и как вам самому кажется удобным.

Глаза у господина Власова сделались злыми. Он молча шагнул ближе к выходу и встал, слегка расставив ноги и чуть разведя руки. И замер. Хитер был господин адвокат, догадался, что против него обратили его же собственное движение, а потому замер, рассчитывая схватить меня в последний момент. Но и я уже решила не стесняться в своих действиях. Я побежала вперед, всем своим видом показывая, что хочу прошмыгнуть справа от него, адвокат даже не шелохнулся, но стал ждать от меня именно такого поступка. Я же в шаге от него сменила направление движения, так что должна была бы непременно в него врезаться, но сумела резко затормозить и с силой ударила его каблуком в кость ноги над ботинком. От боли нога его непроизвольно дернулась вперед, да и руки потянулись к ней, господин адвокат согнулся и вновь оказался в неустойчивом положении. Мне осталось лишь нанести еще один, уже несильный, удар ногой в его висящую в воздухе ступню снизу и от себя, чтобы он повторно оказался на полу. Руки его в падении все же дернулись ко мне, но было поздно, я перепрыгнула через падающего и добежала до дверей.

Эх, если я когда-нибудь сыграю на сцене, хорошо бы мне аплодировали так же!

Председатель суда вынужден был объявить перерыв. Следующее заседание должно было состояться завтра.

— Сударыня, не стоило вам соглашаться на повтор! — упрекнул меня, пряча улыбку, товарищ прокурора.

— А мне вот что стало интересно, — обратился к нему следователь. — Сильно будет хромать завтра господин адвокат или не очень?

— Ему бы, по-хорошему, на палец повязку наложить надо, — добавила я и смутилась. — Может, я ему тот палец вывихнула. Нечаянно.

— Боюсь, что будет господин Власов терпеть без повязок, а то может и в полное посмешище превратиться. Это ж надо придумать: адвокат пострадал от рук свидетеля обвинения, а никакого иска выставить не сможет? Вот от чего он будет страдать сильнее всего!

47

Мы с дедушкой пошли домой, но на Базарной площади я сказала, что хочу зайти на полчасика в библиотеку. Против библиотеки деду возражать было нечего.

В библиотеке я заказала давешнюю немецкую книгу про револьверы. Библиотекарь явно осуждал такой мой выбор, но поскольку никаких ограничений на чтение ее не существовало, ограничился укоризненным взглядом. Я просидела над книгой почти четверть часа, пока сообразила, что же я хотела в ней увидеть. Быстро нашла и открыла нужную страницу, где был изображен дамский револьвер системы «Смит и Вессон», и стала читать комментарии. Так и есть! Помимо всего прочего, там было сказано, что цена на такие пистолеты колеблется от двухсот до пятисот долларов. Я долго не могла сообразить, сколько же это будет в рублях, потом решила, что все равно немало, а сколько точно — не столь важно. Еще пару минут я думала, идти ли с этим вопросом к Дмитрию Сергеевичу прямо сейчас, или дождаться завтрашней встречи в суде? Получалось, что спешки большой не требовалось. Опять же завтра я могла попробовать получить ответ на еще один, касающийся всего этого, вопрос.

Дома у нас довольно неожиданно оказался Петя. О сегодняшних событиях в суде он уже был наслышан, и ему стало настолько любопытно, что он даже забыл о своей обычной стеснительности и пришел в гости без приглашения.

— Как там ваша шкура поживает? — спросила я.

— Лежит на полу в моей комнате и скалит зубы. Но ходить по ней приятно, — не без удовольствия ответил сын градоначальника. — А вы, Даша, от рассказа не отлынивайте, а то мне обидно станет.

— Да вы и так все уже знаете, — заметила я.

— Знаю, но не все. И от вас мне интереснее слышать.

В итоге он услышал сразу два рассказа. От меня и от дедушки. Петя смеялся до слез, но, улучив минуту, когда мы оставались одни, счел возможным упрекнуть меня:

— Что же вы меня за нос водили, будто не знаете по-французски?

— Ну, вы так мило говорили приятные комплименты… К тому же и догадались уже давно.

— Ну не так, чтобы давно.

— После того разговора о сдаче экзаменов?

Петя кивнул, а потом широко улыбнулся и сказал на французском:

— Vous étes une fille trompeuse, mais plus charmante![67]

Я смутилась и не знала, что ответить, отчего Петя пришел в самое добродушное расположение духа и стал спрашивать про театр.

— В театре теперь всем не до репетиций. Решили еще раз сыграть пьесу господина Островского, ее все помнят хорошо, так что достаточно будет одного повтора, одной репетиции, чтобы все восстановить. Все равно по субботам и воскресеньям суда не будет, так что в эти дни никто нас отвлекать от работы не станет. Но вот если все не завершится на этой неделе, тогда мне придется сложно.

— Я спрошу у папеньки разрешения сходить на репетицию. А то в суд меня он точно не пустит. Что же мне теперь все самое интересное, что делается в городе, пропустить?

Я еще расспросила Петю о некоторых ему известных подробностях проживания Микульского в гостинице, чтобы убедиться, что я все правильно помню.

* * *

На следующее утро я постаралась, чтобы мы с дедушкой пришли в суд заранее. Но не мы оказались первыми. Понятно, что там уже суетился господин Вяткин в компании с другими журналистами, среди которых были и приезжие из других городов, но имелась уже в наличии и другая публика. В том числе и несколько актеров из нашего театра. И Елена Никольская тоже была здесь. Но стояла она чуть в стороне от остальных и смотрела в окно. Я подошла и поздоровалась. Никольская повернулась ко мне, и я увидела в ее глазах слезы. Она быстро промокнула их платком и ответила на приветствие. Ответила дружелюбно, хотя я ожидала немного иного отношения ко мне. Ведь это она наняла адвоката для защиты Микульского, а я была главным свидетелем обвинения. Видимо, Елена что-то прочитала в моем взгляде, потому что неожиданно сказала:

— Право, не могу никак понять, губите вы мою жизнь, Даша, или спасаете? Отчего-то с каждой минутой я все больше склонна верить вам, а не…

Она не договорила, потому что ей вновь понадобился платок.

— Я говорю только то, что было на самом деле. И думаю, так будет лучше и вам. Понимаю, что вам нелегко, но хочу задать вопрос.

— Спрашивайте, я вполне в состоянии ответить на любой вопрос.

— Вы не видели у господина Микульского небольшой деревянной шкатулки? Примерно такого размера, — показала я руками.

— Видела однажды в его номере, — не раздумывая, ответила актриса. — Я еще спросила, что скрывается в таком изящном футляре, но он стал шутить и толком не ответил.

— Расскажите поподробнее, как она выглядела, — как могла мягко попросила я.

— Ну, — Елена пожала плечами в легком замешательстве, — была она как раз такого размера, как вы показали. Сделана из красного дерева. На крышке была инкрустация из какого-то, уж не знаю какого, светлого дерева с золотыми вставками. И замочек тоже золотой.

— А что изображала инкрустация?

— Цветок Похоже на лотос, но изображено весьма условно.

— Спасибо вам огромное.

— Да за что? — удивилась Никольская. — Разве это имеет какое-то значение?

Вдруг она побледнела, но у нее все же достало сил спросить с ужасом в голосе, в искренности которого я ни капли не усомнилась:

— Вы, вероятно, знаете, что могло быть в той шкатулке?

— Догадываюсь, что там был револьвер, — совсем тихо ответила я.

Никольская стала оседать, я попыталась помочь, но она отстранилась.

— Не стоит, я сама справлюсь. Как же я не догадалась? Ведь я видела ту шкатулку еще и в тот самый вечер в театре! Как же я не догадалась?

Елена Никольская больше в зале суда не появилась ни разу.

* * *

— У меня остался единственный вопрос к свидетелю, — сдержанно начал защитник — Как вытекает из ваших слов, сударыня, вы следовали за подсудимым сзади и старались оставаться на достаточном расстоянии? Получается, вы не видели его лица? Так?

— Я видела его лицо в тот момент, когда мы встретились недалеко от почтово-телеграфной конторы.

— Но вы сами говорили, что освещение там не слишком яркое, что расстояние было большим, что шел снег, что часть лица у того человека, которого вы принимали за подсудимого, была закутана шарфом? Можете ли вы с уверенностью сказать, что у вас не было повода совершить ошибку?

— Если вопрос стоит таким образом, то вынуждена сказать, что поводы для ошибки существовали.

— В помещение, где было совершено преступление, вас внесли в бессознательном состоянии? Далее, придя в себя, вы старались притворяться и не открывали глаз?

— Несколько раз я глаза открывала.

— Но при этом лица обвиняемого или, правильнее сказать, того человека, которого вы принимали за обвиняемого, вы не видели, так как находились на полу?

— Совершено верно.

— Так исходя из чего вы утверждаете, что тот человек и обвиняемый, которого мы видим на скамье подсудимых в этом зале, — одно и то же лицо?

— Я видела его руку. Очень хорошо видела его правую руку.

Про руку в своем рассказе я намеренно говорила вскользь, так что адвокат мог бы и упустить эту деталь. Но, похоже, этот господин ничего не упускал, потому что тут же произнес явно заранее заготовленную и отрепетированную фразу:

— Ну, я бы еще понял вас, если бы вы продолжали уверять, что опознали обвиняемого в лицо! — проговорил он как бы в раздумье. — Но утверждать, что опознали его по руке, даже вам самой должно казаться сомнительным!

— Почему именно даже мне это должно казаться сомнительным? — не выдержала я и произнесла слова, о которых мы с Иваном Порфирьевичем не договаривались. И дала тем господину адвокату лишний раз указать всем на мой возраст и на те потрясения, которые я испытала в тот вечер. А себе дала возможность взглянуть на Микульского, чуть изменившего позу и сжавшего руки в кулаки. Впрочем, адвокат был вынужден вскоре вернуться к сути своего вопроса, и я ответила:

— Согласна, что утверждать об опознании лишь по руке было бы натяжкой. Если, конечно, та рука не имеет весьма характерных примет. А именно, на мизинце правой руки был хорошо виден шрам от ожога, а чуть выше запястья, там, где руку обычно скрывает рукав, есть родимое пятно. Обвиняемый доставал из кармана брюк платок, которым велел завязать мне рот, чтобы я не смогла кричать. Рукав немного приподнялся, и мне было прекрасно видно то пятно. Обвиняемый стоял, повернувшись этой своей стороной к свету, а его рука находилась совсем рядом с моим лицом, прямо против глаз. Пятно было размером с серебряный гривенник и располагалось вот на этом месте руки.

— Прошу старшину жюри присяжных поверенных подойти к скамье для подсудимых и осмотреть правую руку подсудимого, — потребовал судья, которому перед этим пришлось стучать молотком, чтобы в зале прекратили излишне живое обсуждение моих последних слов. — Что вы видите, господин старшина?

48

— Молодцом! — похвалил меня в перерыве Дмитрий Сергеевич.

Я лишь отмахнулась и тут же спросила:

— Скажите мне, пожалуйста, какие вещи были при себе у Микульского в момент ареста?

— Отчего это вас так интересует?

— Я позже объясню. Вы мне главное скажите, были ли при нем портсигар и часы?

— Были. И все же…

— Помните, я говорила вам, что Микульский задолжал за гостиницу?

— Помню, но я, в свою очередь, говорил вам, что он в тот вечер за нее рассчитался.

— Я как раз об этом.

— Простите, но я не понял?

— У него не было денег? Но после они появились. Откуда?

— Мы об этом его спрашивали, — стал объяснять следователь, все еще не понимая, куда я клоню. — Он ответил, что до последнего оставлял деньги, чтобы уехать из города поездом, но когда окончательно решил посвятить свою жизнь служению Богу, посчитал неправильным начинать ее с обмана и рассчитался за номер полностью.

— А вы проверяли, не приходили на его имя денежные переводы?

— Конечно, проверяли, — тут Дмитрий Сергеевич грустно улыбнулся, полагая, что я пытаюсь уличить полицию в очередном упущении. — Не было переводов. Более того, было при нем два письма, из которых ясно, что он с такой просьбой обращался к старым знакомым, но ему под разными предлогами отказали. Правда, при нем была некоторая сумма, которая не вполне соответствовала объяснениям. Но мы решили, что это деньги, украденные им у убитого месье Жака.

— Я тоже так думаю, — согласилась я. — Но ведь перед этим ограблением он, действительно, был в денежных затруднениях. На самом деле можно добыть деньги еще одним способом. А теперь скажите мне, сколько в нашем городе ломбардов?

— То есть вы хотите сказать, что Микульский заложил пистолет, из которого совершил тройное убийство, в ломбард? В кои веки вам изменяет ваша сообразительность, уж простите меня за бестактность.

Я ничуть не обиделась, лишь постаралась объяснить:

— Вы сами посудите: предположим, что револьвер не был выброшен сразу? Более того, нам известно почти достоверно, что его удалось благополучно вынести из театра. Его же там не нашли! Чем не повод к самоуверенности? А тут человек полагает, что сегодня вечером у него будут деньги за проданные алмазы. Он настолько был в этом уверен, что, когда сделка сорвалась, пришел в ярость и совершил убийство, чтобы этими деньгами завладеть. Уйти перед встречей с перекупщиком из гостиницы по-английски, не попрощавшись и не рассчитавшись, было бы рискованно. Из-за такой суммы, что он задолжал, его бы точно стали разыскивать, а ему это было совершенно ни к чему. Надо было рассчитаться, обязательно надо было, следовательно, ему надо было добыть денег. Занимать не у кого. Остается заложить что-либо в ломбард.

— Отчего тогда не часы или тот же портсигар, о которых вы спрашивали? — снова стал возражать следователь, но сам себе и ответил: — Да оттого, что они недороги и денег, за них полученных, не хватит. Но сколько же тогда стоил револьвер?

— От двухсот до пятисот долларов!

— То есть от ста тридцати до трехсот пятидесяти рублей, — куда быстрее моего посчитал следователь. — Но как он мог решиться на такое?

— Это странно звучит, но он мало чем рисковал. Принес в ломбард вещицу, которая больше выглядит дорогой игрушкой, чем орудием убийства. К тому же, после убийства со стрельбой в театре прошло немало времени, о нем все уже и забыли. Так что, какие могут быть подозрения? А главное, он собирался в ту же ночь уехать. Получить с перекупщика деньги и уехать. О моем вмешательстве он и помыслить в тот момент не мог. Как и я сама. Я лишь одного не понимаю, отчего он остался неподалеку?

— А вот это-то понятно. Из-за вас! Из-за того, что вы выбрались из лап Елсукова и тем отрезали ему отступление. Он же, убив француза, вернулся, чтобы убрать свидетелей. Елсукова и вас. Вы о таком повороте разве не думали? Но не застав вас, понял, что полиции все станет известно в ближайшие часы, а то и минуты, и решил осесть там, где меньше всего его бы стали искать. Его ведь действительно кинулись искать на дорогах, а он спрятался поблизости. А заодно попытался алиби себе обеспечить. Нам хозяин дома рассказал, что, прожив у него какое-то время, Микульский стал вносить оплату и приписал к ней деньги за лишний день. Не будь хозяин человеком с хорошей памятью или окажись жадным, так трюк мог и удаться: хозяин стал бы уверять нас, что постоялец прибыл к нему еще до дня убийства на Юрточной горе.

— Вы все же проверьте ломбарды, — перебила я его. — А я вам сейчас опишу, что надобно спрашивать.

— Вот даже как? Хотя пора и перестать удивляться. А поехали-ка с нами, Дарья Владимировна. Ломбард у нас в городе один, и расположен он недалеко от вас, рядом с пассажем Второва.

* * *

Дмитрий Сергеевич в ломбарде предоставил мне возможность описать искомую вещицу, и ее тут же нам и принесли. Даже я этому удивилась, так как и сама не была до конца уверена в своей правоте. Положили ту шкатулку на стол и открыли крохотным золотым ключиком. Револьвер был красив и сверкал не только полированной сталью, но и несколькими рубинами, украшавшими слоновой кости накладки на рукояти.

— Вы держали его в руках? — спросил следователь приказчика.

— А как же, — удивился тот, — я же должен был его осмотреть и проверить исправность. От исправного состояния цена весьма сильно зависит.

— А тот господин, что его принес? Брал он его в руки здесь, в ломбарде?

— Нет, ему уже не было нужды его брать в руки. Господин Микульский, понятное дело, не был расположен с этой вещицей расставаться и даже отвернулся, когда я ее осматривал. Видимо, переживал.

— Так, — сказал судебный следователь, — остается надеяться, что отпечатки пальцев господина Микульского остались на патронах. Их как раз все забывают стереть.

Тут он увидел мою цветущую физиономию и крикнул:

— Стоп! — после чего медленно, как бы неохотно обернулся к приказчику и тихо спросил того: — Вы сказали, что этот револьвер был вам принесен господином Микульским? Он что же, представлялся?

— Никак нет. Это я потребовал от него документ. Ценные вещи мы никогда не принимаем без предъявления документа. Иначе можно и краденое заполучить.

— Так я вам и поверил, что никогда не принимаете. Ну да это сейчас неважно. Вы можете описать человека, сдавшего в залог это револьвер?

— Могу. Могу описать, могу его подпись в книге предъявить. А вы тем временем будьте любезны, расписочку напишите. Ведь станете изымать вещицу?

— А что, Михаил? Сколько нам потребуется времени, чтобы подготовить новое обвинение? — спросил следователь своего помощника, едва выслушав описание клиента приказчиком из ломбарда и отведя нас в сторонку.

— Так мы всех засадим за работу, к утру можно поспеть, — уверенно ответил помощник.

— Нужно нам поспеть, пока дело не перешло к завершению. Иначе придется новый процесс начинать, все затянется, так что и до весны не разберемся. Но каков наглец! Как все тонко рассчитал!

— Он одного не учел, что у нас в свидетелях Дарья Владимировна окажется! — сказал ему помощник.

Дмитрий Сергеевич посмотрел на него укоризненно:

— Михаил, и вам не совестно? — помощник от такого взгляда и от такого вопроса растерялся. — Дарья Владимировна — и всего лишь свидетель? Да она у нас нечто вроде начальника сыскной полиции, никак не меньше!

49

На следующий день все они выглядели утомленными, но при всем при том довольными. Иван Порфирьевич при встрече лишь покачал головой и ушел куда-то. Зато Михаил остался рядом со мной.

— Представляете, наш господин Микульский даже не удосужился револьвер протереть! — воскликнул он. — Хотя нам достало бы и показаний приказчика, но так еще лучше. Сегодня вся сыскная полиция вместе с прокуратурой не спали. Мы даже профессора из университета привлекли, да и всех наших крючкотворов работать заставили. Ох, как много нервов тратится на формальности! А ошибаться нельзя, дай повод такому специалисту, как господин Власов, хоть за одну запятую уцепиться, и пиши пропало! Иван Порфирьевич сейчас с судьей беседует, испрашивает разрешение на предъявление обвинения в ходе судебного заседания. Если это разрешат, то дело сдвинется куда быстрее. Вот и господин полицмейстер прибыл.

Сергей Николаевич до этого дня в суде не появлялся. Возможно, не видел в том необходимости, возможно, имел какие-то причины. Но вот сегодня пришел и был утомлен с виду не менее всех других, но приветлив и весел.

— Нет, сударыня, я точно уйду в отставку! — радостно сообщил он мне после радушного приветствия. — Мы этот злосчастный револьвер обыскались. Гостиницу едва вверх дном не перевернули, не говоря уже о квартире, где Микульский жил, о трактире елсуковском, и о всех прочих местах. Овраг, что подле того дома на Юрточной горе, по вершку прощупали, разве что снег через сито не просеивали. Двое нижних чинов после таких поисков с простудой слегли. И тут такая неожиданность! Конфузнее могло быть, если бы тот револьвер в самой полиции нашелся!

— Честно сказать, я и сама удивилась оттого, что права оказалась! — призналась я. — Так что не стоит вам говорить про отставку. Если по каждому такому случаю в отставку подавать, так служить совсем некому будет.

— Ну спасибо, ну успокоила. Да, вот еще что. Первое, Полина наказывала привет передавать. Второе, есть для вас с Афанасием Николаевичем приятные новости. Сюрприз, можно сказать. Но это уж после заседания, не думаю, что сегодня оно долгим будет.

Начало заседания состоялось позже намеченного времени, отчего публика стала нервничать. Да и публики в этот раз набралось столько, что приходилось людям на скамьях тесниться, но все равно места всем не хватило и многие остались слушать заседание стоя. Вот откуда люди про все узнают? Про то, что спектакль хорош будет, к примеру? Или о том, что в суде нечто важное произойдет?

Адвокат же пребывал во вполне благодушном настроении, видимо, надумал новые каверзы. Но это было лишь до того, как председательствующий объявил, что в ходе расследования обнаружены новые обстоятельства и что сейчас будут выдвинуты новые обвинения. Господин Власов попробовал придраться к каким-то мелочам, говорил, что обвинение сначала должно быть доведено до подсудимого и его защиты и лишь позже оглашено публично. Но ему указали на некие статьи и параграфы, он вынужден был согласиться и уже почти перестал скрывать свою растерянность.

Иван Порфирьевич как всегда сухо зачитал новые обвинения, но в этот раз внимание присяжных и всех остальных было таково, что в зале, помимо его голоса, не было слышно ни единого шороха, скрипа, вздоха или покашливания.

После того как суду был передан в качестве главной улики револьвер, из которого было осуществлено тройное убийство, тишину нарушил хриплый голос самого Микульского:

— Господа! Господа! — прокричал он и закашлялся.

Адвокат уставился строгим взглядом прямо ему в глаза и отрицательно покачал головой, призывая к молчанию. Но Микульский на это сказал:

— Благодарю вас, господин адвокат, что все еще пытаетесь бороться за мою никчемную жизнь, — но закончит неожиданно зло, — хотя я бы вам советовал меньше двигать головой, поберечь ее, а то неровен час, еще раз ушибетесь.

Никто на эту злую шутку не отреагировал, и Микульский, еще раз прокашлявшись, сказал:

— Господа! Позвольте мне сделать признание, дабы облегчить ваш труд, да и собственные мои страдания. Вряд ли это признание можно счесть добровольным, но в его чистосердечности могу вас уверить. Мне уже не отвертеться от предъявляемых улик, так не станем затягивать дело.

— Суд готов выслушать вас, — ответил ему судья.

— Прошу заранее извинить меня за то, что мой рассказ может выйти сумбурным. Я к нему не готовился, как не готовился и ко всему, мною совершенному. И могу ли я попросить напиться?

Ему принесли стакан воды, который он принял твердой рукой, но, расставшись с ним, некоторое время не знал, куда деть свои руки. Попытался взяться за прутья решетки, после сунуть их в карманы, наконец, встал перед решеткой, заложив руки за спину.

Я, пожалуй, впервые взглянула на него, как на живого человека. И человек этот мне не понравился. Главным образом из-за того, что даже сейчас его губы кривила пренебрежительная усмешка.

— Первопричина всех моих преступлений весьма банальна. И называется она карточный азарт. Покуда я служил в полку под Воронежем, моя страсть к картам не приводила к каким-то совсем уж печальным событиям. У нас даже приняты были правила — не давать проигрывать более половины жалованья, а реванш представлять лишь через месяц. Так что я был всегда на хорошем счету, чем и заслужил перевода в столицу.

Переводу в Санкт-Петербург я обрадовался безмерно, но, как вскоре оказалось, это место было не для меня. Слишком много соблазнов имелось вокруг, что и подхлестнуло мою карточную страсть. Однажды проигравшись, я не имел денег даже на приличный обед и забрел в трактир, который обычно обошел бы стороной. Сидел там и тихо напивался дешевой водкой. Но оказался не одинок, нашлась там компания и для меня. Некий господин, весьма приличный с виду, явно что-то отмечал в одиночестве и стремился своей радостью поделиться хоть с кем. Оттого и забрел в первый попавшийся трактир, что ему уже невтерпеж стало. Слово за слово, и мы разговорились. «Вот вам карты, ничего, кроме неприятностей, не доставляют, а меня они поят и кормят», — сказал он мне. «Так вы игрок?» — спросил я. «Нет, — насмешливо ответили мне, — я показываю фокусы». Я счел все это иронией, но мой новый знакомый тут же извлек колоду и стал показывать простые карточные фокусы. «Извольте и вы попробовать», — вскоре предложил он. Я попробовал проделать один нехитрый фокус, и у меня почти сразу получилось. «Неужели этими простыми трюками можно зарабатывать на жизнь?» — удивился я. «Вопрос в том, когда и где их показывать», — ответил фокусник и тогда я спросил уже напрямую: «Так вы шулер?» — «Скажем так, я Робин Гуд среди шулеров, — смеясь, ответил мой визави.[68] — Это не столь трудно, если учесть, что бедные люди на крупные суммы почти и не играют, а помочь богатею облегчить его состояние — невелик грех. Главное, не жадничать в игре, использовать свой момент вовремя и лишь один раз». Он многое еще рассказал мне, потому что вскоре сделался пьян. Да и я трезвым не оставался. Закончили кутить мы в его гостиничном номере.

Наутро мои обстоятельства ничуть не изменились к лучшему, и я невольно стал думать, чтобы применить в игре карточный фокус, которому обучился накануне. Но, как ни поверни, для игры нужны деньги. А для игры по-крупному нужны большие деньги. В отчаянии я решился занять денег у вчерашнего знакомого.

«Извольте, — сказал он мне. — Условия будут таковы: вы вернете мне долг с половиной вашего выигрыша. Если, конечно, выиграете. В противном случае в течение месяца отдадите лишь то, что заняли». — «А ежели не верну?» — «То вам придется умереть, — совсем просто, без всякой угрозы сказал мне будущий кредитор. — В случае проигрыша смерть будет легкая. Да вы и сами, проиграв, скорее всего, застрелитесь. А нет, так вам и помогут. При попытке же обмана смерть будет страшная».

Я прекрасно понял, что все это не шутки, тем не менее на условия согласился. А уж с кем и где сыграть, я знал заранее. Был среди моих новых сослуживцев офицер по фамилии Окунев. Был он богат и позволял себе участвовать в играх с огромными ставками. Нередко проигрывал помногу, но нередко и выигрывал по-крупному. Равно как и все его приятели по игре, которые также были богаты, и их даже большие суммы, проигранные в карты, ничуть не задевали. Я же вел себя так, что, не зная меня близко, можно было посчитать за богатого человека. Оттого Окунев иногда приглашал меня, но я до поры отказывался.

Сев в тот вечер за карточный стол, я дал себе слово, что играю в последний раз. Замечу, что слова этого не нарушил, несмотря на последовавшие обстоятельства. Вел игру спокойно и ждал подходящего шанса, когда на кону окажется изрядная сумма. Шанс к концу игры представился, игроки поставили все наличные, при себе имеющиеся, играть же в долг не позволяли условия. А значит, выиграв, я мог позволить себе на полном основании игру не продолжать, что меня беспокоило более всего. Фокус с картой удался, я выиграл. Двое гостей тут же покинули нас. Сам же Окунев, смеясь, сообщил мне, что я оставил его совсем без денег, и я, поняв намек, тут же заказал шампанское. Пока мы ждали, Окунев стал машинально перебирать те карты, что не были сданы в игре и, почти тут же обнаружил карту, которой там не должно было быть. Ту самую карту, что принесла мне выигрыш. Он незамедлительно обвинил меня в нечестной игре и потребовал вернуть выигрыш. Отпираться было бессмысленно. Если бы я вернул деньги сразу, думаю, Окунев не стал бы раздувать скандал, мне бы пришлось подать в отставку, уехать куда-нибудь и тем бы все завершилось. Но я знал, что отдав деньги сейчас, почти непременно лишусь жизни. Мне не оставалось ничего иного, как умолять об отсрочке, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства, каковые такими и были в самом деле. Я толком и не помню, какую ложь тогда наговорил ему, но Окунев согласился дать мне отсрочку, хотя презрение в его глазах могло прожечь насквозь.

Говоря по правде, я сильно надеялся, что мой кредитор даст мне возможность вернуть ему долг много позже условленного срока, но тот сам оказался в самом тяжелом положении.

«Я накануне позволил себе угрожать вам, — сказал он мне. — Так то больше для проформы, хотя под настроение мог бы и осуществить все вам обещанное. Но вряд ли. А вот те люди, с коими судьба свела меня сегодня, не помилуют ни при каких обстоятельствах. Мне необходимо самым срочным образом вернуть им выигрыш со значительными процентами и скрыться как можно дальше. Это мой единственный шанс сохранить собственную жизнь, и оттого мне не до сантиментов, оттого и вам отсрочку дать не могу. Помочь могу лишь советом: стойте на своем, никто ничего не докажет. В отставку, само собой, вам уйти придется с подмоченной репутацией. Так вы езжайте куда подальше. В Сибирь. Томск — вот прекрасный город, бывал, знаю. Идите на службу не государственную, а к купцам. Образованные люди там сейчас в цене. А то устройте гастроли карточные. Ну а если что понадобится, документы новые выправить или продать нелегально, так передайте от меня привет трактирщику Елсукову, что держит трактир на улице, называемой Московский тракт».

Мне не оставалось ничего иного, как подать прошение об отставке и искать денег. Первое было просто, хотя и не быстро. Со вторым не получалось ничего! Я возненавидел самого себя, всех окружающих, а более всех господина Окунева, хоть он и не был передо мной виноват. Срок, отведенный им, подходил к концу, и тут я неожиданно встретил его самого недалеко от своего дома. Я решил заманить его к себе, якобы собирался вернуть долг, в самом же деле хотел уговорить ждать еще. Но проходной двор был так тих и так безлюден, а Окунев столь презрителен, да еще и жалость ко мне изволил демонстрировать, что я, сам того не ожидая от себя, вытащил нож и ударил его. Тщательно обыскал тело и забрал все мало-мальски ценное, решив инсценировать ограбление. Портсигар, часы, перстень — все сейчас же выбросил в воду, хоть и жалко было. Оставил только деньги и письмо, найденное при нем. Отчего-то я решил то письмо сначала прочесть, а уж потом уничтожить.

Тут Микульский вновь попросил воды, а сидевший за нами господин Вяткин перегнулся через скамью и обратился к товарищу прокурора:

— Иван Порфирьевич, выручайте! Одолжите бумаги, а то я два блокнота уже исписал, а больше у меня с собой ничего нет.

Иван Порфирьевич укоризненно покачал головой, но вынул из папки пачку чистых листов и протянул их журналисту.

— То письмо оказалось от тетки Окунева, — продолжил тем временем Микульский. — Тетка написала много чего, но главное заключалось в следующем: в молодости, проживая в Томске, встретила она красивого, порядочного, умного, богатого etc, etc.[69] Сыграли свадьбу. Дядя тетки — кто он был таков, в письме сказано не было, но чувствовалось, что очень богатый человек — среди прочих подарков преподнес молодым алмазы, стоимостью не менее чем в пятьдесят тысяч рублей. Те оказались в руках жениха и он, чтобы не держать при себе столь дорогую вещь, отнес их куда-то и спрятал. Первое время после свадьбы молодые супруги о тех алмазах не вспоминали, и так все было хорошо. Вскоре же, через считаные недели, тетка Окунева овдовела. Пришлось ей ехать в Москву, вступать в права наследства. Забот был полон рот. Про алмазы она порой вспоминала, но где они могут находиться, даже не предполагала. Муж мог оставить их на хранение тому же дяде. Но тот богател день ото дня, о таких вещах никогда не забывал, и мог обидеться на подобный вопрос. Мог муж положить их на хранение и в банк, но опять-таки банкиры не преминули бы об этом сообщить. Если опустить все подробности, то получалось так, что эта родственница изредка об алмазах вспоминала, но шагов к их розыску не делала. При ее богатстве это было понятным. А тут принялась она бумаги мужа читать, дневник его и нашла странную страницу. Там была пометка на арабском в два слова и странные ряды палочек Как раз случился радом человек знающий арабский язык — перевел ей, что те слова означают «тайник в доме». Тут-то она вновь вспомнила и про алмазы, и про то, что муж говорил, что скорее шутки ради, чем для дела, организовал на втором этаже в их томском дому небольшой схрон. Выходило, что запись эта для памяти была сделана. В шифре же координаты тайника указаны. «Ты, племянник, — заканчивала она письмо, — мой единственный наследник и большой любитель шарады разгадывать. Так что при удаче будет тебе подарок».

Я всему поверил сразу, ибо второй раз подряд судьба толкала меня в Томск. Но сердцем поверил, разумом стал проверять. Увы, слишком давно все это было. Да и спрашивать впрямую было бы неразумно. Стал я тогда искать людей из Томска или, на худой конец, в Томск собирающихся. Так и познакомился с артистами из той труппы, что сейчас в городе играет. Попросил под благовидным предлогом одного из этих людей навести для меня справку.

На этом месте его остановили и объявили перерыв. Адвокат кинулся было переговорить со своим клиентом, но тот лишь отмахнулся и дал арестантской команде увести себя. Господин Власов только руками смог развести вслед уводимому охраной Микульскому.

— Чувствую, что подрастеряет теперь господин адвокат клиентуру, — сказал нам Григорий Алексеевич.

— Этот не растеряет, — ответил ему подошедший к нам Дмитрий Сергеевич. — Этот вывернется, да еще все себе на пользу повернет. Но каков мерзавец Микульский, простите уж меня за грубые слова. За ним еще и в Петербурге убийство числится. Теперь точно процесс до самой весны тянуться станет.

— Да, придется вам, Дмитрий Сергеевич, за казенный счет столицу посетить, — шутливо сказал Иван Порфирьевич. — Или вы такому повороту не рады будете?

— И то правда, — согласился с ним следователь. — Во всем надо и хорошее уметь видеть.

50

— Отставка дело нескорое, — продолжил свой рассказ подсудимый после перерыва. — Если изначально я почитал ее за наказание, то позже уже и сам стремился к ней как можно быстрее. Зато ответ из Сибири успел получить: из старых газет стало ясно, что речь идет о племяннице купца Кухтерина. Кто такой Кухтерин, и в Санкт-Петербурге было известно прекрасно. Выходило, что в письме все правда. И я выехал в Томск. По приезде был уже столь уверен в скором и благополучном исходе, что поселился в лучшей гостинице, хотя не мешало мне быть экономнее, ведь денег при себе я имел не так уж много. Но зато получил возможность общаться с людьми высшего света. Но как найти нужный дом? Опять получалось: расспрашивать напрямую — ненужное внимание привлекать. Мучился я долго, но вам подробности о том ни с какой стороны не интересны. Помог, конечно, случай. Один из постояльцев моей гостиницы жаловался служащему на дороговизну проживания, просил рекомендовать приличную квартиру. Тот рекомендовал и добавил, что, мол, этот дом сам Кухтерин строил для своей племянницы и сомневаться, что квартира хорошая, не стоит. Надо ли говорить, что я опередил всех, сам снял ту квартиру и уже совершенно не сомневался, что стану богат в самом скором времени.

Но и тут вышла незадача. Шифр, хоть и выглядел простым, но поддаваться не желал. Я простодушно полагал, что едва окажусь в нужном месте, мне сразу удастся решить вопрос о нахождении тайника, хоть разгадав шифр, хоть и без него. Но не получалось решительно ничего. Я простукивал все стены, полы и потолки. Простукивал без пользы. Нашел повод обыскать и нижний этаж но с тем же результатом. Я уж готов был вскрыть полы и порушить стены. Но тут обратил внимание на то, что дом был перестроен, и решил заполучить план его первоначальной постройки. Это оказалось совсем несложным и более того — привело меня, наконец, к нужному результату. В планах дома подробно был изображен и паркетный пол второго этажа. Рисунок отдаленно напоминал шахматную доску, и стало ясно, что означают цифры шифра, а уж то, что эти палочки и галочки являются римскими цифрами, я догадался давно. Получалось, что указан нужный квадрат и нужная дощечка в нем. Так что не пришлось ничего ломать и крушить. Ларчик открывался совершенно просто, а главное, не был пуст!

Мне захотелось тут же отпраздновать находку, но было уже не на что. Я к тому моменту довольно долго на два дома жил, платил и за номер и за квартиру, ну и все прочее требовало расходов. Продавать алмазы было бы глупо, после огранки их цена должна была удвоиться. Это я понял сразу и даже заранее решил уехать в Швейцарию, где все это и организовать, а то где еще их огранить и продать наилучшим образом? Но продать прямо сейчас пару-тройку камней было необходимо, все едино деньги были нужны на дорогу. Я выбрал для этой цели полдюжины камней. Но идти к ювелирам или в ломбард не хотелось, лучше было все проделать тайно. И тут я вспомнил про трактирщика Елсукова!

Я не стал откладывать визит и отправился на Московский тракт сейчас же. Видели бы вы, как побледнел трактирщик когда, придя к нему, я назвал имя петербургского шулера! Видимо, имел причины бояться того. Но алмазы тем не менее покупать отказался. Может, испугался, а может, ничего в камнях не понимал, тем более что камни-то необработанные и выглядели невзрачно. Мы стали спорить, я почти кричал, что раз он сам не желает купить камни, то пусть найдет срочно другого покупателя. Он вынужден был обещать. Но обещал не вполне твердо.

Вернулся я несолоно хлебавши, но настроение это мне не испортило. Разложил свои камни прямо на ковре и стал ими, как тот скупой рыцарь, любоваться. Посчитал, что утро вечера мудренее и назавтра уж я придумаю, как разжиться деньгами. Но в голову ничего не шло, хоть и думал я два дня. Решил пойти на риск и предложить хотя бы один камень ювелиру. Пришел к себе на квартиру и обнаружил, что меня обокрали!

При этих словах подсудимый позволил себе горький смешок, но публика опять его не поддержала, и Микульский продолжил:

— Хорошо хоть, что те алмазы, которые я продать собирался, так и оставались у меня в кармане. Но все равно я готов был всех поубивать! После взял себя в руки и стал думать. Вспомнил, как покидая Елсукова, столкнулся с неким господином, лицо которого мне показалось знакомым. Вспомнил, что лицо то выглядело излишне испуганным нашим неожиданным столкновением. Да тут еще выглянул в окно и увидел приставленную лестницу и истоптанный снег вокруг нее. Стало совершенно ясно, что за мной подсматривали. Пошел я грозить Елсукову. Тот стал божиться, что невиновен, да так убедительно, что я поверил. Тогда кто? Тот человек, что мне у его дверей встретился? «Шишкин мог, — сказал мне трактирщик, — он скользкий тип, дрова ворует». «Найди и душу из него вытряси!» — потребовал я и отправился ждать к себе на квартиру. Уже через час прибегает ко мне трактирщик в полнейшем изумлении и испуге, заявляет, мол, Шишкин с ума сошел, сознался, что взял камни, но бормочет нечто несуразное, говорит, что видение ему было, и он те камни решил в монастырь отдать и сам постриг принять. А не отступятся от него, так в полицию пойдет. Я такой глупости не поверил, посчитал хитростью. Взял с собой револьвер и отправился в театр искать случай для встречи. Вечером как раз спектакль в театре был, а меня аж трясет, что на сцене происходит — не вижу, а все думаю, как мне до этого Шишкина добраться и поговорить с ним по душам. После спектакля затеялся фуршет, и я нашел повод на нем остаться. И тут увидел, что и за кулисы коньяк передали. Кому? Все господа актеры здесь, следовательно, кому-то из служащих при театре и, вполне возможно, что и моему обидчику. Решил я не тянуть и пойти объяснится сейчас же, рассчитывая застать его в одиночестве. Где расположен его кабинет, я знал, так как и прежде бывал за кулисами, но кабинет тот был пуст, хотя и открыт. Пока я раздумывал, уйти мне или рискнуть дожидаться здесь, распахнулась соседняя дверь, и я нос к носу столкнулся с тем, кого разыскивал. Тот не один оказался, но я открыто потребовал: извольте, сударь, вернуть украденное! Он, хоть и перепугался до смерти, но тут же затянул, много раз повторяя: уйдите, а то полицию звать стану. Ну, я достал револьвер, чтобы пугнуть еще крепче. Говорю и сам пугаюсь своему голосу, мол, не смей лгать перед смертью, ты украл камни? Так куда же ты их спрятал? «А в самое надежное место спрятал, — отвечает он мне с перепугу. — За икону Пресвятой Богородицы спрятал, но тебя, иноверец, та икона к себе не пустит». И такое тут понес, что можно было решить, что он и впрямь сумасшедший. Увидев мою растерянность, он совершенно обезумел и кричать собрался. Да и не собрался, а крикнул: «Полиция!» Но голос у него сорвался и один хрип вышел, который никто и услышать не смог бы. Но я от того выкрика нажал пальцем на курок И стал холоден и расчетлив, как никогда прежде. Понял, что несмотря на все случившееся, у меня еще остаются шансы выкрутиться. Если только не оставлять живыми свидетелей. Я выстрелил еще дважды, оба раза точно туда, куда целился. Бегло оглядел комнатушку, припоминая, не касался ли я чего руками, заметил на столе нераспечатанную коробку конфет и взял ее с собой, потому как надо было объяснить приятелям причину своей недолгой отлучки, а тут объяснение само в руки пришло — за конфетами к буфету отходил!

Надеялся я, что у меня будет достаточно времени уйти из театра, но переполох, вызванный убийством, поднялся слишком уж быстро. И все бы ничего, но пистолет все еще был со мной, и прятать его теперь было бы глупостью. Мелькнула мысль попросить кого-нибудь из дам убрать его в сумочку, кто подумает, что эта изящная шкатулка на деле кобура для револьвера? Но тут мне пришло в голову еще более простое и совершенно наглое решение: держать револьвер, вернее шкатулку, на виду! К обыску нас приглашали по одному, оставшиеся дожидались своей очереди на диванах, при том компания все время менялась. Вот я положил упакованный в шкатулку револьвер на диване подле себя, уходя же для обыска, с собой не взял, оставил на диване, и он благополучно меня дождался на глазах у всех!

Господин полицмейстер сверкнул глазами в сторону следователей так, что те невольно поежились, хотя сами тогда в обыске не участвовали. Да и по рядам пошел неодобрительный по отношению к полиции гул. Такая реакция публики подбодрила подсудимого, и он бойко стал продолжать свое повествование:

— Мне необходимо было выждать некоторое время, прежде чем я смог бы заняться обыском на квартире Шишкина. В ерунду, им сказанную по повод у иконы, я уж конечно не поверил, а вот в том, что алмазы спрятаны именно за иконой, был убежден. Был шанс, что полиция камни найдет прежде меня, но история с револьвером меня успокаивала. Сам вел себя прежним образом, с тем чтобы внимания к себе не привлекать. Одно было плохо, что денег стало совершенно не хватать, а продавать те алмазы, что я по счастью оставил в кармане, стало совсем опасным. Писал старым знакомым, просил взаймы, но никто не отвечал. Единственным утешением мне было, что о находке алмазов нигде не упоминалось, и я вновь стал уверен, что они меня дожидаются.

Дождался и я своего часа, зашел в квартиру Шишкина. Но за образами ничего не было. Тогда я уже все подряд перерыл, осторожность потерял и чуть разума не лишился. Вечером напился едва не на последние копейки, а поутру принял решение, что пора уже и честь знать и расстаться с этим милым городом. Но на что? Стал снова наседать на Елсукова, чтобы нашел мне покупателя на алмазы. Тот пообещал и на этот раз обещание выполнил, хоть и не слишком скоро. Но как бы то ни было, день встречи с перекупщиком краденого настал. Я решил после встречи с ним ни в гостиницу, ни на квартиру не возвращаться. Плохо было, что в гостинице на меня уже косились, могли с вещами и не выпустить, а мне было не с руки пускаться в путь совсем без вещей, ведь человек без багажа привлекает к себе ненужное внимание. И тут-то я сделал роковой промах! Единственной ценной вещью, что у меня оставалась, был этот револьвер. От него давно нужно было избавиться, а тут я счел возможным не выбросить его в реку, а извлечь из него последнюю пользу и снести в ломбард. Пришел я туда открыто, предъявил паспорт и получил деньги. К утру меня не должно было быть в городе, Елсуков уже выправил мне поддельный паспорт, так что я мало чем рисковал, как ни странно это может звучать.

Но вечером все сложилось вовсе не так, как я рассчитывал.

Перекупщиком, которого мы с трактирщиком ждали, был француз, проживавший по большей части в другом городе, отчего и ждать его пришлось долго. Занимался он тем, что золото у старателей, попавших в передряги, за бесценок скупал и местные лесные народы грабил на пушнине. Место для встречи Елсуков предложил. Был у него домишко в глухом углу для разных махинаций и хранения краденого, которое он порой перепродавал. И все было бы неплохо, если бы не два обстоятельства.

Мало оказалось того, что за мной увязалась эта юная особа, которой я порой даже восхищаюсь, несмотря на то, что именно она в конечном итоге погубила все мои планы. Так еще и француз безмерно жаден оказался, мне выходило все едино — отдать ему алмазы задаром или за те смешные деньги, что он предлагал. Предложи он хоть бы четверть реальной цены, а то меньше десяти процентов!

Тут Микульский вновь поискал глазами поддержки у публики и вновь ее не нашел. Он пожал плечами и начал говорить дальше:

— Я прогнал его, но тут же пожалел, а пойдя следом, уже наверное знал, что не стану с ним торговаться, а заберу деньги, что при нем есть, силой, пусть даже и с мертвого.

Исполнив свой план, я уже стал уходить, но решил, что совсем ни к чему теперь оставлять ненужных свидетелей, и вернулся. Но обнаружил лишь одного из тех свидетелей, да и то в полуобморочном состоянии, с пробитой головой, а девицы и след пропал.

Врать не буду, рассчитывал я, что трактирщик девицу прикончит, да и сам был готов к этому, потому как отпускать ее никак невозможно было. А вот такого оборота не ждал. К тому времени я столько грехов на душу взял, что добил трактирщика без угрызений совести. Само собой, при таком раскладе, все мои планы, связанные с отъездом, рушились. Оставалось одно: спрятаться где-то неподалеку и выждать время. Тут я вспомнил слова Шишкина про монастырь и постриг монашеский, решил взять себе это за оправдание и отправился пешком в деревню, где монастырь располагается. О дальнейшем тут было сказано уже все. Одно мне так и остается непонятным, как же меня там отыскали, если я доподлинно знаю, что никто из монастыря или деревни обо мне не доносил, а о том, что я как раз туда направлюсь, до последней минуты не знал и сам?

— Ну уж на этот вопрос он ответ вряд ли узнает, — пробормотал вполголоса Иван Порфирьевич.

На этом заседание было закрыто, а о том, когда состоится следующее, сказано не было, так как новые обстоятельства требовали нового расследования.

51

В фойе, когда все стали расходиться, к нам с дедушкой подошел Сергей Николаевич и предложил проехать с ним в магистрат, где нас ждет обещанный им с утра сюрприз. А если мы не возражаем, то пусть с нами едут еще и следователи, и товарищ прокурора, как лица, неким образом причастные. Из этих слов мы мало что поняли, но расспрашивать нам возможности не предоставили. Дедушка поехал в санях с самим полицмейстером, а я напросилась в компанию с остальными.

Пока все рассаживались, Андрей Иванович успел спросить:

— А вот непонятна мне метаморфоза, случившаяся с убитым господином Шишкиным? То он на воровство пошел, то вдруг богобоязнен стал. И где тут правда?

— Я вот что думаю, — ответил ему дедушка. — Михеич наш давно заприметил, что Шишкин, при том, что он жулик, и впрямь человек богобоязненный, пожалуй что и чрезмерно. Он этим обстоятельством даже пользовался. Скажет, бывало, искренним тоном, мол, побойтесь бога, Митрофан Евлампиевич, и того уже достаточно, чтобы наш управляющий поступил как надобно, а не сжульничал в очередной раз. Знаю еще, что Шишкин Михеичу иной раз разве что не исповедовался. Может, и в этот раз повинился в краже, тем более что бояться должен был сильно? Уверен, что Григорий Михайлович ему дурного совета не дал, а чтобы успокоить, не стал советовать сразу в полицию идти, а навел мысль, что дурной поступок можно богоугодным делом обратить. Но так ли было или иначе, никто нам теперь и не скажет.

Я хотела было сказать, что Михеич кое-что сказать все-таки успел. Но до времени говорить не стала.

Сани ходко поехали вниз с горы по Соляному взвозу. Кстати, а почему по Соляному? Ведь по Кузнечному заметно ближе. Опять же, спустившись с горы, не свернули сразу на Магистратскую, а не спеша доехали до Миллионной, да и по ней двигались не спеша мимо всех ее магазинов, банков, соборов. Видимо, в магистрате назначена встреча еще с кем-то, и назначена она на такое время, что мы явно прибудем раньше срока.

Тут на Воскресенском соборе гулко ударил стопудовый колокол, ему откликнулись прозрачным звоном остальные колокола собора, а следом и колокола других церквей. Все дружно стали креститься, но на благие мысли это нас не навело, все равно разговор пошел о событиях, только что случившихся.

— А вот еще вопрос, — продолжил свою тему Андрей Иванович, — куда делись те алмазы, что оставались у Микульского? Да и деньги, у француза украденные? Не верю, что тот при себе имел такую незначительную сумму, какую мы у подсудимого изъяли.

— Ну, о деньгах он сам расскажет, если мы его спросить не забудем, — почти весело откликнулся ему Михаил Аполинарьевич. — А вот где алмазы, что у него господин Шишкин украл, и правда, куда интереснее узнать было бы. Но вот кого об этом спросить?

И опять я промолчала.

* * *

В магистрате нас встретили Александр Сергеевич с Петей.

— Вот просится присутствовать, — извиняясь, обратился градоначальник ко всем. — Уверяет, что тоже лицо заинтересованное. Я же ему говорю, что разрешение надо не у меня спрашивать.

— Если вы про нас, то мы не против, — сказал дедушка. — Хоть и не знаем, для чего нас позвали.

Все разделись и прошли в небольшой зал, весьма схожий, хоть и меньшего размера, с тем, где проходили заседания суда. Было и очевидное отличие; вместо скамей и всего прочего здесь стоял огромный стол, окруженный дюжиной стульев.

— Раньше судебные заседания здесь проводились, — пояснил градоначальник — Но теперь, когда построено новое просторное здание суда, здесь заседает городское правление. Вскоре мы, правда, должны переехать на Конную площадь, Управление по постройке железной дороги оттуда уже съехало, а хозяин дома господин Пушников передал его в дар городу. Ну да я отвлекся. Покуда здесь городская дума, можете считать, что вы все у меня в гостях, и прошу чувствовать себя непринужденно. Рассаживайтесь, дамы и господа.

Я ожидала, что во главе стола сядет сам Александр Сергеевич или господин полицмейстер, но они сели по бокам. Так для кого же оставлено центральное место?

— Пока суд да дело, дозвольте, Афанасий Николаевич, задать вам немного нелицеприятный вопрос? — обратился к дедушке его превосходительство, господин полицмейстер. — Как же случилось, что вы, человек весьма умный, образованный и показавший деловую хватку, ваши доходные дома обанкротили? Был же у вас перед глазами превосходный пример: ваш зять уже давно продал свое имение, а деньги обратил в доходные бумаги.

— Каюсь, — ответил дедушка. — Было дело, доверился нечестному управляющему, который чуть не загубил все. Но с чего речь о банкротстве зашла? Не дал я своим домам с молотка уйти, хотя и казалось, что иначе не получится. Обратился к старым компаньонам и приятелям, создали мы товарищество на паях, привели все в приличный вид. Сейчас я хоть и не являюсь единственным хозяином, но зато моя доля дохода увеличилась, по сравнению с прошлым. Да я уж и первые деньги успел получить, хоть и пришлось их ждать долго, пока дела налаживались. Так что можно нас с Дашей, если и не богатыми, так обеспеченными людьми считать.

Полицмейстер хмыкнул, развел руками:

— Ну никому нельзя доверять, опять неверные данные получил. Вернее неполные, да и сам кое-что неверно истолковал, за что прошу прощения. И боюсь, что наш сюрприз теперь не столь уж и радостным вам покажется. А вот, наконец-то, и те, кого мы дожидаемся.

В зал вошли два господина, поздоровались с присутствующими, и один, сняв шинель, тут же сел во главе стола. Второй же пристроился скромнее, сбоку.

— Прошу простить, что вам пришлось ожидать нас, но это вы пришли загодя, а не мы опоздали, — сказал севший во главе стола. — Дозволите начинать?

— Да, конечно! — согласился полицмейстер. — Афанасий Николаевич, Дарья Владимировна! Остальные уж знакомы, а вам я представляю: господин Миллер Генрих Фридрихович, нотариус. Приступайте, Генрих Фридрихович.

Тот достал из дорогого кожаного бювара некий документ и сказал:

— По поручению губернского Полицейского управления нами был сделан официальный запрос о состоянии хода судебной тяжбы по поводу прав наследования имущества покойного графа Владимира Семеновича Бестужева. Результатом этого запроса стало официальное уведомление в адрес нотариальной конторы «Миллер и Миллер», суть которого сводится к тому, что разбирательство завершено в пользу госпожи Бестужевой Дарьи Владимировны. Нами подготовлены необходимые документы, после подписания которых госпожа Бестужева станет полноправной наследницей на условиях завещания, составленного ее покойным отцом. Прошу вас, Дарья Владимировна, в присутствии имеющих здесь быть свидетелей изучить и подписать данные бумаги.

И он протянул мне гербовые бумаги, серьезного и красивого вида листы с огромными печатями.

— Чтобы дело шло быстрее, предлагаю свидетелям ознакомиться с документами по имеющимся у меня копиям, — сказал нотариус, протягивая каждому из присутствующих копии бумаг, которые уже не смотрелись столь красиво и внушительно.

Читала я долго, документ был составлен трудным языком, но мне все было понятно. Про остальных и говорить нечего, так как люди эти в законах понимали куда больше, чем я. Главное, что я поняла, я знала и ранее: всем наследством я смогу распоряжаться лишь по достижении совершеннолетия или если выйду замуж. А пока мне полагались проценты на содержание и образование.

Мне подали вечное перо, и я поставила свою подпись. Нотариус, стоявший в этот момент за моей спиной, промокнул написанное изящным плоским пресспапье. Затем передал документ на подпись свидетелям. Кто ими будет, видимо, было оговорено заранее, если судить по уверенности передвижения нотариуса с документами. Свои подписи поставили дедушка, который по этим документам выходил моим попечителем, господин полицмейстер, господин градоначальник и господин судебный следователь. Один из экземпляров, уже всеми подписанный, был вручен мне.

Нотариус вновь уселся на свое место:

— Прежде чем перейти ко второму вопросу, прошу вас выслушать присутствующего здесь управляющего Общественным банком господина Александра Иосифовича Радзеевского.

— Господа, — начал банкир. — Меня попросили пояснить вам состояние счетов господина Бестужева на нынешний момент времени. Готов сделать это со всеми подробностями, но полагаю, что в данный момент всех интересует картина в целом? Основное состояние графа, не считая недвижимости, хранилось в ряде банков в виде денежных вкладов и процентных бумаг. Банки сообщают, что проценты по вкладам начислялись в соответствии с договорами, и общая сумма на сегодняшний день составляет сто пятьдесят тысяч двести девятнадцать рублей и четырнадцать копеек. Далее, все доходные бумаги выросли в цене и продолжают расти. Их общая стоимость составляет на сегодняшний день один миллион триста тысяч рублей, при начальной стоимости в двести семьдесят тысяч рублей. Думаю, последняя цифра их оценки уже неверна, так как за прошедшее, хоть и незначительное, время должна была возрасти еще более. Далее, банки в соответствии с возложенными на них обязательствами готовы произвести выплату процентов по доходам в тех пределах, что оговорены в завещании. В связи с судебным расследованием на эти выплаты был наложен арест, и выплаты не могли быть произведены. Сумма задолженности с набежавшими на них процентами за три года и неполный месяц составляет свыше ста тысяч рублей. Не называю твердой цифры, так как и она за последнее время также должна была увеличиться. Общественный банк в моем лице предлагает вам открыть счет в нашем банке или при нашем посредничестве в любом ином банке, на который бы зачислялись вышеуказанные средства. Если вы остановите выбор на нашем банке, то мною подготовлены соответствующие документы, которые я и предлагаю подписать попечителю, указанному в завещании, сейчас или в любое удобное ему время.

Мы с дедушкой воспринимали все более чем спокойно, пока еще не до конца осознавая, что это касается именно нас, на остальных все эти речи производили сильное впечатление. Дедушка, правда, задал пару вопросов банкиру и согласился открыть счет в местном банке.

После этого слово вновь перешло к нотариусу.

— Позвольте мне огласить еще один документ, поступивший в нашу контору. Не стану полностью зачитывать, ибо мне самому не сразу удалось добраться до сути, которая сводится к очень простому: госпожа Дарья Владимировна Бестужева официально получает право на ношение наследных титулов своего отца и своей матери — графиня Бестужева баронесса фон Нолькен. А документ извольте принять. На сем моя миссия завершена. Но готов ответить на любые вопросы, хотя и полагаю, что они скорее возникнуть позже, чем прямо сейчас.

— Дожил, — неожиданно заворчал дедушка. — Внучка мало того, что миллионщица, так еще и графиня, и баронесса.

— Так мы тоже привыкли ее считать Дашенькой Кузнецовой, — воскликнул Александр Сергеевич. — Впрочем, я уверен, что душевных качеств своих она не растеряет.

— А я позволю себе попросить ее воспринять все случившее правильно, — сказал господин полицмейстер. — Уверен, что наследством вы с Афанасием Николаевичем распорядитесь разумно. А что касается титулов, то прошу вас, Даша, помнить — титулы эти не пустой звук, а свидетельство заслуг ваших предков. А вы, Афанасий Николаевич, теперь уж обязаны терпеть. Мы обо всем распространяться не станем, но шило в мешке не утаить, а значит, скоро все это станет известно всем да каждому.

Дедушка перестал делать хмурый вид и радостно ответил, что он благодарен всем за то, что нам помогли решить вопросы, которые ему уже стали казаться нерешаемыми.

— Это вы в первую очередь Ивану Порфирьевичу спасибо скажите, — указал полицмейстер на товарища прокурора. — Да его столичному другу. Страшный, видать, человек, что смог такое решение вопросов столь быстро устроить.

— Да страшен он единственно тем, что за версту видит любую неправильность в соблюдении законов, не говоря уж об их нарушении, — сказал товарищ прокурора. — Да еще тем, может, что умеет такие слова найти, на это указывая, что у любого возникает срочное желание все быстро исправить.

Тут посыпались поздравления вперемешку с нашими изъявлениями благодарностей. Оказалось, что нотариус и банкир тем временем успели потихоньку нас покинуть.

— Ну что, Даша, понравились вам сюрпризы? — спросил меня господин полицмейстер.

— Настолько понравились, что и я, вернее мы с Петром Александровичем, желаем вам сюрприз преподнести, — сказала я, переглянувшись с Петей. — Давайте все вместе пройдем совсем недалеко. Уверяю, что всем будет очень интересно.

— Да куда же вы нас зовете? — удивился Дмитрий Сергеевич. — По правде, так я вашим сюрпризам и рад, и боюсь их одновременно до оцепенения.

— Бояться ничего не стоит, — успокоила я его. — А идти совсем недалеко. В часовню, что на Базарной площади, как раз напротив вашего полицейского управления.

— Ну что, господа? — обратился ко всем полицмейстер. — Не станем обижать графиню отказом?

Все согласились, что этого делать не следует, и вскоре уже мы подходили к часовне Пресвятой Иверской Богоматери.

52

Часовня была мала, так что от нас там сделалось тесно. Мужчины сняли фуражки, стали креститься и кланяться единственной в ней иконе Божией Матери. Была та икона ростовой, то есть в рост человека. Изображение Богородицы, писанное на доске, было украшено серебряным окладом. Я подошла почти вплотную к иконе и повернулась к дедушке:

— Ты сказал, что Михеич просил тебя поклониться именно этой иконе?

— Говорил, и просьбу ту я уже исполнял.

— Так и я поклонюсь.

Я встала на колени и склонила голову. Нижняя часть оклада оказалась как раз против моих глаз, стало видно, что он не прилегает к доске вплотную и есть между ними зазор. Я мысленно попросила у Богородицы прощения за свой поступок и, сунув руку в тот зазор, нащупала там небольшой кожаный мешочек и извлекла его.

— Вот, господа, — сказала я, вставая с колен, — оказалось, что слова Михеича, про которые мы с дедушкой только что вспоминали, не были просто словами. Я, грешным делом, о них забыла, а вот Петя не забыл.

Петя при этом не застеснялся как обычно, а неожиданно заулыбался. На фоне закаменевших и вытянутых от удивления лиц остальных присутствующих эта улыбка смотрелась особенно жизнерадостно.

— Это папенька меня приучил все кажущееся важным или непонятным записывать, а после эти записи непременно просматривать. И эти слова Михеича я записал. И тоже забыл. Вернее забыл бы, если бы не вспомнил, — Петя чуть сбился и по этой причине все же смутился. — Даша, расскажите лучше вы.

— Да рассказывать уже ничего и не осталось. Петя на днях перечитал свои пометки и задумался над этими самыми словами про икону Пресвятой Иверской Богоматери. Пришел сюда, стал расспрашивать и узнал, что нашего Михеича просили незадолго до смерти поправить оклад на этой иконе. Дальше догадаться было несложно. Только вот доставать эти алмазы сам он не решился.

— И верно сделал, — сказал полицмейстер, начиная приходить в себя от изумления. — Такие действия правильнее осуществлять в присутствии официальных лиц.

Я протянула ему мешочек. Сергей Николаевич развязал шнурок, стягивающий его горловину, и высыпал на ладонь увесистую горсть невзрачных, мутноватых с виду камней, различной формы и размеров — вот так зачастую некрасиво выглядят необработанные алмазы в отличие от сверкающих бриллиантов.

— Иван Порфирьевич, вы у нас вроде в каменьях толк понимаете? — обратился он к товарищу прокурора. — Не оцените на взгляд?

— То, что это алмазы, или их стоимость? То, что это алмазы, скажу без сомнений. А цена? Сказано было, что двадцать лет назад они стоили пятьдесят тысяч. Так за это время цена удвоилась, если не больше. Так что вам, сударыня, вознаграждение за их находку немалое полагается. Опять же, если я правильно понимаю, то единственным человеком, имеющим на них право, является Алексей Евграфович Кухтерин, а он может и отказаться, посчитав зазорным претендовать на них из-за того, что камушки эти в таком скандальном деле фигурировали.

— Ну это уж ему решать, — сказал дедушка, — мы же эти камни себе брать не станем.

— Я тоже так считаю, — согласилась я. — А Петя еще раньше сказал, что вознаграждение, если оно и вправду полагается, нужно пожертвовать церкви. В память о Михеиче и остальных погибших.

* * *

С этими грустными мыслями мы вышли на воздух. Сумерки сгустились, но еще было видно, как за базарным мостом ходят люди, проезжают сани, как напротив второвского пассажа идет какая-то суета.

— Господа, а ведь скоро Рождество, — воскликнул Иван Андреевич.

— Верно, скоро. Вон Второв уже и ель против своих хором ставит, — сказал градоначальник. — Мы тоже в ближайшие дни затеваем поставить рождественские елки в городском саду и в Буфф-саду.

— А что, давайте прогуляемся, взглянем, какова у Второва ель на этот раз, как смотрится, — предложил Сергей Николаевич. И все согласились.

Дедушка улучил момент и спросил нас с Петей вполголоса:

— Вы уж давно про алмазы все узнали? Сознавайтесь!

— Не так уж давно, — ответил Петя. — Пока Микульского не арестовали, мы все думали, как помочь его схватить. А в последние дни Даша все время в суде была, я и заскучал. Стал блокнот листать. Ну и повезло мне.

— Петя, вы снова скромничаете, — перебила я его и обратилась к деду: — Ты давай приглашай людей, пока все вместе.

Дедушка согласно кивнул и обратился ко всем присутствующим:

— Господа! Мы с внучкой уже несколько дней как решили пригласить вас всех отметить мой день рождения. Как только я разбогател, получив долю доходов от своих домов в Петербурге, так и решили. Хоть я в тот момент и не знал, что вы нам сюрприз готовите. А теперь должен это сделать уже всенепременно. Я даже позволил себе в «Славянском базаре» предварительно обо всем договориться. Даже меню обсудили. Будет уха по-царски, осетрина по-монастырски, олений окорок, запеченный в тесте, с брусникой и многое иное.

Слушая эти слова, вся компания остановилась и стала переглядываться.

— Так, ну-ка сознавайтесь, Афанасий Николаевич, откуда вы про наши гастрономические пристрастия узнали? — потребовал его превосходительство глава губернской полиции, а также большой любитель ухи по-царски с расстегаями. — Нам прежде не доводилось за одним столом сиживать.

— А вот это вполне понятно, Сергей Николаевич, — объяснил ему следователь. — Афанасий Николаевич рассказал в ресторане, кого намеревается в гости созвать, вот господин ресторатор ему о наших пристрастиях и рассказал.

Все стали живо обсуждать эту тему, а мы с Петей оказались в стороне.

— Вот всегда так со взрослыми, — проворчал он. — Сами праздновать да гулять собираются, а о нас тут же и забудут.

Его слова оказались услышанными, но упрекать за них никто не стал, напротив, Сергей Николаевич сказал:

— И вовсе про вас никто не забывает. Мне просто не дали возможности сказать, но раз уж вам не терпится, то скажу прямо сейчас: мы с Полиной приглашаем вас в гости на Рождество. Елка у меня будет не такая высокая, как у господина Второва, зато подарки могу обещать. И весело должно быть. Полина много чего затевает и весьма рассчитывает на вашу помощь.

— Как же так, — растерялась я. — У нас же в театре на Рождество сразу несколько представлений намечено. Я же не смогу быть.

— Вот, господа, полюбуйтесь, до чего вы довели человека. Даша уже совсем убеждена, что мы с вами ничего предусмотреть не можем, — засмеялся дедушка Полины. — Не волнуйтесь, мы уже обо всем с вашим антрепренером договорились и время согласовали. Более того, господин Корсаков обещал еще и специальное представление для гимназистов устроить, осталось лишь сговориться обо всем с инспектором по образованию.

Пока мы осознавали все сказанное, взрослые вновь заговорили о предстоящем застолье.

— Представление для гимназистов — это очень хорошо, — сказал мне Петя. — Но я хочу вам напомнить, что вы обещали меня на репетицию субботней пьесы пустить.

— Так приходите, только рада буду.

— А вот еще вопрос: говорил ли подсудимый про то, как он шифр расшифровал?

— Говорил. Мне даже обидно стало, что мы с вами не вполне внимательно планы в архиве смотрели, а то и сами сумели бы догадаться.

— Ну, тогда как домой вернетесь, возьмите на этажерке брошюрку с рассказом про пляшущих человечков, я ее сверху положил и в ней листок один оставил. Вам должно быть интересно.

— Что за день такой сегодня? Все сюрпризы устраивают! А можно мне капризной побыть? Скажите прямо сейчас, а то мне не хочется ждать.

— Ладно, раз уж вы меня на репетицию берете, то и я вам не должен отказывать, — сказал Петя и, вынув из кармана вчетверо сложенный листок, протянул мне. — Только на том листе все аккуратнее смотрится, а это так, набросок.

Я развернула листок и увидела, что там нарисован паркет, как в доме кухтеринской племянницы. Рисунок был сделан от руки, но рука эта была твердой — все линии вышли ровными и пропорции четко соблюдены. А еще там были проставлены в нужных местах цифры, обозначена северная стена дома, и становилось понятно, как и где искать тайник. Даже точки из шифра понятными стали: цифры с точками IV.V III.IV означали, что для удобства открывания тайника, необходимо было вынимать паркетную плашку, вставляя рычаг между четвертой и пятой плашками по горизонтали рисунка, или между третьей и четвертой по направлению от той самой северной стены.

— Отчего вы сразу мне не сказали, что обо всем догадались?

— Сами говорите, что сюрприз получился, — ответил гимназист, пожимая плечами, но я ему не особо поверила, посчитала, что он в очередной раз застеснялся без повода к тому.

— Господа, здравствуйте! — раздался рядом голос Коленьки Массалитинова, который подошел к нам незамеченным, настолько все были увлечены каждый своим разговором. — Очень приятно, что я встретил вас всех вместе. Только что получил телеграмму от сестры. Она, как мы и договаривались, вскоре приедет к нам, и мы наконец дадим то представление с ее участием, о котором я вам давно говорил. Приглашение мы всем приготовим, но позвольте, неофициально так сказать, пригласить вас прямо сейчас!

— Приятная новость, — сказал Петин отец. — За себя скажу, что буду непременно. Да, Афанасий Николаевич, Даша, вы же не знаете, о ком идет речь?

— А вот и ошибаетесь, — сказал дедушка. — Прекрасно знаем и даже знакомы с Варварой Осиповной.[70] Имели честь видеть ее на сцене Малого театра и лично ей передать наше восхищение. Я так по сей день не могу прийти в себя от испытанного восторга да оттого, что прекрасной исполнительницей роли комической старухи оказалась столь юная и милая особа.

— Скажите, Николай Осипович, — спросила я. — Вы уже получили письмо от господина Станиславского?

— Так вот кто меня рекомендовал ему! — воскликнул Массалитинов.

— Господа, мы требуем разъяснений, — сказал господин полицмейстер, выражая тем общее недоумение.

— Я, господа, — ответил Николай Осипович, — совсем недавно получил письмо от господина Станиславского, который руководит знаменитым Художественным театром. Тот приглашает меня в свою труппу. Вернее, для начала в свою школу, а уж потом в труппу. Но я был в недоумении, откуда ему обо мне известно. Если бы он узнал обо мне от сестры, то Варенька мне обязательно бы сообщила. А тут выходит, что и не от нее.

— Выходит, не у одного вас, Иван Порфирьевич, имеются серьезные друзья в столицах, — сказал Сергей Николаевич.

— Выходит, — согласился тот. — А еще выходит, что нам еще долго будет чему удивляться, господа. И мне это нравится.

Тут все заспорили, хорошо это или не вполне, что рядом имеются люди, постоянно преподносящие сюрпризы.

А мы с Петей стояли и смотрели на рождественскую ель. Была она не менее десяти метров в высоту, пушистая и стройная: веточка к веточке. Не знаю отчего, но напомнила она мне боярина в дорогой шубе, и я стала вспоминать — хорошо ли мне было, когда мы были богаты? Выходило, что раньше было хорошо оттого, что жив был папенька и жили мы весело и дружно, а не оттого, что богато. И еще выходило, что рублям, полученным в театре, я была рада много больше, чем сейчас, когда все так благополучно решилось с наследством. Тут я подумала, что это очень даже хорошо, что сейчас не так, как было раньше, и по титулу величают редко, а то мне было бы очень трудно привыкнуть, что меня все станут звать ваша светлость, а не просто Даша или уж, на крайний случай, сударыня или Дарья Владимировна. И еще я попыталась представить, как мы станем жить с дедушкой, а может, и с мамой, когда закончится театральный сезон в этом сибирском городе. Отчего-то без театра все представлялось скучным. А без Пети и того скучнее. И без Полины. И без Александра Александровича, без Екатерины Дмитриевны, без Дмитрия Сергеевича, без Коленьки Массалитинова, без дедушки Алексея, без Дмитрия Сергеевича… Да безо всех! Как хорошо, что я порой все же ошибаюсь, и как хорошо, что ошиблась в Леночке Никольской, без которой тоже будет скучно. Но все эти люди пока были рядом, так что не было нужды загадывать, что же будет после.

Мне стало хорошо и весело, потому что приближалось Рождество и потому, что завершилась наконец эта страшная история, начавшаяся в театре, стоящем вблизи огромного собора, а закончившаяся в крохотной часовне.

Примечания

1

Суфлер — работник театра, подсказывающий артистам слова роли. Раньше в театрах ставили спектакль раз, а то и два в неделю, и выучить роль наизусть часто не удавалось.

2

Вязига — хрящи осетровых рыб, отваренные и измельченные.

3

Антрепренер — руководитель антрепризы, театральной труппы, собранной для временной работы, для постановки одного спектакля или для работы в течение одного сезона, как в данном случае.

4

Четвертной — монета в двадцать пять копеек, в четверть рубля.

5

Двугривенный — «два гривенника», две монеты по десять копеек или одна в двадцать.

6

Сажень — мера длины, примерно полтора метра.

7

Речь идет о пространстве под передней частью сцены, в котором размещался суфлер. Если оно отделялось загородками, тогда, в самом деле, получалась «будка», но суфлерское место так называли в любом случае.

8

Пралине — начинка для шоколадных конфет, приготавливается из миндаля, обжаренного в сахаре.

9

Инженю — актриса, играющая роли простодушных, наивных девушек.

10

Бельэтаж (фр. bel etage «прекрасный этаж») — самый лучший и самый удобный ярус в театре. Обычно второй снизу, сразу над партером.

11

Здравствуйте, мадмуазель. Легкий беспорядок на голове — лишь добавляет красоты молоденьким девушкам. (фр.)

12

Иван Путилин — сыщик, герой рассказов Романа Доброго, бывших очень популярными в то время.

13

Нат Пинкертон — тоже весьма знаменитый литературный сыщик.

14

Храм Мельпомены — храм музы трагедии, то есть театр.

15

Колосники — пространство над сценой.

16

Задник — часть декорации, обычно большое полотнище во все пространство задней части сцены, часто расписанное художником — изображением места действия: парк, лес или, как в данном случае, замок датского короля.

17

Рампа — ряд светильников, стоящих вдоль переднего края сцены, освещающие ее спереди и снизу.

18

Галерея, или галерка (иногда еще называвшаяся райком) — самый верхний и неудобный ярус в театре, с самыми недорогими билетами. Соответственно публика там собиралась самая простая.

19

Массалитинов Н. О. — впоследствии известный актер Московского Художественного театра.

20

Кухтерина А. Е. — известный купец, миллионер.

21

Фуршет — Прием а-ля фуршет (от фр. fourchette — вилка) — совместный прием пищи, когда приглашенные едят стоя, свободно выбирая блюда и напитки, обслуживая себя сами. Более предназначен для общения, чем для угощения.

22

Меценат — человек, активно помогающий искусству, прежде всего материально.

23

Бенефис — представление или спектакль, сбор от которого целиком или большей частью вручался одному участнику. Обычно бенефисы предоставляли самым известным актерам труппы, но бывали бенефисы в честь музыкантов, художника. Известны случаи, когда бенефис был посвящен кассиру.

24

Экипажи, дрожки и рыдваны, а также фаэтоны, кареты, коляски — конные повозки для пассажиров.

25

Вершок — русская мера длины, примерно 4,5 см.

26

Дюйм — мера длины, введена в России Петром I, равна приблизительно 2,5 см. То есть дюйм — это чуть больше половины вершка. Следовательно, выходивший из двери выше Михаила всего на сантиметр или полтора.

27

Реальные училища — учебные заведения, где упор делался на изучение естественных и математических предметов. В отличие от гимназий, где больше внимания уделялось гуманитарным предметам.

28

Благовест (то есть Благая весть) — церковный звон одним большим колоколом (в отличие от перезвона или трезвона), извещающий о начале богослужения. Он совершается так: сначала производится три редких, медленных протяжных удара, а затем следуют мерные удары.

29

Когда вы гневаетесь, вы становитесь еще прекраснее! (фр.)

30

Простите мою забывчивость! (фр.)

31

До свидания, мадмуазель (фр.).

32

Сатиры — в древнегреческой мифологии низшие лесные божества, составлявшие свиту Диониса. Внешне выглядят как люди с козлиными ногами, хвостом и рогами.

33

Половой — официант.

34

Коллежский регистратор или губернский секретарь, в общем «благородие». Все должности в Российской империи делились на 14 категорий чинов согласно «Табели о рангах». К чиновникам низших рангов нужно было обращаться «ваше благородие».

35

Цивильное — гражданское, штатское. В данном случае означает еще и «не в мундире» или «не в шинели», которые носили в то время не только военные, но и большинство гражданских чинов.

36

«Сыромятников — очень удачная, надо сказать, фамилия для торговца мехами». Даша имеет в виду сыромятный способ обработки кож и шкур.

37

Водевиль — небольшая пьеса комического содержания с куплетами и танцами.

38

Обе пьесы готовились для представления в один вечер. В то время было принято показывать большую, в четыре-пять актов, пьесу и в дополнение к ней короткую одноактную, чаще всего водевиль. Нередко таким «довеском» к основному зрелищу бывали и дивертисменты, то есть эстрадные концерты.

39

Грассировать — произносить звук «р» картаво, как во французском.

40

Урядник — один из низших полицейских чинов, вроде сержанта милиции.

41

Подпоручик — младший офицерский чин в Российской империи.

42

Приживалка — лицо, жившее из милости в чужом богатом доме. Странница — странствующая богомолка.

43

Ротонда — небольшая круглая постройка в виде купола на колоннах.

44

Сбитень — горячий напиток на меду с травами и приправами.

45

Статский советник — высокий чин V ранга. К статским советникам обращались «ваше высокородие». Но на посту инспектора народного образования (начальника Департамента народного образования в наше время) человек, его занимающий, мог подняться и еще на одну ступеньку вверх (действительный статский советник) и титуловался бы «ваше превосходительство».

46

Перфекты и плюс к вам перфекты — глагольные формы, достаточно сложные в латыни.

47

Богадельня — приют для дряхлых, увечных и неисцелимых нищих; божий дом, божий приют.

48

Вы мне вспомнились в первую очередь, (фр.)

49

Облучок — сиденье для возницы.

50

«Пляшущие человечки» — рассказ А. Конан Дойля о Шерлоке Холмсе, где сыщику приходится разгадывать письмо, написанное шифром в виде пляшущих человечков.

51

Мещанин — городской обыватель. А в России до 1917 года — человек, входящий в мещанское сословие, состоявшее из мелких домовладельцев, горожан и ремесленников.

52

Фигурант — здесь человек, имеющий отношение к преступлению, «фигурирующий» в данном деле.

53

Русский фут — около тридцати сантиметров, делится на 12 дюймов. Аршин — это 28 дюймов или около 70 сантиметров, делился на 16 вершков.

54

Петя исходит из предположения, что цифрами обозначены позиции букв в алфавите, их номера по порядку.

55

Завалинка — земляная насыпь вокруг дома для утепления.

56

Палисадник — участок между домом и дорогой (тротуаром), огороженный забором (палисадом).

57

Сантименты — проявление излишней чувствительности в словах, поступках.

58

Микула Селянинович — один из былинных русских богатырей.

59

Анатомический театр — помещение для учебного вскрытия трупов в медицинских учреждениях и проведения наглядных хирургических операций.

60

Малоросский — украинский.

61

Перелицевала — в данном случае: сменила верхнюю суконную обшивку шубы.

62

Медвежьи сало и желчь используются для лекарственных целей, ценятся очень высоко.

63

Товарищ прокурора — помощник прокурора.

64

То есть императору.

65

Дагеротип — устаревший способ фотографии.

66

Инкогнито — тот, чья личность сохраняется в тайне.

67

Вы самая очаровательная обманщица! (фр.)

68

Визави — (фр. vis-a-vis — «друг против друга») — тот, кто находится напротив.

69

Etc — сокращения от лат. et cetera — и так далее. (Примеч. ред.)

70

Варвара Осиповна Массалитинова — знаменитая актриса Малого театра, сестра Николая Массалитинова.

Content

Владимир Кузьмин
Звезда сыска

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Примечания