Сергей Лукьяненко, Александр Громов

РЕВЕРС

Пролог

В аламейских степях два времени года: просто жаркое и очень жаркое. Зимой, когда не «очень», а «просто», легче дышится, и порой до этих мест доходят дождевые тучи, невесть как не растерявшие влагу во время путешествия через полматерика, изредка грохочут грозы, шумят настоящие ливни. Тогда по броне, не успевая испаряться, бегут потоки воды, ручьи затекают в бойницы, и экипажу весело.

Летом куда хуже. Какой ни возьми броневагон, после полудня внутри него духовой шкаф. В будке бронепаровоза, если он под парами, и того хуже.

А вокруг, от насыпи и до горизонта, только марево над жухлыми злаками, а подчас и миражи — повыше горячей степи, пониже безжалостного солнца. Висят, дразнят. Воды нет, пищи нет, вообще ничего нет, кроме близкой смерти. Но смерть существует только для живых…

Встречаются и живые. Даже боеспособные.

Откуда на исходе лета в пределах Сухой пустоши взялась крупная банда — никто не знал. Судя по всему, это были кочевники с крайнего юга, изгнанные из своих краев засухой и впервые увидевшие железную дорогу. Как иначе понять, что они, конные, вооруженные всего-навсего старыми ружьями, бросились всем гуртом на товарный поезд, медленно тащивший вагоны с рудным концентратом? На что диким степнякам концентрат? А некоторые — не иначе как от большого ума — атаковали бронепоезд, развернувшись в лаву…

Исход был ясен до начала дела. По такому противнику и стрелять-то было неловко — все равно что истреблять постояльцев приюта для слабоумных. А пришлось.

Пули кочевников бессильно щелкали по броне, распаляя пулеметчиков той спокойной злостью, какая бывает на учениях, «приближенных к боевой обстановке». Слитный вой атакующих только раззадорил стрелков. Что, немытые, пограбить захотелось? Вот вам грабеж, получите и распишитесь!..

Машинист положил руку на рукоятку тормоза, подумал и не стал останавливать бронепоезд. Во-первых, не было приказа. Во-вторых, кочевники наверняка не догадались испортить путь или устроить завал впереди. В-третьих, на малой скорости броневагоны почти не раскачиваются и точность огня не будет снижена.

В-четвертых, предпринимать какие-то специальные действия помимо стрельбы при нападении дикарей — чересчур много чести для них.

Наконец, в-пятых, остановка означала бы прекращение потока воздуха, поступающего через вентиляционные отдушины в будку машиниста. Воздух был горяч, но его движение хоть как-то охлаждало потные торсы голых по пояс машиниста и помощника, по совместительству — кочегара. Бронепаровозом «Грозящего» всегда управляли двое — но не от скупости железнодорожного начальства, как на многих дорогах Аламеи, а просто потому, что в тесной бронированной будке не хватало места для третьего члена паровозной бригады. Железная дорога была узкоколейной, и «Грозящий» был узкоколейным бронепоездом — карликом среди своих собратьев.

Узкоколейный — раз. Принадлежащий пограничной страже — два. Это в тысяче километров от ближайшей границы! Тот, кто не знаком с реалиями Центрума, просто-напросто покрутит пальцем у виска.

А напрасно.

Тупые рыла пулеметов зашевелились, нащупали цели, и бронепоезд загрохотал. Без особой надобности жахнула пушечка картечью. Из прицепленных к охраняемому составу теплушек с рабочей сменой и охраной донеслись винтовочные выстрелы. Кормовой пулемет бронепоезда вел по атакующим фланговый огонь.

Атака захлебнулась сразу. Вдоль полотна остались лежать тела людей и лошадей. Немногие из догадавшихся вовремя повернуть нахлестывали коней. Стрельба стихла. В жаркий и без того полдень вода в кожухах пулеметов была недалека от точки кипения…

Много ли увидишь сквозь смотровую щель? И все же, оторвавшись от нее, машинист пробормотал:

— Хоть какое-то ребятам развлечение…

Бронепоезд и следующий за ним состав продолжали ползти на север.

Сейчас из командирского вагона должна была позвонить Фреза — или явиться лично. Она позвонила. Он снял с рычага деревянную, со стершимся лаком, трубку.

— Как ты, Прыгун? — послышался искаженный угольным микрофоном женский голос.

— В пределах нормы, — ответил он. — Повреждений нет. Да и с чего им быть?

Она тут же повесила трубку. Слева дохнуло жаром топки — кочегар подбросил угольку.

Машинист взглянул на часы — хорошие часы земной работы. До сеанса радиосвязи оставалось двадцать пять минут. Более чем хорошо. Фреза, конечно, доложит о банде кочевников, и из Ахтыбаха сегодня же прибудет состав с усиленной ротой для охраны важнейших станций. В свою очередь, штаб, возможно, пожелает сообщить какие-нибудь новости.

Фреза… Она сама выбрала себе эту кличку. А его назвала — и не без оснований — Прыгуном. Ему было все равно, как называться, лишь бы она была рядом.

Так и вышло: он — машинист, она — панцермейстер и командир бронепоезда. Первое время у Фрезы были проблемы с личным составом, которому навязали бабу в командиры, но прошел год — и она вышколила экипаж так, что лучше не надо. Да он и раньше знал, какая она бывает: то ласковая, как кошечка, то твердая, как… фреза.

Веско, глухо стучали колеса на стыках. Рейс продолжался. Еще один рейс. И сколько их еще будет, прежде чем Фреза и Прыгун покинут это место службы?

Неизвестно.

Зато было точно известно: это когда-нибудь произойдет.

Глава 1. Дар богов

В среду Макс умер. Он всегда умирал по средам.

Примерно через час он ожил и, как всегда, попытался вспомнить себя: что было утрачено и что появилось нового. Как всегда, разобраться с этим сразу не удалось. Осознание придет позже, тогда и будет подведен баланс приобретений и потерь.

Лучше всего умирать во сне — и во сне же возрождаться. Как ничего и не было — встань и иди.

И лишь спустя несколько часов начнешь понимать: ты уже не тот. Не совсем тот, каким был до очередной смерти, а немного другой. Лучше ли, хуже ли — это как посмотреть. Просто чуть-чуть другой, как копия, сделанная с копии. Многие полагают, что об этом вообще не стоит задумываться: все равно ведь от тебя ничего не зависит, плыви себе в потоке.

В бесконечном потоке еженедельных смертей, возрождений и перерождений.

Смерть — явление преходящее, вот в чем штука. Не разорвать цепь, не выскочить из потока. У каждого свой день, твердо установленный и неизменный. Пестрят брачные объявления: «Блондинка, стройная, миловидная, суббота». Или: «Средних лет, без материальных проблем, увлекаюсь пчеловодством, ищу привлекательную женщину со спокойным характером, вторник». Очень удобно для супругов умирать в один день.

Но откуда же, откуда в голове сидит мыслишка: бывает и настоящая, окончательная смерть? Что это: обыкновенный сон, запомнившийся из-за редкой несуразности, предсмертный бред или все же память о чем-то реальном?

Сейчас не решить.

Кто не пробовал умереть навсегда! Резали себе вены в ваннах, глотали горстями барбитураты, вешались, бросались под транспорт и из окон, взрывались, самосжигались даже, чтобы уничтожить тело, — и все зря. Природу не обманешь. Все равно ведь восстанешь из пепла, как последний дурак. И все равно потом умрешь в свой день и в свой же день воскреснешь. Что тебе назначено, тому и следуй. Насильственная смерть не считается ни в какой день. Случись она в твой день — умрешь в этот день дважды и, естественно, дважды воскреснешь. Лишняя неприятность, и только.

Он пошарил взглядом по сторонам. Марта лежала на полу в неловкой позе — судя по всему, умерла внезапно, пересекая комнату. Чувствуя вину, Макс встал с дивана, поднял жену и перенес ее туда, где только что воскрес сам. Кажется, Марта не слишком ушиблась. И все равно неосторожно с ее стороны. Лежала бы на кровати… Каждому известно: в твой день не выходи на улицу, не принимай гостей, не вари еду, не занимайся никакими делами и постарайся весь день лежать, не то наживешь неприятностей. Все равно, конечно, потом воскреснешь, но что за радость воскреснуть с переломом или ожогом? Да и без обыкновенных ушибов вполне можно обойтись. Техника смертельной безопасности всем известна.

На кухне Макс заварил крепкий чай. Обжигаясь, пил. Чувствовал: голова все еще пустовата, но мало-помалу наполняется. Чем — вопрос отдельный. Все равно сейчас не понять. Рано еще. Типичный отходняк после воскрешения. Некоторые сравнивают это состояние с алкогольным похмельем, но это зря. Голова не болит. Мозг просто лишен содержимого.

Оно вернется — чуть измененным. Копия, сделанная с копии, которая в свою очередь сделана с копии… и так далее. Один год — пятьдесят два копирования. Это еще ничего, а вот за три года человек становится напрочь другим. А за десять лет? Если скопировать «Джоконду», затем сделать копию с копии и так пятьсот двадцать раз — что получится? Хорошо еще, если «Девочка с персиками», а то ведь может получиться и «Черный квадрат».

Ненадолго Макс удивился: откуда он помнит эти названия? И помнил ли он их раньше? Забыл…

Оставив недопитый чай, Макс вышел на балкон взглянуть, как там грибы. В корытах, наполненных землей пополам с древесными опилками, жизнь никогда не прекращалась — не то что у хозяев корыт. Пока Макс был трупом, из субстрата вылезло несколько новых бледно-лиловых грибочков — еще глупых, не знающих, что такое человек и зачем ему грибы. Созревшие — напротив, задрожали при приближении Макса, верно чувствуя, что быть им съеденными. Макс развел в лейке подкормку, полил все до одного корыта, снял урожай и вернулся на кухню.

Тщательнейшим образом он очистил, вымыл и порезал грибы. Вспомнилось: чтобы скорее прийти в себя, лучше всего заняться какой-нибудь легкой, но требующей внимания работой. Можно еще уборку в доме сделать…

В который раз? Нет, не хочется.

Он жарил грибы, когда воскресла Марта: слабо позвала его и сейчас же потребовала отвернуться и не смотреть. Страшна, мол. Макс послушно отвернулся. Глупо… Он же сотни раз видел ее мертвой, с заострившимся носом, синюшными веками, отпавшей челюстью… Это не считается? Кажется, жена исповедовала философию, согласно которой существует лишь то, что она видит.

Удобно, между прочим!

— Ты проголодалась? — спросил он, выждав минуты две.

— Угу.

— Сейчас грибы будут готовы. Пойду помешаю.

У воскресших отменный аппетит. Макс и сам ощущал желание набить чем-нибудь желудок. Потом — секс, да какой! Бурный и страстный, как в первый раз. Так было у всех, с кем Макс знался по-дружески и кто делился с ним семейными подробностями. И лишь потом начинались варианты. Кто-то мирно засыпал и видел добрые сны, кто-то шел в кино или в гости, а кого-то охватывала неудержимая жажда деятельности: хоть пыль с мебели стереть, если нет стирки или, еще лучше, ремонта. Марта была из последних, что нарушало гармонию отношений.

Точнее, нарушало когда-то. Трудно ведь нарушить то, чего уже нет.

Секс — неизбежность, он нужен, как пища, и приятен, как пища же. Любовь ушла, вот что плохо, хотя и это неизбежно. Она уходила медленно, с каждой неделей, с каждым циклом смерти и воскрешения отщипывая от себя по кусочку и роняя его в никуда. Ушла совсем — и мир стал тусклее.

И притом гораздо непонятнее.

Мир всегда был таким. Он стал непонятным лишь потому, что упали с носа розовые очки. Почему не бывает окончательной смерти? Откуда берутся новые люди? Каков мир антиподов? И в чем вообще смысл всего этого?..

У Марты было наоборот. Три года назад она жадно интересовалась каждой новостью, на все обращала внимание, выспрашивала знакомых и незнакомых об иллюзиях, именуемых прежней жизнью, вела записи, чтобы не забыть хотя бы себя прежнюю, а потом как-то незаметно потеряла интерес, стала просто жить. Как многие, как почти все. И записи выкинула. Бытие определяет сознание — знакомая фраза, но кто ее сказал? Макс не помнил.

Иллюзии — они иллюзии и есть. Всякий скажет: человек не рождается неприличным образом из лона женщины, как фантазируют некоторые умники, и не умирает навсегда. Погиб ли, наложил ли на себя руки или просто дождался своего дня — несущественно. Он всегда воскреснет, а иначе и быть не может. Каждый человек есть неотъемлемый элемент этого мира, так как же он может исчезнуть, распавшись на химические элементы? Чепуха, глупые выдумки. Человек вечен. Он как река, то и дело меняющаяся, размывающая берега, срезающая старые петли и углубляющая новые, но тем не менее вечная. Потому она и вечная, что постоянно обновляется. Как возник в мире человек — это, конечно, вопрос. Только неправильный. Человек появился не в мире, а вместе с миром как его элемент и свойство. Что до мира, то возник ли он однажды или существовал всегда — загадка из загадок. Некоторые загадки можно решить, но эту — никогда и ни за что. Разумное большинство отмахивается от нее и в общем-то правильно делает.

Комфортнее было считать, что мир вечен, и перестать ломать голову над задачей, не имеющей решения.

Макс — ломал. В оправдание себе он придумал постулат: если мир вечен, то вечна и его сложность. Вечна и неизменна. Следовательно, отказ какого-то человека биться над неразрешимыми загадками равнозначен упрощению его личности, а стало быть, и некоторому, пусть малому, упрощению мира. Но законы сохранения не обманешь: если где-то что-то убавится, то в другом месте обязательно прибавится. Значит, если эволюция одной человеческой личности пойдет по линии упрощения, как это случилось с Мартой, то какая-нибудь другая личность, до той поры вполне заурядная, как минимум начнет задавать странные вопросы. Причем вероятнее всего эти две личности будут достаточно близки друг другу эмоционально и территориально — читай: будут коллегами по работе, соседями, а вернее всего супружеской парой.

Полгода назад Макс изложил жене свою теорию в ответ на визгливые упреки в задумчивости. Недели четыре это действовало.

Грибы были готовы. Макс подбросил в плиту чурок, поставил на конфорку жестяной чайник, сполоснул маленький заварочный чайничек, критически оглядел стол и смахнул с него крошки. Нарезал хлеба и вновь смахнул крошки. Позвал жену.

Ели молча. Молча пили чай. Потом так же молча, если не считать стонов, кувыркались в постели.

— Повесишь сегодня новый карниз для штор? — спросила запыхавшаяся Марта, когда кувырки прекратились.

— Завтра, — ответил Макс.

— И белье надо постирать… Ну, белье — это я сама… А окна вымоешь?

— Завтра.

— Всегда у тебя завтра. Почему завтра? И еды в доме нет…

— В магазин схожу, — подумав, согласился Макс. — А окна — завтра.

— Началось… — По сузившимся зрачкам жены Макс понял, что жена уже злится. — Завтра рабочий день. Притом у других мужья как мужья, с работы сразу домой. А ты? Придешь, когда уже темно, корми тебя, устал шляться, а ни для дома, ни для меня у тебя времени нет. — Марта театрально всхлипнула.

— Ну ладно, — проворчал Макс, подумав. — Может, окна и сегодня вымою. На кухне. А в комнатах они пока вроде ничего, как ты считаешь?

— Это ты так считаешь! А я считаю, как считают все нормальные люди!

Готово — перешла на крик. Он у Марты был естественным, из самых недр души, не то что фальшивые всхлипы.

Еще месяц-другой назад Макс искренне огорчался, если доводил Марту до крика, и винил себя, но теперь вопли рассерженной супруги были для него лишь помехой. Одеваясь, он не узнал о себе ничего нового: лодырь, белоручка, никчемный тип, негодный муж и все такое прочее. Было шумно и скучно.

— Иди, иди к своим ненормальным! Умничай с ними, умник!

С некоторых пор слово «умник» было у нее ругательным. И уже прошло то время, когда Марта могла задеть мужа словами, какими бы они ни были.

— Знаешь что? — раздумчиво сказал он, надевая ботинки. — Может, ты была права тогда? Может, нам и в самом деле надо разойтись, как ты считаешь?

— Испугал! — Лицо жены выразило крайнее презрение. — Да хоть завтра! Катись, проваливай! Кому ты такой нужен, оболтус? Чеши отсюда, и чтобы я тебя не видела!..

За воплями последовала слезливая истерика. Пожав плечами, Макс вышел. Вслед ему полетел пуфик с дивана. Не обидно и не больно: все-таки не утюг.

Улица встретила его полуденным светом. Было чуть жарковато, но в целом приятно, особенно если держаться в тени домов. Макс так и сделал. Судя по нагретой брусчатке тротуара, солнце скакнуло по небу буквально только что, но все-таки недавняя тень была лучше, чем никакая. Цвели кусты. Молча пролетела ворона с клоком шерсти в клюве — наверное, понесла выстилать гнездо. Пыхтя и дымя из высокой трубы, прокатил грузовой паровичок на высоких колесах. На солнечной стороне улицы рабочие ковыряли мостовую, бросая камни в кучу. Судя по наличию шанцевого инструмента — собирались устранять утечку в газовой трубе. Опять, значит, ночью не будут гореть фонари…

Злобные крики Марты быстро выветрились из головы. Макс наслаждался свободой. Ему, как и всем прочим, были положены два выходных в неделю: один — воскресенье, другой — сегодня. У каждого свой второй выходной, совпадающий с тем самым днем недели, и это правильно. Кто умирает в воскресенье, получает второй выходной среди недели. Устроить иначе было бы просто негуманно.

Макс служил в Инженерном управлении транспортного департамента города. Управление недавно расширили, увеличив финансирование, подбросив новых сотрудников и, разумеется, задач. Развивать ли и дальше омнибусно-паровое внутригородское сообщение или решиться на рельсовый транспорт? Как инженер, Макс стоял за второй вариант — экономисты же крякали и выдвигали возражения.

Зайти, что ли, на службу?.. Нет, завтра.

И в магазин успеется. А вот чего в самом деле хочется, так это — права Марта! — поговорить о том о сем с Матвеем. Где он сейчас — на Стеклянной площади или в библиотеке? Редко бывает, что его нет ни там, ни там, но все-таки в каком месте из двух? Бросить монетку, что ли?

Или для начала просто пойти туда, куда ближе. Ближе было до Стеклянной площади.

Она служила городской достопримечательностью. В мире насчитывалось больше десятка мест, где земной диск был сработан из идеально прозрачного материала, но лишь одно из них находилось в городской черте. Вряд ли где-нибудь в мире, если не считать деревень, нашлась бы еще одна площадь, начисто лишенная мостовой, не говоря уже о деревьях и памятниках. И тем не менее за вход на Стеклянную площадь муниципалитет взимал плату, за счет чего содержал двух уборщиков, следивших за чистотой площади и работавших посменно. Одним из них был как раз Матвей.

Заплатив мелкую монетку, Макс получил соломенные тапочки и прошел на площадь. Ему повезло: Матвей был на посту со своей вечной шваброй. Метла лежала в сторонке — она уже сделала свое дело. Теперь, чтобы стекло как следует заблестело на солнце, нужна была тряпка и теплая вода с толикой жидкого мыла. Вымыв небольшой участок шваброй, Матвей тщательно вытирал воду суконкой и, отступив на шаг, придирчиво исследовал результат. Более добросовестного дворника — или мойщика стекла? — трудно было представить.

Строго говоря, ровная — ровнее всякой линейки — земная поверхность на площади не была стеклом. Нещадно поцарапать стекло ничего не стоит, а этот идеально прозрачный материал не царапался ничем. По той же причине не был он и горным хрусталем. Не был и алмазом — алмаз чрезвычайно трудно поцарапать, зато сравнительно легко расколоть, а от этого «стекла» еще никому не удалось отколоть ни одного кусочка, хотя в желающих недостатка не ощущалось. Добропорядочные горожане, потея, били молотами, кирками, ломами, чем только ни били — всё без толку. Плюнули. Один местный умник выстрелил из револьвера под ноги, убил себя рикошетом в неурочный день и долго служил потом предметом ироничного сочувствия. На приезжих, напрасно старающихся оставить хотя бы мельчайший неустранимый след на «стекле», горожане смотрели с неприкрытым сарказмом.

Уборку площади Матвей всегда начинал с центра, после чего продвигался по спирали к краям, не пропуская ни дюйма поверхности. Старичок славился аккуратностью, не то что его сменщик Абдулла, уже получивший от департамента городского хозяйства предупреждение о неполном служебном соответствии. Матвей умирал по пятницам, отчего бывал мрачноват накануне, так что лучше дня для беседы с ним, чем среда, трудно было придумать. К среде он обычно рожал новую идею.

— Помочь не надо? — как всегда, спросил Макс, подойдя и поздоровавшись.

— А что, и помоги, — отозвался Матвей. Обычно он отказывался, но сегодня явно стремился управиться с работой поскорее — не в ущерб качеству, естественно. Значит, выдумал не просто что-то новое, а из ряда вон выходящее, такое, что сам удивлен и озадачен.

Вдвоем и правда пошло быстрее. Медленно пятясь, Макс возил перед собой шваброй, временами окуная тряпку в ведро, а Матвей, тряся пучками седых волос, полз задом наперед на четвереньках, и суконка в его дряблых руках так и мелькала. Огрехи Максовой работы он замечал мгновенно, будто имел дополнительную пару глаз на заду. Заметив — сердился, тряс головой:

— Ты что мне тут грязь развозишь? Работничек… Вымой тряпку да выжми как следует! Сходи воду поменяй!

Больше ни о чем не разговаривали. Макс то и дело смотрел вниз сквозь прозрачную толщу. Уже вторую неделю антиподы били сваи, а чего ради — кто их разберет. И вот что дивно: с этой стороны «стекло» прочнее какого угодно материала, а с той — сваи в него свободно входят. Вон они, уже с десяток. Стоит копер, прыгает тяжелая баба — бах-бабах! А на эту сторону не долетает ни звука, ни вибрации. Приложи ухо к «стеклу» и попроси кого-нибудь постучать в нескольких шагах молотком — совсем другое дело, прозрачный материал прекрасно проводит звук. А с той стороны он не проходит, даже если антиподы у себя бомбу взорвут. Противнее всего то, что расстояние-то до антиподов с виду не столь велико: примерно равно диаметру «стеклянного» круга, шагов с полсотни всего…

То-то и оно, что «с виду»! В действительности — кто его разберет. По роду службы Макс знал, что возле одного из прозрачных окон земного диска издавна работала шахта, дошедшая уже до километровой глубины и на разных уровнях выбросившая туда-сюда штольни и штреки. И — ничего. К антиподам не прорылись, изменение направления вектора силы тяжести не ощутили. Грунт как грунт, где-то рудные жилы, где-то пустая порода, но не было обнаружено ни антиподов, ни даже идеально прозрачного, уходящего вглубь цилиндра, хотя любопытные маркшейдеры нарочно рассчитали пару штреков так, чтобы подкопаться точно под «окно»…

С ума сойти.

Разумное объяснение, конечно, существовало, Макс обсуждал его с Матвеем еще полгода назад. «Окна» — всего лишь экраны, передающие (каким образом?) откуда-то (откуда?) изображение. Гипотеза была богатая, ставила под сомнение существование антиподов, но вот досада: ни Макс, ни Матвей не могли себе представить такого экрана. Он не мог быть творением рук человеческих. Большинство людей считало «окна» природными объектами и не задумывалось об их устройстве и смысле. Макс задумывался, а уж о старом уборщике и говорить нечего.

Толку не было. Однажды Матвей признался Максу, что хочет сменить работу, иначе, пожалуй, сойдет с ума.

Народу на площади в этот час было мало. Никто не манкировал тапочками, рискуя вызвать взрыв ругани со стороны Матвея. Солидная пара — явно приезжие — дивились, как и положено туристам. Женщина ахала, цеплялась за спутника и жаловалась на головокружение. Осторожно обогнув прозрачный круг, проехал извозчик. Протопал, насвистывая, долговязый подросток с биноклем. Приложив оптический прибор к глазам, долго пялился на процесс забивки свай. Разочарованно удалился. Макс с усмешкой проводил его взглядом. Прошло, милый, время заглядывать под юбки антиподовым женщинам — ну какие юбки на стройплощадке?

И еще один тип давно торчал возле «окна». Судя по мелким нюансам одежды и объемистому саквояжу в руке — приезжий, причем приехавший только что, а судя по поведению — не турист-зевака. Не наступая на прозрачную поверхность, как поступил бы всякий любитель достопримечательностей, он то приваливался спиной к столбу газового фонаря, то принимался лениво ходить взад-вперед, как человек, терпеливо ожидающий кого-то. Но смотрел он почему-то на Макса.

Кому понравится, когда на него глазеют, как на диковину? Для начала Макс преисполнился неприязни к незнакомцу. Затем решил не обращать на него внимания, а потом и вовсе забыл, поскольку мытье площади было окончено и даже Матвей одобрил работу.

Грязную воду из ведра вылили в коллекторный сток, ведро вымыли у пожарного гидранта, метлу и швабру Матвей запер в будку. Краем глаза Макс заметил, что странный тип, не сводивший с него глаз, дернулся было в его сторону, как будто намеревался обратиться с каким-нибудь вопросом, но передумал и отступил. Пес с ним.

— Новоприбывшие! — вещал Матвей, решивший наконец, что дольше сдерживать внутри сокровенное нет сил. — Новоприбывшие и их странные идеи! Вот где надо искать. Что?.. А кто сказал, что будет легко? Трудно, я понимаю. Да, не мы первые. Зато перспективно… э-э… в перспективе. Стеклянная площадь нам ничего не даст, да и другие «окна» тоже. Прелюбопытный, конечно, феномен натуры, но он тоже следствие, а не причина. Я это понял. Мыл площадь — и понял! Антиподы, понимаешь, с той стороны сваи бьют, я гляжу на них — и тут будто мне кто в мозги сваю вбил. Не в антиподах дело. Их, антиподов, может, и вовсе нет, может, нам кто-то просто-напросто картинки показывает… Молчи, дай сказать… А может, и есть они, антиподы, только мне теперь до них дела нет. С иного конца надо браться, с иного! Что?..

— Ничего, я слушаю, — сказал Макс. — Продолжай.

— От частного к общему — это индукция называется, метод такой. Не слыхал? Я вот тоже не слыхал, то есть, может, и слыхал когда-то давно, но забыл, а теперь вот вспомнил. Метод познания. Можно идти от общего к частному, это дедукция получается, а можно и наоборот, вот и выйдет индукция. Мы о Стеклянной площади думали и через нее пытались выйти на вопросы более глоб… глок…

— Глобальные, — подсказал Макс.

— Именно глобальные. А почему у нас ничего не вышло? Я отвечу: мы просто-напросто взяли не ту частность. Она нас к общему не выведет. Надо брать другую, и вот тебе другая: новые люди. Откуда они вообще берутся? Почему все они чокнутые? Кто-нибудь записывал их рассказы?

Макс испытал некоторое разочарование. Он чуть было не поверил, что старик и впрямь родил гениальную мысль. Увы, она не блистала новизной.

— Еще как записывали, — сказал он. — В библиотеке, в спецфонде немало таких записей. Там и книги странные есть, только ничего не понять — не наши буквы. Но картинки бывают интересные. Подашь прошение о допуске, дождешься рассмотрения, получишь и копайся в спецфонде сколько хочешь.

— А ты копался?

— Конечно. Потом у меня допуск кончился…

— Надо возобновить, — убежденно сказал Матвей. — А еще надо самим искать новоприбывших и беседовать с ними. Знаешь, приватно так, без лишних ушей. Выпивку им поставить, а главное, не показывать неверия. Что прежде всего нужно человеку после еды, питья и ночлега, а?

— Истина, — твердо сказал Макс и, вспомнив Марту, усомнился в сказанном.

— Ну да, да, истина. — Матвей насмешливо фыркнул. — А еще крылья, чтобы летать, и волшебная палочка. Не обобщай. Это нам с тобой нужна истина, а всякому нормальному человеку, даже вновь прибывшему, нужен благодарный слушатель. Подчас он даже сильнее нужен, чем еда, питье и ночлег. Выговорился — и полегчало. Вот мы с тобой и станем такими слушателями. Хочешь?

— Не знаю…

— А что ты вообще знаешь? — рассердился Матвей. — Хотя да… Сегодня же среда, ты сегодня умер… Как прошло?

— Как обычно.

— Прости, я не учел, что ты сегодня немного заторможенный. А ты напрягись, подумай. Новоприбывшие таращат глаза и несут чушь, все они подвинутые умом. Поначалу вообще лопочут что-то несусветное, тарабарщину какую-то, вроде даже на язык похоже, только никакой это не язык, потому что язык у нас один и других не требуется… С одной стороны, почему бы человеку и не свихнуться, кто ему помешает? В законах об этом ничего не сказано, так что любой человек имеет полное право на любую манию, кроме уголовно наказуемых. Но! Все они, как говорить научатся, несут одну и ту же чушь: дескать, мир круглый, то есть шарообразный, а отнюдь не плоский. И все до одного впадают в ступор, когда до них доходит, что мы живем на бесконечной плоскости. Тогда некоторые начинают кричать, что тут-де у нас Чистилище, что тоже глупо… Ты следишь за мыслью?

— Слежу.

— Значит, пойдем далее. Все новоприбывшие дивятся тому, что солнце прыгает по небу, а на ночь гаснет. Они почему-то думают, что солнце должно двигаться по плавной дуге, а на ночь закатываться за горизонт, то есть за воображаемую линию, какая бывает всегда, если мир — предположим! — действительно шарообразен. Они дивятся «окнам» и часто боятся их. И наконец, что самое смешное, они никак не возьмут в толк, что не существует ни рождения, ни окончательной смерти, а есть только недельный цикл обновления. Все до одного спрашивают: откуда же тогда в мире берутся новые люди? Отвечаешь им: «Да оттуда же и берутся, откуда вы взялись», — а они только глазами лупают…

— Это я знаю, — пробурчал Макс. — Это я помню. Не настолько уж я заторможенный. Кстати, меня тоже интересует, откуда берутся люди.

— Ты молчи, ты слушай… О чем я? Да! Есть просто психи с разными заскоками, а есть новоприбывшие, у которых один и тот же заскок. Заметь, у всех без исключения. И каждый из них тоскует, места себе не находит, рвется куда-то… С чего бы? Ну, конечно, поживет такой у нас недели три-четыре, поймет, что такое нормальная жизнь, и уже не болтает лишнего, а через полгода и вовсе человек как человек. И тут возникает вопрос: можем ли мы считать их обыкновенными психами?

— Обыкновенными — нет, психами — да, — сказал, пожав плечами, Макс. — Зачем таких изолировать? Они не опасны. Пройдет время — сами придут в норму, причем в нормальном обществе, а не за железной решеткой. Да и мало их…

— Вот-вот-вот-вот-вот!.. — затараторил Матвей. — Их мало. Опасности они не представляют, иногда даже забавны. А не кажется ли тебе… — тут он оглянулся и понизил голос до шепота, — что их бред имеет под собой какую-то почву? Нет-нет, ты не так понял… Чего кривишься? Я-то еще не сошел с ума и к сектантам не примкнул. Никаких шарообразных миров, конечно, не существует. Но я вот о чем подумал: наш еженедельный цикл смерти-возрождения — единственный ли? Каждый из нас чуть-чуть меняется с каждым циклом, это все знают. И ты меняешься, и я. Что-то теряем, что-то приобретаем. Но вот представь себе, что один раз, скажем, в сто лет…

— Почему в сто? — перебил Макс.

— Нет, ты все-таки заторможенный… Я просто так сказал. Не нравится сто — пусть будет двести лет. Или пятьсот. Назовем этот срок суперциклом. И вот раз в пятьсот лет каждый из нас умирает не как обычно, а… более основательно, что ли. А потом возрождается с полной потерей истинной памяти и заменой ее памятью ложной, наведенной кем-то…

— Кем?

Матвей фыркнул, как фыркает лошадь, когда ей в ноздрю лезет муха.

— Почему солнце светит? Почему мир плоский? Кто создал Стеклянную площадь? Не приставай. Таково фундаментальное свойство мира, понял? Отсюда и схожесть бреда новоприбывших. Это тоже фундаментальное свойство. Нет, я пока не утверждаю, что так оно и есть, но в качестве рабочей гипотезы, по-моему, годится. И лично мне кажется, что это продуктивная гипотеза. Есть возражения?

— Чем же она продуктивная? — кисло поинтересовался Макс.

Матвей даже руками всплеснул.

— Что, не понимаешь? Само собой, вопросы типа «что было до начала времен», «в чем смысл жизни» и «где кончается мир, если он бесконечен» так и останутся вопросами, и ничего тут не поделаешь. Но гляди! Естественно, субъект, испытавший радикальное перерождение, ничего из своей прошлой жизни не помнит. Где его дом — не ведает, близких не узнает, может и в другой город уехать и уже там будет нести свой бред… Пройдет время — и образумится, начнет новую жизнь. Вот, скажем, ты — сколько времени себя помнишь?

— М-м… года три примерно. А кто себя помнит дольше?

— А твои записи?

— Были. Марта нашла и сожгла, я же тебе говорил…

— Ладно, допустим, три года. У меня примерно столько же. И вот я тебя спрашиваю: не был ли ты три года назад новоприбывшим? Или я? Э, ты успокойся, я же чисто гипотетически говорю…

Макс усовестился и отступил на шаг.

— Знаешь, за некоторые гипотезы…

— Ладно, не будем о себе. Но другие? Ты гляди. Если мы начнем изучать новоприбывших и применим статические методы… Что? Ну я же и говорю: статистические. Подумаешь, оговорился! Короче, статистические методы могут нам дать хотя бы продолжительность суперцикла. И даже сам факт его открытия будет иметь мировое значение!

Макс почесал в голове, похмыкал. Матвей давно мечтал докопаться до чего-то имеющего мировое значение и даже не очень скрывал это. Запросы самого Макса были скромнее: хотя бы иногда нагружать мозги работой, выходящей за рамки служебных обязанностей и быта. Пусть не каждый день, но уж раза два в неделю — обязательно. Иначе не вынести такого бытия. Хотя если расстаться с Мартой, то, наверное, можно будет обойтись и без завиральных теорий Матвея… но что тогда останется в жизни?

Впрочем, расстаться с Мартой придется так и так… Жаль, конечно, причинять ей боль, но тут уж ничего не поделаешь. Или расстаться, или петельку намылить — а много ли толку от петельки? Ничего, поплачет, позлится, переживет несколько циклов, успокоится — и найдет себе другого мужа, положительного и домовитого…

«Марта, Марта, надо ль плакать?» — вдруг всплыла откуда-то фраза, но откуда, чья и по какому поводу сказанная — загадка. Из тех загадок, что не разгадываются.

— Прошу меня извинить, — раздалось вдруг над ухом, и Макс, вздрогнув, обернулся. Позади стоял тот самый тип, что глазел на него битый час.

— Прошу не счесть мое любопытство праздным, но я нечаянно услышал кое-что из вашей занимательной беседы, и ее тема показалась мне в высшей степени интересной. — У незнакомца был легкий акцент. — Кажется, вы говорили о новоприбывших?

— Какое тебе дело, о чем мы тут говорили? — окрысился Матвей. Статус пролетария давал ему преимущество — возможность хамить кому угодно, кроме прямого начальства.

Против ожидания неизвестный не стушевался.

— Вовсе незачем грубить, — мягко произнес он. — Мне до этого прямое дело. Я новоприбывший. Вы ведь хотели изучать их, я не ошибся? А если так, то почему бы вам не начать с меня? Я готов ответить на все ваши вопросы.

— На все? — заинтересовался Макс.

— Кроме самых интимных, разумеется, — засмеялся незнакомец. — Кстати, меня зовут Федор. Или Теодор, если такая транскрипция вам удобнее. Дар богов в переводе с греческого.

— С какого-какого?

— С какого угодно. Хоть с древнегреческого, хоть с новогреческого — все едино.

Матвей и Макс переглянулись. Дело было ясное: типичный новоприбывший. Почти наверняка не любитель розыгрышей и не вор на доверии. Типичный синдром, типичный бред.

На ловца и зверь бежит, как говорится.

Пришлось представиться:

— Меня зовут Макс. А это Матвей.

Теодор переложил саквояж в левую руку, а правой церемонно приподнял шляпу. Матвей сердито засопел.

— Очень приятно, очень! — с воодушевлением воскликнул Теодор. — Ну-с, когда начнем исследование? Прямо сейчас?

Матвей засопел громче.

— Может быть, завтра? Хорошо? Ну вот и договорились. Завтра так завтра. Встретимся здесь в полдень. Ах, вы будете на службе? Ну, тогда вечером. Приходите. Вам надо разобраться кое в чем, да и мне, представьте, тоже. Скажите, здесь всегда такая погода? Сегодня она просто замечательная. А завтра такая же погода будет?.. Ну-с, всего вам доброго, до завтра! — Незнакомец приподнял шляпу, вроде бы собираясь уходить. — Ах, как приятно поговорить с умными, а главное, ищущими людьми! Здесь, знаете ли, народ по большей части скучный какой-то… Очень, очень приятно!

— Мне тоже приятно, — пробормотал Макс, а Матвей досадливо крякнул.

— Послушайте! — Теодор совсем расцвел. — А не прогуляться ли нам немного? Побеседуем, а я, кстати, и город посмотрю, занятный у вас город… А?

— Да я… — начал было отнекиваться Макс и вспомнил Марту. Идти домой совсем не хотелось. — Ну… почему бы и нет?

Матвей шумно выдохнул, махнул рукой и пошел прочь. Макс озадаченно посмотрел ему вслед.

— Боюсь, что это я виноват, — объяснил Теодор. — Я, знаете ли, как попал на Стеклянную площадь, так и начал смотреть, что внизу делается… ну, как все зеваки. Ничего не понял, плюнул в сердцах. Причем натурально, знаете ли, плюнул, слюной. Не выдержал. Откуда мне было знать, что это запрещено? Вон табличка висит, сорить запрещает, а разве плевок — это сор? Выгул собак запрещен, въезд гужевому и паровому транспорту запрещен, а насчет, простите, плевков и сморканий — молчание. Это недочет. Ну — тут этот дворник налетел и давай кричать… Он на меня, я на него. Теперь дуется.

— Лучше бы вы кувалдой по «стеклу» били, — сдерживая смех, сказал Макс. — Тогда бы он ничего не сказал. Может, подзадорил бы даже: лупи, мол, сильнее.

— Откуда мне было знать? Кому же и попадать впросак, как не новичкам? Ну-с, идемте, идемте!..

Неприязнь к незнакомцу давно улетучилась. На краю площади сдали тапочки. Макс выбрал маршрут поживописнее и повел Теодора знакомиться с городом. Показывал на здания, рассказывал, что помнил. О многом, увы, рассказать не мог.

Странное дело: у Макса сложилось впечатление, что его спутник не так уж рьяно интересуется городской архитектурой и историей. Теодор не задавал вопросов — вежливо кивал и молчал. Так ведут себя те, кто уже бывал здесь прежде. Конечно, этого не могло быть, ясно же видно: новоприбывший… Но не такая реакция на новое характерна для новоприбывших, не такая! Правда, судя по речи, прибыл он сюда не вчера, а по меньшей мере три-четыре дня назад — за это время можно успеть десять раз обойти город вдоль и поперек. Но если он это сделал — зачем тогда экскурсия?

Наконец Макс не выдержал:

— Ладно уж, кончайте темнить. Говорите прямо: что вам от меня надо?

— От вас? — картинно изумился Теодор. — Позвольте, но ведь вы сами…

— Город вас не интересует, это я понял. Значит, интересую я. Угадал?

Теодор весело чертыхнулся.

— Что ж, не стану отрицать. Судя по вашему разговору с тем старичком… Матвеем, кажется?.. Судя по тем обрывкам вашего разговора, которые я невольно услышал, вы человек, интересующийся теми же вопросами, что и я. Правда, насколько я успел понять, мы с вами стоим на диаметрально противоположных позициях, научные оппоненты, так сказать. Вы утверждаете, что мир плоский, как лист фанеры…

— Не бывает бесконечных листов фанеры, — перебил Макс.

— А я и не утверждаю, что ваш мир конечен, — живо подхватил Теодор. — Я этого просто не знаю, мои интересы, так сказать, более практические. Однако конечен он или бесконечен, мир — ваш мир — представляет собой колоссальную плоскость с наложенными на нее природными неровностями рельефа, так?

— Ну… так.

— А тот мир, из которого я прибыл сюда, все-таки шарообразен в первом приближении. Скажу более: в моем мире существуют и другие шары, они называются планетами. Могу продолжить: существует множество миров, или вселенных, и в большинстве из них люди живут на шарообразной, а не плоской поверхности. Они рождаются, растут, взрослеют, стареют и умирают — умирают, к сожалению, навсегда. Ваш мир — редчайшая аномалия.

Теперь Макс уже не сомневался, что Теодор — истинный новоприбывший. Правда, с идеей о множественности вселенных Макс пока не сталкивался. Два мира еще так-сяк, — но множество?..

— И что же в вашем мире происходит с человеком после смерти? — спросил он.

Теодор рассмеялся.

— Насчет души, или бестелесной субстанции, существуют разные версии. Но тело, увы, не восстанавливается. Чаще всего его либо сжигают, либо дают ему сгнить в земле.

Фу, подумал Макс. Какая мерзость! К счастью, это всего лишь бред новоприбывшего. Ничего, сейчас я его осажу…

— Видите ли, — мягко сказал он, — нечто подобное я уже слышал. К сожалению, все эти утверждения оказались голословными. Быть может, вы сможете представить доказательства?

— С удовольствием! — кивнул Теодор. — С чего начнем?

— С чего хотите.

— Тогда взгляните на это.

В руки Максу лег прямоугольный кусок тонкого картона. Цветной дагерротипный снимок отличался отменным качеством. На снимке были изображены Макс и Теодор крупным планом. За ними стеной стояла зелень — не то запущенный сад, не то лесные заросли.

— Дело в том, что мы давно знакомы, — сказал Теодор. — Вы Макс Дитер Штейнгарт из города Гейдельберга. Это я прозвал вас гейдельбергским человеком. Вы смеялись, у вас когда-то было неплохое для немца чувство юмора… Не скажу, что мы были лучшими друзьями, но хорошими приятелями — были. Снимок сделан в нашем мире. Он и ваш мир, ваш родной мир.

Макс молчал, разглядывая фотографию.

— Что же вы не спрашиваете, как вы здесь оказались? — чуть помедлив и не дождавшись ответа, продолжал Теодор. — Спешу вас успокоить: никаких преступлений, никаких ссылок. Вы сами поместили себя сюда на некоторый срок. Вы мечтали об обновлении, о повышении ваших профессиональных качеств — и ушли, никого не спросясь. Руководство было недовольно, но на время смирилось. А теперь оно послало меня, чтобы я вытащил вас отсюда. Мера необходимая, поскольку вы не помните сами себя…

Макс постоял в обалдении. Потом вернул снимок Теодору.

— Фальшивка.

— Да ну? Такого качества? У вас умеют это делать? А что вы скажете насчет этого? — Вынув из внутреннего кармана небольшую изящную коробочку с маленькими кнопками, он продемонстрировал ее Максу. — Это мобильный телефон. В вашем мире он, конечно, работать не станет, а в Центруме и вовсе пропадет, если не принять специальных мер, но вот в моем…

— Ах, не станет работать? — саркастически осведомился пришедший в себя и уловивший главное Макс. — Я почему-то так и думал. Имитация. Фокус-покус. И потом, мир велик, мало ли где что делают… Не пойму, зачем вам понадобилось меня разыгрывать?

— Значит, для вас это не доказательство? — с улыбкой осведомился Теодор.

— Ни в коей мере.

— А что для вас будет доказательством? Проход в иной мир? Желаете лично убедиться, вложить, так сказать, персты? Могу устроить и это. Соглашайтесь, не прогадаете. Можем хоть сейчас взять извозчика и поехать посмотреть доказательство. Деньги у меня есть.

Насчет перстов Макс не понял. И вообще: какому нормальному человеку понравится, что его втягивают в авантюру? Макс справедливо полагал себя нормальным. А Теодор явно был психом, но занятным психом. Согласиться?.. Не согласиться?..

А если он не псих, а талантливый мошенник?

— Э-э… может быть, завтра? — промямлил Макс. — Матвея возьмем…

— Завтра будет завтра, — отрезал Теодор. — Матвею вы сами потом покажете. Если захотите, конечно. Лично мне Матвей не нужен, я прибыл не за ним, а за вами. Насчет «завтра» я сказал ему для отвода глаз. Я околачиваюсь тут уже четвертый день, а значит, того и гляди помру-воскресну Не хочу. Сегодня я намерен покинуть этот мир и перебраться в другой. Не хотите пойти со мной — и не надо, хотя от начальства мне нагорит… Но хоть увидите, как я уйду, и разве это не будет доказательством? Ну, согласны?.. Эй, извозчик!

Минуту спустя они уже катили к городской окраине, и Макс не понимал, где кончается бред и начинается явь.

Глава 2. Творец своей судьбы

Все говорят: «Экономический кризис, экономический кризис», — и разводят руками, как будто ничего нельзя предпринять. Можно подумать, кризисы устраивают не люди по неразумию и жадности, а прилетел и шмякнулся о Землю астероид или раздался глас свыше, спорить с которым бесполезно. Кризис, мол, и точка. Терпи.

Кончался жаркий июль, когда Сергея Коханского уволили. Лизинговая компания, где он работал, переживала трудности. Само собой, под сокращение попал младший персонал.

В общем-то Сергей числился у начальства на хорошем счету, ждал повышения и полагал, что уж ему-то увольнение грозит в последнюю очередь. Действительность с легкостью опровергла эти наивные предположения. Правда, ему было обещано, что его вновь возьмут на прежнюю должность, как только компания переживет трудный период, но каждый знает, чего стоят такие обещания. Плюнуть и забыть.

Деньги пока были. Искать работу в период отпусков, да еще когда от невыносимой жары плавится асфальт, — занятие для совсем уже отчаявшихся. Можно было и повременить. Почему бы не рассматривать увольнение как начало отпуска?

И предаться активному отдыху, конечно.

У нормального мужчины должна быть игрушка — это знает любая умная женщина. Если игрушки нет, значит, мужчина ненормальный, таких надо сторониться. А если игрушку отнять, то в душе мужчины возникнет зияющая пустота, каковую, по Аристотелю, природа не терпит. Древний ученый муж был прав: вакантное место рано или поздно, но неизбежно займет водка. Или другие женщины. Иногда — то и другое сразу. Не нужно ревновать мужчину к его любимой игрушке, пусть себе тешится.

Постоянной женщины у Сергея не было, а вот любимая игрушка была: спиннинговая рыбалка. К аристократической ловле нахлыстом он не пристрастился, посиделки на берегу пруда с удочкой презирал как занятие бездельников, неспортивных методов лова сторонился. Любил съездить в выходные на водохранилище за щукой или судаком, а если мечталось о форели или о ночлеге в тепле, то и на частный зарыбленный пруд. Немного осталось рыболовных хозяйств в Московской области, да и в прилегающих областях тоже, где Сергей не побывал бы со своим спиннингом и увесистым ящиком с блеснами. Были тут и колебалки, и вращалки, и всевозможные воблеры, попперы, твистеры, джиги, джерки, и еще многое, без чего рыба прекрасно обошлась бы, а рыболов — нет. Еще большее количество снастей оставалось дома, и стены квартиры были увешаны фотографиями, изображающими Сергея с разнообразными трофеями. Вот он держит обеими руками громадную щуку, свирепо разинувшую пасть, вот он лежит на травке и кажется коротышкой по сравнению с разлегшимся рядом усатым сомом, а вот Сергей с друзьями, и все гогочут: только что из озера был выловлен громадный ржавый гаечный ключ с привязанным к нему обрывком веревки — наверное, служил кому-то якорем. За веревку и поймался.

Куда поехать — вот вопрос. Мещерские озера? Валдай? Или махнуть в Астрахань, истинный рай для рыболова? А может, раздухариться и отправиться в сибирскую глухомань за тайменем? Адское искушение. Но без компании трудно, а где она, компания? Кто где. Один на Черном море пузо греет, другой занимается тем же на критских пляжах, третий работает, проклиная жару, и отпуск у него осенью, а четвертый жениться собрался, приспичило…

И тут же, как в воду глядел, позвонил Иван Шаповаленко, институтский друг. Не желаешь ли, мол, присоединиться? Водный поход. Нет, не в Сибирь, а на Кольский. Через неделю. Подумай, а? У нас тут на одном катамаране некомплект, трое всего. Не все же тебе спиннингом махать — веслом помашешь. Ха-ха. Нет, ну и спиннингом тоже, конечно. Будешь у нас штатным рыболовом. Хариус, кумжа, щука. А знаешь, какая щука на Севере? Думаешь, она тиной пахнет? Ага, как же. В копченом виде — язык проглотишь. Но главное там хариус, конечно. Что?.. Лицензию купим, на что нам разборки с рыбнадзором? Что-что?.. А не надо тебе никакого снаряжения, кроме рюкзака и спальника. Все остальное будет. Маршрут? Да нет, не самурайский маршрут, ничего особо сложного… Ну так как? Подумаешь? А чего тут думать?..

Иван был маньяк, его игрушками еще в студенчестве были речные пороги в северном безлюдье. Он и жену себе нашел такую, для которой только в походе и жизнь, а в Москве — выживание. Их сыну было пять лет, и первый свой поход он совершил, еще не умея ходить, а второй — еще не просясь на горшок. Родители выращивали из сына чудовище, для которого река без порогов — просто канава и лес не лес, если он не тайга.

Ясно было: Иван ни за что не позвонил бы, будь в сборе вся его компания маньяков. Наверное, на сей раз кто-то не смог присоединиться. Вот Иван и кинулся обзванивать тех, кто в принципе способен отличить весло от компьютерной мыши. Грести втроем на четырехместном катамаране, наверное, неудобно…

То ли лестное предложение, то ли несколько обидное — сразу и не разберешь.

И не надо разбираться.

Уже хотелось ехать. Сергей сказал «подумаю» лишь в силу привычки тратить на мало-мальски серьезные решения более одной минуты. Глубоко в душе нежно запели скрипки и флейты. Плеск воды! Водовороты за веслом. Белые ночи. Суматошные всплески рыбы, заглотившей приманку! Посиделки у костра!

Романтика, однако.

До Кандалакши добрались на машинах за двое суток. Тубус со спиннингами торчал из заднего бокового окна. Оставив личный транспорт, наняли помятый автобус с изображением розовой пантеры на боку и покатили к реке. На грунтовке начали считать подосиновики по обочинам. Сбились со счета. Грунтовка завела в заболоченный лес. Накрапывал дождь. Автобус выл, буксовал, швырял из-под колес грязь, и пантера уже не была розовой. Дважды останавливались и высылали Ивана на разведку: та ли грунтовка? Оказалась — та. Приехали.

Первым делом Сергею захотелось укатить обратно. Холодный дождь перестал накрапывать и полил всерьез. Вершины елей цеплялись за перегруженные ледяной влагой облака. К лешему такую романтику! Сначала ставили тент, потом таскали под него неподъемные рюкзаки, потом принялись ставить палатки. Почва хлюпала и пузырилась. Покончив с палатками, эти ненормальные с шуточками и прибауточками приступили к сборке плавсредств. Пришлось помогать — иного поведения здесь не поняли бы. Потом пришлось искать, пилить и таскать дрова. Какая уж тут рыбалка! До ужина Сергей не имел свободной минуты, а после — сил. Звенело в ушах от радостных воплей малолетнего чудовища — Иванова отпрыска. Этот хомо супер ощущал себя в своей стихии.

Утром дождь сделал паузу, но с Хибин по-прежнему тянуло холодной сыростью. В озерной воде Сергей рассмотрел свою веснушчатую белобрысую физиономию, а помимо нее — только дно, безжизненное, как марсианская пустыня. Ни водорослей, ни мальков. Ледяная вода казалась дистиллированной. Птицы, и те не летали над озером. Вызвав смех, Сергей поинтересовался, не море ли это Лаптевых.

Минуло еще два дня, наполненных борьбой за жизнь. Сергей скучнел. Под проливным дождем проходили какие-то озера и какие-то пороги, где гребцов заливало по грудь, а пена била в морду. Капитан орал команды — Сергей не понимал их. На пороге Падун он выпал за борт и, вероятно, утонул бы, не зацепись ступня за коленный упор. Утром — загрузить катамаран. Вечером — разгрузить катамаран.

Найти сухие дрова, растущие почему-то в такой дали, что замаешься пробираться туда по тайге, — а ведь потом еще валить сушину, пилить ее на части и переться обратно с бревном на плече! Комарье и гнус — тучами. Свежее медвежье дерьмо невообразимых размеров лежит прямо на тропинке. Р-р-романтика!

Иван ободрял: мол, погода обязательно пойдет на поправку, медведь летом сыт ягодами и на людей не нападает, а впереди такие пороги, что пальчики оближешь, и еще озеро, где на скальном острове древние саами оставили петроглифы…

— Чего оставили?

— Петроглифы. Выдолбили на скальном выходе контуры разных зверей и людей.

— Зачем?

— Из религиозных побуждений. Продвигались на север вслед за кромкой ледника и мечтали, наверное, что тут мигом появится зверье: олешки там всякие…

— Глупости, — буркнул Сергей. — Делать им было нечего — мечтать. Фантасты какие!.. Назови мне хоть одного фантаста-лопаря. Я знаю, зачем они на самом деле долбили камень.

— Ну и?..

— Они грелись.

Иван ржал. Сергей стучал зубами.

На третий день наметилось улучшение: встали на дневку. Шумела река, впадая в очередное озеро длинным порогом. Мрачные ели исчезли, сменившись веселым сосняком. Облачность рассеялось, открыв наконец Хибины — скорее холмы, чем настоящие горы, но с пятнами снежников на склонах. Это в августе-то месяце! Какой дурак выдумал байку про глобальное потепление?! Вот они — зародыши будущего глобального ледника. Отсюда и поползет.

— А чтой-то мы рыбу не едим? — поинтересовался за завтраком Иван.

И вот Сергей стоит по пояс в воде. Над ним — комариный столб. Вода обжимает резиновые штаны, и рыбаку кажется, что он вмерз в глыбу льда. А еще кажется, что в такой воде могут жить только пингвины.

Озеро — нулевой эффект. Заливчик в конце порога — нулевой эффект. Даже меньше, чем нулевой, поскольку потеряна хорошая блесна — фирменный «меппс», не китайская подделка. Чуть выше вдоль порога — нет ничего.

В море Лаптевых, наверное, больше рыбы!

— Сходи в начало порога, — посоветовал Иван. — Знаешь, где спокойная вода становится текучей. Там, бывает, стоит хищник. Не, я с тобой не пойду, у меня левый баллон травит, клеить буду…

Сергей пошел. Порог был с полкилометра длиной, по его берегу шла тропа. Справа — кустарник стеной, слева — беснуется вода, а под ногами… под ноги только и смотри, не то покалечишься. Маленькие камни торчат, как драконьи зубы, большие — как надолбы. И все до единого скользкие, будто намыленные! Противопехотное заграждение, да и противотанковое тоже. Ни немцы, ни финны сюда в войну не дошли, а дошли бы — не обрадовались.

Он осатанел, пока доплелся до начала порога. Дважды падал. Изрыгал хулу по адресу природы, Ивана и — самокритично — в свой собственный адрес. Но дошел — и был вознагражден.

Ах, как поет душа спиннингиста, когда в толще дивно прозрачной воды, неся во рту золотистый лепесток блесны-вращалки, едет к берегу уловленный хариус, встопорщивший плавник-парус! Один, второй, третий… десятый! И какие здоровенные! После двенадцатого Сергей решил, что на сегодня хватит. Кукан весил килограммов семь, а самая крупная рыбина тянула, наверное, на килограмм. Есть-таки счастье в жизни! Оно существует!

Пробираясь вдоль порога к биваку, он внимательно смотрел под ноги — потому и обнаружил опасность нюхом. В ноздри ударил тяжелый и резкий запах зверинца.

Сергей замер. Поднял голову. Прислушался: не хрустнет ли где ветка?

Нет, не хрустит… Хотя что услышишь за шумом порога? Бурлит, сволочь.

С минуту Сергей простоял на месте, дрожа и соображая. Слева в кустах кто-то был, и, скорее всего, этот «кто-то» был не «кем-то», а натуральным медведем. Чем больше зверь, тем сильнее он воняет, скунсы не в счет. Человек в этих зарослях запутается в два счета, а медведь проломит их с легкостью. Выскочит вдруг — и что делать?

Бросать людоеду рыбу, а самому прыгать в порог. Он хоть и длинный, да не самый убийственный, авось не размолотит в кашу. Не должен. Как там говорил Иван? Если свалился в пороге с судна — плыви на спине ногами вперед и не дергайся. Да, но то в спасжилете…

Додумать Сергей не успел, а если бы и успел, то все равно пришел бы к выводу: иных вариантов нет. И когда слева пугающе затрещали кусты, он швырнул спиннинг в одну сторону, кукан в другую и в два прыжка оказался…

…на сухом песке. Над головой пылало обжигающее солнце. Было очень жарко.

Чтобы сойти с ума, нужно какое-то время. У Сергея его не было — или ему лишь казалось, что не было. Он просто взвизгнул и забарахтался в горячем песке вместо холодной воды. Немедленно и жестоко в кожу впились колючки сухих стелющихся растений.

Сколько времени корчился Сергей на песке, он и сам не сумел бы сказать. Впоследствии ему казалось, что очень недолго. Он почти убедил себя в том, что сразу осознал, где находится. Точнее — где не находится в своем капроновом обмундировании и резиновых штанах. На Кольском полуострове он не находится, потому как где Кольский, а где жаркие пустыни?!

Поняв это, он испугался вторично. И сильнее, чем в первый раз.

В полукилометре от Сергея на выкрашенной под цвет песка дозорной вышке скучали двое. Старший, одетый в хорошо известную обитателям Центрума пограничную форму с двумя шевронами на рукаве, чутко дремал, привалившись спиной к ограждению и сдвинув кепи на лоб. Второй пограничник, одетый так же, но с одним шевроном, держась в тени и медленно поворачиваясь по часовой стрелке, вел круговое наблюдение. Несмотря на темные очки, он щурился от яркого света. Посередине площадки на высокой треноге скучал пулемет. Четырехскатная дощатая крыша защищала от солнца лишь его казенную часть, а на стволе висела линялая тряпка. Все равно пулемет раскалился так, что не притронешься.

Сухая пустошь, чего уж там. Дозорные сменяются здесь через шесть часов, и каждой паре дозорных полагается бидон с водой. Иначе не выдержать.

Поганое место. Но бывают местечки и похуже.

Двухшевронный пограничник засопел носом. Одношевронный быстро оглянулся на него: не свалится ли с вышки, если совсем заснет? Были прецеденты. Но старший в дозоре лениво дернул щекой, показывая: не спит.

Тогда одношевронный посмотрел на часы. До смены оставалось три часа сорок минут.

Ох, жизнь…

Признан непригодным к оперативной работе — терпи, страдай. Оперативники, может, больше страдают, зато им не так скучно. Через год надо будет вновь подать рапорт…

Он потянулся к бидону.

— Не пей, — сквозь зубы проговорил старший, не раскрывая глаз. — Терпи, сколько сможешь, потом позволь себе три маленьких глотка и снова начинай терпеть. Так легче будет.

— Мне уже не терпится.

— Это тебе так кажется. Оттого-то у тебя спина мокрая и подмышки хоть выжимай. Думаешь, потному легче?

Одношевронный замолчал. Бросил страстный взгляд на бидон, шевельнул наждачным языком, сглотнул всухую.

Продолжив наблюдение, он теперь медленно поворачивался против часовой стрелки — для разнообразия.

И вдруг — икнул от неожиданности.

— Погляди-ка…

Через два бархана, на третьем извивалось на песке нечто человекообразное.

Двухшевронный разлепил веки и надел темные очки. Вгляделся — сперва так, потом через бинокль.

— А, ерунда, — сказал он, без спешки разворачивая пулемет. — Контрабандисты дрессируют нового проводника. Слышь, тряпку сбрось.

— А может, наши?

— Если наши, то почему он без инструктора?

— А если контрабандисты, то почему один?

— У них по-всякому бывает, — сказал двухшевронный, передвигая прицельную планку на нужное деление. — Шайка шайке не указ, общих правил у них нет. А может… — Он задумался. — Может, это вообще уникум-самородок, сам сюда попал, своей волей. Говорят, такое бывает. Видишь, бесится. Ни шиша не понимает, значит. И все же, — он взял цель на мушку, — порядок должен быть…

Но прежде чем он успел согнуть палец на спусковом крючке, цель исчезла.

— Ну вот… — разочарованно протянул одношевронный.

Его старший товарищ все-таки дал короткую очередь — так, для порядка.

— Ничего не «вот», — сказал он. — Молодой ты еще, службы не понимаешь. Я же говорю: ерунда. Вот ежели шайка сюда сунется, да с оружием, да ночью, когда ни хрена не видно, тут уже будет не ерунда. А этого надо было пугнуть… Вот что, давай-ка водички попьем. По три маленьких глотка, не забыл?

— Помню… А сообщать об инциденте будем?

— А как же! Наши на заставе пальбу, поди, услышали…

Молодая медведица вовсе не собиралась нападать на Сергея. Как большинство зверей ее породы, она сторонилась двуногих и не приближалась к местам их скоплений в каменных либо деревянных прямоугольных сооружениях, а наезженные дороги пересекала лишь в крайнем случае. Иван был прав: начиная с конца июля медведица питалась главным образом ягодами, благо черники, голубики и морошки в лесах и на болотах созрело предостаточно. Но ягодная диета рано или поздно надоедает даже медведю, как гораздо быстрее она надоела негру Джиму на острове Джексона. Иногда кое-чем можно было поживиться на озерном берегу, после того как пропахшие дымом двуногие, переночевав, паковали в тюки свои матерчатые домишки и уплывали вниз по реке. Медведица научилась вылизывать консервные банки, с аппетитом поедала выброшенные под куст остатки каши. Но рыба!..

Медведица знала ее вкус. После весеннего разлива, затапливающего низкие острова, на них оставались озерки глубиной по колено. Переплыв на такой остров, медведица оставалась там до тех пор, пока не вылавливала всех до единого щурят. К середине лета этот источник пищи иссякал.

И вот — знакомый, манящий запах…

Она рискнула выйти из укрытия. Двуногий с невнятным воплем сиганул в воду, и вся его добыча досталась медведице. Она могла бы преследовать человека в быстрой мелкой воде, но зачем? Ну их, этих двуногих. От добра добра не ищут.

Она с наслаждением понюхала связку рыбы и принялась жадно есть. Речной порог уносил барахтающегося двуногого, но последний больше не интересовал медведицу. Она не обратила внимания на то, что двуногий внезапно исчез, а спустя полминуты вновь явился ниоткуда и понесся, влекомый потоком.

Мелочь, не стоящая медвежьего внимания.

— За город желаете? — спросил извозчик.

— За окраину, недалеко, — уточнил Теодор.

Лошадка рысила довольно бодро, коляска катилась мягко. Вскоре и впрямь выехали из города. Мостовая кончилась, пошла хорошо укатанная грунтовка. По обе ее стороны расстилались консервные плантации. Сладкие, с приятной кислинкой, плоды консервного кустарника, одетые в плотную кожуру, отличались изумительной лежкостью, поэтому никого не удивляло, что жестяные, фабричного производства, банки с пищей также именуются консервами. Сейчас плоды на деревьях только завязывались, и земля была розовой от опавших лепестков. Дней через сорок кусты сбросят созревшие плоды и пожелтевшие листья, умрут и вновь зазеленеют, воскреснув. У растений свой цикл смерти-возрождения, но жизнь, обновляясь, торжествует везде и всюду.

Против воли Макс залюбовался лепестками. Плантация еще не была природой, но была ее подобием. Но случается, что и подобие бывает не хуже оригинала. «Надо бы Марту сюда вытащить», — подумал он и вспомнил, что с Мартой, пожалуй, кончено. Или все-таки дать ей еще один шанс?

— Если желаете еще дальше, то за дополнительную плату, — сказал извозчик, проехав с километр. — Рядились-то не так…

— Спасибо, мы уже приехали. Ждать не надо.

Расплатившись, Теодор весело соскочил на дорогу.

Вылез и Макс. Извозчик развернулся и укатил в город, удивляясь, наверное, седокам, выбравшим столь странный маршрут. Вокруг не просматривалось никаких строений, и дорога, сколько хватал глаз, была пустынна.

Чем не место для ограбления или еще чего похуже? Макс на всякий случай насторожился.

А Теодор весело помахал ему: за мной, мол, — и двинулся по розовым лепесткам меж кустов. Шел аккуратно, стараясь, чтобы ветки кустов не цеплялись за пиджак, а иные веточки и придерживал, чтобы не хлестнуть ими Макса. Отошли шагов на сто и остановились в ничем не примечательном месте.

— Это здесь? — саркастически осведомился Макс.

— Это где угодно, — хмыкнул Теодор. — Я всего лишь не хотел, чтобы нас было видно с дороги. Ну-с, мне пора переодеться.

— Зачем, простите?

— Не думаете же вы, что в том мире, куда мы отправимся, носят то же самое, что здесь! Я не хочу, чтобы на меня пялились, как на диковинную птицу.

Из саквояжа появились две бесформенные куртки болотного цвета с разводами, две пары ужасающих штанов того же колера и странная обувь. Теодор без промедления принялся снимать свой приличный костюм. Макс только моргал.

— А вам, кстати, тоже надо переодеться, — сообщил Теодор, снимая брюки и прыгая на одной ноге.

— Виноват, я не собираюсь… — пробормотал Макс, отступив на шаг.

— А посмотреть иные миры вы собираетесь? — рассердился Теодор. — Убедиться в том, что новоприбывшие несут не бред, а истину об иных мирах, вы собираетесь? Чего ради вы согласились поехать со мной, как не для того, чтобы лично поглядеть на соседний мир? Для кого я тащил все эти вещи?..

— Да, но…

— Никаких «но». Или вы сейчас же переодеваетесь вот в это, или одно из двух: либо вы возвращаетесь в город и начинаете горько жалеть об упущенной возможности, либо я беру вас с собой в том, в чем вы есть, — а это небезопасно. Можно, правда, переодеться на той стороне, но здесь будет разумнее. Ну? Что вы решили?

— Ничего… — Макс колебался.

— Так решайте скорее! У вас много свободного времени? Лично у меня его мало!

Нет, не походил Теодор на грабителя. Любитель плоских шуток? Тоже вряд ли… Еще немного поколебавшись, Макс снял пиджак и принялся развязывать галстук.

С одеванием возникли проблемы. Теодор помог справиться. Сам он теперь выглядел редкостным чучелом, и Макс, понимая, что сам выглядит так же, ощущал себя полным идиотом.

Оба костюма Теодор, тщательно сложив, убрал в свой объемистый саквояж, но прежде достал с его дна несколько металлических деталей зловещего вида. Щелк, щелк, щелк — и собрал из них коротенький карабин с непропорционально длинным вместилищем для патронов, торчащим из ложа вниз.

По спине Макса пробежал холодок. А Теодор повесил оружие на плечо и ухмыльнулся.

— Попробуем просто так сначала. Но если не получится…

Не договорив, он уставился на ближайший консервный куст. Несколько мгновений напряженно смотрел, затем сделал некий пасс рукой — и обмяк.

— Просто так не выходит. Ударьте меня по щеке.

— Что?

— По щеке меня ударьте. Так надо.

Макс покосился на карабин Теодора. Теперь у него не осталось сомнений: он имеет дело с сумасшедшим. Говорила же Марта, твердили и другие здравомыслящие люди: поиск странного до добра не доведет…

— Я сегодня уже умирал, — мягко сказал он, стараясь не терять достоинства. — Поверьте, я не имею никакого желания умирать сегодня второй раз. Если вам нужна моя одежда…

— Не нужна! — рявкнул Теодор. — Бейте!

— Но я не хочу…

— А увидеть другой мир вы хотите? Тогда бейте. Ну?

Раскрытой ладонью Макс легонько шлепнул Теодора по щеке. Тот только фыркнул.

— Сильнее! Изо всех сил! Смотрите, как надо!

От оплеухи Макса качнуло. В голове будто что-то взорвалось. И в ответ на обиду и боль сработал рефлекс, нормальный рефлекс взрослого мужчины: нападают — дерись. И Макс, уже не думая о том, как неприятно умирать, вернул Теодору полноценную плюху — даже рука заболела.

Теодор зарычал. От бешенства он стал белым, только левая щека краснела, как спелый помидор. Он даже схватился за свое оружие — тоже, наверное, рефлекторно, и Макс ожидал самого худшего, но Теодор лишь выругался на непонятном языке и вновь стал смотреть на куст. Движение рукой в воздухе — и куст заколебался, как воздух над газовым рожком. Подобрав ком земли, Теодор швырнул его в куст. Ком исчез. Куст перестал колебаться.

— Ну что, убедились? Было — и пропало. Но не совсем пропало, а просто ушло в соседний мир. Если привязать какой-нибудь предмет к веревочке и швырнуть его во Врата, а затем вытянуть обратно, пока Врата открыты, то ничего страшного с предметом не случится, и с живым человеком тоже. Входит и выходит, как говорил один философски настроенный персонаж. Желаете взглянуть сами?

Макс колебался.

— Ну же, решайтесь, наконец!

И Макс решился.

— Только сначала вы…

— Чудак человек! — зло рассмеялся Теодор. — Да если я войду во Врата, они же за мной сразу закроются! Пока я здесь, я могу открыть их и держать. Открою — сразу идите и ничего не бойтесь, там чисто. Только это быстро делать надо, долго держать Врата я не смогу. Тут сила нужна и настрой. Может, мне еще одну плюху придется стерпеть… Ладно, открываю!

И когда куст вновь как бы заколебался, Макс шагнул прямо в него.

Вскоре после того как Сергей описал в своем блоге случившееся с ним происшествие (в юмористическом духе, конечно), забанил двух хамов, посоветовавших обратиться к психиатру, и отклонил предложение какого-то графомана писать в соавторстве фантастику, он нашел новую работу. Случилось это так.

— Алло, я говорю с Сергеем Коханским?

— Да. Кто это?

— Меня зовут Родион Романович…

— Раскольников? — хихикнул Сергей.

На том конце мобильной связи помолчали.

— Надеюсь, вы начитаны в более широких пределах? — последовал вопрос.

— Н-ну, Бабеля с Бебелем не путаю. А в чем дело?

— Возможно, я смогу предложить вам работу, — сказал неведомый Родион Романович. — Разумеется, в том случае, если вы для нее подходите. Вы готовы встретиться?

— Кто вы?

— Я же сказал: Родион Романович.

— Хм. Допустим. А дальше?

— А дальше вы узнаете при встрече, если согласитесь на нее. Встретиться можно, например, в летнем кафе напротив вашего дома. Через четверть часа вас устроит? Я помашу вам рукой. Не захотите общаться — просто уйдете, и никаких претензий с моей стороны не будет. Но на вашем месте я бы выслушал, что вам предлагают. Работа, смею вас уверить, интересная и достаточно прибыльная.

— Насколько достаточно? — саркастически осведомился Сергей.

— Хватит и на жизнь, и на некоторые излишки. Само собой разумеется, если вы нам подойдете. И только после курса обучения. Во время обучения — стипендия.

До этих слов Сергей полагал, что его пытаются втянуть во что-то крайне сомнительное, и лишь гадал: почему именно он? Услыхав про стипендию, он и вовсе потерялся. Преступники обычно стипендий не платят.

— А если я вам не подойду?

— Тогда полный отказ от претензий с обеих сторон и небольшая денежная компенсация вам за беспокойство.

— А если вы мне не подойдете?

— То же самое.

— Но…

— Если боитесь, то запишите мой голос на диктофон, оставьте на столе записку и вызовите приятеля, чтобы он незаметно сфотографировал меня. — Последовал смешок. — Неужели вы полагаете, что можете представлять интерес для криминальной структуры? Спешу предупредить следующий вопрос: к госбезопасности я тоже не имею отношения. У нас чисто коммерческая фирма.

— А…

— Подробности при встрече. Если вы на нее согласны, конечно. Ну так что, ждать мне вас?

— Ждать, — решительно ответил Сергей.

Никакой записки он оставлять не стал и приятеля не вызвал. Это выглядело бы глуповато.

Правда, если подумать, согласие на встречу с незнакомым типом, решившим вдруг предложить Сергею (почему ему?) работу (какую?), выглядело, возможно, не менее глупо. Но об этом Сергей размышлять не стал.

Не догадывался он и о том, насколько круто меняет сейчас свою жизнь.

С людьми это иногда случается. Не со всеми, конечно. Кто-то выбирает привычный покой, кто-то — наоборот. А безработному легче ухватиться за шанс. В конце концов, каждый — сам творец своей судьбы. Разве нет?

Какова будет та судьба — это уже совсем другой вопрос.

Сергей пересек улицу и оказался возле кафе. Лето еще держалось, и установленные на асфальте столики под полосатыми зонтами продолжали приносить владельцу доход. Человек, одиноко сидевший за крайним столиком, приветливо помахал Сергею рукой.

— Здравствуйте. — Чуть привстав, он протянул руку. — Я Родион Романович. Присядете?

Сергей присел.

— Я заказал кофе и бутерброды, сейчас их принесут. Впрочем, если вы желаете пива…

— Не желаю, — мотнул головой Сергей.

— Ну и прекрасно… А вот и кофе!

Потрепанная официантка появилась кстати — пока она перемещала с подноса на стол чашечки с кофе и блюдо с бутербродами, Сергей изучал Родиона Романовича. Средних лет. Темноволосый. Намечающиеся залысины, легкая седина. В парикмахерской был совсем недавно, причем у неплохого мастера. Очень хороший, но не чрезмерно дорогой серый костюм. Видно, что одеваться мужик умеет, а внимание к себе привлекать не любит. На пальцах ни колец, ни перстней, заколка для галстука изящная и даже вроде золотая, но без камней и не массивная. Вежлив. Аккуратен. Умен — по глазам видно. По ним же видно, что он не собирается немедленно поставить собеседника ниже себя, хотя жестким быть умеет. Что ж, послушаем, что он скажет…

Родион Романович пригубил кофе. Поморщился. Отставил чашечку.

— Я слушаю, — напомнил Сергей.

— Итак, Сергей Анатольевич, как я уже говорил, мы намерены предложить вам новую работу. Точнее — попробовать себя на новом поприще. Мы в курсе, что на данный момент времени вы свободны. Если вы нам подойдете, то вам уже не придется искать новое место. Вы готовы попробовать?

— Хм. А если мне не подойдет ваша работа? И вообще — кто это «мы»?

Родион Романович улыбнулся.

— Отвечаю по порядку. После ознакомления с вашим блогом я был уверен процентов на семьдесят, что вы нам подойдете. После телефонного разговора с вами — примерно на восемьдесят. А в данный момент я уверен в этом процентов на девяносто пять. Думаю, что и вам у нас будет интересно. Теперь второй вопрос. «Мы» — это сообщество людей, занимающаяся определенной деятельностью… Группа на ладан дышащих фирм, живущих преимущественно мелким посредничеством. Это для отвода глаз. На самом деле главное поле нашей деятельности — перевозка грузов…

— Наркотиков?

— Хорошо, что вы спросили. Ни боже мой. Никаких наркотиков, никакого оружия, никаких драгметаллов или камней, никаких радиоактивных веществ, никакой опасной микробиологии. Да, и никакого шпионажа тоже. Мы не нарушаем российских законов… во всяком случае не настолько, чтобы рисковать угодить за решетку. С этим у нас строго. Здравый смысл, знаете ли.

— Тогда что же вы перевозите? Или секрет?

— От вас — какие секреты? К примеру, в последнюю переправленную партию груза входили радиодетали…

— Не понял.

— Радиодетали. Самые обычные, какие продаются в магазине «Чип и дип». Только мы берем их оптом со склада, на чем экономим… Это ведь законно?

Сергей кивнул.

— Далее: несколько десятков килограммов генно-модифицированного высокоурожайного пшеничного зерна, устойчивого к засухе и вредителям. Сорт известный, имеется на рынке, но мало кому нужен: обыватель боится. Тоже законно?

— Пожалуй.

— Третье: лекарства. Опять-таки самые заурядные лекарства, свободно продающиеся в аптеках. Это законно и гуманно. Нет?

— Возможно…

— И четвертое: техническая документация. Радиотехнические и электронные схемы плюс чертежи дизельного двигателя на четыреста лошадиных сил, переделанного под горючее на основе растительного масла. В чем тут криминал?

— Э-э… — протянул Сергей. — Насчет дизелей я…

— Этот дизель устарел более полувека назад, — пояснил Родион Романович. — А что касается топлива, то самый первый дизельный двигатель в мире работал не на соляре, а на рапсовом масле. Вижу, вы этого не знали. Можете проверить — вдруг я лгу? А можете поверить на слово: никакой технической новизны наш дизель не содержит в принципе.

— Тогда… — Сергей механически отхлебнул из чашечки. Вполне приличный «эспрессо», и чего этот Родион Романович морщился? — Тогда… куда вы все это перевозите? И кому нужно такое дерьмо?

— Еще более правильный вопрос. То, что для одних дерьмо, для других сокровище. Капитан Кук торговал с полинезийцами гвоздями и цветными бусами. А мы доставляем грузы в Центрум.

— Куда?

— В Центрум, или Центральный мир, — я не имею в виду витаминные таблетки с тем же названием. Туда, где вы побывали сами — если, конечно, вы не сочинили всю эту историю с медведем, чтобы развлечь читателей вашего блога. Но ведь вы ее не сочинили, не так ли? Кстати, а зачем вы вообще рассказали об этом случае в блоге?

— Надо же о чем-то туда писать, — хмыкнул Сергей.

— Я так и думал. Однако примите совет на будущее: поменьше саморекламы. Мы наткнулись на ваш блог во многом случайно — и так же случайно на него могут наткнуться пограничники.

— Какие еще пограничники?

— Пограничники Центрума. Наши естественные противники. Видите ли, по их мнению, мы — контрабандисты, причем злостные. Как увидят — дергаются, а бывает, и стреляют.

— А вы?

— А мы и есть контрабандисты. Какой смысл отрицать очевидное? Но от нас людям польза.

— Я не о том. В вас стреляют — а вы?

— Случается. Но чаще проскальзываем незамеченными.

— Хм, значит, законы вы все-таки нарушаете? Хотя бы в этом вашем Центруме…

Уесть Родиона Романовича не получилось. Он просто пожал плечами.

— Там много законов. У каждой территории — свой. У железнодорожников — свой. У бандитов — свой. У хуторян и кочевников вообще никаких законов, только обычаи. А у пограничников — свой закон. Какой-нибудь да нарушишь. Но дело того стоит. Я вас заинтересовал?

— Еще не знаю…

— Понимаю. — Легонько кивнув, Родион Романович взял бутерброд. Критически осмотрел его и вернул на блюдо. — Понимаю, потому и не тороплю с ответом. Вам еще многое непонятно, и мне, кстати, тоже. Вы не находите, что теперь мой черед задавать вопросы?

— Спрашивайте.

— Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о вашем путешествии на Север с самого начала. Эпизод с неудачной рыбалкой осветите как можно подробнее.

— Рыбалка как раз была удачной…

— Ну-ну, не цепляйтесь к словам. Я слушаю.

— Значит, так…

Почему бы и не рассказать? Постепенно увлекшись, Сергей изложил все, что помнил о походе: и о медведе, и о том, как прямо из пустыни вновь выпал в порог и едва не утонул, но все-таки не утонул, и о том, как следующим утром, вооружившись на всякий случай топором, вернулся за брошенным спиннингом, и о чудесной ловле хариуса на Жемчужном плесе после Семиверстного порога, и о жареных грибах, надоевших под конец маршрута, и о насквозь просвистанных ветрами озерах, и о сломанном весле, и о петроглифах, и даже о небольшой треске, пойманной в Белом море на самую заурядную блесну-колебалку. Родион Романович слушал внимательно, временами побуждая к продолжению рассказа уместными вопросами. Крепло ощущение, что ничего нового из рассказа он не почерпнул, однако слушал без видимой скуки. Сверял с блогом, что ли?

А под конец вынул распечатанный на принтере космический снимок.

— Тот порог?

Разрешение было не ахти, но место опознавалось уверенно. Вот одно озеро, вот другое, между ними порог, а вот тут удобная для бивака полянка. На ней и стояли…

— Тот.

— Вот вам фломастер. Можете показать место, где вы открыли Проход? Хотя бы приблизительно.

— Здесь. Точно не скажу, но в этих пределах… — Сергей очертил кружок. Затем выпучил глаза. — Да, а что значит «я открыл»?

Родион Романович улыбался чуть снисходительно, но в общем по-доброму.

— Это значит, что именно вы открыли Проход в Цен-трум. Судя по вашим словам, вы оказались на Сухой пустоши или, может быть, в барханнике к югу от Белого хребта. Гор там на горизонте не было, не заметили?

— Вроде не было. По-моему, вышка какая-то была…

— Значит, Сухая пустошь. А вы, по-видимому, решили, что вас занесло в Сахару или Каракумы? Нет, Сергей Анатольевич, вы были в Центруме, причем не в самом приятном его месте. Но это не имеет значения. Главное — вы латентный проводник. Вы всегда им были, а в критический момент сумели стать реальным проводником. Это качество можно развить. Желаете?

— А… если нет?

Теперь Родион Романович усмехался довольно обидно.

— Что ж, если вам по душе планктонная жизнь, то всегда можно найти работу в офисе. Будете являться на службу к установленному часу, терпеть давку в метро или пробки на дороге, соблюдать дресс-код, заниматься нелюбимой работой, а когда начальство не видит, исследовать сходимость пасьянса «Паук». Каждый рабочий день вы с нетерпением будете ждать шести часов, чтобы поехать домой, где тоже ничего интересного. Изо дня в день, из года в год вы будете убивать время — ваше время! И вы ужаснетесь, подумав о старости, когда вас неизбежно одолеют горькие мысли об упущенных возможностях. Ну как? Привлекательно?

Сергей молча покачал головой.

— То-то и оно. Вам выпал шанс круто изменить свою жизнь и притом сделать ее гораздо полнее. Что может быть лучше, чем прожить интересную жизнь? Многие идут к ней годами тяжких усилий, и не все доходят. Вам же она предлагается даром — берите! Ну и материально… не обидим.

Сергей продолжал молчать.

— Понимаю, — сказал Родион Романович. — Вы пытаетесь уловить, в чем тут подвох. Если я начну уверять вас, что никакого подвоха нет и в помине, вы мне, разумеется, не поверите. Сделаем так. Вы попробуете. Только попробуете и, если не понравится, сможете дать задний ход. Мы не слишком боимся распространения информации. Начни вы болтать — и вас тут же примут за еще одного чокнутого искателя аномальных зон, снежных людей, лох-несских чудовищ и барабашек. А кроме того, вы можете привлечь к себе внимание пограничников Центрума. Они работают в разных мирах, порой жестко… Вы умный человек и болтать не станете. Ведь так?

И пришлось признать: так. Экая сладкоголосая сирена с железной логикой! Собеседник умел выбрать нужные слова.

— А вы, — спросил Сергей, — тоже проводник?

Вместо ответа Родион Романович несуетливо оглянулся — не видит ли кто? — и уставился на столешницу. На его лбу выступили бисерины пота. Прошло несколько секунд — и воздух между чашечкой с остывшим кофе и блюдом с нетронутыми бутербродами как бы заструился. Если приглядеться — а время приглядеться было, — струение наблюдалось лишь в области не более десяти сантиметров диаметром. Подождав, Родион Романович брезгливо снял пальцами с крайнего бутерброда колбасный кружок и кинул его в струение.

Кружок исчез. Струение тоже. Родион Романович вынул платочек и промокнул лоб. Тем же платочком тщательно вытер кончики пальцев.

— Теперь колбаска в Центруме. Может быть, достанется какому-нибудь зверьку. Я все думаю: не тем ли же путем кто-то послал известной вороне кусочек сыра? Шучу. Кстати, вы в каких войсках служили срочную?

— Я не служил…

— Понятно. Значит, не имели отношения к погранвойскам?

— Ни боже мой. А что?

— Ничего. А к железной дороге?

— Тоже. Хотя… занимался лизингом вагонов.

— И то хлеб. Стало быть, вы знаете, что вагоны обычно движутся по рельсовому пути?

Сергей неуверенно хохотнул.

— А по чему же еще они могут двигаться?

— Бывает… — раздумчиво произнес Родион Романович. — Иногда, знаете ли, они движутся вниз по насыпи, а то и кувырком по воздуху. Когда сходят с рельсов.

Вроде опять шутил. А может, и не совсем шутил.

Глава 3. Адреналиновый

— Это что, клиника? — спросил Сергей, покрутив носом. В окруженном соснами здании, похожем по виду на загородный коттедж успешного бизнесмена, отчетливо пахло лекарствами и дезинфекцией.

— Частная, — пояснил Родион Романович. — Очень небольшая и очень хорошая. Надеюсь, в качестве пациента вы сюда не попадете. Здесь мы лечим тех, кого по тем или иным причинам не можем чинить легально. Бывают, знаете ли, случаи…

— Например?

— Например, огнестрельное ранение, полученное в Центруме… Но вы не волнуйтесь. Проводники сюда попадают редко: слишком уж они ценны для нас. Как вернется из Центрума группа, если проводник убит? Никак. Она застрянет там на неопределенное время, может быть навсегда. Каждый в группе прекрасно знает: самое ценное — проводник. Почти всегда он ценнее груза. Вас будут защищать, прикрывать собой и так далее, разве что нос утирать не станут. Вам просто не дадут рискнуть головой…

— А если я сам захочу рискнуть — дадут?

— Дадут по шее, — усмехнулся Родион Романович. — Повторяю: проводник слишком ценен. Хотя я привел вас сюда именно к проводнику… Алексей Захарович, вы не против?

Низенький человечек в бледно-зеленом халате, такой же шапочке и круглых очках на толстом носу с неохотой отвлекся от изучения сложных кривых на экране компьютера.

— К Фантому?

— Так точно.

— Бахилы наденьте.

Кивком головы Родион Романович пригласил Сергея следовать за ним. Пришлось и вправду надеть бахилы ради каких-нибудь двадцати шагов до крайней палаты направо по короткому коридору. В ней царил полумрак. На единственной койке, снабженной архитектурными излишествами медицинского назначения, лежал большой костлявый человек. Глаза его были закрыты, на подбородке росла щетина.

Острый нос напоминал горный пик, в ноздрю-пещеру уходила трубочка. От присосок и пластырей на теле больного шли многочисленные провода, и по экранам бежали кривые, похожие на колючую проволоку.

— Ну здравствуй, Стас, — негромко сказал Родион Романович.

Лежащий не ответил.

— Он не слышит, — чуть повернувшись к Сергею, пояснил Родион Романович. — Он уже третий год в коме. Лучший из всех проводников, каких я знал. Знаменитый Фантом, проводник-универсал экстра-класса! Не уберегся… Спас группу, открыл Проход, вышел сам — и упал. С тех пор… вот. Лежит здесь.

— Все-таки пугаете? — спросил Сергей.

— Какой мне смысл вас пугать? Уж гораздо логичнее было бы врать вам, что опасности ровно никакой. Но — зачем? Либо человек идет к нам, четко понимая все вероятные выгоды или издержки такого шага, либо он нам не нужен, и мы расстаемся… Но я привел вас сюда, чтобы вы кое-что увидели. Сейчас…

Он щелкнул выключателем. Зажегся плафон, стало светлее.

— Теперь глядите внимательнее. Хорошо бы еще пустить сюда немного дыма или пыли, но, по-моему, и так видно. Вот один, вот другой… что-то мало… А, вот и третий, на полу перед вами! Четвертый!..

Теперь Сергей увидел. Маленькие области такого же струения воздуха, в каком по прихоти Родиона Романовича сгинул кружок колбасы, окружали лежащего. Одна действительно располагалась прямо на полу, три других зависли между полом и потолком. Одна из них медленно дрейфовала. В самую крупную можно было засунуть руку.

— Это Проходы, — сказал Родион Романович. — Видите? Не знаю, какие сны видит Фантом и какие вообще сны могут присниться человеку в коме, но Проходы он генерирует постоянно. К счастью для него и для нас — очень маленькие, кто в Центруме их заметит? А в лучшие свои годы он, бывало, открывал Проход пятиметрового диаметра… Впрочем, сейчас для вас важнее другое: вы лично убедились, что проводник в принципе способен открыть Проход в Центрум и в бессознательном состоянии. Теоретически мы допускаем, что проводниками могут быть даже животные — естественно, имеющие достаточно развитый мозг и начатки сознания. Слоны, дельфины, шимпанзе — почти наверняка. Со временем мы, возможно, начнем исследования в этом направлении… хотя надо сказать, что раз уж среди людей талант проводника встречается весьма редко, то в животном царстве, несомненно, гораздо реже. В мире может просто не оказаться такого количества слонов, шимпанзе и дельфинов. И еще: чтобы открыть Проход, мало голого таланта и желания. Обычно не хватает и мотивации. Нужен определенный настрой — индивидуальный для каждого проводника. Скажем, вы, по всей видимости, адреналиновый проводник. Это не так плохо. Встречаются более экзотические варианты…

Сергей вопросительно взглянул на Родиона Романовича, но тот лишь чуть мотнул головой в сторону двери — пойдемте, мол. Ну и правильно. Долой больничный запах. Надоел. Глаза бы не видели зеленые халаты. Врач должен ходить в белом. Люди в белых халатах — звучит? Звучит. Когда белые халаты сменились зелеными, зачем?.. И в чем смысл?.. Будь его воля, Сергей разрешил бы носить зеленое одним лишь прозекторам.

Вновь оказавшись на природе, он глубоко вдохнул хвойный запах, с наслаждением изгоняя из легких больничный воздух. Уже попахивало осенью — так, чуть-чуть. Пройдет еще месяц, прежде чем березам и кленам захочется сменить зеленый наряд на желтые и красные тона. А пахло все-таки не летом. Не знойным летом. И не холодным летом Заполярья, и вообще не летом. Грибами, что ли? Лесной прелью?

Шелестел ветер. Толстые сосны казались умиротворенными и чуть-чуть печальными. Чувствовалось, что не сегодня завтра зарядят дожди.

Клиника находилась в ближнем Подмосковье. Где конкретно — Сергей не мог сказать. Ясно было лишь то, что поначалу ехали по Новорижскому шоссе, а значит, направление — западное, популярное у состоятельных людей. Смартфон с навигатором был сдан охране при въезде, и Сергей заявил, что больше не имеет при себе ни навигационных, ни связных устройств. Это было правдой. Кто знает, как здесь принято обращаться с чрезмерно любопытными?

Что захотят — сами скажут. И покажут все, что надо. Если держать глаза и уши открытыми, то соображалка подскажет остальное. Пока же — просто интересно.

И, по-видимому, безопасно, если соблюдать правила.

Относительно, конечно, безопасно…

А где она, абсолютная безопасность? Ее вообще нет, а для того, кому мало обыденности, нет тем более. Особенно если речь идет о проникновении в иной мир. Не в космос, не на дно глубоководной впадины, не на Эверест какой-нибудь — в иную вселенную! Это точно круче, чем космос. Многие ли отказались бы рискнуть?

Хм… вообще-то многие. Но тем хуже для них. Скучные убогие люди, что с них взять. Пусть живут как-нибудь, мечтая лишь о прибавке к жалованью. Биомасса — она и есть биомасса.

И каждому приятно найти зацепку, чтобы не причислить себя к ней.

Размышляя таким образом, Сергей шел вслед за Родионом Романовичем по лесной тропинке. БМВ остался в стороне, из чего следовал вывод: Родион Романович хочет еще что-то показать. Но Сергей помалкивал.

Его спутник тоже. Давеча при встрече в уличном кафе Родион Романович задал на удивление мало вопросов: вероисповедание (неубежденный атеист), сексуальная ориентация (гетеро), наличие хронических болезней (отсутствуют), политические убеждения (живи сам и давай жить другим, а политиков — топить в Марианской впадине). На вопрос о ближайших родственниках насторожившийся Сергей отвечать отказался, и Родион Романович, не настаивая, конкретизировал вопрос: можете ли свободно распоряжаться своим временем, скажем, исчезнуть на месяц-другой? Сергей ответил утвердительно.

На том и кончилось интервью. Положим, кое-какие дополнительные сведения Родион Романович мог почерпнуть из блога, но все равно было как-то странно.

Что-то подсказывало: процесс первоначального знакомства еще не завершен, он продолжается. С какой стати необычная корпорация должна пользоваться обычными методами привлечения новых кадров?

А неслабый у них тут участочек! Хоть грибы собирай, хоть в пейнтбол играй, хоть древесину заготавливай…

Еще недавно кощунственная идея насчет древесины не пришла бы Сергею на ум, но после похода с Ивановой компанией маньяков он придерживался убеждения: хвойных лесов мало не бывает. Взбесившейся воды — тоже.

Как в насмешку, зажурчало. Тропинка уперлась в горбатый псевдояпонский мостик над ручьем. Неведомый декоратор извратил его намерение течь спокойно, соорудив цепочку крохотных запруд с миниатюрными водопадиками. В ближайшую подпруженную лужу с громким всплеском бухнулась лягушка.

Смахивающая на коттедж клиника давно пропала за деревьями, когда впереди открылась еще одна поляна. Само собой, на ней тоже высился коттедж — повыше первого, трехэтажный. Сергея немедленно посетила мысль о том, что одни слова с течением времени девальвируются, другие же — наоборот. За слово «негодяй» когда-то без долгих разговоров протыкали шпагой на дуэли — теперь, скорее всего, лишь криво усмехнутся. Зато коттедж — лачуга средневекового английского бедняка — за несколько столетий здорово вырос, похорошел и нагло вперся в ту же смысловую нишу, что и «особняк». За обитателем смысловой ниши различался высокий забор, несомненно снабженный сигнализацией и находящийся под видеонаблюдением.

Тоже заурядное явление. Сколько в России таких заборов! Сколько охраны! Где бабло, там и камуфло, а как же иначе? В подобных местах Сергея всегда одолевала мысль: население страны поделилось на владельцев недвижимости и охранников, а те, кто ни то и ни другое, составляют несерьезное меньшинство. Дикая мысль — но закономерная…

Шагах в пятидесяти от коттеджа как раз трудилась бригада «несерьезного меньшинства»: с полдюжины рабочих занимались укладкой шпал. Шпалы были короткие, наверное, прокладывалась узкоколейка. Вот все шестеро потащили рельс — тоже какой-то несерьезный. Хрена лысого они справились бы с нормальной толстой рельсиной, пупки развязались бы. Ну точно — узкоколейка.

А зачем?

Сергей поморгал на ходу. Конечно, у богатых свои причуды, и если кому-то из них втемяшилось в голову опоясать свои владения железной дорогой и пустить по ней тепло-возик с одним-двумя вагончиками, то это его право. Гостей будет катать. Искусственные туннели сделает, перебросит через ручей виадук… Еще и кроликов разведет, чтобы гости палили в них прямо из вагонных окон, воображая себя на Диком Западе. При некотором насилии над воображением кролик, наверное, сойдет за бизона…

Но! Во-первых, не похоже, чтобы здесь бесились с жиру, занимаясь подобной ерундой. Во-вторых, почему рабочие кладут шпалы прямо на землю? Где подсыпка, где песок и щебень? Нет, если владельцу хочется, чтобы узкоколейка прослужила от силы один сезон, тогда, конечно, и так сойдет…

Все равно глупость какая-то.

Родион Романович уверенно направлялся к крыльцу. У первой ступеньки обернулся:

— Итак, вы готовы?

— Вы ведь уже спрашивали, — напомнил Сергей. — А я отвечал. Попробовать — да, готов. Мобильник сдал, другого нет. Ни о чем большем мы ведь не договаривались, так?

— Примерно так. Ну, прошу за мной.

Нельзя сказать, чтобы Сергею понравилось это «примерно». Однако он постарался не выдать своих колебаний.

— Родион Романович!

Они обернулись на крик; Сергей — с любопытством, Родион Романович — с недовольной миной.

Откуда только она появилась, эта девушка? Сергей мог поклясться: только что вблизи коттеджа не было никого, кроме рабочих. Однако вот — стоит позади и даже не запыхалась.

Судя по камуфляжу — из охраны. Невысокая, однако и не низенькая. Довольно стройная, хотя и крепенькая. Светлый хвост из-под кепи. Взгляд — ждущий, требовательный и чуть-чуть обиженный.

— Что тебе, Алена?

— Родион Романович, вы же обещали!

— Правда? Что же я тебе обещал, интересно?

— Попробовать еще раз…

От взгляда Родиона Романовича могло бы скиснуть молоко.

— Во-первых, почему ты бросила пост?

— Я не бросила. Сейчас не моя смена.

— Во-вторых, что изменится, если мы попробуем еще раз? Пробовали уже.

— Тогда я была не в форме.

— Десять раз подряд не в форме?

— Не десять, а только восемь…

— В-третьих, я занят. Не видишь?

Сергей не возражал бы познакомиться поближе с такой девушкой — и не видел никакой возможности сделать это. Сейчас он был только помехой, что и подтвердила гримаска досады, появившаяся на лице Алены.

— Может быть, тогда завтра, Родион Романович? — спросила она.

— Разве завтра ты не на дежурстве?

— Я договорюсь, меня подменят.

— Хорошо, — вроде бы смилостивился Родион Романович. — Если я завтра найду время, то… может быть.

— Спасибо, Родион Романович!

Поднимаясь по ступенькам крыльца, Сергей подумал, что девчонка зря старается. Чего бы она ни хотела, на ней, по всей видимости, поставлен крест. Нетрудно добиться определенного впечатления, действуя с нуля, но попробуй-ка изменить чужое мнение о себе, когда оно уже сложилось! Мнение руководства — тем паче. Вряд ли у кого-то найдется завтра время для этой Алены…

В холле первого этажа было пустынно. Стояла вдоль стен дорогая мебель, висела напротив дивана громадная плазменная панель, в углу скучала кадка с карликовым ливанским кедром, в большом аквариуме недвижно зависла в толще воды шпорцевая лягушка. Еще бы террариум с небольшим крокодилом — и готов малый джентльменский набор нувориша. Странно еще, что крыльцо обыкновенное, без каменных львов… Или слишком банально? Тогда сгодились бы грифоны или сфинксы.

Десятки вопросов теснились в голове Сергея, нетерпеливо отпихивая друг друга, — но разумнее было помолчать.

Всегда лучше сойти за молчуна. Болтуны ценятся лишь на эстраде, да и то не всякие.

Родион Романович прошел холл без остановки, свернул налево. За дверью обнаружился маленький спортзал. Низенький лысый крепыш, одетый в кимоно, целился баскетбольным мячом в кольцо.

Бросил — и промахнулся. Сердито цыкнул, раздраженно хлопнул себя по бедру.

— Тигран Арутюнович, можно вас?

Лысый обернулся. Крупным мясистым носом он напоминал сайгака. Внимательный колючий взгляд скользнул по Родиону Романовичу и вонзился в Сергея, как шпага.

— Новенький? Тот самый?

— Тот самый.

— Говорите, адреналиновый?

— Мне так кажется, Тигран Арутюнович.

— Проверим. Как звать?

Сергей назвался.

— Что ж, Сергей Анатольевич, переодевайтесь. А можно просто Сергей для упрощения коммуникации? Можно? Ну вот и хорошо. А я Тигран. Кимоно вон в том шкафу. Снимите часы и вообще все хрупкое.

Стало интересно и немного боязно. Сергей никогда не занимался боевыми искусствами. Если этот носатый Тигран владеет хотя бы дзюдо… гм, придется много падать. Хорошо, что на полу маты сплошным слоем…

Порадоваться как следует этому обстоятельству Сергей не успел. Шкаф, к которому он направлялся, не был ни зеркальным, ни полированным — иначе Сергей заметил бы в отражении неладное. Не слышал он и звука шагов позади — Тигран умел красться бесшумно, по-кошачьи. Так что мощный и донельзя оскорбительный пинок в зад швырнул Сергея в дверцу шкафа совершенно неожиданно.

— Чмо, — с неподражаемым презрением выдохнул Тигран. — Педик. Сопля. Приводят тут всяких говнюков…

Чего угодно ждал Сергей, но не этого. И как бывает от большой растерянности, он моргнул раз, моргнул другой, открыл и закрыл рот, пока подсознание искало подходящий к случаю условный рефлекс. Нашло — и Сергей, сжав кулаки, бросился на обидчика. Волна гнева захлестнула и понесла. Изувечить мерзавца. Первым делом — кулаком по сайгачьему носу, а уж потом…

Тигран беспечно повернулся к Сергею спиной. Воздух перед ним заструился. Тигран сделал шаг.

И исчез. Спустя мгновение Сергей, занесший на бегу кулак, пронесся там, где только что стоял обидчик. Затормозил, обернулся.

Никого…

— Какого хрена… — прорычал он.

И некому было ответить. Родион Романович тоже покинул спортзал. Но он, наверное, вышел через дверь.

Сергей подошел, подергал ручку. Дверь была заперта снаружи.

— Эй, педик, я здесь.

И снова Сергей бросился на Тиграна, невесть как вновь оказавшегося в спортзале. И опять Тигран исчез, оставив Сергея в одиночестве.

Сволочь лысая, квадратная!

Ах, как хотелось нырнуть вслед за ним — в Центрум, или куда там!.. Догнать. Настичь, сбить с ног и показать, кто тут педик, а кто нормальный мужик. И пусть там песчаная пустыня — плевать! Сукин сын наелся бы песка от пуза.

Рычащим тигром Сергей метался по спортзалу. Пнул ногой «коня» и едва не сделал то же самое со штангой. Зашвырнул боксерские перчатки в баскетбольную корзину. Еще раз подергал дверную ручку — с тем же успехом. Побарабанил в дверь, покричал.

— Эй, кто там! Родион Романович!..

Ни ответа, ни привета.

— Дверь откройте, уроды!

Никакого эффекта. Он был заперт, и заперт явно с умыслом. «Замуровали, демоны», — прыгнула на ум цитата, и Сергей с раздражением выгнал ее вон. Цитаты не выручат. Надо думать.

Он еще походил по залу туда-сюда. Затем сел на банкетку. Нужно было успокоиться, у взбешенного человека мысли вертятся исключительно вокруг членовредительства. А это не поможет. Дверь крепкая, ногой ее не выбить. Хотя… можно штангой. Если снять с нее пару лишних блинов, получится вполне подъемное и все же достаточно мощное стенобитное приспособление…

А что потом? В коттедже наверняка еще кто-то есть. По периметру участка охрана. Даже если удастся удрать, то куда обращаться — в полицию? Назовут сказочником, примут за сумасшедшего. Да, а кто потерпевший? Вы? И что вам сделали — пинка дали? Гы-гы-гы…

Да и не получится удрать. Думать надо. Думать!

И первым делом — успокоиться.

Сергей несколько раз глубоко вдохнул и врастяжку выдохнул. В самом деле, чего беситься? Пинка дали ни за что ни про что? Поглумились словесно? Бывает. Неприятно, конечно, но далеко не смертельно. Запомни — и жди возможности вернуть должок. Если немного подумать, то уже можно торжествовать: носатый этот Тигран улепетнул от расправы. Значит, струсил. Нет? Наверное, струсил. Пожалуй, при встрече будет достаточно унизить его, не калеча…

— А-а, гаденыш, ты еще здесь! — раздался знакомый рык, и Сергей пожалел, что не догадался найти себе здесь какое-нибудь оружие, хотя бы гантель. Тигран был страшен. Больше он не собирался ускользать от расправы в иные миры — напротив, он сам готовился творить расправу: квадратный торс слегка наклонен, руки чуть расставлены, нос торчит вперед, как таран броненосца, и, кажется, вынюхивает добычу.

Нужно было броситься на противника, и Сергей бросился. В следующее мгновение он уже летел куда-то вверх тормашками. Упал на маты, был схвачен и снова брошен.

Он успел подняться на ноги, но Тигран только и ждал этого. Захват, бросок. Попытка встать. Захват, бросок. Еще попытка — и новый бросок прямо в стену. Проклятый дзюдоист играл с Сергеем как хотел. Сам поднял, поставил на ноги — и вновь швырнул.

— Отбивная, — сказал он, гнусно лыбясь. — Я из тебя кебаб сделаю. Мягкий-мягкий, сочный-сочный. А потом сломаю хребет о колено.

И Сергей понял: сломает.

…Он бежал со всех ног по каменистой пустыне, а за ним гнался Тигран Арутюнович, постепенно отставая и крича на бегу: «Стой, глупый человек, назад! Это же тест, это просто тест! Ты адреналиновый проводник первого рода! Слушай, стой, да? Да стой же, здесь опасно!..»

Теодор лежал мертвым на каменистой земле. Пуля попала ему в верхнюю часть груди, пробила аорту и прошла навылет. Крови вытекло много, и она все еще продолжала вытекать.

Только уже не толчками.

А Макс стоял в оцепенении и смотрел, как, неспешно поднимаясь по склону, к нему приближается убийца.

Все произошло так быстро, что Макс почти ничего не успел понять. Шагнув в консервный куст, он вдруг оказался не на консервной плантации, а на горном склоне — довольно пологом, каменистом, частью голом, а частью поросшем хвойным редколесьем. Далеко внизу в широком русле затейливо петляла мелкая речка. И солнце здесь светило по-другому, и небо синело ярче, и запахи были иные.

Теодор появился следом и первым делом осмотрел окрестности — быстро, но внимательно. Взгляд его стал колючим и цепким. Одно мгновение — и, бросив саквояж, Теодор стремительно метнулся к Максу, одновременно вскидывая странный свой карабин…

Но выстрелить уже не успел. Вскрикнул и упал навзничь. Выкатил глаза, подергал ногами и затих.

Макс твердо знал: в таких случаях надо звать полицию. Преступник будет схвачен, осужден и проведет за решеткой столько времени, сколько понадобится для превращения злобного маньяка в добропорядочного гражданина. Обычно для этого хватает ста, максимум двухсот циклов смерти-возрождения с неизбежным дрейфом личностных качеств. Природа допустила ошибку — природа ее и исправит. Сама. Не нужно ей помогать. Мир устроен очень мудро.

Но где тут полиция?!

Мертвый Теодор смотрел в синее небо. Его убийца приближался, легко одолевая подъем. Это был молодой, куда моложе Теодора, невысокий плотный парень в такой же глупой мешковатой одежде с серыми и темно-зелеными разводами. Из-под выцветшей, когда-то зеленой панамы с обвисшими полями сосульками свисали рыжие патлы. Свое оружие — короткую винтовку с оптическим прицелом — он продолжал держать в руках как человек, готовый в любую минуту к любым неожиданностям.

Макс стоял над телом Теодора. Страха он не ощущал, просто не хотелось умирать. И разумеется, как все нормальные люди, он испытывал отвращение к убийству.

А рыжий убийца, не дойдя трех шагов, заулыбался Максу, как лучшему другу:

— Здорово! Хороший денек сегодня, а? Ты чего такой смурной, не узнал, что ли? Хотя да, не узнал, конечно…

Он тоже говорил с акцентом — куда более сильным, чем у Теодора.

— За что вы его? — спросил Макс.

— Этого хмыря? — ухмыльнулся рыжий. — За то, что посягнул на чужое. За попытку похищения человека. Конкретно — тебя.

— Меня никто не похищал, — возразил Макс.

— Правда? — восхитился рыжий. — Это тебе показалось. Я, если хочешь знать, за этим типом три дня шел, чуть было не перехватил его, да он открыл Портал и нырнул в него. Тогда я решил: здесь дождусь. Ну и дождался, хе-хе.

Печаль, гнев и гадливость — вот что испытывал сейчас Макс. Хиханьки казались более чем неуместными.

— Вы убили человека, — напомнил он. — Хорошего человека, который пытался спасти меня, закрыть собой…

— Ты не понял, — возразил рыжий. — Твой Теодор кинулся к тебе не потому, что хотел закрыть тебя собой. Совсем наоборот, он собирался закрыться тобой — понимал, гад, что в тебя я стрелять по-любому не стану.

— Не верю, — объявил Макс.

— Да? По-моему, глупо заявлять о недоверии, если не можешь проверить. А ты можешь?

Макс указал на распростертое тело.

— Через час он воскреснет, и я его спрошу.

Рыжий убийца озадаченно замолк. Потом, сообразив, покачал головой.

— В этом мире он не воскреснет. Никогда.

— Почему? В моем мире…

— Забудь про свой мир, — оборвал рыжий. — Тот мир, который ты называешь своим, — ненормальный, перпендикулярный. У нас его называют Гомеостатом. И вообще он не твой мир и ничей мир. В Гомеостате живут только пришлые. Люди в нем не рождаются, потому что женщины не беременеют. Как может быть твоим мир, где ты никогда не рождался?

Макс не стал спорить. Что бы ни говорил Теодор, что бы ни утверждал его убийца, их слова еще не означали, что так оно и есть на самом деле. Иные миры существуют? Очень может быть. Можно даже предположить, что это — другой мир, не тот, что был. Но отсюда еще не следует существование окончательной смерти и какого-то там рождения. Человек вечен, а вечная его изменчивость — честная плата за вечное существование. Это логично, а значит, истинно.

— Насколько я понял, в меня ты стрелять не будешь? — спросил Макс.

Рыжий покачал головой.

— Я — нет. Не для того шел. Но могут начать стрелять другие.

— В меня? — попытался уточнить Макс.

— Некоторые — в нас обоих. Другие — только в меня. Нам придется быть очень осторожными. Но если что — всегда лучше выстрелить первым.

— Как вы в Теодора? — спросил Макс.

— Его звали Теодор? — осведомился рыжий. — Вот уж не думал…

— Вообще-то Федор…

— А, тогда понятно. И что он тебе плел? Что ты русский?

— Он называл меня гейдельбергским человеком.

— Значит, немец, живущий в России? Ага, как же… Ты на себя-то взгляни: волосы темные, череп круглый, морда не тевтонская, а типично кельтская. Ты ирландец, парень, мой соотечественник, родом из Энфилда, и зовут тебя Питер О'Брайен. Во всяком случае, ты всегда отзывался на это имя. А меня зовут Патрик.

— Мы были знакомы? — спросил Макс. Он уже мало чему удивлялся. — А что такое гейдельбергский человек?

— Да вроде житель Гейдельберга… Нет, погоди… А, вспомнил! Это такой доисторический обормот вроде неандертальца или еще похуже. Плюнь.

— Так мы были знакомы? — повторил вопрос Макс.

— Мы с тобой, Пит, так были знакомы, что не один баррель «Гиннесса» вместе выпили. Насчет девочек ты, помню, был не дурак. А сейчас как у тебя с этим делом, а? — Патрик подмигнул, на что Макс пожал плечами. — Да, здорово тот мир тебя уделал, будь я англичанин… Вспоминать себя придется! И вот что я тебе скажу: давай-ка на «ты», как в старые добрые времена!

— Докажите, что мы были знакомы, — потребовал Макс.

— Фото устроит?

Макс повертел в руках дагерротипный снимок. Тоже цветной, он изображал Макса в компании Патрика на берегу какого-то водоема. В воде плавали большие белые птицы с длинными шеями и красными клювами, а на краю снимка фотоэмульсия запечатлела ребенка, радостно бросающего птицам куски хлеба. Рядом с ребенком помещалась мамаша, разрезанная краем кадра пополам.

— Теодор уже показывал мне нечто похожее…

— Фальшивка, — скривил брезгливую мину Патрик.

— А откуда мне знать, что этот снимок — не фальшивка?

— Очень просто. Это не фальшивка, потому что ее показал тебе я, твой старый друг. Мы с тобой, Пит, раз десять вдвоем по Центруму ходили. Напарники! Ты идешь впереди — я твою задницу прикрываю, я иду впереди — ты мою задницу прикрываешь. Эх, память… Зря, по-моему, тот твой мир Гомеостатом зовется, надо было его Склерозом назвать… Ну да ладно, прибудем куда надо — сам убедишься.

— Я хочу домой, — заявил Макс.

— Ну наконец-то! Ха-ха! Очухался!

Бурная радость Патрика не принесла Максу никакого удовольствия.

— Я к себе домой хочу, — сухо сказал он. — В свой дом, в свой мир. В Гомеостат, как вы его называете. И поскорее. Как мне вернуться туда?

И Патрик перестал смеяться. Вздохнул. Повесил наконец на плечо свою винтовку. Виновато развел руками.

— Ты уж не переживай, но… никак.

— Что такое адреналиновый проводник первого рода? — спросил Сергей.

Они сидели в гостиной на втором этаже коттеджа. Все необходимые извинения были принесены, что успокоило Сергея, но мало улучшило его настроение. Сказать по правде, он злился не столько на хозяев с их дикими тестами, сколько на себя. Запаниковал, драпанул, как заяц… Стыдно.

Родион Романович отпил из чашечки глоток кофе. Сергей не заметил особой разницы между тем кофе, что варили здесь, и «эспрессо» из уличного кафе, однако лицо Родиона Романовича выразило удовольствие. Чашечку он держал, картинно отставив мизинец. Поставив на столик, откинулся в кресле. Улыбнулся.

— Как я уже говорил вам, среди людей встречаются проводники разных типов. Чаще всего человек вообще начисто лишен таланта проводника…

— Как Алена? — перебил Сергей.

— Совершенно верно. Как Алена. Вы поняли. Она очень хорошая, очень старательная девушка с некоторыми навыками, полезными для путешествий по Центруму, но увы — талант проводника не входит в число ее способностей. То есть мы допускаем, что теоретически каждый человек является латентным проводником, но вот на практике… Во-первых, латентный проводник еще должен стать проводником реальным и, главное, надежным, что далеко не каждому дано. Не всякого встречного-поперечного имеет смысл учить, да и не всякий умеет учиться. А во-вторых, кому нужен Проход диаметром в пару ангстрем, то есть такой Проход, какой теоретически — повторяю, теоретически! — способен открыть чуть ли не каждый человек? Никому он не нужен. Мы проносим сквозь Проход грузы и проходим сами, а не пропихиваем отдельные молекулы. Хм… быть может, для ученого здесь необозримое поле деятельности, но мы-то ведь не ученые, а коммерсанты. Вас это не напрягает?

— Ну… в какой-то мере.

— Что ж, если вам захочется исследовать сам феномен — пожалуйста! Естественно, не в ущерб основной работе. Никто не станет чинить препятствий — исследуйте! Только не рассчитывайте на дорогую аппаратуру.

— Ладно и так. Но мой вопрос…

— Разумеется. Итак, среди людей встречаются проводники разных типов, и даже в пределах одного типа они очень разные. Наша классификация условна в той же мере, в какой условны все на свете классификации. Чтобы открыть Проход, мало быть проводником — надо еще находиться в определенном, для каждого индивидуальном, душевном состоянии. Чаще всего попадаются адреналиновые и медитативные проводники — их свойства ясны из самих названий. Бывают и куда более экзотические варианты: нетрезвый проводник, медикаментозный проводник, сексуально возбужденный проводник и так далее. Общее у них одно: те или иные железы внутренней секреции вбрасывают в кровь порции тех или иных гормонов. У кого-то это адреналин, как у вас, у кого-то эндорфины и так далее — перечень активных веществ достаточно велик, а смысл один: все они воздействуют на мозг. Вы ведь, наверное, и сами догадываетесь, что Проход был открыт авральной работой вашего мозга, а не простаты или аппендикса?

— Возможно…

— Нет, это точно. — Родион Романович засмеялся. — Иначе вам придется предположить, что головной мозг — не самый умный орган вашего тела, что несколько обидно… Ну вот. Внутри каждого типа существуют, естественно, таксоны более мелких градаций: подтипы, классы, виды, называйте как хотите, устоявшейся терминологии все равно нет. К адреналиновому типу относятся проводники двух родов: первого и второго. Вы — из первого.

— То есть?..

— То есть вы оказались бессильны открыть Проход в состоянии ярости. Специфические гормоны в вас просто кипели, а толку — ноль. Тигран Арутюнович взбесил вас — а он умеет это делать! — и удрал в Центрум. Проход за ним, естественно, тут же закрылся. Вам очень хотелось проломить ему голову?

— Не то слово, — пробурчал Сергей.

— И тем не менее вы не смогли последовать за ним. Он вернулся и повторил опыт — результат оказался тем же, то есть никаким. Так нам стало понятно, что, вы скорее, всего не относитесь к адреналиновым проводникам второго рода. Вы адреналинщик первого рода — приобретаете способность открывать Проходы в состоянии сильного испуга. Ну-ну, тут нет ничего постыдного… Собственно, я догадывался о результатах теста еще до встречи с вами, но согласитесь — то были лишь слова. Я же не видел, как вы удирали от медведя! Ведь надо было проверить, так? Конечно, мы попробуем вас и в других режимах — вдруг вы несете в себе скрытые свойства мультирежимного, а то и вовсе универсального проводника? Это надо выяснить, а при наличии таковых свойств — развить их. Для общей пользы, а?

Сергей молчал — лишь желваки играли. Родион Романович допил свой кофе, причмокнул от удовольствия, вновь откинулся на спинку кресла и беззвучно рассмеялся.

— Понимаю ход ваших мыслей… Но я же говорю: быть адреналинщиком первого рода отнюдь не постыдно. Пугаться опасности — нормальное, штатное свойство человеческой натуры. Уж простите за банальность, важно не то, испытывает человек страх или нет, а то, как он ведет себя при этом.

— А если он бежит сломя голову в паническом ужасе? — тихо спросил Сергей.

— Ну и прекрасно! Главное, чтобы он открыл Проход. Его подержат, пока не пройдет вся группа. Скажу больше: адреналинщик первого рода — это как раз то, что нам надо для работы в Центруме. Некоторые наши сотрудники вообще склонны недооценивать опасность, и чем дольше длится командировка, тем больше они склонны к разгильдяйству и шапкозакидательству. Из-за этого мы порой теряем людей — людей, которые должны были жить! Мы всем говорим: бойтесь! В Центруме для нас нет безопасных мест. Разумный трус порой стоит десятка классных бойцов. Но как приказать людям бояться? Мы впустую сотрясаем воздух, рассказываем новичкам жуткие истории…

— Может, и мне расскажете?

— Вам не надо. Но так и быть, расскажу об одном случае. Вы уже дважды побывали в Сухой пустоши и примерно знаете, какие там места. То песчаная пустыня, то каменистая пустыня, то солончаки. Источников воды нет. Пищи нет. Зимой еще терпимо, а летом даже дышать трудно. Воздушные патрули. Верховые патрули вдоль железной дороги. Песчаные бури. То еще местечко… К сожалению, нам приходится иметь с ним дело. И вот… одной группе не повезло. Она пропала. Мы до сих пор не знаем, что там случилось. Предполагаем, что группа ввязалась в ненужный бой с пограничниками и потеряла проводника. Непростительная беспечность! Много позже в самой глубине Сухой пустоши мы нашли одного человека из той группы… Только одного.

— И что? — с любопытством спросил Сергей.

— Он был таким легким, что его ссохшееся тело я мог бы выжать над головой одной рукой, — сухо сказал Родион Романович. — Он был мумией. Флягу он где-то бросил, все равно в ней не было ни капли воды. А вид фляги, наверное, сводил его с ума. Карабин он не выбросил, но ни в магазине, ни в стволе не осталось ни одного патрона. Зато мы нашли несколько стреляных гильз.

— Он отстреливался?

— Никаких признаков. Предположительно он все-таки сошел с ума. Солнце пило из него влагу, жарило его живьем. Солнце было его врагом. И он стал стрелять в солнце. Стрелял, пока было чем стрелять.

— И умер от жары и жажды?

— Вот именно. Мы тщательно осмотрели тело, прежде чем похоронить. Никаких ранений обнаружено не было.

Сергей помолчал, пытаясь представить себе смерть от жажды, и не представил. Наверное, что-то настолько жуткое, что не всякому воображению под силу. Тогда он допил свой остывший кофе. Н-да… веселенькую перспективу сулит работа на этих… контрабандистов! Тут никаких денег не захочешь.

А с другой стороны, в каждой профессии существует своя техника безопасности. Не ленись выполнять ее требования — и сведешь риск к минимуму.

— А вы, — спросил он, — проводник какого типа?

— Универсальный. — Родион Романович кисло поморщился. — Очень редкий кадр… и почти бесполезный. Потому-то я не хожу в Центрум, а выполняю работу менеджера по кадрам: привлечение, обучение, утирание носов… Помните, давеча в кафе я открыл малый Проход?

— Помню.

— Так знайте: я могу открыть Проход практически в любом душевном состоянии и гарантированно удерживать его в течение десяти минут. Но максимальный диаметр открытого мною Прохода не превысит двадцати пяти, максимум тридцати сантиметров. И это мой предел. Кого я могу запустить в Центрум — гуттаперчевого мальчика? Таковых у нас нет, да и не требуются.

— Удава, — прыснул Сергей.

Родион Романович пристально посмотрел на него и вздохнул.

— Радуйтесь своему таланту, Сергей Анатольевич. Радуйтесь тому, что ваш талант связан всего-навсего со страхом, а не с перитонитом, например. У одного нашего проводника, он теперь ушел на покой, способности возрастали при сильной зубной боли. Понравилось бы вам ходить в Центрум с вот таким дуплом в коренном зубе и открытым нервом? Понравилось бы ковырять в дупле зубочисткой, чтобы экстренно открыть Проход? А он это делал! Вынужден был делать!

— Молчу, молчу…

— Это зря. Вас, я вижу, интересует еще многое. Спрашивайте — отвечу. Но, по-моему, вы все еще не слишком счастливы? Это напрасно. С вашим-то талантом… Представьте себе, что вас собрались расстреливать… Адреналиновый всплеск — ого-го какой! Страх — несомненно. И вот вы обращаете вашу естественную психическую реакцию на пользу и делаете то, чего не в силах были сделать целые легионы расстрелянных в разное время людей: открываете Проход и бежите, оставив расстрельную команду в полной растерянности. Плохо ли?

— Предпочел бы обойтись без этого… А если меня перед расстрелом привяжут к столбу?

— Добейтесь, чтобы поставили к стенке. А теперь — спрашивайте!

Глава 4. Ученье — свет

Если человек, как утверждают мизантропы, в основе своей скотина, то он пластичная скотина. Если же он звучит гордо, то тоже, наверное, не без оснований. Новое, фантастическое, дикое и несообразное пугает его лишь до того момента, когда он устает бояться. Оказалось, что очень легко свыкнуться с новой реальностью — нужно лишь проломить лбом некий барьер при входе, а дальше уж дело пойдет как по маслу.

Сергей не прожил в лесном коттедже и трех суток, а уже знал очень и очень многое.

Не все доходило до ума сразу. Но если человеку постоянно внушать, что крокодилы летают, то рано или поздно наступит момент, когда в ответ на очередную историю из жизни крокодилов он замашет руками и завопит: «Ну хорошо, хорошо, летают! Низенько, но летают! Порхают, тудыть вас растудыть, над цветочками!»

Свыкся с небывальщиной — вот и молодец. Возьми на полке пирожок и приступай к ее изучению.

Миров — или вселенных, — в том числе населенных людьми, оказалось множество, и привычный мир Сергея, мир с лизинговыми компаниями, финансовыми кризисами, военными блоками, мусульманскими террористами, кредитными картами, вулканом Эйяфлатлаёкудль и созвездием Ориона в зимнем небе в принципе мало чем отличался от доброго десятка известных контрабандистам миров. Иное дело Центрум. Сергей даже взревновал, уяснив, что вовсе не привычная ему Вселенная, а Центрум занимает в новом, расширенном мироздании совершенно особое положение.

— Глядите. — Родион Романович рисовал на листе бумаги кружок и пристыковывал к нему вытянутые овалы. — Модель «Ромашка». Мир посередине — Центрум. Миры-лепестки контактируют только с ним, между собой у них контакта нет. Сколько всего миров-лепестков, мы не знаем. Много. Лишь некоторые из них нам интересны, оттуда идут кое-какие товары. Доставить от них что-нибудь к нам и, соответственно, от нас к ним можно лишь через Центрум, другой возможности нет в принципе. Это вынуждает нас быть готовыми к тому, что противостоит нам в Центруме. А противостоит многое…

Сергей внимал. Населенная людьми планета Центрума по основным параметрам соответствовала Земле. Ее география была более-менее известна лишь в пределах одного большого материка. Вероятно, других материков, а также крупных островов на планете не имелось — во всяком случае, еще ни одному проводнику не удалось пробить туда Проход.

— Некоторые называют их Проходами, другие Вратами, третьи Порталами, четвертые Лазами, Туннелями или Червоточинами — все это одно и то же, — говорил Родион Романович. — Тут полная неразбериха с терминами. Я предпочитаю термин «Проход», хотя фраза «группа осуществила проход сквозь Проход» смахивает на «масло масляное». Да не важно это! Важно другое: вероятностная связь между местом открытия Прохода у нас на Земле и локализацией Прохода в Центруме. Вот карта…

Сергей изучал карту Центрума — географическую и политическую одновременно. Единственный материк был и вправду огромен, не меньше Евразии. Изрезанный горными хребтами, рассеченный реками, он тянулся от приполярных широт северного полушария почти до экватора и еще больше в широтном направлении. Бросалось в глаза обилие пустынь и рек, текущих в никуда. В ряде мест края материка были показаны условным пунктиром — похоже, составители карты не были в достаточной мере осведомлены о конфигурации береговой линии, да и не особо о ней задумывались. Сергей сделал вывод: ага, значит, транспортировкой контрабанды в пределах Центрума эти ребята занимаются не по морю… Спросил прямо — подтвердилось.

Кучу вопросов вызвал политический расклад. На материке помещалось одиннадцать стран. Их обширные границы Родион Романович прямо назвал фикцией. Все, что находилось вне сравнительно небольших территорий, контролируемых центральной властью, правильнее было считать зонами преимущественного влияния той или иной державы. Попадались и территории без преимущественного влияния — горы, пустыни и прочие малополезные куски суши.

— В одной из таких пустынь вы, Сергей Анатольевич, дважды имели удовольствие побывать.

Удовольствие, по правде говоря, было сомнительным. Но об этом Сергей не стал распространяться.

Что-то в этой карте было не так. Существенно изолированные друг от друга очаги цивилизации — да возможно ли вообще такое? Какими прихотливыми зигзагами двигалась история этого мира, если государства оказались настолько разобщены? Как они торгуют друг с другом, как ездят в гости, как воюют, наконец?

— Воюют — никак, — объяснял Родион Романович, — если, конечно, не считать тарифных войн. А торгуют очень просто: все территории связаны железными дорогами. Воздушный и водный транспорт — это в условиях Центрума несерьезно, хороших шоссе тоже почти нет. После глобальной катастрофы, когда процветающая когда-то цивилизация начала вставать из руин, железнодорожники Центрума стали очень-очень нужными людьми. Настолько нужными, что никто особо и не пикнул, когда они перестали подчиняться какой-либо власти, кроме своего железнодорожного начальства. Теперь они — уважаемая каста, попасть в нее не так-то просто…

Ага, значит, глобальная катастрофа все же была! Сергей порадовался своей догадливости. Усвоение, причем отнюдь не механическое, уймы новой информации шло на редкость успешно: если бы Сергей так учился в институте, то ему бы наверняка предложили остаться на кафедре. Родион Романович не разделил его восторгов:

— Чему вы удивляетесь? Кто совсем недавно дважды прошел в Центрум и дважды вышел назад — вы или я? Проходы обладают рядом свойств, и одно из них заключается в резком увеличении тех сторон интеллекта прошедшего, которые отвечают за способность к обучению. Увеличение это временное, срок зависит от индивидуума. Обычно всего несколько дней. Вам еще языки придется учить: клондальский, краймарский, лорейский…

— Я и английским-то неважно владею, — со вздохом признался Сергей.

— Теперь вам будет нетрудно это исправить. Но начнем мы с клондальского. Республика Клондал в Центруме — некий аналог Великобритании викторианских времен, если здесь вообще можно говорить об аналогах. Колоний нет — пока нет! — но страна, пожалуй, самая развитая. Для нас важно то, что в большинстве других стран клондальцев не слишком любят, зато уважают и даже чуть-чуть побаиваются. Знайте клондальский как родной, ведите себя как клондалец — и половина проблем сразу с плеч долой…

Воображению рисовались носители бремени белого человека — сахибы в пробковых шлемах и с обязательными стеками. В шортах цвета хаки. И еще почему-то верблюжий караван с навьюченными на горбы стволами и лафетами имперской полевой артиллерии.

— А если вдруг почувствуете, что информации многовато для усвоения — только скажите, и мы устроим вам еще одну краткую экскурсию в Центрум. Но сначала сделаем прививки от чумы, черной оспы, желтой лихорадки и малярии.

Вот спасибо!.. Конечно, было любопытно. Но, как ни тянуло еще разок — теперь уже внимательно — поглядеть на Центрум, очень не хотелось лишний раз пугаться до бешеного сердцебиения. Отсюда следовал простой вывод: терять время даром — непозволительная роскошь.

Дни походили один на другой, как горошины в стручке. Продрав глаза после сна, Сергей шел в спортзал делать гимнастику — на этом хором настаивали Родион Романович и Тигран Арутюнович, — затем завтракал в одиночестве и принимался загружать в себя сведения. Первые дни от него не отходил Родион Романович, готовый ответить на любой вопрос, но теперь он стал появляться реже. Зато имелись учебные фильмы, сделанные явно не профессионалами, но доходчивые.

Подходило время обеда — и Сергей шел обедать. Кормили вкусно, по-домашнему, стряпала толстая, изрядно глупая улыбчивая тетка. Один раз Сергей попытался задать ей несколько окольных вопросов, но скоро понял: все помыслы тетки вертелись насчет того, как бы накормить постояльцев вкусно и сытно. Трудно было поверить, что она ничего не знает о роде занятий владельцев и гостей коттеджа, да и не интересуется этими вопросами, но это, по-видимому, было так. Настороженный ум с трудом воспринимает истину: достаточно много людей живет по принципу «меньше знаешь — крепче спишь», но истине до этого нет никакого дела. Она просто существует.

Один час после обеда был в распоряжении Сергея. Хочешь — гуляй по лесу, но не выходи за пределы владения, хочешь — валяйся на диване и слушай музыку либо смотри фильмы из неплохой коллекции, хочешь — спи. После чего вновь наступал черед занятий, и даже после ужина полагалось читать словари и самоучители языка. Затем полтора часа на личные надобности — и на боковую. Засиживаться за полночь не полагалось.

Хорошо еще, что не поднимали по будильнику!

Пива или чего покрепче — и не проси, не дадут. Количество нормальных собеседников, с которыми можно было бы просто поболтать, — ноль. Количество интересных женщин — ноль. Охрана не была разговорчива.

Через неделю Сергей начал понемногу звереть.

Гипертрофированным терпением он никогда не отличался и знал это, однако же выдержал двухнедельное издевательство над организмом в компании Ивана Шаповаленко и его маньяков! Не скис и не стал для компании обузой. Но там хоть был известен срок издевательства: кончился он — и домой, домой! К пиву и мягкому дивану.

Удобный диван, правда, был и тут. И вообще выделенная Сергею комната — спальня, она же кабинет, — не вызывала нареканий. Все удобно, все на месте, приятный вид из окна, хороший санузел, жаль только, что джакузи не прямо здесь, а на этаже… И стипендия в конвертике оказалась очень даже приличной, не уступающей прежней зарплате Сергея в лизинговой компании. Но надо же видеть перспективу! Каждый солдат должен понимать свой маневр! Долго еще учить реалии Центрума и зубрить языки?

— Прежде чем обучающийся попадет в Центрум с первым заданием, мы даем ему здесь максимум того, что можем дать, — сказал Родион Романович, уловив неудовольствие в глазах Сергея. — Естественно, многому придется учиться уже в Центруме, но…

— Но?

— Я думал, вы уже догадались. Но он порой бывает чересчур жестоким учителем. Продолжайте заниматься. Вы ведь хотите не только интересной, но и долгой жизни?

Уел, ничего не скажешь. Попал в точку.

Следующий учебный курс мог бы носить название «Введение в теорию межпространственно-переходных локализаций», если бы речь в нем хоть капельку шла о теории. На деле трудно было вообразить себе что-либо более практическое.

И что-либо более полезное для контрабандиста.

Родион Романович не зря выспрашивал о паскудном случае с медведем, заставляя Сергея показывать на карте точку, где ему впервые удалось открыть Проход, и описывать то место в Центруме, куда он попал. Пустым любопытством тут и не пахло: еще одна точка на карте Земли была теперь соединена условной линией с еще одним местом на карте Центрума — местом, к сожалению, известным и контролируемым пограничниками. Так что пользы от открытия Сергея вроде бы не предвиделось. Не беда — Родион Романович уверял, что от лишней информации вреда не бывает, если эта информация носит практический характер.

Как он утверждал, железной связи между точкой открытия Прохода на Земле и в Центруме не существовало. Связь эта носила вероятностный, а точнее, вероятностноцеленаправленный характер. Сергей мог десять раз открыть проход в знакомом ему месте на берегу речного порога — и десять раз оказаться не только в пределах Сухой пустоши, но и в зоне видимости дозорных на вышке — не зря она была там поставлена! Но в одиннадцатый или, может быть, сотый раз его вынесло бы в пределы иной локализации; куда конкретно — неизвестно. Может быть, на территорию Краймара, или в пределы королевства Цад, или в такое же гиблое место, как Сухая пустошь, а при редчайшей удаче — в новую, еще не отмеченную на карте Центрума межпространственную локализацию. Почти отовсюду с Земли сильный проводник мог попасть в Центрум, но куда конкретно? Выходило, что с Русской равнины «по умолчанию» попадали в Клондал, если только не открывали Проход из небольшой местной локализации, способной вывести куда угодно. Одна из таких местных локализаций как раз и помещалась возле коттеджа и отчасти в нем. Она выводила в сухие и практически безлюдные районы Аламеи.

— С Клондалом мы уже несколько лет как не работаем, — откровенно признавался Родион Романович. — Скажу прямо, нас оттуда вытеснили.

— Пограничники?

— И конкуренты.

Но если далеко не из каждой точки на земной поверхности можно было попасть в нужную точку Центрума, то почти из каждой точки Центрума можно было вернуться. «Почти» — потому что попадались, хоть и редко, аномальные зоны. И вот что было дивно: из какой бы точки Центрума ни возвращался человек на Землю, он попадал строго в ту же точку, откуда начал путешествие. Он мог шагнуть в Проход во время прогулки по тропинке, пройти-проехать-пролететь по Центруму из одного конца материка в другой, открыть Проход, вернуться и как ни в чем не бывало продолжить прогулку по тропинке с того места, где она была прервана.

И на том спасибо, что не в Антарктиде, не на Луне и не в мире, где число «пи» равно восемнадцати… с половиной!

Почему так происходит, контрабандистов не интересовало. Кто хочет выжить в Центруме, должен знать правила, но и в этом случае обстоятельства подчас складываются так, что надо спешно уносить из Центрума ноги. Для этого надо держать в памяти локализации аномальных зон, по возможности избегать их и иметь хорошую подготовку. Больше почти ничего. Все гипотезы о природе этих явлений, вымышленные на досуге Сергеем, стоили здесь пятак в базарный день.

Когда Сергей понял, что среди исконных обитателей Центрума еще не встречался человек с талантом проводника, он спросил Родиона Романовича о причинах такой — приятной для землянина, что и говорить! — несправедливости. В ответ пришлось услышать сухую рекомендацию заниматься чем-нибудь полезным, а не строить из себя теоретика а-ля Альберт Эйнштейн.

— Тут и Эйнштейн спасовал бы, наверное, — добавил менеджер по кадрам.

О мирах, примыкающих к Центруму, Сергей узнал практически лишь то, что они существуют: наверное, более детальное знакомство с ними было еще впереди. Вполне вероятно, что и сами контрабандисты знали о них не так уж много, хотя вели постоянный товарообмен. Когда Сергей узнал, что модель «Ромашка» — упрощенная, пригодная лишь для первоначального знакомства с предметом, он это выдержал, лишь голова слегка разболелась.

— Более адекватная модель называется «Одуванчик» — просвещал Родион Романович. — Я имею в виду созревший одуванчик с семенами-парашютиками, торчащими во все стороны. Среди них можно выделить семена, лежащие примерно в одной плоскости — они соответствуют лепесткам модели «Ромашка». Это более или менее нормальные человеческие миры. Прочие же, растущие наклонно, а то и перпендикулярно относительно нашей воображаемой плоскости, нормальными мирами не назовешь. В большинстве тех миров просто не выживешь — то ли константы физические там другие, то ли воздуха нет, то ли планеты не шары, а пирамиды или бублики…

— А меньшинство? — спросил Сергей.

— Тоже ничего хорошего. Понравился ли бы вам мир, где Земля плоская, плоды ее изобильны, а люди не умирают насовсем?

— Еще как понравился бы.

— А понравился бы мир, где вы периодически умирали бы и воскресали в точно назначенный день при невозможности умереть окончательно?

— М-м… вряд ли.

— Жутковато, правда? А ведь такой мир существует, Сергей Анатольевич, мы называем его Гомеостатом. Он один из «перпендикулярных» и вдобавок пригодных для людей… большая редкость, хотя и не уникум. Но вам сейчас надо думать о другом…

О другом — это зубрить локализации и осваивать лексику клондальского языка. Дело шло, только голова пухла.

— Если хочешь побеситься — побесись немного, — сказал Патрик. — Некоторым помогает. Стресс, знаешь ли, такая штука…

Какая штука стресс, он объяснять не стал — незачем было. Макс сидел на земле, обхватив голову руками, и молча раскачивался. Понять его мог лишь тот, кому доводилось навсегда терять свой дом.

Хуже того — свой мир.

Соринка, брошенная в поток, — вот что такое человек в незнакомом мире. Потоку все равно, куда выбросить соринку, она не имеет для него никакого значения.

Он просил Патрика. Умолял. Но Патрик не мог вернуть его обратно. Разводил руками, упирал на то, что вынужден был ждать Теодора и Макса здесь, потому что не мог пройти в Гомеостат, недовольно признавался, что он не такой сильный проводник, как покойный Теодор, и не все пути ему открыты. Не мог, словом.

Или очень уж сильно не хотел.

Впоследствии Макс и сам не мог сказать, что в тот момент удержало его от буйной истерики. Может быть, как раз то, что Патрик советовал побеситься. Нет, пожалуй, то, что побеситься советовал именно Патрик, а не кто-то иной. Кому понравится следовать советам убийцы?

И Макс взял себя в руки. Что нужно делать, когда не в твоих силах повлиять на события? Правильно: ждать. Пусть до поры до времени поток несет соринку, не ведая, что и у соринок бывает свобода воли.

— Значит, вы ждали меня? — спросил он.

— А я тебе о чем толкую? — ухмыльнулся Патрик. — Еще как ждал!

— Зачем?

— Ха! Должен же кто-нибудь вернуть тебя на твое законное место? Вот я и напросился…

— Напросился?

— Точно. Босс разрешил. Мы же с тобой друзья, Пит.

На этот счет у Макса имелись серьезные сомнения. Не укладывалось в голове, что он мог бы водить дружбу с таким вот экземпляром. То есть теперешний — не мог бы. А прежнего Макса нет, прежний исчез, пройдя через сотни перерождений, и нет его больше.

Быть может, это к лучшему.

Из дурацкого кармана пятнистой куртки Макс вытащил за цепочку свои часы-луковицу.

— Правильно, — кивнул Патрик. — Время не ждет. Пошли.

— Никуда я не пойду, — заявил Макс. — Я буду ждать. Прошло, наверное, минут двадцать-тридцать, стало быть, ждать осталось не более сорока минут.

— Чего еще ждать?

Макс указал на распростертое тело Теодора. Возле него уже вовсю жужжали мухи.

— Хочу послушать его объяснения. Твои я уже слышал.

— Ты что, не понял? Он не оживет! В Центруме мертвецы не оживают!

— Посмотрим. — Упрямства Максу было не занимать.

— Здесь опасно! — заорал Патрик.

Макс не удостоил его ответом. Патрик делал именно то, к чему призывал Макса: бесился. Напоследок, устав орать и прыгать, длинно выругался на незнакомом языке.

— Ладно… Сиди, жди. Только времени зря не теряй. На, читай.

На колени Максу бухнулась мятая, сильно пропахшая потом тетрадка.

— Что это?

— Словарь. Гомеостато-оннельский словарь. Нам придется идти через Оннели, это такая страна. Зубри.

— Какой смысл?

— Какой, какой… Есть смысл! Зубри, говорят!

Макс заглянул в тетрадь главным образом потому, что не хотел разговаривать с Патриком. О чем говорить с приземистой грудой мышц, поддерживающей примитивный мозг? Матвей всего только дворник, а побеседовать с ним всегда есть о чем. И с Теодором… Вот кто гармоничен: и ум на месте, и сила есть — тяжелый свой саквояж нес как перышко…

Жужжали, надоедая, мухи. Теодор пока не собирался воскресать. Оно и понятно: рано еще.

Макс углубился в чтение. Человек — миен, вода — оки, оружие — асит, идти — ликки, торговец — куппас, «я честный торговец» — «ми иссо рехе куппас», «это не мой товар» — «сис тоут ни иссо мине»… Слова размещались не по алфавиту, а, видимо, по значимости, и тут же шли короткие фразы — этакий гибрид словаря и разговорника. Удобно, хотя почерк мог быть и получше.

Странное дело: прочитанные слова вбивались в память накрепко, словно ершеные гвозди — сами собой ни за что не выпадут. Ушло куда-то тягостное недоумение по поводу существования разных языков — зачем они нужны, если и одного достаточно? Как ни неприятен был Патрик, Макс решил, что вряд ли ему стали бы нарочно морочить голову таким способом. Значит, надо читать.

За час он пробежал глазами три четверти тетради. Все это время Патрик явно маялся и очень внимательно следил за окрестностями. Один раз привстал, вроде бы высмотрев что-то, затем молча сел. Оружие он держал наготове.

Видимо, зря: вокруг не было никого. Пролетела какая-то птица, по стволу дерева пробежал мелкий зверек — и только. Да еще ящерица влезла погреться на плоский валун.

— Пора, — сказал Патрик. — Надо двигать отсюда.

— Еще десять минут, — не попросил — потребовал Макс, глядя на облепленное мухами тело Теодора.

— Ты что, дурной? Я же тебе говорил!..

Макс замолчал и уткнулся в тетрадку. Патрик покрутился на месте, как собака, не знающая, куда ей пуститься вприпрыжку, поскрежетал зубами и сдался.

— Ладно, десять минут. Но ни минутой больше.

— А если я не пойду — поведешь меня силой? — осведомился Макс, вовсе не из дружеских чувств окончательно решивший перейти с Патриком на «ты».

— Понадобится — заставлю идти! Для тебя же стараюсь, дурак!

«Дурака» Макс пропустил мимо ушей. Как можно оскорбляться словами, когда оскорбительна сама ситуация?

И страшна. Окончательная смерть — это вообще как понимать?

Так и понимай, что окончательная. Был человек — и нет его. И больше никогда не будет.

За десять минут ничего не случилось. Только мух налетело еще больше. А на одиннадцатой минуте Патрик объявил:

— Встали. Пошли.

* * *

До сегодняшнего дня правое крыло коттеджа оставалось для Сергея тайной за семью печатями. Оно имело отдельный вход, оттуда иногда появлялись какие-то люди, но кто они? Теперь Родион Романович сам пригласил Сергея в правое крыло.

С вещами.

Тяжелая дверь. Вспыхнувший над дверью тревожный огонек. Ровный, явно синтезированный баритон доброжелательно посоветовал ввести код или быстро убираться вон. Родион Романович небрежно потыкал пальцем в сенсоры на пульте.

— Автоматика опознала вас как незнакомого человека, — пояснил он. — Она хорошо работает, лучше всяких папиллярных идентификаторов. Обратите внимание, какая мягкая реакция! Это потому что я вас сопровождаю. Будь вы один, последовал бы немедленный вызов охраны и, может быть, кое-что еще.

— Что именно?

— Откуда мне знать? Это от вас зависит.

Сергей хмыкнул.

— Штурмовать это здание никто пока не пробовал?

— Пока никто. Но штурмующих ожидает масса сюрпризов. И какой смысл штурмовать то, что способно просто исчезнуть, причем вместе со штурмующими? На крайний случай у нас предусмотрены экстренные меры. Видите, я этого не скрываю. Заряды расположены так, что стены сложатся внутрь. В подвале достаточно термита, чтобы под обломками выгорело все, что способно гореть. У нас не так-то легко отнять что-то силой.

Сергей промолчал. Спокойная уверенность Родиона Романовича показалась ему наигранной и немного наивной. Похоже, он чего-то не договаривал.

Даже наверняка. У этой «группы на ладан дышащих фирм» обязательно есть мощная «крыша». Такая, что лучше и не спрашивать. Да и кто станет раскрывать все свои карты перед не проверенным в деле новичком?

Правда, можно было не сомневаться: проверка вскоре состоится.

— Ева! Я к тебе новичка привел.

Появившейся женщине было на вид лет тридцать. Бегло взглянув на нее, любой сказал бы, что она носит гимнастическое трико исключительно для того, чтобы подчеркнуть очень недурную фигурку. Но, может быть, она просто считала такую одежду наиболее удобной. А может быть, так было принято одеваться в ее родном мире.

Инопланетянка… Точнее, иномирянка — ведь миры модели «Ромашка» сравнительно мало отличались друг от друга. Почти в каждом из них кружился по орбите вокруг желтой звезды аналог Земли, пусть с иным количеством материков и океанов, почти везде наличествовала жизнь, а во многих мирах — и человечество.

Разумеется, узнав это, Сергей не упустил случая спросить Родиона Романовича, как теперь быть с тезисом о не-повторяемости эволюции, — и не получил ответа. Интересы менеджера по кадрам не простирались так далеко. Пришлось догадаться самому: уж коли существуют проводники, то они, по-видимому, существовали и в глубокой древности, возможно даже тогда, когда человек еще не был человеком. Почему бы тем или иным группам троглодитов не переселяться из мира в мир? Куда подевались некоторые загадочно исчезнувшие малые народы? О пропавших бесследно отдельных людях и говорить нечего. Очень возможно, что человек произошел от своего обезьяноподобного предка первоначально в одном мире, а затем распространился на всю «ромашку»…

Родион Романович не поддержал и не опроверг эту гипотезу. Но подтвердил: генетическое различие людей из разных миров — всего лишь на уровне рас.

Ева принадлежала к впечатляющей расе: медная кожа, копна слабо вьющихся вороных волос, широко расставленные большие глаза на треугольном, с узким подбородком, лице. Экзотическую красоту портил римский нос, напоминавший об орлах и стервятниках.

— Вообще-то меня зовут не Ева, а…

Она без стеснения сказала, как ее зовут на ее родном языке. Слыша такие слова, хорошо воспитанный человек симулирует тугоухость, воспитанный средне — начинает краснеть и конфузливо хихикать, а существо вида «хмырь обыкновенный» ржет в голос.

— Но здесь мне лучше называться Евой, не так ли?

Едва-едва не прыснувший Сергей охотно кивнул, а Родион Романович хмыкнул и вышел.

— Значит, ты Сергей? — спросила Ева. Акцента у нее не было совершенно. — Направо по коридору три комнаты, занимай вторую. Через пять минут жду тебя здесь.

Новая комната оказалась даже уютнее старой. Сергей побросал вещи и вернулся в гостиную.

— Уже? Молодец. — Ева не выглядела довольной. — Только когда тебе говорят «пять минут», это значит именно пять, а не три. И уж конечно, не шесть. Такие вещи надо понимать буквально, уяснил?

— Зачем?

— В Центруме поймешь, зачем. Некоторые наши тактические схемы строятся на абсолютной точности во времени. Привыкай сразу. Покажешь себя разгильдяем — спишем в носильщики еще до того, как по твоей милости кто-нибудь погибнет, ясно?

— Вполне. — Как ни хотелось сказать в ответ что-нибудь едкое, Сергей сдержал порыв. Быть списанным в носильщики прямо сейчас совсем не хотелось.

— Родион говорил, что ты адреналиновый первого рода?

— Да.

— Значит, умеешь бояться, — констатировала Ева. — Это хорошо.

— Мне уже надоело, что меня называют трусом, — пробурчал Сергей. — Да еще хвалят за это!

— Хочешь быть храбрецом? — Ева уставилась Сергею в лицо, и он заметил, что глаза у нее типично восточные — бездонно-темные и без признаков третьего века. Такие глаза бывают у японских фотомоделей после удачной пластической операции. — Иными словами — дураком?

— Дураком — нет, но…

— Контрабандист должен бояться. Мы не герои. Наша доблесть — обмануть, обвести, схитрить, умудриться пронести товар без потерь и вернуться с другим товаром. Понятно?

— Это не доблесть, — уныло возразил Сергей. — Это всего лишь успех.

— Пусть так. Но только запомни: герои в стандартном понимании этого слова не становятся контрабандистами. Они либо уходят от нас, либо гибнут, причем без всякой пользы. Ладно бы гибли сами — самоубийцам закон не писан, — но ведь подставляют и других! Нет уж, таких нам не надо, имей это в виду. И меньше смотри фильмов со Стивеном Сигалом.

— Что мне Сигал, — пробормотал Сергей. — Я людям шеи ломать не умею…

— Во-первых, недолго научиться. Во-вторых, это вряд ли понадобится. Но курс огневой подготовки и боевого самбо пройти придется — просто на всякий случай. В-третьих, всем наплевать, трусишь ты или нет. Лишь бы действовал правильно. Родион говорил тебе, что человек с задатками адреналинщика первого рода — ценный для нас кадр?

— Говорил…

— И не соврал, — категорично заявила Ева.

Немного похмыкав, Сергей решил не развивать дальше эту тему. Ценный кадр? Поглядим. Похоже, они в этом уверены. А если ошибаются, то тем хуже для них.

— Кофе хочешь? — После нотации Ева смягчилась.

— Нет.

— Чай? Матэ?

— Чай, если можно. Только обыкновенный, без травок.

— Не любишь?

Сергей вздохнул.

— Я недавно в турпоходе был… Знаете, в любой компании найдется этакий ботаник-любитель, который соберет на биваке гербарий и непременно сунет его в чай, если не успеешь отловить его и держать от чая подальше… Чай должен быть чаем.

— Сливки? Сахар?

— Ни в коем случае.

— Черный перец? — Похоже, Ева знала толк в заварке чая.

— Чуть-чуть.

— Договорились. Кстати, не надо мне «выкать». Пусть я теперь твой наставник, а ты мой ученик, но это ведь ненадолго…

Чай и в самом деле оказался на диво хорош.

— Там ведь не только молотый черный перец? — морщась от удовольствия, осведомился Сергей.

— Почувствовал?

— Нет. Видел, как ты добавила в заварной чайник щепотку из другого пакетика. Что в нем?

— А ты внимательный, — похвалила Ева. — Кроме перца я добавила еще одну травку из моего мира. В данном случае она работает как усилитель вкуса. Между прочим, пряности — основной товар, который мы получаем из Центрума или через Центрум из других миров.

Ага, подумал Сергей. Значит, все-таки не наркотики…

— И это выгодно? — спросил он.

— Суди сам. По пятьдесят миллиграммов порошка в каждую пачечку пряной смеси — много ли это? Сойдет за случайную примесь, складскую пыль. Указывать на пакетике ее присутствие, разумеется, необязательно. Зато смесь начинает пользоваться повышенным спросом, никакой рекламы не надо. Фирма-производитель обходит конкурентов, а мы с этого, естественно, имеем свою долю. Психотропными свойствами товар не обладает, вреда здоровью не наносит, границ страны не пересекал — словом, с точки зрения закона, придраться почти не к чему. И совесть наша чиста.

По мнению Сергея, вопрос насчет совести оставался спорным… хотя о какой совести можно говорить, когда речь идет о конкурентной борьбе, да еще по-российски?

— А ты думал — золото? — не угадала Ева. — Ошибаешься. Редкие металлы из Центрума мы иногда получаем, а драгоценные — никогда. Ни золото, ни серебро, ни платина, ни родий, ни палладий. Между прочим, в Центруме не так уж много драгметаллов. Предложат цезий — тоже не возьмем, он радиоактивный. Куда надежнее зарабатывать на чем-нибудь безопасном и невинном — скажем, на спичках или нитках. Это я для примера сказала. Ну, или на пряностях и биодобавках. Чуть медленнее только, но ведь мы не собираемся хапнуть и разбежаться. Очень хорошо идет средство для протрезвления — водители в восторге. Производители парфюма никогда не откажутся от амбры естественного происхождения — а ведь в большинстве лепестков «ромашки» китобои до сих пор бьют кашалотов.

О розовом масле слыхал? В моем мире есть такое масло, что розовое перед ним как плотник супротив столяра…

Так. Она и Чехова читала…

— Давно ты у нас? — спросил Сергей, прихлебывая чаек и жмурясь от удовольствия.

— Давно. И назад не собираюсь.

— Твой мир так плох?

Веселые чертики заплясали в глазах Евы.

— Может, это я плоха для него? — Она рассмеялась. — Ладно. Расскажу. В моем мире, как и у вас, есть разные страны и народы. И все они в большей или меньшей степени повернуты на благотворительности. Шагу не ступить, чтобы к тебе не пристали с требованием выложить хоть немного денег… например, в помощь безруким телеграфистам или слепым астрономам. Нет, и у вас бывают, конечно, благотворительные аукционы, балы, концерты, распродажи… Но вот до такого у вас не додумались. — Она вдруг заговорила голосом диктора. — Завтра в полдень на главной городской площади состоится благотворительная казнь. Просим заранее бронировать места на трибунах. Одежда, зубы, скальп и предсмертный автограф казненного будут проданы с аукциона, весь сбор поступит в распоряжение дирекции городского сиротского приюта… — Она захохотала, откинув голову. — Каково, а?

— Ну ни фига же себе, — проговорил потрясенный Сергей. Помолчал, соображая, и спросил: — А кого же казнят таким образом?

— Как правило, преступников. У них есть выбор. Согласие на благотворительную казнь — это отмена части правовых ограничений для ближайших родственников. Обычно приговоренные соглашаются и ведут себя как надо. Еще — потенциальные самоубийцы, безнадежно больные… «Эвтаназия у нас запрещена, но вы можете поучаствовать в благотворительной казни», — этот слоган у нас все знают.

— Ну ни фига же себе, — только и смог повторить Сергей.

— Словом, мне надоело, — объявила Ева. — Там хорошо, а здесь лучше.

— Постой… Раз уж там у вас такие нравы… Раз уж скальп… Тогда почему же не распродавать с аукциона пригодные для трансплантации органы казненных?

Ева вздохнула.

— Разве Родион не сказал тебе? Все, кроме одного, миры-лепестки развиты слабее вас. Какие могут быть трансплантации при их уровне развития? Один Центрум мог бы стать вровень с вами, если бы не испытал катастрофу сто с лишним лет назад… Теперь он отстает от вас где на сто лет, а где и на двести. «Высокомолекулярная чума» — это, знаешь, серьезно.

Сергей весь обратился в слух.

— С этой «чумой» и была связана катастрофа, — пояснила Ева. — Каков возбудитель и существует ли он вообще — этого мы не знаем. Кто говорит о микробах, кто о специальных нанороботах — все это пока только догадки. У нас нет научной базы, чтобы понять причину «высокомолекулярной чумы», а посвящать в наши секреты научный мир мы, конечно, не станем. Приятно только одно: из всех миров «заражен» лишь один Центрум. Думаю, что возбудитель «чумы» все же существует, но не способен преодолеть Проход в живом состоянии. И это радует! Но в Центруме почти все углеводороды распадаются очень быстро, и полимеры, естественно, тоже — кроме некоторых природных. Что отсюда следует?

— Что зубные пломбы делают там из амальгамы, а не из пластмассы, — сказал Сергей.

— А еще?

— Что сыграть там в футбол еще можно, а вот в настольный теннис — уже вряд ли.

— Глупо, но верно. Шарики целлулоидные, а это полимер. И кино там нет, потому что при их уровне техники без кинолент не обойтись, а это тоже полимеры. Существует только всякая ерунда вроде «волшебного фонаря» со сменой стеклянных диапозитивов. Но главное — в Центруме нет нефти. Раньше была, а теперь нет. Остался уголь, есть сколько-то природного газа, а нефти нет. Уничтожена прямо в геологических пластах. Природная катастрофа привела к политическим катаклизмам и техническому застою. Думаю, со временем будут найдены обходные пути, многое уже делается, особенно в Клондале и Лорее, но пока Центрум технологически позади вас.

— А остальные миры?

— Остальные — то же самое, но без глобальной катастрофы.

— Кроме одного, значит? — спросил Сергей.

— Кроме одного, — подтвердила Ева. — Тот мир-лепесток развит сильнее, чем ваш. И он давно отделился от Центрума. Как — не спрашивай. Но попасть туда невозможно.

Глава 5. Куда ты попал, Робин Крузо? Где ты был?

— Да брось ты, наконец, этот саквояж! — не выдержал Патрик. — Чего зря надрываешься?

— Там мой костюм, — тяжело дыша, ответил Макс. После спуска с горы и подъема на плечо другой горы он уже не был твердо убежден в необходимости носить лишние тяжести и продолжал тащить саквояж больше из упрямства. Саквояж тоже был из упрямых: обладал инерцией, оттягивал руку и все время норовил стукнуть по коленке.

А оружие Теодора Патрик нес сам, не рискуя доверить его Максу.

Это он правильно делал. Нет, Макс не стал бы стрелять Патрику в спину, даже если сумел бы разобраться, как снять диковинный карабин с предохранителя. Он всего лишь постарался бы избавиться от общества рыжего убийцы, отогнав его куда-нибудь за пределы видимости или подранив, если рыжий окажется чересчур настырным.

А что потом? Макс не знал. Наверное, стоило бы вернуться к телу Теодора — не потому, что он все-таки мог ожить (в такое развитие событий уже не слишком верилось), а потому, что именно там Макс попал в мир, который Патрик называл Центрумом. Где вход, там, возможно, и выход.

Так оно или нет, кто мог сказать? Но надеяться, наверное, не запрещено в любом мире.

На всякий случай Макс крутил головой, запоминая приметы: груду камней, одинокое кривое дерево, чье-то старое кострище, уже обросшее по краям жесткой травой…

Солнце пекло. Прыгали из-под ног кузнечики. Хотелось пить.

— Стоп, — скомандовал Патрик. — Привал пять минут. Давай сюда свой саквояж.

Одежда Теодора была бесцеремонно отброшена. Костюм и ботинки Макса Патрик аккуратно положил на камень.

— Это пригодится. Что тут еще? А, вода! Держи.

Алюминиевая фляга была теплой на ощупь и, судя по весу, почти полной. Макс нетерпеливо свинтил колпачок и принялся глотать воду. Он выпил бы полфляги, если бы Патрик не прикрикнул на него, приказным тоном потребовав не увлекаться.

— От реки мы ушли, вода теперь нескоро будет. Ну что мне с тобой делать, Пит, а? Все позабыл… Ладно, бывало хуже… Так, а это что?

Из саквояжа появились два продолговатых металлических предмета — Макс опознал в них вместилища патронов для карабина Теодора. За ними последовали три консервные банки и немного сухарей в надорванном бумажном пакете. На самом дне обнаружились два плотно сложенных рюкзачка из тонкой, очень прочной на вид ткани.

— Ты глянь, какой предусмотрительный! Саквояж он в Гомеостате носил так, ради маскировки, а для Центрума приготовил рюкзаки — тебе и себе. Ты не знал?

— Нет.

— А еще говоришь, что тебя не похитили! — Патрик смачно сплюнул. — Вот и доказательство: твой Федор не дал бы тебе вернуться в Гомеостат. Не для того шел.

Костюм и ботинки Макса Патрик затолкал в один из рюкзачков, туда же отправил провизию и флягу. Вместилища патронов взял себе. От души пнул ногой пустой саквояж.

— Пошли.

— Постой… — Как ни неприятен был Патрик, Макс решился на вопрос. — Зачем меня похищать? Кто я?

— Мой друг. Мы друзей в беде не бросаем.

— Друг — и только?

— А что, этого мало? — окрысился Патрик. — Все, кончили болтать. Пошли.

— Куда?

— Есть на территории Оннели одно местечко. Тебе понравится. Надевай рюкзак!

Последнюю фразу он просто проорал. Макс вздрогнул и подчинился.

В конце концов, выведать нужную информацию можно и попозже.

Оказалось, что двигаться с рюкзачком на спине гораздо приятнее, чем с саквояжем в руке. Груз почти не ощущался — хотя, конечно, он несколько уменьшился.

Чтобы не слишком обрадоваться, Макс подумал, что теперь наверняка будет потеть спина.

Двинулись прежним порядком: впереди Патрик с карабином Теодора на плече и своей винтовкой в руках, за ним в трех шагах Макс. Наткнувшись на подобие тропинки, пошли быстрее. К тому же начался пологий спуск.

И вдруг Патрик остановился как вкопанный.

— Охотник… — пробормотал он. — С собакой.

Достав откуда-то небольшой бинокль, он с полминуты не отрывал его от глаз.

— Вроде местный… Заметил нас. Сюда идет. Ты только помалкивай, говорить буду я…

Макс и так молчал. Он не знал, что делать. Трудно решать даже за одного себя, не зная слишком многого.

Патрик снова двинулся вперед — вроде неспешно, как на прогулке, но Максу были видны его плечи, охваченные лямками рюкзачка. Порой плечи красноречивее лиц.

Две точки впереди превратились в человека и собаку. Без сомнения, охотник шел навстречу, поднимаясь на плечо горы по той же самой тропинке.

В мире Макса охотники были редкостью, но все же встречались. Собаки тоже.

Когда незнакомец подошел ближе, Макс смог рассмотреть и его самого, и его собаку. Охотник был долговязым, с узкой костью, мужчиной лет тридцати или немного больше, одетым в явно домотканую прелую рубаху, такие же штаны и короткие стоптанные сапоги. Вместо шляпы он обвязал голову зеленой тряпкой. Из-под нее свисали длинные, очень черные прямые волосы. Лицо — тоже узкое, коричневое от загара. Заметив чужаков, он не остановился и лишь взялся за ремень своей двустволки, однако с плеча ее не снял.

А пес был ублюдком с признаками сеттера, овчарки и еще, наверное, доброй дюжины собачьих пород.

Не дойдя шагов двадцати, охотник приветственно поднял руку:

— Мир вам! Сидеть, Лакки! — и Макс с удивлением осознал, что понимает сказанное. Не мгновенно, как бывает, когда слышишь речь на родном языке, но все-таки быстро.

— Мир тебе, — ответил Патрик.

Пес сдержанно гавкнул.

— Молчать, Лакки!

Макса позабавила кличка пса. Это слово содержалось в рукописном словаре и имело значение «шапка». Если в этом мире единственной и окончательной смерти действительно не бывает возрождений из мертвых, то от пса не скрывали, на что он сгодится после кончины. Но псу было наплевать.

— Вы пограничники? — спросил, приблизившись, черноволосый.

— Нет, мы не пограничники, — степенно ответил Патрик. — Мы честные торговцы. Мине иссо рехе куппасими.

Он произносил слова нарочито медленно, врастяжку, да и черноволосый отнюдь не тараторил. По-видимому, сыпать слова горохом здесь было не принято. А может быть, местные жители отличались некоторой заторможенностью восприятия.

Черноволосый кивнул. Тощие рюкзаки встречной парочки, плохо вяжущиеся с образом торговцев, не заставили его выказать удивление. Наверное, на своем веку он повидал всяких торговцев.

— Мой хлеб — твой хлеб, — сказал он.

— Мой хлеб — твой хлеб, — согласился Патрик.

Кажется, это был ритуал. Черноволосый еще раз кивнул, снял с плеча ружье (Патрик заметно напрягся), положил его на камни и сел на плоский валун. Снял с другого плеча сильно потертый кожаный вещмешок, выудил из него короткую трубку, набил ее табаком из расшитого кисета и со вкусом раскурил. У его ног устроился пес и, вывалив язык, часто задышал.

Присел и Патрик. Для Макса валуна поблизости не нашлось, и он сел просто на корточки.

— Из Аламеи? — небрежно осведомился окутанный дымом черноволосый.

— Точно, — сказал Патрик.

— В Тупсу идете?

— В Тупсу.

Черноволосый помолчал, словно усвоение этой информации потребовало от него недюжинной работы ума. Затем вынул изо рта трубку и сказал:

— Позавчера туда черные воины заглядывали. Взяли дань, как всегда, никого не обидели и у всех спрашивали, не видел ли кто пограничников.

— Мы торговцы, — повторил Патрик.

— А я разве что говорю? — Черноволосый затянулся и выпустил дым из носа. — Я только говорю, что на той неделе черные поймали одного пограничника… ужас, что с ним сделали. Одежда на нем была… похожая на вашу.

— Спасибо, — сказал, помолчав, Патрик. — Мы не пограничники, но мы учтем.

— Да не за что… Слив хотите?

— Что? — не понял Патрик.

— Слив, говорю, хотите? Сливы. Плоды такие. Не вода, а жажду все-таки утоляют.

Из вещмешка появился бумажный кулек. Две сливы черноволосый протянул Патрику (тот помедлил секунду и взял), две кинул в ладони Максу, две оставил себе, а остальное аккуратно убрал в мешок. Заметно было, что он не привык транжирить свое достояние, в чем бы оно ни заключалось. Макс не удивился: в его мире, который Патрик называл Гомеостатом, прижимистость селян вошла в поговорку. Наверное, селяне везде одинаковы. А этот охотник наверняка был деревенским жителем.

Но сливы были хороши — большие, сизого цвета, твердые и сочные, с приятной кислинкой. Макс с удовольствием расправился с угощением. Степенно съел свои сливы и черноволосый.

А Патрику вторая слива не понадобилась. Он захрипел, схватил себя за лацканы куртки и кулем повалился с камня.

Даже не дернулся.

Собака втянула язык в пасть и неуверенно гавкнула.

— Спокойно, Лакки, спокойно, — проговорил черноволосый, поглаживая пса.

* * *

Только горожанин, проживший всю жизнь в умеренных широтах, может воображать, что все на свете пустыни похожи друг на друга. При слове «пустыня» ему мерещатся раскаленные барханы, караванные тропы бедуинов, миражи и редкие-редкие оазисы с десятком чахлых пальм, из чистого упрямства выросших вблизи источника мутной солоноватой воды. Возможно, еще вспомнится шустрая лисичка-фенек, бегающая ночью по барханам в поисках аппетитного скорпиона.

Теоретически горожанин знает, что бывают каменистые, глинистые и даже соляные пустыни, что пустынями нередко именуются обледенелые полярные ландшафты, — но это его не интересует. Если горожанин образован и склонен к буквоедству, он согласится признать пустыней центральные районы Антарктиды с их ничтожным годовым количеством осадков — и тут же выкинет этот вздор из головы. Пустыня там, где жарко и где песок до горизонта.

Сергею было даже очень жарко, но вот песка под ногами не нашлось бы и для того, чтобы наполнить кошачий лоток. Это была каменистая пустыня, камень на камне, и кроссовки оказались для нее не самой лучшей обувью.

Хуже были бы только валенки или ласты.

Легкие десантные ботинки — вот в чем ощущалась потребность. Но такая обувь не вписывалась в образ лоха-одиночки, то ли просто любопытствующего, то ли начинающего контрабандиста, даже не знающего, что он контрабандист.

Зато в образ прекрасно вписывались три бутылки газированной воды в рюкзаке. Три пластиковых бутылки! Лоху не полагается знать, что жить пластику в Центруме недолго — несколько часов, максимум сутки.

Затем — не врет школьная химия! — пластик неминуемо распадется на углекислый газ и водяной пар, потому что ни на что другое распадаться он не умеет. Распад подобен горению, только идет не так быстро и без пламени. Но еще до конца этого процесса нагретая бутылка от души стрельнет бешеной струей пены, прорвавшей стенку в наиболее истончившемся месте, и оросит рюкзак растяпы. Поделом дураку.

Впоследствии над ним как следует посмеются — если выберется из пустыни живым.

Но должен выбраться. Пластик — пластиком, однако к поясу приторочена обыкновенная армейская фляга, тоже не пустая. В сумме получается, что можно продержаться суток двое, но вторые сутки — уже на пределе.

Самое начало обезвоживания всего лишь неприятно. Но чем дальше, тем мучительнее.

Затем позволяется испугаться смерти, открыть Проход и покинуть Центрум. Лучше сделать это вовремя, потому что с первой попытки может не получиться и еще потому, что чересчур обезвоженный человек может сознательно предпочесть быструю смерть как вполне приемлемый в его ситуации способ избежать последних, самых ужасных мучений. Разумеется, если в его состоянии вообще можно говорить о сознательном решении.

Сергей знал, что Центрум — сухой мир. После великого катаклизма, уничтожившего все подземные запасы нефти и насытившего атмосферу углекислотой, климат стал жарче, а главное, реки, начинающиеся в северных горах, обмелели за счет подземного стока. Многие и вовсе пересыхали, не добравшись до океана, и самумы заносили песком их русла. Что ж, если из земли изъять всю нефть, то где-то просядет почва, а где-то вода уйдет в подземные пустоты. Такая нужная вода…

Один в сухой знойной пустыне — это, по мнению Сергея, было несколько чересчур. Он предпочел бы Кольский полуостров с его холодом, дождями, комарьем и охочими до хариуса медведями.

Но было сказано: надо. Причем одному, а не в компании.

— Первый выход в Центрум в группе мы теперь не практикуем, — втолковывала Ева. — А раньше было. Одно время пошло поветрие маскироваться под бродячих актеров. В кибитке среди реквизита что угодно можно увезти.

— А давать спектакли? — усомнился Сергей.

— «Королевского жирафа» кто угодно сыграет, — обнаружила Ева знакомство с Твеном. — Но кибитку не скроешь, и обыскать ее легко. Так что это пройденный этап.

— Ладно… А какой этап еще не пройден?

— Самый старый. Ты — честный торговец-одиночка, челнок. Никакого оружия, разве что нож небоевого вида.

Мир, дружба, жвачка. В качестве товара возьмешь понемногу всякой всячины, в том числе не пользующейся спросом в Центруме. Так пограничникам будет легче поверить в то, что ты неопытен, лопоух и не связан ни с какой группой контрабандистов…

— Я обязательно должен им попасться? — спросил Сергей.

— Скорее всего, попадешься. Они потребуют от тебя впредь иметь дело только с ними. Обговори условия, попробуй поторговаться. Согласись. Будь естественным. Верти головой, расспрашивай обо всем, словом, сыграй святую простоту, иначе последствия могут быть неприятными. Пограничники Центрума — надгосударственная структура, ее не контролирует никто, хотя некоторые туземные правительства и пытаются это делать… без особого успеха, впрочем. Кому ты будешь жаловаться, когда тебя привяжут к креслу и пощелкают вблизи твоих пальцев никелированными щипцами?

— И такое возможно? — насторожился Сергей.

— Поведешь себя неправильно — станет возможно еще и не такое.

Веселенькая перспектива…

Однако загнуться в пустыне от жажды, никуда не добравшись, — нисколько не лучше.

Видимо, точка выброса оказалась не самой удачной, хотя — Ева клялась — с вероятностью не менее девяноста восьми процентов находилась в пределах Сухой пустоши. А если так, то двигаться предстояло на северо-запад.

Вот только компас врал здесь нещадно. Сергей не выбросил его лишь потому, что компас подтверждал его имидж лопоухого новичка.

У планеты не существовало единого магнитного поля — были лишь слабые местные поля, весьма хаотические, а кое-где просто отсутствующие. Ева с уверенностью утверждала, что постигший Центрум катаклизм с нефтью тут ни при чем — просто магнитное поле землеподобных планет время от времени испытывает переполюсовку и пропадает на несколько тысяч лет. Видимо, на этой планете был как раз такой период. Любой человек знает из личного опыта, что беда не приходит одна. Туземцам Центрума можно было посочувствовать.

Для ориентировки оставалось, конечно, солнце — немилосердное, но хотя бы позволяющее грубо определить стороны света. Оно же — источник заряженных частиц, легко достигающих поверхности планеты без магнитной брони и не слишком полезных для здоровья. Сергей начал с того, что обернул голову полотенцем на манер чалмы.

Первую бутылку воды он прикончил к полудню. Воду из второй перелил в опустевшую флягу. Третью бутылку просто бросил. Ударившись о камень, та взорвалась.

Чертыхаясь и спотыкаясь, он отмахивал километр за километром. Ничего не зная об опыте жителей земных пустынь, он двигался днем, в самое пекло, когда самое разумное — переждать, найдя тень. Среди камней начали попадаться участки, занесенные песком, — значит, он двигался в верном направлении. За весь день ему не попалось ни человека, ни животного, ни растения. Жизни в этой части Сухой пустоши было не больше, чем на Марсе.

Все же перед закатом Сергей поставил палатку. Бывают ведь и ночные животные. Мало радости быть укушенным во сне ядовитым пауком.

Но мало радости и спать одному в неизвестной пустыне иного мира под черным небом, прислушиваясь к каждому шороху. Сергей долго не мог уснуть.

Он сидел возле палатки и глядел в небо. Луны не было — то ли она вообще отсутствовала в Центруме, то ли было новолуние. Зато к середине ночи из-за восточного горизонта на небосклон выползло созвездие Ориона.

Совершенно такое же, как на Земле.

Ночной холод в пустыне никому не в радость, особенно тому, чья одежда насквозь промокла от пота. Стуча зубами, Сергей застегнул палатку, заполз в спальник и стал ждать утра.

Чуткую дрему трудно назвать сном — и все же она помогла. С первыми признаками рассвета Сергей сложил палатку, упаковал ее в рюкзак, побулькал остатками воды во фляге, вздохнул и тронулся в путь. Теперь он был абсолютно уверен: Проход вывел его в редкостно неудачное место, надо было сразу признать это и повторить попытку. Но раз уж не признал и не повторил, придется доиграть роль до конца: идти вперед, терпя жажду, пока хватит терпения.

Никаких туземцев, даже пограничников, в этой пустыне, конечно же, нет и быть не может. Не дурные.

Первому встретившемуся на пути растению, раскинувшему по песку сухие колючие плети, он удивился не меньше, чем если бы набрел на аквапарк. Растение выглядело мертвым, хотя, возможно, не было таковым. Кто ее знает, эту пустынную флору, причем даже не земную!

Чем дальше на северо-запад продвигался Сергей, тем больше было песка. Наконец камни исчезли совсем, погребенные под барханами.

— Кончилось — начинается, — пробормотал Сергей.

И сейчас же услышал в небе слабый, но очень знакомый звук — рокот мотора самолета.

Через минуту с запада появился и он сам — неказистый биплан с какими-то бочками вместо расчалок. Он летел низко, с заметной натугой, оставляя за собой шлейф сизого дыма, всем своим видом показывая, как ему не хочется летать. Но все же он летел.

Сергей замахал руками, запрыгал и заорал. Орать, конечно, было бессмысленно, и он понимал это, но так уж полагается, а зачем — никому не ведомо.

Самолет дернулся влево, взвыл и начал с креном набирать высоту. Поднялся повыше, сделал полный круг. Сергей продолжал махать руками, как ненормальный. Отстегнул от пояса фляжку, потряс ею, вздев над головой: мол, положение бедственное, прошу помощи.

Самолет сделал еще один круг, затем покачал крыльями и лег на обратный курс. Минута — и он исчез за барханами.

Сергей удовлетворенно опустился на песок. Поболтал фляжкой — и сдержал желание отпить глоток-другой. Все шло штатно — по одному из предсказанных Евой сценариев. С самолета его заметили, в том не было сомнений. С патрульного самолета. Другие тут не летают, если они вообще существуют, эти другие. Естественно, самолет улетел — сесть ему тут негде. Пилот доложит, одинокого путника встретят. Можно немного передохнуть и продолжить путь — в том направлении, куда улетел биплан.

Чтобы ускорить встречу.

* * *

— Ты шокирован? — спросил узколицый.

Макс молчал. Да, он был шокирован этим миром, где убийство следовало за убийством, а воскрешения ожидать не приходилось. Но он не восклицал, не бесился и даже не выказывал отвращения. Странным образом на него навалилась апатия.

Убит Теодор. Теперь убит и Патрик.

Все равно.

Оставшиеся сливы узколицый высыпал из кулька на землю.

— Тут еще одна отравленная — вроде вон та… но я не уверен. Глупо умереть от собственной неосторожности, как ты полагаешь?

Макс молчал. Ноги затекли, но он так и продолжал сидеть на корточках, даже не подумав занять освободившийся валун. Предложи ему фальшивый охотник отравленную сливу — Макс сжевал бы ее механически, не испытав никаких эмоций.

Впрочем, в этом случае времени для эмоций у него осталось бы немного…

— Ну-ну, — сказал узколицый. — Не надо так переживать из-за этого негодяя. Он обманывал тебя. Как, он говорил, тебя зовут?

— Питер.

— Англичанин?

— Ирландец. Кто такие англичане?

— Неважно. Он врал. Ты не ирландец и не англичанин. Ты испанец. Меня не узнаешь?

Макс помотал головой. Становилось тошно: история повторялась как дурной фарс.

Из вещмешка появился очередной дагерротипный снимок. Тоже цветной, он изображал Макса и узколицего за столом. Оба смеялись, держа в руках бокалы с красным вином.

— Фальшивка, — в третий раз сказал Макс, возвращая снимок.

Узколицый внимательно посмотрел на него. Затем медленно порвал снимок.

— Точно, фальшивка, — признал он. — Не сердись. Так было надо. На самом деле я даже не знаю, какой ты нации и как тебя зовут. Зачем ты понадобился моим боссам, я тоже не знаю, но будь уверен: плохого тебе не сделают. Веришь?

— Мне все равно, — сказал Макс.

— Зато мне не все равно, — веско произнес узколицый. — Кстати, меня зовут Рафаэль де ла Крус, можно просто Рафаэль и на «ты». Раз уж трюк не прошел, не стану звать тебя ни Хуаном, ни Мигелем. Может, назовешь себя сам?

— Макс.

— Ладно, Макс. Пошли.

— Куда? — вопросил Макс, не вставая с корточек.

— В Тупсу, конечно. Городишко дрянь, сонный, но с железнодорожной станцией. Она-то нам и нужна. Вставай, чего сидишь, будто приспичило?

— Не хочу, — заявил Макс.

— Чего не хочешь?

— Не хочу никуда идти.

Рафаэль вздохнул.

— А придется…

Макс не ответил.

— Послушай, — сказал Рафаэль, — не хочу я тебя заставлять идти. Мог бы, а не хочу. Ты мне ничего плохого не сделал. Но у меня заказ… Ты что, огорчен, что я убил этого ирландца? Учти, он да я — нас тут в округе не двое таких. Если тебе интересно, за тобой сейчас охотятся как минимум еще трое: турок, араб и китаец. Это только те, о ком я знаю. Думаю, есть и другие. Каждый из них, чтобы завладеть тобой, убьет меня без зазрения совести, если только сможет. И у каждого, наверное, есть такое же «доказательство» — фотография или еще что-нибудь в этом роде. Только это все подделки, как и у меня. Кто ты такой, я не знаю, мы никогда не были знакомы. Видишь, хоть в этом я тебе не вру. Но я желаю тебе добра и намерен защищать тебя. Дьявол, да если бы я хотел твоей смерти, ты уже десять раз был бы мертв! — В возбуждении Рафаэль даже вскочил с камня. Пожестикулировал без слов, подышал, сел. — Послушай… Четверть часа назад я был охотником, а этот твой рыжий приятель — дичью. Теперь дичь — это я. Мы должны идти.

Макс молчал.

— Мы должны оторваться, запутать следы, раствориться в человеческом море Центрума! — Рафаэль уже почти кричал, и в тон ему встревоженно рычала собака. — Пойми, дурья твоя голова: за тобой идет серьезная охота. Ты — главный приз. Молчать, Лакки!.. Сплохую я — меня устранят, но ведь и ты рискуешь! На такой охоте бывают всякие случайности. Мечтаешь по-дурацки получить в живот пулю, предназначенную не тебе? Ну ответь: мечтаешь?

Пришлось ответить отрицательно. Рафаэль шумно перевел дух.

— Наконец-то… Ну что, идешь?

— Иду, — сказал Макс. — Иду обратно.

Потребовалось время, чтобы Рафаэль понял.

— Я хочу назад в свой мир, — сухо объяснил Макс.

Привставший было Рафаэль вновь плюхнулся тощим задом на валун и развел руками.

— Ну что мне с тобой делать, а? Толковать тебе о том, что тот мир — не твой? Ты же не поверишь! Твой Гомеостат — аномалия среди миров, нет больше таких! И потом, про твой мир тебе наверняка уже все объяснил этот твой дружок ирландец…

— Патрик, — сказал Макс. — Но сначала был Теодор…

— Вот как? Этот не первый? И что же сталось с твоим Теодором?

— Патрик застрелил его.

Рафаэль засмеялся, показав мелкие белые зубы.

— Так я и думал. Патрик убил Теодора, Рафаэль убил Патрика… Прямо как «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова», только наоборот. И у каждого из них одна и та же версия насчет Гомеостата и Центрума. По-твоему, три человека, отнюдь не питающие друг к другу нежных чувств, могли договориться между собой насчет одинаковой лапши тебе на уши? Что скажешь?

Макс задумался. В словах Рафаэля был некоторый смысл. Да, хотелось вернуться к месту гибели Теодора… но весь ужас был в том, что эти трое убийц действительно говорили одно и то же. Значит, вернувшись, предстоит бесцельно ждать, стараясь не смотреть на мертвое тело и отмахиваясь от мух? Ждать неизвестно чего. Нет в мире добрых волшебников, никто не придет, не взмахнет волшебной палочкой и не потратит одно заклинание на то, чтобы вернуть заблудившегося человека в его привычный уютный мир.

— Жизнь такова, какова она есть, — сказал Рафаэль, не дождавшись от Макса ответа. — Не я придумал мир, где люди порой убивают друг друга, а убитые не воскресают. Не я придумал мир, где лгут ради выгоды и просто так, где одни люди посылают других людей на смерть, а другие соглашаются на опасные задания, не владея даже половиной всей информации. Но мир таков, каков он есть, и надо учиться в нем жить. Что наш мир, что мир Центрум — разница невелика. Уж в чем-чем, а в этом, пожалуй, и вовсе нет никакой разницы. Одни и те же игры. Пойми, друг Макс, я действительно не знаю, кто ты и зачем вдруг понадобился слишком многим. Я не знаю, кем ты был до того, как попал в Гомеостат… да-да, все жители Гомеостата — пришлые, там ведь нет рождаемости. Я не знаю, по своей ли воле ты попал туда. Я только знаю, что теперь ты понадобился многим… У тебя есть выбор, глупо это отрицать. Но только выбор между одними, другими или третьими. По крайней мере мои боссы зла тебе не желают, это мне известно точно, могу поклясться…

Макс поднялся на ноги. Сразу закружилась голова — слишком долго он просидел на корточках. Радостно вскочил и Рафаэль. Собака посмотрела хозяину в лицо и сдержанно гавкнула.

— Молчать, Лакки! Ну что, идем вместе? До Тупсы нам еще ого-го сколько ноги бить…

— Еще одно слово, и я никуда не пойду, — хмуро заявил Макс.

Рафаэль понимающе закивал: договорились, мол, заметано, лишних слов не говорю.

Вещи подверглись осмотру. Вынутый из рюкзака костюм Макса Рафаэль одобрил и запихал обратно, сказав, что, в такой дыре, как Оннели, он сойдет за клондальский, если только не соваться в нем в столицу, зато вещи Патрика подверглись ядовитой критике. Рафаэль забыл о своем обещании не болтать.

— Вообще ничего нет для мимикрии… Санта Мария, какой болван! Вырядился в спецназовца и вообразил, что может свободно разгуливать по Центруму! Как будто если у такого типа нет при себе товара, то пограничникам он уже неинтересен! В Оннели и того хуже: попадется в таком прикиде воинам Старца — примут за пограничника…

— И убьют? — спросил Макс.

— Будет сопротивляться — убьют. В противном случае потащат к командиру отряда, а то и к самому Старцу — разбираться. Убийство невиновного, по мнению черных, большой грех. Только, видишь ли, у них свои понятия насчет того, кто виновен, а кто нет. И уж если виновен, пощады не жди.

Рюкзачок Макса каким был, таким и остался. Из вещей Патрика Рафаэль взял себе только консервы и воду, не тронув ни его винтовку с оптическим прицелом, ни странный карабин Теодора, мимоходом назвав его автоматом, ни обнаруженный за воротом Патрика пистолет.

— Куртку сними и брось. Вот тебе рубаха. По-оннельски ты говоришь неважно, за местного все равно не сойдешь, нечего и пытаться. Встретим кого — молчи, говорить буду я. Спросят тебя — отвечай только «да», «нет» и «не знаю». Легенда: местный охотник встретил в горах странного человека, вероятно клондальца, потерявшего память. Ведет его в Тупсу показать властям. Очень законопослушный и сердобольный охотник… Перед прибытием ты переоденешься. Легенда изменится: ты мелкий коммивояжер, я твой контрагент. В Тупсе мы сядем на поезд. Я должен вывезти тебя за пределы Оннели — здесь я бессилен вернуть тебя на Землю.

— Куда? — переспросил Макс.

— В твой родной мир… Ты не поможешь мне убрать тело с тропинки?

Его встретили, когда во фляжке давно уже не осталось ни капли влаги, когда Сергей сильно страдал от жажды, но еще не успел испугаться настолько, чтобы открыть Проход, вывалиться на лужайку перед коттеджем, выпить многомного воды, принять душ, выспаться и, проанализировав причины неудачи, повторить попытку. С гребня очередного бархана он заметил двоих, и было похоже на то, что они заметили его раньше.

Он высоко поднял руки, показывая, что безоружен.

Они остались на месте. Один призывно махнул рукой: топай, мол, сюда.

И стрельнул в воздух, когда Сергей опрометчиво опустил руки. Поднять! Не нервировать!

Сам себе напоминая пленного фрица под Сталинградом, Сергей снова вздел руки над головой. Если кто-то думает, что ходить по бархану с поднятыми руками удобно, то он серьезно заблуждается.

Эти двое ждали. Приказали остановиться в пяти шагах от них, медленно снять рюкзак. Затем велели показать правое запястье. Один держал Сергея на мушке, другой деловито обыскал сначала его, затем — брезгливо — рюкзак. Тот еще не расползся под натиском неведомых бацилл, но успел осклизнуть. О судьбе спрятанной в рюкзаке палатки не хотелось и думать. В плачевное состояние пришли и кроссовки.

Только после обыска последовал вопрос на незнакомом шипящем языке. Сергей покачал головой, виновато развел руками: не понимаю, мол. Тогда вопрос повторился на другом языке, резком и гортанном.

Затем на клондальском. Теперь Сергей понял вопрос, но, как учили, прикинулся тупым чурбаном.

Пограничники попробовали еще несколько вариантов. Наконец последовало по-русски:

— Кто… ты… есть?..

— Пить, — сказал Сергей и выразительно почмокал губами. — Дринк. Ватер. Вода.

— Кто ты есть?

— Сергей. — Костяшками пальцев он застучал себе в грудь, как в бубен.

— Впервые… у нас?..

Сергей старательно закивал.

Тогда он получил фляжку теплой воды и жадно к ней присосался. Тут же фляжка была отобрана. Один из пограничников, по виду — старший в наряде, сердито помотал головой.

— Пить… медленно. Терпеть… терпеливо. Понятно или непонятно?

— Понятно, — сказал Сергей и, сглотнув, с тоской посмотрел на фляжку. Никакой лицедей ни по какой системе Станиславского не сыграл бы выразительнее, хотя Сергей и не думал играть. Потерпи-ка жажду, когда вода — вот она, а не дают!

Ему велели надеть рюкзак и следовать куда прикажут. Хоть руки позволили опустить, и на том спасибо.

Макс давно выдохся: в своем мире он не привык много ходить. Вернее, отвык, если верить Теодору, Патрику и Рафаэлю. Все трое давали понять: население Гомеостата сплошь состоит из пришлых, то же касается фауны и флоры. Если учесть дрейф личности, потерю части памяти с каждым перерождением и наличие новоприбывших с их бредом, который на самом деле не бред, получалось в общем убедительно. Макс жалел об отсутствии любознательного дворника Матвея… хотя старик давно бы сел на землю, заявив, что идти дальше не может и не хочет, хоть убейте. А на убийства здесь смотрят куда проще, чем в Гомеостате.

В гору — с горы — опять в гору — снова с горы… Рафаэль шел впереди, иногда оборачиваясь и понукая Макса идти быстрее, и пес Лакки дисциплинированно бежал возле хозяина, вывалив красный длинный язык. Когда кончилась вода, Рафаэль указал на очередную гору:

— На ее обратном склоне есть родник. Быстрее дойдем — быстрее напьемся.

Родник и впрямь оказался там, где было сказано. Возле него был сделан единственный короткий привал.

— За нами наверняка идут, — внушал Рафаэль. — Надо торопиться. Кто знает, большая ли у нас фора?

— Что, и ночью будем идти? — прохрипел Макс, наблюдая клонящееся к закату солнце. За весь день светило не сделало ни одного скачка по небу — ползло медленно, но неуклонно, и теперь стало ясно, что от силы через час оно закатится за ближайшую гору, а еще часа через два станет темно.

— Ночью здесь не ходят, — объяснил Рафаэль. Он почти не запыхался. — Ночью спят. На развилке свернем, попросим ночлега на каком-нибудь хуторе. Оннели — отсталая сельскохозяйственная страна, две трети населения живет на хуторах. Хуторяне — те еще типы. Но деньги любят. Ты, главное, помалкивай там. Отдохнем, а с рассветом выйдем и завтра до полудня будем в Тупсе.

— Кто такие черные воины Старца? — нашел в себе силы спросить Макс.

— О, этим лучше не попадаться. Реальная власть в Онне-ли, вот кто они такие. Существует, конечно, правительство, и горожане ему в общем подчиняются, но вдали от столицы, на хуторах и в мелких селениях правит Старец. И хуторяне его поддерживают, имей это в виду. Дань его люди берут не обидную, оберегают, помогают в голодные годы, творят суд, если что. У правительства — закон, у Старца — справедливость, что люди выберут, по-твоему? А главное, ни он, ни они не любят нового. Уж на что хуторяне дремучий народ, но в сравнении со Старцем они просто радикалы. Пограничников из своих владений он просто выдавил. Все, что нарушает естественный, от пращуров заведенный порядок, не должно существовать — так он считает. — Рафаэль вздохнул. — Я-то, пожалуй, сойду за местного, не впервые в Оннели, но ты — сомнительный тип. Ладно, не дрейфь. Идем мы неплохо, деньги у меня есть, а значит, есть и шансы…

Хотелось в это верить.

И меньше всего хотелось очутиться в руках неведомого Старца, кем бы он ни был. Конкурент Рафаэля убил бы только Рафаэля, а Макса оберегал бы — на этот счет уже появилась уверенность. Кого убьет справедливость Старца?

Никого? Обоих? Одного Макса?

Умирая каждую неделю по средам, Макс устал умирать. Тут кто угодно устанет, но то был непременный атрибут жизни в Гомеостате. Можно было ненавидеть этот атрибут — нельзя было победить его. Вымотанный, как никогда в жизни, Макс сейчас хотел умереть — но обязательно воскреснуть обновленным. И впервые перспектива окончательной смерти вызывала в его душе протест.

Он не желал смерти и Рафаэлю. Отравитель — но симпатичный и дело свое знает. Пусть ведет куда хочет, а там будь что будет.

Тропинка уверенно пошла вниз, спускаясь в широчайшую долину. Пологие склоны были сплошь покрыты лесом.

Блеснула озерная гладь. На другом краю долины, очень далеко, не без труда различались тонкие, как спички, трубы с длинными дымовыми шлейфами. Рафаэль указал на них рукой:

— Тупса.

Сумерки уже сгустились, когда лес раздвинулся. За вспаханным полем на озерном берегу смутно проступали приземистые строения. В вечерней тиши далеко разнеслось коровье мычание. Видимо, это и был хутор, о котором упоминал Рафаэль.

Из-за изгороди загавкала собака. Лакки ответил. Вышедший на лай хозяин, приземистый крепыш с дремучей бородищей, имел с Рафаэлем разговор. Макс помалкивал и почти не слушал. Он валился с ног.

Ночевали на сеновале. Рафаэль чуть ли не силой заставил Макса немного поесть. Упрашивать Лакки ему не пришлось.

Какие еще ужины, а равно завтраки и обеды, когда человеку для полного счастья надо только упасть и отключиться! С трудом проглотив последний кусок тушенки, Макс так и сделал. Ах, как сладко спится в душистых объятиях сена!.. Но уставший до полусмерти человек уснет и на гвоздях.

И будет очень недоволен, когда его грубо растолкают.

— Вставай. — Рафаэль говорил тихо, но веско. — Уходим. Прямо сейчас.

— А? — заморгал измученный Макс. — Уже утро?

Темнота была хоть глаз коли. Ночную тишину нарушали лишь крики какой-то птицы в лесу, да еще в хлеву густо хрюкала свинья, страдающая, как видно, бессонницей.

— Тише… До рассвета еще час. Только что с хутора вышел человек. По-моему, старший сын хозяина. Вышел украдкой, без фонаря. Бородач — сволочь. Главное, деньги взял, паскуда… Нам надо убираться отсюда как можно скорее и без шума. Доберемся до Тупсы раньше черных воинов — значит, мы выиграли. Второй раз за три дня черные туда не сунутся. Там теперь правительственные войска — рота, не меньше…

Через озеро перебрались на лодке — Рафаэль не считал нужным церемониться с имуществом хуторянина-предателя. Какое-то время продирались сквозь густой лес, и Макс не раз и не два получал по лицу еловой лапой. Такие деревья не встречались в Гомеостате, но Максу казалось, что он уже где-то видел их — то ли во сне, то ли в прошлой жизни. Было зябко и сыро.

Наконец нашли тропинку. Светало. Рафаэль заметно приободрился. По его словам выходило, что тропинка ему знакома: выводит прямо к наезженной дороге, а там и до города рукой подать. Пес весело бежал впереди, ему нравилась утренняя прохлада.

И вдруг — остановился. Сделал стойку, как на дичь, приглушенно зарычал.

На тропинку из кустов вышли двое.

В черном.

— У тебя есть выбор, — сказал один из них по-оннельски.

— Переоделись, самозванцы? — сквозь зубы выцедил Рафаэль. По-видимому, он знал, кто перед ним.

— Как и ты… охотник, — был ответ. — Отдай нам этого человека и уходи. Тогда не тронем.

— Идиоты. В кого вырядились? Старец вас на кол посадит.

— Не твое дело. Считаю до трех: раз…

Одним движением сбив Макса с ног, Рафаэль сдернул с плеча двустволку, и оглушительный выстрел просто снес одного из черных с тропинки. Из второго ствола Рафаэль выстрелить не успел.

А оставшийся черный, короткой очередью отправивший Рафаэля в небытие без возврата, не успел закрыть рукой горло, когда Лакки взвился в воздух.

Зато сумел пустить в дело нож.

Взвизг собаки, булькающий горловой хрип черного, несколько секунд возни — и все кончилось. Макс постоял возле умирающего пса. Он ничем не мог помочь. Есть какая-то несправедливость в том, что умирают самые верные существа, защищая самое дорогое, — умирают, сжав зубы на горле врага. Нет в смерти никакого величия, но оказалось, что встречается смерть, достойная уважения. А Рафаэль — разве он не был таким же?

Макс постоял и возле Рафаэля. Пули распороли ему грудь и живот — Рафаэль умер сразу. Через минуту перестал дышать и пес.

Уходя, Макс еще долго оглядывался — пока ветки окончательно не скрыли следы жуткой и непонятной трагедии. Он шел в Тупсу, ничего другого ему не оставалось. Он по-прежнему был соринкой в бушующем потоке и по-прежнему не понимал направления и смысла его течения.

Поток щадил соринку — только это он и заметил.

Но почему?

И всегда ли так будет?

И чем все это кончится?

Слишком много вопросов для маленькой соринки. Плыви. Не думай.

Плохо быть мыслящей соринкой…

Глава 6. Стриптиз-проводник

Чего Сергей терпеть не мог, так это писать. В далекие школьные годы добрая — бывает и такое чудо — учительница русского языка и литературы внушала ему, как и другим оболтусам: тренируйтесь хотя бы на школьных сочинениях! Пусть странный жанр, пусть даже никчемный, но это только с виду! Умение складно собирать слова в предложения всегда пригодится. Нет, добрая учительница не надеялась, что кто-нибудь из ее учеников выберет тернистую стезю писателя, ее аргументы были проще и приземленнее. Следователь, говорила она, поднимет себя на смех, написав в протоколе что-нибудь вроде «невменяемая жена трупа произвела укушение подозреваемого и нанесла ему один побой по лицу». А сколько деловых бумаг приходится сочинять служащему! Даже слесарь порой вынужден писать заявления и объяснительные. И уж конечно, все пишут письма…

Никаких писем Сергей не писал, если не считать электронной почты, блога и болтовни в чате, возить авторучкой по бумаге не любил и даже не уважал стукотню по клавишам, если она требовала размышлений о том, куда вставить глагол и как закруглить деепричастный оборот. Старания доброй учительницы пошли прахом.

Но сейчас, потея над отчетом, он хотя бы пользовался клавиатурой, а не скрипучим и рвущим бумагу стальным пером, как в Центруме! Да еще требующим периодического макания в чернильницу!

Ужас. Палеолит. Хотелось спросить, почем на здешнем рынке идут каменные топоры.

Разумеется, Сергей этого не сделал. К чему дразнить гусей?

Но сильнее всего раздражало то, что на столе в кабинете особиста — так Сергей назвал про себя типа, которому его сдали с рук на руки, — стоял раскрытый ноутбук!

И почему-то не пытался прямо на глазах превратиться в мерзкую слизь.

После подробнейшей объяснительной, кое-как нацарапанной скрипучим пером, задержанного дважды сфотографировали анфас и в профиль — сначала современной цифровой камерой, затем громоздкой деревянной конструкцией с объективом на гармошке. Потом деловито сняли отпечатки пальцев.

После чего нашли переводчика. Нашли, паскуды! Оный переводчик болтал по-русски куда лучше задержавших Сергея пограничников, понимал написанное и довольно редко затруднялся в значении того или иного слова.

И начался ужасно долгий и ужасно нудный допрос. Теперь Сергей тщился вспомнить вопросы особиста и свои ответы, дабы занести их в отчет. Сказано было: излагать как можно подробнее.

Ничего себе отчетец по командировке! Тут нужен Лев Толстой с его умением писать длиннейшие романы. Сошел бы и Дюма-отец. Или хотя бы прилежный ученик доброй учительницы, а не Сергей Коханский с его несчастным трояком в аттестате.

На втором часу мучений в дверь комнаты просунулась Ева:

— Ты как, в порядке? По клавишам попадаешь? Вчера, извини, ты шатался, как после литра водки. И, кстати, несло от тебя, как от козла.

— Христос тоже потел от страха, — парировал Сергей. — Да и солнце в той пустыне такое, что…

— Да уж, морда у тебя красная, — согласилась Ева. — Я тебе крем дам, смажешь. Только нос, конечно, все равно облупится.

— Лишь бы не отвалился… Слушай, а нельзя надиктовать всю эту муру на диктофон?

— Нельзя. Таков порядок. Но ты можешь проговорить все это вслух — если хочешь, расскажи мне, — а потом сразу запиши. Легче будет.

— У тебя что, нет никаких дел?

— Сегодня — никаких. — Ева выглядела довольной. — Сегодня мы празднуем. Именинник — ты. Так что не теряй времени, а то начнем без тебя. Родион говорил, что рассказывать ты умеешь, так что валяй начинай.

— Значит, так… Для начала особист показал мне паяльную лампу и спросил, знаю ли я, что это такое. Я ответил, что знаю… дрогнувшим голосом ответил, это было нетрудно.

— Верю. А дальше?

— И все. Больше мы к этому предмету не возвращались. Пошел деловой разговор. Потом я незнамо сколько сидел на нарах за решеткой — проверяли они меня, что ли?

Ева кивнула.

— Они всегда так делают. Пугнуть — пугнут, но не более того… конечно, в том случае, если ты им раньше не попадался. А это они, конечно, пробьют по базе. Со связью в Центруме дела не блестящие — главным образом телеграф и искровое радио, — отсюда и большой срок… А покажи-ка татуировку.

Сергей показал. Черно-синий кружок на правом запястье нисколько не болел, но выглядел зловеще.

— Свести-то ее можно, нет?

— Считается, что нет. На самом деле очень трудно, но можно. Но татуировка — это для них так, первичный отличительный признак. Если ты не давно известный законопослушный «челнок», тебя проверят по полной программе. На это, конечно, потребуется время.

Ева усмехнулась — наверное, вспомнила что-то свое.

— В сущности, погранцы по-своему неплохие ребята, зашоренные только. Попадешься снова — тебе не понравится, хотя и тогда еще до пыток дело не дойдет. Но если ты им здорово намозолил глаза…

— Пытать будут?

— Если решат, что тебе есть что сказать. В противном случае могут просто ликвидировать — как надоевшего и вредоносного. На страх другим надоедающим вредоносным.

Ничего себе… Интересная жизнь, обещанная Родионом Романовичем, уже не в первый раз оборачивалась жутковатой стороной. К концу рассказа — он излагал, а Ева только кивала — Сергей уже почти решил развязаться навсегда с этой милой компашкой. Не настолько уж он любит приключения и деньги…

И сейчас же он понял, что были здесь до него и другие новички с подобными мыслями, потому что Ева сказала:

— Тебе полагается отпуск — подумать, взвесить и решить, нужно ли тебе все это… включая паяльную лампу. Сегодня мы празднуем твое крещение, а завтра ты убываешь домой. Как только управишься с отчетом, так и поезжай. Две недели. Захочешь подумать подольше — дай знать, но стипендия тебе будет идти только две недели. Потом возвращайся — если захочешь.

— Или? — спросил, насторожившись, Сергей.

— Или не возвращайся. Тебе решать. Выплаченные тебе деньги — не так много их и было — мы спишем в убыток, а болтать лишнее ты не станешь. Ведь так?

— Ну… наверное.

— Не станешь, — убежденно сказала Ева. — Ты ведь не дурак. И начал совсем неплохо. Значит, ты думаешь, что погранцы приняли тебя за самородка-одиночку, отправившегося в Центрум на разведку?

— Хочется надеяться, что наш план сработал.

— Не уверена. Они повидали немало таких самородков. Что у пограничников есть, так это опыт. Твои «товары» и снаряжение были подобраны правильно, это их и убедило поверить тебе на первый случай. Ну нет смысла тащиться по Сухой пустоши с той ерундой, что лежала в твоем рюкзачке! Надеюсь, их насмешил компас. И часы. Как они?

— Выбросил, — сказал Сергей. — Плексигласовое стекло распалось, минутная стрелка отломалась. Зацепилась за что-то. Но пограничники эти часы видели.

— Отлично. Бог живет в мелочах, как сказал кто-то. За часы не переживай, получишь новые. Тебе, конечно, указали, как ты должен действовать впредь?

— Само собой. Впредь иметь дело только с пограничниками. Целая наука, как скорее на них выйти… Хочешь — сдавай весь легальный товар им, хочешь — плати пошлину, тащись в город и торгуй на рынке сам… Список запрещенных товаров. И еще список, чего им надо. Платить обещали специями. На что им гречневая крупа, хотел бы я знать.

— На перепродажу. Гурманы в Центруме есть, а гречки нет, не растет она там, климат не тот.

— А батарейки?

— Тоже в основном на перепродажу. Ты что себе о пограничниках вообразил? Служба службой, а коммерция коммерцией. Любое дело основано на деньгах. Нам с пограничниками иметь дело невыгодно: гребут под себя лопатой. Еще у них рэкет. Торговые фирмы Центрума им точно сколько-то отстегивают, не сомневайся. Говорят, что и правительства тоже — во всяком случае некоторые. Бабла на содержание такой структуры уходит ой-ой сколько, а где его взять? Ну ладно, у тебя еще час, потом приходи — стол на лужайке накроем. Погода хорошая, солнышко светит. Не успеешь закончить отчет сегодня — закончишь завтра.

Это с больной-то головой наутро после пикника на лужайке? Пришлось налечь на проклятый отчет с удвоенным рвением. Спустя час вновь появилась Ева и потребовала распечатать писанину — всю, сколько есть. Пробежав глазами первую страницу, прыснула:

— Родион спросит: кто тебе доверил писать слова? Ладно, авось сойдет. Пошли.

Ах, как хорош шашлык, когда он изготовлен настоящим мастером своего дела, а не кое-какером, купившим в универсаме уже заквашенную свинину, простоявшую на полке, может быть, неделю, складной мангал и березовый уголь с вонючей жидкостью для розжига! Какая еще вам свинина, забудьте о ней, как о страшном сне! Не будучи иудеем или мусульманином — все равно забудьте, если не хотите подложить гостям свинью! Только баранина, да еще не от любого барана, а от такого, который нагуливал мясо и жир в азиатских, в крайнем случае дагестанских горах! Прекрасно мясо баранов, имевших при жизни доступ лишь к солоноватой воде, — ведь вкус баранины не связан прямой зависимостью с тем, было ли вкусно барану. Да взять с туши ровно столько мяса, сколько она готова отдать на приличный шашлык, и ни граммом больше, да выбрать специи и овощи для маринада, да тщательно соблюсти рецептуру, не допуская вынужденных экспериментов, да не уподобляться тем болванам, что воображают, будто приготовление шедевра не требует больших затрат времени, да… Да! В чем убежден рядовой кое-какер, так это в том, что для жарки шашлыка не годится уголь из хвойных древесных пород. Поэтому кое-какер жжет березу, забыв или не зная, из какой древесины гонят деготь — родной брат креозота, что идет на пропитку шпал. Конечно, какой-нибудь склонный к юмору циник вроде Сергея Коханского тут же сострит, что самое духовитое дерево — как раз шпала, но не будем слушать циников. Короче, березовый уголь — побоку, а тем паче березовые дрова, если не хотите, чтобы шашлык пропах запахом горелого дегтя. Уж лучше сосна, ей-богу! Она как-то честнее, а смола выгорает быстро. Но мастер, конечно, удовлетворится только яблоневыми или грушевыми дровами (если не найдет корневищ виноградной лозы) и сделает из них ровно столько углей, сколько ему надо. А сам процесс жарки…

Стоп, стоп! Подробности длинны и трудноваты для непосвященного — пусть он исходит слюной, дожидаясь готового результата, а получив его, мычит от гастрономического счастья. Не всем же быть мастерами мангала, нужны и ценители. А тот, кто не оценит по достоинству шашлык из баранины в исполнении мастера, сам баран.

А сколько вкусностей на столе помимо шашлыка!

Спиртное — само собой, в количестве и ассортименте. Тут каждый сам себе друг или враг. Хочешь гастрономической феерии — поэкспериментируй с сухими красными винами, доставленными с разных концов нашей планеты, а хочешь просто напиться в хлам — тоже не возбраняется. Для глушения мозгов и вкусовых пупырышков человечество придумало массу крепких жидкостей. Мастер не обидится, он знает, как редок настоящий ценитель. Да и как можно запретить человеку обкрадывать самого себя?

Имеет значение и время года. Для среднерусской полосы под шашлык хорошо идет бабье лето. Природа тиха и светло-печальна, плакучие березы неслышно роняют желтые листья, лес полон осенних запахов, солнце чуть греет, но не жжет, и никакие приставучие насекомые не оскорбляют идиллию. Ни комаров, ни слепней. Лишь пролетит иногда на паутинке мелкий паучок и вызовет умиление, если только не сделает попытку приземлиться в бокал. Благодать!..

Но компания важнее всего. Мастер вряд ли согласится с тем, что собравшиеся за столом люди важнее кулинарных шедевров, но это его мастерские заморочки. Ева и Родион Романович были тут как тут, а еще — откуда только взялись? — появились люди, которых Сергей видел прежде разве что мельком и чаще всего из окна. Вечно они были заняты, а если встречались с Сергеем нос к носу, то отделывались небрежным кивком на бегу. Ни имен их, ни фамилий Сергей не знал, но работу видеть доводилось. Неделю назад на его глазах ушел в Центрум крепкий малый, нетвердо стоявший на ногах под большим рюкзаком. Несомненно, он был пьян, а перед тем, как открыть Проход и скрыться в нем, хлебнул еще из плоской бутылки. Ева объяснила: ну да, пьяный проводник, бывает. Зовут Григорием. В трезвом виде открыть Проход категорически не способен, зато в пьяном естестве порой творит чудеса. Еще не самый экзотический вариант.

Сергей тогда спросил Еву, какой она проводник. Ева не ответила.

Между Евой и Тиграном Арутюновичем сидел еще один проводник — пожилой, тощий, как дождевой червь, немногословный и неулыбчивый. Сергею он был представлен как Кирилл Денисович. Этому для открытия Прохода требовалась чесотка, для чего существовали специальные порошки и, как то ли пошутила, то ли не пошутила Ева, пятьдесят граммов живых постельных клопов, хранимых в специальной коробочке с дозатором.

Сергей не стал дивиться неулыбчивости этого проводника — подумал лишь, что не так уж плохо быть адреналиновым проводником. Уж точно не хуже, чем чесоточным. Хотя… судя по тому, что правое запястье Кирилла Денисовича украшала незаштрихованная окружность, профессионалом он был отменным. Да еще и везучим вдобавок.

Противоположную сторону стола занимала публика попроще — крепкие загорелые парни. «Следопыты и носильщики контрабанды», — понял Сергей раньше, чем ему сообщили об этом.

И был пир горой, и были здравицы в честь Сергея, и по усам текло, но в рот все-таки попадало. А шашлык оказался просто божественным, да и могло ли быть иначе?

Ведь чествовали человека, побывавшего там, куда ни один астронавт не залетал.

Хорошо чествовали. С шутками, необидными подколками и смехом. Отведав кулинарного шедевра, помычав от удовольствия и одобрительно высказавшись насчет «шкварчания ягнят», Сергей теперь медленно пьянел, и ему было наплевать. Кого здесь опасаться? Он уже не чужой в этой компании.

А потом у Родиона Романовича зазвонил телефон, отчего менеджер по кадрам изменился в лице и едва не сделал попытку встать по стойке «смирно».

— Босс едет, — сообщил он, дав отбой.

— Сюда едет? — спросил кто-то.

— Ну а куда же? Хочет лично поздравить нового проводника. Так… Кто пьян — живо выметайтесь и под холодный душ. Так… это кто там кетчуп разлил? Вытри, раззява. Смахните крошки. Слюни и сопли подобрать. Всем быть в порядке, чтобы видно было: у нас приличный корпоратив, а не пьянка бомжей. Магомет, шашлык у нас есть еще?.. Какой-какой остался? Из телячьих языков? А баранина — йок? Проглоты… Ну, пусть будет из языков…

— Началось… — лениво проговорила Ева. — Забегала дворня: барин едет.

Последовал краткий, но выразительный взгляд Родиона Романовича. Как бы не так: Ева не относила себя к дворне.

— Нужен ему новый проводник, как же… Просто оттянуться на природе захотелось, пока бабье лето держится. Опять на столе лезгинку танцевать будет, как в прошлый раз. С шампуром в зубах, ага… Что смотришь? Ты еще спроси, не пора ли мне освежиться.

— А разве нет? — насупив брови, осведомился Родион Романович.

— Я всегда свежа как роза, ясно? Но пересесть — пересяду. Не хочу, чтобы он меня опять за задницу хватал.

— А он хватал? — живо поинтересовался кто-то из носильщиков.

— Промахнулся. Но пробовал.

— Дилетант. Можно я попробую?

— Э, ша! Тигран только может — его мне не уделать. Но он джентльмен, а ты — пациент лазарета, если не заткнешься. Сходи в душ, Родя иногда дело говорит… Сергей, подвинься-ка, я с тобой сяду… О! Алена! — Ева помахала рукой. — Иди к нам, девочка.

Меж деревьев действительно маячила знакомая фигурка в камуфляже — та самая охранница, что приставала к Родиону Романовичу, ни в какую не желая верить, что обделена таланом проводника. Сергей кивнул ей. Алена покачала головой, адресуясь явно к Еве, и отступила за сосновый ствол. Ева вздохнула.

— Босса ждет. Опять мечтает пожаловаться на платок.

— Какой платок? — не понял Сергей.

— Это цитата. Из Булгакова. В вашем мире хорошая литература.

— А в вашем — все силы ушли на благотворительность?

— Если бы! Страна крючкотворов! Там святого арестуют за незаконное ношение нимба. Благотворительность — это так, отдушина… А насчет Алены — ты ведь понял, на что она мечтает пожаловаться? Думает, босс скажет слово, и Родя тут же в лепешку расшибется, чтобы найти у нее способности, которых нет и в помине. Наивная девчонка — в Центрум ей хочется…

Еще совсем недавно Сергей тоже сказал бы, что ему туда хочется. Теперь он был не так уж в этом уверен.

— Так почему не взять ее, раз сама хочет?

— Потому что жалко девчонку. У нас и без нее носильщики есть.

— А босс — он скажет слово?

— Сомневаюсь. Хотя она мастер спорта по стрельбе из пистолета. Но видишь ли, мы не воины, мы контрабандисты. Брехунов не слушай. Тебе ведь уже говорили: лучший рейд — тихий рейд. Есть правило: началась перестрелка — не геройствуй, сразу уходи через Проход. А лучше уходи еще до перестрелки. Пограничники сильнее нас.

— Всегда ли?

— Может, и не всегда. — Ева ухмыльнулась. — А только зачем нам выяснять, кто сильнее? Где смысл? Ну, разве что группа осталась без проводника и окружена — тогда, конечно, деваться некуда… да и то подчас лучше сдаться.

— Несмотря на паяльную лампу?

— Далась тебе эта лампа! Как себя поведешь, так с тобой и поступят. Ну, кому-то не везет, конечно, как же без этого… Подвинься!

Прекратив наконец размахивать руками, она села. Теплое округлое бедро коснулось бедра Сергея. Ева была одета, как всегда, в трико, лишь накинула ветровку. Умом Сергей понимал: вряд ли Ева заигрывает с ним, — но что значат доводы ума, вдобавок слегка оглушенного алкоголем, по сравнению с доводами еще пока молодого и здорового тела нормальной сексуальной ориентации?!

Что-то значат, конечно. Можно ведь взвесить песчинку, а затем вычислить массу Эвереста и поделить одно на другое. Вот столько они и значат.

И тут то ли к счастью, то ли к несчастью приехал босс.

Тупса оказалась городком маленьким, пыльным и неаккуратным. Почти весь он состоял из одноэтажных домишек, крытых чаще всего дранкой, а то и мохом. По окраинам без видимого присмотра слонялись овцы и меланхоличные коровы, жующие пыльную траву на обочинах вдоль канав. Из-за заборов слышалось кудахтанье. Немощеные кривые улицы изобиловали рытвинами и пометом. Крупный черный поросенок азартно подрывал пятачком корни тщедушного деревца. Подпрыгивая на рытвинах, прогрохотала запряженная унылой клячей телега, и возница мазнул по Максу нелюбопытным взглядом. Важно прошествовал пегий боров.

Рафаэль не соврал: городишко и впрямь был сонным.

И благодаря Рафаэлю, несчастной жертве непонятной игры, на одетого в домотканую рубаху Макса никто не глазел, как на заморскую диковину. Впрочем, и прохожих на окраинных улицах попадалось мало — куда меньше, чем домашних животных.

Был полдень.

Тогда, на рассвете, Макс ушел недалеко. Пришла в голову мысль: как и в чем явиться в город? Пока можно и в том, что надето, а дальше? И Макс, содрогаясь и борясь с собой, вернулся к месту последней трагедии.

Что советовал Рафаэль? Надеть привычный по Гомеостату — и довольно приличный — костюм, дабы стать похожим на коммивояжера из этого… как его… Клондала. Макс не знал, что такое Клондал и где он находится, но из слов Рафаэля понял, что там иной язык. Был бы жив Рафаэль, могла бы сработать придуманная им легенда: клондалец и местный, объединенные общим торговым интересом. Пока Макс разбирался бы в ситуации, на вопросы отвечал бы Рафаэль. Глядишь, и удалось бы не привлечь к себе ничьего внимания.

Давно стало понятно: надо таиться. Задержит хоть полиция, хоть черные воины Старца, первый вопрос будет: кто таков? И что, рассказывать им о Гомеостате и о страстном желании вернуться туда?

В лучшем случае запрут в психушку и станут лечить какими-нибудь изуверскими методами. Здесь время не лечит душевнобольных, их, наверное, лечат процедурами и лекарствами, а значит, рано или поздно сойдешь с ума от такого лечения. Нет уж…

О менее благоприятных вариантах не хотелось и думать.

И еще одно: Макс понимал, что ему может понадобиться и простецкая деревенская одежда, а пожалуй, что и ружье. Охотник, гм… Было бы странно явиться в город в цивильном, хоть и слегка мятом городском костюме, имея на плече двустволку, а за плечами рюкзак. И Макс не стал переодеваться.

Вернувшись, он еще постоял над Рафаэлем и, попросив у мертвого прощения, стянул с него сапоги и переобулся. Новая обувь чуть жала — странно, что долговязый человек имел маленькие ноги. Но выбирать не приходилось. Удобные, но странные мягкие ботинки, полученные от Теодора, Макс зашвырнул в кусты: судя по всему, в этом мире такой обуви не должно было быть. Подумал, не взять ли и штаны Рафаэля, и решил не позорить мертвеца. Сойдут и эти… пятнистые. Особенно в сочетании с несуразной с виду, но удобной рубахой из явно домотканой пестряди.

В рюкзаке Рафаэля нашлись консервы и патроны — пулевые, картечь и крупная дробь. Макс внезапно понял, что умеет обращаться с оружием. Он мигом зарядил опустевший ствол. Вспомнил о давно брошенном пистолете Патрика и осознал, что смог бы не только лихо палить из него и перезаряжать обоймы, но и быстро разобрать, а затем собрать. Как будто он уже имел дело с оружием когда-то давно, в забытой жизни.

Он понял, что так и было.

Неужели когда-то он был таким же, как Теодор, Патрик, Рафаэль и безымянные двое, маскировавшиеся под черных воинов?

Почти наверняка — да.

И мог бы хладнокровно застрелить человека, не сделавшего ему ничего плохого, а просто мешающего?

Похоже, что так и есть.

Ужас!!!

Сразу расхотелось жить и не хотелось, наверное, минут пять. А по истечении этого срока, как водится, придумались более щадящие версии. Макс вспомнил, что ценен. В него не стреляли — наоборот, всячески старались уберечь. Значит, он не такой, как убитые. Но для кого и чем он ценен?

Если бы сейчас из-за елки вышел еще один тип с оружием и фальшивым дагерротипным снимком, Макс пошел бы за ним без долгих разговоров, понимая, что рискует не сильно. Захотелось даже покричать и поаукать.

Но никто не вышел из-за елки, а кричать Макс не стал, памятуя о каких-то черных воинах какого-то Старца и не зная, чего от них ждать. Вместо этого он уже почти спокойно исследовал карманы Рафаэля и его мертвых противников. Тупса — город, а в городе всегда нужны деньги. В иных ситуациях щепетильность — непозволительная роскошь.

Получилась горсточка монет. Некоторые из них были, похоже, серебряными, а две монеты были не кружочками, а семиугольниками с круглым отверстием посередине. Макс ссыпал добычу в карман.

Вздохнул — и отправился в путь.

Лес тянулся долго. За ним пошли поля, разделенные перелесками, и встретилось два хутора. Макс не останавливался. Затем попалась деревня, и он обошел ее стороной. Он и о городе поначалу подумал, что это еще одна деревня, и пробовал обойти ее, пока не понял, что это и есть Тупса.

Захолустный город. Впрочем, насколько он понял, вся страна, именуемая Оннели, была порядочным захолустьем. Но не по этой же причине Рафаэль говорил о том, что в Тупсе надо сесть на поезд и выбраться из пределов Оннели?

Или по этой?

Наверное, нет. Почему Рафаэль был бессилен вернуться отсюда в свой родной мир — и также в родной мир Макса, если не врал?!

Не из-за отсталости же местного уклада жизни…

Ближе к центру города стали попадаться двухэтажные строения с черепичными крышами, а вокруг центральной площади возвышались на манер небоскребов аж трехэтажные дома. Отсюда короткая главная улица вела к вокзальной площади. Та была обставлена скромнее.

Макс самодовольно улыбнулся. Его город был куда как краше. Там высились дома до пяти этажей и притом как декорированные! С колоннами, карнизами и атлантами! Не говоря уже о том, что о такой городской достопримечательности, как Стеклянная площадь, местные наверняка и слыхом не слыхивали.

На центральной улице было людно. Публика — совсем не деревенского вида, чистая и даже чопорная. На селянина с ружьем косились. Протопал взвод солдат с длинными винтовками на плечах, напомнив Максу о недавнем визите в город воинов Старца. Там и сям торчали важные полицейские. Жутко дымя из длиннейшей черной трубы, пропыхтел паровой экипаж — весьма архаичный, как тут же определил Макс. Видимо, в паровичке передвигалось важное лицо — толстый полицейский безуспешно попытался подобрать живот, выкатил глаза и отдал честь.

А на Макса глянул со смесью неудовольствия и подозрения.

Как ни хотелось посмотреть вокзал, поинтересоваться расписанием поездов и ценами на билеты, пришлось повернуть вспять. Макс пожалел о брошенном саквояже, таком естественном предмете для путешествующего. Нужно вернуться к окраине, купить какой-нибудь приличный баул или чемодан, переодеться в безлюдном месте и уже в таком виде возвращаться в центр. Ружье? Пожалуй, продать, хоть и жаль… Нет, лучше пока спрятать где-нибудь за городом. И побриться у парикмахера.

Клондал, чем бы он ни был — городом или страной, — по всей видимости, высокоразвит. Не может солидный коммивояжер из Клондала быть небрит. По чести говоря, и самого Макса раздражала отросшая щетина. В его мире лишь некоторые из новоприбывших, уже испробовавшие самоубийство и понявшие, наконец, что нет выхода из бесконечной цепи смертей и воскрешений, переставали следить за собой. Но со временем они излечивались.

План выстроился: купить саквояж или небольшой чемодан, переодеться, избавиться от ружья, побриться — именно в такой последовательности. Хорошо бы еще найти книжную лавку и купить клондальский словарь и оннельско-клондальский разговорник — будет чем заняться в дороге. Клондальцу полезно знать клондальский язык. Еще разобраться с местными ценами и понять, хватит ли денег на билет хотя бы до границ Оннели. Рафаэль определенно говорил, что делать в Оннели нечего.

Куда поехать — это, конечно, проблема.

А может, остаться пока здесь и постараться лучше разобраться, что к чему?

Окончательного решения Макс не принял, оно зависело от обстоятельств. Но первый пункт программы выполнил: нашел скромную с виду лавку, торгующую всякой всячиной, от зонтиков до скобяных изделий, и выбрал вполне приличный саквояж из свиной кожи. Молча протянул приказчику горсть монет на ладони: отсчитай, мол, сам. Раболепно изогнувшись, приказчик бережно взял две серебряные монеты и дал на сдачу несколько медяков. Уф-ф! Получилось!

Знай Макс, что, едва за ним закрылась дверь лавки, из той же двери выскочил рассыльный мальчишка и, мелькая босыми пятками, быстро побежал куда-то, он бы так не думал.

В узком проулке воняло навозом, вдоль гнилых заборов росли купы жесткой колючей травы ростом чуть ли не по плечо, и никто не посягал их выполоть. Макс быстро оглянулся туда-сюда. Место показалось подходящим.

Он плясал на одной ноге, вдевая другую в брючину, когда прозвучало:

— Стоять! Именем закона!

Сказано было по-оннельски, но Макс понял. Перед ним внезапно вырос полицейский. Как из-под земли выскочил.

Двое других, неслышно зайдя сзади, схватили Макса за руки. Макс дернулся и понял, что это бесполезно. Тиски.

— Ага, он еще вырывается! — возликовал страж порядка. — Шпион Старца, чтоб мне пусто было! А ну, тащи его в участок, ребята!..

Все хорошие начальники похожи друг на друга, все плохие — отвратительны по-своему. Плохих начальников Сергей мысленно делил на три типа: прилизанные негодяи, тощие мизантропы и жирные свинтусы. Самыми мерзкими бывают прилизанные негодяи — улыбчивые, вежливые, хорошо одетые и презирающие всех нижестоящих. Самыми честными — тощие мизантропы, которые своим желчным видом сразу предупреждают, с кем имеешь дело. Ну а самый противный тип — это жирные свинтусы. Как правило, это люди, выбившиеся в начальники случайно, благодаря улыбке фортуны, не совсем понимающие, для чего им надо начальствовать и почему, если уж они начальники, от них еще требуется совершать какие-то действия.

Приехавший на черном «ауди» босс относился как раз к этому типу — жирный свинтус. Он был слегка нетрезв, весел и говорлив, что для таких начальников дело обычное.

— Кто у нас герой? Кто у нас молодец? — громогласно воскликнул босс, направляясь к столу. Сопровождающий его то ли охранник, то ли секретарь, а может быть, и охранник, и секретарь по совместительству, деликатно направил босса к Сергею. Пришлось вставать, пожимать влажную вялую руку, безуспешно попытавшуюся изобразить крепкое рукопожатие, потом выдержать мимолетные объятия и похлопывания по спине — учитывая, что босс был почти на голову ниже Сергея, выглядело это комично.

Усадили босса, слава богу, не рядом с Сергеем, а напротив, возле Родиона Романовича. Немедленно вручили палку шашлыка из телячьих языков и налили текилы в специальную, затейливо выгнутую рюмку. Саму текилу принес охранник-секретарь из машины, видимо, босс предпочитал пить что-то совсем уж особое, эксклюзивное.

— За нового члена нашего дружного коллектива! — бодро сказал босс, всматриваясь в сидящих маленькими поросячьими глазками. Сергею показалось, что он уже забыл его лицо и теперь безуспешно пытается опознать среди прочих. — За процветание фирмы! За добро, которое мы несем людям — через пустыни, горы и овраги!

«Он же это всерьез», — кольнула неожиданная мысль. «Про добро людям — совершенно искренне!»

Сергею вдруг стало смешно. Он хлопнул рюмку и закусил куском бараньего шашлыка. Остывший шашлык был уже далеко не так вкусен, но Сергей не привередничал. Честно говоря, к этому моменту он, не поморщившись, закусил бы и плавленым сырком «Дружба».

— Магомет, а настоящей мужской еды у тебя нет? — внезапно спросил босс, вгрызаясь в шашлык. — А?

Видимо, вкусы босса не были для Магомета загадкой.

— Как нет? Все есть! — улыбаясь сообщил он. — Сейчас, одну минуточку…

Через минуту боссу и впрямь был подан новый шашлык — из чего-то округлого, нанизанного на шампур. Босс смачно вгрызся в «настоящую мужскую еду», потом подмигнул Сергею (видимо, все-таки запомнил в лицо) и сообщил:

— Бараньи яйца! Самая правильная еда для молодых мужчин!

Очень захотелось спросить: «Зачем же тогда вы ее едите?», но Сергей подавил порыв и вежливо кивнул.

— На, угощайся! — дружелюбно сказал босс и протянул шампур через стол. Сергей замер. Выручила Ева — взяла вилку и стянула с шампура на тарелку Сергея баранье яйцо.

К счастью, наблюдать за тем, как Сергей пробует угощение с барского стола, босс не собирался — принялся что-то негромко обсуждать с Родионом.

— Будешь? — негромко спросила Ева.

Сергея передернуло.

— Нет, я такое не ем.

— Ну и зря, — перебрасывая кусок себе на тарелку, ответила Ева. — На самом деле деликатес. Аркадий в еде разбирается, можешь мне поверить.

Только тут Сергей понял, что весельчак-босс даже не догадался представиться.

Некоторое время за столом было спокойно. Легкая нервозность, вызванная появлением начальства, стихла, как только стало ясно, что на уме у босса выпивка и закуска, а вовсе не производственное совещание. К тому же Аркадий, каким бы он ни был свинтусом, веселился вовсю — рассказывал анекдоты, громко хохотал и нахваливал пикник. До Сергея доносились только какие-то обрывки фраз: «А я был круче Джобса, у меня был не только гараж и паяльник, но еще и утюг!», «Хороший напиток начинаешь ценить только поутру!», «За что я люблю свой коллектив — за то, что он мой!»

Сергей вздохнул и налил себе еще рюмку. Поймал взгляд Евы и плеснул ей. Нет, ну в принципе — ничего страшного не происходит. Учитывая, чем занимается их компания, пикник невинен как утренник в детском саду..

— Аркадий Михайлович. — донеслось через стол. Голос был такой взволнованный, дрожащий, что Сергей немедленно вскинул голову. За спиной свинтуса стояла Алена. Охранница не просто нервничала, она была на взводе. С таким выражением лица провинциальные девушки читают басни на экзамене во ВГИК, ну, или идут на смотрины в модельное агентство. Все или ничего, пан или пропал. Алена, кстати, заметно преобразилась — похоже, прячась за сосной, она достала косметичку и быстренько навела макияж.

— Алена! — радостно воскликнул босс, елозя на стуле и разворачивая его к девушке. — Девочка моя! Как я рад тебя видеть! Садись, садись!

Покрасневшая Алена неловко присела боссу на колени.

— Все в порядке? — по-отечески обнимая девушку, спросил босс. — Никто тебя не обижает? Премии платят?

— Аркадий Михайлович! — взмолилась Алена. — Я хочу в Центрум! Я сильная, я справлюсь!

— Нет-нет-нет и нет! — строго сказал босс. — Центрум — для сильных духом, для закаленных, для отчаянных. Нельзя туда отпускать такую милую и слабую девушку!

— Я сильная!

— Нет, девочка, мы не можем рисковать столь… э… нежным созданием!

Против ожиданий Сергея, на эту клоунаду присутствующие смотрели скорее с одобрением, чем с осуждением. Видимо, Алена успела крепко всех достать.

— Аркадий Михайлович, я докажу! — пылко воскликнула Алена. — Я лучше всех… ну, почти, стреляю. Я в Каракумы в одиночку ходила! Я умею паровоз водить!

Последняя фраза вызвала за столом хохот. Все уже притихли, вслушиваясь в разговор.

— Паровоз — это хорошо! — сказал босс, похлопывая девушку по плечу. Он явно наслаждался моментом. — Но мы же тебя не на железную дорогу направим. Ты должны быть тиха и незаметна. Тебе важна психологическая стойкость, а не физическая.

«А он ведь не совсем дурак», — неожиданно подумал Сергей. Впрочем, странно было бы предполагать, что хозяин подобной организации действительно такой придурок, каким показался сначала. Мысленно Сергей решил, что перед ним редкий гибрид — прилизанный свинтус, самый опасный из начальников.

— У меня есть психологическая стойкость! — твердо сказала Алена. — Даже если меня… меня в топке паровоза сожгут — я ничего не выдам!

— Ну, там все-таки не такие звери, — босс поморщился. — А если изнасилуют? Просто и банально изнасилуют?

— Выдержу! — ляпнула Алена, чем вызвала за столом легкую истерику.

— Уверена? — с напускным удивлением спросил босс. — Да ты хоть представляешь, о чем речь? Вот, допустим, поймала тебя толпа пограничников. И говорят — «А ну-ка, красотка, потанцуй для нас, исполни стриптиз. Если ты обычная мешочница, пряности на базар тащишь, то тебе не в западлу будет».

— Ну и станцую, делов-то, — опрометчиво сказала Алена.

Босс кивнул и легким движением стряхнул Алену с коленей.

— Ну давай. Исполняй. Сделаешь красивый стриптиз — значит, ты уже не девочка, а опытная контрабандистка. Тогда пущу в Центрум.

— Музыки нет, — напряженно улыбаясь, ответила Алена.

— А мы все тебе подпоем! — пообещал босс. И принялся хлопать в ладоши. Первым подхватил ритм Родион Романович, потом хлопать принялись все. Ну, кроме тех, кто позвякивал бокалами, постукивал ладонями по столу или притопывал ногами.

К огромному удивлению Сергея, Ева, нехорошо улыбнувшись, тоже принялась хлопать.

— Зачем так унижать девчонку? — тихо спросил Сергей.

— Зато жива будет, — негромко ответила Ева. — Она не проводник. А носильщик в Центруме — самая убойная должность. Пусть не валяет дурочку.

Алена медленно обвела всех взглядом. Растерянно улыбнулась. А потом, отступив на шаг, принялась пританцовывать.

Пластика у нее была, и вообще, похоже, она серьезно занималась танцами. Выглядело это красиво, пусть даже на классический стриптиз ничуть не походило. Впрочем, откуда было Сергею знать, как выглядит этот самый «классический» стриптиз? Несколько помятых украинских танцовщиц, которых он видел в недорогих московских клубах, вряд ли могли претендовать на серьезное знание предмета.

С полминуты она просто танцевала под ритм, а потом принялась расстегивать форму. Раз — и пятнистая куртка полетела на землю. Под ней оказалась полосатая тельняшка, что вызвало новый приступ хохота за столом. Алена совсем уж побагровела, но стала, извиваясь, стягивать ее.

— Торопишься! — азартно воскликнул босс.

Но Алена его не слышала. Она сбросила тельняшку, оставшись в кружевном лифчике. Хлопки за столом стали тише — шутка как-то неожиданно перешла свои границы. Алена скользнула по сидящим безумным взглядом — и принялась снимать брюки. Тут уже никакого танца не было, она просто раздевалась. Не расшнуровывая, стянула кроссовки, потом не удержалась, плюхнулась на попу и, задрав ноги, принялась снимать брюки.

— Как слюни-то все распустили, — прошептала на ухо Сергею Ева. — Почему мужиков так тянет на баб в военной форме? Может быть, это латентный гомосексуализм?

— Тьфу на тебя, — сказал Сергей, пытаясь отвести взгляд. Но получалось плохо. Алена выпрямилась, сделала несколько вихляющих телодвижений, пытаясь изобразить танец. Но можно было уже и не стараться — она осталась в одних трусиках и лифчике, так что мужская часть населения застыла как приклеенная. Только босс продолжал отбивать ритм.

— Трам-пам-пам-пам! — провозгласил он. — Финальная часть Мерлезонского балета!

Алена завела руки за спину и расстегнула лифчик.

А дальше одновременно случилось многое.

Ева резко встала, рывком стянула с плеч Сергея ветровку и шагнула к Алене.

Кружевной лифчик, видимо, слишком туго затянутый на небольших, но упругих грудях Алены, картинно, будто в комедийном кино, отлетел от девушки и упал аккурат на колени боссу. Тот радостно взвизгнул и вскинул трофей на вытянутой руке.

Родион Романович громко и выразительно кашлянул.

А между Аленой и столом возник искрящийся диск диаметром метра два. Сквозь диск фигура девушки едва угадывалась и была окружена радужным гало.

— Проводник! — закричал босс в полном восторге. — Умница! Такого у нас еще не бывало — стриптиз-проводник! А? Не бывало ведь? Давай-давай, еще трусики остались!

— Трусики тебе Дарья снимет, — внезапно сказала Ева. Негромко, и вроде как бы не к боссу обращаясь, но тот вдруг мгновенно стушевался и отвернулся к столу. В повисшей тишине Ева обогнула по-прежнему висящий в воздухе Проход, набросила куртку Сергея на плечи Алене, сгребла с земли ее одежду и потащила прочь от стола. Кем бы ни была эта Дарья, ее упоминание подействовало на шефа как ведро холодной воды.

Проход исчез. Родион Романович вновь кашлянул.

Ева на миг обернулась и спросила:

— Чего замолчали? Проводник родился! Ура!

— За проводника! — рявкнул босс. Судя по его лицу, он никак не мог решить — свести все к шутке или устроить разнос.

— За Аркадия Михайловича, который в каждом найдет талант! — вдруг ловко встрял Родион Романович. — И за то, что Аленушка наша — девочка, а не мальчик!

Стол взорвался пьяным весельем. Босс тоже заржал и даже лично налил себе текилы.

Но в сторону Евы он все-таки бросил короткий взгляд. Нехороший взгляд, не хотелось бы Сергею, чтобы на него так смотрели.

— Еще Проход! — закричал вдруг чесоточный проводник Кирилл Денисович, ткнув костлявым пальцем куда-то вбок.

Что правда, то правда: между столом и нелепым куском узкоколейки, о назначении которого Сергей все время забывал спросить, воздух заколебался, подернулся мутью, задрожал живым серебром и на какое-то мгновение стал похож на рыбью чешую. Таких Проходов Сергей еще не видывал. Чешуя вдруг вспучилась, беззвучно лопнула и выплюнула на пожухлую траву человека.

Знакомого. Его звали Григорием, и был он пьяный проводник.

Он и сейчас был пьян. В стельку. Мычал, вращал глазами, мотался из стороны в сторону, и, кажется, ему хотелось немедленно упасть на карачки и вывалить на жухлую траву то, чем он обедал в последний раз.

Все вскочили. Кто-то громко икнул от неожиданности.

— Где Макс? — пронзительно, так, что у Сергея зазвенело в ушах, закричала Ева. — Что с Федором?

Григорий издал горловой звук и задвигал руками, как будто плыл брассом: разойдитесь, мол.

— Федор убит, — старательно, хотя и не очень умело выговаривая слова, вымучил он. — Макс… пропал.

Затем он упал на четвереньки, и его вырвало одной желчью.

Глава 7. К теории сверхпроводников

Спать Григорию не дали — подвергли срочному протрезвлению. Ева смешала антиалкогольную микстуру, щедро тратя контрабандные порошки из внеземных травок. Тигран Арутюнович и Сергей отвели страдальца в дом, раздели донага и сунули под холодный душ. Босса оставили на поляне в компании секретаря-охранника и Родиона Романовича — пускай и дальше жрут шашлыки под текилу, это у них хорошо получается.

— Может, врача надо? — осторожно спросил Сергей, когда Григория вытошнило в третий раз.

— Ха, врача! Что они понимают в этом, ваши врачи! — Ева свирепо смешивала очередное зелье. — Пей, Гриша. Ну, дорогой, ну… Залпом! Во-от так!.. Он вообще-то непьющий, — вновь обращалась она к Сергею. — Для работы только… Закон подлости: ты проводник, если делаешь то, что тебе неприятно делать. Не всегда так, но часто. А тут, видать, перенервничал, форма не та, пришлось выпить лишку, чтобы вернуться, ну и на пустой желудок, само собой… Пей, говорят!..

Григорий махал руками, порывался что-то сказать, но лишь страшно дергал кадыком и издавал горловые звуки.

— Пей!

Григорий пил. Его тут же рвало в подставленный тазик.

Однако спустя час Сергею пришлось убедиться в эффективности внеземных снадобий: пьяный проводник измучился, но протрезвел настолько, что смог внятно рассказать обо всем, что видел.

Он не встретил Федора и Макса в назначенном месте, как было условлено. Он нашел труп Федора. Его вовсю клевали птицы. Макс? Макс исчез.

Но он был там, это точно! События легко поддавались реконструкции: Федор вытащил Макса из Гомеостата, и сразу же Федора убили. Пулей.

— Я даже не похоронил его! — выл Григорий, стуча кулаком себе по коленке. — Друга — не похоронил! Думал: догоню, убью гада и вернусь… с Максом… и тогда уже…

Догнать и убить не удалось: убийцу Федора кто-то уже убил. Похоже, ядом. Тертый тип, вошел в доверие. Ему тоже был нужен Макс. И он забрал Макса и повел его в Тупсу. Почему в Тупсу? Потому что это логично, девять шансов из десяти. Так и оказалось. Григорий почти настиг эту парочку Он понял, что они заночевали на хуторе, видел мальчишку, посланного хозяином сообщить кому надо о странных гостях, и приготовился действовать…

Но и тот тип был не промах — затемно угнал хозяйскую лодку, пересек с Максом озеро и сразу значительно оторвался от возможного и наверняка предполагаемого преследования. А дальше его везение кончилось: три человеческих трупа и один собачий. Человеческие обобраны — слегка так, не дочиста. Значит, работа Макса. Судя по всему, он направился в Тупсу, один или нет — неизвестно…

— А ты что же? — яростно крикнула Ева.

— А что я? И я было туда дернул, да напоролся. Оннели же! Знаешь, что это такое — воины Старца? Удивительно, что живым вернулся. Цепкие ребята, истинно псы, такую облаву на меня в лесу устроили — думал, затравят, как волка. Ору им, что я не пограничник, да куда там… Не слушают. Когда понял, что не уйду, достал флягу и давай хлестать спирт, кишки сжег… В аномальной зоне был, не в аномальной — сам не знал… Вот, ушел… Повезло…

Григория отпустили спать. Уходя, он бормотал угрозы: мол, еще встретимся, но кому конкретно угрожал, было неясно. Да и понимал ли это он сам?

Молчали. Тигран Арутюнович медленно сжимал и разжимал кулаки. Тощий Кирилл Денисович сидел ссутулившись, временами дергая щекой. Сергей просто молчал. Ева прошлась по комнате тигрицей, и мерещилось, что она хлещет себя хвостом по бокам. Резко остановилась, спросила:

— Так. Кому еще намешать микстуры?

— Мне, — сказал Сергей.

Ева удостоила его лишь беглого взгляда.

— Тебе-то зачем? Мы тут думать будем, а ты пока новичок, всех наших дел не знаешь. У тебя отпуск, отдыхай.

— Во у меня отпуск! — Сергей отбил это «во» на локте.

Сам от себя не ожидал.

Куда только спряталась мысль развязаться с этой компанией? Или ей помог спрятаться выпитый алкоголь?

— Хорошо. На вот, пей.

И тут же Сергею стало чуть-чуть обидно, что его порыв был принят как должное. Не похвалили даже…

Тьфу. Глупости.

Сергей выпил микстуру. Вкус был незнакомый и дрянной, как у всех микстур, зато в голове сразу прояснилось. Стало понятно, почему российские фирмачи от фармакологии готовы платить хорошие деньги за доставленные неизвестно откуда порошки.

Кирилл Денисович выпил буквально глоток снадобья. Тигран Арутюнович отказался от него совсем, заявив, что алкоголь его мозгам не помеха. Железный человек.

— Я так понимаю, что у нас военный совет, — набравшись нахальства, сказал Сергей. — Тогда для пользы дела я бы хотел знать, кто такой Макс.

— Лучший из наших проводников, — сказал Тигран Арутюнович.

— Отличный товарищ, — сказал Кирилл Денисович.

— Мой любовник, — сказала Ева. Помолчав, добавила: — А может, бывший любовник, теперь и не знаю.

— А…

— Погоди, Сергей… Тигран, Кирилл, не мешайте, я объясню кратенько. В общем, так. Мы обычно работали на пару: я и Макс. Точнее, Макс и я — он был номер один. Мы ведь впервые встретились в Центруме… Немец из Гейдельберга и женщина из чокнутого мира — чем не пара? Он был универсальным проводником, это очень редкое качество. Мог открыть Проход почти в любом состоянии души — но, разумеется, лишь в те места Центрума, какие доступны из данной земной локализации. Мы работали несколько лет. Потом… не знаю… он вроде заскучал. То ли я ему надоела, то ли работа наша… Задумываться начал. Выпросил отпуск и отправился не куда-нибудь на остров Бали, а в Центрум и далее — в Гомеостат. Туда только из аномальной зоны можно попасть, да и то нужно быть проводником экстра-класса… Он провел там больше месяца, а значит, четырежды умирал и четырежды воскресал. Потом вернулся… — Голос Евы предательски дрогнул.

Кирилл Денисович покряхтел, повертелся на стуле и ничего не сказал.

— Ну вот… Вернулся — и весь сияет. Новая жизнь, говорит, новые способности. В смысле, старые, но усиленные. Прямо тут, в этой комнате открыл Проход — шутя открыл. Метра три был Проход, а ведь раньше широкие Проходы у него не получались, он всегда пригибался… Взял меня за руку и увел в Центрум. Знаешь, куда мы попали? К берегу моря! Никогда я там моря не видела, и никто из наших не видел. Новая локализация! Такое, знаешь ли, бывает раз в десять лет, и то у самых-самых… А он — с первой попытки! И доволен: учись, говорит. Гомеостату данке шён. Понимаешь, Сергей, Гомеостат не только убивает и воскрешает человека каждую неделю — он еще и меняет его понемногу с каждым воскрешением. Тут-то я и поняла, зачем Макс туда удрал — решил проверить, как изменятся его способности проводника. И угадал: лично у него эти способности возросли. Кто ж откажется подкачать свой талант? Но в тот раз ему вроде хватило…

— А потом?

— С полгода работал как надо и как умел — то есть с блеском. Но как-то… без прежнего интереса, что ли. Азарт ушел. Это чувствовалось. Однажды так прямо и спросил меня: скажи, Ева, ты не хотела бы начать жизнь заново? Ночь еще такая была… Я отшутилась как-то, не помню, а он шутки моей не принял. Потом несчастье случилось, он носильщика не уберег, без меня дело было… Себя винил. Сходил еще разок — и ушел совсем. Записку мне оставил, просил не искать его хотя бы год. Ну, я позлилась и поняла, куда он ушел. И вообще поняла его. Все поняли, даже босс. Покричал, но понял. Надеялись, что через полгода-год Макс сам вернется. Потом начали искать его в Гомеостате, но ведь Гомеостат не маленький… Сам Фантом ходил искать, лучший из оставшихся… Все-таки нашли — через три года и восемь месяцев. Ясно было: Макс свою прошлую жизнь забыл совершенно. Возможно, он стал таким проводником, каких еще не бывало, но теперь он об этом не знает и вообще не помнит, кто он на самом деле. Ну, разработали мы операцию по извлечению его оттуда — пустяковой казалась операция. Федор и Гриша пошли…

В комнате повисла тишина, лишь снаружи доносилось приглушенно-пьяное: «Эй, шашлык-оглы, как тебя там! Курбан Байрамович! Тащи еще…»

— Так, — сказал Сергей, — я понял. Макс — наш. У него амнезия. По всей видимости, он стал в Гомеостате этаким… сверхпроводником. Да или нет — сейчас не важно, это просто рабочая гипотеза. Любая… э-э… пардон, шайка, заполучившая в свои ряды такого кадра, усилится просто сказочно, и все это понимают. В итоге Макса крадут у нас бандитским способом — с убийством. Далее убийцу убивают, затем убивают убийцу убийцы… и так далее. Наша задача — найти Макса в Центруме и вытащить оттуда сюда. Верно?

— А молодой человек умеет формулировать, — сказал, ни к кому не обращаясь, Кирилл Денисович и посмотрел на Сергея с теплотой.

— Тогда вопрос: кто из посторонних мог знать о предполагаемых способностях Макса и осуществить похищение? Местные власти? Бандиты? Пограничники? Конкуренты?

— Естественно, конкуренты, — буркнул Тигран Арутюнович.

— Тогда еще один вопрос: откуда они узнали?

— Это-то ежу понятно: у нас утечка. Болтун или «крот» — выясним. Найдем суку. Но данный вопрос, полагаю, не главный. Макс…

— Вот именно, — решительно поддержала Ева. — Где карта?

— На компьютере.

— Нет, лучше бумажная. Северо-восток Центрума. Оннели, Аламея, Краймар, Сурган и Сухая пустошь. Оннели в крупном масштабе — отдельно. Мы должны исходить из того, что Макс — там. Ладно, сейчас сама принесу…

Через полчаса знакомая Сергею карта — политическая и физическая одновременно — была исчеркана вдоль и поперек цветными фломастерами. К известным зонам локализаций добавились сомнительные, опробованные, может быть, всего лишь раз, а также гиблые, расположенные как в издевку посередине безводных пустынь или в местах, плотно контролируемых пограничной стражей Центрума. Увы, ни одна из зон не находилась на территории Оннели.

Об Оннели Сергей знал не так уж много. В давние времена эта страна была северной провинцией Аламейской федерации, довольно развитого, но слишком большого и потому рыхлого края. И всегда она была глухоманью — краем не слишком высоких гор, непролазных лесов и озер, дающих начало великим рекам. Население по большей части занималось сельским и лесным хозяйством, рыболовством и всякими исконными ремеслами, имело свои, отличные от аламейских, обычаи, разговаривало на своем языке и не любило ни во что вмешиваться. После катастрофы, постигшей весь Центрум, Оннели без особых трудов добилась независимости. Погрязшей в усобицах Аламее было просто не до нее. С тех пор в Оннели мало что изменилось. Если Клондальская республика, оправившаяся раньше других, неуклонно крепла и уже предъявляла претензии на главенство в Центруме, если чуть-чуть отставшая от нее Лорея надеялась добиться того же, вкладывая огромные средства в науку и технику, если Краймар решил специализироваться на управлении финансовыми потоками, а Сурган наращивал армию в надежде исправить мир силой, то в Оннели по-прежнему копали огороды, доили коров и возили навоз на поля. Несколько десятков лесопилок, две-три бумагоделательные фабрики, столько же ткацких, парочка неглубоких шахт да еще железнодорожная инфраструктура — вот и все, что можно было назвать промышленностью. Никаких полезных ископаемых, если не считать каменной соли, там не водилось, отчего и не случилось никаких бед от проседания почвы, когда в Центруме исчезла нефть. На экспорт — прежде в Аламею, а теперь главным образом в Краймар и Сурган — шли выделанные кожи, древесина, бумага да еще соленая рыба. Страна напоминала заключенного, проснувшегося от драки в камере, лениво перевернувшегося на другой бок на своих нарах и продолжившего мирно храпеть.

И еще: на территории Оннели разлапистым осьминогом разлеглась крупнейшая из аномальных зон Центрума. Ее границы были проведены неуверенным пунктиром. Возврат из аномальной зоны в мир Земли был невозможен, зато были в зоне точки, откуда очень квалифицированный проводник мог открыть Проход в иной мир-лепесток. Во всяком случае, одна точка наверняка была — и выводила в Гомеостат.

Вот и все сведения. Контрабандисту больше знать и не надо. В лишенной локализаций сонной Оннели ему делать нечего — ну разве что в последние годы появилась зыбкая возможность уйти туда от пограничников и отсидеться какое-то время. О пресловутом Старце было известно лишь то, что старикашка ревнив: терпит (пока) государственную власть, терпит (вынужденно) железнодорожников с их собственной властной структурой, не распространяющейся далее полосы отчуждения, но никого третьего уже не потерпит.

Третьей властью оказалась пограничная стража, и Старец объявил пограничников вне закона. Одетые во все черное воины Старца не знали пощады. Сельское население поддержало их: слишком уж охамели пограничники в том патриархальном крае, надоели… После потерь с той и другой стороны Штаб Корпуса пограничной стражи Аламеи отозвал своих людей из Оннели.

Значит, Максу пока не грозит опасность попасть пограничникам в лапы, сообразил Сергей. Ладно.

Задача очевидным образом распадалась на два этапа. Первый: проникнуть в Центрум и добраться до Оннели, не напоровшись на пограничников. Второй: найти в Оннели Макса, начав с Тупсы. Этот городишко был невелик — впрочем, в Оннели даже столица была городом с населением не свыше пятидесяти тысяч человек.

Тут Сергей обнаружил, что обсуждение первого этапа уже дало четыре примерно равноценных варианта заброски. Шел ожесточенный спор.

— Аламея, — твердила Ева. — Это кратчайший путь. Время дорого.

— Время-то дорого, — соглашался чесоточный проводник Кирилл Денисович, по привычке скребя загривок пятерней. — Да, формально верно: путь из Аламеи кратчайший. По расстоянию. Но по времени — вряд ли. Если там очередная заварушка — можем застрять. Аламея же. Охлократия с уклоном в анархию. Бедлам. Бунты каждую неделю то там, то тут. Что я, Аламею не знаю? Лотерея получится. За Максом охотимся не только мы — могут увести из-под носа. Мы уже отстаем минимум на двадцать четыре часа. Самый надежный вариант — через Краймар по железке. Ближайшая локализация в получасе езды отсюда. А там — вагон первого класса, чистая публика, все в высшей степени респектабельно, через трое суток гарантированно будем в Тупсе…

— Трое суток — много, — возражал Тигран Арутюнович, зачем-то поглаживая лысый череп. — Притом ты до железки доберись еще. Краймар… гм… Не пробовал. И знаешь, не хочется. Слишком уж там все… прилизано. И деньги уж очень в чести. Краймарец мать родную продаст за деньги. И закон там вроде бога. Твои деньги краймарец возьмет, а потом тебя же и заложит. И будет доволен собой до невозможности, гнида респектабельная. А чем плоха Сухая пустошь? Мы ее знаем вдоль и поперек. Или вот: маленькая локализация на границе Аламеи и Сургана. Места вполне дикие, население малочисленно, и если не напоремся на бандитов, то…

— А ты можешь дать гарантию, что мы на них не напоремся? — наскакивала Ева. — Можешь?

— Отобьемся.

— А если нет? Надо либо совсем по-тихому, либо стремительным броском, и второй вариант лучше: время дорого. Вот почему я за Аламею… Постойте! Есть идея!

— Твой диплом пилота? — прищурился мудрый Тигран Арутюнович.

— Конечно! — Ева сияла. — Мы покупаем легкомоторный самолет… нет, лучше автожир, он где угодно сядет и взлетит. Тысяч тридцать-сорок евро, ну, может, пятьдесят за срочность. Сто двадцать километров в час. Доставляем его сюда, открываем Проход в Аламею, вкатываем туда автожир, я взлетаю — и спустя каких-нибудь семь-восемь часов пересекаю границу Оннели…

— И еще три часа лету до Тупсы, ага…

— Бензин устоит десять часов, он все же в баке…

— А ротор? Лопасти из композита, связующая основа — пластик, нагрузка в полете та еще. Через три-четыре часа лопасти просто сломаются.

— Да, правда…

Сергей зевнул. Обсуждение по понятным причинам шло без него. Из проводников лишь Алена знала о Центруме еще меньше, чем он.

— Пойду посплю, — буркнул он и удостоился лишь досадливого жеста: иди, мол, не мешай. Словно карапуза отогнали, чтобы не путался в ногах у взрослых.

Ну и фиг с ними… В своей комнате Сергей повалился на кровать как был — в одежде и обуви. Выключил бра в изголовье, закрыл глаза. С поляны больше ничего не доносилось — вероятно, босс отбыл. За окном догорали последние угли заката. Спать вдруг расхотелось совершенно. Черт возьми, а ведь операция же интереснейшая! Уникальная, можно сказать, операция — найти человека… как Диоген, да. Днем с фонарем. Не переправить на горбу рюкзак контрабандного груза и обменять его на другой рюкзак, а вытащить из аномальной зоны Центрума человека! Тогда какого… они подходят к этой операции как к рядовой?!

Одно бесспорно: все трое уверены, что босс поддержит операцию, — а если нет, то можно обойтись и без его одобрения. Видимо, этот Макс — ценнейший кадр для фирмы. Сверхпроводник, гм… Стало быть, способен — пусть пока в теории — открывать Проходы откуда угодно, куда угодно и почти в любом душевном состоянии. Класс! Понятен всеобщий ажиотаж вокруг такого кадра…

А если он не стал сверхпроводником в этом своем Гомеостате?

Хороший вопрос. Вопрос босса, а не начинающего проводника с почти нулевым опытом и свежей татуировкой на запястье.

Ответ тут может быть только один: не проверишь, пока не найдешь Макса.

Лотерея, конечно. Но надо играть.

В одном Сергей был уверен: даже если босс откажется поддержать операцию людьми и деньгами, Ева все равно поступит по-своему, и остальные проводники пойдут за ней. Сам погибай, а товарища выручай — так, кажется?

Он провалялся с час, но так и не уснул. Тогда встал, вернулся к стратегам и обнаружил, что мозговой штурм зашел в тупик. Ева мрачно курила. Тигран Арутюнович и Кирилл Денисович молча пили черный кофе.

Сергей тоже налил себе. В турке осталась почти одна гуща, ну да ладно. Сейчас был важен не вкус.

— Свежий взгляд не интересует? — как можно небрежнее спросил он, не зная, что его ждет, ослепительный триумф или жалкий провал.

— Твой, что ли? — буркнула Ева.

— А то чей же.

— Валяй.

Сергей не отказал себе в удовольствии выдержать паузу, прежде чем начать. Он чувствовал: Ева на взводе, готова сорваться. Поэтому пауза вышла не слишком продолжительная.

— Как ни крути, мы либо опаздываем, либо подвергаем себя избыточному риску, — сказал он. — Вариантов несколько, и все они дрянь. Против нас пограничники, местные власти, разного рода незаконные структуры, часть населения и, конечно, сама география Центрума. Вон сколько факторов. Отсюда вывод: один из этих факторов мы должны сделать из враждебного союзным. Сразу отбрасываем то, что нам не по зубам. В остатке получаем: местные власти, преступные группировки, железнодорожники и пограничники…

— Власти и пограничников вычеркни, — ворчливо перебил Тигран Арутюнович. — Первые — слишком долго, вторые — невозможно. Об остальном мы тут уже думали. Не получается. Переправить мешок с товаром и переправить группу — не одно и то же. Знали бы заранее — готовили бы операцию загодя, наладили бы особые контакты, а так… нет, не получается. Хоть локти кусай.

— Не нужно вычеркивать пограничников, — сказал Сергей.

— Да? — Не только прищуренные глаза — даже мясистый нос инструктора по боевому самбо выражал иронию.

— Да, — твердо сказал Сергей. — В сущности, что мы собираемся сделать? Разве протащить очередной груз контрабанды? Отнюдь — всего лишь вызволить из Центрума человека. Значит, вопрос для пограничников не в принципе, а раз не в принципе, то в цене. Что нельзя за деньги, то можно за очень большие деньги, нет?

— Где у нас очень большие деньги, ты их видишь? — зло сказала Ева.

— Когда нет денег, в ход идет бартер. Они нам услугу — мы им услугу. Пограничников вытеснил из Оннели Старец, верно? Он их терпеть не может. Известно ли, как Старец относится к контрабандистам?

Кирилл Денисович пожал узкими плечами.

— А никак. Дедуля властолюбив, а мы на его власть никак не посягаем. Для черных мы люди как люди, ничего больше. Да и мало кто из наших ходит в Оннели, что там делать?

— Раньше нечего было делать, — сказал Сергей. — Теперь есть.

С минуту три стратега сидели, мучительно соображая. Потом на губах Тиграна Арутюновича обозначилась змеиная улыбка. Еще секунда — и все трое заговорили разом, размахивая руками и перебивая друг друга.

Теперь Сергей молчал. Он наслаждался. Какому любителю не понравится подойти к столу, где сражаются в шахматы два мастера, и бросить небрежно: «Да вот же он, мат в три хода»?!

— …Итак, мы предлагаем Штабу Корпуса пограничной стражи Аламеи сделку: голову Старца на блюдечке в обмен на всемерное содействие, — итожила обсуждение Ева. — Этим мы сразу снимаем все трудности заброски и обретаем мощную поддержку. Наше условие: помощь в достижении Он-нели, невмешательство пограничников в ход операции на ее территории — они пойдут на это с удовольствием — и охрана на обратном пути. Трудно сейчас сказать, как нам придется уходить. Может пригодиться. За Максом будут охотиться до тех пор, пока он еще не вспомнил, кто он такой на самом деле. Правильно говорю?

— Он может и вообще никогда не вспомнить, кто он такой, — пряча от Евы глаза, проговорил Кирилл Денисович.

— Значит, мы ему объясним! Я сама этим займусь, и уж если я не сумею… Все, закрыли эту тему! Значит, охотимся мы на Старца на самом деле или игнорируем его — по условиям соглашения пограничники хотя бы помогают нам достичь Оннели. Надеюсь, большего от них и не потребуется. Назад мы уж как-нибудь сами… Сергей, а ты голова! Вот он — свежий взгляд! Дай-ка я тебя поцелую.

Поцелуй оказался почти страстным — во всяком случае, со стороны Евы. Мешал только нос-румпель.

Кирилл Денисович кивал, облегченно почесываясь. Глядя на него, самому хотелось чесаться. Тигран Арутюнович, очень задумчивый последние пять минут, покачал головой:

— В штабах погранохраны сидят не дети.

— Заподозрят нечестную игру? Очень может быть. Даже наверняка. Но что они теряют, если мы обведем их вокруг пальца?

— Материально — ничего. Просто остаются в дураках. Скажи, на их месте ты пошла бы на такое соглашение с естественным противником?

— М-м… Ты прав. Без козыря в рукаве — вряд ли.

— Что ж, дадим им козырь? Какой? Заложников, что ли? И кто из нас, спрашивается, пойдет в заложники? Я — нет. Даже ради Макса. Ты — пойдешь?

— Пойду!

— Не пущу. Ты будешь нужна в Оннели. И я. Там вообще все лучшие будут нужны, но ты — в первую очередь… Ну? Какие будут еще предложения насчет наших гарантий пограничникам? Денежный залог, что ли?

— Не смешно. Мы столько не соберем. И не успеем обратить в золото. Да и обратно не получим. И заложников не получим, между прочим. Кто соблюдает соглашения, когда они перестают быть выгодными?

— Технологии, — подал голос Сергей. — Изделия, чертежи, комплектующие…

— Плевать они хотели. У них и без нас есть много чего. В немногих экземплярах, правда. Производственная база хромает. Но это временно.

— Знаю. Ноутбук сам видел. И фотик.

— Хороший, новый ноутбук?

— Не сказал бы…

— То-то же. Старая глючная рухлядь отправлена в Центрум все равно что на помойку. Несколько дней — и хана ей. Отправлена, конечно, от нас, с Земли. Среди пограничников немало землян.

— Я это понял.

— А раз понял, чего языком зря мелешь?

— В порядке еще одного свежего взгляда.

— А-а, ну-ну.

— И в порядке этого взгляда я хочу спросить, — сказал Сергей. — Если для прочности соглашения необходим козырь, то зачем давать его нашим противникам? Весомый козырь должен быть у нас. И даже не обязательно в рукаве.

Несколько секунд все молчали.

— Гений, — проговорил наконец Тигран Арутюнович севшим голосом. — Парадоксов друг. В следующей жизни полководцем будешь. Но! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас предложил?..

Макс сидел на деревянном табурете, одетый лишь в трусы, носки и рубаху из домотканой пестряди. В трех шагах перед ним имел место обширный, запачканный чернилами стол, по ту сторону коего на деревянном стуле с высокой спинкой помещался полицейский чин. Чину было жарко, он то и дело промокал платочком пот на лбу и утирал потную шею. Ничем он не был примечателен — невыразительный голос, невыразительное безбровое лицо, тусклые волосы и выцветшие глаза. Иной раз попадется на глаза этакий бесцветный экземпляр — и против воли начнешь гадать, зачем он нужен природе.

Природе, может, и не нужен. А вот государственной машине — иное дело.

Жужжала и билась в пыльное оконное стекло крупная муха. Допрос длился второй час, и без всякого толку. Он надоел даже мухе.

Руки были скованы за спиной. Ржавые наручники не защелкивались автоматически, а запирались на скрежещущий замок. Не говорили ли Максу, что Тупса — порядочная дыра?

Так оно и оказалось. И как во всякой дыре, здесь легко было повстречать людей, преисполненных сознания собственной значимости уже по причине облеченности какой-никакой властью. Терпения им было не занимать.

Максу, впрочем, тоже.

— Значит, вы заявляете, что никогда не видели ни пресловутого Старца, ни его людей?

— Отдайте мою одежду, — отвечал Макс. — Исс антау мине васти.

— Которую? Костюм охотника или костюм горожанина?

— Оба.

— От кого вы скрывались? Зачем вам понадобилось тайно переодеваться в проулке?

— Разве это запрещено законом?

— Отвечайте на вопрос!

— Отдайте мою одежду.

— А без нее у вас язык отсох отвечать на вопросы?

— Мне стыдно без галстука, — издевался Макс, глядя на свои голые ноги.

— Какое задание вы получили от Старца? — долбил дознаватель в одну точку, и все опять шло по кругу.

— Исс антау мине васти.

— Кто вы такой? От кого скрывались? Ваше задание?

— Отдайте мою одежду.

Наконец дознаватель изнемог. Отшвырнул насквозь мокрый платок, выудил из кармана свежий и принялся утираться, неприязненно глядя на Макса. Затем кликнул стоящего за дверью полицейского и потребовал себе чаю.

Макс молчал.

Положение было незавидное: он попался. Рассуждая логически, он и должен был попасться. В Гомеостате то же самое: если новоприбывший начинает очень уж чудить, стражи порядка вежливо возьмут его под руки и доставят в участок, а уж дежурный начальник решит, что с ним делать: отпустить, ограничившись словесным вразумлением, или запереть на недельку в камеру. После первого же цикла смерти-возрождения до многих доходит, как устроен этот мир, а для особо непонятливых можно и повторить урок столько раз, сколько нужно.

Но Гомеостат — уникальный мир.

Теперь Макс понимал это не только умом, но и всем существом. Центрум был иным, и, если верить словам Теодора, Патрика и Рафаэля, другие миры тоже были совсем иными. Они не походили на Гомеостат, но походили на Центрум. В ином городе и то легко попасть впросак, что уж говорить об ином мире. Арест был просто закономерен.

Но была ли альтернатива? Ни с кем не общаясь, прятаться в лесу? Разве это выход? Это всего лишь способ проголодаться.

Ничего, решил Макс, подержат и отпустят. Вменить-то нечего. Снимать штаны в проулке, может быть, и проступок, но уж никак не преступление. Дурацкая версия насчет шпиона скоро сама собой отпадет. Нужно всего лишь молчать.

Дознаватель пил чай из блюдечка, обжигаясь и хлюпая. В дверях застыл принесший чай здоровенный полицейский: не будет ли еще каких приказаний? Их не последовало, вернее, последовало только одно: дознаватель жестом приказал полицейскому убраться за дверь. Тот молодцевато сделал кругом — после чего немедленно отскочил и взял под козырек, нос к носу столкнувшись с еще одним слугой закона.

Этот был невысок, пузат и пучеглаз. Ухоженные рыжие усы его подпирали нос, спускались вниз от углов рта и плавно переходили в холеные бакенбарды. Судя по тому, как вскочил и вытянулся дознаватель, посетитель был в изрядных чинах. О том же говорил его мундир с серебряным шитьем и какими-то штуками на груди — вероятно, наградами. Фуражки не было — был крупный, разросшийся за счет залысин лоб, внушавший бы невольное уважение, не будь он покрыт какой-то сыпью.

— Встать! — зашипел на Макса дознаватель. — Встать перед господином вице-полицмейстером!

— Сидите, сидите, — весьма дружелюбно ответствовал тот, шариком катясь к столу. Поискал что-то глазами и дождался: полицейский опрометью принес откуда-то мягкий стул. Тогда господин вице-полицмейстер сел и начал отдуваться. — Уф-ф! Жарковато сегодня, правда?

Осторожно присевший на краешек своего стула дознаватель выразил почтительное согласие с мнением начальства о превратностях климата.

— При дедах не так было, — жмурясь на солнечные, зайчики произнес вице-полицмейстер. — А при прадедах и подавно. Вот старики говорят: нынче все не так, то ли дело в наше время! Но ведь и правда: не бывало раньше осенью такой жары. В смысле до катастрофы. И зима опять будет без снега, это я нюхом чую. Правда, теперь крестьяне по два урожая в год собирают, но это еще как посмотреть — хорошо или плохо? Труда больше, да и налоги выше. Не-ет, золотой век позади, да-с! Не в наше время и не в отцовское, а прежде, много прежде. Уф-ф! Иной раз и хочется немного побрюзжать этак по-стариковски на времена да на молодежь, да понимаю: нет оснований. Нет их. Так-то-с!

Дознаватель почтительно внимал.

— А что за правонарушитель нынче пошел? Воры измельчали, мошенники тоже, бандиты почти все в Аламею подались, хулиганство и то какое-то мелкое. Вот Старец разве что проблема… Или это законы сохранения, как вы полагаете? Вместо кучи мелких проблем одна большая… А кстати, что за гость у нас? Жарко ему, вижу, без штанов сидит… Где его дело?

Льстиво хихикнув, дознаватель протянул папку. Вицеполицмейстер изучал ее секунд десять, не больше. Пожалуй, чересчур наигранно изучал. Затем швырнул папку на стол.

— И этот человек — шпион Старца? Что за вздор! Слышать не хочу!

Больше он не смотрел на дознавателя — вперился взглядом в Макса.

— Кто вы, мой друг?

— Отдайте мою одежду, — злобно ответил Макс.

Вице-полицмейстер даже руками всплеснул.

— Да пожалуйста! На что нам ваша одежда? Эй, принесите! И то принесите, и другое. Живо!

Полицейский принес одежду — оба комплекта. Потом, повинуясь знаку вице-полицмейстера, отомкнул наручники.

Макс содрал с себя пестрядевую рубашку. Надел свою — несколько мятую, но в общем ничего. Повозился, тщательно завязывая галстук. Натянул брюки и пиджак, обулся. Сел на табурет.

— Благодарю…

— Не за что, не за что, — замахал руками вицеполицмейстер. — Вы ведь приличный человек, это сразу видно. Уж простите моего коллегу, ему черные давно поперек горла. Слыхали, наверное, что они тут недавно учинили? Вконец обнаглели — ворвались в город! Ну, теперь-то не сунутся: прибыли войска и еще две бронелетучки с артиллерией. Пусть попробуют! Старец, знаете ли, много на себя берет. Есть мнение, что для него это плохо кончится. Ну а вы? Вам ведь нет до Старца никакого дела, так?

— Так, — сказал Макс.

— Ну вот и хорошо. Теперь нам остается одна небольшая формальность: выяснить вашу личность. Думаю, что после этого у нас не будет никаких оснований задерживать вас далее. Итак, вы?..

— Человек, — буркнул Макс.

Вице-полицмейстер весело расхохотался.

— Знаете, я как-то уже сам догадался, что вы не пес и не лошадь. Ну хорошо, я вам помогу. Вы родом не из Оннели, и вы находитесь здесь недавно. Это видно по вашему акценту и характерным ошибкам в языке. Следовательно, если стоять на той позиции, что вы связаны со Старцем, приходится признать, что вы его союзник или наемник, но уж никак не прямой подчиненный. Логично?

— Не надо стоять в этой… позиции.

— Не «в», а «на». Вот видите, языковые ошибки выдают вас с головой. Итак, вы не уроженец здешних мест. Никаких отметок о пересечении границы Оннели в ваших документах не обнаружено, поскольку не обнаружено и самих документов, хе-хе. Кто же вы? Костюм ваш на первый взгляд клондальский, но если присмотреться чуть внимательнее, видны отличия. В Клондале новая мода? А ну-ка ответьте мне на простой вопрос… — Последовала фраза на незнакомом языке.

Макс промолчал. Не только ему — любому было понятно, что выдавать себя за клондальца он мог лишь до тех пор, пока к нему не обратились по-клондальски.

— Так… Клондальского вы не знаете, что и требовалось доказать. — Вице-полицмейстер придвинул стул ближе к Максу. Улыбнулся. — Бьюсь об заклад, что вы также не говорите ни по-лорейски, ни по-сургански, ни по-аламейски. Может быть, скажете что-нибудь на своем родном языке?

Молчание.

— Нет? Зря, зря… Но как же нам быть? Ведь согласитесь, отпустить вас, не выяснив вашу личность, я не могу. И рад бы — да увы… — Вице-полицмейстер развел руками. — Понимаю: вас шокировали методы работы моих коллег… Уж извините их — работа такая. И пожалуйста, очень вас прошу, подумайте о себе. Пока что вы в статусе задержанного, а как изменится ваш статус в дальнейшем, зависит только от вас. Молчание не в вашу пользу. Уже сегодня судья может выдать предписание о вашем аресте, а это не трое суток — это полтора месяца. За это время вы скажете все, даю вам слово. Ну зачем вам это, а?

— За что меня задержали? — хрипло спросил Макс. — Разве в Тупсе запрещено переодеваться?

— Ни в коем случае. Вас задержали как подозрительную личность в связи с… недавними событиями. Уже за одно незаконное пересечение границы вам грозит полгода тюрьмы. Не страшно? Нашим тюрьмам далеко до клондальских по части комфорта… виноват, забыл, вы же не бывали в клондальских тюрьмах. Знаете что? Расскажите мне все как на духу, и я обещаю вам помочь. Все, что в моих силах. Что скажете? — Ответа не было. — Ну ладно, тогда я сам расскажу о вас кое-что. Вы не из Оннели, не из Лореи, не из Аламеи и уж конечно не из Клондала. Вы вообще не из нашего мира. Вы иномирянин. В нашем захолустье гости из иных миров редки, зато они часты в других краях, а информация доходит… Думаю, вы из того мира, что зовется Землей. И вы не пограничник — в противном случае вы давно бы начали сотрудничать… если бы вообще рискнули сунуться к нам в Оннели. Следовательно, вы контрабандист, угадал? Ваш интерес — чисто коммерческий. Если вы по заказу Старца доставили ему или его людям нечто из своего мира — я пойму. Ведь так оно и было, верно? Предлагаю сделку: вы рассказываете мне о том, какие товары и в каком количестве вы переправили, а я беру с вас слово никогда больше не появляться на территории Оннели и отпускаю на все четыре стороны. Согласны?

— Я не контрабандист, — устало сказал Макс.

— Ну хорошо, хорошо. Не контрабандист. Все мы люди, хе-хе, все мы можем ошибаться… В таком случае неужели вы пограничник?

— Нет.

— Я боялся, что вы скажете «да». Это разрушило бы доверие. Так кто же вы?

Рискнуть? И Макс решился.

— Я жил в мире, который здесь называют Гомеостатом… — начал он.

Он рассказал все: и про свою службу в Инженерном управлении транспортного департамента, и про еженедельную смерть, и про надоевшую Марту, и про умного дворника Матвея, и про Стеклянную площадь. Далее — про Теодора, Патрика, Рафаэля и пеший переход из какой-то горной местности в Тупсу. Вице-полицмейстер внимательно слушал, кивая и поддакивая, а один раз даже сделал попытку удивиться. Тут Макс заподозрил, что вице-полицмейстер не верит ни единому его слову.

Так оно и оказалось.

— Встать!!! — От начальственного крика задрожали стекла, а бьющаяся о невидимую преграду муха решила на всякий случай притвориться дохлой. — Шутки шутим, да? — Облик вице-полицмейстера стал страшен. — Сказки сочиняем? Пытаемся смеяться над полицией? Или просто разыгрываем сумасшедшего? Ну погоди у меня, голубчик, здесь и не такие соловьями пели! В камеру его!

— В одиночную? — робко подал голос дознаватель, все это время сидевший на краешке стула тише воды, ниже травы.

— Зачем в одиночную? В общую. Где у тебя серьезные сидят — в пятой?

— В пятой.

— Ну и этого в пятую. Двух суток не пройдет — образумится. А нет — поговорим с ним иначе.

Грубые руки схватили Макса за плечи и толкнули в сторону двери.

Глава 8. Дрезина

Сергея разбудил Тигран Арутюнович. Он выглядел помятым — вряд ли спал в эту ночь.

— Вставай, восемь часов уже… Ты с нами?

— Конечно.

— Тогда включайся. Операция уже началась. Быстро собирай манатки, бери только самое необходимое. Потом спускайся вниз. Идем впятером: я, Григорий, ты, Ева и Алена. Носильщиков не берем.

Со сна соображалось туго. К тому времени, когда Сергей родил первый осмысленный вопрос, Тигран Арутюнович уже исчез.

Значит, Алену решили взять… Ну и ну. Неопытную девчонку — и сразу на такую операцию?

Впрочем, кто тут еще неопытен… Охранница все-таки. Мастер по стрельбе. Наверное, умеет и еще кое-что.

Получалось, что самым неопытным и неприспособленным в пятерке все равно оставался он, Сергей Коханский… Мысль не грела.

Кем пожертвуют в первую очередь, если возникнет такая необходимость?

Наскоро умываясь, бреясь и собирая в рюкзак немудрящий скарб, Сергей колебался. Пойти — опасно. Отказаться теперь, когда уже дал согласие, — стыдно. Как поступить?

Стыд оказался сильнее. И еще имелось одно соображение: операцию вряд ли согласовали с боссом. Причем не только потому, что Аркадий Михайлович напился вчера в хлам.

Как ни мало знал Сергей, он уже понимал: босс категорически запретил бы уходить в Центрум сразу пятерым проводникам. Кто у него останется, если не вернутся все пятеро? Один лишь чесоточный Кирилл Денисович да еще коматозный Стас-Фантом в клинике? Родион Романович, способный в лучшем случае лишь сунуть голову в открытый им Проход, но никак не пролезть туда с рюкзаком? Это же несерьезно.

Но речь шла о Максе, и Ева закусила удила. Другие проводники ее поддержали, явно не имея с того материальной выгоды. Дух товарищества… гм. Есть такой феномен природы. Быть может, если придется туго, они все же не пожертвуют слабейшим звеном?

На лужайке кипела работа. Возле узкоколейки стоял грузовичок с откинутыми бортами, и три дюжих носильщика подавали из кузова нечто несуразное на маленьких железных колесах. Сергей пригляделся и узнал дрезину.

Мама родная! Такие дрезины он видел только в кино о гражданской войне. На ней и мотора не было — зато торчал рычаг-качалка, как на тренажере для развития мышц рук и спины. Сильнее потеешь — быстрее едешь.

Квадратный Тигран Арутюнович и еще три крепких носильщика готовились принять груз. Орлиное око инструктора по боевому самбо мигом углядело Сергея.

— Долго копаешься. А ну, вали сюда, подсобишь.

Сергей схватился за железную раму. Дрезина повисла на руках, и стало понятно, что ее могут удержать на весу пятеро мужчин. С трудом, правда. Живо вспомнился водный поход по Кольскому, где порой приходилось таскать лишь чуть меньшие грузы. Но тут трое спрыгнули с кузова на землю, подхватили дрезину, и сразу стало легче.

— На рельсы ее!

Через минуту дрезина стояла на рельсах. Тут только Сергей смог рассмотреть ее внимательно.

Сварная рама была узкой сообразно колее, но длинной. Две скамьи — перед качалкой и за ней. Значит, минимум четырех человек можно задействовать как тягловую силу и развить хорошую скорость… или, скажем, одолеть длинный подъем с немалым грузом. Судя по размерам огороженного стальной сеткой грузового отделения, грузы на этой дрезине предполагалось возить изрядные. Желтый окрас с серыми и грязно-зелеными разводами наталкивал на мысль о пустынной или полупустынной местности. Такой камуфляж подошел бы танкам Роммеля где-нибудь в Ливии или Тунисе…

— Сделано по нашему заказу, — объяснил Тигран Арутюнович, уловив в глазах Сергея невысказанный вопрос. — Через Сухую пустошь проходит узкоколейка. К северу она идет через Скорпионью пустошь, затем цепляет край Волчьей пустоши и кончается в Ахтыбахе. Знаешь, где это?

— М-м… В южной Аламее?

— Скорее в западной. Эта часть Аламеи худо-бедно контролируется правительством. Народ там зажиточный — по аламейским меркам. Есть кое-какая индустрия, развита торговля, правительство поощряет частный бизнес и деловую инициативу. Соответственно, для нас западная Аламея представляет некоторый интерес — спрос на наши товары велик. А мы все на горбу да на горбу… Ну и вот — возникла идея. Готовили операцию — доставить в Ахтыбах дизельный двигатель, работающий на рапсовом масле. Чертежи мы им отправили, да у местных инженеров что-то там не получается. Просили готовое изделие — как образец. Ну, раз просят, значит, получат, только не даром, конечно. Очень не даром… Теперь, ясное дело, операцию отложим.

— Об этом дизеле я уже что-то слышал, — сказал Сергей. — Тигран Арутюнович, а вы не думаете, что…

— Тигран. Просто Тигран, и на «ты». Сколько раз тебе говорить? Ва, достал!

— Ладно… Тигран, а тебе не кажется, что такая операция — это уже наглость?

— Конечно! На то и был расчет. Пограничникам и в голову не придет, что мы рискнем воспользоваться их же узкоколейкой. Кстати, это действительно их узкоколейка — такое вот исключение из общего железнодорожного правила. Была проложена с целью лучшего контроля над территорией — на Пустошах полно локализаций и вообще места неспокойные. Пограничники там даже бронепоезд держат. Но! То, что предложил ты, не приходило в голову даже нам — и уж подавно не придет пограничникам! Гляжу на тебя и прямо любуюсь: уж очень долго не появлялись такие наглецы!

— И… что же я такое предложил? — пробормотал Сергей.

— Иметь козырь на переговорах с пограничниками, что же еще? И мы его получим. Мы захватим этот бронепоезд! Ты голова. Это хороший, жирный козырь.

Сергей почувствовал, что у него падает челюсть. Сразу захотелось замахать руками и закричать, что ничего такого он не предлагал, даже не думал! Но… поздно.

Он украдкой оглянулся: не открыл ли его страх где-нибудь Проход?

Бог миловал.

Через поляну напряженной походкой шла Алена — рюкзачок за спиной, «Абакан» на плече и две кобуры — справа и слева. Тигран посмотрел на ее арсенал несколько иронически, но критиковать не стал — просто тепло поприветствовал. Поздоровался и Сергей.

Солнце медленно вставало над соснами. Носильщики обсели дрезину, курили.

— А где Григорий? — спросил Сергей.

— Пускай еще поспит. Ему вчера досталось… и сегодня достанется.

— А Кирилл Денисович?

— Просто Кирилл. А зачем он нам? Обойдемся.

— А Ева?

— Ушла в Центрум еще ночью. Ее и ждем.

— Зачем ушла?

Тигран внимательно осмотрел Сергея с ног до головы.

— Слушай, парадоксов друг, ты какой-то недогадливый. Чем мы будем воевать с бронепоездом — пистолетиками?

— А… чем?

— Увидишь. Каждой работе — свой инструмент. А ты небось думал, что мы повторим метод из «Бронепоезда 14–69» Всеволода Иванова? Один ляжет на рельсы, другой снимет метким выстрелом раззяву-машиниста… А потом общий штурм, да?

— Я не читал, — признался Сергей.

— А я бы сняла машиниста, — оживилась Алена.

— Остынь, кровожадная женщина. Сказано — будем ждать.

Первая мысль, пришедшая Максу в голову, когда его — руки за спину — конвоировали до пятой камеры, была самой утешительной: полиция проверит его показания и вынуждена будет поверить. Три человечьих трупа и один собачий прямо на тропе — это раз. Труп Патрика на тропе, ведущей через плечо горы, — два. И наконец, труп Теодора… Этот, правда, далеко, на него наткнутся не сразу. Но и первых двух находок будет достаточно хотя бы для того, чтобы вице-полицмейстер усомнился в своей версии. А это уже кое-что.

Затем в голову забралась вторая мысль: кажется, здешняя полиция контролирует только города. Никто не отправит в лесную глухомань специальный полицейский наряд для проверки безумных измышлений странного задержанного. А если так, то кто, спрашивается, сообщит полиции о найденных трупах? Какой-нибудь случайный хуторянин? Вряд ли. Макс уже понял, что хуторяне Оннели не любят ни во что вмешиваться и симпатизируют скорее Старцу, чем официальным властям. Выбравшийся на природу горожанин, наткнувшийся на место кровавой разборки? Еще менее вероятно. Даже если найдется такой чудак, пять к одному за то, что он предпочтет тут же забыть о страшной находке.

Значит, о проверке тоже можно забыть. Придется выкручиваться самому.

Попытаться сбить полицейского с ног и удрать?

В здании не один полицейский. Поймают. А если какое-нибудь чудо поможет с боем вырваться из тюрьмы, то с того не легче — устроят облаву и все равно поймают еще в городской черте.

Зарешеченная дверь. Скрежет несмазанного замка. Макс представлял себе тюрьму именно так: решетка, а за ней скучнейшего вида коридор с каменными стенами, выкрашенными в грязно-зеленый цвет, и двери камер.

За спиной вновь проскрежетал замок. Надзиратель топал и сопел.

— Стоять, — раздалось сзади спустя небольшое время. — Лицом к стене.

Макс послушно выполнил команду.

Лязгнул еще один замок.

— Пошел.

Наверное, здесь полагалось выполнять команды проворнее — хороший тычок в спину буквально вбил Макса в камеру.

Там было очень жарко. На койках сидели трое. Двое были голы по пояс, третий носил на волосатом торсе нечто вроде грязной, насквозь пропитанной потом майки. Воняло парашей. Три пары глаз с жестким прищуром уставились на Макса. Это не помешало одному из сидевших обратиться с каким-то вопросом к конвойному. Макс уловил только «эй, начальник», а дальше было непонятно. Откуда жителю Гомеостата знать, что такое воровская феня Оннели?

Надзиратель не ответил. Захлопнулась дверь, вновь лязгнул замок.

Макс сел на свободную койку. Теперь глаза «серьезных» просто буравили его: кто, мол, таков, что позволяет себе не соблюдать тюремных обычаев? И Макс это понял.

Было бы еще неплохо знать, каковы они, местные тюремные обычаи.

— Я иностранец, — сказал он, ни на секунду не веря, что это поможет.

Последовала короткая непонятная реплика.

— Не понимаю. — Макс развел руками.

— Не понимает, — уже на чистом оннельском сказал один и сокрушенно покачал головой. — Ай-ай-ай. Такой приличный с виду господин, а не понимает. Как нехорошо!

— Господину, наверное, жарко, — участливо поддержал второй. — Господину хочется раздеться.

— И принять ванну, — добавил третий, покосившись на парашу в углу.

— Надо помочь, — подытожил первый, принимая вертикальное положение. — Слышь, мил-человек, ты встань, встань… Вот так, вот и молодец. Позволь тебе помочь… снять одежку, хе-хе. Жарковато нынче…

Макс брезгливо отвел его руку — и сейчас же получил жестокий удар в солнечное сплетение.

Странно: совсем не было боли. Встречая удар, тело само отреагировало как надо. И вдруг все замелькало, но замелькало осмысленно: оторопевшая физиономия, волосатая рука в удобном для захвата положении, шершавая стена, куда спустя мгновение должна воткнуться голова противника, еще двое, начавшие движение, собирающиеся напасть, по их мнению, стремительно, а на самом деле медленно и неловко… Еще захват, еще бросок — в стену. Третьему — подсечка и помочь упасть. Добавить в мозжечок, чтобы отключился. Проверить первого и второго — не надо ли им того же?.. Нет, не надо. Всё.

В великом изумлении Макс посмотрел на распластанные тела «серьезных», затем на свои руки. Потом на ноги. Подвигал шеей. Интересное дело… Точнее, интересное тело: работает само, без участия сознания. И как умело работает!

Макс обессиленно опустился на койку. Стало нехорошо, и он, зажмурившись, помотал головой. Помогло: дурнота отступила. Все равно ничего не понятно…

Мысли метались, как угорелые. Прошло какое-то время, прежде чем они замедлились, позволяя облечь себя хоть в какие-то формулировки.

Разве обыкновенный чиновник из транспортного департамента городского хозяйства может такое?

Только в мечтах.

Следовательно, проблема не в теле. Проблема в голове.

И значит, прав был Теодор. Правы были Патрик и Рафаэль. Он не чиновник и не инженер по транспорту, он что-то другое, но с личностью, изувеченной Гомеостатом. А кто он на самом деле? Боец? Патрик что-то говорил о хождении по Центруму, о прикрытии друг друга… Врал? Может, и врал, но не на сто процентов.

Больше всего на свете Максу хотелось сейчас вернуть свое прежнее, давно забытое «я» и вновь обрести свое место в мире. Но теперь уже в этом мире — не в том. Гомеостат — недоразумение. И Марта — недоразумение. По-настоящему стоит жить лишь тогда, когда умираешь лишь один раз.

Это умозаключение поразило Макса. Парадокс? Возможно. Но жизнь вообще парадоксальная штуковина. Да, жить стоит и здесь. Может быть — особенно здесь. Жизнь вне Гомеостата — острое и вкусное блюдо!

А уж тем более когда умеешь то, что не доступно большинству людей.

Макс понял, что имел бы реальный шанс сбежать во время конвоирования. Теперь сделать это будет несколько труднее.

Впрочем, нет ничего невозможного…

Он проверил лежащих — все трое были живы, просто отключены. Тем лучше. Осложнения ни к чему.

Макс засмеялся.

Откинулась ржавая заслонка, в зарешеченном окошечке показалась мясистая физиономия надзирателя. На ней медленно проступало удивление.

Сам не зная зачем, Макс послал тюремщику воздушный поцелуй.

* * *

Если не считать импровизированных бронелетучек и патрульных дрезин, выставивших в щели между мешками с песком тупые рыла пулеметов, «Грозящий» был самым маленьким бронепоездом на многие тысячи километров вокруг. Возможно, он вообще был самым маленьким бронепоездом в Центруме.

И тому были свои причины. Лет двадцать пять назад тогдашний командующий Аламейским пограничным округом удивил местное железнодорожное начальство крупным заказом: проложить железную дорогу от Ахтыбаха до самых предгорий Белого хребта. Обоснование было простым и, пожалуй, логичным: трудно ведь контролировать столь большую и сложную территорию одними лишь патрулями, будь то патрули пешие, конные или даже воздушные. Стационарные посты и заставы? Так-то оно так, но в безводной местности любая задержка с подвозом чревата медленной и мучительной смертью личного состава. Были уже прецеденты. Нужен железнодорожный путь, очень нужен. Плюс хотя бы один курсирующий по нему бронепоезд.

Удивленный железнодорожник, носивший в петлицах четыре золотые шпалы, спросил, как теперь изменится вся система охраны территории, и получил сухой ответ: не суйтесь в наши дела. Вопрос лишь в одном: способны ли ваши чумазые работяги выполнить заказ качественно и в срок?

По мнению железнодорожника, вопрос граничил с оскорблением. Всякому известно: если кто умеет работать, то уж никак не те, кто только и способен обирать честных торговцев и палить в контрабандистов. Железнодорожное управление Аламеи может спроектировать и проложить железную дорогу любой протяженности на любой местности — была бы адекватная труду оплата.

Об оплате спорили долго. Вели переговоры, срывали их и начинали сызнова, создавали и распускали совместные комитеты. Пограничники жались. Им нужна была дорога, но запрошенную за нее цену они считали грабительской. В свою очередь, железнодорожники не менее справедливо полагали, что их пытаются уговорить работать даром. Из-за неразберихи геодезическая партия, отправленная для предварительной наметки маршрута, была обстреляна пограничниками — к счастью, без жертв, если не считать начальника партии, раненного в нос осколком теодолита.

Переговоры тянулись целый год. В конце концов стороны договорились о следующем: дорога будет узкоколейной однопуткой, и для нее придется построить специальный бронепоезд. Командующий округом, ругаясь, согласился. Специальный так специальный. Но чтобы не уступал настоящему!

Сказать легко — сделать значительно труднее. «Грозящий» был мал и казался приземистым, если смотреть на него сбоку. А если посмотреть спереди или сзади, становилось и впрямь страшно: как бы при порядочном все-таки росте, высоко расположенном центре тяжести и узкой колее он не опрокинулся на повороте, или, скажем, от отдачи пушек, если они пальнут одновременно в одном и том же направлении.

Сказать о «Грозящем», что он неказист, означало бы лакировать действительность. Узкоколейный бронированный уродец шокировал бы любого панцермейстера. На аламей-ском языке слова «грозящий» и «ужасный» произносятся одинаково, и вскоре никто не вкладывал в название бронепоезда смысл «страшный для врагов», а вкладывал только значение «мерзкий на вид». Сам командующий, принимая работу, то бледнел, то багровел, то кривился, как от зубной боли, а потом в сердцах плюнул себе под ноги и применил к бронепоезду эпитет «педерастический».

Однако инженеры не зря проедали денежное довольствие. Они сделали все, что было в их силах, хотя никакой технический гений все равно не опроверг бы законы механики и сопромата. Тонким узкоколейным рельсам противопоказана большая нагрузка — и «Грозящий» имел слабую защиту. Обыкновенная винтовочная пуля, выпущенная с близкого расстояния под прямым углом к поезду, хотя и не пробивала броню, но оставляла на ней вмятину. На вопрос, удержит ли броня пулю со стальным сердечником, главный конструктор резонно заметил, что такие пули вообще редкость, что от контрабандистов и бандитов с Пустошей вряд ли можно ожидать их массированного применения, а главное, что его конструкторская бригада проектировала все-таки бронепоезд, а не подвижную мишень. Если вооружение бронепоезда не позволит ему как минимум держать врагов на расстоянии, то зачем он вообще нужен?

Да, «Грозящий» был малюткой, и его новоназначенный командир сразу понял, что в экипаж придется набирать людей малорослых и тощих, — однако бронепоезд имел все, что полагается иметь бронепоезду. Передняя и задняя платформы несли запас рельсов и шпал, защищающих стрелков от пуль, бронированный паровозик мог обеспечить достаточно резвый ход, в просторном тендере помещался порядочный запас угля, была предусмотрена и бронированная цистерна для воды. Главную боевую силу «Грозящего» составляли два низких броневагона с вращающимися орудийными башенками на крышах и четырьмя станковыми пулеметами. Броневагоны для десанта и ремонтной команды также высовывали из бойниц стальные рыла. Чтобы пулеметчики правого и левого бортов не пихали друг друга задами, пулеметные гнезда пришлось разместить асимметрично относительно тела вагона. Калибр двух пушечек «Грозящего» оставлял желать много лучшего, фугасный эффект снаряда — тоже, зато носовая платформа несла надкалиберный бомбомет — оружие, способное зашвырнуть бомбу максимум шагов на пятьсот, но мощное. Увидав на полигонных испытаниях его действие, командующий округом вытряс из уха воздушную пробку и несколько смягчился.

Все равно бы ему пришлось принять изделие и выплатить Железнодорожному управлению вторую половину суммы. Ссориться с железной дорогой пограничникам не резон.

Естественно, паровозная и ремонтная бригады также комплектовались из железнодорожников. Есть или нет среди пограничников соответствующие кадры, путейцев не интересовало. Все, что пыхтит и бегает по рельсам, должно управляться железнодорожниками — и точка. Машинисты, кочегары и ремонтники считались прикомандированными и имели двойное подчинение. Такая практика сложилось давным-давно и обычно оправдывала себя.

Но узкоколейка всецело принадлежала пограничникам. И когда в предгорьях Белого хребта были открыты месторождения меди и цинка, когда каторжников стали сгонять на рудники и обогатительные фабрики, а взамен пошел концентрат, стражи границы с лихвой вернули потраченные деньги, а «Грозящий» простаивал только при плановых ремонтах да еще при погрузке угля и огнеприпасов. Никто из команды бронепоезда не мог пожаловаться на безделье — напротив, жаловались на чрезмерно интенсивный график, складывающийся из:

а) охраны следующих через Пустоши товарных составов;

б) обеспечения погранзастав всем необходимым;

в) регулярных патрульных рейдов;

г) нерегулярных патрульных рейдов.

Не раз на «Грозящий» нападали — реже при свете дня, чаще во мраке ночи. Стальные заплаты украшали туловище бронепоезда, как нашивки за ранения. Одной безлунной ночью бандиты Хруга Гугнивого, державшие тогда в страхе всю округу, попыталась овладеть бронепоездом. Взять скрадом не смогли — подорвали путь и пошли на штурм. Захлебывались пулеметы, тявкали пушки, оглушительно гавкал бомбомет. Нападавшим не дали подойти на бросок гранаты. С рассветом ремонтная бригада заменила взорванный рельс, а стрелки и канониры добавили еще несколько бандитских трупов к десяткам уже валявшихся по обе стороны узкоколейки. Тем дело и кончилось. «Грозящий» стяжал славу, а Хруга Гугнивого через неделю выдали правосудию свои же в обмен на забвение прошлых грехов.

Над «Грозящим» продолжали посмеиваться, но плоско шутить перестали.

Серо-зеленой ящерицей ползал он по степи, фыркал, как жеребенок, и пыхтел, как бегемот-подросток. Свистел, лязгал, брызгался маслом. Назначение в его команду перестало рассматриваться как ссылка. Иные путейцы уже сами просились в экипаж «Грозящего». Внутри стальной коробки тесно и душно, зато не так опасно, как возить через Пустоши обывателей и почту. Все-таки сидишь за броней. Пусть она тонкая, а пальцем не проткнешь. Пулей обычно тоже.

И пусть бронепоезд по определению может действовать только там, где проложен железнодорожный путь, — зато в этой узкой полосе ему нет равных. Кто осмелится бросить ему вызов?

Нет таких среди здравомыслящих.

А сумасшедший — пожалеет.

* * *

Дрезина резво бежала по рельсам.

Стучали колеса на стыках. На качалке сидели Сергей, Тигран и Алена. В трудных местах подключалась Ева. А Григорий опять спал, поместившись кое-как в грузовом отделении.

Прав был Тигран: ему досталось.

Но вначале возле коттеджа появилась Ева — не вышла из внезапно возникшего на лужайке Прохода, а приехала на машине. Тигран пояснил: моталась в Наро-Фоминск, есть там одна локализация, выводящая на территорию королевства Цад… Глаза Евы были красны от бессонницы, губы упрямо сжаты, воинственно торчал горбатый нос. В багажнике «форда» покоились четыре округлых, похожих на тыквы предмета, бережно переложенные тряпьем, чтобы не катались по багажнику, почем зря стукаясь друг о друга.

— Эй! Разгружайте.

Это и вправду оказались тыквы, точнее — калебасы из больших желтых тыкв. Только отверстия в них находились почему-то не сверху, а сбоку, и были заткнуты тюлевыми тряпками. Взяв одну тыкву в руки, Сергей почувствовал мелкую вибрацию и шорох, как от пересыпающегося крупного песка.

В тыквах кто-то был.

— Наше главное оружие, — пояснил Тигран, осторожно поместив последний калебас в грузовое отделение дрезины, однако вдаваться в подробности не стал, махнув рукой: «После, после!»

Появился Григорий, мятый и мрачный. Судя по его виду, порошки из иных миров не уберегли его от похмелья. Поздоровался кивком.

Теперь вся команда была в сборе.

— Оружие? — отрывисто спросила Ева.

— Готово.

— Пища? Вода? Спиртное?

— Уже погрузили.

— Приборы ночного видения? Заряды? Скипидар?

— Ну что ты нас проверяешь? — рассердился Тигран. — Все давно на месте. Давай открывать. Ты как, сможешь?

Ева покачала головой.

— Лучше ты. А я буду высовываться.

Кивнув, Тигран шагнул к рельсам. Обернулся:

— Приготовьтесь. Долго не смогу держать.

— Эй, все сюда! — крикнула Ева. — Взялись. Как скомандую «вперед» — ворон не ловить, толкать эту дуру что есть силы! Сергей, Гриша, Алена, на дрезину! По команде «вперед» начинайте качать.

Носильщики облепили дрезину, как муравьи гусеницу. Все напряженно молчали — чувствовали, что ситуация не располагает балагурить.

— Готовы?

— Готовы.

— Давай, Тигран! Не подгадь!

Лысый и квадратный инструктор по боевому самбо встал в боевую стойку. Шагнул назад, как бы выманивая на себя воображаемого противника. Неожиданно легко взвился с места в воздух и, сделав в прыжке заднее сальто, ногами нанес пустоте тяжелую травму. Мягко приземлился.

Воздух перед ним подернулся рябью — правда, чуть в стороне от железнодорожной колеи и на небольшой площади. Ева не двинулась с места.

— Первый блин комом, — объявил Тигран. — Ничего, сейчас разозлюсь…

Прыжок — удар в пустоту. Теперь инструктор демонстрировал чистое каратэ.

Новый Проход открылся удачнее — точно на рельсах — и был достаточно широк. Ева сейчас же сунула в него голову.

Отдернула.

— Не то.

Новая попытка окончилась прежней реакцией:

— Не то.

Сергей уже давно понял: «то» будет, когда Проход откроется вблизи узкоколейки, проходящей через территорию Аламеи в Центруме. Но… насколько вблизи? Неужели удастся сделать так, чтобы дрезина просто-напросто перескочила с этой колеи на ту, в Центруме, и спокойно продолжила движение?

Алена, спокойно сидевшая рядом с ним, возможно, так и думала. Но Сергей, уже не раз побывавший в Центруме, понимал трезвым умом: чудес не бывает.

После десятой попытки Ева, отпрянув от Прохода резвее, чем обычно, сказала:

— Хватит. Меня заметили.

— Патруль? — хрипло спросил Тигран.

— Похоже на то. Один приготовился стрелять… Все, кончили, твое место на дрезине. Гриша, я все понимаю, но давай-ка теперь ты, а?

Григорий печально вздохнул и полез в рюкзак за водкой.

— Что, совсем ничего не получилось? — озадаченно спросил Тигран.

— Один раз почти получилось, — пробурчала Ева. — Промах на полкилометра, наверное. Гриша, ты прости, но надо…

Григорий вздохнул еще раз и обреченно кивнул.

— Я могу, — немедленно вызвалась Алена.

Ева покачала головой.

— Сиди спокойно.

— А я? — спросил Сергей.

— И ты посиди пока. Если у Гриши не получится — тогда ладно. Попробуем. Откроем для тебя один калебас…

При чем тут калебас, Сергей не понял. Что они там держат такое… пугающее? Джинна?

Соваться с вопросами он не стал. Само выяснится. Но как, должно быть, обалдели пограничники, когда из струящегося воздуха вдруг появилась женская голова!

Хотя они, наверное, видели и не такое…

Григорий слез с дрезины, и Тигран занял его место.

— Давай, Гриша, давай, родной…

Григорий отвинтил пробку и с отвращением присосался к бутылке. Было видно, как ходит кадык.

— Запить ему дайте…

Григорий помотал головой: мол, обойдусь. Подобрав с земли сосновую шишку, жадно занюхал алкоголь и, вновь присосавшись к бутылке, двигал кадыком до тех пор, пока не опустошил ее. Отшвырнул, вытер рукавом слезящиеся глаза, растопырил руки и стал похож на упыря, дорвавшегося до кровушки, но не рассчитавшего вместимость своего желудка.

— Сейчас… подействует, — только и сказал.

— Это и называется быть пьяным в дрезину? — неуклюже сострил Сергей.

Ему кратко посоветовали заткнуться.

Первый же Проход, открытый пьяным проводником, был роскошным — метра четыре в поперечнике и прямо на железнодорожном полотне. Но продержался он меньше секунды.

— Еще пробуй, Гриша.

Следующая попытка оказалась удачнее: Проход вышел поменьше, зато держался долго — вплоть до того момента, когда Ева вынула из него голову и отрицательно качнула ею.

— Аламея, Гриша, Аламея. Сухая пустошь, западная часть. Узкоколейка. Помнишь, там еще овражек такой был? Вспомни! На овражек ориентируйся, на овражек!..

— Это подействует? — спросил Сергей Тиграна.

— Бывает, что и действует. У кого как.

Н-да… Широка локализация в Центруме, а вероятность попадания распределена в ее пределах примерно по гаус-сиане. А может, и не примерно, а точно по ней, родимой. И если нужная точка находится далеко за пределами среднеквадратического отклонения, то можно повторять попытку за попыткой без всякого успеха. До вечера можно мучиться впустую…

Следующая попытка также не принесла ничего. И еще одна.

— Гриша, миленький, ну постарайся!

Гриша честно старался. От бутылки водки на пустой желудок его порядочно развезло, и столь же честно он старался не шататься. Один Проход возникал за другим, и Ева каждый раз качала головой. Странно: Проходы были не серебристые, как вчера, а самые заурядные — просто струение воздуха, только слегка мутное, как будто кипятили воду, добавив в нее толику молока.

— Вчера у него был не такой Проход, — шепнул Сергей Тиграну.

— В смысле?

— Ну, серебристый был… И вроде даже чешуйчатый.

— Дурень, — ласково сказал Тигран. — Ты же смотрел на него с другой стороны.

— А…

— Помолчи, ладно? Если у Гришки ничего не выйдет, будешь пробовать ты. Новичкам, говорят, везет.

— Еще я могу, — вновь оживилась Алена.

— Ты — нет, — отрезал Тигран.

— Почему?

— Потому что я так сказал. Все, дебаты окончены… О, черт! Его тут не хватало!..

От коттеджа к дрезине быстро шагал кое-как одетый Родион Романович. Судя по всему, он только что проснулся.

— Остановитесь! — картинно вздев руки, воззвал он как раз в тот момент, когда Ева, вынырнула из очередного Прохода. Глаза ее горели.

— Вперед!!!

— Вперед! — заорал Тигран. — Навались, ребята!

— Стойте! — напрасно взвыл менеджер по кадрам. Никто не обратил на него внимания.

— Носильщики — за дрезиной в Проход! — звонко крикнула Ева. — Гриша, держи его! Ты последний!

Как будто без ее слов это было не ясно.

Хотя как знать? Только на взгляд безнадежного трезвенника все пьяные одинаковы — на самом деле они бесконечно разнообразны. Иной становится мрачен, другой болтлив, третий опасен, а четвертый под воздействием алкоголя забывает самые простые вещи. Не может, например, зашнуровать кроссовки не потому, что мозг не способен выдать пальцам соответствующий сигнал, а просто потому, что пьяный забыл, как это делается и, главное, зачем.

Впрочем, размышлять на эти темы было некогда. Носильщики разом взревели от натуги. Дрезина качнулась, скрипнула и плавно пошла вперед. Работать на рычаге было даже не нужно — разгон и без того вышел что надо. Секунда, еще одна — и дрезина влетела в струящийся матовый круг.

После чего немедленно завязла в грунте. Тигран невнятно выругался, приложившись носом о перекладину качалки. Сергей и Алена слетели с сиденья.

Ева была уже тут, она прошла первой.

Последним, из серебристого круга, пошатываясь, вышел Григорий. Состроил гримасу отвращения и продекламировал, запинаясь:

— О Центрум, Центрум… кто тебя усеял… мертвыми песками?

Хотя под ногами был не песок, а скорее супесь, причем далеко не мертвая. Там и сям торчали пучки жесткой травы. Гонимый ветром, пропрыгал сухой круглый куст перекати-поля. Настоящей пустыней эта часть Сухой пустоши не была — разве что полупустыней.

Никакого овражка, о котором говорила Ева, поблизости не наблюдалось. Впрочем, кому нужен тот овражек?

— А где?.. — начал было Сергей, и тотчас увидел ее. Узкоколейку.

Метрах в ста.

Тигран уже распоряжался. Носильщики споро освободили дрезину от груза. Ева и Алена далеко разошлись вправо и влево, обеспечивая боевое охранение. У обеих были автоматы: у Алены «Абакан», у Евы — десантный «Калашников». Тигран тоже поглядывал по сторонам.

Но было тихо.

— Взяли разом!.. — И мощные руки носильщиков подхватили разгруженную дрезину.

Ну конечно, Сергею выпало вместе с другими нести дрезину на руках, а не охранять несущих. А как иначе? Стрелковым спортом он никогда не увлекался, из автомата и пистолета стрелял лишь раз на давних военных сборах. Можно сказать, и не стрелял вовсе. Тем более что из автомата он поразил лишь одну мишень из трех, самую простую, а все пистолетные пули пустил в «молоко». Что до обещанной Родионом стрелковой подготовки, то она еще не начиналась.

Кое в чем Алена могла ему дать сто очков вперед.

Пронесли метров пятнадцать и уронили. Перевели дух — и продвинули дрезину еще на столько же. Тигран обеспокоенно озирался. Ева издали сделала ему знак: все спокойно, работайте.

«Хорошо, что настоящей насыпи нет — так, подсыпка», — радовался Сергей, надрываясь под тяжестью железной дуры. Работали все, включая пьяного проводника Григория. Но когда дрезина оказалась-таки на рельсах и проводники, отдуваясь, пошли назад за грузом, Тигран удержал Сергея.

— Не ходи. Нам еще ехать — успеешь наломаться. Носильщикам-то что — Гриша им Проход откроет, и они дома. А нам еще… гм… предстоят великие дела.

— А чего Григорий пошел?

— Пускай потрудится, ему сейчас полезно. И качать будет во всю дурь. Выдохнется на пьяную голову, потом выспится — и снова человек.

— Так… А куда нам ехать?

— Туда. — Тигран махнул рукой направо. Вроде бы на север.

— Там бронепоезд?

— Нет, бронепоезд там, — указал Тигран налево. — Еще вчера ушел к рудникам у Белого хребта.

— Ты это точно знаешь?

— Ха! Зачем я, по-твоему, ходил ночью в Центрум? Бронепоезд точно ушел к рудникам. А нам надо в другую сторону. Тут недалеко… ну, относительно, конечно, недалеко, часа четыре работы, есть станция Волдыри — разъезд, артезианская скважина, некая пародия на вокзал и полтора сарая. Вот не доезжая километров этак трех-четырех до этого очага цивилизации мы и проведем операцию по захвату. Место — лучше не придумаешь.

— Удобное?

— Удобно то, что на станции есть телеграфный аппарат. Ты что, хочешь, чтобы наши переговоры с пограничниками тянулись неделю?

— Но… как же мы нападем на бронепоезд? — понизив голос почти до шепота, спросил Сергей.

Тигран подмигнул ему. Его лысина лоснилась. Ушибленный нос распух и сильнее, чем обычно, напоминал сайгачий.

— Атаковать бронепоезд будем не мы…

Глава 9. Побег

Почему в Центруме сплошь и рядом встречаются те же растения и животные, что и на Земле? Как неразумная живность вообще перебирается из мира в мир?

Так же, как и люди.

Они проникают через Проходы, Врата, Порталы, Червоточины и так далее, называйте как хотите. Некоторых зверушек в незапамятные времена провел сквозь Врата человек. Он же пронес семена полезных растений.

Иные виды перебрались сами — по недосмотру или небрежению проводников. В Проход всегда может залететь воробей или комар, и уж нечего говорить о разносимых ветром семенах. Так из мира в мир попадает не только полезное, но и нейтральное или даже нежелательное. Попадает все, что может попасть. Без москитов и шершней человек уж точно обошелся бы, однако в Центруме они есть. В одном из общедоступных музеев Лореи хранится чучело странного копытного, шея которого крепится не к передней части крупа и уж тем более не к задней, а торчит посередине, как рубка подводной лодки. Из какого мира и, главное, каким образом проникла в Центрум эта зоологическая несуразица — загадка. До иссушения климата в южных водоемах Аламеи водились самые обыкновенные индийские гавиалы с узкими челюстями и глупыми шишками на носу.

Однако многие виды по тем или иным причинам так и остались исключительно в своих мирах-лепестках. Например, никто и никогда не видел в Центруме слона. Крылатых червей видели, саблезубых собак встречали, волосатых рыб вылавливали, обезьяноподобные мартыши просто-напросто сумели вписаться в некоторые местные биоценозы, но слонов как не было, так и нет. Возбудители «высокомолекулярной чумы», которых никто не видел, попав в Центрум, так и не проникли оттуда ни в один из смежных миров. А муха цеце, размножившаяся было в степях Сургана полвека назад, в одночасье вымерла по неизвестной причине.

Легко догадаться, что никто о том не пожалел.

Карамельный жук невелик — всего-то с ноготок младенца. Строго говоря, он даже и не жук, поскольку от земных жесткокрылых его отличает ряд важных анатомических особенностей. Но все, кто в курсе, называют его жуком, чтобы не держать в памяти лишнего. Да он и похож на жука.

В «ромашке» он обитает лишь в одном из миров-лепестков, если только шастающие туда-сюда контрабандисты не занесли его куда-нибудь еще. Впрочем, для этого они должны были занести не любого жука, а оплодотворенную матку да еще с необходимым ей количеством рабочих особей, что заметно труднее. Да-да, карамельный жук — общественное насекомое вроде земных пчел или муравьев. И кусается, кстати, не хуже самого злющего тропического муравья.

Летать он умеет, но не любит. Лишь когда нарождается лишняя матка, происходит роение, и часть колонии улетает искать новое место. В остальное время жуки-разведчики и жуки-фуражиры проворно снуют туда-сюда по земле, ветвям и травам, и пчелам не стоило бы хвастаться размерами своих угодий. У карамельных жуков угодья не меньше. Жук невероятно проворен. Идущего человека на ровной утоптанной земле он догонит в два счета, от бегущего отстанет не сразу.

Как следует из названия, в пищу личинкам жук вырабатывает тягучую сладкую массу, вполне достойную замену сахару. Нет ничего удивительного в том, что в его родном мире-лепестке существуют и процветают жучиные пасеки.

Жала, как у пчелы, у жука нет, да ему и не надо. Есть острые жвалы, и есть хоботок-шприц. Это орудия обороны, а если жуку приходится нападать, то это не орудия убийства противника, а средства для его изгнания. Карамельный жук питается пыльцой и нектаром, согласен и на соки растений, но плоть он не ест. Убивать своих противников ему просто незачем.

Есть другой способ.

Жвалы причиняют изрядную боль, но и только. Весь секрет в хоботке, способном и всосать нектар цветка, и впрыснуть в тело противника некий гормон. Сам по себе гормон не вредит здоровью врага — ну разве что враг сам нечаянно сломает себе шею, пустившись в паническое бегство. Укушенный, кем бы он ни был, очень скоро теряет мужество и боевую ярость, под действием гормона его охватывает непереносимый ужас, и все его мысли, если можно их так назвать, начинают крутиться вокруг лишь одного предмета — бегства. И поскорее, и подальше!

«Антихрабрин» — одно из местных названий этого гормона в переводе на русский язык. Для существа размером с крысу более чем достаточно одного укуса, а человек растеряет последние остатки доблести после пяти-шести — вот и вся разница. В своем мире дикий карамельный жук не строит муравейников и не роет подземных камер — он просто изгоняет грызунов и птиц из нор и дупел, чтобы устроить там колонию. После нескольких укусов любой зверь рад убраться восвояси — еще и счастлив будет, что так легко отделался.

Жук привередлив — с его способностями это и неудивительно. Жуку страшно нравится проникать в любые отверстия и щели — не найдется ли внутри полости, удобной для устройства колонии? И если таковая обнаружена, очень скоро народится новая матка. Было время, когда дикие колонии карамельных жуков являли собой истинное бедствие для селян и даже горожан. Ведь что такое сельский дом или городская квартира, как не очень большая и очень удобная полость? Никого не удивляло почтенное семейство, бегущее с воплями прочь от своего жилища. Исстари был известен лишь один способ отбить у жука помещение: хорошенько опрыскать его скипидаром. Проблема была в том, что скипидар — совсем не парфюм.

Потом в том мире изобрели дуст.

Введя жука в рамки, люди по-прежнему с удовольствием пользовались его «карамелью». А как же иначе? Человек склонен не убивать лишь тех, кого грабит.

В качестве временных ульев, удобных для переноски колонии с места на место, издавна применялись калебасы из сушеных тыкв.

— Еве памятник ставить надо, — говорил Сергею Тигран под стук колес дрезины. — Открою тебе один секрет Полишинеля: у каждого порядочного контрабандиста, работающего в «фирме», есть свои заначки: мелкие локализации, связи в Центруме и вне его, схроны и тому подобное. Просто на всякий случай. Однажды может пригодиться. Вдруг понадобится спешно уйти или срочно достать что-нибудь. Начальству об этом знать не нужно. Оно и делает вид, что не знает. Аракчеевские методы в работе с проводниками вообще не проходят — люди просто разбегутся. Короче, ты уже понял: Ева задействовала свои заначки. Но как она умудрилась получить из какого-то мира-лепестка эти ульи и доставить их на Землю за одну ночь — не понимаю. Это просто диво дивное.

— Амазонка! — понимающе кивнул Сергей.

— Низко ты ее ценишь. Куда до нее какой-то амазонке. Фурия!

— А я, между прочим, все слышу, — донесся из грузового отделения сонный голос Евы.

— Вот так всегда, — пожаловался Тигран. — Уже и комплимент даме нельзя сказать.

— Так это был комплимент?

— Он самый. Ты спи, спи. Не нравится фурия — пусть будет титан. Ничего, что он мужик, так даже лучше. Ты, Ева, отличный парень.

— В том-то и проблема. — Сергею почудилось, что из грузового отделения послышался вздох.

— Все равно снимаю шляпу.

Впрочем, шляпы у Тиграна не было. Чтобы лысина не обгорела, он обвязал голову платком и время от времени скупо поливал его из фляжки.

Само собой, все это было сказано в первый час движения дрезины, когда Ева прикорнула в грузовом отделении, а Григорий работал как заведенный, пытаясь изгнать из крови алкоголь. Дрезина бежала ходко, давая, на глаз, километров до тридцати в час. Верстовые столбы возле узкоколейки отсутствовали как класс. Как ориентировались паровозные машинисты, понять было невозможно.

Наверное, знали наизусть все особенности ландшафта, не очень-то богатого на эти особенности…

И все же они попадались даже в ровной, на первый взгляд, степи. Надо было лишь присмотреться: там ложбинка, тут купы сухих кустов, вдали не то холм, не то курган, а еще дальше вроде бы даже развалины каких-то строений, давным-давно покинутых людьми… Один раз дрезина прогрохотала по стальному мосту, переброшенному через русло высохшей реки, и был еще карстовый провал — большая дыра посреди неглубокого грабена. Узкоколейка здесь делала крюк, обходя стороной опасное место.

— Когда-то в этих местах было неплохо… — Тигран успевал и качать рычаг, и зорко смотреть по сторонам, и поучать новичков. — Хороший был край, лесостепной. Скотоводство, а главное, нефть. Ее уже начали добывать, когда грянула «высокомолекулярная чума». Ну, а когда нефти не стало, пошли проседания почвы, карстование, вода под землю ушла… Климат изменился, жить стало невозможно. Людишки частью перемерли, частью ушли на север. Мало кто остался…

— Пограничники остались, — буркнул Григорий.

— Ну, эти-то конечно…

Прошел еще час, и Григорий выдохся. Его сменила проснувшаяся Ева.

— Все тихо? — осведомилась она, обтирая лицо влажной салфеткой.

— Пока тихо, — ответил Тигран.

— Ну и хорошо.

— Слишком хорошо — это совсем не хорошо. Тебе… никуда не надо?

— Пока нет.

— А вот это плохо. Может, водички попьешь?

— На такой жаре — что толку? — ответила Ева. — В пот уйдет. На крайний случай у нас есть Сергей.

— А я? — подала голос Алена.

— Ты что, перед патрулем стриптиз изобразишь? Не глупи. Устала?

— Еще чего!

Сергей в этом разговоре не участвовал. Во-первых, успел отмотать руки. Езда на дрезине напомнила ему переход через Канозеро на катамаране при встречном ветре. Правда, там бил в морду холодный дождь и вокруг было сколько угодно чистейшей пресной воды, а здесь все наоборот — но это уже частности. А во-вторых, он наконец понял, к какому типу проводников относится Ева, и посочувствовал ей. Обретать способности проводника лишь тогда, когда давление в мочевом пузыре превысит определенное значение и заставит переключиться некий триггер в мозгу — это… чересчур физиологично, что ли.

Да и попросту неудобно.

Надзиратель ушел. Возможно, побежал докладывать начальству о легкой победе новенького над «серьезными», а может, просто решил, что в камере не происходит ничего экстраординарного. Макс скоротал немного времени, подвергнув тщательному обыску распростертые тела, соломенные матрацы на железных койках и всевозможные укромные уголки. Что-то подсказало ему, что надо это сделать. Нашелся длиннейший остро заточенный кованый гвоздь из тех, какими сшивают бревна, кусок газеты и полотняный мешочек сушеной конопли. Заточку и наркотик Макс выбросил в крохотное оконце, а газету попробовал читать.

В обширной передовице сообщалось о происках бандитского правительства Аламеи, еще недавно засылавшего в мирную Оннели всего лишь шпионов, а теперь еще и диверсантов, взорвавших где-то паровую молотилку. Сообщалось также о новом витке тарифной войны, о смерче, прошедшем в южных районах, и о нашествии вредителей на посевы ячменя, причем читатель плавно подводился к выводу о том, что за смерчем и вредителями стоит, конечно же, правительство Аламеи. На обратной стороне обнаружилась статья некоего Рудиста Импетиго о новом прогрессивном способе засолки грибов. Была заметка о скотнице Пилипе Фих, родившей на прошлой неделе шестерню, после чего количество ее отпрысков увеличилось до двадцати. Сообщалось, что гласные окружного совета обратились в правительство с просьбой о присвоении Пилипе звания почетного сенатора, а пока предложили всем обращаться к ней не иначе как «ваше высокоплодородие». Шли также объявления о продаже скота и птицы.

Газеты везде одинаковы. Эта, пожалуй, была еще не из худших.

Макс отложил газетный обрывок и стал ждать. По-видимому, надзиратель либо не стал отягощать начальство вопросами порядка в тюрьме, либо не застал его на месте, либо начальство решило ничего не менять. Что делать дальше — вот был вопрос из вопросов.

Теперь Макс почти не сомневался, что сможет улучить удобный момент, чтобы вырваться из тюрьмы. Вопрос был в другом: надо ли это делать?

Рафаэль сказал: его ищут многие. Он нужен каким-то… конкурирующим структурам. Настолько нужен, что эти таинственные структуры запросто жертвуют людьми, чтобы залучить его, Макса, к себе. Что из этого следует?

Вероятно, то, что надо сидеть здесь, а не дергаться, рискуя нарваться на пулю. Сами найдут, сами придут.

Но… хорошо сидеть в одиночке, а не в одной камере с тремя бандитами. Надо же когда-нибудь спать. Никакой гарантии, что не прикончат во сне.

Когда кто-нибудь из распростертых шевелился, Макс вновь отключал его. Он еще не решил, что делать. Было очень жарко. Воздух почти не поступал сквозь маленькое зарешеченное окошко. Вдобавок один из бандитов обмочился, что тоже не улучшило атмосферу.

Макс снял с себя костюм, оставшись в насквозь мокром белье. Стало чуть легче.

Никто не шел.

Одно из возможных решений пришло на ум давно: взять одного из сокамерников и применить к нему один-два болевых приема. Пусть поорет как следует на всю тюрьму — тогда точно прибегут.

И никто не знает, каковы будут последствия. Могут перевести в одиночку, а могут избить палками, причем второе куда вероятнее. Если хочешь драться с псами — не дразни их заранее.

Солнечный зайчик на стене взбирался все выше и выше, пока не исчез. Вечерело. Из коридора донесся скрип расхлябанной тележки — вероятно, развозили ужин, — а Макс еще не пришел ни к какому решению.

В бинокль Сергей мог видеть станцию. Тигран отозвался о ней более пренебрежительно, чем следовало. Станционное здание выглядело довольно солидно для такого захолустья, а вокруг него располагались не «полтора сарая», а с полдюжины вполне пристойных на вид одноэтажных домиков. Сараи тоже были — просторные, наверное, в них держали скот. Вдали действительно паслось небольшое стадо каких-то животных.

Спичками торчали, уходя за горизонт, телеграфные столбы. Но главной архитектурной доминантой станции служила, конечно, водонапорная башня — совсем такая, как в фильмах о Диком Западе, то есть просто большой цилиндрический бак верхом на решетчатых опорах. Был еще ветряк. Черт знает, что он там делал — возможно, служил для накачки воды.

— Это то самое место? — спросил Сергей, возвращая Тиграну бинокль.

— Оно. Нам повезло: не встретились с патрулем.

— А если бы встретились — пришлось бы стрелять?

— Зачем спрашиваешь, если сам понимаешь? — Тигран привстал на дрезине, оглядывая местность. — Ага, вон она, та ложбинка. Слезай, работа есть.

Работы оказалось даже больше, чем предполагал Сергей. Пока Тигран и Ева закладывали взрывчатку под рельсовые стыки, Сергей, Григорий и Алена перетащили в ложбинку все вещи, кроме калебасов. Их было велено разложить вдоль узкоколейки шагах в двадцати друг от друга. Навалившись впятером, сбросили с путей дрезину. А потом наступил самый легкий, зато и самый долгий этап работы: хорошенько заткнуть все отверстия в земле, какие только попадутся на глаза, будь то нора грызуна или круглая дырка, служащая убежищем земляному пауку.

— Жук не должен отвлекаться на всякую ерунду, — сказал Тигран, старательно втаптывая ком сухой глины в мышиную нору.

Возились добрый час. К счастью, в этой местности, похоже, не водились суслики.

Солнце клонилось к закату, когда Ева сочла подготовку оконченной. Все еще было очень жарко. Над степью дрожал воздух. Пахло зноем и сухими травами.

Укрывшись в ложбинке, мелкими глотками пили воду, наслаждались. Ева курила — уже не тонкие дамские сигареты, как на Земле, а крепкий «Честерфилд». Докурив одну, сразу зажгла другую. Григорий подышал, попил еще воды, дотронулся, закрыв глаза, пальцем до кончика носа и заявил, что вот теперь-то он в форме.

— А почему станция называется Волдыри? — спросила Алена.

— Вообще-то она не так называется, — объяснили ей. — «Волдыри» — это перевод. А почему — никто не знает, да и кому надо? От солнца, наверное. Жгучее.

— А бронепоезд — когда появится? — спросил Сергей.

И сам понял, что задал неуместный вопрос.

— Кто ж его знает, — все-таки ответил Тигран. — Может, ночью, может, утром. В худшем случае придется поскучать до завтра. Можно спать по очереди.

— А эти жуки… Они выдержат без пищи?

— Без пищи-то выдержат, и без воды до завтра не передохнут, — сказала Ева. — Чего я боюсь, так это того, что бронепоезд пройдет здесь на рассвете. Хорошо, что ночи здесь обычно довольно теплые…

— И… что?

— А то, что жук прохлады не любит, вялым делается, понятно?

Высунувшись из ложбинки, Тигран вел в бинокль круговое наблюдение. Он боялся не утренней прохлады — он боялся патрулей. Сергей вдруг с ослепительной ясностью понял, как придется действовать, если пограничный патруль наткнется на выбранное для операции место. Не останется же иной возможности, кроме как принять бой и по возможности положить всех противников до единого! Какого-нибудь обходчика можно без труда пленить и связать, чтобы не убежал, но ведь пограничники обычно не склонны тотчас поднимать лапки вверх при вторжении нарушителей на охраняемую территорию…

По спине пробежал холодок.

Неужели пресловутый Макс того стоит?

Ева скажет «да», можно и не спрашивать. Тигран и Григорий скажут «да», потому что ценят Еву и надеются вернуть в «фирму» Макса. Алена на все пойдет, только бы ее не упекли обратно в охрану. Значит, четверо «за» и только один сомневающийся…

Ну а если засада будет обнаружена с воздуха? В том, что у пограничников Аламеи есть примитивная авиация, Сергей успел убедиться лично.

Тогда — конец. Самый допотопный биплан с пулеметом и десятком мелких бомб сильнее самого тренированного подразделения, лишенного ПЗРК.

Скорее бы сумерки!..

До заката остался, наверное, час. До полной темноты — пожалуй, два. Лежать в ложбине без дела было и нервно, и скучно. Сергей потянулся и сказал:

— Странно мне…

— Привыкай, — посоветовала Ева. — Мне тоже на первом настоящем задании странно было. И даже не столько странно, сколько страшно.

— Тебе?

— Ну да. Я что тебе, робот?

— Ты? Нет. Но я не о том. Допустим, мы уже в Оннели. В этой, как ее… Тупсе. Допустим, что и Макс там же. Но как мы найдем его?

— Как, как… Начнем с тюрьмы, вестимо.

— Почему с тюрьмы?

— Потому что начинать надо с самого вероятного. Макс же все на свете забыл, ничего не понимает. При всей его ловкости — а он сообразительный был, — непременно где-нибудь нарушил закон или просто попал под подозрение. Процентов пятьдесят за то, что его засадили до выяснения. И знаешь — много бы я дала, чтобы было не пятьдесят процентов, а сто!

— Шутишь?

— Нисколько. Главное для нас — найти Макса. Вытащить его — это уже дело техники. Если Макс сидит, задача сильно упрощается. Если нет — тогда все, наоборот, очень сложно. Ищи его по всей Оннели, а может, и не только по Оннели…

— А если он не просто задержан, а уже осужден?

— Тем легче. Налет на тюрьму технически не так уж прост. Лучше на этапе.

— М-м… А если… Ну, словом… смертная казнь в Онне-ли существует?

— В Центруме она везде существует. Понимаю, что ты хочешь сказать, тактичный ты наш… Но, во-первых, Макс не такой дурак. Во-вторых, так быстро здесь дела не делаются, есть все же законные процедуры… А если что, то не завидую я судье, который вынесет Максу смертный приговор. Я отъем от него столько, что его будут именовать не «ваша честь», а «ваша часть».

Сергей фыркнул.

— Это людоедство.

— Я-то, может, и людоедка, а вот ты лентяй, — едко заметила Ева. — Который раз ты вошел в Проход? Гляди, растратишь попусту способности к учению. Тебе сейчас зубрить что-нибудь надо, ну хоть языки. Или еще что-нибудь. В чем ты слаб?

— В стрельбе.

— С этим потерпишь. А вот оннельским языком можно заняться прямо сейчас…

— Тихо! — Тигран поднял вверх короткий палец. — Чувствуете?

— Нет, — сказал Григорий. Алена покачала головой.

— Проверю. — Тигран выбрался из ложбинки и, пригибаясь, добежал до рельсов. Приложил ухо и сразу побежал обратно.

— Ага, — сказала Ева.

— Идет, — сообщил Тигран, плюхнувшись на живот. — Что идет, откуда — не знаю, но что-то идет. Далеко пока.

Из малого рюкзачка он вытащил два радиовзрывателя. Сергей даже заморгал: коробочки взрывателей были пластмассовыми.

— Почему они не разрушились? — спросил он. — Не успели?

— Потому что покрыты лаком, — объяснил Тигран. — Он медленнее разрушается. А печатные платы залиты воском, он для Центрума лучше всякого лака и даже эпоксидки. Тоже, конечно, разлагается, но совсем лениво. В Центруме из воска свечи льют и не жалуются. Впрок только не покупают.

— Век живи — век учись, — подытожил Сергей.

— Точно. А сейчас, будь добр, возьми пример с Алены. Поучись у нее молчанию.

Стало обидно. Одернули, как мальчишку…

А не глупи! Контрабандисты лежали на склоне ложбинки, как будто просто прилегли отдохнуть. Григорий мелкими глотками пил воду. Ева нашла невзрачный цветочек, понюхала и равнодушно бросила. Лишь Алена была заметно напряжена.

Минут через пять на юге показался дымок. Он медленно приближался.

В одном исподнем, босиком Макс бежал по булыжной мостовой, слыша за собой свистки полицейских и топот многих ног. Черт знает что! Как бездарно все получилось!

Пришли два полицейских амбала и выдернули его из камеры. Он не сопротивлялся. Но зачем, зачем краснорожий сопящий надзиратель ударил его в ухо волосатым кулаком? Да и безволосым кулаком бить не следовало. Разве Макс дал надзирателю повод быть грубым?

Но удар состоялся, и в ухе словно взорвалась бомба. А дальше тело опять стало жить по своему разумению.

Мозги не участвовали ни в короткой потасовке в тюремном коридоре, ни в захвате обоих тюремщиков. И как только удалось заломить им руки — здоровенные же лбы! Третий, дежуривший за решетчатой дверью, судорожно тащил из кобуры револьвер. Макс — вернее, тот дьявол, что сидел в нем, — прикрылся тюремщиками и причинил им дозированную боль. Пригрозил под аккомпанемент их воплей, что сломает обоим шеи, если замок не будет сей момент открыт. Не подействовало. Тогда он и в самом деле сломал одному шею.

И замок открылся.

Что было дальше, Макс помнил плохо и как-то обрывками. Кажется, он приказал полицейскому бросить револьвер, но почему-то не подобрал его. Вроде бы выключил обоих — того, что отпер дверь, и того бугая, что все еще жалко трепыхался в руках. Сбил с ног еще кого-то, ворвался в первый попавшийся кабинет, высадил окно, сиганул через высоченный забор…

И вот — беготня по улицам. Почти такая, о какой думалось.

Но облава с участием доброй половины полицейских Тупсы — это уже слишком.

Ему не дали уйти из города — сразу стали отжимать к центру. Стреляли, но пули свистели над головой, и не зря: дважды Макс слышал крик «только живьем!» Крик был азартным: по-видимому, тот, кто руководил преследованием, не сомневался в успехе погони.

Эх, будь на ногах та странная, но удобная обувь, что дал Теодор! Босому бегущему человеку город щедро предоставляет напороться ступней на битое стекло, гнутый гвоздь или торчащую щепку. Позволяется и сломать палец о какую-нибудь тумбу или край выбоины в мостовой. Город с интересом наблюдает: как долго сможет бежать по нему босой?

Из переулка с зычным криком бросается наперерез полицейский. Не нужно и бить — просто уклонение и подсечка. Полицейский пашет носом камни мостовой. Разрывающаяся от лая дворняжка пытается цапнуть за ногу. Пинок, взвизг, полет. А секунда потеряна…

Как хороши теплыми вечерами провинциальные города! На окраинах, конечно, то же самое, что всегда, но в центре совсем иное дело. Солнце уже не жжет, дамы оставляют дома кружевные зонтики, высаженные на клумбах цветы испускают дивные ароматы, длинные тени ложатся на площадь, и в самом воздухе витает нечто благостное. В такое время истово верующие чинно шествуют в храм, а вольнодумцы, коих в последнее безбожное время развелось немало, просто выходят на прогулку и чинно раскланиваются с встреченными знакомыми. Тот, кто не соблюдает этот ритуал, выпадает из городской жизни, и никто о нем не жалеет. Сразу видно: дрянь человечишко, наверное, шибко умный. Тоже, нашел чем выделиться!

И совсем, совсем редко чинную благостность города омрачит какое-нибудь чрезвычайное происшествие, скажем, выезд пожарной команды или полицейская облава. Чистая публика посудачит, но отнесется с пониманием. Всякое случается в жизни.

Но когда по центру города, сверкая пятками, стремглав бежит человек в одном исподнем — это уже подлинное безобразие!

Прохожие шарахались. Дамы взвизгивали. Сзади слышался многоногий топот преследователей. Одна мысль буравила мозг: будут стрелять по ногам или нет?

В центре города, возможно, и не будут — людно, опасно. Зато здесь не оторваться от преследования.

Макс начал задыхаться.

Может быть, у него чужое, не его тело, которое многое умеет. Может быть. Но Макс помнил, что за последние три года этому телу не приходилось много бегать.

Вот оно, отсутствие тренировки!

Ноги мало-помалу немели. В боку поселилась боль и остервенело колола, мешая дышать.

Макс бежал.

Мимо фланирующей публики, мимо трехэтажных уездных небоскребов, мимо пестрых клумб, мимо закрывающихся лавок, мимо газовых фонарей, мимо извозчиков, мимо чистильщиков сапог, мимо…

Мимо пакгаузов, мимо заборов, мимо дебаркадеров, мимо водокачки, мимо вагонов, мимо стрелок…

Как Макса вынесло на железнодорожный путь, он и сам не понял. Скорость сразу упала — бежать по шпалам было неудобно, а на утоптанной тропинке, идущей вдоль главного пути, то и дело попадались куски щебня.

Все же Макс выбрал тропинку.

Мысль лихорадочно работала. Вскочить на ходу в какой-нибудь состав? Но не видно их нигде, движущихся… Спрятаться в вагоне формирующегося состава? Для этого надо иметь фору, и все равно найдут…

Впереди пыхтел, стоя на месте, пятиосный паровоз, впряженный в длинный состав, груженный лесом. Из будки выглядывал машинист, с интересом наблюдая за погоней.

Макс наддал из последних сил. Все равно ничего другого не оставалось.

Грохнул выстрел. Пуля ударила в щебень.

— Сто-о-ой! — Преследователи заметно приблизились. Макс слышал, как гулко топали их сапоги.

— Эй! — крикнул вдруг спереди паровозный машинист, высунувшись по пояс. — Давай сюда!

Макс не заставил себя ждать. На ступенях силы почти совсем покинули его, но была протянута рука, и в эту мускулистую руку Макс вцепился как клещ. В два счета он был втянут, а на счет «три» сильным толчком отправлен в тендер, где и упал в изнеможении на поленья.

Он слышал, как запоздалая револьверная пуля срикошетировала от паровоза. Слышал, как машинист, высунувшись из будки, ругался в ответ черными словами и как некий полицейский — вероятно, офицер — срывающимся голосом требовал именем закона выдать бежавшего преступника. В ответ последовала еще одна ругательная тирада и предложение подняться на паровоз, применив силу, «раз такой смелый». Странно: от предложения полицейский отказался.

Какое-то время они еще переругивались, потом угрозы и брань стихли. Макс продолжал жадно глотать воздух.

В тендере объявился машинист — фуражка набекрень, кривая ухмылка на губах. Был он не стар, вряд ли сильно за сорок, но, судя по ухмылке и ровно наполовину седой голове, любил острые моменты в жизни. Подмигнув, сказал:

— С тебя причитается.

Макс кивком показал, что нисколько не возражает.

— За кочегара поработать можешь?

Макс ничего не понимал, но снова кивнул.

— Ну вот и хорошо. А то мой кочегар — тот еще фрукт, видишь, нет его. Опять небось загулял, стервец. И помощника нет, заболел, ну как тут быть? А у меня вот-вот отправление. Семафор уже открыт, видел? Начальство обещало прислать кочегара, а его нет как нет… Чур, уговор: не сбегать раньше времени, поедем до самой Пулахты. На дровах, хе-хе. Дрова везем, дровами топим. Вон там колун, давай приступай. Только пока из города не выедем, из тендера лучше не высовывайся, мало ли что… По рукам?

— По рукам, — еще не очень веря в свою удачу, сказал Макс. — Тебя как звать?

Машинист ухмыльнулся еще шире.

— Зови Психом, это прозвище. А хочешь — зови Благодетелем, это будет по существу.

— А я — Макс.

— Странное имя. Нездешний, что ли?

— Нездешний. Слушай, а чего полицейские на паровоз не полезли?

— Как чего? Испугались!

— Почему?

Сдвинув на лоб фуражку, Псих почесал затылок.

— Ты, друг Макс, наверное, очень нездешний… Экстерриториальность же! Что на подвижной состав попало, то для полиции пропало. Никто не сунется, не дрейфь. Это же скандал будет невообразимый, поезда ходить перестанут! И не будут ходить до тех пор, пока мое начальство не сдерет с местного такую компенсацию, что мало не покажется! Не-ет, здесь ты в безопасности… ну, пока я тебя пинком не вышиб за плохую работу. А там, откуда ты родом, что, не так?

— Не так, — сказал Макс.

— Потом расскажешь, где это, чтобы я туда не ездил… Да, а чего за тобой гнались-то, а? Может, расскажешь?

— Да так… — Макс неопределенно пожал плечами.

— Скромник. Думаешь, я не понимаю? Бежит, понимаешь, чуть ли не голый, глаза вот такие, а за ним полиция… В чьей постели тебя застали? Большое начальство, да? Жена, дочь?

— Дочь вице-полицмейстера, — нашелся Макс.

Машинист раскатисто захохотал.

— Да, это здорово. Это ты мудро решил, кого огулять… Это ты хорошо придумал, ха-ха… Ну ладно, ты, я вижу, уже слегка очухался. Берись за дело, сейчас тронемся…

И тронулись — одновременно с треском первого распавшегося под колуном полена.

— А нам все еще везет, — негромко и как-то без удовольствия сказал Тигран. — Пока все идет как надо.

— Пока — да, — хмуро отозвалась Ева.

На юге вслед за первым дымком показался еще один, и стало ясно: это действительно идет «Грозящий», а за ним тащится мирный состав. Издали узкоколейный бронепоезд не производил большого впечатления — так, короткая несерьезная гусеница. И если он двигался медленно для того, чтобы казаться страшным, то эффект был прямо противоположным.

«Плохо мы лежим — солнце прямо в глаза», — подумал Сергей. А спустя секунду подумал о том, что из двух зол приходится выбирать меньшее: на той стороне насыпи не наблюдалось никакого укрытия.

Здесь хоть ложбинка…

И тут он по-настоящему осознал, во что ввязался. Пулеметчикам бронепоезда солнце не помешает. Не дадут никому высунуться, прижмут к земле, пустят в дело десант — и привет горячий. А если угол склонения орудий достаточен, то и десанта не потребуется. Или врежут разок из бомбомета по ложбине…

Он украдкой оглянулся на Тиграна. Тот был спокоен.

Ева и Григорий тоже. Им-то наверняка не мерещились разлетающиеся из ложбины во все стороны внутренности и конечности.

Бронепоезд приближался.

— Тигран, — сказал вдруг Григорий, — а ведь наши ульи в мертвой зоне лежат. Ты на пулеметчиков бронепоезда надеялся?

Тигран выругался, а по спине Сергея прошла дрожь. Вот так люди и пропадают ни за что, связавшись с дилетантами…

Но трудность оказалась преодолимой. Глядя на Еву, вообще не верилось, что для нее существуют трудности. Женщина, выручающая своего мужчину, — это стихия, не стой на ее пути.

— Алена! — позвала Ева. — Можешь продырявить отсюда верхушки калебасов?

Девушка чуть-чуть высунулась из ложбины, оценила дистанцию и освещение.

— Легко. Даже из пистолета могу.

— Из пистолета не стоит — далековато. И аккуратно надо. Не разнести ульи вдребезги, а просто выпустить жуков на волю, рассердив их как следует. Сделаешь?

— Конечно. Прямо сейчас?

— Нет. Я скажу, когда.

Бронепоезд, пыхтя, подползал. Стало понятно, что он закроет низкое солнце своим туловищем. Впрочем, Ева скомандовала раньше:

— Давай, Алена!

На четыре одиночных автоматных выстрела Алене потребовалось менее четырех секунд. После чего Тигран привел в действие первый взрыватель.

И тотчас — второй.

Дважды больно ударило по ушам. Сергей не отказался бы посмотреть, как взрывчатка рвет железнодорожное полотно, но тут заговорили пулеметы «Грозящего», и все любопытство как ветром сдуло. Сергей вжался в горячую землю.

Правильно сделал. Бронепоезд остановился. Его пулеметы били по ложбине. Сергею показалось, что это длилось бесконечно долго. Все плотнее вжимаясь в землю, он ощущал, как совсем недалеко входят в грунт пули. Сверху сыпалась крошка состриженной сухой травы. Бывают в жизни моменты, когда человеку страстно хочется превратиться в крота или даже червя. Главное — закопаться поглубже.

Потом рев пулеметов превратился в одинокое «та-та-та», и стало ясно, что по ложбине продолжает бить лишь один пулемет. Но вот смолк и он.

И тогда стал хорошо слышен слитный многоголосый вой, доносящийся из суставчатой бронированной гусеницы.

Приподняв голову, Сергей увидел, что Тигран уже высовывается из ложбины. Но он тут же спрятался. Оглянулся, подмигнул Сергею: мол, все путем!

— Лежи, — сказала ему Ева. — Глупо нарваться на последнюю пулю. Подождем еще.

— Подождем, конечно, — ответил Тигран. — В каком рюкзаке у нас скипидар — в твоем, Гриша? А распылители — там же?

— Там же.

— Достань. Вокруг себя посматривайте. Вдруг часть жуков сюда поползла.

— Нету жуков, — отозвалась, осмотревшись, Алена.

— По идее и не должно быть, но все возможно. Сейчас люди наружу полезут, ты смотри не стреляй.

Помолчал и добавил:

— И вообще не мешай забегу физкультурников.

Глава 10. «Грозящий»

Внутри бронепоезда ужасающе, до головокружения, воняло скипидаром. Ева запретила курить. Запретила, собственно, себе, так как курящей в группе была она одна.

В распахнутые настежь люки лез слабый, но такой желанный ветерок, не очень успешно, но честно пытаясь разогнать духоту и вонь.

Сергея колотило: он получил-таки один укус. Хуже всего было то, что после этого прямо в бронированном вагоне возник Проход, и всем было понятно, кто открыл его.

Зато как бежала обслуга бронепоезда!

— Как тараканы! — Алену наконец прорвало, она заливалась смехом. — Фр-р! — в разные стороны. А уж орали, орали-то как!..

Она тоже получила жучиный укус, а может, и два, но была не испугана, а счастлива.

Тигран послал ее на паровоз, пока она не впала в преждевременную эйфорию.

— Пар стравить, наружу не выглядывать. Мало ли что. Понятно?

Вероятнее всего, он не верил, что разбежавшееся по всей степи пограничное войско с бронепоезда в ближайшее время осмелеет настолько, что станет опасным. Просто не хотел, чтобы новички расслаблялись. Сергея он повел по вагонам, заглядывая по пути во все темные углы — не затаился ли кто? Конечно, не затаился, но — доверяй, но проверяй. На всякий случай захватил с собой бутылку скипидара с распылителем, хотя этих бутылок распылили по бронепоезду уже три штуки и жуки, несомненно, убрались прочь.

Из смотровой башенки в командирском вагоне было видно: товарный состав, шедший за бронепоездом, полз теперь назад, стараясь уйти подальше от пушек «Грозящего».

— Пусть уходит, — сказал Тигран. — Он не нужен.

Солнце наконец село. По обе стороны от узкоколейки далеко в степи в свете гаснущей зари можно было различить отдельных людей и целые группы. Некоторые не двигались, другие брели в сторону станции.

Сергей смотрел с опаской: очень не хотелось увидеть вблизи узкоколейки хотя бы одно неподвижно распростертое тело. Внушая себе, что это обстоятельство осложнило бы переговоры, он чувствовал, что просто не готов причинять смерть. Эти люди в бронепоезде ничем перед ним не провинились.

Бог миловал: никто из удравшего экипажа не был закусан жуками насмерть, не сломал в поспешном бегстве шею и не был застрелен ополоумевшим сослуживцем.

Тигран спустился к пулемету, осмотрел его, сказал «так» и, задрав ствол повыше, дал длинную очередь. Видимо, имел опыт обращения с туземным оружием. Подождав немного, повторил. То же самое он проделал с противоположного борта.

— Ну вот, теперь они твердо знают, что их бронепоезд захвачен, — сказал он.

— Как из него стрелять? — спросил Сергей.

Тигран показал, как заряжать ленту и как стрелять. Сергей попробовал — выпустил очередь в небо.

— Клево!

— Хватит дурака валять, пошли, — сказал Тигран.

— Куда еще?

— Пройдем по вагонам, скипидаром подышим. Ева, Гриша! Мы пойдем к носу, вы идите к хвосту. Принимайте хозяйство. Сумеете пальнуть из пушки — пальните разок куда-нибудь.

Переходы между вагонами были защищены специальными бронещитками.

— Ты гляди, как у них тут все устроено… Не абы кто думал — инженер думал…

Сергею переход из одного броневагона в другой понравился лишь свежим воздухом. В соседнем, пушечном вагоне в нос ударил такой скипидар, что хоть в обморок падай.

— Давай-ка воздух впустим, — предложил Тигран и сам же со скрипом открыл бронированную дверцу. — Пусть хоть немного продует. Жуков вроде нет…

— А снова не набегут? — спросил Сергей.

— Вряд ли. Скипидара эти насекомые на дух не переносят. Вроде бы даже не водятся там, где много хвойных лесов. А нам только и надо, что дышать нормально да еще освещение наладить. Стемнеет скоро. Видишь, чем они тут освещают? Масляные лампы! Да-да, вон те штуки. На шахтерские фонари похожи. Электричества тут небось нет и в помине…

— А это что? — Сергей ткнул пальцем в маленький, забранный сеткой плафон на низком потолке.

— А-а, ну это, наверное, аварийное. От аккумулятора. Тут и генераторы должны быть, но они только на ходу действуют… Вон, кажется, провод. Пойди по нему, выключатель поищи.

Сергей нашел. Зажегся тусклый электрический свет. Стало видно, что провод висит на фарфоровых изоляторах и одет в шелковую оплетку.

— Масляное освещение у них, наверное, основное, — высказал предположение Тигран, — а электрическое только в бою используют… Так… Ага…

По скобам Тигран взобрался на высокую тумбу, и верхняя его половина скрылась в башенке. Вскоре слуха Сергея достигло ровное металлическое урчание.

— Поворачивается вручную, как я и думал, — глухо, как из бочки, сообщил Тигран. — Шестеренки тут… Ага… И ствол по вертикали ходит. Пальнем? Тут есть пяток снарядов.

— Ты что, артиллерист? — спросил Сергей.

— Я-то? Нет, не артиллерист. Просто любопытный человек.

Минут пять наверху что-то лязгало. Потом Тигран непонятно заругался — наверное, по-армянски.

— Кисть прищемил, — объяснил он.

Снова лязгало, а потом так ударило по ушам, что Сергей присел. Со звоном упала и покатилась по полу дымящаяся гильза от снаряда.

— Разобрался, — сообщил Тигран, спрыгнув с тумбы. — Ничего особо сложного.

— Ты бы хоть предупредил… — Сергей ковырял пальцем в ухе, тряс головой — извлекал воздушную пробку. Разрыва снаряда он не услышал — то ли из-за пробки, то ли оттого, что смертоносный гостинец улетел очень далеко в степь.

— Привыкай, — посоветовал Тигран, и тут вновь грохнуло, но где-то вовне и гораздо слабее. — Ага… Это Ева. Умным людям приходят в голову одинаковые мысли.

— А дуракам — разные? — сердито спросил Сергей.

— А дураков у нас нет.

Тигран ухмылялся. Он был доволен операцией и доволен собой — ровно настолько, чтобы оставаться готовым к любому действию.

— Правда Ева — мировой парень?

— Я думал, что она все же женщина, — буркнул Сергей.

— А она и есть женщина, — сказал Тигран. — Одно другому не мешает. Когда Макс был с нами, она играла вторую скрипку. Умела играть первую, а играла вторую, и ее это устраивало. Тьфу, слова не те! Она счастлива была! Ты думаешь, есть такие женщины, которые как столбы в поле, да? Которым не хочется ни к кому прислониться?

— Вообще-то встречаются…

— А! Это не женщины. Это монстры. А Ева — женщина. При Максе она была на своем месте. Счастливая была, понятно? Это и есть место женщины — там, где счастье. Правильно говорю?

— Почему она до сих пор нос не исправила? — спросил Сергей, уходя от прямого ответа. — Допустим, в ее мире это было невозможно, но у нас-то?

— А я ее спросил об этом однажды, — сказал Тигран. — Знаешь, что она ответила? Чем, говорит, тогда я буду отличаться от обыкновенной милашки? — Он засмеялся, потрогав свой нос. — Вот и ходит, как я, бушпритом воздух рассекает…

— Не вижу в таком решении ничего женского, — заявил Сергей.

— И не надо. Когда сможешь понять женщину, скажи мне, я тебе посоветую в науку пойти. Какая-нибудь релятивистская квантовая физика для тебя будет вроде семечек. Нобелевку получишь. А я тебе просто скажу: Ева на все пойдет, чтобы выручить Макса Штейнгарта. Мы с Гришей, положим, тоже, но она — вдесятеро. Нам Макс нужен потому, что он нам товарищ, а ей — потому что он для нее смысл жизни. Дошло?

— Дошло.

— Ну вот и не заглядывайся на Еву, — закончил Тигран.

— А я разве заглядывался? — От неожиданности Сергей даже заморгал.

— Нет? Значит, показалось. На Алену обрати внимание, девчонка что надо.

Сказать по правде, у Сергея не сложилось такого впечатления. Да Алена и смотрела на него как на пустое место.

— Слишком упрямая, — проворчал он.

— А это иногда не так плохо… Ладно, нечего тут торчать, пошли дальше.

Следующий вагон, предназначенный то ли для десанта, то ли для ремонтной бригады, был скучен. Даже пулеметов в нем было не четыре, а всего два. Само собой, одуряюще воняло скипидаром. Кружилась голова.

Перед бронированной дверью Тигран остановился.

— Это первый вагон, дальше носовая платформа… Не думаю, что кто-то остался на ней, но на всякий случай…

И отцепил от пояса гранату.

Платформа была пуста, если не считать суетящихся жуков. Тигран заругался, получив укус в щиколотку, заплясал и привел в действие распылитель. Через минуту Сергей осматривал бомбомет. Попробовал приподнять.

— Тяжелый…

— Бомбы к нему тоже не из папье-маше, — сказал Тигран, с трудом приподнимая пузатый снаряд с хвостовым оперением, — а придется забрать. Не хочу, чтобы в темноте подобрался кто-нибудь и засадил навесным огнем с этой платформы по командирскому вагону. Кроме того, бомбы нам пригодятся.

— Зачем? — спросил Сергей.

Тигран посмотрел на него, как взрослый дядя на несмышленыша.

— Подготовить бронепоезд к взрыву, конечно. И паровоз, и все броневагоны. Снаряды пушечек дохлые, их не хватит, чтобы все тут разнести в металлолом. Считай, на ближайший час работа у нас есть. Потом — вести наблюдение. Не думаю, что пограничное начальство отреагирует до утра, но спать ночью все равно не придется, ты это учти. Могут быть всякие случайности. Кто-нибудь из беглецов очухается, героизм проявит, а нам это надо? Почувствуешь, что глаза слипаются, — скажи мне, дам тонизирующего.

Сергей только вздохнул.

— Пошли, нам еще осветительные ракеты найти надо… И вообще провести инвентаризацию барахла.

Состав с лесом неторопливо ковылял по рельсам. Кажется, ни один участок пути к юго-западу от Тупсы не был прямым — огибая холмы, железная дорога уподобилась то ли какой-нибудь речке с ее бесконечными меандрами, то ли дождевому червю, кусаемому муравьями. Одну приметную сопку объезжали чуть ли не час. За нее же ушло и больше не показывалось солнце. Понемногу темнело. «Тук-тук, тук-тук», — неспешно стучали колеса на разболтанных стыках. «Груз малой скорости, — лениво объяснил Псих, зажигая в будке масляный светильник. — Еще на разъездах настоимся».

Но не давал Максу покоя, пока стрелка главного манометра не подошла к красной черте, а в тендере не скопилась солидная куча расколотых надвое и начетверо поленьев. Случилось это лишь часа через два после выезда из Тупсы. Паровозная топка обладала феноменальной прожорливостью.

Макс устал, вспотел и покрылся копотью. Только тогда Псих кинул ему грязные, в пятнах масла штаны, служащие, наверное, протирочной ветошью, и такую же фуфайку.

— Надень, а то простынешь. Дрянь портки, а других нету. Погоди, сейчас еще обувку какую-никакую найду…

Портки принадлежали, наверное, какому-то гиганту — пришлось подвернуть штанины. Зато фуфайка едва налезла на торс. Пока Макс воевал с одеждой, Псих внимательно смотрел на него — особенно на правое запястье. Но Макс был слишком занят, чтобы это заметить.

Инвентаризация дала богатые результаты. Помимо осветительных ракет, снаряженных лент к пулеметам, ручных гранат и прочих боеприпасов, помимо всевозможных запчастей и инструментов были найдены запасы провизии, воды и водки. Сергей с Тиграном находились в командирском броневагоне, когда противно затрещал телефонный звонок.

— О! — сказал Тигран. — Тут у них и телефон имеется!

Как ни странно, никто не подумал, что командирский вагон просто обязан быть соединен телефонной связью со всеми остальными броневагонами «Грозящего». Пусть телефон примитивен, поскольку иным в Центруме он и не может быть, пусть ненадежен, потому что ненадежна изоляция проводов, но лучше иметь хоть такую связь, чем гонять туда-сюда вестовых во время боя.

— Чайники мы все же… Кухню нашли, сортир нашли, а о телефоне даже не подумали.

Аппарат висел в командирской рубке. На него не обратили внимания просто потому, что внутри «Грозящего» вообще было много чего — глаза разбегались. Тигран снял с крючка металлическую трубку.

— Да! Алло! Кто это? Ага… Ага… Топка? Пусть гаснет, конечно. А хочешь — подвигай нас вперед-назад, пока давление в котле есть, только немного, не то с рельсов сойдем… — Он повесил трубку. — Алена. Слышимость приемлемая, а голос изуродован. Так лягушки в болоте квакают. Говорит, что полностью овладела паровозом. Хм, верю. Ей — верю. Другие бабы стремятся овладеть мужиками, а эта — паровозом. Ты не хочешь туда пройти?

— Так я же не паровоз, — фыркнул Сергей.

— Ты трепло и лентяй, — напустился на него Тигран. — Меньше суток назад прошел в Центрум, а бездельничаешь, ресурс свой понапрасну тратишь. Тебе сейчас хоть чему-нибудь учиться надо! А ну, марш отсюда!

Опять учиться? Целый месяц только и делал, что учился по четырнадцать часов в сутки, — и снова?.. На миг к Сергею вернулось давно забытое зябкое ощущение первокурсника, осознавшего, что прогулял слишком много занятий, чтобы вовремя сдать зачеты, и все равно — была не была! — намеревающегося попить пивка вместо очередной лекции.

Но первокурснику по его глупости многое прощается. Сергей вздохнул и отправился на паровоз.

Там как раз шла лекция: Алена увлеченно рассказывала, показывая на всякие рычаги и колесики, Ева внимала.

— А где Григорий? — спросил Сергей.

— Ведет наблюдение. Ракеты пускает. В степи пока тихо.

— Можно к вам присоединиться? — спросил Сергей.

— Присоединяйся, — разрешила Ева. — Тебя Тигран прислал?

Отпираться не было смысла. Сергей кивнул.

— А я уж думала, сам вызвался. Жаль, что ошиблась. Ты вообще-то ничего… Убьют — так и быть, всплакну по тебе одним всхлипом и высморкаюсь в платочек.

— Почему это убьют? — запротестовал Сергей.

— Не «почему», а «за что». За нелюбознательность. Родя мне говорил, ты к нам пошел не из-за денег, а в поисках интересной жизни. Верно или наврал?

— Ну… из-за денег тоже.

— В какой-то мере. Понятно. Бессребреник-контрабандист — это оксюморон. Но главное для тебя — интересная, наполненная содержанием жизнь, так ведь? — Сергей кивнул. — Вот и для Алены так. А что для тебя интересная жизнь? Стрельба, что ли? Не верю. Чужие миры посмотреть, себя показать? Пока, видимо, да, но надоест. Мы, старички, ходим в Центрум не потому, что нам тут безумно интересно, а потому, что мы наркоманы, не можем без Центрума.

Интерес тут ни при чем. Я тебе скажу, что такое интересная жизнь, — все время узнавать что-то новое. Это, между прочим, продлевает контрабандисту жизнь. Как твой разговорный аламейский?

— Ну…

— Так себе, верно? Мог бы хоть с Тиграном поболтать по-аламейски, все польза. А оннельский?

— Никак. А у тебя?

— Объясниться смогу. А тебя шлепнут, потому что не сможешь. Учись хоть паровозу, пока учат!

— Я клондальский неплохо знаю, — пробурчал Сергей, краснея, как школьник, получивший хорошую головомойку от учителя. Ощущение не из приятных.

— Ха! По-твоему, если тебе сделали прививку от бубонной чумы, то брюшным тифом ты уже не заболеешь? А биологию можно не учить на том основании, что ты знаешь тригонометрию? Молчи уж… Алена, ты извини. Продолжай, пожалуйста…

Сергей замолчал. Получить выволочку было обидно. А еще обиднее было то, что Ева была кругом права.

Против ожидания в управлении паровозом не оказалось ничего особо сложного: вращающийся маховичок реверса с рукояткой для верчения, большой рычаг подачи пара и пневматические тормоза двух видов. Еще главный манометр с делениями, непонятными значками, изображающими цифры, и понятной каждому красной чертой. Стрелка показывала меньше трети предельного давления и медленномедленно ползла вверх. Сергей открыл топку и отпрянул — в лицо дохнуло ядреным жаром непрогоревшего угля. Ева засмеялась.

— Начинаю сначала, — тоном экскурсовода заявила Алена. — Место машиниста в будке — справа. Вот это — ворот реверса. Крутишь до упора влево — едешь вперед. До упора вправо — назад. Вот это — рычаг регулятора пара. От себя — пара больше, скорость выше. На себя — наоборот. Вот это — главный манометр, а рядом с ним указатель уровня воды. Понятно?

Сергей кивнул. Чего ж тут не понять? Все просто.

— Вот тормоза, их два: поездной, то есть на весь состав, и отдельно паровозный. Манометры того и другого тормоза — вот они, справа. Здесь же ручка гудка. Левее — скоростемер. Теперь перейдем левее, на место помощника. Что мы здесь видим? Мы видим здесь ряд малых вентилей. Слева направо: подкачка воды, управление паропроводами, прогрев будки, прогрев смазки. Два последних, как видим, завернуты до упора: прогрев в этом климате, похоже, не нужен…

— Да уж, — заметил Сергей. Его забавлял академический тон Алены. — За этой броней, да в жарком климате, да возле топки вентиляция нужна, а не обогрев.

— Точно. А вот и регулятор охлаждающего будку воздушного потока…

Спустя двадцать минут Сергей понял, что знает о паровозе ровно столько, сколько ему следует знать, чтобы привести бронепоезд в движение в выбранном направлении и, главное, остановить его там, где нужно. Ева тоже заявила, что ей все понятно. Практические занятия по вождению свелись к передвижке бронепоезда метров на десять назад, а потом вперед. Сначала попробовала Ева, затем Сергей.

— А ведь действительно просто…

— Играть на скрипке еще проще, — съязвила Ева, жестом остановив порывающуюся что-то сказать Алену. — Зажимай пальцами струны и пили смычком. Высморкаться и то сложнее, правда?

Нет, сегодня определенно был день, когда всем загорелось тыкать его носом в неаппетитную субстанцию. Для сохранения лица оставалось только хохотнуть в ответ на подколку Евы и поблагодарить Алену. Что Сергей и сделал.

Тигран занимался минированием бронепоезда. Не веря, что сигнал радиовзрывателя дойдет до всех детонаторов сквозь слои брони, тянул провод в шелковой оплетке. Увидев вернувшегося Сергея, он посоветовал ему пока деться куда-нибудь и не маячить. А главное, ничего не трогать в командирской рубке.

Наверное, взрыватель находился там.

Сергей перешел в соседний броневагон, выключил свет, дождался, пока глаза привыкнут к темноте и сквозь бойницу стал смотреть в степь. Ничего там не было, кроме черноты. Ощупью добравшись до бойницы с противоположной стороны, он убедился, что и там чернота. Угадывалось лишь слабое свечение станции прямо по курсу, но увидеть станцию отсюда было нельзя. Спустя некоторое время взвилась очередная ракета. Сергей прильнул к бойнице и не обнаружил в степи никакого шевеления. По-видимому, сбежавший экипаж толокся на станции и не собирался в ближайшее время вернуть себе бронепоезд, учинив ночной штурм.

На всякий случай Сергей взялся за рукоятки пулемета и выпустил в черноту очередь.

— Чего сидишь в темноте и палишь зря? — спросил его вернувшийся Тигран, просовывая квадратный торс в дверь боком. — Свет зажги. Скучно?

— Ага… Что с минированием?

— Закончил. Молюсь, чтобы ночь прошла тихо. Чтобы там, — ткнул он пальцем в сторону станции, — не нашлось отчаянных голов. Знаешь, бывают такие уроды в комсоставе: положить кучу людей им не страшно, а доложить начальству страшно. Но будем надеяться. А утром у нас с ними выйдет совсем другой разговор, по-деловому поговорим… Спать хочешь?

— Пока нет.

— Тогда веди наблюдение. Я тоже буду.

Менее чем через полчаса пустого вглядывания в черную степь, изредка освещаемую очередной выпущенной Григорием ракетой, Сергей с неудовольствием осознал, что спать-то он хочет. И даже сильно!

Захотелось дать еще одну очередь. Это только матерым фронтовикам не спится, когда вокруг тихо; новичкам же — совсем наоборот.

Вместо пальбы Сергей сделал несколько приседаний. Опрометчиво попытался попрыгать и ушиб голову о потолок. Спросил, потирая шишку на темени:

— А что Макс, он правда немец из Гейдельберга?

— Правда.

— Почему же он служил в нашей фирме, а не в какой-нибудь своей, немецкой? Или там нет контрабандистов, ходящих в Центрум?

— Есть, как не быть, — сказал Тигран. — Только насчет службы — это ты брось. Мы не служим, мы работаем. «Фирма» — потому что сообща удобнее. Экипировка, подстраховка, то-се… Опять же база есть, не квартира какая-нибудь, как у одиночки. Клиника своя. Система реализации товара.

Отдохнуть на базе можно, ничего не боясь… За все это можно стерпеть даже такого хряка, как наш Аркадий Михайлович. Остальные-то люди что надо, нет?

— Даже «крот»? — невинным голосом спросил Сергей. И, увидев, как напрягся инструктор по боевому самбо, поспешил сказать: — Ладно, это я так… Прости, дурная шутка. Меня не он интересует, меня Макс интересует. Почему он к вам… то есть к нам подался?

— Он одиночкой был, — сказал Тигран, остывая. — Это только со стороны кажется, что волку-одиночке хорошо, а на самом деле — так себе. И живут они меньше, чем стайные. Ну, сходит такой волк в Центрум пять, десять, а если очень везучий, то и двадцать раз, а дальше что? Финита. Намозолит глаза пограничникам, они с ним чикаться не станут. Сетона-Томпсона читал про волка Лобо?

— Читал когда-то.

— Все волки-одиночки так кончают. Думаю, Макс это понял, а может, стосковался по компании. Опять же Еву встретил… Только знаешь, что я думаю? Одиноким волком он был, им же в душе и остался. Вроде осел у нас, вид на жительство получил даже, у него ведь в Гейдельберге почти никого, только замужняя сестра… Поработал с нами, понял, что наша жизнь тоже не для него — и затосковал. Оттого и в Гомеостат ушел, что становиться снова одиночкой не хотел, а в «фирме» работать больше не мог. Даже несмотря на Еву. У них вроде любовь была сначала обоюдная, а потом какая-то односторонняя. Ему самому это не нравилось, вот он и ушел — за новым собой, за новой кашей в голове.

— У него что, каша была? — спросил Сергей.

— У всех в голове каша, — вздохнул Тигран. — Только из разных круп.

Начальник штаба Аламейского пограничного округа был поднят с постели глубокой ночью. Старый лакей по имени Пуфел (в доме его звали Фуфел) осторожно тряс хозяина за плечо. Проснувшись, начальник штаба хотел первым делом запустить чем-нибудь в Фуфела, но волевым усилием остановил руку, уже нашаривавшую какой-нибудь подходящий для метания в лакея предмет. Пришло понимание: что-то стряслось. За двадцать лет службы начальника штаба поднимали среди ночи лишь трижды; сегодня это случилось в четвертый раз.

Продрав глаза, начальник штаба жестом выгнал Фуфела из спальни. Оглянулся на супругу — та спала, хоть стреляй у нее над ухом. Супруга была местной уроженкой, а об умении аламейцев поспать по всему Центруму ходили анекдоты. Тем лучше: ничего не придется объяснять. Повеселев, начальник штаба проснулся окончательно и вспомнил: сегодня принимать решения ему придется самому. Еще позавчера командующий округом, вызванный на совещание, отбыл в Главный штаб и, наверное, еще даже не успел прибыть в Клондал.

А к лучшему это или к худшему — зависит от обстоятельств.

Вестовой не знал, в чем дело, — он просто получил приказ от дежурного по штабу. Недовольно бурча, начальник штаба натянул брюки, попытавшись втиснуть в них и обширный живот, но, как всегда, не преуспел в этом. Лакей суетливо помог хозяину застегнуть подтяжки.

В Аламее, как и по всему Центруму, пограничники в офицерских чинах чаще всего не носят никакой особой формы — хотя как раз здесь они могли бы щеголять в мундирах, разработанных лучшими модельерами, никто бы слова не сказал. В разгильдяйской, склонной к анархии, никогда не успокаивающейся Аламее население всегда готово позубоскалить над внешними атрибутами власти, но глубоко внутри себя форму все-таки уважает. То ли это атавизм, то ли стержень, что уже которое десятилетие не дает республике развалиться окончательно, — сразу и не поймешь.

Но не носить же банальное камуфло, как рядовой состав!

До штаба дошли пешком — среди ночи на улицах Ахты-баха нипочем не поймать извозчика. Кое-как горели фонари, отчего неосвещенные места выглядели чернее сажи. Где-то вопил пьяный — то ли его грабили, то ли не мог выбраться из канавы. Темные переулки выглядели зловеще. Вестовой держал руку близ расстегнутой кобуры, словно какой-нибудь ковбой с Дикого Запада, — хотя и не видел в своей жизни ни одного вестерна. Вестовой был местным.

А начальник штаба был землянином. Более двадцати лет назад ему поставили на запястье черную окружность и позволили выбрать один путь из трех. Либо никогда больше не соваться в Центрум, либо перейти на положение «челнока», сбывая весь товар пограничникам или торгуя им самостоятельно, но с грабительскими поборами в пользу тех же пограничников, либо пойти служить в пограничную стражу. Витязь на распутье, да и только. Налево пойдешь — богатому быть, направо пойдешь — женатому быть, прямо пойдешь — убитому быть. Подвергли допросу, сфотографировали, сняли отпечатки пальцев, а с выбором пути торопить не стали — гуляй покуда, думай.

А чего тут думать? Если родители наградили тебя фамилией Брюхно, а природная склонность к полноте дает всякому встречному-поперечному повод для плоских острот, если ты с детства понял, что твое место не в ряду доблестных героев, то и продолжай в том же духе. В конце концов, наибольшую выгоду из открытия Америки извлекли не отважные конкистадоры, а последовавшие за ними прагматичные торговцы. И губернаторы, конечно!

Брюхно оценил свои перспективы в Центруме и решил, что они предпочтительнее земных перспектив. Он пошел служить, твердо решив выбиться в «губернаторы», подразумевая под этим пограничное начальство.

Поначалу пришлось несладко, и к патрулированию территории Брюхно вскоре проникся глубочайшим отвращением. Этой работой занимались и местные, и земляне, и даже выходцы из других миров, но все как один не променяли бы свою службу ни на что другое. Брюхно понял, что на службу идут многие, но удерживаются на ней главным образом взрослые мальчишки, не наигравшиеся в детстве в казаков-разбойников.

Он присматривался. Он почти перестал возвращаться на Землю и даже законный отпуск проводил в Центруме. Он обнаружил способность к организационной работе и охоту ею заниматься. Не брезговал аналитикой, проявлял живой интерес к оперативникам. И возликовал, когда спустя всего полтора года его взяли в штаб.

Пока еще не округа — отряда. Аламейский округ огромен. Даже после потери Оннели он все равно оставался крупнейшим по площади пограничным округом Центрума.

Дальнейшая карьера развивалась в целом успешно — и вместе с нею вырастала нормальная структура пограничной стражи. Сначала в отряде, потом и в округе. Строили четкую властную вертикаль, избавлялись от балласта, вербовали на контрактную службу местных и пришлых. Главный штаб Корпуса пограничной стражи начал ставить Аламею в пример остальным. И неудивительно: если в других округах пограничники смахивали на техасских рейнджеров и при всей лихости порой имели смутное понятие о дисциплине, а какая-либо внятная структура существовала больше на бумаге, чем в реальности, то в пределах анархически настроенной Аламеи с анархией в деле погранохраны было покончено. Начало этому положил еще прежний командующий, а Брюхно продолжил и усугубил. Он, а не нынешний командующий, добился полного взаимопонимания с местной властью, слабой и пытающейся играть на балансе сил, не побоялся перевести штаб из захолустья в Ахтыбах и мало-помалу вел дело к тому, чтобы взять в свои руки реальные рычаги управления Аламеей.

Тогда можно было бы попытаться прибрать к рукам даже железнодорожников. И замирить вечно бунтующие окраины. И выстоять против ожидаемого натиска со стороны Сургана. И уж конечно, вернуть Оннели.

Командующий играл простачка — делал вид, что не понимает, куда гнет Брюхно. То и дело обрывал: не наша, мол, прерогатива. Нет, мол, нужды вмешиваться в дела аборигенов. И без того хватает проблем. Какой процент товаров из Иномирья идет легально через нас и изымается у контрабандистов? По оценкам, семьдесят-восемьдесят? По чьим оценкам? Вы им верите? Ну, если верите, то добейтесь хотя бы девяноста процентов, а потом уж стройте наполеоновские планы. Доступно?

Командующий резал инициативы начальника штаба на корню. Подсидеть его не удавалось. Пока не удавалось.

И Брюхно, ставший в Аламее уже совсем своим, много лет не выбиравшийся на Землю, продолжал ждать и тянуть лямку.

Начальник штаба в отрядах и округах — должность не только штабная, но и прокурорская, и судейская. Окончательное решение судьбы пойманных нарушителей обычно лежало на нем, командующий вмешивался редко. Только вчера пришлось утвердить одну «вышку», разобраться с двумя случаями уничтожения контрабандистов на месте и рассмотреть дело одного русского, попавшегося впервые. Дело казалось простым: стихийный проводник, обнаруживший в себе это свойство, сунулся в Центрум очертя голову, как в турпоход, и попал чуть ли не в самое гиблое место Сухой пустоши. Сопротивления при задержании не оказал, вроде даже рад был, что вышел хоть к каким-нибудь людям, охотно давал показания, хлопал глазами и выглядел невинной овечкой. Некий Сергей Коханский, хм… Что-то не нравилось Брюхно в этом Сергее Коханском, однако придраться было не к чему.

Пес с ним. Попадется вдругорядь — получит свое по полной программе.

Из трех других дел два были рядовыми, а третье — попахивало. Пограничный наряд застрелил контрабандиста, у которого и татуировки-то на запястье никакой не было. Даже сведенной. И все же он был не лопоухим «туристом», а самым что ни на есть матерым контрабандистом, о чем говорила опись найденных при нем товаров. Такое случалось, но редко. В объяснение, что нарушитель-де начал стрелять первым, Брюхно не поверил и собирался устроить портачам хорошую проверку: действительно ли не было никакой возможности взять того фрукта живьем, дабы отдать в разработку?

Но это потом. Сейчас чутье подсказывало: срочный вызов в штаб посреди ночи никак не связан с тем делом. Стряслось что-то еще, что-то крупное. И наверняка неприятное.

По дороге Брюхно размышлял о том, на пользу ему отсутствие командующего или во вред, и не пришел ни к какому выводу. Знал, что и не решит этой задачи, не зная вводных, а все равно размышлял.

Продолжал он размышлять об этом и тогда, когда уронил челюсть, читая с бумажной ленты телеграфное сообщение о захвате «Грозящего» неизвестной бандой. С одной стороны, это случилось в отсутствие командующего, с другой — бронепоезд ушел из Ахтыбыха еще в присутствии оного в штабе. Получалось обоюдоостро. И к лучшему, пожалуй, что командующего нет… Спустя три секунды Брюхно понял, как надо действовать, и только потом поверил дикому телеграфному сообщению.

Возле станции Волдыри захвачен «Грозящий»!

Скандал вопиющий, небывалый! Долго придется разгребать эти авгиевы конюшни…

Вопрос первый: кем захвачен бронепоезд? Как конкретно? Какими силами?

Вопрос второй: что дальше? Какие действия успел предпринять противник и какие действия он намерен предпринять в дальнейшем?

Оказалось, дежурный догадался телеграфно запросить и о том, и о другом. При свете газового рожка Брюхно шуршал телеграфными лентами.

Ответ на первый вопрос был невнятен, если не считать сообщения о подрыве пути. Упоминалось о тьме-тьмущей каких-то кусачих насекомых, заполонивших бронепоезд, и о приступе массового помешательства, охватившего покусанный экипаж и заставившего его пуститься в паническое бегство в голую степь. Ни о численности нападавших, ни о том, кто они такие, командир «Грозящего» — теперь уже бывший, черт возьми, командир! — не мог дать никаких сведений, в чем имел мужество честно признаться. Что еще говорило в его пользу — не упирал на применение противником неизвестного биологического оружия, дал начальству прийти к такому выводу самостоятельно.

Вроде честный, толковый офицер… А потерял бронепоезд!

Пусть узкоколейный, слабосильный. Но единственный пограничный и вообще единственный курсирующий в этой части Аламеи!

Ответ на второй вопрос был более определенным: захватившая бронепоезд банда остается в нем, освоилась с паровозом, опробовала пулеметно-пушечное вооружение, попыток починить путь не предпринимает, пускает осветительные ракеты. На всякий случай на пути близ станции устроен завал.

Завал… Кретины!!!

Всякому разумному человеку было ясно, что должен предпринять экипаж: очухаться, устыдиться и под покровом темноты пойти на штурм бронепоезда. Шансы на успех Брюхно оценивал как хорошие. Вряд ли численность банды велика, скорее всего, речь идет не более чем о каком-нибудь десятке бандитов. Они смогут задействовать против штурмующих только часть вооружения «Грозящего». Осветительные ракеты в ночи — не панацея, точность стрельбы будет снижена. Пусть ротозеи, отдавшие бронепоезд бандитам, понесут при штурме серьезные потери, так им и надо, но пусть сделают дело до рассвета. Должно получиться!

Но если экипаж и в самом деле удирал в панике, то многие ли беглецы захватили с собой хотя бы карабины? Не с голыми же руками идти на штурм. Местных еще можно заставить, но как заставишь пойти на смерть землян и других пришельцев из Иномирья? Любой из них обложит начальство по матушке и ушмыгнет в свой родимый мир, решив раз и навсегда развязаться со службой…

— Штабных вызвал? — осведомился Брюхно у дежурного.

Тот бодро рапортовал: так точно, скоро должны прибыть. К сожалению, вестовых только двое, а снимать часового и отлучаться самому он не решился.

Правильно сделал. За такой проступок он живо загремел бы в рядовой состав печься на солнышке Сухой пустоши. Здесь Аламея, а значит, служба поставлена как надо. А кому мила вольница, тот может вытряхиваться хоть в Клондал, хоть в Цад, хоть на саму Землю.

— Сядь к аппарату, — скомандовал Брюхно. — Телеграмма на станцию Волдыри: «Луиджини. Приведите в чувство личный состав. Блокируйте бронепоезд. Ведите наблюдение. К вам идет подкрепление. Брюхно». Телеграмма в Управление железных дорог: «Его превосходительству господину Тоскату. Прошу срочно выделить состав на товарной станции Ахтыбаха для перевозки двух рот солдат и гаубичной батареи. Оплату гарантирую. Брюхно». Телеграмма в авиаотряд: «Бранковичу. Немедленно подготовить патрульный дирижабль и два самолета для бомбометания. С рассветом вылететь к станции Волдыри. Брюхно». Телеграмма на третью, четвертую, шестую, восьмую и тринадцатую заставы: «Тревога. Всем личным составом в полной боеготовности немедленно прибыть на товарную станцию Ахтыбаха. Иметь запас провизии на двое суток. Четвертой заставе прибыть с артиллерией. Брюхно».

Пока дежурный стучал по клавишам телеграфного аппарата, начальник штаба, морща лоб, ходил взад-вперед. Его действия были правильными, и он знал это. Но тревога не отпускала. И теперь, отдав первые необходимые распоряжения, он задумался: а не упущено ли чего?

Удивляла наглость бандитов. После неудачи Хруга Гугнивого они не дерзали и на милю приближаться к «Грозящему». И вот — на тебе!

Почему?

Не является ли захват бронепоезда лишь отвлекающим маневром, призванным оттянуть из окрестностей Ахтыбыха основные силы пограничников?

По всем известной отмороженности аламейских бандитов могло быть и такое. Но кто же из них согласится пойти на заведомую смерть в блокированном бронепоезде? Их просто выкурят оттуда дымовыми шашками и перебьют в степи, как куропаток. Тут нужны не просто отморозки, а отморозки, укурившиеся «дурью» до полной неспособности предвидеть ближайшее будущее. Или… это не бандиты?

Тогда кто?

Какая-нибудь доселе неизвестная политическая сила, сделавшая ставку на террор?

Гм… возможно. В политическом болоте Аламеи каких только кикимор не сыщешь. Хуже всего, что захватившие бронепоезд боевики могут взорвать его вместе с собой. С фанатиков станется!

Начали поступать ответные телеграммы. Луиджини рапортовал, что уже выслал отряд, чтобы поосновательнее расковырять путь позади бронепоезда. Железнодорожники выразили готовность помочь и только спрашивали, какие вагоны подать для людей — пассажирские или теплушки? С застав ответили: «Выполняем». Авиаторы докладывали о готовности к вылету с рассветом, а пока, наверное, кололи чурки для своих газогенераторов. Дело шло.

Не позднее, чем завтра… то есть уже сегодня к полудню противник будет поставлен перед выбором: сдача в плен под обещание сохранить жизнь (там будет видно, выполнять или нет это обещание) или уничтожение без всякой жалости. К сожалению, нельзя скупиться на обещания: бронепоезд — штука дорогая и нужная, жаль будет потерять его. И еще не факт, что ответственность за потерю удастся переложить на командующего.

Часовой снаружи затеял с кем-то перебранку. Было слышно, как часового послали на каком-то европейском языке, чего он, конечно, не понял. Затем с легким акцентом послали по-русски и в заключение по-аламейски. Весело так послали, бесшабашно.

— Глянь, — бросил Брюхно дежурному.

Через минуту тот — чуть ли не на цыпочках — вернулся в сопровождении тощего, как щепка, человека с редкими рыжими волосами и такой же неубедительной бородкой. Гость был в цветной рубашке навыпуск, мятых джинсах и дешевых мокасинах. При виде его у Брюхно упало настроение. Он никогда не встречался с Мартином Сведенборгом, «железным Мартином», начальником Особого отдела Главного штаба, но ошибиться было невозможно. Этот задохлик, и на скандинава-то не похожий, был человеком-легендой еще тогда, когда Брюхно только-только начинал свое продвижение по карьерной лестнице.

Как он узнал о «Грозящем»? И как прибыл? Ясно, что через Землю, — но Брюхно не знал ни одной, даже самой мелкой локализации в ближайших окрестностях Ахтыбыха. Хотя… что это за контрразведчик, не имеющий секретов?

— Мартин Сведенборг, — представился Мартин Сведенборг, как будто у Брюхно могли возникнуть сомнения в его личности. — Не представляйтесь, вас я знаю. Работаем, а? Аврал? Порядок у вас, вижу, наличествует, не то что у наших разгильдяев, а бронепоезд-то — тю-тю! — Он коротко хохотнул и сразу посерьезнел. — Ладно. Какие меры вы намерены предпринять, чтобы овладеть положением? Только кратко.

— Меры уже принимаются… — Брюхно доложил о своих решениях.

— Что ж, дельно… — одобрил Сведенборг. — Кто возглавит операцию?

— Я лично.

— Отставить. Операцию возглавлю я. Вам понятно?

— Но…

— Повторяю: отставить. Это не военная операция. Какова, по-вашему, численность противника, засевшего в «Грозящем»?

— Вероятно, от десяти до двадцати человек, — несколько преувеличил Брюхно. — Допускаю, что это только часть банды, причем малая часть…

— Их всего пятеро, — весело ответил Сведенборг, — и они ниоткуда не ждут подкрепления. Это вообще не бандиты, а контрабандисты. Вы удивлены? Я тоже… отчасти. Но имею совершенно точные сведения. Они, конечно, взорвут бронепоезд, если мы наломаем дров. И если мы не выполним их требований, взорвут тоже. Поставят взрыватель с задержкой и уйдут на Землю, а бронепоезд мы потеряем. Поэтому мы — слышите? — пойдем им навстречу. Поторгуемся и согласимся на их требования в обмен на возвращение нам «Грозящего» в неповрежденном виде. Меры, принятые вами, я одобряю с поправками. Распорядитесь, чтобы самолеты оставили бомбы на аэродроме и загрузились качественными дровами. Мы тоже полетим. Вести переговоры будете вы, и упаси вас боже отклониться от моих инструкций. Вам все ясно?

Из Брюхно словно воздух выпустили. Ответив, что так точно, все ясно, он по сути мало что уяснил для себя. Ну разве только одно: эта операция — звено в до головной боли непонятной игре Особого отдела, и придется играть по заданным правилам.

Причем очень хорошо играть — не то ясно, кого «железный Мартин» назначит «стрелочником», виновным в скандальном захвате бронепоезда.

— А вы не подумали, на что контрабандистам «Грозящий»? — спросил Сведенборг.

К своему стыду, об этом Брюхно еще не подумал. Пришлось прозревать на ходу:

— Чтобы… чтобы…

— Продолжайте.

— Чтобы переправить небывало большую партию контрабандного груза?

— Очень плохо. Попробуйте еще.

— Чтобы отвлечь наше внимание от другой своей операции?

— Тоже не лучше. Даю вам еще одну попытку.

Мысль начальника штаба работала так быстро, как никогда прежде.

— Чтобы вынудить нас…

— Уже теплее. Дальше.

— Чтобы вынудить нас вступить с ними в переговоры…

— Браво, коллега. Считайте, что у них это получилось. Во всяком случае, мы — в смысле, вы — обязаны их выслушать. На переговорах можете злиться сколько угодно и угрожать контрабандистам чем угодно, но боже вас упаси хоть намеком дать им понять, что руковожу переговорами я. Вам понятно?

Брюхно только кивнул в ответ и, отвернувшись, украдкой стер со лба пот.

Глава 11. Дрова

— Все, — сказал Псих, — приехали.

Длинно пропищали тормоза. Поезд с лесом остановился на какой-то станции. Паровоз выдохнул облако пара.

— Точно по расписанию, — с удовлетворением сказал Псих.

Макс выглянул из будки. Светало. Утренняя прохлада пыталась влезть в будку и отступала, вытесненная жаром топки.

В тендере осталась лишь небольшая горка расколотых поленьев.

Псих слазил за тендер и разомкнул крюк сцепления. Отпустил тормоз, дал немного пара, и паровоз неспешно покатил куда-то. По раннему времени встретили только стрелочника, лениво махнувшего рукой Психу, на что Псих ответил аналогичным взмахом. Ползли мимо обомшелые дебаркадеры, унылые станционные постройки, а дальше, за забором и деревьями, угадывались городские окраины — такие же одноэтажные, сельского вида домики, как в Тупсе, окруженные фруктовыми деревьями, огородами и хлевами. Но, в отличие от Тупсы, товарная станция находилась здесь на солидном расстоянии от пассажирской.

— Что это за город? — спросил Макс.

— Пулахта, — ответил Псих, не в первый раз бросив на своего кочегара внимательный взгляд. — Узловая станция. Граница в трех милях. Дальше только Ничья пустошь, а за ней Сурган. Только это уже не моя дистанция. Отсюда и в Аламею, в самый Ахтыбах поезда идут, но это опять же не мое. Тебе куда надо-то?

— Я и сам не знаю, — признался Макс.

— Нынче вечером я снова еду в Тупсу. — Хочешь со мной? Опять так же, только уже за деньги?

— Не знаю, — сказал Макс. — Вряд ли.

— Жаль, если вряд ли. Кочегар из тебя ничего, подходящий. Я бы за тебя словечко замолвил. Ты это… ты решай скорее. Если нет, так я сразу потребую другого кочегара. Помощник мой то ли выздоровел, то ли нет, да и не любитель он колуном махать. А ты, вижу, на паровозе не впервой…

— Не впервой, — сознался Макс. — В… там, где я жил, я занимался инженерным делом… по паровому транспорту. Обязан был знать. Доводилось и с паровозом знакомиться.

— Ну? — удивился Псих. — Чего ж не сказал? И за помощника можешь?

— Нет, — подумав, ответил Макс. — Путевой сигнализации не знаю.

— Брось. У вас она другая, что ли?

— Другая…

Псих только головой покачал: бывают же, мол, в жизни чудеса и чудики! Подогнав паровоз к водокачке, он безжалостно стравил остатки пара.

— Ну что, едешь со мной?

— Если надо решать сейчас, тогда нет, наверное, — сказал Макс.

— Боишься, что ли? — Псих фыркнул. — Зря. Пока ты с поезда на землю не ступил, никто тебя не тронет, будь ты хоть убийцей-садистом. Лесной Старец, и тот нас не трогает… Слушай, может, это и не моего ума дело, а все-таки любопытно: куда ты дальше двинешь?

— Не знаю.

— Ну что ты заладил: «не знаю» да «не знаю»! — рассердился Псих. — Других слов не выучил? Первый раз такого контрабандиста вижу, который не знает своего маршрута. Ну, не хочешь говорить — не надо, мне-то что? Тебе жить, тебе решать. Встретились — разошлись. Спасибо не говорю, потому как ты свое спасение отрабатывал. Одежду оставь себе и вали куда хочешь. Очень мне интересны твои дела, тьфу!

— Почему это я контрабандист? — оторопев, спросил Макс.

— Ты меня совсем уж дураком-то не считай, — обиделся Псих. — Думаешь, не знаю, кого пограничники награждают татуировкой? Что это у тебя там, а? Родинка такая, что ли?

— Вроде того, — сказал Макс, рассматривая правое запястье. — Пигментное пятно.

— Да ну?

Макс промолчал, раздумывая, как лучше ответить. Есть по-честному, то у многих в Гомеостате было такое пятно на правом запястье. Почему-то именно на правом! Правда, у Марты такого пятна не было, но вот у Матвея — было. Одно время Макс и умный дворник спорили о распространенности этого пятна у жителей города и не пришли ни к какому выводу. Необъяснимый феномен природы, мол, и все.

— Говоришь, такое пятно пограничники ставят? — спросил наконец Макс. — А зачем?

— Не всем ставят. Только попавшимся контрабандистам-иномирянам ставят, да и то на первый раз просто окружность. Окружность со штриховкой — это, брат, уже серьезно. Попадешься с такой татуировочкой пограничникам — шлепнут без разговоров, они на это дело быстрые. Тьфу, да кому я все это объясняю! — Псих даже хохотнул. — Слышь, ты меня почти обдурил. Если бы не татуировочка… Артист из тебя вышел бы классный, вот что я тебе скажу. А теперь давай-ка ближе к делу. Тебе куда надо-то — в Аламею, в Сурган? Скажи — сведу с кем надо, сделаем. Не бесплатно, конечно. Одежду сносную найдем. Если денег сейчас нет, потом отблагодаришь, ну и еще дистанцию-другую кочегаром проедешь. Годится?

— Подумаю, — сказал Макс.

— Ну, думай, думай. Только думай скорее.

Куда уж скорее! Мысли и так скакали, как камешки в погремушке, наталкиваясь одна на другую.

— А если соглашусь… ну, допустим, в Сурган… ты мне поверишь? Мне даже нечего в залог оставить. Тебе что, ни разу не случалось быть обманутым?

Псих захохотал во все горло.

— Еще бы не случалось! Но знаешь, обычно я верю людям. Думаешь, почему меня Психом прозвали? Только потому, что я однажды провел тяжелый состав по аварийному мосту? Ха-ха. Тот мост — так, эпизод. Остальное — жизнь. Такое вот у меня кредо. Людям — ну, не всем, конечно, — надо верить, это окупится.

— И как, окупается? — не удержался от вопроса Макс.

— Мое богатство еще впереди.

— Так ты расчетливый альтруист?

— Точно! — Псих вновь расхохотался. — Это ты верно про меня сказал. А вот тебя, друг Макс, я что-то не пойму. Крутишь, темнишь… По глазам-то я вижу: не врешь. В смысле, чаще не врешь, чем врешь. Насчет того, что ты не иномирянин, уже попадавшийся на контрабанде, больше мне не заливай, не надо. Ты тот, кем выглядишь. Думаю, ты с Земли. А теперь валяй, расскажи мне про свою амнезию.

Макс уныло покачал головой.

— Ты не поверишь…

— Может, и не поверю. А ты хотя бы попробовал?

— Тогда слушай, — решился Макс. — Я пришел из мира, именуемого здесь Гомеостатом, а там — просто миром, причем единственным. О существовании Центрума и других миров я узнал менее двух суток назад…

— Э, постой, постой! — запротестовал Псих. — Давай так: сначала я воды наберу, потом подъедем к дровяному складу, потом я отгоню паровоз и отведу тебя к себе, там и расскажешь…

Когда толстый пограничный чин неловко переполз сложенный из рельсов и шпал бруствер платформы, прицепленной к носу «Грозящего», и, переваливаясь, заковылял прочь, Тигран не поспешил укрыться в броневагоне, а сел на шпалу и некоторое время восседал на ней, хмуря чело и временами дергая мясистым носом. Сергей наблюдал за ним сквозь бойницу. Он устал: сказывалась бессонная ночь. В голове, как назло, бродили ненужные мысли. Например, он гадал, приживутся ли в Центруме карамельные жуки — или передохнут. Наверное, на этот вопрос однозначно не ответил бы и профессиональный биолог, досконально изучивший местные биоценозы, но все равно было любопытно.

А мысли об опасности в голову больше не лезли. Можно ведь и устать бояться, это только дело времени.

В командирском вагоне и на паровозе изнывали от ожидания Ева, Алена и Григорий.

Второй этап операции начался утром. На рассвете был слышен рокот моторов. Разглядеть самолеты не удалось, но ясно было, что это именно самолеты. Еще через час со стороны станции прикатил маневровый паровозик с большущим белым флагом, укрепленным впереди трубы, и, высадив толстяка с флагом поменьше, отполз назад шагов на сто.

На переговоры пошел Тигран. Хотела пойти Ева, и даже возникла небольшая перебранка, но Григорий сказал: ша, он справится лучше. И Ева смирилась.

Но сидела в орудийной башне, и ствол пушки был нацелен точно в лоб маневровому паровозику.

Лишь когда паровозик дал два свистка и покатил назад к станции, Тигран убрался за броню, лязгнув дверцей. В гулком нутре переднего пушечного вагона состоялось совещание.

— Он сказал, что сам не может решить этот вопрос, — поведал Тигран. — Будет телеграфировать начальству.

— В Ахтыбах или прямо в Клондал? — спросила Ева.

— Я не спросил. Да он бы и не ответил.

— Погоди… Это не Брюхно был?

— Он самый. Собственной персоной.

— Кто такой Брюхно? — спросил, вклинившись в паузу, Сергей.

— Начальник штаба Аламейского округа, — пояснила Ева. — Личность известная. Не явись он с белым флагом, я бы поговорила с ним по-другому…

— У нас есть шансы? — спросила Алена.

Тигран кивнул, а Ева, приобняв девушку, рассмеялась.

— Ну конечно, есть. Только придется еще подождать. Связь, субординация, делопроизводство, то-се… Этот Брюхно славен не только подписанными им приговорами. Он превратил пограничную стражу Аламеи в этакую громоздкую машину… ей время нужно, чтобы раскачаться. Каждый контрабандист знает: если «засветился» в Аламее и сумел оторваться — не спеши открывать Проход, временной люфт имеешь. И часто неслабый такой люфт! Тут как с диплодоком: кусают его за хвост, а он пока почувствует укус, пока начнет реагировать — полхвоста уже нет, сожрали. Но если уж он начал реагировать — держись!

— А на других территориях не так, что ли? — спросил Сергей. — Связь-то по всему Центруму дрянь. Телеграф да искровое радио…

— Не в связи дело, а в людях, — наставительно заметила Ева. — И в той структуре, которую люди создают. В Клондале или Лорее я бы не успокаивала себя тем, что люфт-де большой. Возможно, как раз очень маленький.

— Ладно, поговорили — хватит, — проворчал Тигран. — Давайте-ка по своим постам. Кто голоден — возьмите воду и сухпаек. Ева, Алена, хотите вздремнуть часок? — Обе женщины помотали головами. — Ева, тебе надо бы, вторую ночь не спишь… Нет? А ты, парадоксов друг?

— Пока терпится, — ответил Сергей.

— Тогда лезь в башню, веди наблюдение. Заметишь что подозрительное — пни меня. Я-то как раз подремлю часок…

Чай у Психа был странный: почти красного цвета и очень терпкий. К чаю Макс получил булку и несколько толстых кружков твердой, как подметка, колбасы. Сахар был куско-вый, густо-коричневый и не слишком сладкий на вкус — но пусть привереды идут лесом! Изголодавшийся Макс набросился на пищу с алчностью троглодита, загнавшего-таки после долгих усилий мамонта в яму.

«Один живешь?» — хотел было спросить Макс, переступив порог Психова домика, и не спросил. И так было ясно. Хозяйка, если она не горькая пьяница, догадалась бы вымыть полы и протереть пыльные стекла. И уж наверняка прополола бы заросший сорняками огород.

— Жена сбежала, — небрежно пояснил сам Псих, прихлебывая чай. — Я думал, любит, а она, оказывается, вышла за меня, чтобы подруги завидовали: железнодорожник, машинист! А как поняла, что достатка в доме в скором времени не ожидается, так и навострила лыжи. Знаешь, что такое лыжи? У меня на чердаке лежат, прапрадедовские. Давно рассохлись, а не выбрасываю — реликвия! В те времена зимой снег выпадал и лежал, не таял, так вот люди забавлялись, катались по снегу на лыжах, на санках… А, дело прошлое. Ну валяй, рассказывай…

После еды Макса немедленно потянуло в сон, однако долг платежом красен. Псих слушал, крякал, качал головой, а в конце рассказа заявил:

— Ты бы чего новенькое выдумал. Об этом твоем мире я еще в детстве читал. Сказка есть такая, «Смерть без смерти» называется. Уж полтораста лет, как написана. Сюжет другой, а мир тот же.

— Не читал, — развел руками Макс. — Что, правда есть такая сказка?

— Угу. Пур Лопаси ее написал, знаменитый оннельский писатель. Неужто не слыхал? Детям нравится, а для взрослых — просто страшилка. Умирать каждую неделю — и так до бесконечности… бр-р! Ты хочешь сказать, что умирал каждую неделю?

— Умирал.

— Ну и как оно?

— Тебе не понравится, — сказал Макс, чувствуя, что Псих сейчас выгонит его взашей как пустого фантазера и шарлатана. — Я предупреждал, что ты мне не поверишь. Дознаватель же в Тупсе не поверил… А знаешь, может быть, дело в том, что я не первый вырвался из Гомеостата? Может, и до меня оттуда выбирались люди, ну хоть изредка?

— Пур Лопаси родился в Оннели, — заявил Псих.

— Но ведь ему мог кто-то рассказать о Гомеостате. Вот как я тебе рассказываю…

Псих долго молчал. Наверное, прикидывал, сумасшедший ли Макс, а если сумасшедший, то шизофреник или параноик? Не бросится ли?

На его месте Макс тоже задумался бы. Человек ест булку с колбасой, пьет чай и на полном серьезе рассказывает историю, основанную на всем известной детской сказочке! Естественная реакция хозяина — выставить безумца за дверь, пока всерьез чудить не начал.

Макс поднялся из-за стола.

— Спасибо, Псих, — сказал он. — Я пойду.

— Куда? — спросил Псих.

— Еще не знаю. Надеюсь, вернусь когда-нибудь. Ты меня выручил, я твой должник.

— Ничего не должник — кочегарил же… — запротестовал Псих. — Стой, ты куда? Стой, говорю! Чудила! Куда ты пойдешь, ты же с ног валишься! Сейчас постелю тебе где-нибудь, спать будем. Эх, жаль, банька у меня не топлена! Попарились бы — рукой бы усталость сняло…

У сытого Макса действительно слипались глаза и подкашивались ноги. Но хватило сил, чтобы сказать:

— Понимаешь, друг Псих, у меня из головы не идут эти люди: Теодор, Патрик, Рафаэль, еще потом те двое… Как они находили меня всякий раз? Умелые ребята, очень умелые… И есть еще те, кто не нашел меня, не догнал… Для чего-то я им нужен, понимаешь?

— Ну и что? — пожал плечами Псих.

— Они меня и здесь найдут.

— Допустим. Дальше что?

— Меня-то они не обижали. Говорю же: нужен я им. А вот тебя…

— Подумаешь! — Псих даже фыркнул. — Они — кто? А я — железнодорожник! Поди тронь меня! Я на местную власть плевал с колокольни, хоть на полицмейстера, хоть на бургомистра!

— Боюсь, что те парни тоже плевали на местную власть.

Псих размышлял не более двух секунд.

— Ну, тогда пошли спать на станцию, на дровяной склад. Там тебя точно не найдут. Стой, не спеши, одежду тебе возьму и тряпье какое-нибудь под ребра подложить…

…Лежа на душистых бревнах, Макс думал о Марте. Как-то она там? Наверное, забеспокоилась уже позавчера вечером, а самое позднее вчера днем побежала в полицию: муж пропал! Наверное, полицейские уже допросили Матвея и узнали о странном новоприбывшем по имени Теодор, увлекшем Макса на прогулку по городу, с которой Макс не вернулся. Будут проверены больницы, вокзал, трактиры и злачные места. Вероятно, полиция выйдет и на извозчика, отвозившего Макса и Теодора за город. Извозчик укажет место, где он высадил обоих, служебная собака доведет до куста, возле которого Теодор открыл Врата… и точка. Жирная точка, финал следствия. Полиция будет ждать, что непутевый муж рано или поздно объявится сам, и посоветует Марте заняться тем же. Найдется пропащий! Нельзя же сгинуть бесследно там, где никто не умирает насовсем!

Уже засыпая, Макс мельком подумал: как скоро Марта найдет ему замену? Через год или уже через неделю? Интерес был чисто академический. Потом вдруг перед глазами возникло лицо совсем другой женщины: меднокожей, горбоносой, с волосами цвета воронова крыла, треугольным подбородком и упрямо сжатыми губами. Эта женщина явно знала Макса, и, наверное, Макс тоже хорошо знал ее, но где, когда — не помнил. Поняв его затруднение, женщина гневно нахмурилась, и тут Макс уснул.

Или уже спал и видел сон?

В это самое время уснул и Сергей, уснул стоя, упершись лбом в казенник орудия. Поднявшееся солнце понемногу разогревало остывшую за ночь бронированную гусеницу, и был как раз тот час, когда внутри гусеницы уже тепло, но еще не так жарко, как в духовом шкафу.

Хорошо живется тем, кому покой только снится! Ведь если им что-то снится, значит, они имеют возможность спать! Против логики не попрешь.

— Бу! — Кто-то дернул его за ногу. — Дрыхнешь на посту?

Сон слетел в один момент.

— Ничего не дрыхну…

— Ладно врать-то, — проворчала снизу Ева. — Спускайся.

Сергей взглянул на часы. Пожалуй, он и вправду отключился минут на двадцать-тридцать. Как ни странно, это помогло. Он чувствовал себя почти свежим.

А Ева не спала. Даже в полутьме было видно, какие у нее красные глаза.

— Где Тигран? — спросил Сергей.

— Зачем тебе Тигран? Он ведет наблюдение. Думаю, через полчаса-час переговоры войдут в завершающую фазу. А через два часа у нас будет самолет. Ты готов лететь?

Внутри Сергея кто-то внятно сказал «ой».

— А кто еще летит?

— Я. Эти бипланы с газогенераторными моторами не очень-то грузоподъемные. Поэтому летим мы вдвоем — ты и я. Тигран, Гриша и Алена остаются стеречь бронепоезд.

— А…

— Это лучшее решение из всех возможных, — пояснила Ева. — Мы уже по-всякому прикидывали. Лететь в Оннели должна я, потому что из всех нас только у меня есть опыт пилотирования. Со мной должен лететь еще один человек. Вопрос: кто? Алена отпадает, она неопытна и нужна на паровозе…

«Я шибко опытен», — подумал Сергей, но промолчал.

— Тигран — адреналиновый проводник второго рода, он сгодился бы. Но он нужен как командир и… как проводник в случае чего. Чтобы всех вывести. В данной ситуации Алена как проводник — это несерьезно. А Грише нужно время, чтобы подействовал алкоголь. Не держать же его все время пьяным. Тиграну проще: несколько секунд, два-три упражнения — и он уже злой, готов открыть Проход…

— Мне еще проще, — тихо сказал Сергей.

— Верно. Ты адреналинщик первого рода. Испугался — открыл. Вот потому-то ты и летишь со мной. Я… У меня, знаешь, с открытием Прохода бывают проблемы…

— Я уже догадался.

— А разве кто-то говорил, что ты дурак? Догадался, и молодец, и помалкивай в тряпочку. Понимаешь, эти местные самолеты… Может возникнуть необходимость открыть Проход прямо в воздухе.

— И тут я справлюсь лучше других, — маясь, как осужденный перед казнью, пробормотал Сергей.

— Вот именно.

— Понимаешь, — пробормотал Сергей, — я и на Земле с самолетами не очень-то дружу. С нормальными пассажирскими лайнерами… Если ехать не более двух суток, всегда предпочитал поезд. Даже в Иркутск однажды поездом ехал…

— Боязнь высоты, а? Только честно.

— Есть немного, — сознался Сергей.

— Так это же просто замечательно! — подытожила Ева. — Постой… Стой, говорю!

Крик Евы был отчаянным, и крик помог. Схватившись за какую-то скобу, Сергей удержал себя от того, чтобы шагнуть во внезапно заструившийся перед ним воздух. Еще секунда, и Проход закрылся.

— Извини… — хрипло сказал Сергей. — Я не хотел. Знаешь, я не трус, но я боюсь. Это у меня неподконтрольное.

— Извиняться в любом случае незачем, трус ты или не трус. Полетишь?

— Да.

— Ну вот и хорошо. — Ева вдруг порывисто охватила руками шею Сергея и поцеловала прямо в губы. — И пойми же ты наконец: стесняться тебе нечего. Ты кто?

— Адреналиновый проводник первого рода, — пробормотал ошеломленный внезапным поцелуем Сергей.

— Вот именно. Это четыре слова. А «трус» — это четыре буквы. Есть разница!

— Если разница только в количестве букв…

— Ты мне надоел, — величаво заявила Ева. — Живи и пользуйся своим даром, а думай о чем угодно, только не о нем. Знаешь, был у меня один знакомый адреналинщик первого рода, он очень любил копаться в себе. Русским не был, а вел себя прямо как русский интеллигент, прости господи. Ну и доигрался: приобрел фобофобию. Есть такая замечательная фобия: боязнь испугаться. С тех пор он боялся всегда, и всегда перед ним висел открытый Проход. Знаешь, чем дело кончилось?

— Инфарктом?

— Нервным истощением. Однажды он вошел в Проход, открытый неизвестно куда, и больше его не видели…

— Выдумала? — спросил Сергей.

— Истинная правда. Ну, чуть упрощенная. Спроси Тиграна, он подтвердит.

— У шахтеров профессиональная болезнь — силикоз, у водолазов — кессонка, а у меня, значит, фобофобия?

— Трепло ты, — беззлобно осудила Ева. — Это и есть твоя болезнь. Но трепаться трепись, а наружу-то поглядывай.

Спохватившись, Сергей приник к смотровой щели. Вовремя: от станции Волдыри к «Грозящему», усиленно дымя, катил давешний маневровый паровозик с большим, уже слегка закопченным белым флагом.

«Только в полете живут самолеты», — утверждает старая эстрадная песня. По мнению Сергея, этот биплан не жил в полете, а умирал, агонизируя, и каждую секунду мог дать дуба окончательно и бесповоротно. Это не жизнь, а шаткое пограничное состояние, которое рано или поздно кончится известно чем.

Аппарат имел полотняную, заплатанную кое-где обшивку. Расчалки на концах очень длинных плоскостей были деревянные, а ближе к фюзеляжу роль расчалок выполняли две черные бочки газогенераторов. От них тянулись шланги к мотору. Для обтекаемости бочки были миндалевидными, их форма показалась Сергею единственной уступкой аэродинамике, допущенной местными авиаконструкторами.

Возможно, он был пристрастен: аппарат все-таки летал. И даже — о чудо! — имел стартер для запуска двигателя.

Хотя процесс загрузки бочек чурками мог кого угодно рассмешить до слез. Понятное дело, за исключением тех, кому предстояло лететь.

Некоторый запас чурок хранился в фюзеляже самолета сразу за остекленной кабиной. Там же помещалось оборудование для добычи топлива: двуручная пила и топор. Кабина была рассчитана на троих, и на месте пилота сидел авиатор-пограничник. Ева тихо кипела от злости: достигнутое соглашение подразумевало доставку ее и Сергея лишь до границы Оннели. Дальше, от приграничной станции Пулахта до горно-лесистой глубины страны приходилось добираться самим. Потеряв бронепоезд, пограничники ни в какую не желали рисковать потерей еще и самолета. Ева ничего не сказала, но Сергей видел: по ее убеждению, Тигран не был достаточно настойчив и уступил зря.

Не уступил он в другом: потребовал, чтобы самолет совершил посадку рядом с бронепоездом, и добился своего. Сел-то биплан нормально, но разбегался, развернувшись против ветра, столь долго, что, казалось, раньше кончится степь, чем он взлетит.

Пассажиры — это единственное, что в нем не скрипело, угрожая развалиться.

— Сделай круг над бронепоездом и помаши крыльями, — по-аламейски приказала пилоту Ева.

Пилот пожал плечами и выполнил требуемое. Сергей видел, как в открытом верхнем люке командирского вагона показалась рука и помахала самолету.

— Теперь ложись на курс, и худо тебе будет, если мы не окажемся в Оннели. Застрелю.

— И сами разобьетесь, — флегматично ответил пилот. Это был местный уроженец из тех западных аламейцев, невозмутимость которых внушала уважение даже клондальским вольнодумцам, отважно утверждавшим, что некоторые из аламейских дикарей все же люди.

— Ничего, как-нибудь не разобьемся, — усмехнулась Ева.

Сергей понял лишь половину разговора. Он сидел на куске грубой ткани, натянутом между двумя рейками, держался за третью рейку и обмирал. Скрипя и стеная, биплан медленно забрался метров на пятьсот и потянул на север вдоль полотна узкоколейки. Мотор исправно тарахтел, сжигая продукты пиролиза древесины. Этот мотор сроду не знал вкуса бензина. Страшно было подумать, что случилось бы, получи он бензин вместо смеси угарного газа с метаном и карбюратор вместо газового редуктора. Наверное, сошел бы с ума от радости и тут же взорвался бы.

Скорость машины соответствовала двигателю. Когда-то в прошлой жизни Сергей быстрее ездил по подмосковным дорогам, торопясь поспеть на рыбалку к утреннему клеву.

Потряхивало. Покачивались плоскости, подрагивали расчалки, пели тонкие тросы растяжек, смахивающие на рояльные струны, используемые еще Сантос-Дюмоном, Фарманом и братьями Райт. Стонал фюзеляж. За бипланом стелился сизый дымный хвост. Порой выхлоп попадал в кабину, и тогда пахло костром, а воображение дорисовывало аромат только что сваренной ухи и печеной картошки.

Сергей старательно оглядывался, но нигде не видел характерного дрожания воздуха — ни в кабине, ни возле нее. Это радовало. Страх высоты никуда не делся, но его пока удавалось держать под контролем.

Вполглаза наблюдая за пилотом, Ева пихнула Сергея локтем.

— А теперь займемся оннельским языком. Повторяй за мной. «Воздух» — илгал, «летать по воздуху» — илгаллие, «человек» — миен, «человек летит по воздуху» — «миен ости си илгаллие»… Ну? Повторяй!

— Думаешь, пока летим, я успею усовершенствоваться в оннельском? — вздохнул Сергей.

— Может, и нет. Зато хоть не заснешь. Вижу, как ты зеваешь.

— Ага, тут заснешь… Это у меня нервное.

— Повторяй за мной! — повысила голос Ева.

Вздохнув, Сергей стал повторять.

Так летели и час, и два. Узкоколейка под крылом самолета куда-то исчезла, зато засеребрилась река, и река немаленькая. Впрочем, видно было, что когда-то она несла гораздо больше воды — теперь же обширная пойма, уже никогда не заливаемая в половодье, густо поросла низкорослыми деревьями. Медленно проплыло внизу селение с пристанью и отваливающим от нее крошечным пароходиком.

Повторяя за Евой, Сергей долбил язык. После часа зубрежки новых слов стало меньше, фразеологизмов — больше. Пожалуй, он уже мог бы объясниться с оннельцем на уровне «моя-твоя мала-мала понимай». Но Еве хотелось добиться большего.

— Ну хватит уже, — взмолился Сергей на третьем часу. — Голова трещит.

— Это надо еще разобраться, отчего она у тебя трещит. Знаешь, почему газогенераторные двигатели не нашли у вас на Земле очень уж широкого применения? Использовались большей частью во время войны на тракторах и автомобилях. А почему, спрашивается?

— Бензин был в дефиците.

— Правильно. А еще почему?

— Мощность меньше.

— Тоже верно. Ну а третья причина?

— Отстань, а?

— Третья причина: риск отравления угарным газом. Не удивлюсь, если он понемногу просачивается в кабину. Отсюда и головная боль, а оннельский язык тут ни при чем. Продолжим?

— Давай попозже. — Сергей сдвинул стеклянную заслонку, впустив в кабину ветер.

Река ушла влево и, описав широкую дугу, через некоторое время вернулась. Теперь она петляла среди зеленых холмов, и холмы становились все выше. Некоторые из них уже можно было смело назвать сопками. Их вершины желтели выгоревшей травой, ниже шел пояс мертвых деревьев, еще ниже — деревьев живых, а в самом низу бесновалась на порогах и перекатах река. В узком каньоне висело облако водяной пыли с застывшей в ней радугой — наверное, там гремел водопад.

— Зеленая гряда, — пояснила Ева. — Роскошное место. Вроде вашего Алтая, только горы тут пониже. Скоро опять пойдет степь.

— Далеко еще до Оннели? — спросил Сергей.

— Рядом. Часа полтора еще.

Мотор чихнул. Поработал немного ровно и чихнул еще. Совсем остановился, вновь чихнул и затарахтел как-то неуверенно, с перебоями. Пилот обернулся:

— Топливо прогорело. Буду тянуть за гряду, там сяду.

Сергей видел: насилуя мотор, пилот изо всех сил старается набрать высоту, но, кажется, безуспешно.

— Застрелить тебя мало, — зло сказала ему Ева. — Не мог сесть до гряды?

— Думал, успею перевалить, — невозмутимо отвечал пилот. — Если бы не тот круг над бронепоездом, шансов было бы больше.

— Ага, я во всем виновата! Тяни, мать твою!

— Может, здесь найдем площадку? — высказал надежду Сергей.

— Для посадки найдем что-нибудь, — все так же флегматично проговорил пилот. — Для взлета — нет. Если и не скапотируем при посадке, то на взлет все равно не хватит места. Пешком будем выбираться.

— Исключено, — отрезала Ева. — Тяни!

— Вообще-то у нас полный фюзеляж дров, — сказал пилот. — Моему напарнику приходилось вылезать на крыло и заправлять газогенераторы в воздухе. В принципе достаточно заправить только один генератор, дотянем и на одном. Рискнете?

Сергей глянул на шаткие плоскости, затем глянул вниз и похолодел.

— Ты сам рискнешь, — хищно сказала Ева. — А ну, марш на крыло! Я поведу самолет.

— Исключено. — Пилот был сама невозмутимость. — Инструкция запрещает. Я не хочу лишиться лицензии.

— Ты сейчас у меня жизни лишишься. — Ева решительно приставила пистолет к затылку пилота. — Встать!

Но пилот не встал. Позднее Сергей удивлялся хладнокровию этого человека. Ощутив затылком сталь, авиатор сказал совершенно спокойным голосом:

— Выстрелишь — умрем все. Пока ты будешь меня вытаскивать отсюда, самолет заштопорит. Не хватит высоты, чтобы вывести. Выходов у нас два: или кто-то из вас идет на крыло с дровами, или мы сбрасываем весь груз дров и получаем лишний шанс дотянуть до степи. Конечно, застрянем там на день, на два.

— Черт с тобой! — Еву колотило. — Сергей, на пистолет, держи его на мушке. Я пойду.

— Я пойду, — сказал вдруг Сергей.

— Ты? Не надо.

— Ты пилот, — сказал Сергей. — И ты знаешь Макса. Ты нужна.

Ева промолчала. Мотор зачихал, как простуженный.

— Дровишки в вязанках, — проинструктировал пилот. — Вязанки такие, что как раз пройдут в заправочную горловину. Хватит двух. Как открыть — сам поймешь, инструмент не нужен. Нужны перчатки — горячо. Погляди вокруг себя, должны где-то быть.

— Тут они. — Толстые кожаные перчатки просто валялись поверх дровяного груза. Ева достала их и протянула Сергею.

— Будь осторожнее. — Ева говорила по-аламейски. — Иди по главному лонжерону, держись за растяжки. Если этот тип что-нибудь учудит — я его застрелю, и плевать на все. Пусть знает. Ну… удачи!

Сергей вытянул из грузового отсека две вязанки аккуратно наколотых чурок. Черт… Тут и без них-то не так легко прогуляться по крылу, а уж с ними-то в руках…

— Свяжи их веревкой и перекинь через шею, — нашла решение Ева. — Веревка есть?.. Тогда развяжи еще одну вязанку, вот тебе и веревка. Стой, давай я сама… Готово.

Движения ее были ловкими и быстрыми. Сергей кивнул в знак благодарности.

— Перчатки надеть забыл! — резко крикнула Ева. — Соберись! Работай спокойно, лишние мысли выбрось из головы. Понял?

Интересно, как их выбросишь? Сейчас голова Сергея была как мусорная корзина, только хуже. Корзину-то опустошить ничего не стоит.

Он надел перчатки, повесил на шею дрова. Дверцу открывали вдвоем, перебарывая набегающий поток. Мотор все чихал и чихал. Бензиновый движок давно бы остановился, а этому, как видно, еще перепадала толика газа от дотлевающих дров. Под крылом расстилалась все та же безотрадная картина. Горы… Лесистые горы.

— Вниз не смотри! — крикнула Ева, с трудом удерживая дверцу. — Нащупай ногой лонжерон и иди!

Сергей уже не смотрел вниз. Он смотрел прямо перед собой. В каком-то метре от него переливался струями воздуха роскошный Проход. Один широкий шаг — и ты дома… почти дома. В безопасности. Там где не придется заниматься акробатикой на крыле дурацкого, на дровах летающего биплана. Там, где в тебя не будут стрелять на том основании, что ты контрабандист. Аркадий Михайлович еще и похвалит.

А! К чертям Аркадия Михайловича! Хряк-босс отныне и навеки может идти ко всем чертям. Пора вообще развязаться с этой компанией. Вот же дурак… захотел интересной жизни. Того, что уже было, на весь остаток дней хватит. Родиону надо плюнуть в глаза. Интересная жизнь… Неужели так уж интересно быть сдутым с крыла и кувыркаться вниз, в ужасе вопя во все горло, что не согласен, мол, с таким раскладом?..

— Сергей! — отчаянно крикнула Ева. Наверное, она тоже увидела открытый Проход.

И в этот момент окончательно замолчал мотор. Стало очень хорошо слышно, как скрипит биплан и гудит ветер в растяжках.

А еще в ушах.

— Скорее, Сергей!

Черт знает почему Проход вдруг исчез. Сергей удивился этому. Он так и не осознал, что больше не боится. Сейчас, сейчас… Все будет в порядке. Вот он, главный лонжерон… может, и не главный, но точно что-то деревянное вроде рейки. Шаг… Еще шаг… Перехватиться — и еще шажок. Теперь совсем близко…

Крыло то уходило из-под ног, то мягко поддавало снизу. Как палуба в шторм. Закусив губу, Сергей воевал с хитрым запором приемной горловины. Когда он открыл ее, в лицо ударил такой жар, что мигом обгорели брови и ресницы. Еще бы чуть пожарче — и Сергей инстинктивно прикрыл бы руками лицо, осознав свою промашку уже в свободном полете.

Нагнув голову, он освободил шею. Первая вязанка попыталась было застрять, и ее пришлось вбить в горловину кулаком. Пеньковая веревочка тут же вспыхнула, но не успела она прогореть, как Сергей впихнул в газогенератор и вторую вязанку. Повоевал с замком крышки, запер. Тупо прислушался. Мотор по-прежнему не работал, только выл ветер в снастях… то есть в этих… как их… в растяжках и расчалках. А внизу… внизу было худо. Биплан уже не летал над сопками, он шел ущельем, ниже вершин, неуклюже планируя и быстро теряя высоту. Стало даже интересно: сколько он еще продержится в воздухе? Минуту? Полминуты?

Трещала голова, и мысли были какие-то отстраненные, как о чужом человеке. Разобьется в лепешку — ну что ж, значит, судьба его такая. А еще очень хотелось спать.

Что-то кричала Ева. Кричала и манила к себе рукой.

Идти к ней? А надо ли?

Ох, как не хочется…

Мотор вновь зачихал и вдруг заработал ровно. Самолет стал понемногу подниматься.

— Сюда иди! Сюда! — надрывалась, придерживая дверцу, Ева.

Идти к ней?.. Да, наверное, надо. Она лучше знает.

Боже, но как не хочется!..

— Дыши! Ты угорел! Дыши глубже и иди сюда! Осторожно иди!

Угорел? Кто угорел? Глупости какие…

…Он пришел в себя лежа на травке. Отчаянно болела голова, стонать хотелось, как болела, и лень было шевелиться. Тело напоминало студень. Ева совала ему в рот таблетки.

— Глотай, это обыкновенный аспирин. Кровь тебе надо слегка разжижить. Не знаю, поможет ли, но хуже точно не будет. Глотай давай, будь молодцом. За маму, за папу…

— За прабабушку, — пробормотал Сергей, но таблетки проглотил и запил водой. С усилием приподняв голову, огляделся. Самолет стоял посреди степи, лишь с одной стороны виднелись вдали какие-то холмы, и висело над ними солнце. — Мы оттуда прилетели?

— Оттуда. Сели, заправились до упора. Дровишек в запасе осталось немного, на ползаправки.

Сергей поискал глазами.

— А где пилот?

— Я его прогнала, — объяснила Ева. — Ну его. Пожалела, фляжку воды с собой дала, а он все канючил, чтобы мы самолет не разбили и потом ему вернули. Всю свою вальяжность растерял. Потому и пожалела. По-хорошему надо было бы застрелить сукина сына.

— За что? — спросил Сергей.

— За то, что не сел перед Зеленой грядой — раз. За то, что тряхнул, когда я тебя в кабину втаскивала, — два. Говорит, что случайно, а только врет. Мало?

— Ты меня втаскивала? Не помню.

— Еще бы тебе помнить! Ты ведь угарным газом надышался. Тебе теперь лежать надо. Можешь поспать, это полезно. До Оннели нам еще лететь и лететь, здесь пока Аламея.

— Это тебе поспать надо, — сказал Сергей.

— Верно, надо, — Ева не стала отнекиваться. — А как?

— Я на стреме постою, ветерком подышу. Это мне тоже полезно.

— Ну, если только часок, — подумав, согласилась Ева. — Только сам не засни. С угару оно, знаешь, бывает.

— Не засну.

И Сергей вторично был ошеломлен, когда Ева притянула его к себе и крепко поцеловала в губы. Через минуту она уже спала прямо на сухой траве как мертвая.

Пришлось встать и через силу попробовать ходить. Голова продолжала раскалываться, но уже не так немилосердно, как раньше. «Час — выдержу», — решил Сергей.

Далеко-далеко в степи короткой черточкой маячила человеческая фигурка — изгнанный с небес на землю пилот брел куда-то. Наверное, к реке.

Глава 12. Врозь

— Вставай, друг Макс. За тобой пришли.

Продрав глаза, Макс увидел над собой физиономию Психа. Машинист имел озабоченный вид, но в прищуренных глазах нет-нет да и посверкивал радостно-злой огонек. «Наверное, он шпаной был в детстве», — решил для себя Макс.

— Кто пришел? Полицейские из Тупсы?

— Э, куда хватил! Что с возу упало, то пропало. Теперь, пока сам сдуру не попадешься, полиция и не почешется. Тут о тебе только что спрашивал один тип, очень хорошо описал тебя. Точь-в-точь. Сам низенький, волосы черные, прямые, глаза узкие, раскосые, уши оттопыренные, говорил с жутким акцентом. Лицо широкое, желтоватое, но это не загар. Тоже иномирянин, конечно, у нас таких даже в королевстве Цад не бывает. Это случайно не твой знакомый?

Макс покачал головой.

— Что ты ему ответил?

— Да что ответил? Не видел, говорю, не встречал, ну и давай любопытствовать: кто он, мол, такой, зачем нужен и что я буду иметь, если замечу тебя и сообщу ему? Он сразу потерял ко мне интерес. А что, надо было сказать правду? — Псих осклабился. — Ну, тогда побежали, мы его еще догоним.

— Не надо.

— Ну и правильно, я так и подумал. А чего ты решил? Со мной едешь или еще с кем?

Макс еще ничего не решил. «За тобой сейчас охотятся как минимум еще трое: турок, араб и китаец», — вспомнил он слова Рафаэля. Который из них объявился здесь?

Почему-то Макс подумал: китаец. Но как ему в голову пришло такое умозаключение, он не смог бы объяснить. Просто привык доверять интуиции. Ведь что такое интуиция для жителя Гомеостата? Ничего иррационального: всего-навсего не до конца забытая информация.

Еще один «старый приятель»… Встретит как родного, цветной дагерротипный снимок покажет…

Тьфу!

А потом, уговорив, отведет к своим хозяевам. Черт, надо бы узнать, какие у него хозяева и чего от них ждать… Но как узнаешь наверняка, пока не попадешь к ним?

«Что-то не хочется», — подумал Макс.

Возвращаться с Психом в Тупсу тоже не хотелось — что там делать? Остаться пока в Пулахте — тоже не резон.

— Прощаться нам надо, друг Псих, — сказал Макс, виновато разведя руками. — Спасибо тебе, сочтемся когда-нибудь, но в Тупсу я не поеду. А что такое эти… Аламея и Сурган?

— Ну, ты даешь, — восхитился Псих, и Макс понял, что тот не до конца поверил его рассказу. — Ладно, объясню. Страны это. Когда-то были провинциями одной великой страны, а теперь суверенные территории, формально граничащие с Оннели. На самом деле граница размыта, проходит по Пустошам. Там какой только сброд ни живет… Поезда караванами ходят, под охраной. Ну, бронепоезд там или хотя бы бронелетучка… Если поезд пассажирский, так еще и в каждом вагоне сидят стрелки плюс парочка ручных пулеметов на состав. Паровозной и поездной бригадам доплачивают за риск, а пассажиры, кто поумней, страхуют жизнь. Хотя в последние годы стало тише, крупных банд нет, а мелкие на караван не нападут. Риск в общем-то небольшой, страховые компании богатеют.

— Я не о том, — напомнил Макс, хотя сообщенные Психом сведения счел заслуживающими внимания.

— А о чем? Ах, да! Аламея — бывшая наша метрополия. Страна рыхлая, формально демократическая, а на деле анархии много, причем чем дальше на восток, тем ее больше. Сегодня горожане выберут, скажем, градоначальника, а завтра его линчуют, и в городе праздник… Что там на крайнем востоке, вообще никто не знает. Болтают, будто бы там земли счастливых анархистов, только вот насчет счастья я не уверен. На западе рекомендую Ахтыбах, вполне приличный город. Ближайший караван отходит туда завтра в полдень. Теперь Сурган. Основной закупщик нашего леса. Промышленность. Глава государства — пожизненно избираемый президент. Вроде порядок там… с преступниками расправляются круто. Работу найти можно, если руки из нужного места растут. Контрабанде рады. Только пограничники там… Что в Аламее, что в Сургане — серьезные ребята, дело у них хорошо поставлено. Не испугал?

— Нет.

— Хотя да, ты же спец по транспорту… Тогда точно работу в Сургане найдешь. Понравишься там — от пограничников тебя отмажут. Ближайший караван в Сурган уходит через три часа. Поедешь?

— Да.

— Вот и хорошо. Кочегаром поедешь, я договорюсь с одним машинистом, чтобы своего кочегара мне уступил, а ты за него… Только, слышь, углем топить будешь. Разжечь его — это уметь надо. И шуровать в топке не забывай, не то зашлакуешь колосники…

— Я знаю, — сказал Макс. — Спасибо тебе.

— А! — Псих махнул рукой. — Чего там. Сможешь, так рассчитаешься, а не сможешь — спишу в убыток. Убыток-то невелик… Ладно, пошел я. Ты здесь будь.

Он давно ушел, а Макс все дивился. Вот ведь люди… Каждому из них нужна маска, кому для защиты, кому для нападения. Безжалостный хищник напяливает маску лучшего друга, клинический дурак — глубокомысленного мудреца. А этот рядится под расчетливого альтруиста, и все равно его прозвали Психом.

А он просто хороший человек и никого не сумел обмануть своей маской.

* * *

Если вы думаете, что пилить сухой еловый ствол двуручной пилой в одиночку легко — попробуйте сами. Сергей взмок, окровавил палец, натер мозоли на правой кисти и высказал немало разных слов в адрес Центрума с его дровяной авиацией. Когда становилось невмоготу, бродил по опушке, собирал шишки в найденный под сиденьем джутовый мешок. Тоже топливо.

Ева все не шла. Пошел третий час, как она ушла в Тупсу искать следы Макса.

Странно, что вокруг самолета до сих пор не собрались местные зеваки… и не только зеваки.

Перелет до Тупсы прошел без осложнений, если не считать за таковое вынужденную посадку для дозаправки. Выгребли из грузового отсека остатки дровяных чурок, запихали их в газогенераторы. Без лишнего человека в кабине и груза дров в фюзеляже самолет гораздо резвее набирал высоту, но все равно, по мнению Евы, оставался редкостным сундуком, причем сшитым на живую нитку. Давать максимальный газ иначе, как на взлете, Ева не рисковала.

Далеко справа оставили Пулахту — уже оннельский городок. Ева снизилась метров до ста: над территорией Оннели не следовало очень уж рекламировать летательный аппарат. Всему Центруму известно: самолеты по большей части принадлежат пограничникам, а для Старца пограничники хуже ревматизма. Несомненно, ему доложат, что границу пересек самолет. Вопрос лишь в том, как много людей увидят в небе тарахтящее дровяное чудище и как хорошо у черных поставлена связь.

Уйти бы в облака — но горячее небо было чистым.

К тому же в кабине не было решительно никаких приборов для «слепого» полета. Магнитный компас в Центруме не работал, а гирокомпаса тут, видать, еще не изобрели.

Степь кончилась, пошли лесистые холмы и озера. Один лес полз под крылом столь долго, что успел надоесть. Топливо опять было на исходе.

Сели на поляне километрах в трех от города. И Ева ушла.

А Сергей остался пилить дрова, собирать шишки и нервно оглядываться. При нем, правда, был пистолет — обыкновенный ПМ, — но всякий разумный человек, не набивший руку в тире, правильно сделает, если будет считать его лишь средством психологического воздействия на возможного противника.

Вечерело. На потное тело радостно слетались комары и мухи, совсем такие же, как на Земле.

— Ну хватит, — сказал сам себе Сергей, отделив от ствола десятое полено. Убрал пилу, взял топор. Эх, раззудись плечо, размахнись рука!

Спасибо институтскому другу Ивану Шаповаленко, его компании маньяков и походу на Кольский! В том походе любой городской житель вполне сносно научился бы колоть дрова. Сбор хвороста для костра Иван не признавал, считая такой костер баловством для подростков, а не настоящим очагом цивилизации. Ему целые сухие деревья подавай, а не какой-то там хворост!

Оказалось, те страдания не прошли впустую.

Часть наколотых чурок Сергей затолкал в еще не остывшие газогенераторы, часть погрузил в грузовой отсек. Он как раз заканчивал эту работу, когда услышал выстрел.

От дальней опушки к самолету бежала Ева. Хорошо бежала, не оглядываясь и не слишком форсируя, как бегут стайеры. Шагах в ста за ней поспешали люди, одетые в форму двух типов. Те, в которых Сергей угадал полицейских, были вооружены револьверами; другие (похоже, военные) — длинными винтовками. Вот один остановился, присел на колено, и хлесткий винтовочный выстрел ударил мимо. То ли стрелявший целил по ногам, то ли просто чересчур запыхался для точного выстрела.

Ева даже не ускорила бег.

Все это Сергей увидел уже из кабины. Высунувшись, он махал Еве рукой, как будто она не знала, куда бежать. Потом, решив пугнуть преследователей, он без толку нажимал и нажимал на спусковой крючок ПМ, пока не вспомнил, что оружие стоит на предохранителе. А дальше и нажимать стало незачем — Ева прыгнула в кабину, как пантера, и сразу включила мотор. Самолет развернулся против ветра и, подскакивая на кочках, побежал по полю. Сзади послышались выстрелы, да куда там! — самолет пешему не товарищ. Скрипя и раскачиваясь, он набирал и набирал скорость, пока не оторвался от поляны и не взмыл над лесом.

Ева тяжело дышала. Сергей на всякий случай помалкивал. Солнце било в глаза — самолет шел на юго-запад.

— Вода есть? — отрывисто спросила Ева, чуть отдышавшись. — Дай.

Она отпила, а потом плеснула себе в лицо.

— Макс был в Тупсе, — сказала она. — Я так и знала, что он окажется либо в полиции, либо в психушке. Начала с полиции. Поймала в тихом месте одного чина, стукнула о газовый фонарь, он все и выложил. Макс был арестован, бежал из тюрьмы, свернул кому-то шею и удрал из города на поезде. В Пулахту удрал — помнишь, пролетали? Мы опоздали меньше чем на сутки. Попробуем сократить это отставание.

— А почему беготня? — спросил Сергей.

— Потому что в Тупсе женщины в штанах не ходят, — усмехнулась Ева. — А еще потому, что я пожалела того полицейского, не разбила ему башку о фонарь. Очухался, гад, и тревогу поднял. А, ерунда! Летим в Пулахту!

Сергей был благодарен ей уже за то, что она не вспомнила о Старце и о договоре с пограничниками насчет головы упомянутого дедушки. Сам он не намеревался поднимать эту тему.

Жаль, шляпы не было — перед Евой ее следовало бы снять. «Если контрабандист не умеет быть невидимым, то какой же он, на фиг, контрабандист?» — сказала она ему однажды. И ведь сумела, несмотря на штаны, невидимкой проникнуть в город и схватить полицейского! Выяснила что надо и ушла, жаль, не чисто ушла, но теперь плевать. В Тупсе больше нечего делать.

Аэроплан скрипел. Внизу нескончаемо тянулся лес. А за правым газогенератором — тем самым, ради заправки которого Сергей вылезал на крыло, — тянулся шлейф дыма.

— Пуля попала, — нахмурилась Ева, заметив неладное. — Черт, как некстати… Поищи-ка в грузовом отсеке веревочку.

— Зачем?

— Дрова вязать. На одном генераторе мы далеко не улетим. А не найдем поляну, так придется опять заправляться в воздухе.

Самолет качнуло. Еву качнуло тоже. Пытаясь удержать равновесие, она схватилась за рычаг справа от себя, очень напоминающий стояночный тормоз автомобиля, только размером побольше и без кнопки на торце.

Рычаг легко поддался.

Аэроплан вздрогнул. В грузовом отсеке завыл ветер. Ева бешено выругалась на родном языке. Сергей, конечно, слов не понял, он ориентировался на интонацию. Обсценная лексика, двух мнений быть не может.

— Дура, — сказала Ева по-русски. — Кретинка. Это же рычаг бомболюка. Ну вот, теперь мы без запаса топлива.

— Ищи поляну, — напомнил Сергей.

— Сама знаю! Нет, ну какая же я дура! Патрульные самолеты пограничников — они же еще и легкие бомбардировщики! Могут взять запас топлива, а могут и запас бомб. Один такой кружил-кружил надо мной однажды, а потом ка-ак сыпанул! Чудом жива осталась. Прости, Сергей, я дура.

— Со всяким бывает, — великодушно сказал Сергей. — Тянем ведь?

— Пока тянем. Не расслабляйся.

Лишние слова. Кому бы пришло на ум расслабиться в таком самолете, будь он даже неповрежденным и полностью заправленным?

К тому же и тянул он совсем низко над лесом, и подниматься выше не хотел.

— Уверен: здесь еще никому не доводилось бомбить дровами дрова, — пробормотал Сергей, опасливо глядя на торчащие над «зеленым морем тайги» верхушки особо высоких деревьев. Чтоб их молнией побило!

Мотор честно тарахтел, но на голодном пайке даже лошадь не потянет как следует, не то что бездушная железяка.

Сергей даже оглядываться стал: нет ли в самолете чего пригодного для запихивания в газогенератор? Ясное дело, не было: викторианский стиль в дровяной авиации неуместен. Обремененный архитектурными излишествами самолет просто не взлетел бы, физику не обманешь. Она и в Африке физика, и в Центруме.

Нестерпимо было сидеть, тщетно высматривая поляну в сплошном зеленом море, клясть себя за то, что мог бы, постаравшись, впихнуть в газогенератор еще парочку поленьев, да вот не впихнул, и ждать, когда же зачихает мотор.

— Поляна! — сказала Ева одновременно с первым чихом мотора. Как в сказке. — Вон она! Большая…

Отработав рулями, взяли нужный курс. Мотор еще тянул.

И тут сказка кончилась. Поляна не зеленела — она серебрилась.

— Это не поляна, — с тоской сказал Сергей. — Это озеро.

— Сама вижу, — бросила Ева. — Закрепись. Садиться будем на воду.

На этот раз мотор чихал недолго. Когда смолк его голос, наступили самые жуткие мгновения — хищный свист ветра, печальный скрип фюзеляжа, короткий удар шасси о верхушку высокой ели, опять свист ветра…

Удар. Треск. Жуткое шипение газогенераторных бочек. В кабину хлынула вода. Самолет встал торчком и начал тонуть. Медленно и даже величаво, как какой-нибудь «Титаник».

— Давай-давай, — покрикивал на Макса помощник машиниста. — Кидай больше. Это сурганский паровоз, они прожорливые. А уголь аламейский, дрянь уголь. Слышь, ты большие куски-то разбивай, надо чтобы не больше кулака были…

Макс давно взмок, но трудился без пререканий. Солнце прошло зенит. Врывающийся в будку горячий воздух не давал прохлады. Было жарко, как в печи.

Надо ли было уезжать из Пулахты, не узнав, что было нужно тому желтолицему и раскосому, — вот вопрос. Может, стоило ему довериться?

Ага. И убили бы желтолицего точно так же, как убили Теодора, Патрика и Рафаэля. Нет уж, хватит убийств ни за что ни про что. Кем бы ни был тот раскосый, пусть живет.

В Сурган — значит, в Сурган.

Паровоз был другой, и машинист другой, а состав — тот же самый, с оннельским лесом. Он двигался в середине каравана из пяти-шести составов, и к паровозу спереди была прицеплена блиндированная платформа с пулеметами. Возглавлял караван бронепоезд, и на всех паровозах, как объяснили Максу, паровозные бригады были в полном составе: машинист, помощник, кочегар. Случись что с машинистом — помощник заменит.

Дикие места. На пустошах нет нормальной власти, здесь тот господин, кто сильнее. Не сравнить с тихой Он-нели.

Наконец — в который уже раз — топка была как следует прошурована и загружена, стрелка манометра подрагивала возле красной черты, и Макс отступил подальше в тендер. Здесь лучше продувало. Помощник машиниста — молодой курносый парень, любитель поговорить — последовал за ним. А машинистом был хмурый пожилой дядька, за все время на сказавший Максу и пяти слов.

— Мы взяли тебя только потому, что Псих за тебя попросил, — разглагольствовал помощник. — Неохота его обижать, блаженный он. А вообще-то у нас с пограничниками мир и сотрудничество, о контрабандистах мы сообщаем… если они жадные, ха-ха. Но у тебя, я вижу, ничего нет. Давно на мели?

Макс кивнул. «Буду валить все на амнезию», — подумал он. Но помощник и не ждал развернутого ответа.

— Наша дистанция заканчивается в Габахе, — говорил он. — Это уже сурганская территория, но задворки, конечно. Промышленные такие задворки. Дыму и копоти много, удовольствия мало. Если хочешь устроиться получше, тогда тебе дальше надо, в самый Тангол или еще какой приличный город. Там точно работу найдешь. Псих говорил, ты механик?..

Макс кивал. Плевать было помощнику на него и на Психа, он просто чесал язык. Болтуну довелось попасть к такому машинисту, из которого двух слов клещами не вытянешь. Вот ведь невезение. А болтать просто так, в пустоту, неинтересно, слушатель нужен.

Еда была: Псих дал на дорогу кулек с пирожками, похвастав, что сам испек. Наверное, это случилось не меньше недели назад — пирожки были сильно пожилые, но хоть без плесени. Окна бить такими пирожками… Рискуя обломать зубы, Макс насыщался, пил воду из жестяной фляги, слушал курносого помощника и поглядывал по сторонам. Оннельские лесные ландшафты давно пропали, поезд шел по ковыльной степи. Иногда показывалась рощица, выжившая в низине или пересохшем русле, проплывала мимо и исчезала позади. Путь здесь был проложен прямо, как кратчайшая линия, соединяющая две прямые, и лишь по сносимым ветром вбок паровозным дымам можно было понять, что в Сурган идет не одиночный поезд — мечта бандитской шайки, а охраняемый караван.

Целый час были видны холмы на горизонте, затем скрылись. Снизив скорость, состав прогрохотал по мосту над широким руслом бывшей реки. Внизу петлял ручеек. Проехали селение — с десяток бедных домишек, темных от старости и кособоких от ветхости. Чем тут живут люди, да и зачем? Пересекли по насыпи обширную ложбину с ржавыми остовами нефтяных вышек. Понятно: нефть исчезла, почва просела, нефтяники переквалифицировались, а путейцам головная боль — восстанавливать, по сути заново прокладывать участок пути.

География — великая наука. Макс вдруг вспомнил момент, когда он это понял. Под ядовитым взглядом школьной географички он тогда мучительно пытался вспомнить, куда же впадает Влтава, не вспомнил и под хохот всего класса выдал ответ: в Дунай. Целую неделю этот Дунай был хитом, пока наконец одна дура не оттянула все насмешки на себя, разыскивая на лабораторном химическом столе ион гидроксония. Тут уж была всеобщая истерика.

Не самое приятное воспоминание, но Макс и ему обрадовался. «Моменты истины» с неожиданно пробуждающимися воспоминаниями о прошлой жизни случались с ним и в Гомеостате, здесь они не стали чаще, зато теперь из неизведанных глубин памяти всплывали целые куски, а не бессвязные обрывки. Быть может, со временем удастся вспомнить все, вспомнить себя настоящего?

Разум подсказывал: вряд ли. А если чисто теоретически это возможно, то лишь спустя столько лет, сколько люди не живут. Здесь не Гомеостат, здесь люди смертны. Окончательно и бесповоротно смертны. Центрум — нормальный мир, и смерть в нем — дело серьезное, а не какая-то еженедельная неприятность.

«А вдруг я и здесь через пять дней умру-воскресну?» — подумал он, испугавшись. Подумал еще и отверг эту мысль. Вряд ли такое возможно. Это ведь не свойство человека, а свойство мира. Люди же в основе своей везде одинаковы.

На этом он был вынужден прервать размышления — пришло время шуровать в топке и кидать уголек.

На закате остановились у какого-то разъезда набрать воды и угля. «Здесь развилка, — объяснил курносый помощник. — Налево — в Сурган пошла ветка, направо — в Краймар». Заправлялись долго. Преогромный паровой механизм высыпал в тендер три ковша угля, подняв такую пыль, что превратил бы Макса в чернокожего, не будь он и без того чумазым до невозможности. Механизм назывался паровой лопатой, а Макс вспомнил другое его название: экскаватор. Пропустили курьерский поезд из Краймара, мчащийся в одиночку, без охраны, если не считать за таковую две блиндированные платформы с тупыми рылами пулеметов, прицепленные к голове и хвосту поезда. Словоохотливый помощник машиниста немедленно сообщил, что в каждом вагоне краймарского экспресса сидят штатные стрелки и что жалованье поездной бригаде идет ой-ой какое, однако он ни за что не променял бы свои не столь большие, но верные деньги на златые горы, если довеском к ним идет пуля в печень. «Я что-то не видел никаких бандитов», — сообщил Макс. — «Еще бы! — воскликнул курносый болтун. — Они что, дурные? У нас караван!»

И вновь пошла работа: бери больше, кидай дальше. Специфика пустошей — вечная проблема со сменой паровозов и паровозных бригад. Пустоши обширны, да и небезопасны. Есть артезианская скважина, завезено топливо — уже хорошо. А людям придется потерпеть.

К рассвету Макс вымотался так, что едва держал лопату. Наверное, поэтому на него не произвели большого впечатления огромные домны, горы угля и целый лес дымящих фабричных труб. Город был серым, придавленным задымленным небом, и люди с землистыми лицами выглядели тем, кем были: двуногими придатками к дымящей и лязгающей индустрии.

Приехали. Сурган.

* * *

Рассвет. Прохлада. Ева спит. Сергей рыбачит.

Вот чего ему не хватало все эти недели занятий по освоению профессии контрабандиста! Удивительного было предостаточно, а вот простого человеческого счастья явно недоставало. Плевать, что нет спиннинга. Там, где полчища рыболовов еще не научили рыбу уму-разуму, сойдет и примитивнейшая «таежная снасть» — блесна, леска да высокая банка из-под тушенки в роли безынерционной катушки. Леску и парочку тяжелых блесен-колебалок Сергей давно уже нашел на чердаке коттеджа, превращенном, как водится, в хранилище всякого пыльного хлама. Нашел и прибрал к рукам, потому что зачем же пропадать добру? Может пригодиться. Не весь же Центрум состоит из пустынь — наверное, там встречаются и водоемы. Блесны пришлось почистить от ржавчины мелкой шкуркой, а вот с леской едва не вышла промашка. Вовремя сообразил: лавсан в Центруме не жилец. В конце концов удалось найти моток тонкой нихромовой проволоки — плохо, конечно, но лучше, чем ничего. Для глупой непуганой рыбы сойдет. Только осторожно надо, не то порежешь ладонь до кости.

А банка из-под тушенки была свежая — только вчера открыли.

Что вы себе думали, коллеги-контрабандисты, — Сергей Коханский вам приготовишка и балласт? Дудки. Кое-чему и он обучен. Может, например, исправлять ваши промахи со снабжением — пищи-то с собой взяли всего ничего, да и ту большей частью оставили в бронепоезде. Обстоятельный маньяк Иван Шаповаленко долго ржал бы, узнай он о продуктовом обеспечении экспедиции.

Правда, будь рюкзачки чуть тяжелее — лежать бы им на дне озера. Не спасли бы. И с этими-то еле-еле доплыли до берега.

Зато не покалечились в момент приводнения, отделались ушибами. Можно сказать, повезло.

Пока выбирались на берег и сушились, наступил вечер. Ева ругалась. Сергей просушил спички и запалил костерок. На закате его пришлось превратить в дымокур и спать в дыму, спасаясь от гнуса. Снились кошмары. Раз за разом Сергей соскальзывал с крыла самолета и с воплем летел вниз, растопырившись лягушкой, а за ним кувыркались дрова. Не сон, а издевательство.

Честно говоря, он встал ни свет ни заря только потому, что не выдержал бы дальнейшего повтора таких сновидений. Глупо все-таки устроена психика: пока шел по крылу, не боялся, ну почти не боялся, а вспомнишь — мурашки по коже и сердце выпрыгивает. Что-то тут природа не додумала.

Размышляя таким образом, Сергей продирается сквозь росистые кусты, переходит на новое место. Из озера вытекает речка, тут мелкий каменистый перекат, а за ним, кажется, есть глубина. Попробовать?

Удача! Стальная проволока дрожит, банка рвется из рук. Сергей, пятясь, отступает в лес, выволакивая на пологий берег рыбину. Не сорвалась! Рыбина пляшет, ей не хочется быть пойманной, но шансов у нее нет. Ох и странная же рыбина!..

Голова — во! Серьезная башка, только безмозглая. Зубищи — как у пираньи. Удивительно, что проволока устояла. Чешуи нет, как у сома. Только хвост нормальный, примерно как щучий.

Хорошая добыча, килограмма на три.

В копченом виде она будет еще лучше. Жаль, соли нет, растворилась соль в озере. Ладно, и так сойдет. Голодная смерть больше не грозит, копченая рыбина не протухнет ни сегодня, ни завтра. За этот срок, и чем раньше, тем лучше, надо выбраться из леса. Лучше всего, наверное, двигаться вдоль речки, она вроде на юг течет…

А торчащее над озерной гладью хвостовое оперение дровяного самолета еще долго будет озадачивать туземцев, если они сюда заглядывают. У аламейских пограничников стало одним самолетом меньше.

Ева точно не расстроится из-за этого.

Плохо, что нельзя уйти Проходом — не открываются тут Проходы. Ева вчера пробовала, аж жалко ее стало. Терпела, сколько можно, мучилась, а потом плюнула и даже в кусты не побежала, только крикнула: «Отвернись!». Дурацкое место Оннели, дурацкая аномальная зона, самая большая в Центруме… Разлеглась корявым осьминогом, щупальца во все стороны, и не поймешь, где тут можно открыть Проход, а где лучше и не пробовать… Понятно, почему черные воины Старца сумели так легко выдавить отсюда пограничников, — те просто не слишком держались за Оннели, тут им и работы почти нет. С какой стороны ни глянь — никчемная страна, задворки мира. Если бы не Макс, кому пришло бы в голову наведаться сюда?

Да и Макс хорош! В смысле, хорош покойный Федор, что вытащил Макса из Гомеостата! Не было, что ли, другого пути в Центрум, кроме как через Оннели?

Наверняка есть такой путь, надо было просто не лениться искать. А то — нашли одну лазейку и рады! Лазейка-то дрянь.

Ладно… Вернуться к биваку, выпотрошить рыбину, пристроить ее на рогульках над костерком, а в огонь напихать сырых веток — дело пяти минут. Ева спит. Кашляя от дыма, Сергей наблюдает за процессом — не спанья, понятно. Копчения. Здорова тушка, часа полтора будет коптиться. Зато двое суток не придется заботиться о еде.

Тихо-тихо приближаются люди. Сергей не видит их, он занят, и глаза слезятся от дыма. Четверо лесных гостей одеты в черное, не хватает только закрытых лиц для сходства с ниндзя. У одного из них в руках охотничье ружье, у остальных — винтовки.

Они подходят совсем близко. Нарочитый кашель главаря выглядит просто издевательством. Просыпается Ева, оборачивается Сергей. Все ясно без слов: сопротивление бесполезно.

— Пограничники, — утвердительным тоном сообщает главарь. Голос строг, в нем нет издевки. Надо полагать, Старец казнит пограничников со всем уважением к их достоинству.

Ева энергично оспаривает выдвинутый главарем тезис. Они говорят слишком быстро, Сергей понимает со второго слова на третье, но смысл спора ясен. Главарь указывает рукой на торчащий из воды хвост самолета. Ева отвечает возмущенной тирадой.

Затем главарь приказывает пленникам встать и идти. Кто бы отказался от такого предложения?

— Куда? — только и спрашивает Сергей.

— На суд Старца. Пограничников он казнит. — Главарь жестом дает понять, что единственно достойным орудием казни пограничников, по мнению Старца, является кол.

— Мы не пограничники! — настаивает Сергей.

— Старец решит, кто вы такие, — следует ответ, и Сергею споро вяжут руки за спиной. Еве тоже.

Рыба остается в едком дыму потухающего костра. Завтра ее найдет какой-нибудь лесной зверь и ошалеет от радости.

Идти пришлось недолго: сделав крючок по лесу, вскоре вышли к реке ниже переката, где полчаса назад Сергей выловил рыбину. Здесь пленники были посажены в лодки. В другое время Сергей непременно удивился бы и начал острить: это были примитивные каноэ, обшитые корой, совсем как в индейских романах Фенимора Купера. И весла были канойные, выструганные из деревяшек, с перекладинами, как у заступов. Все-таки забавно, что в разных мирах человеческая мысль изобретает одни и те же штуки. То ли они самые оптимальные, то ли головы у людей устроены одинаково…

Лучше бы они были устроены так, чтобы изобрести непротекающую посудину! Сергей сидел в луже.

А река, как он решил, тоже была дурацкая. Несколько километров плыли по практически стоячей и, вероятно, глубокой воде, затем услыхали шум порога. По мнению Сергея, такой порог можно было пройти даже на пироге из коры, но черные «ниндзя» вытолкнули пленников на берег и — раз-два, взяли! — перетащили плавсредства ниже препятствия, попутно вылив из них воду. После чего добрый час «лопатили» по очередному сонному плесу.

Следующий порог был поспокойнее, его прошли на плаву. Каноэ, где неестественно прямо, как статуя, сидела Ева, удачно обогнуло все камни, а каноэ Сергея царапнуло бортом один да еще едва не опрокинулось, пропрыгав по валам лагом. Сидевший позади черный воин шумно перевел дух.

— Чайник, — сказал ему Сергей по-русски. — Воды не чувствуешь. Утопишь нас — Старец тебя самого на кол посадит.

Он был убежден, что на любом речном пороге дал бы этому ниндзя сто очков вперед, и даже понимал, в чем тут дело. Тогда, на Кольском, он — спасибо медведю — случайно прошел в Центрум и обратно, после чего на время приобрел необыкновенную способность к учебе. А чему учиться в водном походе, кроме как прохождению порогов? В конце похода его пересадили на место капитана и правильно сделали. Не подкачал.

Наверное, Сергей еще бы что-нибудь сказал, но тут же получил несильный, однако вполне чувствительный удар веслом плашмя по голове: заткнись, мол. «Ниндзя» наверняка не знал русского языка и ориентировался на интонацию. «Нигде не любят критику», — пробормотал, вздохнув, Сергей. Само собой, пробормотал тихонько, чтобы не огрести еще разок по кумполу.

Бежать, пока не поздно? Со связанными за спиной руками далеко не убежишь, да и Еву нельзя бросить. Придется, как видно, повидаться со Старцем, предстать, так сказать, пред ясны очи. Интересно, на кого он похож? Наверное, ему лет девяносто пять, если не сто десять, и у него Паркинсон, Альцгеймер и просто маразм. А также, само собой, астма, спондилез, ревматизм и геморрой. Такие ископаемые трилобиты обычно не страдают избытком доброты. А если ему не больше семидесяти, то он, наверное, похож на какого-нибудь генерала из банановой республики, распираемого чувством собственной значимости и жестокого вследствие скрытых комплексов. Он тут царек, а на такой должности недолго и подвинуться слегка умишком а-ля Ваня Грозный. Лучше уж Паркинсон…

А «ниндзя» все гребли. Безнаказанно кусалась мошкара. Сергей отплевывался и корчил гримасы, чем, кажется, только привлекал кровососов. Вскоре последовал еще один обнос препятствия и новый тихий плес. На мысу причалили.

Обоих пленников довольно грубо выдернули из пирог. Похлопав по прикладу винтовки, один из черных дал понять: не надо глупых шуток вроде попытки побега, будьте паиньками, не то мы тоже пошутим… Один пошел вперед, другой толкнул Сергея в спину: топай, мол. И топали по лесу добрый час, пока не оказались на старой вырубке. Среди обомшелых пней в окружении нескольких уцелевших сосен стоял приземистый бревенчатый дом, длинный, как амбар богатого хозяина, и с узкими окнами-бойницами. Скорее даже не дом, подумал Сергей, а этот… блокгауз. Можно держать оборону.

«Блокгауз» был окружен домишками поменьше, тоже бревенчатыми, проконопаченными мхом, шаткими хибарами, какими могут быть только временные жилища, и даже землянками. Вились дымки. Целый партизанский поселок. В одну из пустующих землянок и втолкнули пленников. Рук не развязали.

Некоторое время пленники молчали. Сергей сидел в неудобной позе, тупо уставившись в стену. Он не сразу заметил, как зарозовел и слабо засветился воздушный круг перед Евой — небольшой, около метра. А она, сказав «чш-ш», заставила Проход закрыться, улыбнулась и прошептала:

— А хорошо, что аномальная зона — осьминог. Мы между щупальцами. Это хорошо. Это — жизнь.

— Уйдем? — прошептал в ответ Сергей.

— Ага, и потом начинай все сначала? Уйдем только в самом крайнем случае. Попробуй-ка ты открыть Проход.

Сергей попробовал — тщетно.

— Что-то ты расхрабрился, бесстрашная твоя душа, — тихо сказала Ева. — Может, попробуешь испугаться?

— Напугают — испугаюсь, а так — извини… Не выходит. Ты-то долго сможешь терпеть?

— За час, пожалуй, ручаюсь.

— Хорошо, что у женщин не бывает простатита, — пробормотал Сергей.

— Что?

— Да так, ничего. Подождем. На Старца посмотрим. Если он любопытный, то долго нам здесь не сидеть. Вообще-то ты можешь попроситься до ветру, резерв у нас есть. Когда мне покажут кол, я точно испугаюсь. Представлю себя этаким леденцом на палочке — и готово.

— Будем надеяться. А пока есть время, подумай вот о чем: не кажется ли тебе, что наша операция развивается… как-то не так?

Сергей пошевелил связанными руками. Вот гады, связали на совесть.

— Вообще-то этого трудно не заметить…

— Я не о том, — сердито сказала Ева. — То, что мы тут сидим, — осечка, случайность. Если бы пуля не пробила газогенератор, мы спокойно улетели бы отсюда, и никакие черные нас не достали бы. Но вот смотри: мы долго ехали на дрезине и не встретили никого. Случайность. Я знаю, ты скажешь: очень вероятная случайность, вдобавок Тигран заранее узнал, что «Грозящий» ушел к Белому хребту. Ладно. Захват бронепоезда прошел образцово-показательно — тоже случайность? И это ладно. Можно поверить, учитывая фактор внезапности и незнакомство экипажа с карамельным жуком. А вот дальше…

— А что дальше? — сказал Сергей. — Ночной атаки не было — не решились… Да черт, они же перепугались до полусмерти, паника была! Их небось до утра начальство в чувство приводило!

— Допустим. А быстрый успех переговоров?

— А наш козырь? Пограничники хотели скорее вернуть себе «Грозящий».

— А то, что переговоры вел не кто-нибудь, а сам Брюхно, нарочно прибывший для этого из Ахтыбаха? — прищурилась Ева.

— Он такая большая шишка? — осведомился Сергей.

— Достаточно большая.

— Ну, решил лично возглавить… Чтобы разрулить ситуацию быстро и тихо. Чтобы над пограничниками не ржал весь Центрум. Авторитет — тот же капитал.

— Как у тебя все просто! А вот у меня, представь себе, сложилось впечатление, что Брюхно только вел переговоры, а командовал ими со стороны пограничников кто-то совсем другой.

— Это и так ясно, — сказал Сергей. — Брюхно телеграфировал со станции начальству и ждал ответа. Отсюда и перерыв в переговорах. Отсюда же, кстати, и встречные требования пограничников.

— Возможно, эти требования — всего лишь маскировка. Ты хочешь сказать, что начальник штаба округа не имел полномочий от своего командующего решить все быстро и по-тихому? Что он доложил о своем провале в Главный штаб? Я ведь тебе говорила: пограничная стража Центрума — довольно рыхлая структура с большой автономией округов, а кое-где даже отдельных застав. Потеря «Грозящего» — проблема только Аламейского округа. Вопрос: с кем советовался Брюхно? Кому он передал наши требования? Кто на самом деле руководил переговорами? Не знаешь? Вот и я не знаю, хотя одна гипотеза у меня есть. Нехорошая такая гипотеза…

— Может, поделишься?

— Рано, — отрезала Ева. — Я пока не представляю себе, как ее проверить. Зачем тебе вникать в бабьи домыслы? Лучше думай о текущем моменте.

— И не забудь испугаться, когда понадобится, — ворчливо закончил Сергей и замолчал.

Ева отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Полутьма — полутьмой, но всегда лучше подстраховаться даже в мелочах. А уж в крупном деле… Хороший мальчик этот Сергей Коханский, а самого главного еще не понял, тем и ценен. Никто, находясь в своем уме, не кладет все яйца в одну корзину. Никто не планирует одну операцию, имея возможность спланировать и вторую, резервную.

Но Сергею знать об этом незачем. Пусть считает, что один работоспособный проводник «фирмы» действительно «в лавке остался». Так будет лучше.

И пусть не вздумает расслабиться — его способности адреналинового проводника первого рода очень даже могут понадобиться.

Глава 13. Лесной Старец

Краймарский экспресс подкатил к пассажирской станции Пулахты, имея ярко-алый флаг на паровозе. Всякому было понятно, что он означает и почему должен быть виден издалека, так что экспресс тотчас был окружен вниманием любопытных зевак. Бродя вдоль вагонов, они считали пулевые прострелы, цокали языками. А к третьему вагону, частично бронированному вагону первого класса, где проводник вовсю размахивал таким же алым флажком, неспешной рысцой устремились санитары с носилками и полицейские.

Первым сняли раненого пассажира. Тот громко стонал. Затем из вагона извлекли мертвое тело и также унесли на носилках. На перроне послышались разговоры: «Стрелок?» — «Вроде да». — «Наш?» — «Не-е, краймарец». — «Что ж, его здесь похоронят?» — «А я почем знаю? Может, набальзамируют и вернут в Краймар». Следом за носилками появился немолодой, хорошо одетый господин, тоже явно не местный. Был он тощим, чуть сутулым и все время морщился, как будто страстно желал почесаться и не решался делать это на людях. А может быть, просто был не в настроении. Судя по хорошей трости, саквояжу дорогой кожи с монограммой и серебряной часовой цепочке — коммерсант средней руки в деловой поездке. Указывая на него глазами, проводник быстро-быстро зашептал что-то на ухо полицейскому. Тот кивнул и, уважительно козырнув, попросил сутулого господина задержаться буквально на одну минуточку.

— В чем дело? — недовольно спросил тот на хорошем оннельском с классическим краймарским прононсом.

— Прошу прощения, некоторые формальности для протокола… При отражении бандитского нападения на поезд вы действительно повели огонь из пулемета после гибели пулеметчика?

— Действительно. Это нарушение?

— Вообще-то да, — заулыбался полицейский. — Но… побольше бы нам таких нарушителей. Разрешите узнать, с кем имею честь беседовать.

Худой господин вынул из внутреннего кармана бумажник, протянул стражу порядка документ.

— Динор Таго, представитель «Оннельско-краймарской лесной компании». Деловая поездка.

— Прекрасно, прекрасно… — Пролистав документ, страж порядка вернул его господину. — Следуете в столицу?

— Да, но завтра. Сегодня у меня инспекция наших предприятий в окрестностях Пулахты. Еще будут вопросы?

— Да. Расскажите, пожалуйста, о нападении. Чья банда? Где напала?

Динор Таго равнодушно пожал плечами.

— Чья банда, не знаю и не интересуюсь. Думаю, вам лучше знать. Где конкретно напала — тоже не знаю, об этом лучше спросить у паровозной бригады. Время — на рассвете. Нападавших было десятка полтора-два, не больше. Насколько я понял, они разобрали путь, надеясь вызвать крушение. Но машинист успел остановить поезд. Я свалился с полки и проснулся, ну а дальше вы знаете. Помогал стрелкам держать бандитов на расстоянии, пока ремонтная бригада чинила путь.

— Попали в кого-нибудь?

— Двоих убил точно, сам видел. Остальных мы убедили залечь в канаве и не высовываться.

— Где вы научились так ловко обращаться с оружием?

— Я начинал как инкассатор. Потом закончил Краймарскую финансово-промышленную академию, но обращаться с оружием — это как плавать. Если надо, вы мгновенно вспомните, как это делается. Чемпионом не станете, но этого и не требуется.

— Понятно… — Страж порядка с готовностью закивал, но свои сомнения сохранил при себе. Натренированным нюхом чуял: что-то с этим господином не так.

— Что везете с собой?

— Смену белья и деловые бумаги.

— Валюта?

— Имею платежное обязательство, выданное Оннельским государственным банком и небольшую сумму наличными на дорожные расходы.

— Откройте ваш саквояж, пожалуйста.

Со скучающим видом Динор Таго распахнул перед полицейским саквояж. Содержимое полностью соответствовало сказанному, за исключением полотенца, мыла, зубного порошка, новомодной патентованной зубной щетки для путешествующих, бритвы и помазка.

— Благодарю вас, — проронил полицейский. Все-таки с этим пассажиром было что-то не так, но что? Интуиция — недостаточное основание для того, чтобы пригласить краймарского гостя в участок и подвергнуть обыску. — Счастливого вам пути и доброго здоровья.

— И вам не болеть, — равнодушно отозвался Динор Таго, защелкивая застежки саквояжа. — Между прочим… где здесь мужская уборная? В моем вагоне унитаз разбит пулей, а я не привык… вы понимаете?

Теперь полицейскому стало все ясно. Подозрения оказались беспочвенными: господин из Краймара просто-напросто терпел нужду, оттого и выглядел так, будто топтался на иголках. Объяснив Динору Таго, как найти уборную, полицейский выкинул его из головы.

А господин Динор Таго скорым шагом направился в указанном направлении. Закрывшись в кабинке, он не стал расстегиваться, а вместо этого принялся яростно чесаться. Едва не подвывая от удовольствия, он долго скреб шею, руки, ноги, подмышки и спину, где мог достать рукой. Где не мог — чесался тростью.

Чесоточный проводник очень эффективен. Но быть им — проклятие.

Выйдя из уборной, господин Динор Таго, он же Кирилл Денисович Швец, прямиком направился на привокзальную площадь, где выбрал наименее облупленный экипаж и быстро сторговался с извозчиком. Последний мог себя поздравить: ехать всего ничего, а содрать с приезжего удалось столько, что за эту сумму любой пулахтинский извозчик согласился бы трижды прокатить щедрого седока вокруг города. Но когда извозчик, вспомнив о совести, вознамерился было удлинить путь, попетляв по переулкам, седок ткнул его тростью в спину:

— У меня мало времени, любезнейший. Везите прямо.

Извозчик покорился. Три минуты спустя седок расплатился с ним возле лучшей в Пулахте гостиницы «Три сосны».

Собственно, эта гостиница была единственной в городе. Прочие — так, постоялые дворы.

Название привирало: сосен перед фасадом гостиницы, росло две — от третьей, засохшей в прошлом году, ныне остался лишь пень. Динор Таго хмыкнул и вошел внутрь.

Там он быстро снял номер первого класса — второй этаж, северная сторона, балкон, ванна, сезонная скидка и никаких клопов, — после чего позвонил в колокольчик и недовольным голосом потребовал к себе управляющего. Тот предстал через пять минут.

Господин Динор Таго предъявил ему правое запястье. Управляющий изменился в лице. Динор Таго сложил пальцы правой руки в сложный знак, которому позавидовали бы масоны высокого «градуса». Управляющий повторил эту процедуру.

— На дворе трава, — негромко проговорил гость по-русски.

— Нья трьявье дрьёвья, — еще тише отозвался управляющий.

— Понял, — сказал Динор Таго. — Давайте говорить по-оннельски.

— Я хорошо знаю краймарское наречие, — сказал управляющий по-краймарски.

— Тем лучше. Удобно ли здесь разговаривать?

Управляющий выглянул в коридор.

— Удобно. Однако, с вашего позволения, я посоветовал бы отойти к балкону, пустить воду в ванной и не беседовать громко.

Краймарский управляющего был безупречен, даже слишком безупречен. Как у учителя. Эрго: управляющий не был природным краймарцем. Пока тот ходил пускать воду, Динор Таго напрасно гадал, какая из земных наций могла дать человеку внешность оннельца в сочетании с индокитайским акцентом. Хотя… почему индокитайским? Похожий акцент мог быть у выходца из горных кланов Клондала. Но — тоже нет. Вероятнее всего, управляющий был иномирянином, но не с Земли.

Интересно, откуда? А не спросишь. Во-первых, бестактно. Во-вторых, никто не отменял мудрое житейское правило: меньше знаешь — крепче спишь.

Динор Таго усмехнулся про себя. Эта максима точно не для него. Задача офицера Особого отдела Главного штаба пограничной стражи — знать как можно больше. В идеале — всё про всех. И предвидеть события на неделю раньше, чем они случаются.

Идеал, однако, недостижим, на то он и идеал.

— Хорошо ли добрались? — спросил управляющий.

— С приключениями, — ответил Динор Таго, не пожелав вдаваться в подробности. — Вы получили радиограмму от Сведенборга?

— Вчера. — Управляющий почтительно наклонил голову. — И вчера же вечером ответил. Об искомом объекте удалось узнать следующее. Он находится в полицейском розыске за убийство и побег и вчера рано утром прибыл сюда из Тупсы кочегаром на паровозе. До установления контакта с объектом последний успел покинуть Пулахту и направился в Сурган также в качестве кочегара. Железнодорожники просто охамели, особенно здесь, в Оннели. Что хотят, то и творят… Само собой, это мое неофициальное мнение.

— Железнодорожники везде железнодорожники, — философски заметил Динор Таго. — В какой-то мере они наши союзники, но с кем им союзничать там, где нас нет и не должно быть?

Управляющий вымученно улыбнулся. Гость изволил пошутить. Попробовал бы он поработать тут, в резидентуре пограничной стражи, корча из себя управляющего убыточной гостиницей! Считается, что пограничники ушли из Оннели, и для любого местного обывателя это такая же истина, как дважды два — четыре. Обыватель склонен верить в то, во что верят другие обыватели. А пограничники никогда не уходят. Они просто меняют методы работы.

Все равно контрабандистов здесь не ловят — место уж очень не рыбное, — и незачем держать заставы. В Оннели у пограничников совсем другие дела.

Но нелегальное положение подчас вяжет по рукам и ногам.

Так думал управляющий, а Динор Таго думал о другом. Будь у него портативная, но дальнобойная рация, ему не пришлось бы трястись в поезде полторы тысячи километров и косить из пулемета бандитов. Увы — в области дальней связи Центрум мог предложить лишь немногое. Ну, скажем, нормальный приемопередатчик с амплитудной модуляцией у оннельского резидента, спрятанный на чердаке гостиницы. Для радиоаппаратуры на электронных лампах пластмасса не нужна, тут только стекло, фарфор и металлы, но габариты получаются — ого! В карман не сунешь, разве что в объемистый и очень тяжелый за счет электрических батарей чемодан. И это еще шедевр по сравнению с искровыми передатчиками, забивающими эфир дурацким шумом!

— Что еще? — спросил Динор Таго.

— Объектом интересовался некий тип, судя по всему — контрабандист с Земли. — Управляющий профессионально дал четкий словесный портрет. — Предположительно китаец. Объект улизнул от него так же, как и от нас, после чего и сам контрабандист ушел от наблюдения. Отбыть в Сурган он не мог, значит, либо залег на дно, либо вернулся на Землю.

— Если вернулся, то и черт с ним, — проворчал Динор Таго. — Но если он объявится — примите меры. Он способен поломать всю игру. Пусть исчезнет. Ясно? Меня еще интересует судьба двух разнополых контрабандистов, прилетевших в Оннели на самолете. Они где-нибудь объявились?

— Так точно. В окрестностях Тупсы. Видимо, сели для разведки и дозаправки. Опрометчивый поступок. Однако сумели взлететь. С тех пор сведений о них не поступало.

— Запросите… ну, сами знаете кого. Эти двое не лишние в игре. Окажите им содействие… незаметно. Вы меня поняли?

— Так точно, понял.

Ничего-то ты не понял, подумал Динор Таго. И не надо тебе понимать. Просто делай свое дело.

— И последнее: мне придется воспользоваться вашей радиостанцией. Когда у вас следующий сеанс?

— Как обычно, в полдень по местному времени.

Динор Таго вытянул за цепочку из кармана часы-луковицу, щелкнул крышкой.

— Значит, через два часа я вас покину. Уйду Проходом, нет времени трястись до Сургана курьерским. Если будет интересоваться полиция — я уехал за город, больше вы ничего не знаете.

— Сделаю.

Как только управляющий удалился, Динор Таго содрал с себя сюртук, жилетку и принялся яростно скрестись.

Ожидание в землянке затягивалось.

— Зябко, — передернув плечами, пожаловался Сергей.

— Я заметила, — процедила Ева.

— От земли холод идет… А твой мир — он холодный или жаркий?

— А твой?

— Ну да, ну да, понимаю… Он всякий. Есть Антарктида, а есть и Уганда. Но в среднем? Вот Центрум — в среднем теплый мир. Парниковый эффект после распада жидких углеводородов, да?

— Зачем спрашиваешь, если знаешь?

— Да так… Приятно поговорить о тепле, когда зубами стучишь.

— Так ты от холода ими стучишь? А я думала…

— Индюк тоже думал. Ты где-нибудь здесь Проход видишь?

— Ну ладно, — смягчилась Ева. — Признаю, ты не сдрейфил. А я скоро не выдержу: или уйду Проходом, или описаюсь. Ты бы лучше помолчал, терпеть мешаешь.

— Я подумал, что нам тут зябко, а те трое сейчас в бронепоезде живьем пекутся. На броне небось яичницу жарить можно.

— Потерпят! Ребята стойкие.

— То ребята, а то Алена.

— И она будет терпеть, раз напросилась. Водой обольется, там ее целая цистерна. Ты не о них думай, ты о нас думай. Мартыша видел?

— Чего?

— Не чего, а кого. Мартыша. Между второй и третьей хижинами слева от большого дома. Там бревно лежало, на нем сидели черные. Видел?

— Ну?

— С ними был мартыш. Такое существо. Они здесь пришлые, как и мы. Попали когда-то в Центрум невесть из какого мира и прижились. Слыхала о них много, а вижу впервые. Умные зверьки, вроде даже разговаривать умеют. Разум, готовый проснуться. Безобидны и беззащитны к тому же. Ну, ясное дело, обитать им приходится в таких местах, где их никто не обижает. То есть чаще всего там, где людей никаких нет.

— Ну и что? — спросил Сергей.

— А то, что Старец, возможно, не такой уж ретроград, каким его считают. Будь он слепым поборником дремучей старины, мартышей не потерпел бы. Однако они живут здесь и не боятся. Наверное, черные их даже подкармливают. Значит, Старец не уничтожает то, что, по его мнению, не наносит никому вреда. Он слывет справедливым, а без терпимости к беззащитным и безвредным какая справедливость? Усек? Мы тоже должны держаться этой линии: мы не пограничники и не шпионы, на власть Старца не посягаем, вы борцы за светлую жизнь, мы вольные торговцы, от нас вам будет польза, давайте дружить семьями…

— Это поможет? — хмыкнул Сергей.

— Это даст нам шанс, — веско сказала Ева.

Будь Сергей один, он давно ушел бы Проходом — накрутил бы свою психику, навоображал бы кровавых ужасов, и все получилось бы. Никто не упрекнул бы. Но Ева без крайней необходимости не уйдет. Ей нужен Макс. Не для «фирмы» нужен — для себя. Уйти на Землю означает потерять еще минимум трое суток и сделать шансы на успех операции совсем иллюзорными. По доброй воле Ева на это не согласится. Влюбленные женщины бывают разными, но влюбленная решительная женщина — это гибрид стенобитного тарана и вколоченного по самую шляпку гвоздя с зазубринами, который так просто не выдернешь. Тяжелый случай.

А Проход у нее розовый, гламурный… Эклектика какая-то. Ева и гламур — это как мороженое с горчицей или боевой томагавк со стразами.

Поразмышлять об этом подольше не получилось: в землянку вошли двое черных. Может, они плохо умели рулить в речных порогах, но на нехватку физической силы пожаловаться не могли. В одну секунду пленники были грубо поставлены на ноги и принуждены идти туда, куда ведут.

Вели в «блокгауз». Дневной свет резал глаза с отвычки. Скрипнула дверь за спиной, и резь прекратилась. Внутри царил мягкий полумрак. Толстые столбы с грубой резьбой подпирали потолок, как в жилище древнего норманнского ярла. И так же, как у норманнов, стояло на возвышении тяжелое кресло с грубой резьбой. Не было лишь длинного стола: здесь не пировали, здесь вершили суд.

И еще: вряд ли за спиной сидящего ярла располагался занавес из плотной темной ткани. А за спиной Старца он был.

Цирк, зло подумал Сергей, когда его вместе с Евой бросили перед Старцем на колени. Наверное, законы жанра везде одинаковы.

Старец был величествен. Крепкий старик с длинными седыми волосами, расчесанными на прямой пробор, кустистыми седыми бровями и седой бородой до пояса. Если бы не резкие морщины и не пронзительные глаза — совсем Дед Мороз.

— Мы привели этих людей, о Справедливый, — прозвучал за спиной сиплый голос одного из черных воинов.

С минуту длилось молчание — Старец изучал пленников.

— Кто этот молодой мужчина, похожий на нас, и женщина с носом как клюв? — прозвучал неожиданно глубокий звучный голос. — В чем их вина?

— Они пограничники.

— Мы не пограничники! — запротестовал было Сергей и вместе с кратким приказом молчать получил по шее.

— Вам будет предоставлена возможность высказаться, — возвестил Старец. — Пусть говорят мои дети.

— Они прилетели на большой крылатой машине, — наябедничал сиплый. — Машина упала в Верхнее озеро. Мы нашли их на берегу.

— Они одеты как пограничники, — заявил Старец после паузы. — На крылатых машинах, испускающих дым, летают только пограничники. Два довода за казнь. Что можете сказать вы, незваные пришельцы? По-моему, я слышал, что вы не пограничники? Кто же вы тогда?

— Вольные торговцы, — сказал Сергей, надеясь, что слушатели поймут его оннельский. — Пограничники называют нас контрабандистами и всячески препятствуют нам. Они — наши враги, как и ваши. А одежда… что одежда? Она удобная, почему бы нам не носить ее?

— Если вы торговцы, тогда где же ваши товары? — вопросил Старец, и за спинами пленников одобрительно зашушукались черные: вот это, мол, поддел! От Старца ничего не скроешь, он под землей на сажень видит!

— Дай я скажу, — бросила Сергею Ева и возвысила голос: — Да, на самолетах в этих краях летают пограничники. И это был их самолет. Но почему ты решил, что пограничники отважились бы летать над твоими владениями на этой табуретке? Они хорошо знают, кто такой Старец. Неужели ты не столь мудр, как о тебе говорят? Ведь пограничники — это одно, а их вещь — совсем другое. Разве самолет — зубной протез, чтобы быть неразлучным с хозяином? Разве вещь и ее хозяин не могут расстаться?

— Значит, вы воры, если украли крылатую машину, — заключил Старец. — Или разбойники, если отняли ее силой. Дети мои! Какое наказание установлено у нас для воров и разбойников?

— Смерть! — с воодушевлением грянули голоса из-за спин пленников.

— Правильно, смерть. Это справедливое наказание. Но только в том случае, если преступление совершено из корысти или по злобе. Что еще вы можете сказать в свою защиту, люди, упавшие в озеро? Говорите кратко, ибо кратка жизнь человека и тонка нить, отделяющая бытие от небытия.

Ева просто кипела. Видно было, каких усилий стоит ей говорить спокойно и без брани. Сергей решил быть начеку и вмешаться, если что. Ощущение дежа вю стало просто мучительным. То ли кто-то рассказал Старцу, как должен вести себя суровый судья в земных приключенческих романах а-ля «Сердца трех», то ли дедуля изобрел велосипед и не подозревал о том.

— Разве отнять у врага — преступление? Это захват трофеев. Разве заставить врага пойти на уступки — преступление? Это военная дипломатия. Мы взяли за горло пограничников Аламеи, захватив их бронепоезд… узкоколейный.

— «Грозящий»? — проявил осведомленность Старец. А Сергею почудился шепот за портьерой.

— Да, «Грозящий». Мы, контрабандисты с Земли, захватили его и заставили пограничников пойти на наши условия. Нам нужно было как можно скорее попасть в Оннели. У нас нет нужных вам товаров, но они могут быть… в будущем. В данный момент мы просто ищем одного человека. Он наш товарищ, и он в беде. Если вы знаете что-нибудь о нем, умоляю, скажите! Его зовут Макс…

На сей раз Старец, остановив речь Евы движением руки, надолго замолчал. Повисла благоговейная тишина, и в ней Сергею опять почудился шепот. Кажется, и занавес за спинкой резного кресла чуть заметно шевельнулся. Или его колыхнуло ветром?

Да нет, не ветром… Неоткуда взяться сквозняку.

— Трудно разобраться, — молвил наконец Старец. — Я буду говорить с этими людьми. Оставьте нас одних.

— Но… — предерзко от растерянности начал было один из черных, и Старец величаво поднял руку.

— Оставьте нас одних. Тут особое дело.

Он даже не повысил голос. Незачем было повышать. За поспешно удалившимися черными хлопнула дверь.

И вновь колыхнулся черный занавес. Из-под него на карачках выполз щуплый белобрысый юноша с очень бледным лицом и насмешливыми глазами.

— А ну-ка, дед, — негромко обратился он к Старцу, — слезай с трона. Надоело, поди. Ступай к себе, полежи, не засни только.

Никогда в жизни Сергей не был за кулисами и не видел, как вошедшие в роль актеры выходят из нее назад в обыденность. Теперь он наблюдал это воочию. Из Старца будто вынули затычку, выпустив воздух. Всю величавость как рукой сняло. Был грозный судия — стал заурядный старикашка из тех, что пьют кефир и ругают собес. Благодарно — благодарно! — кивнув юнцу, Старец с усилием покинул кресло, отцепил фальшивую бороду и, приволакивая ногу, удалился за занавес. А юнец тут же занял его место, иронически поглядывая на пленников и, как видно, наслаждаясь эффектом. На вид ему было не больше восемнадцати, и он мог бы сойти за младшего брата Сергея.

— Ну что уставились? — сказал он. — Старца никогда не видели? Думали, это дедуля? Не всему, что видишь, можно верить. Вставайте, хватит коленки протирать. Вы не пограничники, и казнь вам не грозит. Может, и общий язык найдем. Вы что, правда захватили бронепоезд?

Ева кивнула.

— Какими силами?

— Впятером.

— Впятером?! Однако! Я всегда говорил, что пока стоит Центрум, в нем будут случаться чудеса. Расскажешь мне, как вам это удалось?

— Я расскажу, — вмешался Сергей. — Я все расскажу, а ее ты отпусти ненадолго. Ей… надо. Она вернется, даю слово.

И поймал ее взгляд, благодарный и мученический одновременно.

— Ладно, — кивнул юноша. — За занавес прямо и направо, там найдешь. Стой, куда ты, женщина, дай хоть руки тебе развяжу…

Вечером того же дня Макс, кое-как отмывшийся от угольной пыли у водокачки, нанялся обслуживать преогромный пресс для выжимки масла.

Пришлось пока остаться в Габахе, где сухой ветер с пустошей гонял по улицам угольную пыль, где над островерхими крышами домов нависали доменные печи, а от фабричных дымов не было видно неба. Дальше вглубь Сургана поезда водили местные паровозные бригады — оннельцы-паровозники не брались столковаться с ними насчет дармового кочегара. Не беда, решил Макс, осматривая местный индустриальный ландшафт. У кого есть руки, голова и знания, тот здесь не пропадет.

Надлежало, правда, в трехдневный срок зарегистрироваться в миграционном контроле и заплатить за регистрацию установленную пеню — процедура, обязательная для всех иностранцев. Но деньги на регистрацию еще предстояло заработать.

Что не так просто, если из всех языков Центрума владеешь только оннельским. Что такое Оннели, с точки зрения жителя более развитой территории? Дыра, захолустье. Географическое недоразумение.

В первый же час пребывания в Габахе у Макса сложилось ощущение: в Сургане думают над тем, как исправить и это, и другие географические недоразумения. На станции стоял под разгрузкой эшелон с пушками. Почти все служащие в городе были одеты в однообразную, хорошо пригнанную форму и, судя по всему, очень ею гордились. На привокзальной площади из жестяного репродуктора выпрыгивали звуки бравурного марша. Так и хотелось выпятить грудь, а заодно и челюсть, и начать печатать шаг.

Ать-два! Ать-два! По брусчатой мостовой протопал взвод солдат с винтовками на плечах. Издали, временами перебивая марш, доносились словно бы раскаты грома, и далеко за лесом труб, то скрываясь в дыму, то вновь показываясь, медленно полз по небу длинный, как колбаса, дирижабль, производя, как видно, учебное бомбометание на полигоне.

Макс постоял у проходной одной фабрики, затем у другой. Нет, это не для него… Ему нужно небольшое частное предприятие, лучше всего по ремонту какого-нибудь транспорта. Паровые экипажи в городе он заметил сразу, а бегали и другие, снабженные то ли газогенераторными, то ли газовыми двигателями. В них Макс разбирался слабо, однако надеялся ликвидировать свою техническую отсталость в кратчайший срок.

Увы — куда он ни обращался, везде получал пренебрежительный отказ. То ли хозяевам не был нужен техник, то ли им не был нужен чужак, неспособный двух слов связать по-сургански. Вечерело. Из фабричных ворот, как из дырок в муравейниках, полились потоки рабочих с усталыми серыми лицами. В пивных стало людно. И тут Максу наконец повезло.

Толстый владелец маслодавильни с грехом пополам владел оннельским языком.

— Давить масло, понял? — Он кричал, воображая, наверное, что так его лучше поймут. — Жать, давить. — Он показывал руками. — Большой-большой пресс. Согласен? А регистрация есть? Нет? Ха-ха. Тогда половина жалованья. А если и ночевать не имеешь место, тогда треть и спать здесь. Согласен?

— Согласен, — сказал Макс. А что еще оставалось?

— Тогда приступай прямо сейчас. Две смены в сутки, понятно? Две. Твоя смена — ночь. День спать, ночь работать. Хорошо работать! Плохой работник — иди гуляй, дрянь. Хороший работник — работай, молодец. Идем, буду показывать.

Пресс был гидравлический и очень большой, с приводом от парового движка. Ожидая увидеть обыкновенный винтовой пресс, Макс был приятно удивлен. В его обязанности входило обслуживание пресса — движком занимался другой рабочий, совмещавший функции техника по обслуживанию и кочегара. Дело казалось простым: лопатой загрузить до черты рапсовое семя, включить механизм и следить, как масло льется тонкой струйкой в большой бидон сквозь мелкосетчатый фильтр. Наполненный до краев бидон закрыть крышкой с защелкой, откантовать к стене и подставить новый. После щелчка ограничителя давления поднять поршень, извлечь жмых, прочистить фильтр — и повторить процедуру.

Ничего сложного, а к духоте и одуряющему запаху масла можно и притерпеться.

В углу на промасленном грязном матрасе дрых дневной давильщик, мычал во сне и дергал ногами. Наверное, ему снилось, что он бежит без оглядки в такую страну, где не выращивают никаких масличных культур. Не останавливая процесса, Макс добыл из кладовки скипидар и прошелся ветошью по всем липким поверхностям. Далее поколупал ногтем похожую на вагонное колесо таблетку жмыха и нашел, что выход масла можно увеличить. Остановив ненадолго пресс, подтянул дребезжащую передачу, поменял прокладку в муфте. Отлучившись к движку, осмотрел его и понял: потянет. Внимательно исследовав чугунные стенки цилиндров пресса, не нашел раковин. После чего заново отрегулировал ограничитель.

Теперь таблетки жмыха приобрели каменную твердость, а остаточного масла в них не хватило бы и на то, чтобы приклеить к столу муху. Макс работал до утра, наполняя бидоны и приглядываясь к механизму. В голове зрели идеи усовершенствования, но они требовали остановки процесса хотя бы на сутки и, следовательно, нуждались в одобрении толстяка-хозяина.

Тот заявился с рассветом, настороженный, как ищейка, готовый заметить любую небрежность нового работника и ткнуть в нее носом. Осмотрел бидоны, заглянув в каждый, сосчитал их и сказал: «О!» Заметил изменение режима работы пресса, ковырнул ногтем жмых и снова сказал «О». Обратил внимание на чистоту и сказал «О-о!», уважительно подняв вверх сардельку пальца.

— Очень хорошо, очень!

И благосклонно выслушал соображения насчет дальнейших усовершенствований. Однако ничего не сказал и жалованье умелому работнику не прибавил. Над Габахом вставало солнце, похожее на вывалянный в пыли яичный желток. Когда хозяин пинком и бранью поднял с матраса спящего, Макс тут же занял его место. Не успел дневной давильщик приступить к работе, как Макс уже спал. Ему снилось, что он свободно проходит из мира в мир, и это так же легко для него, как легко маслу протечь сквозь сеточку.

Между ним и стеной висел Проход, только никто его не видел.

— Значит, карамельные жуки, — задумчиво проговорил юный Старец, теребя изображающий бородку пушок. — Очень полезные насекомые, очень. Хочу таких. Следующая партия — мне, договорились? Хорошо заплачу. Хотя если они тут размножатся… Плохо. Не в наших традициях. Народ держится за старые обычаи, а Старец — десятикратно, потому народ его и поддерживает. Всякий болван воображает, что в стародавние времена жилось лучше, чем теперь, тьфу! — Юноша сморщился. — Приходится соответствовать.

— Рабочих особей выпустить на противника, а матку и приплод уничтожить, — пожал плечами Сергей. — Делов-то… И никакой экологической катастрофы.

— Тогда улей одноразовым получается… Но все равно — давайте. Куплю.

— Жуки точно будут, если будет Макс, — сказала Ева. — На Земле мы не знаем локализаций, выводящих прямо сюда, так что путь до Оннели долог и небезопасен для человека нашей профессии. Думаю, прямой Проход с Земли мог бы открыть сюда только Макс. В Гомеостате он должен был стать универсальным проводником небывалой силы.

— Это только предположение, — покачал головой юный Старец. — И потом, у меня нет вашего Макса.

— Мы знаем, что нет. Вчера он предположительно был в Пулахте, а где сегодня, кто знает? Предугадать его перемещения невозможно, придется идти по следу. Мы отстаем от него больше чем на сутки.

— Надеетесь, что он еще в Оннели?

Ева вздохнула.

— Надеемся… Старец.

Юноша хихикнул.

— Ничего, называйте меня Старцем, я привык. Мое настоящее имя вам знать незачем. А насчет вашего Макса — зря надеетесь. Если вы рассказали правду — а врать мне я никому не посоветую, — то ваш Макс, скорее всего, покинул Онне-ли. Конечно, ему лучше всего было бы скрыться до поры где-нибудь на хуторе, а еще лучше у меня, но он ведь взрослый младенец, если я правильно понял. Всего третий день в незнакомом мире — ну точно младенец, кто же еще? Любопытство погонит его дальше — может, в Аламею, может, в Сурган, может, в Краймар, а то и в самый Клондал. Двинулся бы он из Тупсы на север или на восток — тут еще могли бы быть варианты, но уж если он заявился в Пулахту, то, надо думать, неспроста. Спорю на что угодно, его уже нет в Оннели.

— Ты отпустишь нас? — осторожно спросила Ева.

— Не только отпущу, но и дам провожатых — если, конечно, мы придем к соглашению. Мне нужно ручное автоматическое оружие, это раз. Легкие минометы — это два. Само собой, нужны боеприпасы к тому и другому. Медикаменты — это три. Несколько ульев с карамельными жуками — четыре. Для начала пока хватит. О дальнейшем поговорим позже. Платить буду частично государственными казначейскими билетами, частично золотом. Можете прямо в Оннели обратить их в нужные вам товары. Но много не запрашивайте, рассержусь!

— Мы не связываемся с оружием, — покачала головой Ева. — Чересчур рискованно. Но если у нас будет Макс…

— Макс, Макс!.. — раздраженно бросил юноша. — Сколько мне еще слушать про этого вашего Макса? Имя-то какое… тьфу! У вас пока нет Макса. Желаю удачи в его поисках, но я реалист. Что вы можете предложить мне без Макса?

— Медикаменты — да. А по оружию — лишь техническую документацию и образцы. Кроме того, самолет пограничников, что упал в озеро. Я думаю, его можно поднять. В худшем случае можно спасти и использовать газогенераторный двигатель.

— Самолет и так мой, — махнул рукой юноша. — Не предлагай мне то, чего у тебя нет. Значит, говоришь, техническая документация и образцы?.. Ладно, годится и это, если никак нельзя иначе. Изделия мне скопируют, я умею убеждать. Что еще можете мне предложить?

— Хороший театральный грим с Земли, — сказала Ева. — Старец… в смысле, тот, что ушел отдыхать, должен быть убедительнее. Так, как есть, — халтура для невзыскательных зрителей, уж прости.

Ай да Ева, подумал Сергей. И она заметила!

— А тут взыскательных зрителей и не бывает, — ухмыльнулся юноша. — Народ темный, крестьяне из глубинки. Но да, ты права. Значит, еще и грим. Буду ждать. С дедами вообще беда, — пожаловался он. — Этот дед уже четвертый за три года. Ничего, послушный, только борода никуда не годится. Первый был хорош, да убили его. Я тогда совсем мелкий был, ну и допустил по глупости промах, не уберег… Второй оглох на старости лет как пень, перестал слышать, что я ему шепчу, околесицу нес, ну я ему и дал отставку. А третий сам умер, от старости. Недолговечный народ эти старики. А главное, приближенных каждый раз менять приходится — ну, тех, кто поумнее. И жалко бывает, а ничего не поделаешь. Мне-то до старости еще ой-ой сколько, а Старец народу нужен… Слушай, а может, мне загримироваться? Говоришь, земной грим хороший?

— Да, но требует умения обращаться с ним, — встрял Сергей. — Можно, правда, накрыть голову капюшоном, но вот голос… Ты извини, но тренироваться надо.

— Это точно, — вздохнул юноша. — Ладно, оставим пока как есть. Надоел мне этот ревматик, сил нет. Горшка за собой вынести не может, а кому выносить? Мне, конечно. Он — Старец, я — служка… — Он подмигнул, давая понять, что его слова не надо принимать всерьез.

— Можно я задам еще один вопрос? — сказала Ева. — Только обещай не обижаться, ладно? В каком возрасте ты… ну это… начал карьеру Старца?

— В четырнадцать. А что?

— Просто немного странно, что ты выбрал эту дорогу.

— А куда мне было деваться? — с обидой сказал юноша. — Понимаешь, я гений. Это не хвастовство, это факт. Когда остался без родителей, просился к железнодорожникам — не взяли. Просился к пограничникам — тоже не взяли. Учиться в университете — и мал еще, и денег нет. Нигде меня не брали, разве что в батраки. Ну, постранствовал я немного, пригляделся к жизни и понял, чего в ней не хватает: справедливости. И пускай справедливость у каждого своя — у меня она такая, что народ доволен. Я мешаю властям обижать его. Тут, конечно, пришлось найти нужный образ — кто послушает шкета? Первый год был самым трудным, ну а дальше дело пошло. Власти меня боятся, знают, что я могу с ними сделать, если захочу, а пограничники мне в Оннели не нужны, торговать мешают, долой их. Правда, тех ужасов, что мне приписывают, на самом деле и десятой части не было…

— И все-таки: если бы мы были пограничниками?.. — спросил Сергей.

— То вы бы ушли, меня не спросясь. Разве я не знаю, где стоит этот лагерь? Иномирянин отсюда уйдет задолго до того, как почувствует кол в прямой кишке, а уроженца Центрума пограничники сюда и не пошлют, не дурные. Вы ведь не ушли из землянки только потому, что знали: всегда успеете. Верно? Ну вот, угадал… Ладно, хватит нам болтать. Сейчас я позову деда, он покличет людей и объявит, что вы ни в чем не виновны и должны быть отпущены. Вещи вам вернут — кроме самолета, конечно… Только не уходите в свой мир на виду у моих людей — мне не нужны толки. Привезете товар — тащите его в ближайший лесной массив и разжигайте дымный костер, по нему вас найдут и ко мне доставят.

— Ты не возьмешь с нас слово молчать о том, кто ты есть на самом деле? — Ева не сумела скрыть удивление.

Юноша поглядел на нее с доброй иронией:

— Зачем? Болтайте сколько хотите. Можете добавить, что у меня три глаза и клыки в локоть длиной. Кто вам поверит?

Глава 14. Туда и обратно (1)

Опять целый час шли лесом — теперь в обратном направлении, от лагеря Старца к реке. Слова о том, что конвой не нужен, черных не убедили. Четверо провожатых были предупредительны, осторожны и непреклонны: Старец сказал — значит, так тому и быть. Ослушаться Старца было для них хуже, чем проглотить живую гадюку и заесть шершнями.

Но теперь Сергей сел в каноэ за рулевого и на порогах показал класс слалома. Трое черных были в восторге, четвертый же, по виду — старший, буркнул им, чтобы учились, однако, оставшись наедине с Сергеем, обозвал его самоубийцей.

Зато Ева подзуживала: давай, мол, давай! Чем раньше отвяжемся от провожатых, тем лучше. Время дорого, и нечего терять его на обнос препятствия, которое можно пройти по воде. Подумаешь, зальет черных с головы до ног, эка трагедия! Обсохнут. А что до судов, то все равно в каждом каноэ сидит лишний дармоед, пусть вычерпывает воду.

Остановились перед непроходимым порогом. Старший из черных указал на еле заметную тропинку.

— По ней до моста. Железная дорога. Направо станция, до заката дойдете.

Махнул рукой на прощание, и черные отчалили.

— Мы ведь не потащимся к той станции? — сказал Сергей. — Через Землю ближе, верно?

— Смотря куда… — Ева пребывала в задумчивости. — В Пулахту через Землю совсем не ближе, а нам туда и надо. Как иначе узнать, куда черти понесли Макса? Идем. Умеешь прыгать на ходу в поезд?

— Вообще-то ни разу не пробовал.

— Научу.

Если хочешь приключений, подумал Сергей, свяжись с влюбленной решительной женщиной. Только приключения эти рано или поздно кончатся травматологическим отделением или кладбищем.

А то и кладбища никакого не будет. Растащат звери косточки. Или свихнешься навсегда — тоже удовольствие ниже среднего.

Дошли до моста, двинулись вдоль железнодорожной однопутки. Ева приложила ухо к рельсу и, поднявшись, отрицательно помотала головой. Но рельс был блестящий — значит, по этому пути регулярно ходили составы. Очень даже живоносная артерия для такого захолустья, как Оннели. И наплевать, что рельсы, если посмотреть вдоль них, были не вполне параллельны друг другу и ерзали, если пихнуть их ногой. Кажется, здесь не обращали внимания на подобные мелочи.

Солнце только-только достигло наивысшей точки. Перспектива шлепать по шпалам до заката вгоняла в уныние. Через полчаса Сергей решил, что он не прочь поучиться у Евы прыгать в поезд на ходу. Не так уж много времени прошло с последнего межпространственного путешествия, чтобы иссяк повышенный талант к обучению. Жаль только, что придется освоить это искусство в один прием, без тренировок и практикумов…

Подумал об этом — и бросил. Пугаться раньше времени — только плодить Проходы без толку. Мучило другое. Наконец Сергей подал голос:

— Ты говорила, что пограничники слишком легко пошли на наши условия…

— Ну? — отозвалась Ева.

— Тут тебе виднее, я пас. А ты заметила, какая штука висела над домом Старца? Нет? А кто-то упрекал меня в ненаблюдательности — мартыша, мол, не разглядел…

— Я тебя не упрекала, — сказала Ева.

— А я тоже наблюдательный, только замечаю другое. Над крышей висела антенна на стеклянных изоляторах, растянутая между деревьями. Равносторонний треугольник, кажется, из настоящего антенного канатика. Дельтаантенна. Я такие видел, у меня одноклассник один чудик был, радиолюбительством увлекался и радиоспортом, а на компьютеры плевал. Одну такую антенну мы с ним в Москве вешали между домами — сто шестьдесят метров в периметре! Чуть с крыши вверх ногами не полетел. Года два провисела антенна, пока ее не обрезали телевизионщики или еще какие вредители…

— Ну и что? — Ева не выглядела удивленной. — У Старца есть радиосвязь. Почему бы ей и не быть? Старец — продвинутый парень.

— Думаешь, эта связь для координации действий отрядов черных?

— А для чего же еще?

— Для связи в пределах Оннели гораздо лучше подходят длинные или средние волны, — просветил Сергей. — А тут — короткие. Периметр треугольника равен рабочей длине волны. А он у Старца метров тридцать, не более. Типичные короткие волны. Можно связаться хоть с Клондалом, хоть с другой стороной планеты, если там живет кто. Зато на относительно небольшом расстоянии могут быть «мертвые» зоны, понятно? Эта антенна не для связи в пределах Оннели.

Ева кусала губы.

— Ты думаешь, что…

— Ничего я не думаю, — оборвал Сергей. — Ты опытнее, ты и думай, кто издалека координирует Старца. Вряд ли он кого-то координирует — скорее координируют его. А у меня такое чувство, что мы участвуем в чужой игре.

— Это слишком. Возможно, мы просто не знаем всех игроков.

— А нам с того легче?

Ева разразилась энергичной — наверняка обсценной — тирадой на незнакомом языке. Затем вздохнула.

— Все равно. Нам в Пулахту. Нового разумного плана действий нет? Интуиция ничего не подсказывает? Значит, продолжаем операцию. Тс-с! Кажется, поезд идет.

Она вновь приложила ухо к рельсу.

— Ага, идет. Довольно медленно и как раз в нужном направлении. Значит, так. Если пассажирский — пропускаем его, там может быть охрана. Если товарный состав — прыгаем. По-моему, как раз товарный. Гляди на меня и делай так же, повторять не буду.

Сергей улыбнулся — она еще находила в себе силы шутить! Правду сказал Тигран: Ева — отличный парень.

Но не всю правду. Она не только парень.

Отломать бы ей клюв и приделать нормальный нос — отбоя от мужиков бы не было.

И дураки. Разве в клюве дело?

Все люки и дверцы в командирском вагоне «Грозящего» были открыты нараспашку, и все равно от духоты плавились мозги. Бронепоезд раскалился — хоть оладьи на броне пеки. В нем все еще пованивало скипидаром. Тигран Арутюнович сидел голый, то и дело отирая тряпкой пот с волосатого торса. Григорий, тоже голый, вел наблюдение. Дрожала степь в горячем мареве. Кривлялся над станцией Волдыри мираж — та же станция Волдыри, но в перевернутом виде. А больше — никакого движения.

— В сон клонит, — пожаловался Григорий. Борясь с дремой, он делал зверские рожи. — Пострелять, что ли, для бодрости?

— Лучше поспи, — сказал ему Тигран. — Я покараулю.

— Фиг тебе. Сейчас моя очередь. Сам спи.

— Я только что подремал, а всерьез не спится. Жарко.

— Ценная информация. Я и не заметил.

— И потом, Алену-то не ты, а я отсюда выставил…

— И я бы ее выставил, — буркнул Григорий. — Жалко девчонку. Тепловой удар — это не хухры-мухры. Глотнул бы спирта — и выставил.

Помолчали.

— Как-то там наши? — произнес Григорий и зевнул с прискуливанием. — Долетели ли?

— А я откуда знаю?

— Наверное, долетели. Иначе погранцы были бы уже здесь. С вещдоками и сожалениями.

— Только если самолет не упал в какой-нибудь глуши. Слушай, хватит, а?

— Самолет у них… Это ж не летательный аппарат, а насмешка над законами физики.

— Они долетели, — твердо сказал Тигран. — Они в Оннели. Вопрос только в том, нашли они Макса или пока нет. То же относится и к Кириллу. Значит, действуем как договорились: ждем минимум трое суток.

— А потом?

— Тоже как договорились. Ты отправляешься на Землю. Можешь не пьянствовать, я тебе открою Проход. Не исключено, что Ева с Сергеем уже там. Если да, ты возвращаешься, и погранцы получают назад свой бронепоезд. Если нет — ты тоже возвращаешься и врешь погранцам, что идешь ко мне, чтобы прекратить операцию. Будешь убедителен — они тебя еще на своем транспорте сюда подбросят. И тогда мы сидим здесь, сколько вытерпим.

— Учи ученого… А может, ты уйдешь, а я останусь?

— Не глупи. Ты пьяный проводник, а я адреналинщик второго рода. Кому легче уйти в случае чего? Если погранцы с дурна ума пойдут на штурм, ты и окосеть как следует не успеешь. Что тогда станешь делать — сдашься или подорвешь себя вместе с этой жестянкой на колесах? Не отвечай, не надо.

— Без меня ты замаешься не спать…

— Высплюсь перед тем, как тебя отправить. Только уж ты давай галопом, одна нога здесь, другая… тоже здесь.

— Учи ученого…

Не в традициях контрабандистов брать за хрип паровозную бригаду. Пусть в массе своей железнодорожники сотрудничают с пограничниками и местными властями, но как на Земле, так и в Центруме люди не подстрижены под одну гребенку, так что и среди путейцев встречаются полезные люди. Особенно в Оннели. Грубо давить на них — не всегда хорошая идея. Сергей прекрасно понимал это, но разве с Евой поспоришь? Через десять минут она уже знала, кто вел паровоз, увезший Макса из Тупсы, где теперь Псих (увы, в рейсе) и кому он мог сдать Макса с рук на руки. Последний пункт распадался на ветви.

Аламея? Сурган? Краймар? Как были три варианта, так и остались.

— Ничего не поделаешь, придется ехать в Пулахту, — вздохнула Ева, перестав щекотать ножом небритую шею машиниста. — Ты это, мужик, не серчай. Прости за дурные манеры. Экстренная необходимость. На вот тебе за беспокойство, жене подаришь.

Позолоченное колечко с фианитом утонуло в лапе железнодорожника и быстро перекочевало в карман. Что для землян дешевая бижутерия, то для обитателя Центрума подчас сокровище. Хоть перекопай всю планету, второго такого камешка не сыщешь ни в какой пегматитовой жиле.

— Руки-то опусти, — убрав пистолет, сказал Сергей помощнику машиниста. Тот по-мальчишечьи шмыгнул носом, помедлил в надежде, что и ему перепадет какая-нибудь компенсация за беспокойство, не дождался и вернулся в тендер колоть поленья. Как видно, совмещение функций помощника и кочегара было на железных дорогах Оннели в порядке вещей.

Сергей отобрал у него колун.

— Дай-ка я… А ты иди к топке. Слышь, старшой! Ходу прибавь.

Ева устроилась на дровах — вроде беспечная, а на деле контролирующая ситуацию. Сергей не посоветовал бы паровозникам дурить.

Спустя час ликвидировали отставание, а еще через полчаса состав шел уже впереди графика, но что толку? Стояние на разъездах съедало весь выигрыш во времени. Однопутка — она и есть однопутка. Стой, скрипи зубами, пропускай встречные составы. Вдобавок машинист принялся со вкусом рассказывать о крушениях, случающихся из-за превышения скорости на разболтанных рельсах, и не скупился на живописные подробности.

— Заткнись! — крикнула ему Ева. — Двигай по графику Пулахта скоро?

— Скоро.

— Выведешь нас на людей, которые знают, кому твой Псих передал того человека, — получишь еще один сувенир.

Машинист только засопел.

— Найдете того человека — убьете его? — поинтересовался помощник машиниста.

— Я тебя сейчас убью за такие слова! — вызверилась Ева.

Помощник вжал голову в плечи.

— Значит, не убьете? Он ваш друг? Это хорошо. Тогда я вам найду тех, кто может знать. Только… это… у меня тоже жена есть. Как насчет сувенира?

— Найдешь — получишь!

Кажется, помощник машиниста хотел попросить Еву показать ему украшение, но взглянул на нее и раздумал. К тому же получил назад колун, так как к тому времени Сергею надоело крушить поленья.

Стали попадаться деревеньки и возделанные поля — верный признак близости города.

— Что это за фигня растет? — поинтересовался Сергей, не в силах опознать культурную растительность. — Ведь не пшеница?

— Рапс, — ответила Ева. — Кормовая и масличная культура.

— Ага, понимаю. Минеральных масел в Центруме нет, поэтому для смазки используются растительные…

— Ничего ты понимаешь. Почти все это идет на экспорт. Конкретно — в Сурган. Он стоит на пороге дизельной революции. Родион рассказывал тебе о чертежах дизеля, которые мы переправили в Аламею?

— Рассказывал.

— Переправили-то мы чертежи в Аламею, но — зуб даю — сурганскому агенту. У них там еще до нас были прототипы дизелей, уж как они работали — могу себе представить! А мы им — отработанную конструкцию. Самая выгодная наша операция за последнее время. Видел бы ты, какие в Сургане построены маслохранилища! А все для чего? Топливо! В самом Сургане рапсом засеяно все, что только можно, народ недоедает, так сурганское правительство еще и на стороне рапсовое семя покупает…

— Зачем столько?

— У тебя голова есть? Вот и думай, зачем.

В Пулахте помощник машиниста вздумал было отправиться на поиски нужных людей в одиночку, да не тут-то было — отправился с Евой. Еще по учебе Сергей знал: если ей надо, это исключительно цепкая женщина. Неотвязный репей. Вернулась она со смешанными эмоциями, на горбоносом лице — и воскресшая надежда, и озабоченность.

— Сурган, — сказала она. — Макс вчера уехал в Габах, это уже сурганская территория. Мерзкий город. Возвращаемся. Через Землю быстрее.

— А что, на территории… м-м… «фирмы» есть локализация для Сургана? — спросил Сергей.

— Нет. Но я знаю, где есть. Постой… — Она начала понимать. — Ты хочешь сказать, что…

Вот, подумал Сергей. Она не подумала об этом. С Евой надежно, но не надо допускать, чтобы думала только она. Макс, Макс… Он один для Евы свет в окошке. Она ломится к цели, она вся настроена на цель, и не видит того, что сбоку и сзади. А там — Аркадий да Родион. Конечно, «фирме» Макс не помешал бы, но вопрос в цене. Найти и вновь привлечь к работе Макса, рискуя потерей практически всех проводников? Вряд ли босс пойдет на такой риск.

— …Ты хочешь сказать, что нам воспрепятствуют?

— Все может быть, — сказал Сергей. — Откуда мне знать, какие инструкции имеют охранники? Если нас захотят удержать силой — удержат. Куда мы уйдем с той территории — опять на Сухую пустошь? Или в Клондал? Нам это надо? А главное, куда бы мы ни ушли, вернемся-то мы все равно обратно! Бросалась собака на забор… Достаточно приказать охране не выпускать нас с территории — и никуда мы не денемся.

— Родиону я шею сверну, — мрачно посулила Ева.

— Помешают. Да и не даст это ничего.

Ева вздохнула.

— Понимаешь, — сказала она, — сегодняшний экспресс на Сурган уже ушел, а следующий — только послезавтра. Нельзя ждать.

— Согласен. А товарные составы?

— Тоже долго. Нам нужно отыгрывать время, а не наоборот.

— Тогда такое предложение: мы обращаемся к пограничникам и требуем содействия. Экстренный поезд или самолет — нам все равно.

— Тебе, видно, голову напекло. Какие пограничники? Мы все еще в Оннели.

— Да, верно… Это я сглупил. Хотя можно поехать в Ахтыбах… Нет, все равно много времени потратим.

— Значит, выхода нет, — подытожила Ева. — Возвращаемся. Можешь открыть Проход?

— Испугай меня — открою, — предложил Сергей.

— Тогда открою я — через полчаса. Пошли в тень. Давай сюда фляжку и достань где-нибудь еще воды.

Ева свинтила колпачок и принялась пить.

— Вставай, новенький! Тебе повезло. Тебе очень-очень повезло.

Макс только моргал спросонья. Над ним горой мяса возвышался хозяин — потный вследствие быстрой ходьбы. Он еще не отдышался, и слова клокотали у него в горле.

— Явишься прямо сейчас в миграционный контроль, спросишь… уф-ф… господина Филиаха, — булькал и дышал толстяк. — Отдашь ему вот этот документ. Получишь взамен временную регистрацию… уф-ф… и, наверное, выгодное предложение. Спасибо мне не говори, я на тебе тоже заработал. Ну, марш!

— Умыться бы, — попросил Макс.

— Так сойдешь. Сказано тебе: явиться к господину Филиаху прямо сейчас. Не теряй времени.

— А если я не явлюсь?

От удивления хозяин даже всплеснул толстыми, как ляжки, руками.

— Приведут под конвоем. Но уж тогда там с тобой совсем другой разговор будет. Пошел, пошел, дурья твоя голова! Уф-ф! Ты теперь у меня не работаешь, я уж и замену тебе нашел…

Действительно, в дверном проеме мыкался золотушный юнец, одетый в рванье, и с одинаковой опаской глядел на то на хозяина, то на пресс.

По всей видимости, Сурган не испытывал острого дефицита дешевой рабочей силы.

Пожав плечами, Макс взял бумажку с непонятными письменами по-сургански и печатью, узнал адрес и спустя четверть часа уже стучался в кабинет господина Филиаха.

— Вас зовут Макс? — Господин Филиах осмотрел протянутый документ и спрятал его в ящик стола. — Вы механик?

Сказано было по-оннельски почти без акцента.

— И механик тоже…

— У вас инженерное образование? Что кончали? Не стесняйтесь, мне вы можете смело сказать, что вы иномирянин, тем более что я это и так вижу. Ваш оннельский хуже моего. Вы прибыли к нам с Земли, конечно?

— Я из Гомеостата.

— Это земной город? В какой стране?

— Это мир.

Брови господина Филиаха сдвинулись на один миллиметр вверх.

— Впервые слышу. Но если так, то позвольте узнать цель вашего прибытия в Центрум.

Макс затруднился с ответом. Господин Филиах сделал попытку прийти на помощь:

— Искали работу?

— Нет… Просто один человек… провел меня сюда. На территорию Оннели. И пропал. — На всякий случай Макс решил умолчать о смерти Теодора. — Это только три дня назад было.

— Значит, вы не проводник?

— Простите?

— Вы не попытались вернуться в свой… Гомеостат?

— Я бы рад, но… — Макс развел руками. И сам не понял, солгал или сказал правду.

— Понятно. Вы пронесли с собой какие-нибудь товары?

— Только личные вещи.

Господин Филиах задумался. Задумался и Макс: до какой степени здесь надо откровенничать? Неожиданно проснувшиеся рефлекторные навыки — это, конечно, хорошо, однако лучше все же избежать драк и погонь. Но расскажешь всю правду как она есть — весьма вероятно загремишь за решетку «до выяснения».

Но господина Филиаха прежде всего интересовало иное:

— Значит, прошло всего три дня, и вы уже у нас? Не понравилось в Оннели?

Так ему и расскажи все, подумал Макс.

— Мне говорили, что в Сургане я легче смогу найти работу по специальности, — сказал он.

— И это действительно так… Вы уверены, что не были на территории Аламеи?

— Уверен.

— И не встречались ни с одним аламейцем?

— Послушайте, откуда я знаю? Я разговаривал с людьми только по-оннельски. Представьте, я выучил этот язык в первый же день.

На господина Филиаха это известие не произвело никакого впечатления.

— Скажите что-нибудь на своем родном языке.

— Что именно вы хотите услышать?

— Что вам в голову взбредет.

Ну хорошо… Этот разговор начал надоедать Максу Хотелось поспать, умыться и поесть чего-нибудь, а вместо этого его донимали вопросами. И все свое нарождающееся раздражение Макс вложил в длинную витиеватую фразу, в которой поместились и нелестные слова о Центруме вообще и Сургане в частности, и озлобленность на жизнь такую, и краткая, но чрезвычайно обидная характеристика господина Филиаха.

Тот покачал головой и был, по-видимому, слегка озадачен.

— Произнесите на том же языке фразу «маленькая птичка сидит на зеленой ветке».

Макс произнес. Господин Филиах поджал губы и сказал «гм».

— Что это такое? — Он развернул перед Максом захватанный руками чертеж.

— Планетарная передача, что же еще… — Макс не знал, как будет по-оннельски «планетарная» и произнес «планетная», но собеседник понял.

— Так. А это?

— Схема трансмиссии. Похожие стояли у нас на городских паровых омнибусах.

— Допустим. А как называется вот такой конструктивный элемент? — господин Филиах быстро нарисовал эскиз.

— Шпренгель, — ответил Макс на языке Гомеостата. Затем, сообразив, что собеседник не понимает, взял со стола карандаш и изобразил на эскизе эпюры напряжений. Господин Филиах кивнул.

— Каков достижимый на практике коэффициент полезного действия паровоза?

— Не выше двенадцати процентов. Обычно восемь — десять.

— Как бы вы выделили нафталин из каменноугольной смолы?

Возникла заминка: Макс понятия не имел, как будет по-оннельски «нафталин». Дождавшись разъяснений, покачал головой:

— Не знаю, я не химик.

Вопросы так и сыпались. На большинство Макс отвечал сразу, некоторые, вроде «найдите ошибку в этом чертеже», заставляли подумать. Через полчаса господин Филиах удовлетворенно кивнул:

— Вы нам подходите. Отправляйтесь сегодня же в Тангол, а оттуда в Цурх, это столичный пригород. Возьмите бумагу, по ней в седьмом кабинете получите направление, деньги на проезд и суточные. Желаю вам хорошо потрудиться на благо Сургана, останетесь довольны. До свидания.

— Простите… а регистрация?

— Вы уже зарегистрированы — сроком на десять суток. Направление — это и есть документ о временной регистрации. Смело предъявляйте его всем должностным лицам. Вид на жительство и разрешение на работу получите на месте. Мы не разбрасываемся квалифицированными кадрами, откуда бы родом они ни были. Мы даже платим небольшим частным предпринимателям за информацию об их работниках, могущих представлять интерес для великого Сургана. Ступайте сразу же на вокзал, вот вам мой совет.

— Но…

— До свидания.

Дальнейшие попытки узнать что-либо были бессмысленны. Получив в седьмом кабинете обещанное, Макс вышел на площадь, задрал голову к небу, где дым позволял изучать пятна на солнце без всяких копченых стекол, и чуть не плюнул. В дрянном городе и люди такие же. Хозяин продал его. Может, решил, что толика наличных денег в кошельке полезнее механика из сомнительной Оннели, а может, побоялся нарушить распоряжение властей. Ну и черт с ним. А что дальше?

Дальше-то что?!

Ехать в этот самый Цурх, ничего другого не остается. Хватит метаться по Центруму со скоростью удирающего от тапка таракана! Пора найти работу, осесть где-нибудь хоть на какое-то время… Почему бы и не в Цурхе?

В это самое время господин Филиах строчил бумагу в Государственное управление контрразведки. С документальной точностью, делающей честь его памяти, он изложил в документе свои вопросы и ответы Макса и завершил эпистолу фразой: «По моему мнению, это может представлять интерес».

После чего сложил исписанные листы в конверт, оттиснул печать на сургуче и вызвал фельдъегеря.

* * *

Мгновенно попасть из жары в холод приятно — но только не под ледяной дождь. Российская осень тщилась доказать то, что и так ясно: здесь не тропики.

И уж подавно не жаркий Центрум.

Завывал ветер, печально скрипели сосны.

Толкнув Сергея в спину, вслед за ним вывалилась Ева. «Гламурный» розовый Проход закрылся за ней.

Побежали в коттедж.

Принять душ, хорошенько поскрестись жесткой мочалкой, кинуть прелое камуфло на пол, нацепить что-нибудь цивильное — именно в такой последовательности. Еве — еще и накуриться всласть: ее сигареты размокли в озере и пропали. Затем перекусить, выпить большую чашку кофе и обсудить дальнейшие шаги.

Когда Сергей, выполнив первую половину программы, вышел из своей комнаты, Родион Романович уже ждал его в коридоре. Его приветствие было нелюбезным:

— Вижу, возвращение блудного сына состоялось…

Судя по тону, он с удовольствием сказал бы «сукина сына».

Хлопнула дверь, вышла Ева — в джинсах, футболке и с полотенцем на голове.

— Тут как тут, — прокомментировала она присутствие менеджера по кадрам. Тот усмехнулся:

— Может, пройдем в холл, поговорим?

— Лучше в столовую, — пробормотал Сергей. — Слона бы съел, бегемотом закусил.

Родион Романович укоризненно качал головой.

— Ты еще скажи: «Вот злонравия достойные плоды», — окрысилась Ева. — Стойте тут, я сейчас.

Она исчезла в своей комнате и через минуту появилась без полотенца на голове, с мокрыми растрепанными волосами, в ветровке и с рюкзачком за спиной.

— Куда это ты? — насторожился Родион Романович.

— Куда, куда… Все туда же! Сергей, ты со мной или как?

— Э-э… — Сергей не был готов к такому повороту.

— Решай сейчас!

— С тобой.

Ева уже неслась по коридору. Сергей устремился за ней. Странно: Родион Романович не кричал вслед и не делал попыток остановить беглецов.

Мокрый «форд» Евы все так же торчал на лужайке. Сергей едва успел прыгнуть на сиденье рядом с водителем, как Ева врубила газ. Кажется, она решила не жалеть ни себя, ни двигатель. Мотор взвыл. Швыряя из-под колес грязь, машина рванулась по лесной дороге мимо сосен, через мостик над оврагом, мимо клиники… к запертым воротам.

В будке скучал охранник, морда — поперек себя шире.

Ева нажала на клаксон. Охранник посмотрел на машину совершенно рыбьим взглядом и вышел на порог. Был он широк в плечах, поясе и ниже пояса — широк везде. Тип «пельмень». «Отворяй!» — бешено крикнула ему Ева, высунувшись из машины.

Тот покачал головой и сказал что-то — не разобрать из-за шума дождя.

— Что-о?!

Ева выскочила под дождь. Несколько секунд она орала на охранника, и Сергею показалось, что сейчас она набросится на него и сделает из «пельменя» котлету. Но нет — даже Тигран, и тот не отнесся бы пренебрежительно к такому противнику. К тому же в дверях будки показался второй охранник, демонстративно положивший пятерню на свой АКСУ.

Вне себя от ярости, Ева прыгнула на водительское место. Дала задний ход, резко развернулась.

— Не приказано нас выпускать… Ты был прав. Босс хочет лично накрутить нам хвосты. Теперь жди, когда он соизволит приехать. Может, завтра, только вряд ли. Может, через неделю. Он, гад, любит «педагогические приемы», я его знаю. Хрен с бугра!

— Предлагаешь ждать? — спросил Сергей.

— А что — ворота машиной выбить? Погляди на них получше. У меня не танк. Ладно… возвращаемся. Алену найдем.

— Кого?

— Алену. Только что узнала: она вернулась. Тепловой удар у нее был, ну, Тигран ее и выставил. Правильно сделал.

С визгом шин «форд» проделал обратный путь.

— Может, меня одного выпустят? — спросил Сергей. — Мне вообще-то отпуск полагается.

— Ага, выпустят! Жди. И что бы ты сделал один?

— Поискал бы способ вытащить тебя отсюда.

— Долго искал бы. Пойми, этот земельный участок — крепость. Иначе и быть не может. Что забраться сюда, что выбраться без санкции — нужна серьезная команда и техника. А попасть с территории через Проход можно только в два места Центрума: либо на территорию Аламеи, причем с вероятностью девяносто процентов окажешься на Сухой пустоши, либо в Клондал. А там мы давно не работаем, клондальские погранцы хорошо нас помнят… Что туда, что сюда — оно нам надо?

На крыльце коттеджа под козырьком ждал с постной физиономией Родион Романович.

— Приказ босса, — поторопился сказать он мокрой взбесившейся Еве, упреждая возможное членовредительство. — Не дергайся, вредно. Ты же знаешь.

Что такое знала Ева, осталось для Сергея тайной. Но женщина не стала уничтожать менеджера по кадрам ни морально, ни физически. Она просто прошла в дом.

— Не следует поддаваться общему безумию, Сергей Анатольевич, — сказал Родион Романович. — Командная игра — это нечто иное. Вы поймете это когда-нибудь.

Прав он был или нет, но его менторский тон выводил из себя. В Центруме ни разу не был, а туда же — учить… Прыщ на ровном месте! Универсальный бесполезный проводник! Холуй барский!

С каменным лицом Сергей вошел внутрь и сразу направился в столовую. Родион Романович — следом.

Обеденный час давно прошел, пожилой стряпухи нигде не было видно. Сергей молча открыл холодильник, нашел в нем батон вареной колбасы, отрезал кусок толщиной с хоккейную шайбу, стал есть без хлеба.

— Желудок испортите, — сейчас же предостерег Родион Романович, заняв место за тем же столом. — И пища не та, и настроение не то… Хотите быть здоровым — правильно питайтесь, а главное, держите себя в позитиве. Ева — женщина, что с нее взять. Ценный работник и прекрасный товарищ, — но женщина! Где у нее эмоции, там у мужчины должны быть мысли. Вам-то еще простительно, вы у нас человек новый, по сути еще практикант, но почему другие проводники с опытом не чета вашему поддались стадному инстинкту — это, честно вам признаюсь, выше моего разумения. Вернуть Макса Штейнгарта — хорошая мысль, правильная мысль, но какой ценой? Это ж надо было додуматься — захватить бронепоезд пограничников! Даже если дело выгорит — в Аламее нам, скорее всего, больше не работать. За нами — то есть за вами, проводниками — начнется теперь настоящая охота. Может, пограничники и сюда доберутся, они ребята способные… Охота была вам дергать тигра за усы! Глупо. Глупо и непрофессионально…

Сергей молча вернулся к холодильнику. Найдя завернутые в фольгу холодные котлеты, взял две, начал молча жевать. Нельзя было не признать: в словах менеджера по кадрам есть смысл, но…

Все дело в этом «но». Есть резон, а бывает на свете и то, что выше всех резонов. Наверное, бывает. Оно должно быть, иначе жизнь пресна и полубессмысленна.

И этот-то лощеный менеджер завлек его в контрабандисты посулами насчет интересной жизни! Тьфу.

Очень хотелось заявить: все, ребята, работа на вас мне не подходит, ваш пряник невкусен, я пас. Домой хочу, давно там не был, одних коммунальных платежей сколько накопилось… Квартира-то подождет, а вот место на подземной автостоянке можно и потерять, там насчет просрочек строго… Светка наверняка звонила много раз, да и Катька тоже. Хватит, отпускайте меня!

Наверное, отпустили бы — до ухода в Центрум за Максом и авантюры с пограничным бронепоездом. Теперь изменилась ситуация. Как минимум будут держать здесь до выяснения.

И это еще в лучшем случае.

Родион Романович все говорил и увещевал, напоминая Керенского, не зря в свое время прозванного главноуговаривающим. Два сапога — пара, только калибр разный. Сергей молча встал и пошел к себе — валяться и думать.

На его кровати сидела Ева.

— Я нашла Алену. Теперь она тут живет, Родион перевел ее к нам от охранников.

— Как она? — вяло спросил Сергей, переминаясь с ноги на ногу. После обеда, пусть и не слишком сытного, хотелось лечь.

— Оклемалась. Жива и зла — на себя и Родиона. Хочет в Центрум — сидельцев наших спасать. Родион ее не пускает. И носильщиков разогнал, чтобы не перед кем было стриптиз показывать. Я ее отговаривала, как могла.

— Отговорила?

— Вроде да. Взяла с нее слово, что она сначала посоветуется со мной, а потом уже будет действовать… А знаешь, мы с тобой тоже олухи. Ну, допустим, попали бы в Сурган, а что дальше? Сурган не Оннели, в нем миллионов сорок населения. Как искать следы Макса?

— В Оннели же ты нашла, даже дважды.

— Сравнил! В Оннели Макс был вроде ребенка, ничего же не понимал. Или полиция, или психушка, какие еще могли быть варианты? Но он учится. Если добрался до Сургана, значит, уже не совсем лопух. Намаялись бы мы с его поисками.

— Значит, сидеть без дела? — спросил Сергей.

— Значит, сидеть и надеяться на резервный вариант, — сказала Ева. — Кирилл Денисович отправился в Центрум раньше нас и в другое место — в Краймар. Думаю, он попал в Оннели почти одновременно с нами, а теперь направляется в Сурган, если уже не там. Наш вариант был шумным — его вариант тихий. Мы не только сами искали Макса — мы еще и в какой-то степени отвлекали на себя внимание пограничников. У него может получиться.

— А раньше сказать мне об этом — язык бы отсох? — недовольно пробубнил Серей.

— Обидно?

— А ты как думаешь?

— Не злись. Знала бы я тебя в начале операции так, как знаю сейчас, не стала бы темнить. Дерьмо-человечек не выйдет на крыло самолета с дровами, а ты вышел. Раскусить Старца — это, знаешь, тоже кое-чего стоит…

Она вдруг оказалась рядом с Сергеем и, закинув руки ему за шею, властно притянула к себе. Поцелуй вышел по-настоящему страстным, прежние по сравнению с ним были как черно-белое немое кино против 3D. Нет, так не благодарят за прогулки по крылу…

Сергей вдруг понял, что совсем не хочет спать, а хочет совсем другого.

— А Макс? — только и шепнул он, когда Ева тянула его к кровати.

— Думаешь, у него в Гомеостате женщины не было? Или женщин? Наверняка были. И у меня были мужики, он не сомневался, что они будут, когда уходил… Знаешь, мне надоело за ним гоняться. Пусть Кирилл за ним гоняется — «фирме» нужен сверхпроводник. А для себя я за ним гоняться не стану…

С этими словами она потянула Сергея еще настойчивее, и оба проводника обрушились на кровать.

А любовниками стали без слов.

Глава 15. Туда и обратно (2)

Проснувшись, Сергей обнаружил, что за окном темно, по жестяному отливу по-прежнему барабанит дождь, а на часах половина пятого утра. Правильнее сказать, половина пятого ночи, потому что ночь — это когда темно. Евы рядом не было — наверное, тихонько, чтобы не разбудить, ушла спать к себе. Странно… Нет, понятно! Тут психология. Ева переживает. Она взвешивает «за» и «против» и, наверное, размышляет, не был ли ее страстный порыв предательством по отношению к Максу. Странные существа эти женщины! Разве Макс не предал Еву сам, когда ушел в Гомеостат и не позвал ее с собой? Собачонка она, что ли, чтобы хранить верность хозяину?

Но эти мысли быстро ушли. Сергей разнежился. Честно признаться, ни со Светкой, ни с Катькой никогда ему не было так хорошо. Ураган, а не женщина, и притом не просто пантера и не просто акробатка. Кто сказал, что ласковый ураган — это оксюморон? Вы? Тьфу на вас, ничего вы не понимаете…

Спать не хотелось совершенно — хотелось найти Еву и продолжить. Остановило соображение: желала бы она продолжения — не ушла бы.

Повалявшись еще немного, Сергей решительно потянулся всем телом и встал. Весело насвистывая, принял душ, натянул джинсы и рубашку. Нашел в видеоколлекции «Догму» и «Житие Брайана», выбрал «Житие…», воткнул диск в плеер, уселся в кресло.

Еще бы пива выпить…

Наверняка оно имелось в изобилии и ассортименте в одном из холодильников в столовке, но тащиться туда было лень. Впрочем, хорошая комедия абсурда на экране расслабляет подчас не хуже пива.

А расслабиться было надо. За двое суток произошло слишком многое, и не поймешь — на пользу, во вред или просто без толку. Послушать Родиона, так однозначно во вред. Послушать Еву, так не все еще потеряно. А сам еще не решил.

Честный и недалекий бедолага Брайан на экране — вот кого Сергей напоминал сам себе. Сунуться в игру, не зная всех ее правил, — верх глупости. А ведь находятся такие дураки, причем в количестве громадном! Те, кто идет на войну, не зная, зачем она. Те, кто идет за политиками, держа в сердце их сусальный образ и воображая, будто среди них есть хотя бы один, кто служит народу, а не наоборот. Те, кто женится по страстной любви вопреки рассудку. Легионы и легионы недалеких бедолаг! Прав киношный граф Калиостро: человек хочет быть обманутым.

А ведь похоже, что большинство людей только так и может наполнить свою жизнь хоть каким-нибудь содержанием! Не думая о предстоящей им роли орудия в чьих-то руках, а то и просто разменной монеты.

Но если они остаются в живых и пытаются что-то понять, то перед ними с неизбежностью возникает конкретный вопрос: что теперь делать?

Получить взбучку от рвотного, как фильмы Тинто Брасса, Аркадия Михайловича и продолжать работать у него проводником? Уйти ко всем чертям из «фирмы» и попытаться забыть о множественности обитаемых миров? Задачка…

Родион ведь тоже прав: уйдешь — на старости лет сильно пожалеешь о том, что однажды лишь сунул кончик носа в неизведанные бездны — и отскочил в испуге.

А не отскочишь — может, и не доживешь до старости.

Выбирай.

Впрочем, эти мысли болтались пока где-то на заднем плане. Сергей просто смотрел кино. На уморительной сцене с Пилатом в дверь осторожно поскреблись. Не постучали, не вошли в незапертую комнату, а просто поскреблись. Коготками. Сергей не стал спрашивать «кто там?» — он молча подошел к двери и отворил ее.

Ева.

Он вопросительно молчал, догадываясь, что она не стала бы скрестись без причины. Полагая его менее догадливым, Ева приложила к губам палец.

Показала глазами: пошли, мол.

Спустились в кладовку. Меж стеллажей с покоящимся на них снаряжением нервно прогуливалась Алена.

— Долго вы, — проговорила она.

— Извини. — Ева тихонько засмеялась. — Пришлось немного помудрить с системой видеонаблюдения. Родион посмотрел вечером интересное эротическое кино, а сейчас спит, я надеюсь. Утром включит — а там кадры годичной давности, скука да порядок. Пока разберется, пройдет какое-то время. А нам много и не надо. У тебя как дела?

— Одна внешняя камера не действует. Инструмент есть. Но… я не знаю.

— И то хлеб. Давайте-ка прибарахлимся. Сережа, подбери себе ботинки по ноге, тапочки тебе не идут. Ну что стоишь, как поленом ушибленный? А… понятно…

— Родион — видел? — тихо спросил Сергей.

— А ты и не знал, что в комнатах стоят скрытые камеры? Ну вот, теперь знаешь.

Алена перестала осматривать стеллажи и начала с интересом прислушиваться. Сергей шагнул вперед.

— Значит… это был тактический прием? Все средства хороши, да? И ты… ты думаешь, Родион поверит, что ты забыла о своем Максе?

— Поверить, может, и не поверит, — рассудительно ответила Ева, — но на какое-то время расслабится. Уж во всяком случае до позднего утра. Я его знаю. Сережа, ты не должен злиться. Ты очень хороший, и если бы не Макс… ты понимаешь? Я перед ним в долгу, я должна его спасти. Вот такая я сука, на что угодно пойду ради него. Хочешь ударить меня — ударь, Сережа, только помоги…

Не было сил злиться на нее. И вообще не было сил.

Всюду обман! Каждая сволочь только и мечтает найти подходящего лопоухого дурака и поманипулировать им. Влюбленные женщины — не исключение.

— Помоги мне, Сережа…

Раздраженно дернув плечом, Сергей стряхнул руку Евы.

— Ну хочешь, я на колени встану? Вдвоем с Аленой у нас в Сургане нет шансов — втроем они уже есть. Тебе и делать-то почти ничего не надо будет, только открыть Проход, если что… Урино-проводник и стриптиз-проводник — это не команда. Без тебя мы никуда не годимся, не сможем рисковать…

Сергей молчал, тупо уставившись в одну точку.

— Сережа…

— Мы идем куда-нибудь или не идем? — нетерпеливо спросила Алена.

Ева сделала ей знак молчать.

— Сережа, ну что у нас с тобой могло бы получиться, а? Ты подумай. Мы такие разные, и потом, я старше тебя… Это был эпизод, просто кусочек жизни. Скажу честно, мне будет приятно о нем вспоминать. Подумай о Тигране, о Грише… они ждут. Подумай о Федоре, ты не знал его, но ведь он погиб ради Макса. Значит, есть смысл во всем этом? Ну прости…

…Нет, я все-таки дурак, думал Сергей во время пробежки впотьмах под ливнем. Дурак, ругал он себя, промокнув до костей в овраге с ручьем, превратившимся в бурный поток. Дурак, говорил он себе, ползя в грязи. И уж совсем ни во что не ставил себя, напрягая все силы, чтобы перекусить огромными кусачками стальные прутья в русле ручья под забором. Стонал, шепотом матерился — и перекусил.

И тогда завыла сирена.

Поезда в пределах Сургана ходили по расписанию, и притом именно ходили, а не тащились, будто увечные. В окне вагона так и мелькали холмы, аккуратные рощицы, чистенькие деревни и хорошо обработанные поля, иногда небольшие, а порой и до горизонта. Макс почему-то был уверен, что на доброй половине этих полей зреет рапс. Попадались и городки, издали заметные по дыму из фабричных труб.

Остановки случались редко и были непродолжительны. Несомненно, сурганские паровозы, тянущие пассажирские поезда, были снабжены конденсаторами пара. Не ахти какое усовершенствование, оннельские паровозы в большинстве своем были такими же, но у здешних локомотивов конденсаторы, похоже, не текли, и паровоз запросто мог пробежать свою дистанцию пути без частых промежуточных заправок водой.

Вообще всюду был виден порядок и радовал глаз. Что-то полузабытое, из детства… Макс напрягся, готовясь выжать максимум из ожидаемого проблеска памяти — и не дождался проблеска. Досадно, но закономерно… В таких случаях напрягаться вредно. Вспомнить — это ведь не выжать над головой штангу, это совсем другое.

Он стеснялся своих обносков и исходившего от них запаха масла. Другие пассажиры, тоже одетые, мягко говоря, не роскошно, но зато более опрятно, поглядывали на него с брезгливой неприязнью, а кондуктор потребовал предъявить не только билет, но и документ о регистрации. Узрев направление — козырнул и отстал. На Макса продолжали коситься с неодобрением, но никто не сказал худого слова. По-видимому, население Сургана отличалось не только трудолюбием и аккуратностью, но и законопослушанием.

Сидячее место в вагоне третьего класса оказалось достаточно удобным, чтобы вздремнуть без риска отсидеть себе мягкое место до полной нечувствительности. Хотелось есть и спать, больше ничего. На остановке Макс купил в ларьке сдобную булку с бутылкой лимонада и, употребив эту снедь по назначению, крепко уснул.

Поезд прибыл в Тангол ночью. Луна казалась замухрышкой в свете ярких фонарей, звезд не было видно совсем. Пыхтели локомотивы, с гадючьим шипением извергался пар. Железнодорожный узел казался огромным, как город.

А сам город был поистине громаден. Часть его Макс разглядел при свете мутноватой зари в окошко пригородного поезда. В билетной кассе он сказал «Цурх», протянул деньги и получил билет. Разобраться, какой именно поезд идет на Цурх и когда он отправляется, оказалось сложнее, однако начало изучению нового языка было положено. Макс запомнил уже с полсотни слов и не сомневался, что спустя несколько дней бегло заговорит по-сургански.

Бесконечно плыли за окном унылые серые кварталы. Иные здания выглядели помпезно и даже величественно, но все равно смахивали на угрюмые бастионы. Зелени на улицах не было. Один раз показался и сгинул позади крошечный парк с полусотней золотушных деревцов, неизвестно зачем пытающихся продлить свое жалкое существование. А потом пошли промышленные районы: заборы, однотипные крыши цехов, кирпичные трубы… Колоссальные домны лезли в небо, коптя по прихоти ветра то рабочие окраины, то фешенебельный деловой центр столицы. Уже тех домен и мартенов, что Макс успел увидеть в Сургане, с лихвой хватило бы, чтобы обеспечивать всю страну паровозами, рельсами, станками и швейными машинками. А сколько всего он еще не увидел!

Это что же получается: Сурган — мастерская этого мира? Волей-неволей Макс приходил именно к такому выводу.

Но что же тогда Клондал?

Почему клондальцев в Центруме не шибко любят, но уважают и побаиваются? Неужели Клондал еще более развит?

А если так, то куда же уходит вся эта прорва металла?

К большой войне здесь готовятся, что ли?

Похоже. Очень похоже. И в Габахе ведь сам воздух был пропитан дымом милитаризма.

Подозрение превратилось в уверенность, когда мимо величаво проплыл тяжелый состав, влекомый двумя паровозами. Рельсы гнулись под ним, шпалы проседали на полпяди. На платформах мрачно высились некие чудища, укрытые брезентом. У каждого чудища спереди торчало нечто вроде оглобли.

То ли догадка мелькнула, то ли воспоминание: танки! Впрочем, нет, у этих чудищ отсутствовала вращающаяся башня. Значит, самоходки. Не панцеркампфваген, а штурмгешютц. Слова сами прыгнули на ум. Множественное число: штурмгешютце. Откуда, из каких закоулков серого вещества то и дело вылезают не добитые Гомеостатом обрывки памяти?

Быть может, со временем удастся вспомнить все?

Себя прежнего вспомнить. И сказать себе со вздохом: ну здравствуй, дружок, вот ты какой… Каким образом, дурашка, ты попал в Гомеостат? А главное, что ты в нем забыл?..

Неужели жизнь допекла? Неужели ты перестал понимать, для чего живешь и к чему хочешь прийти?

Кто-то, решившись на необратимое, с зажмуренными глазами шагает из окна. Кто-то шагает в Гомеостат. Трудно понять, что лучше, а что хуже, что радикально, а что щадяще. Жизнь в Гомеостате чем-то сродни купированию собачьего хвоста не сразу, а постепенно, мелкими кусочками.

Только серьезнее. Человеческая личность все-таки не хвост.

Цурх встретил Макса слитным ревом заводских гудков. Сам воздух, казалось, выл, как ошпаренный. Колоссальных доменных печей здесь не наблюдалось, хотя заводов было предостаточно. Серой скотинкой стекались к ним рабочие, дожевывая на ходу бутерброды. Пыхтя и беспрерывно сигналя, прокатил по мостовой большой паровой грузовик с прессованной металлической стружкой в кузове.

Здесь пахло не деревом, как в Оннели, не шлаком и маслом, как в Габахе, — здесь пахло металлом. Первому же встречному рабочему Макс показал выданное господином Филиахом направление — и получил разъяснение на языке жестов: идти туда-то, там-то свернуть налево, а потом направо… Пришлось спрашивать дорогу еще трижды, прежде чем Макс добрался до указанного в направлении места.

Черт знает, что это была за контора. Небольшой чистенький дом с непонятной вывеской. То ли бюро по трудоустройству полезных иностранцев, то ли полицейская мышеловка. Несмотря на раннее утро, контора была уже открыта.

А внутри — очередь к каждому кабинету.

Значит, не мышеловка, рассудил Макс. Заставлять потенциальных клиентов скучать в длинных очередях — это даже для полиции чересчур.

На оннельском языке никто не говорил. Еще бы: в отличие от пограничного Габаха никакой нормальный человек в центре страны не интересовался такой мелкой географической подробностью, как Оннели. Макс совал свое направление под нос одному, другому, третьему — и всякий раз получал в ответ разные указания. Тогда он выбрал очередь покороче и пристроился ей в хвост.

Прошло два часа.

Затем еще час.

Очередь стала гораздо длиннее. Двигалась она медленно, и теперь Макс находился в ее середине.

Сколько же, однако, людей желает работать в Сургане!

Они были самыми разными: светлокожими и желтолицыми, широконосыми, остроносыми и вислоносыми, низенькими смуглыми живчиками и рыжеволосыми гигантами. Люди разных стран, разных рас. Видать, несладко им жилось на родной стороне, коли подались на заработки в страну, где от фабричного дыма не видно неба!

Пусть люди разные, но бюрократия везде одинакова. Когда порядком уставший Макс дождался своей очереди, выяснилось, что он стоял не в тот кабинет. Более того, никто не захотел или не смог объяснить ему, где, собственно, находится нужная ему очередь. Вконец обозлившись, Макс начал говорить разные слова — на диалекте Гомеостата и по-оннельски. Он даже употребил несколько сурганских слов, подслушанных им в дороге и интерпретированных как ругательства.

— Господин Макс Штейнгарт? — прозвучал скрипучий голос как раз в тот момент, когда Макса уже всерьез намеревались выставить из кабинета силой.

Сказано было на хорошем оннельском.

— Ну, я, — буркнул Макс.

— Если вас не затруднит, пройдемте со мной. Я избавлю вас от неудобств повторного ожидания.

Утопающий хватается за соломинку — и уж подавно схватится за подходящего человека, коли тот подвернется. Макс сразу воспрянул духом, но для порядка проворчал:

— Эти ваши формальности…

— Ну что вы! Это просто плохая организация работы. Уверяю, это временное явление. Формальности нам еще предстоят, но, смею заверить, они не займут много времени. Прошу!

Пришлось выйти в общий зал, где в очередях к разным кабинетам мыкались люди, и пройти по коридору в маленький кабинет без вывески. Очереди к нему не было.

А в кабинете пришлось повторить заново всю историю — от жизни и службы в Гомеостате до прибытия в Сурган. О бегстве из тюрьмы в Тупсе и вынужденном убийстве полицейского надзирателя Макс умолчал.

Странное дело: ему показалось, что чиновник знакомится с его злоключениями уже повторно.

— Итак, вы пробыли в мире, называемом «Гомеостат», около трех лет?

— Возможно, больше, — вздохнул Макс. — Три года — это сколько я себя помню. Да и то смутно. Я же говорил: с каждым циклом идет дрейф личностных качеств, а без потери части памяти о былом это трудная задача. Никто у нас… в смысле, в Гомеостате не помнит себя далее трех лет…

— Да-да, я понимаю, — покивал чиновник. — Вы уже рассказывали об этом, не думайте, что я забыл… Но вот вопрос: как же вы, то и дело теряя часть памяти, умудрялись служить в Инженерном управлении транспортного департамента? Ведь там необходимы технические знания.

— Так же, как все. Периодическое повторение пройденного по учебникам и собственным записям. Иначе неизбежно деквалифицируешься за год-два. Я знал таких людей.

— Они плохо кончили?

— Как сказать. Нашли другие места, где надо больше работать мускулами, нежели головой. Их это устраивало — возможно, до поры до времени, не знаю. Направление дрейфа личности — это ведь штука непредсказуемая, оно, наверное, может меняться.

— Понятно… Ну а вы сами? Чувствуете ли в себе силы и способности заняться работой, требующей технических знаний?

— Испытайте.

— Так и сделаем. Мы берем вас с двухнедельным испытательным сроком. Жалованье на этот срок — половинное, никаких подъемных, зато вы можете жить в общежитии при народном предприятии «Трактор». Поможете нашим специалистам довести до ума трансмиссию одной… сельскохозяйственной машины. Если вы окажетесь ценным приобретением для предприятия, условия изменятся. В Сургане умеют ценить преданных и толковых работников. Давайте сюда ваше направление, я вам выпишу другое…

И выписал, и пожал окрыленному Максу руку на прощание. А когда за новоявленным техническим спецом закрылась дверь, снял деревянную лакированную трубку телефонного аппарата и трескуче навертел номер:

— Проследить. Проинструктировать персонал. Глаз не спускать. Немедленно докладывать обо всех внеслужебных контактах объекта. При необходимости действовать по инструкции.

По чести говоря, чиновник городского бюро по трудоустройству, он же офицер контрразведки Сургана, не был уверен в том, что слежка даст какие-либо полезные результаты. Он всего лишь не собирался отступать от правила, согласно которому значительная часть мигрантов из других стран Центрума и все без исключения иномиряне проходили негласную проверку. А уж редчайший гость из мира, не лежащего в плоскости лепестков «ромашки», — тем более.

В целом гость произвел благоприятное впечатление. Рассказ его был странен, но по-своему логичен. Трудно было ожидать, что разведка Клондала или Лореи воспользуется для своего агента столь несуразной легендой, сразу ставящей агента в центр внимания. Казалось бы, следовало ради порядка последить за объектом несколько дней и забыть о нем, пусть работает на благо Сургана, а папка с его делом пусть лежит без движения среди многих сотен других дел вон в том большом сейфе — направо…

Но логика — логикой, а есть еще порядок и, несомненно, интуиция. И офицер без колебаний отправил папку в маленький сейф — налево.

Далеко не задвинул — чуял: скоро понадобится.

— Зря мы все-таки угнали полицейскую машину, — сказал Сергей.

— Сменили же… И потом, без нее бы мы не ушли, — отозвалась Алена.

— Ну и что же, что сменили? Неплохой внедорожник, не спорю. А только и его пора менять, они уже знают, куда мы пересели. Небось вся полиция района на ушах стоит, ищет этот кроссовер… Кстати, а завладение чужим имуществом при помощи угрозы оружием — это грабеж или разбой?

— Спроси что-нибудь поинтереснее, — лениво молвила Ева. Свирепо ведя машину сквозь дождь, она казалась полностью расслабленной.

— А и спрошу. Куда мы едем? Где она, твоя локализация для Сургана?

— В Москве.

— Где-е?!

— В Москве.

Час от часу не легче!

— С ума сошла? — осведомился Сергей. — Нас десять раз остановят по дороге.

— А что ты предлагаешь? Других машин все равно не было.

— Я предлагаю добраться на электричке.

— Как?

— Как, как… Обыкновенно. Как делает половина дачников. Доезжаем до Звенигорода, прячем машину под мостом, он недалеко от станции, переодеваемся в чистое и спокойненько берем билеты на первую электричку в Москву.

— Просто и гениально, — выдохнула Ева. — Алена, войди-ка в Интернет, узнай расписание… А я уж думала, ты хочешь предложить угнать какое-нибудь плавсредство и доплыть на нем по Москве-реке. На той речке в Центруме ты лихо рулил.

— Ага, доплыли бы — до плотины. Это во-первых. А во-вторых, по Москве-реке в черте города туристы не плавают. Там другое плавает.

— А ты и не турист. Ты теперь член преступной шайки, совершившей два преступления подряд с особой дерзостью и цинизмом.

— Как и ты.

— Я-то? — Ева рассмеялась. — Я не сегодня такой стала. Были эпизоды… Ты не забывай, для меня Земля — чужой мир. Вот ты — целился в Центруме в полицейских? Целился. А почувствовал себя преступником? Я думаю, не очень. Верно?

— Я там даже не выстрелил, — пробубнил Сергей.

— Только не ври, что из гуманных побуждений. Просто стрелок из тебя, как из меня белошвейка… Кроме того, ты участвовал в захвате бронепоезда, а это бандитское нападение. Обошлось без жертв, а могло бы и не обойтись. Ведь могло бы?

Возразить было нечего. Мир, где ты родился, — это, наверное, навсегда. Сбежал ли ты из него, остался ли в нем — не имеет значения. Как бы Ева ни издевалась словесно над миром, где население свихнулось на законности и благотворительности, он все равно навсегда останется ее родным миром. А пограничники Центрума, половина из которых земляне, лишь изредка навещающие дом? А те, кто перебрался в Центрум навсегда? Ведь есть и такие. И пока жизнь не шмякнет их как следует, они будут воображать, что это все игра, из которой можно выйти. Часто рискованная, подчас смертельно опасная, но игра… Дома они законопослушны, а в чужом мире — отморозки: стреляют в полицию, захватывают бронепоезда, бродят по крылу самолета с дровами…

Вот потому-то Центрум так притягателен для многих. Это наркотик.

Только у Макса иначе. Хотя нет, почему иначе? Вся разница в том, что для него теперь родной мир — Гомеостат. И можно держать пари: там-то он не совершал никаких преступлений!

Затрясло — Ева свернула на проселок. Наверное, подозревала впереди полицейскую засаду. Мокрые ветки хлестко били по стеклу.

Вновь выскочили на асфальт. Узкое извилистое шоссе вело черт знает куда. Ева прекрасно ориентировалась без навигатора.

— Ну ладно — локализация в Москве, — сказал Сергей. — А где конкретно?

— На станции Бойня.

— Впервые слышу.

— Возле Микояновского мясокомбината. Это не пассажирская станция. Пассажирскую назвали бы иначе. В эту станцию упирается торцом Скотопрогонная улица.

— Тоже хорошее название, — признал Сергей. — Гулять по этой улице — от гордыни лечиться. А кладбища там поблизости нет?

— Как не быть — есть. Калитниковское.

— Так и думал… А конкретно на станции — где?

— Покажу. Сам не найдешь. Локализация крохотная, но выводит точно в Сурган. Никто из наших о ней не знает. Пограничники, надеюсь, тоже. Надо ведь иметь кое-что в запасе на самый крайний случай… Наверняка и у Тиграна, и у Гриши, и у Кирилла тоже есть секретные локализации поблизости от базы. Кто о них знает? Только они сами. Может, вон под тем деревом есть локализация в Сурган, а может, она внутри Царь-колокола в Кремле. Может, она в буфете Госдумы, может, в деревне Задрипкино, а может, в Палеонтологическом музее под скелетом диплодока. В свободное время проводники ищут ходы для себя — и находят. Думаешь, просто так или ради премии? Ты ведь видел нашего Аркадия Михайловича. Можно ему доверить свою жизнь, а?.. Черт!

Впереди показались какие-то огни. Ева вновь свернула на грунтовку. Свирепо рычали лужи.

— Бизнес для него, понятно, главное, — сказал Сергей. — Но если нет противоречий с бизнесом, то я бы рискнул, пожалуй. Конечно, если бы не видел иного выхода.

— Да ты оптимист… Держитесь!

Внедорожник скакнул сумасшедшим козлом. Сергей впечатался головой в потолок.

— Подвеску выбьешь…

— Авось не выбью… Алена, что там с первой электричкой?

— Через двадцать семь минут.

— Роскошно успеем… Где они, эти ворота? Ага, вот они!

За дощатым забором светились редкие фонари на улочках дачного поселка. А ворота, насколько успел заметить Сергей, были крепкие, видать, недавно установленные… но все равно не рассчитанные на таран мчащегося внедорожника.

О том, что надо держаться, Ева уже не обмолвилась — без слов было ясно.

От удара слетели обе воротины. Капот вспучился горбом, лобовое стекло покрылось сетью трещин. Расплескивая лужи, машина запрыгала-заскользила по узким грунтовкам меж дачных заборов и через несколько поворотов вынеслась на асфальт.

Есть, есть польза от быкоподобных мужиков, мнящих себя хозяевами дорог! Машины у них что надо — мощные и крепкие.

Вспомнилось, как «бык» оторопело вопрошал: «Пацаны, вы чего?» — хотя к Еве и Алене меньше всего подходило обращение «пацаны», а Сергей держался сзади.

До моста через Москву-реку ничего не случилось.

Съехав по раскисшей глине под мост, вышли из машины. Под бетонным перекрытием хотя бы не лило как из ведра. Переоделись в сухое, сверху — дождевики с капюшонами, на спинах — рюкзаки. Грязные, промокшие насквозь штаны и куртки Ева велела бросить в реку. Через десять минут к станции подошла группа из трех ненормальных туристов, намеревавшихся, как видно, переночевать в осеннем лесу и не выдержавших погодных издевательств.

Мокрая электричка с гостеприимно распахнутыми дверями блестела у платформы. Пассажиров почти не было. Третий от хвоста вагон с назойливо тарахтящим компрессором был пуст. Там и устроились.

Видно было и слышно, как по шоссе недалеко от станции проехало несколько машин с мигалками и сиреной.

Простуженный динамик проквакал, что электропоезд отправляется, — и не соврал. Через минуту тронулись.

— В Одинцово пересядем на другую электричку, — сказала Ева. — И поедем, конечно, не до вокзала.

Никто не возразил.

— А теперь давайте думать. В Сургане мы, скорее всего, окажемся в районе угольных шахт. То еще местечко, но для нас в самый раз. Пограничники там бывают от случая к случаю, ближайшая застава далеко, постов и секретов вроде нет. А если что — там легко спрятаться и уйти незамеченными. Пройдем. Транспортная сеть в Сургане хорошо развита, всю страну можно пересечь за сутки в любом направлении… Вопрос: где искать Макса?

— Тебе лучше знать, — ответил Сергей.

— Сомневаюсь. По идее Макса надо искать в Габахе, куда он прибыл из Пулахты. Для нас это полдня езды поездом. Мерзкий промышленный город. Правда, там, как и по всему Сургану, существует система обязательной регистрации приезжих, но… Сурган не Оннели. Устроить налет на государственное учреждение я там не берусь.

— Поможем! — с воодушевлением сказала Алена.

— Ша, девочка. Шансы есть, но уж очень малы. Должен быть другой путь. Вопрос: находится ли Макс до сих пор в Габахе? Молчи, Сережа, это риторический вопрос… Будем рассуждать здраво. Макс прибыл в чужой город в чужой стране, наверняка не имея ни денег, ни полезных знакомств, вообще ничего. Что он предпримет в первую голову — попытается устроиться на работу, пожить немного, осмотреться?

— Да наверняка, — сказал Сергей.

— Не факт. Насчет полезных знакомств — это я погорячилась. Знакомства у него могут быть только среди железнодорожников. Некто Псих сдал Макса с рук на руки другой паровозной бригаде — впрочем, тоже оннельской. Та бригада довезла его до Габаха. Можем мы предположить, что Макс поехал дальше — уже с сурганской бригадой?

— Откуда мне знать?

— Вообще-то можем, хоть это и маловероятно. В Сургане народ законопослушный, там твердый порядок, это тебе не Оннели и уж тем более не разгильдяйская Аламея. Можно не сомневаться: паровозные бригады там полностью укомплектованы местными кадрами, кочегар не нужен, а возить на паровозе пассажиров — серьезное нарушение. Три против одного, что сурганская бригада сдаст Макса — может, полиции, может, пограничникам, словом, тому, кто раньше подвернется. Так что теоретически возможно, что он уже попал погранцам в лапы… повторяю — теоретически. Он также мог продолжить путешествие по Сургану легально — понятия не имею, как это возможно, но теоретически допустимо. Наконец, им могли заинтересоваться спецслужбы Сургана — не каждый день к ним попадает выходец из Гомеостата. Для них он не землянин, да и для себя тоже. Логично?

— Вроде, — с сомнением сказал Сергей.

— И все-таки начать мы должны с Габаха. Город небольшой, Макс просто не успеет слиться с местным населением, за сутки-двое мы найдем его следы. Согласен?

— Тоже резонно…

— Алена, ты согласна?

— Вполне. Поглядим, что за Габах такой.

— Угольная пыль, доменный шлак, фабричная копоть — вот тебе девяносто процентов Габаха.

— Поищем в оставшихся десяти процентах…

На остановке вошла толстая тетка с сумками и села неподалеку, зараза такая. А в Голицыно уже половина сидячих мест оказались занятыми. Кое-кто, усевшись, сразу начал клевать носом.

— Куда это столько народу собралось в Москву в воскресенье ни свет ни заря? — пробормотал Сергей.

— Торговцы на трудовую вахту едут, — отозвалась Алена. — И гастарбайтеры всякие.

Места поблизости заняла компания хмурых таджиков. Прочий народ выглядел разношерстным.

— Внимание! — шепнула Ева.

Внешне она оставалась расслабленной, насколько это состояние вообще могло относиться к матерой контрабандистке и влюбленной иномирянке. Ну просто едет женщина в ранней электричке, что тут такого?

— Улыбайтесь, зевайте, пяльтесь в окно, только не оглядывайтесь.

— Пасут? — так же шепотом осведомилась Алена, а Сергей едва не завертел головой, удержавшись от этих глупых телодвижений только чрезвычайным усилием воли.

— Пока пасут, а в Одинцово, думаю, будут брать.

— Много их?

— Засекла двоих, а скольких пропустила — кто знает? Это только те, что передо мной… Не надо глядеть за мою спину!

— Не буду, — пообещал Сергей. — Кто они?

— А какая сейчас разница? Надо уходить.

— Я вижу одного, — сообщила Алена, с равнодушным видом глядя в окно. Наверное, у нее было необычайно развито боковое зрение.

Сергей тоже посмотрел в окно. Электричка набрала ход, столбы и черные мокрые деревья так и мелькали в свете фонарей. Выбить окно и выброситься на ходу — верное самоубийство. Дернуть стоп-кран? Не поможет: все будет кончено задолго до того, как скорость снизится до приемлемой. Попытаться выскочить на ближайшей остановке? Не дадут, ибо к очевидному готовы…

Начать первыми?

Силовые решения есть смысл рассматривать лишь тогда, когда точно известны все противники — иначе выйдет лотерея с ничтожным, как во всякой лотерее, шансом на выигрыш.

Уйти Проходом?

Куда?

Вероятнее всего попадешь в Клондал. С Русской равнины обычно туда и попадают.

А если здесь нет вообще никакой локализации? Бывают же такие места.

Хотя… Ева как-то раз обмолвилась, что не существует общей для всех проводников карты локализаций. Исключительно сильный проводник не только может открыть Проход в Центрум практически из любой точки Земли, но и выбрать в Центруме нужную ему точку для перемещения туда.

Сергей попытался сделать это. Как и следовало ожидать, ничего не вышло. Сколько он ни нагонял на себя страх, сколько ни воображал, как по коже бегут мурашки, а на голове шевелятся волосы, воздух перед ним и не думал струиться. То ли здесь и правда не было доступной ему локализации, то ли спекся адреналинщик первого рода — слишком много пережил за последние дни, устал пугаться…

Он представил себе, как их будут брать. Наверное, из тамбура появится лжеторговец какой-нибудь ерундой, двинется по вагону, противно гнусавя: «Уважаемые пассажиры, вашему вниманию предлагается…» — и, когда будет проходить мимо, все и случится. Неважно, как это произойдет технически, главное — очень быстро.

Все равно не стало по-настоящему страшно.

— У меня ничего не выходит, — сокрушенно признался Сергей. — Ева, ты как?

— Еще рано, — процедила она. — Я же урино-проводник, забыл? Мне еще не хочется.

— Я попробую, — сказала вдруг Алена.

Ева чуть-чуть дернулась, будто хотела возразить, но промолчала. Из внутреннего кармана куртки Алены появился смартфон. Громко заиграла музыка — отвратная российская эстрада, утеха безмозглых старшеклассниц и рыбьеглазых гламурников. Алена встала.

Обворожительно улыбнулась.

Скинула куртку. Крутнув ее над головой, отбросила в сторону.

Извиваясь под музыку всем телом, стянула с себя тельняшку. Пританцовывая, сделала полный оборот, чтобы всем было видно.

Расстегнула и сняла бюстгальтер.

Вагон смолк.

Сквозь вой разрезаемого электричкой ветра и надоедливое тарахтение компрессора стали слышны бьющие в стекла капли дождя.

У таджиков упали челюсти. Да и не только у них.

А потом вагон зашумел — весь разом. «Блин, класс!» — веселился в дальнем конце какой-то юнец и повизгивал от восторга. «Тварь бесстыжая!» — вне себя клокотала и колыхалась, багровея, толстая тетка. Прочие выражали свои эмоции невнятным гулом. Алена покраснела, но, продолжая танцевать, соблазнительно провела ладонью по правой груди, затем по левой.

Краем глаза Сергей заметил движение в вагоне. Неприметный с виду мужичок, покинув свое место, приближался к Алене. Началось?

— Проститутка! — взвизгнула толстая тетка.

И очень вовремя.

Наверное, этого крика и не хватало стриптиз-проводнице, чтобы открыть Проход. Искрящийся диск возник перед Аленой внезапно, будто кто-то невидимый щелкнул тумблером. Алене не пришлось кричать «уходите» — Ева и Сергей были наготове: мышцы напряжены, вещи в руках, в том числе лифчик, тельняшка и смартфон.

— Стоять! — дико заревел кто-то.

Как же! Кто не успел, тот опоздал. А кто орет дурным голосом, тот уже понимает, что опоздал. Сергей ринулся в искрящееся сияние вслед за Евой.

Куда?

А не все ли равно? Порой важнее не «куда», а «откуда». Спросите небезызвестного узника замка Иф — он подтвердит.

Глава 16. Капкан

Самым интересным было то, что Сергей просто шагнул на песчаную почву, а не покатился по ней кубарем со скоростью электрички. Проход привязан не только к местности, но и к проводнику — об этом Сергей знал от Евы. Проход может двигаться по земной поверхности в пределах локализации — об этом Сергей тоже что-то слышал, но видел впервые. Но то, что Проход одновременно не перемещался по Центруму, оказалось полной неожиданностью.

Впрочем, почему бы и нет? Если подумать, то так и должно быть. Разные миры — это разные вселенные. Кто их знает, с какой скоростью движутся они относительно друг друга? Совсем не исключено, что быстрее скорости света, если только понятие скорости в данном случае вообще существует. Попади проводник с этакой скоростью из своего мира в Центрум — от него останутся лишь фотоны высоких энергий, а ландшафт украсится колоссальным кратером. И долго еще будут местные ученые мужи судачить насчет того, что же столкнулось с планетой — обыкновенный астероид или метеорит из антивещества?

Но ничего этого не наблюдается и в исторических хрониках не отмечено. В Центрум попадают проводники, а не фотоны. Умеешь открыть Проход — ну и шагай.

Правда, не осмотревшись, шагают только глупые или те, кому нечего терять. Разбиться, конечно, не разобьешься, но можешь попасть в такое место, что пожалеешь, что на свет родился. Оказаться вблизи пограничного секрета рядом с известной в Центруме локализацией тоже мало приятного.

Ева уже озиралась, пригнувшись, точно готовая к прыжку пантера.

Здесь не было пустыни. Вокруг расстилалась холмистая местность с перелесками. Голова кружилась от запаха трав. Жужжали насекомые.

И ни одного человека вокруг.

Идиллия. Благодать.

Вслед за Сергеем появилась Алена — топлесс.

— Один чуть за волосы меня не поймал, — весело пожаловалась она, прикрыв грудь руками. — Вот же гад, а?

Я ему стриптиз, а он меня не за грудь, а за волосы. Дурной мужик пошел, некультурный и без инстинктов.

— Гэбэшник, — отозвалась Ева.

— Почему?

— Потому что больше некому, — терпеливо объяснила иномирянка. — У меня глаз наметанный. А если не веришь моему глазу, то давай считать. Могли это быть наши охранники? Нет. Мы от них ушли, и мы их знаем наперечет. Полиция? Тоже нет: во-первых, они нас потеряли, а во-вторых, не стали бы брать в электричке. Я даже могу допустить, что за нами могут следить пограничники Центрума, но и они должны были нас потерять. Конкуренты-контрабандисты, что тоже охотятся за Максом? Они вообще не стали бы нас брать. Кто остается? — Ева зло засмеялась. — А ведь я догадывалась, что с нашим Аркадием не все так просто… Самому тупому ослу было понятно: у него в ФСБ волосатая лапа, наверное, какой-нибудь генерал, получающий от «фирмы» мзду за сохранение тайны, невмешательство и прикрытие. Хорошая легенда, как раз для ослов… Все мы ослы. Ай да Аркаша! Выходит, наша «фирма» все это время работала под контролем гэбэшников… прелестно!

— Ничего не понял, — сознался Сергей.

— Зато я поняла, — заявила Ева. — Метод исключения. Если кто-то и мог все время висеть у нас на хвосте, то только гэбэшники. Как началась тревога, Родя позвонил Аркадию, тот — куда следует… ну и вот.

— Опять не понял, — рассудительно заявил Сергей. — Чтобы висеть на хвосте, надо сначала сесть на хвост.

— Элементарно, Ватсон. Микропередатчик где-нибудь в нашем барахле, плевое дело. Потом поищем. Впрочем, это лишнее — в Центруме он все равно сдохнет… А для начала нам надо понять, куда это нас вынесло.

— Сейчас, — сказала Алена. — Я только оденусь.

Сергей деликатно отвернулся.

— Клондал, конечно, — рассуждала позади него Ева. — Если только мы случайно не влипли в какую-нибудь малую локализацию, то Клондал. Ландшафты обычно не врут. Вероятность девяносто девять процентов. То есть, возможно, и Аламея, но только самый дальний северо-восточный угол. Будем надеяться, что это не так. И уж точно не Лорея, не Оннели и, наверное, не Сурган… А поднимемся-ка на холм! Сережа, ты можешь повернуться. Хватай вещи.

Выбрали лысый холм, чтобы деревья не застили, и взопрели, взбираясь на него.

— Клондал, — определила Ева, внимательно осмотрев горизонт. Если не считать неких построек, расположенных очень далеко, горизонт был чист. На западе густо темнела, наливаясь свинцом, грозовая туча, оттуда слегка погромыхивало.

— Почему Клондал? — удивилась Алена, а Сергей высказался в том духе, что некоторые аламейские ландшафты выглядят точно так же.

— Потому что туча, — объяснила Ева. — Муссон идет с запада, а Клондал гораздо западнее Аламеи. Это во-первых. Во-вторых — вероятность. Про девяносто девять процентов не забыли? А в-третьих… долго объяснять. Пошли.

Она первая показала пример, двинувшись к замеченным постройкам. Сергей уныло подумал, что топать до них придется никак не менее двух часов. Лил пот. Солнце палило. Понемногу наваливалась духота, какая бывает перед грозой. Свинцовая туча наползала, выедая небо.

Хотелось бросить снаряжение и лишнюю одежду. Но уже ясно было, что грозу придется переждать в чистом поле. Хоть курткой накрыться…

А еще неплохо было бы не попасться на глаза кому не надо. Кто знает, где у местных пограничников проходят привычные маршруты, где их посты и секреты?

Издержки новой локализации Центрума: никогда ничего не известно. Бреди как в потемках, оглядывайся на каждый шорох, пугайся. Первопроходец, елки зеленые! Ливингстон, Пржевальский и Нуньес де Бальбоа в одном флаконе!

И главное, как уйти обратно Проходом? Окажешься над рельсами, это раз, и, пожалуй, будешь иметь прежнюю скорость относительно земной поверхности, это два. Километров семьдесят в час.

На песок с такой скоростью еще можно исхитриться упасть без серьезного членовредительства. Но на бетонные шпалы…

Сколько костей при этом сломаешь, это даже не интересно. Проще будет подсчитать, сколько деталей скелета останется целыми.

Или все же не будет той скорости?..

— Понятия не имею, — сказала Ева, когда Сергей потребовал разъяснений. — Так, как мы, еще никто из наших не уходил в Центрум.

— А ты не слишком… беспечна?

— Предлагаешь пугаться того, чего все равно не избежать? Какой смысл? Да не боись ты, сперва высунемся в Проход, поглядим… Будет день, и будет пища. А вообще никто не знает, как и когда нам придется возвращаться.

Пронесся могучий порыв ветра, сбив с ног Алену, запорошив пылью глаза всем троим. В ветвистом от молний небе летали птицы и кусты. С треском переломилось дерево на краю ближайшей рощи. Дождь не полил — рухнул. Навалился, как невиданный зверь, прижал к земле и пошел колотить тысячами лап. В кипящих лужах скакали градины калибром с мушкетную пулю. Бешеной кошкой зашипела Ева — наверное, получила ледяным гостинцем по голове.

Сдвинулись, прикрылись чем можно, стали ждать на корточках. Падал огонь на землю, оглушительно била небесная артиллерия: хоть кричи в ухо — не услышишь. И не поймешь, чего хотелось больше: то ли спрятать голову в колени и заскулить по-детски, то ли тихо звереть от такой подлости со стороны природы. На Земле был дождь — тут просто потоп. С ума они, что ли, посходили там, наверху?

Промокли — нитки сухой не осталось, и еще долго стучали зубами, когда все кончилось. Но вот в разрывах туч показалось солнце и пошло жарить. В уходящей на восток черноте висела яркая, как нарисованная, радуга. Никто на нее не смотрел. Стремительно впитывались в землю лужи, лишь в оврагах шумели мутные потоки. Опять стало очень душно.

До строений топали часа полтора. Оказалось — опытная сельскохозяйственная станция с действующей от ветряка водокачкой, бетонированными арыками и небольшими клиньями распаханной земли, где высохший, как старый богомол, агроном с женой и несколькими работниками тщился вырастить хоть что-нибудь на суглинке да солончаках. Под навесом рядом с кучей угля скучал паровой трактор.

Гостей встретили с уместной настороженностью. Ближайшая железная дорога? Полдня пешего пути, зато по наезженной дороге. Транспорт? Нет транспорта. Ева показывала золотые монеты, видимо, имеющие хождение в Клондале, — агроном только качал длинной головой, как метроном: нет и нет. Трактор? Неисправен, к сожалению, а был бы исправен, все равно бы ничего не вышло: имущество-то казенное…

— А вот мы посмотрим, как ничего не выйдет, — свирепо пообещала Ева. — Не хотел за деньги помочь — сам себя наказал. Даром возьмем. Алена, разводи пары. Сергей, держи этого на мушке.

— Котел прогорел, протекает, — деревянным голосом сообщил сушеный богомол.

Пять минут спустя Алена подтвердила диагноз: протекает. Ева рычала. Пожелав агроному, чтобы у него в организме что-нибудь протекло, побрели дальше. Идти предстояло до ночи. Три странника, каждый на своих двоих… И глупо, и медленно, и очень заметно для тех, кто по роду службы живо интересуется такими вот путниками.

Сквозь длинное, во всю длину цеха, окно под самым потолком сочилось солнце. За фанерной загородкой жужжало и лязгало, а здесь, в отгороженной части, на цементном полу были разложены детали трансмиссии. Двое рабочих только что разобрали коробку передач — так и есть, опять полетели шестерни, вон сколько обломанных зубьев.

Макс пока присматривался. Техник и инженер вели рядом с ним беседу по-сургански. Понимая через два слова на третье, Макс в общем постигал смысл: до тридцати процентов изделий не выдерживают заводских испытаний. То одно ломается, то другое, и двигатель ненадежен, и гусеницы, бывает, рвутся на ровном месте, а чаще всего выходит из строя коробка передач. Странно… Не должна бы. Спросил про усилие на входном валу, про характеристики стали, перевел местную цифирь в привычную, посчитал на бумажке, задумался. Да, странно. Толковая в общем конструкция, «сыровата», правда, можно кое-что улучшить, но должна работать и так… Работать, а не ломаться.

Бракованные шестерни?

Макс давно уже понял, какие «сельскохозяйственные машины» выпускает завод. Каждые полчаса, стуча по бетону крупными траками, воняя и лязгая, из ворот сборочного цеха во двор выезжала очередная «сельскохозяйственная машина» с пушкой в наклонном лобовом листе и пулеметом во вращающейся башенке на крыше. Иная беспомощно останавливалась тут же и на буксире возвращалась в цех, но большинство своим ходом доползало до испытательной площадки. Там постоянно дежурили два громоздких гусеничных буксира под парами — и не зря. Наконец, часть машин возвращалась на завод после неудачной обкатки на полигоне.

Дело обычное: не так-то просто создать работоспособный образец принципиально новой конструкции, но еще сложнее наладить ее поточное производство. Хорошо (для изделия), когда трудовое законодательство либо вовсе отсутствует, либо позволяет не цацкаться с ротозеями и разгильдяями, когда работники честны и старательны, но и в этом желанном случае хлопот полон рот.

Обломанные зубья шестерен Макс вертел в руках, разглядывал скол под всякими углами, таскал под микроскоп — и ничего не понял. В общем-то и не надеялся: обычная оптика не ловит дефектов в металле, тут нужен электронный микроскоп… Но здесь его нет, и в Гомеостате не было, так откуда же прыгнул в голову «электронный микроскоп»? Снова осколок памяти из прежней жизни, из прежнего мира?

Да наверняка.

Зажав обломок пассатижами, Макс совал его под вертящееся точило, смотрел, как летят искры. Второй обломок, третий, десятый… Вроде уловил что-то, но неуверенно. Смолчал покуда. Лез в коробку, размышлял, откуда начали сыпаться зубья. Ну ясно: первой не выдержала эта вот шестерня, а там обломок стал крутиться в зубьях, и пошло… Сунул нос в другую, в третью коробку — то же самое. На шестернях — ни фабричной маркировки, ни знака какого. Мешая сурганские слова с оннельскими, спросил: один ли поставщик или разные?

Добился, чтобы поняли. Инженер задумался, просветлел лицом, убежал куда-то. Разобрали еще одну коробку передач — там та же история. Да что ж они тут — до сих пор не догадались клейма на шестерни ставить?! Воображают, что раз в Сургане порядок, то отовсюду на сборку поступает стандарт? Вот вам — стандарт! Двух одинаковых гаек и то не бывает… На каком-нибудь заводишке гонят брак и сами, может, не знают о том. А здесь — слепо верят тому, что должно быть по документации, а не тому, что есть на самом деле!

Ну и люди! Они бы еще полгода возились, прежде чем поняли…

Первый день на новом месте складывался удачно. Щербатые шестерни заменили на новые, коробку собрали вновь, а Макс тем временем обдумывал схему испытательного стенда для разных элементов трансмиссии, чтобы она сыпалась на стенде, а не в уже готовом изделии. Затем все, по очереди макнув черные руки в бачок с раствором каустика, домыли их мылом и отправились на обед. Кормили чечевичной похлебкой с копченой свининой — сытно и вкусно. Правда, на обед отводилось всего полчаса.

Чужой мир, чужая страна, чужие порядки, ничего не попишешь. Да еще военный завод… Между внешним, кирпичным забором и внутренним ограждением, сработанным из колючей проволоки, бродил по периметру потный солдат в каске, с винтовкой на плече. Как в тюрьме, ей-ей!

Макс дал себе слово научиться не замечать этого. Он тут не на час и не на день, а надолго. Плохо, когда толком не знаешь, чего ищешь и где его искать. Что тогда надо делать? А вот что: осесть, устроиться, оглядеться. И уже тогда пытаться понять, а поняв — решить.

И решение наверняка будет таким, что сейчас и во сне не приснится!

— Стой! Медленно повернись. Кто таков?

Кирилл Денисович показал запястье. Дабы успокоить пограничника, сложил пальцы особым способом — понимай, мол: не легальный «челнок» и уж подавно не контрабандист, которому еще не заштриховали кружок, а коллега из Особого отдела. И автомат-то опусти.

— Я слушаю, — сказал пограничник, пребывая в настороженности.

— Шла Саша по шоссе, — медленно, чтобы не вышло запинки, проговорил Кирилл Денисович, страдая от желания почесаться.

— И сосала сушку, — согласился пограничник, забрасывая автомат за плечо. — Могу ли быть чем-нибудь полезен?

— Мне надо в Тангол. Срочно.

Пограничник отнюдь не обрадовался — видно, имел здесь какие-то дела.

— Гм… насколько срочно?

— Вчера.

— Так, может, сегодня уже поздно?

— Нет, к сожалению.

— Ладно… — вздохнул страж границы. — Держитесь за мной.

Никто не любит особистов, и пограничники, несущие нормальную пограничную службу, — не исключение. В общем-то они соглашаются с тем, что в таком деле не обойтись без разведки и контрразведки, но соглашаться и любить — разные вещи. Особистов терпят, и если оказывают им содействие, то лишь по обязанности и без всякого энтузиазма.

Кирилл Денисович уже побывал в Габахе и узнал все, что было необходимо узнать. Сведения о Максе Штейнгарте обошлись не так уж дорого — куда дороже было затраченное на них время. Макс совершал эволюции в пространстве — быстрые, но не хаотичные и в общем не лишенные логики. Тангол — вот место, где, как можно было надеяться, Макс задержится на более или менее продолжительное время.

Вместо того чтобы отправиться в Тангол по железной дороге, Кирилл Денисович вернулся на Землю. Локализация, выведшая его в окрестности Габаха, находилась в лесу близ подмосковного дачного поселка. На загнанную в лес мокрую «Ниву» упало несколько веток. Убрав их, Кирилл Денисович рванул в Боголюбово — там, в каком-нибудь километре от знаменитого храма Покрова на Нерли, в чистом поле располагалась еще одна личная «заначка» — локализация, с большой вероятностью выводящая в окрестности Тангола.

Не очень ближайшие окрестности, к сожалению…

Развалины старинного замка подсказали точное место.

Теперь Кирилл Денисович в принципе знал и без пограничника, куда идти и где искать транспорт до Тангола. Он лишь на минуту остановился полюбоваться живописными развалинами. Строго говоря, развалины не были такими уж старинными: стены и часть главной башни обрушились лет сто назад от проседания почвы, а до того замок поддерживался в приличном состоянии и, наверное, принадлежал каким-нибудь выродившимся потомкам великого дворянского рода.

Отсюда, из провалившихся ворот над обмелевшим рвом, по упавшему на толстых цепях мосту выскакивал некогда на перехват купеческого каравана разбойный рыцарский отряд; здесь сидели в осадах и отбивали штурмы; вон в том дворце более поздней постройки, во дворце, от которого осталась половина, танцевали под пение струн тучные землевладельцы с легкомысленными напудренными женщинами в необъятных платьях; здесь размышляли: ах, содержание замка стоит все дороже, проклятые торгаши, засевшие в парламенте, душат достойных людей налогами, и что делать?.. Много чего выдержали старые стены. Били в них тараны, камни катапульт и ядра бомбард, время было не властно над ними, но — бах! — и рухнула в одночасье твердыня из камня. Казалось бы, где камень, а где «высокомолекулярная чума», и как одно соотносится с другим? Да в общем так же, как везде, — как причина и следствие.

Впрочем, наразвалинахснекоторыхпорвозилисьлюди — правительство Сургана обращало внимание на древности, свидетельствующие о высоком воинском духе сурганцев. О полном восстановлении замка во всем его блеске речь пока не шла — ресурсы страны тратились на другое, — но реставраторы копались в руинах весьма старательно, и не было им дела до спешащего куда-то пограничника с поспевающим за ним иномирянином, чешущимся на ходу.

В ближайшей деревне Кирилл Денисович быстро сторговался с возницей, и спустя недолгое время оказался на пригородной железнодорожной станции, а оттуда за какой-нибудь час добрался до Тангола.

Главная резидентура Особого отдела Штаба пограничной стражи в Танголе помещалась не в гостинице, как в оннельской Пулахте, а в модной и дорогой клинике, чей вход был украшен затейливой надписью «Лечение, удаление и протезирование зубов. Иномирная техника!», а преуспеяние обеспечивалось устаревшей еще лет тридцать назад и списанной бормашиной, не без трудностей переправленной сюда с Земли. На чудо-машину был спрос. Пока в режущем свете ламп врач лез кому-то в зверски разинутую пасть, в коридоре ожидала очередь страдальцев — иные с подвязанными щеками. В любом другом городе Центрума, даже в Габахе, такого прикрытия было бы достаточно для спокойной работы особистов, но не в Танголе. В этом крупнейшем промышленном центре Сургана тайная государственная полиция лезла буквально во все щели. По этой причине недавно пришлось создать параллельную структуру, оставив главной резидентуре не столько рабочие, сколько декоративные функции.

В сапожной мастерской «Ремонт любой обуви, изготовление супинаторов» Кирилл Денисович не стал ни скрещивать пальцы, ни бормотать скороговорки — хозяин был известен ему в лицо. Он занимался тем, что, сдвинув очки на залысый лоб, приклеивал подметку. Клей был тоже с Земли, обыкновенный резиновый клей из натурального каучука, сравнительно устойчивого к «молекулярной чуме».

— Здравствуй, мелкий частник, — сказал гость по-русски. — Трудишься? Телеграмму мою получил?

Хозяин вздрогнул, заглянул в рабочую каморку: не болтается ли там мальчишка-подмастерье, и только после этого покачал головой:

— Кирилл, ну есть же правила…

— Плевать. Так получил или нет?

— Получил, только мало что понял…

— Макс, — сказал Кирилл Денисович. — Теперь понятно?

— Макс Штейнгарт? — Очки со лба хозяина упали ему на нос. — Он здесь?

— Он был здесь, затем в Цурхе. Надо думать, обратился там в бюро по трудоустройству мигрантов. Надо выяснить, куда его направили. И быстро. Я не могу — примелькался. Лягу на дно, а ты поднимай свою банду. Тратить разрешаю столько, сколько понадобится, без отчета. В контакт с Максом не вступать, только найти. Ответ мне нужен сегодня. И еще — связь лично со Сведенборгом.

У хозяина мастерской вспотели очки.

— Сегодня? Но…

— Лучше бы вчера, — невесело усмехнулся Кирилл Денисович. — Согласен и на прямо сейчас, но так уж и быть — жду до вечера… Ну что задумался? Работай!

Как рабочему человеку расслабиться после напряженного трудового дня?

Странный вопрос. Как везде. Но это — в общем, а конкретика зависит от страны. В Клондале или Лорее усталый рабочий может напиться в пять минут, едва выйдя за проходную. В разгильдяйской Аламее он начнет пить еще на территории родного предприятия, причем задолго до окончания смены. Военный завод или не военный — роли не играет. Избежать глаз вредного мастера ничего не стоит. Если бы в Аламее существовал танковый завод, лучшим местом для выпивки стал бы, наверное, бракованный пустой корпус танка, не первый год ржавеющий на заводском дворе среди гор прочей железной рухляди, и завсегдатаев сего «питейного заведения» именовали бы не иначе как штабом танкового корпуса. Да и в Оннели было бы то же самое.

Сурганский рабочий иной. Он воображает, что питие не терпит суеты, и степенно — чтобы знакомые не подумали чего — шествует в трактир, где и сидит допоздна с приятелями, горланя песни и гоня из воображения видение свирепой жены со скалкой в руках. Причем он искренне убежден в том, что, дай ему полную волю, он все равно поступал бы так же, а не по-аламейски. А когда все убеждены в одном и том же, так и бывает.

Все это еще предстояло Максу — завтра, послезавтра, пока не надоест. Но не в первый же день! Макс шел в общежитие.

Хотя, может быть, и зря. Ну что там делать — это раз. Обшарпанная комнатенка и трое соседей: пришибленный богомольный тупица из Цада, шумно рыгающий здоровяк-аламеец без признаков интеллекта и черномазый дикарь вообще неизвестно откуда… Притом Макс подозревал, что за ним присматривают, — это два. О неестественном поведении будет доложено, а естественнее было бы пойти в кабак…

Нет, завтра. Сегодня — пассивный отдых.

Макс устал — не столько от рабочей смены, сколько от калейдоскопической суеты последних дней. Кроме того, он еще не обзавелся друзьями, а новоявленные коллеги не пригласили выпить: то ли взревновали к острому глазу и ясному уму новичка, то ли по сурганскому обыкновению не ставили какого-то мигранта вровень с собой.

Еще поставят… Макс был уверен: пройдет несколько дней, от силы недель — и быть ему уже не рабочим, а мастером, если не инженером, занимать в общежитии отдельную чистую комнату. Дальше — посмотрим. А если в Сургане не умеют ценить кадры — тогда адью!

Тут Макса деликатно тронули за рукав, и сильно иностранный голос произнес кое-как:

— Простить… Где есть… мигр… мирг… мигра…

— Бюро по трудоустройству мигрантов? — переспросил, оборачиваясь и притормаживая Макс, довольный своими успехами в сурганском языке. За какой-нибудь день он освоил его настолько, что мог без труда поддержать любую не чересчур заумную тему. И в вопросе его прозвучали благодушно-покровительственные нотки.

Внешность незнакомец имел примечательную: одет скромно, но чисто, изжелта-смугл, ростом невысок, жилист, лицо широкое, глаза черные, узкие, волосы еще чернее, уши оттопыренные. Каких только народов нет в Центруме! И каждый, понимаешь ли, лезет в развитые страны, в крупные города, согласный на любую работу, надеясь со временем преуспеть, ни в коем случае не ассимилируясь…

Макс начал объяснять, как пройти. Желтолицый кивал, переспрашивал, натужно подбирая слова. Не поняв, вдруг забормотал по-оннельски.

— Сразу бы так, — тоже на оннельском ответил Макс.

— Вы оннелец? — просиял незнакомец, обнажив в улыбке крупные неровные зубы.

— В некотором роде… А вы?

— А я — китаец.

Ощущение дежа вю озадачило Макса. Китаец… Где-то он уже слышал о таком народе…

— Это национальное меньшинство в Оннели?

— Нет, это национальное большинство в Китае.

— Где это?

— На Земле.

И все стало на свои места. Вспомнились слова Рафаэля. Вспомнились слова Психа о типе, расспрашивающем о Максе в Пулахте — типе с такими же приметами, как у этого гастарбайтера.

Так… Настигли.

Он думал, что оторвался, — ан нет. Охота, выходит, продолжается…

Зачем? Кому он нужен, Макс Штейнгарт?

А ведь кому-то нужен… Даже многим.

— Фотографический снимок у вас с собой? — сухо спросил Макс.

— Нет. — Китаец улыбался.

— Что же вы так оплошали? Как же я поверю в то, что на Земле мы были закадычными приятелями?

— Мы ими не были. Сегодня мы встречаемся впервые.

По-видимому, незнакомец решил, что честность — лучшая политика. Возможно, он был прав. Макс рассердился, но не так сильно, как сам ожидал.

— И тем не менее вы прибыли в Центрум за мной?

— Если вы не против…

— Вас опередили трое, и все они мертвы. Не пугает?

Улыбка держалась на лице китайца, как приклеенная.

— То было в Оннели, — веско проговорил он, — и не просто в Оннели, а в аномальной зоне. Здесь не Оннели. У меня нет оснований лгать вам и очень мало оснований бояться конкурентов…

— Не понял…

— Здесь нам не придется путешествовать пешком по горам и долам, — пояснил китаец. — Одно мгновение — и мы на Земле. С вашего согласия, естественно.

Согласия ему! На языке у Макса так и вертелись едкие слова, однако же разбирало и любопытство. Земля, Земля… На что похожа забытая родина?

И главное: по какой причине вот уже четвертый по счету незнакомец приглашает его на Землю? Кому он там понадобился, зачем?

И почему стольким сразу? Причем настолько сильно, что они то и дело убивают друг друга?

Макс не удивился бы, упади сейчас китаец на булыжную мостовую с разнесенным пулей черепом, — но китаец улыбался и не падал. Наверное, знал, что говорил, утверждая, что не боится. То ли намного обогнал конкурентов, то ли их вообще не осталось…

— А если я не пойду?

Китаец не перестал улыбаться, но улыбка стала несколько напряженной. Одновременно он успевал быстро-быстро сканировать узкими глазами окружающее пространство.

Ничего примечательного не было в том пространстве. Шли по серой улице серые пешеходы — главным образом, рабочие со смены. Шли поодиночке домой и группами — в трактир.

— Если вы умный человек — пойдете.

Кому понравится, если его назовут дураком? Но Макс покачал головой:

— А я все-таки останусь…

— Вас настолько очаровал Сурган? — улыбнулся китаец, пустив вокруг прищуренных глаз паутину лучей-морщин.

— Это мое дело…

— Судя по одежде, вам предложили место заводского рабочего. Ну и как — нравится?

— Повторяю, это мое дело.

— А ведь вы годитесь на большее. На гораздо более интересные дела… Вы сами могли бы сделать такой вывод, если бы задумались о событиях последних дней…

— Тут не нужно задумываться, — буркнул Макс. — И так понятно: я нужен слишком многим. В живом и дееспособном виде. Вопрос: зачем?

— Ответ на него вы получите по ту сторону Прохода, — сказал китаец.

Макс покачал головой.

— Если бы я получил ответ по эту сторону, то…

— То что? Согласились бы?

— Во всяком случае, задумался бы.

— Возможно, я смог бы намекнуть вам кое на что… Быть может, зайдем куда-нибудь выпить по кружке пива? Я угощаю.

Макс чуть было не согласился — и все же вновь покачал головой. Сам не понял: то ли почуял подвох, то ли просто желал отделаться от настырного.

Да разве от него отделаешься…

— Значит, нет? — Китаец не выглядел разочарованным, и это озадачивало.

— Значит, нет, — твердо ответил Макс.

И без того неширокие глазки собеседника сузились в щелочки.

— Жаль.

— Мне тоже, — солгал Макс.

— Жаль, что приходится действовать вопреки вашей воле…

Дикий крик заставил вздрогнуть всех в радиусе ста метров. Приняв невообразимую стойку, китаец молниеносно нанес точный удар, и дальнейших событий Макс уже не видел. А поглядеть было на что.

Открылся Проход — синий, как море, струящийся круг. Будь здесь Сергей Коханский, он с видом знатока отметил бы, что китаец — адреналиновый проводник второго рода, как Тигран. Чтобы подхватить расслабленное тело Макса, китайцу потребовалась секунда. Еще секунда — и он скрылся бы в Проходе со своей добычей.

Второй секунды ему не дали. Резкий, переполошивший всю улицу выстрел был неточен, но китаец все же выпустил Макса, крутанулся волчком, как бывает с тем, кто задет пулей, и с воем скрылся в синем круге. Туда же унеслась еще одна пистолетная пуля — и круг исчез. Макс остался лежать на булыжной мостовой.

— Жив, — констатировал один из двоих подбежавших к нему, в то время как второй, демонстрируя испуганным пешеходам значок тайной полиции, покрикивал: «Проходи, проходи скорее, нет ничего любопытного». — Черт, едва успел… Вызывай перевозку, быстро!

Рощица была маленькая, круглая, без подлеска, с вытоптанной и унавоженной скотом почвой. Низинка — естественное место для такой рощицы в клондальской лесостепи. В низинке рощица и располагалась, а скот забирался сюда в полдень, спасаясь от жгучего солнца. Но сейчас скота в рощице не было — на его счастье.

Пули стригли листву, расщепляли ветви. Летела кора.

Ответный огонь вела одна Алена. Вначале пыталась и Ева, да куда там! С пистолетиком против автоматов много не навоюешь. Сергей и не пытался — вынул пистолет и снял с предохранителя, но и только. Куда стрелять? В начале боя он попробовал высунуться из-за ствола — тут же забило глаза крошкой коры, удивительно, что сразу голову не продырявило.

Положеньице…

Где прокололись — не понять, да и понимать не надо. Вся эта затея с бегством из подмосковной электрички в Клондал с самого начала была чистейшей авантюрой. Когда стало ясно, что до железной дороги топать полдня, подозрение это укрепилось и не превратилось в уверенность лишь по человеческой привычке надеяться на чудо. И разум даже пытался обосновать логически возможность такого чуда!

Что такое погранцы Клондала? Техасские рейнджеры, волки-одиночки. Вообще-то обход участка по Уставу да и по здравому смыслу полагается производить минимум вдвоем, а только у местных погранцов свои порядки — Ева рассказывала: часто ходят поодиночке. Спорт у них такой, что ли — взять нарушителя один на один?.. Ну а если нарушителей трое?

Отступится?

Черта лысого… Постаравшись остаться незамеченным, вызовет подкрепление. И троих накроют так же, как одного.

Постройки железнодорожной станции и насыпь уже были видны вдали, когда в небе появился дирижабль с намалеванном на брюхе с крестом в круге — и пошел кружить над головой. Держался высоко, пулей не достать, и не швырял с неба фугасно-осколочных гостинцев — просто следил. И наводил, конечно. На троих — целый отряд. По всей видимости, противников было человек десять, да еще вооруженных и экипированных как следует.

— Нам слишком долго везло, — с непривычной тоской в голосе пробормотала Ева.

Когда даже она поняла, что к станции не пробиться, нашлась вот эта рощица…

Кому просто деревья, скоту — тень, а контрабандистам — капкан. Рощица дала отсрочку, но не предложила спасения.

Теперь и не вернуться… Сергей уже дважды открывал Проход, совал в него голову и видел стремительно летящие внизу рельсы. Выходит, с какой скоростью относительно планеты покинул Землю, с такой скоростью назад и вернешься… Оба раза он отдергивал голову раньше, чем Проход закрывался сам собой, исчерпав время своего существования. А если бы не отдергивал? Снесло бы головы кочан или нет?

Да наверняка снесло бы!

И долго удивлялась бы потом одинцовская милиция: голова на путях — налицо, а где туловище? Руки-ноги где?

— У меня последний рожок, — сообщила Алена. Как ни экономно вела она огонь, патроны делали то, что они всегда умели делать лучше всего, — тратились.

Причем, кажется, впустую.

Но держали погранцов на расстоянии — этого не отнять. Тем тоже не хотелось класть свои головы почем зря.

Проще дождаться, когда у блокированных в рощице нарушителей выйдут патроны.

Второй рожок полетел в коровью лепешку. Алена с лязгом присоединила третий и передернула затвор. Ее выдержке можно было позавидовать.

И этот хряк Аркадий Михайлович еще сомневался в ее психологической стойкости! Золотая девушка.

Стрельба стихла. Из-за ближайшего бугра заорали по-русски, по-немецки и по-английски, замахали белым платком на кривой палке. Предлагали переговоры на нейтральной территории — возле отдельно стоящего сухого куста.

— Я пойду, — сказала Ева. Запыленное лицо ее осунулось, глаза горели. Сразу видно: решилась на что-то отчаянное. Захватить переговорщика, наверное…

Ага, так пограничники и дали ей заложника! Небось не дурные. Только рыпнется — снимут аккуратно, как в тире.

— Я пойду, — сказал Сергей. — У меня татуировка — круг незаштрихованный.

— Тогда уж я, — возразила Алена. — У меня вовсе нет никакого круга. — И для убедительности повертела поднятой рукой.

— И что ты им скажешь? — прорычала Ева.

— Скажу, что мы не контрабандисты. Они сами видели: серьезного груза у нас нет. Придется рассказать им, зачем мы на самом деле в Центруме…

— Нет! — крикнула Ева.

— Это хоть шанс. А иначе — что? Они нас, конечно, перебьют, но хоть один да поймает свинец брюхом. Им это надо? Можно поторговаться…

— Сергей… — позвала Ева.

— Открыть Проход могу, — безрадостно отозвался тот. — Даже три раза могу — для каждого. Прыжок-то получится — приземление выйдет хреновым. Костей не соберем. Кого сразу в гроб, кого в клинику до конца дней… на пару с Фантомом. Нет, Алена дело говорит…

По лицу Евы было видно: она и сама понимает, что иного выхода нет. Предлагают переговоры — надо идти на них, цепляться хоть за соломинку, хоть за спичку плывущую. Говорить правду, врать, мешать одно с другим. Блефовать. Алена тоже оптимистка — погранцам нет особой нужды подставлять себя под пули. Вызовут самолет с бомбами или подвезут гранатомет — и спокойно выпишут блокированным пропуск на тот свет. Мешкотно, зато надежно.

— Так я пошла? — спросила Алена.

Сергей отвел глаза. Черт знает отчего, но стыдно было. Ева смолчала. Алена замахала из-за ствола пестреньким носовым платочком, закричала: иду, мол, не стреляйте. Сунула Еве автомат и пошла.

Хорошо пошла, без видимого страха.

Навстречу ей из-за бугра поднялся тип в камуфляже, также безоружный. Палку с привязанным к ней платком он сунул под мышку — видели, мол, и довольно. Не транспарант, чай.

У куста сошлись. Заговорили. Видно было, как Алена демонстрирует правое запястье. Заметно было, как удивился пограничник.

Но разве можно было заметить движение пальцев, сплетающихся в сложные — куда там масонам! — фигуры?

— Что там? — спрашивала Ева, хотя видела ровно столько же, сколько Сергей.

— Разговаривают…

— А она хорошо держится, да?

— Да, хорошо… — бормотал Сергей. — Помолчи, а?

Как будто можно было услышать, о чем беседуют эти двое у отдельно стоящего куста!

Наконец пограничник повернулся и пошел к своим. Вернулась и Алена. Шла без спешки.

— Ну?..

— Ну что тут «ну», — устало улыбнувшись, сказала она. — Договорилась… Выговорила нам жизнь.

— Обманут. — Ева тряхнула головой. — Кто обещал? Небось, командир какой-нибудь заставы?

— Могут, конечно, и обмануть… — Алена, казалось, пребывала в нерешительности. — Дай-ка автомат… Но лично я думаю, что не обманут. Знаешь почему? Потому что операцией — не здесь, а вообще — руководит лично Мартин Сведенборг. Слыхала о «железном Мартине»? Вижу, слыхала. В общем, хватит разыгрывать вас втемную, финальная фаза операции пройдет без вас… Э, ты пистолет-то не трогай, положи его на землю. И ты, Сережа, тоже. Дернетесь — уложу обоих, так что не надо дергаться…

Вот он, настоящий капкан, подумал Сергей, испытывая чувство висельника, взбирающегося на табурет. Сработал.

Глава 17. Пограничники

Земные запахи чувствуешь сразу.

Оказался ли в Подмосковье или в Австралии, на берегах ли Оби или на берегах Лимпопо, ночью или днем — все равно. Нет, запахи-то очень разные, но сразу понятно: Земля. В Центруме сам воздух пахнет иначе.

И не поймешь, в чем дело: травы, что ли, земные пускают ароматы? Так ведь Земля-то большая, и в каждой климатической зоне свои травы. Да и в Центруме земных трав сколько угодно — поди уследи за перемещением семян сквозь каждый открытый Проход! Ничто не уследит, да и следить не станет. Ну и произрастают.

Психолог напыжится и ляпнет умное: самовнушение, мол. Понимает человек, что он на Земле, вот и запахи кажутся ему родными. А узнает, что не на Земле, — так и сирень ему явственно завоняет каким-нибудь бромгексилтетрилпентилом. Это еще что, невинные шуточки подсознания, не стигматы, чай.

Однако Сергей понял, что он на Земле, раньше, чем узнал об этом. Вдохнул воздуха и понял.

Пахло Землей.

А еще — морем. Пожалуй, не слишком теплым морем, но зато наверняка не полярным. В кромешной ночной тьме явственно слышался рокот прибоя.

Скользили подошвы по камню. Моросил дождь. Над головой, куда, прилепленная к мокрой скале, вела шаткая металлическая лестница, вспыхивал резкий огонь маяка, выхватывал из темноты черные скалы, черные волны и сверкающие брызги в полосе прибоя.

Показали в сторону лестницы — туда, мол. Наручников, сковывавших левое запястье Сергея с правым запястьем Евы, не сняли. Дураки. Маяк, похоже, стоит на острове, куда отсюда сбежишь? Через Проход в Центрум? Значит, примерно в ту точку, откуда попали сюда? В ближайшие окрестности погранзаставы? Поймают в два счета, а то и ловить не станут — просто шлепнут.

И все равно перед подъемом чей-то грубый голос посоветовал Сергею не делать глупостей. Еще один дурак… Совет был так же нелеп, как требование не заплывать за буйки в отстойнике для нечистот. Какие еще глупости? Кто собирается их делать? Если уж влип основательно — терпи, а не дергайся попусту.

Как быстро меняется ситуация, а вместе с нею и мысли! Всего-то час назад еще оставалась надежда отбиться…

А два часа назад была надежда беспрепятственно добраться до железной дороги и рвануть из Клондала в Сурган. И найти наконец Макса.

Если теперь и шевелилась какая-то надежда, то лишь одна: не убьют. Застрелить могли бы и там, в унавоженной скотом рощице. Какой пограничникам смысл тащить задержанных на Землю для казни?

Отсюда следовал логический вывод: тащат не для того, чтобы сразу убить.

А для чего?

Карабкаться по скользкой лестнице, замечать вокруг себя все, что можно заметить, и думать — это уже три занятия разом. Слишком много. Естественно, ни до какого озарения Сергей не додумался.

Пограничники не были очень уж злы — судя по их настроению, никто из них не пострадал в перестрелке. Не так уж много их и было: всего шестеро. Вернее, семеро, если считать «пятую колонну» — Алену. Понятно было, почему никто из них не получил даже царапины, — огонь из рощицы вела главным образом Алена, мастер спорта по пулевой стрельбе! Знала, гадина, куда класть пули.

К удивлению Сергея, один из пограничников оказался стариком, другой — мальчишкой. Была и девушка лет двадцати. Девушку почему-то звали Калькой, старика — Стариком, что логично, а мальчишку, как ни странно, — Дедом. Разговаривали они по-русски. Разумеется, мальчишка был настроен кровожаднее всех, причем настолько, что Старик дважды прикрикнул на него, в то время как молодой пограничник по кличке Ударник деловито приковал Сергея к Еве.

Лишь в этот момент Ева вышла из ступора, да так, что Сергей испугался. Она дергалась с такой силой, что едва не сломала ему запястье. Она упала и била ногами. Она орала. Она выкрикивала Алене в лицо самые гнусные оскорбления на русском, аламейском, клондальском, оннельском и своем родном языке. Настоящая первосортная женская истерика — вот что это было. А Алене — что? Как с гуся вода.

Пленников поставили на ноги и отконвоировали к железной дороге. Там, после недолгих переговоров с начальником станции, посадили на платформу, прицепленную к крохотному маневровому паровозику, и куда-то повезли. Остановили в голой степи и опять погнали куда-то. Теперь пленников сопровождали лишь двое — Алена и неразговорчивый крупный мужчина, причем Алена была в этой паре главной.

Возле одинокого, на редкость кривого старого дерева мужчина-пограничник открыл Проход.

И вот она — Земля. Неизвестно какой остров в неведомо каком океане. Лестница. Маяк.

Он оказался приземистым массивным сооружением — высота острова позволяла не возводить здесь высокую башню. Свет жестоко резал глаза, каждая вспышка воспринималась как удар. На звонок вышел смотритель — маленького роста старик — и сейчас же поклонился по-японски, то есть всем корпусом. Пограничник и Алена поклонились в ответ — неловко, как кланяются гайдзины, пытаясь подражать японцам. Оскалившись в улыбке, старик пригласил внутрь.

На клондальском языке пригласил.

— Сюда, — показала Алена на дверь сразу за порогом. — Посидите немного тут, и без глупостей.

Пришлось войти. На сей раз Ева не снизошла до оскорблений в адрес шпионки. За спиной Сергея провернулся ключ в замке. Стало темно, но сейчас же зажегся свет. В крошечной, без окон, каморке помешалась метла, пластмассовое ведро и иные причиндалы, необходимые для уборки. Ева села прямо на пол.

— Не раскисай, — сказал ей Сергей, садясь на перевернутое ведро.

Бывают в жизни ситуации, когда мужчина, герой он или нет — все равно, должен показать, что он все-таки мужчина.

Ева угрюмо молчала.

— Выберемся, — пробормотал Сергей. — Если нас не шлепнули сразу, то шанс есть. Знать бы еще, где мы находимся…

— На Земле, — сквозь зубы выцедила Ева.

— Понятно, что не в Центруме и не на Марсе. Однако — ночь, так? Мы ушли с Земли рано утром, а в это время в западной части Тихого океана как раз был вечер. За те часы, что мы провели в Центруме, здесь наступила ночь. Притом — японец… И не очень холодно в октябре-то месяце. Дождь льет, а не холодно. Это архипелаг Рюкю, вот что это такое. Или, может быть, какой-то из островов к востоку от Японии. Есть там какие-то островки…

— Ну и что?

— А то! Зачем нас сюда переправили — вот вопрос.

Ева тяжко вздохнула.

— Детский вопрос, но правильный… Этот островок — пересадочная станция. Поскольку мы живы и находимся здесь, ничем иным он быть не может. На островке две локализации. Не сомневайся, долго нас здесь не продержат — переправят снова в Центрум.

— Куда? — спросил Сергей.

— Думаю, в Сурган.

— Не понял…

— Что тут непонятного? В Сурган.

— Но… зачем?

— Макс, — устало сказала Ева. — Это ясно как дважды два. Макс Штейнгарт.

— …И наконец, такой шаг с вашей стороны будет оценен нами по достоинству. В этом вы можете быть совершенно уверены. Говоря коротко, я предлагаю взаимовыгодную сделку.

— Вы предлагаете мне взятку? Мне?!

Возмущению, отразившемуся на лице начальника Управления внешней безопасности Сургана, могли бы позавидовать величайшие актеры театра и кино.

— Не вам, — небрежно отмахнулся Мартин Сведенборг, но тому, кто вошел в роль, не так-то легко перестроиться.

— Да как вы смеете!..

— Смею, потому что знаю, что предлагаю. Если уж вы предпочитаете пользоваться термином «взятка», пусть так и будет. Но я не настолько наивен, чтобы совать взятку сурганскому генералу. Товар на обмен, который вы называете взяткой, предназначен не вам лично.

Заметил, как смутная тень сожаления пробежала по резкому, как топором вырубленному, лицу контрразведчика, заметил — и пренебрег.

— Кому же в таком случае он предназначен? Поясните.

— Сургану.

— Великому Сургану! — исправил контрразведчик старое название страны на недавно — официально и при всеобщем народном ликовании — принятое.

Мартин Сведенборг улыбнулся в ответ — немного снисходительно, а пожалуй что и нагло.

— Он получит шанс стать истинно великим, если вы примете мое предложение. Ваши личные выгоды от этой сделки проанализируйте сами, меня они не касаются. Но Сурган…

— Что именно вы предлагаете?

— Дизельный двигатель.

Физиономия контрразведчика выразила тщательно разыгранное недоумение.

— Эта продукция и так серийно производится…

— Да — по чертежам, переправленным контрабандистами вашему агенту в Аламее. Барахло ваши двигатели, уж не обижайтесь. Вы еще не научились их делать. Прежние образцы вообще годятся только в переплавку. Почем зря жрут топливо и требуют капитального ремонта через тысячу километров пробега…

— Клевещете — через три тысячи.

— Хрен редьки не слаще, как сказали бы те же русские контрабандисты. Чтобы довести новый дизель до ума, имея всего лишь его чертежи, вашим инженерам потребуется несколько лет. Знаю: вы хотели бы получить с Земли образец «в металле». Он у вас будет — только получите вы его не от контрабандистов, а от нас, и не когда-нибудь в неопределенном будущем, а в ближайшие дни. Само собой, в том случае, если мы договоримся.

Начальник Управления внешней безопасности морщил лоб, качал ногой.

— Что-то говорит мне: вы надеетесь извлечь из этой сделки гораздо большую выгоду, нежели та, которую вы сулите нам, — сказал он после минутной паузы.

«Железный Мартин» рассмеялся:

— Даже не сомневайтесь. Стал бы я в противном случае делать вам такие предложения! Однако Макс Штейнгарт для вас практически бесполезен, и, отдав нам его, вы ничего не теряете — напротив, приобретаете многое. Для вас прямой резон обменять малоценное на ценное.

Резон был, и контрразведчик понимал это. Работоспособный образец дизеля с Земли… В довесок к нему можно выторговать и формулы сплавов, и микросверла для сверления отверстий в форсунках, и многое другое. И насчет нескольких лет Сведенборг тоже был, скорее всего, прав — без образца раньше вряд ли получится. Сколько ни поощряй толковых и деятельных инженеров, сколько ни пугай их, сажая в лагеря за саботаж их глупых и ленивых коллег — а лошадь все равно не обгонит стрижа, хоть исполосуй ей плетью всю задницу. Вот и сходят пока с конвейера танки, годные лишь для обучения вчерашних пехотинцев новой военной профессии, но никак не для серьезной войны. А время уходит. Клондал и Лорея не дремлют… готовятся…

Получив донесение о взятии под стражу необычного иномирянина, начальник Управления внешней безопасности поначалу решил, что подчиненные перестарались, и успел накрутить хвосты кому следует. Потом сообразил: коль скоро имела место попытка похищения этого иномирянина, то могут быть и другие попытки. Чьи, зачем — с этим стоило разобраться. По материалам выходило, что иномирянин понимает кое-что в технике, но во всем остальном — полный олух. Такой ли это человек, чтобы гоняться за ним, стараясь заполучить его любой ценой?

Откуда он? Чем ценен?

Гомеостат… Странный мир и, по-видимому, совершенно бесполезный. Еще Оннели, где иномирянин не задержался… Ничего особенного не просматривалось. То есть удивительного было много, но удивительное и полезное — это разные слова и, уж конечно, разные понятия.

И тут возник Мартин Сведенборг — коллега по роду работы и потенциальный противник по месту службы. Конечно, и он был иномирянином, причем с Земли, как вся верхушка погранслужбы. С каждым годом присутствие пограничников в Сургане становилось все более нетерпимым — и с политической точки зрения, и с экономической, и с идеологической. Однако в высших эшелонах власти считали, что время избавиться от них еще не пришло.

И не потому, что это нежелательно, а потому, что довольно трудно.

Предложенная Сведенборгом сделка была не просто выгодной — она была сверхвыгодной. Такие предложения — если они приняты и стороны ударили по рукам — способны изменить итоги всей будущей войны. Само собой, всю заслугу можно приписать себе, и в этом даже не будет никакой натяжки… Но контрразведчик колебался.

— Я должен подумать…

— Думайте не очень долго. — От контрразведчика не ускользнула скрытая за внешне добродушной усмешкой тревога «железного Мартина». — Боюсь, что если ваше раздумье затянется, Сурган может остаться без Макса Штейнгарта совершенно бесплатно…

Помолчал и добавил без улыбки:

— И мы тоже.

Центрум тоже пахнет по-своему. И запахи степных и лесных трав тут опять-таки ни при чем. Однако если спросить бывалого проводника, чем пахнет Сурган, то он, скорее всего, ответит: горячим железом, дымом всех сортов, человеческим потом и рапсовым маслом.

Но там, куда старый японец прямо из башни маяка открыл Проход, пахло все-таки травами. Правда, на горизонте так и лезли в небо дымы из многочисленных труб — там был какой-то город, — но одноэтажный, огороженный колючей проволокой каменный дом, куда были отконвоированы пленники, располагался почти в сельской местности. С трех сторон расстилались возделанные поля, с четвертой тихо шумел на ветерке лиственный лес. День клонился к вечеру. Все еще было жарко. Жужжали пчелы.

Какая-либо вывеска на воротах в колючем заборе отсутствовала. Сергей понимал, что везде в Центруме, кроме Оннели, пограничники не скрываются, но отсутствие вывески все же смутило. Хоть бы написали «Не входить!» и пририсовали череп с косточками — ан нет! То ли вся округа и так прекрасно знала, какого рода ведомству принадлежит строение, то ли жители Сургана отличались врожденным чутьем на места, куда не надо совать нос.

— Это застава? — шепотом спросил Сергей Еву, пока Алена разговаривала с вооруженным автоматом типом — то ли привратником, то ли хозяином.

— Вряд ли, — последовал такой же ответ шепотом. — Алена не рядовая пограничница. Думаю, этот дом принадлежит Особому отделу Главного штаба пограничной стражи…

Мужчина-пограничник скосил на нее глаза — наверное, расслышал шепот.

Плевать.

«В человеке все должно быть прекрасно: и машина, и особняк, и счет в банке», — припомнилась Сергею чья-то слегка глумливая сентенция. В принципе Сергей с нею не спорил. Мог добавить кое-что к списку, но и только. И теперь хорошо понимал, насколько далеко ему до человека, в котором все прекрасно.

— Располагайтесь, — сказала Алена, показав на большую, скудно меблированную комнату. — Боря, расцепи их. Еда и напитки — в холодильнике. Санузел напротив, так что если кому надо… Кстати, советую обойтись без глупостей, в том числе попыток открыть Проход. Ева, тебя это в первую очередь касается. Вернетесь на маяк, а там Ногучи. Он хоть и старик, а дело свое знает.

Наручники щелкнули. Молчаливый пограничник, отзывавшийся на имя Боря, забрал их и вышел из комнаты.

— Сука ты, — без выражения сказала Ева, потирая запястье.

— Правда? — Алена весело хохотнула. — А почему сука? Может, расскажешь?

— Мы тебе верили…

— Ах вот оно что. Вы, проводники, и Аркадию Михайловичу верили, а он — ты правильно поняла — давно работает на гэбэшников. Вы полностью доверяли Кириллу Денисовичу, а он, между прочим, мой коллега и наставник. Не веришь? Думаешь, что, если бы это было правдой, я бы тебе вовек такого не сказала? Вообще-то в большинстве случаев так и надо думать, но сейчас ты ошибаешься. Скажу больше: вы догадались, что кто-то из «фирмы» сливает информацию конкурентам, а на Родиона Романовича и не подумали…

— Что? — крикнула Ева. — Это был он?

— Он самый. Извини, доказательства у меня не здесь. Но они существуют… Что?.. Убить его хочешь?

— А то!

— Не надо, — поморщилась Алена. — «Фирме» по сути наступил конец. Тигран и Григорий еще торчат в бронепоезде, но это ненадолго — операция вот-вот закончится. Мы отпустим их — уговор есть уговор, — но сообщим им, под каким руководством они работали до сих пор. Не думаю, что они вернутся под крылышко к Аркадию и Родиону. Кто у них останется — один старый проводник-коматозник, от которого никакой пользы? Нет, «фирме» крышка. Пусть Аркадий как хочет, так и оправдывается перед своими хозяевами, нам-то какое дело?.. Ладно. Посидите тут. Глупостей делать не будете?

Ей не ответили. Какие уж тут глупости… Алена вышла, притворив, но не заперев за собой дверь.

— А ведь не врет, — шепотом сказала Ева, сверкнув глазами. — Тигран с Григорием и впрямь еще в бронепоезде. Интересно: у Алены действительно был тепловой удар или она притворилась? Тут я чего-то не понимаю в ее игре… Но «Грозящий» пока еще наш и узкоколейка перекрыта!

— С чего ты взяла? — пробурчал Сергей.

— С того, что с нами обращаются в общем прилично. Особенно с тобой. Я-то им нужна, они хотят ловить на меня Макса… А ты еще жив только потому, что Тигран и Гриша могут взорвать бронепоезд, если не поверят в твою естественную смерть. А они не слишком легковерные ребята!

— А как же это? — Сергей предъявил незаштрихован-ный круг на запястье.

— Думаешь, погранцов это остановило бы? Тем более особистов? Не будь наивным.

— Веселенькое дело…

— Плюнь, — посоветовала Ева. — Раз не шлепнули, значит, по всей видимости, уже и не шлепнут. Но Кирилл! Каков наш чесоточный, а? Мало того, что погранцы Центрума давно уже держали «фирму» под контролем, так он еще и Алену на Земле завербовал! С ее-то странным талантом проводника иначе и быть не могло. Кирилл небось сам удивился до испуга, когда у нее вдруг прорезались способности… А главное, наша-то операция! Погранцы нас с самого начала разыгрывали втемную — полагали, что мы раньше выйдем на Макса, чем они. И мы почти вышли на него!

— «Почти» не считается, — угрюмо молвил Сергей.

— Кирилл — наш запасной вариант — нашел бы Макса раньше нас. Кто ж знал, что он окажется погранцом?

Ева расхохоталась, и Сергей понял, что иномирянка близка к истерике. Макс, Макс! Ей Макс Штейнгарт нужен! Отняли у девочки любимую куклу…

Впрочем, нет, аналогия не годится. Какая там кукла! Дело куда серьезнее. Отняли у жрицы ее идола!

Что сделает жрица в такой ситуации?

Убьет или сама будет убита. В общем, вопреки своей рассудительности, сорвется и все-таки наделает глупостей.

Хуже всего было то, что Сергей не знал, как вести себя с Евой. Прикрикнуть — не поможет, да и повода пока нет. Утешать — глупо…

Очень вовремя дверь отворилась. Однако вместо Алены в комнату проникло мохнатое существо, больше всего похожее на обезьяну. Правда, блестящие глаза существа были великоваты для обезьяны, и сама мордочка носила скорее детские, нежели обезьяньи черты. Трогательная была мордочка. Зато имеющийся у существа хвост казался чем-то ненужным.

А не такое же ли существо Ева заметила в лагере у Старца, а Сергей не заметил?

— Мартыш, — мягко сказал мартыш, не проникая далеко в комнату, готовый, по-видимому, дать тягу, если что. — Друг?

Это был вопрос, и Сергей, пожав плечами, ответил:

— Друг.

— Еда, — сказал мартыш.

— Что — еда? Есть хочешь?

— Еда, — повторил мартыш.

— Тебя тут не кормят, что ли?

— Еда.

Может, поселившиеся в Центруме инопланетные гоминоиды не отличались ни силой, ни умом, ни сообразительностью, однако в настойчивости им нельзя было отказать.

— В холодильнике посмотри.

— Еда, — продолжал настаивать мартыш.

— Они не понимают глаголов, — отозвалась Ева. — Говори с ними только существительными. Холодильник. Холодильник, понял?

— Еда.

— Ладно, сама погляжу, что там есть, раз ты такой глупый.

— Я погляжу, — сказал Сергей.

В холодильнике обнаружился кусок ветчины, стопка перетянутых резинкой пакетиков супов «Горячая кружка», два литровых пакета клюквенного морса и небольшая гроздь бананов, а в морозильном отделении — обледенелая рыбья тушка и одинокая сарделька, обросшая инеем, как шерстью. Сергей достал бананы.

— Хочешь?

— Говорю тебе, балда, он не понимает глаголов, — сказала Ева.

— Банан, — сказал Сергей. — Еда.

— Банан, — с энтузиазмом повторил мартыш. — Еда.

— Держи.

Мохнатая лапка проворно схватила угощение. По-видимому, этот мартыш хорошо знал, что такое банан. В два счета шкурка была снята. Откусив от банана кусочек, зверек выразил на мордочке полное блаженство.

Через минуту банана не стало. Шкурку зверек деликатно бросил в угол.

— Неряха, — укорил его Сергей. — Еще хочешь? Не понимаешь? Еще банан, а?

— Банан, — немедленно согласился мартыш.

— Ну, на еще. Не жалко.

— Мефодий! — донесся из глубины дома голос Алены.

Мартыш вздрогнул. Искали определенно его. Мохнатая лапка, готовая схватить банан, отдернулась. Мартыш оглянулся на дверь, помедлил в нерешительности — и, сцапав-таки лакомство, ускакал в дверь на трех лапах, банан в четвертой. Хвост — трубой, как у кота или лемура. Опять послышался приглушенный голос Алены: «Мефодий, ну где ты?»

Прошло от силы полминуты, и мартыш по имени Мефодий появился вновь — облизываясь и с довольной мордочкой. Уже без банана и банановой шкурки.

Зато с чем-то зажатым в мохнатом кулачке. Быстробыстро выложил на пол с дюжину мелких камешков и унесся прыжками на зов Алены.

Сергей обернулся к Еве. Та только пожала плечами. Похоже, ужимки и прыжки обезьяноподобной зверушки ее сейчас не интересовали.

Сергей чуть не пнул камешки ногой — и замер, вглядевшись. Камешки были явно уложены неспроста. Как ни спешил мартыш, в их расположении различался нарочитый узор.

Спираль. Обыкновенная одинарная раскручивающаяся спираль.

И начиналась она от полупрозрачного, довольно красивого на вид зеленого камешка.

* * *

Макс очнулся от тошнотворного запаха нашатырного спирта. Замычав, помотал головой. Чихнул.

Чих гулко отразился от бетонных стен. Комната была меблирована со спартанской простотой: стол и стул для дознавателя, малый, вроде бы медицинский столик на колесиках, прикрытый белоснежной салфеткой, а для допрашиваемого — деревянный, привинченный к полу стул с высокой узкой спинкой. За этой спинкой, надо полагать, должны помещаться схваченные наручниками руки допрашиваемого, дабы избавить его от ненужных мыслей о нападении или самоубийстве. Рук Макс не чувствовал, но, скосив глаза, убедился, что они не висят свободно вдоль тела, а заведены за спинку стула. Отсюда следовал только один вывод: на запястьях наручники.

И еще кто-то стоял сзади, Макс слышал его дыхание.

Ой, плохо…

А главное — опять допрос! Как в Оннели, в Тупсе этой поганой!

Хорошо бы кончилось не так, как в Тупсе… Надоело бегать.

Он сфокусировал глаза на дознавателе. Рослый и мясистый, с нездоровым цветом лица, тот сидел за столом, постукивая по столешнице карандашом, — ждал, когда Макс придет в себя. Гудело в черепе, изображение перед глазами норовило поплыть. «Наверное, головой о мостовую стукнулся, — подумал Макс. — Но как меня отключил этот китаец! Отчетливая работа!»

А что же тело с его наработанными боевыми рефлексами?

Подвело тело. Не ожидало нападения. А может, просто не было знакомо с таким изощренным приемом. Профессионал же… Отбиться от него — это не в Оннели крушить исполненных глупой самонадеянности толстомясых полицейских и столь же самонадеянных неуклюжих уголовников!

— Вы очнулись? — спросил дознаватель по-сургански.

Макс кивнул.

— Вы понимаете меня, не так ли? Вы хорошо знаете сурганский язык?

— Плохо, — с трудом проговорил Макс. — Совсем плохо. Но скоро я буду знать его лучше.

Дознаватель выпалил длинную и сложную фразу — будто горохом сыпал. Макс покачал головой.

— Не понимаю.

— Что ж, бывает. — Перейдя на оннельский, дознаватель внимательно посмотрел на Макса и, кажется, поверил. — Похоже, вы и в самом деле прибыли в Центрум всего лишь несколько дней назад. Не вы первый, не вы последний. Я, знаете ли, по рождению тоже землянин и притом ваш соотечественник. Вы Макс Штейнгард, а я Герхард Химмель. Называйте меня просто Герхардом. Вы откуда родом?

— Из Гейдельберга.

— А я из Мюнхена. Думаю, мы как земляки должны понять друг друга, так что помогите-ка мне поскорее разрешить это недоразумение. Немецким-то вы владеете?

— Если и владел когда-то, то все забыл, — сказал Макс. — Я ведь прибыл из Гомеостата.

— Каких только миров нет вокруг Центрума! — сочувственно кивнул Герхард. — О вашем Гомеостате я уже наслышан. Поэтапная потеря памяти, да-да… Понимаю и сочувствую. Послушайте, старина, расскажите мне все как есть. Окажите мне услугу.

— Я уже рассказывал все как есть вашему коллеге. Даже двум коллегам — сначала в Габахе, затем в Танголе…

— А все-таки расскажите еще раз. И как можно подробнее.

— В чем я обвиняюсь? — сердито спросил Макс.

— Пока ни в чем. Вы задержаны для проверки. Вполне законная процедура. Прежде чем прибыть в Сурган, вам следовало бы ознакомиться с его законами. Если имело место недоразумение, то в ваших и моих интересах поскорее разрешить его. Что скрывать лояльному трудовому мигранту? Скрывают — вернее, пытаются скрывать — правду шпионы, и с ними у нас совсем иной разговор. Видите? — Герхард указал на прикрытый салфеткой медицинский столик на колесиках. — Там лежат инструменты для добывания правды. Даже не хочу вам их показывать. Применение этих средств очень неэстетично, очень шумно, но весьма действенно. Будьте благоразумны, старина, не доводите дело до крайности. Посекретничайте со мной. Поймите, в случае вашего упорного — и глупого — противодействия я буду вынужден предъявить вам обвинение в шпионаже, и тогда с вами поговорят уже по-другому. Вы скажете все. А потом мы передадим то, что останется, в руки пограничников. Они требуют вашей выдачи — наверное, вы им чем-нибудь насолили, а? Заштрихованный круг на запястье они кому попало не ставят. Вы были контрабандистом, и притом злостным. Учтите, с нашей точки зрения, это малый грех, а иногда и совсем не грех. Великий Сурган может позволить себе пойти на конфликт с пограничниками, если дело того стоит. Поймите, дружище, я убежден, что сумею вам помочь. Скрывать истину не в ваших интересах… Или дать вам время подумать?

— Снимите наручники, — сердито сказал Макс.

— Зачем? Говорить вы можете и в них. Не кляп ведь, ха-ха.

— Боитесь?

— Страхуемся. Итак, вы будете говорить?

— Только как свободный со свободным.

— Не осложняйте своего положения. Подумайте еще немного.

Боже, как все это мне надоело, подумал Макс. Найдется ли в этом Центруме хоть одно место, где человека могут оставить в покое?

— Снимите наручники.

Герхард, казалось, задумался. А может быть, просто сдерживался, не желая раньше времени выйти из себя.

— Послушай, дружище Макс, — сказал он, выдержав паузу. — Ты здорово ошибаешься. Не дрейфишь — это хорошо, это славно, уважаю. Только зря все это. Великий Сурган — это то, чему надо служить, а не наоборот. Не становись на его пути. Помоги ему чем можешь, и он не даст тебя в обиду. Знаешь, почему я здесь, а не на Земле? Мог бы вернуться, мог бы… Мне предлагали. Не захотел. На Земле закат, здесь — рассвет. Здесь только самое начало. Расовая теория — вздор; культурологическая — иное дело. Я поставил на культуру и традиции Сургана. За ними будущее. Нация, состоящая из стойких, упорных, сильных, законопослушных и дисциплинированных людей, должна главенствовать хотя бы в этом мире. И она будет главенствовать в нем! Всего несколько лет — и вопрос решится.

Борьба! О, она будет жестокой! Клондал, Аламея, Лорея будут разгромлены в скоротечных сражениях, остальные сами приползут к нам на коленях. Центрум оглянуться не успеет, как станет единым под эгидой Великого Сургана. Мы установим более разумный, более справедливый и более простой порядок, чем тот, что был до великой катастрофы. Мы уничтожим бандитов, кочевников и прочий сброд. Умеющие и желающие работать получат работу, прочие исчезнут. Этот мир юн, и мы не позволим ему одряхлеть. Наступит Золотой век. Мы освободим творческие силы. Мы создадим империю, какой еще не видывал этот мир. Ты хотел послужить великому Сургану? Ты уже начал служить — решил одну технологическую задачку. Так послужи ему еще раз — и покончим с этим недоразумением!

— Наручники, — напомнил Макс. И сразу стало ясно: предположение, что Герхард сдерживает себя, не лишено оснований. Дознаватель побагровел и грузно поднялся из-за стола. Нарочито неспешно, натягивая по пути перчатки, подошел к Максу и коротко ударил сбоку в челюсть.

Голова мотнулась, лязгнули зубы, рот наполнился кровью. На мгновение Макс перестал видеть и слышать. А потом тело — наконец-то! — вспомнило давние уроки и зажило своей собственной жизнью.

Кончик башмака Макса угодил Герхарду в пах. Вывернув руки почти как на дыбе, Макс сумел вскочить. Тот, что торчал сзади, отреагировал быстро, но все равно с опозданием. Макс даже не оглянулся на него. Перед ним, за спиной вытаращившего глаза, потерявшего речь, медленно начинающего корчиться Герхарда в четко очерченном круге заструился воздух. И Макс уже знал, что это такое.

Прощайте, недобрые люди, такие медленные люди! Со скованными за спиной руками Макс, согнувшись, рванулся головой вперед. Мешал Герхард, торчащий на пути и медленно разевающий рот в неслышном крике. Макс буквально вбил его в Проход.

Вывалился следом сам — и расхохотался. Все было так, как он и предполагал.

Справа и слева торчали ряды консервных кустов. От сброшенных несколько дней назад лепестков не осталось и следа, а наливающиеся соком плоды уже оттягивали ветви. Будет хороший урожай. Именно здесь, вот у этого куста покойный Теодор совсем недавно предложил Максу экскурсию в иной мир. Предложил человеку, не верящему во множественность миров.

Надо же было быть таким олухом, чтобы не верить!

Гомеостат. Пригород. Консервная плантация.

Герхард наконец завопил дурным голосом и принялся кататься по земле. Молодец. Давно пора. Оставайся жить в Гомеостате, злой неумный человек, умирай еженедельно и возрождайся, как по часам. Главное — меняйся. Для многих людей в этом нет ничего хорошего, но тебе будет полезно.

Обшарить карманы Герхарда оказалось делом мешкотным, а главное, бесполезным — ключа от наручников не нашлось. Наверное, они были у того типа, что торчал сзади. Что ж, проблема решаемая…

Герхард перестал орать, лишь жалобно охал, свернувшись наподобие эмбриона и засунув обе руки себе между ног. Был он потным и бледным. И, наблюдая возвышающегося над ним Макса, он, конечно, решил, что пришел его смертный час.

— Умрешь без меня, — сказал ему Макс, взглянув в глаза, наполненные страхом и безумной надеждой. — Через неделю сам умрешь и сам воскреснешь. А окончательно не умрешь уже никогда. И начальство теперь не взгреет тебя за мой побег. Ты не рад? Радуйся…

Насвистывая, он шел в город. Пассажиры пригородного паровичка повысовывались в окна, чтобы получше рассмотреть странного человека, свободно гуляющего в наручниках. Макс скорчил им рожу и засмеялся.

Теперь он знал, зачем понадобился сначала одним контрабандистам, затем другим, третьим и, наконец, контрразведке Сургана. Он проводник! Он всегда был проводником между мирами, за исключением периода жизни в Гомеостате. Наверное, он был каким-то особенным проводником, а теперь, после длинной череды смертей и возрождений, после дрейфа личности, стал еще особеннее…

И тогда его нашли. И началась охота.

Макс шел в мастерскую при омнибусном депо. Там бы его в два счета избавили от наручников, хотя пришлось бы, конечно, выдумывать небылицы. А… так ли уж нужна мастерская?

И так ли уж нужен старый любознательный дворник Матвей, с которым хотелось поболтать по старой привычке? Нет, не нужен… Рассказать ему всю правду — расстроится, если поверит, а если не поверит, то зачем рассказывать? В любом другом мире он одряхлеет всего за несколько лет и умрет — решится ли он покинуть Гомеостат? Ведь можно его перебросить. Что он предпочтет? И так и этак — грустно получается и обидно. Истина порой жестока. Нет уж, пусть остается дворником, пусть полирует Стеклянную площадь и гадает, зачем антиподы с той стороны бьют сваи, пусть вечно строит гипотезы о странностях Гомеостата, проникает пытливым умом в неизведанное — и никогда не узнает правды.

Еще меньше хотелось увидеть Марту. Макс вдруг остановился прямо на дороге. Он почувствовал, что с этим местом что-то не так… Попробовать?

Проход открылся раньше, чем Макс сказал себе «да». И Макс шагнул в него.

Центрум, причем, конечно, не Оннели. Глинистое русло высохшей реки. Трещины — как прорубленные. Сушь, жара. Подняться на обрыв — и видно, как вдали, вытянувшись длинной нитью, бредет караван. Что за вьючные животные у них там — не разобрать издали, да и не хочется.

И вновь ощущение: отсюда можно открыть Проход. Не в Гомеостат, куда-то еще. Куда?

Снег, лед. Скалистый кряж. Колоссальной ширины водопад с ревом рушится в озеро. Вместе с водой рушатся льдины. Вот целое ледяное поле выплыло на бровку и нависло гигантским карнизом… Готово — обломился карниз, полетел в беснующийся котел. Безлюдный и холодный мир, ну его.

Макс вновь открыл Проход.

Центрум. Здания странной архитектуры возвышаются колоссами над городом. Что это — храмы? Похоже. Странное место, незнакомая страна. Надо заглянуть сюда попозже…

Новый мир «ромашки». Ландскнехты с алебардами выскакивают из зависшего над полегшей травой десантного вертолета. Неудобно им с алебардами-то… Какие две цивилизации соприкоснулись здесь, зачем?

Центрум. Лес. Просто лес. Наверное, опять Оннели или еще какой-нибудь север. На потное тело радостно набрасываются комары.

И уже не надо переходить на новое место, ища эту, как ее… локализацию. Он вспомнил слово, а вместе с ним вновь вспомнил меднокожую темноволосую женщину с треугольным лицом и носом, как клюв. Надо бы повидать ее…

Позже. Сначала — избавиться от оков.

Еще один мир. Вроде степь, но нежаркая. Странное мелкое существо, одетое в панцирь, резво скачет по проплешине, отталкиваясь длинными мускулистыми ногами. Цап! — в мгновение ока из замаскированной норы выскакивает снабженная клешней конечность и легко перекусывает зверька пополам. И панцирь не помог… Может быть, клешня точно так же справится с наручниками? Не тяпнула бы за руку…

Готово! Рефлексы у подземной твари отменные: безотказно выбрасывает свои кровельные ножницы и кромсает на части всех, кто приблизится к норе. Сталь режет — надо же! Ну, не сразу перекусила, бывает… Надеюсь, не очень затупила клешни? А перекусила удачно — прямо по замку…

Снять браслеты с рук. Надоели. Так, что теперь?

Вновь Центрум — и оттуда в новый мир. Сразу ясно — «перпендикулярный». Макс почувствовал это, еще не шагнув в Проход. Безжизненный мир с лунным ландшафтом, и с воздухом что-то не то… Вернее всего, нет кислорода. Скорее назад, пока не потерял сознание!

Он стоял в лесу среди огромных сосен и смеялся. Наверное, он вернулся в Оннели, в аномальную зону, но для него не существовало ни аномальных зон, ни локализаций. Несчастные проводники, слабые и считающиеся сильными, — как же слабы они были перед ним! Адреналиновые, медитативные, пьяные, какие угодно, они напоминали слепых котят. Даже сильнейшим из них требовалось найти определенное место, чтобы открыть Проход куда надо. Они не видели, что можно открыть Проход откуда угодно и куда угодно!

А если бы и видели, то не имели бы сил сделать это.

Гористый архипелаг в океане — вот модель. Подними уровень воды повыше — и из сотни островов-локализаций останется всего несколько. Подними еще выше — и останется один островок-скала или островок-кочка. Опусти уровень воды резко вниз — появятся уже тысячи островов, и они начнут сливаться, образуя единую сушу. Для очень сильного проводника «вода» стоит довольно низко…

Для сверхпроводника ее нет совсем. Нет воображаемого океана, есть только безграничная суша. Скачи из мира в мир откуда хочешь и куда хочешь. Открыв Проход из низины, потратишь несколько больше сил, только и всего. Но все равно попадешь точно туда, куда хотел, потому что рельефов воображаемой суши великое множество, для каждого мира свой, и надо лишь настроиться, чтобы увидеть нужный тебе…

Вот дикарский мир: толпа волосатых троглодитов с копьями наперевес гонит другую толпу, улепетывающую во все лопатки. Вопли, стоны, улюлюканье. Кто-то упал, кого-то добивают. Нет, не так уж интересны и вовсе не эстетичны доисторические разборки. Вновь Центрум — и еще один мир-лепесток. Крестьяне мотыгами обрабатывают поле…

А не попробовать ли перенестись сразу из одного лепестка «ромашки» в другой, минуя Центрум? Попытка не пытка, верно?

Нет, не получается…

Не беда. Если уж не обойтись без пересадки, можно путешествовать и с пересадкой.

Вопрос: куда? Где та темноволосая и меднокожая женщина — на Земле?

В Центруме?

Чутье подскажет — в этом Макс уже не сомневался.

Глава 18. Реверс

Чесоточный проводник Кирилл Денисович появился внезапно. Никто его не ждал, и меньше всего, кажется, Алена. Заглянув в комнату, где скучали пленники, он дождался от Евы одной лишь реплики:

— Уйди, сволочь.

Хмыкнул, ушел. Послышался возглас Алены, и вскоре в дальней части дома заговорили три голоса, но тихо — не разобрать. Бросив напрасно прислушиваться, Сергей молча пил морс. Нахохлившаяся, как гриф-стервятник, Ева вертела в руках зеленый камешек.

— Сейчас явятся, — сказала она.

— Зачем? — спросил Сергей.

— Что-то у них не склеилось. Чувствую.

— А что означало кормление мартыша и эти камешки? Ведь не случайно же?..

— Может, и случайно. Видишь, нас тут не изолировали наглухо и не обижают. Мы для них с самого начала были инструментами и можем еще пригодиться в этом качестве. Зачем ломать полезные инструменты? А главное, куда мы денемся?

Сказано было с такой тоской, что у Сергея мурашки пошли по коже.

— Ладно, — пробормотал он. — А что насчет камешков?

— Откуда мне знать, — равнодушно отозвалась Ева. — Вот этот зеленый — кажется, хризопраз.

— Драгоценный?

— Поделочный. Просто зеленый халцедон. Дешевка.

Несколько минут оба молчали. Затем Сергей спросил:

— Ну где они? Ты говорила — явятся.

— Дрожишь? — усмехнулась Ева.

— Дрожал бы — генерировал Проходы, — обиделся Сергей. — Просто скучно. О! Тихо…

— Идут, — констатировала Ева.

Первым на четвереньках явился мартыш Мефодий. Оглянулся на Алену, заметил ее укоризненный взгляд, брошенный на банановую кожуру, и заскулил притворножалобно.

— Нечего, нечего, — сказала ему Алена. — Сам насорил, сам приберешься.

Вздохнув совсем по-человечески, мартыш сцапал кожуру и унесся галопом. Кирилл Денисович уступил в дверях ему дорогу и с наслаждением почесал спину о косяк. Будто тоже не человек, а так — человекообразный вроде Мефодия. Улыбнулся, ожидая шуток, и не дождался. Ева зло сверлила его взглядом. Сергей, стараясь держаться невозмутимо, допивал морс.

Кирилл Денисович покашлял и ничего не сказал.

— Ну хватит, может быть? — не выдержала Алена. — Может, пора поговорить?

— О чем? — окрысилась Ева.

— Злишься? Злись. Имеешь право. А на кого сильнее — на Кирилла или на меня?

— Пошла ты…

— Успокойся, — посоветовала Алена. — Злиться на нас — это примерно то же самое, что Мюллеру злиться на Штирлица. Внедренные агенты всегда были и всегда будут. Каждый делает свою работу; ты — свою, мы — свою. Да и не делала ты последнее время никакой работы для «фирмы». Операция по поиску Макса — чистая самодеятельность проводников. Вы ведь люди, а не просто рабочая сила. А кто удрал с территории вопреки запрету руководства? Кто угнал полицейскую машину?

— Ты тоже участвовала, — напомнил Сергей.

— Еще бы! Но «фирмы» больше нет. Вам бы следовало радоваться, что вы у нас, что Аркадий или Родион не успели подставить вас по-крупному ради своих делишек… Вот кого мне нисколько не жаль — Аркадия и Родиона!

— Ты еще скажи, что тебе нас жаль! — фыркнула Ева.

— Вас? — удивилась Алена. — А чего вас жалеть? Вы оба знали, на что идете, — это раз. Операция с самого начала была по сути нашей — это два. Так что претензий к вам у погранслужбы нет. Ну разве что к тебе — за прошлые дела… Впрочем, по масштабам этого дела прошлые твои подвиги с контрабандой — мелочь.

Так, подумал Сергей. Сейчас последует предложение.

И не ошибся.

— Что думаете дальше делать? — осведомилась Алена.

— Это от нас зависит? — хмуро спросила Ева.

— В первую очередь от вас. Ты в курсе, что среди пограничников процентов десять бывших контрабандистов?

— Так много?

— Так мало! А среди нас, особистов, их еще больше — процентов около тридцати. Так, Кирилл Денисович?

— Примерно, — кивнул тот, скребя за ухом.

— А знаете почему? — спросила Алена. — Вижу, не знаете. Так я отвечу: потому что контрабандист контрабандисту рознь. Одного интересует исключительно нажива, другому хочется не только прибыли, но и щекотки нервов, а третьему просто любопытно. Первых больше, чем вторых, и гораздо больше, чем третьих. Дай жадному заработать без риска — он в Центрум и не полезет, дурной он, что ли? Ведь там убить могут. Таковы почти все руководители шаек и «фирм», таковы же многие рядовые контрабандисты. Легко понять, что мы с ними не церемонимся. Человеческий материал этого сорта нас не интересует.

У Евы дернулись губы, но она смолчала. Молчал и Сергей — ждал, что еще скажет Алена.

А та, весело тряхнув хвостом светлых волос из-под неизменного кепи, продолжала:

— Зато нас очень интересуют другие — те, кто в контрабандистах скорее случайно, чем по душевной склонности. Те, кому интересен Центрум. Те, кто готов рискнуть, просто чтобы жизнь не была пресной. Из таких как раз и получаются лучшие пограничники…

— Ага, — кисло сказал Сергей, — знакомо. Ванька Каин.

— Или Франсуа-Эжен Видок. Ты понял. Но есть разница: тем уголовникам светила минимум пожизненная каторга. Их не убеждали словами, им тупо предложили выбор.

— Можно подумать, что ты была при этом, — фыркнула Ева.

— Не была, но догадаться нетрудно. Полиция имела что им предъявить. У нас с вами ситуация другая. Вы оба находитесь в Центруме незаконно, это так, но все же в рамках нашей операции. Ты, Сергей, вообще еще не пронес в Цен-трум никакой контрабанды. С тобой, Ева, вопрос сложнее. Всякую другую мы могли бы даже отпустить, будучи уверенными, что она больше не сунет нос в Центрум, — но ты ведь сунешь?

— Даже не сомневайся.

— Поэтому мы предлагаем тебе — и Сергею, конечно, — быть с нами. Деньги примерно те же, риск — у особистов — примерно тот же. Но главное — ощущение причастности к великому делу… Что, слишком пафосно звучит? А я не постесняюсь повторить: ощущение дела, а не делишек!

— Это какого же? — с глумливой усмешкой спросила Ева. — Торговцев обирать?

Сергей посмотрел на нее с опаской. Ни черта она не боялась. Одновременно Алена и Кирилл Денисович обменялись взглядами. Чесоточный проводник вздохнул и развел руками — безнадежно, мол. Но Алена так не думала.

— Странно, что ты до сих пор не поняла, для чего в Центруме существует погранохрана. Впрочем, понятно: с точки зрения контрабандиста, она существует только для того, чтобы осложнять ему жизнь. А с точки зрения кеты, плотина на реке существует только для того, чтобы мешать нересту. Многие рядовые пограничники, особенно набранные из местных, тоже думают, что мы — структура, оседлавшая грузопотоки и бесстыдно кормящаяся на этом. Но почему правительства Клондала, Лореи, Цада, Аламеи, Краймара, Джаваля терпят нас вот уже почти столетие? Потому что не могут указать нам на дверь? Чушь. Если бы постарались — смогли бы. Даже в Сургане нас пока терпят, а почему? Не знаете?

— Почему? — спросил Сергей.

— Потому что наиболее умные головы в правительствах территорий понимают: мы — единственная надежда Центрума избежать повторения бедствия типа «высокомолекулярной чумы». Сто с лишним лет назад Центрум был более развит, чем Земля, и развивался стремительно, за что и пострадал. Очаг не терпит конкурентов, он опускает их…

— Кто не терпит? — переспросил Сергей.

— Тот мир, из которого в Центрум были запущены возбудители «высокомолекулярной чумы». Как он называется у вас?

— Никак, — буркнула Ева.

— А мы называем его Очагом, имея в виду очаг эпидемии, — сказала Алена. — Он, а не контрабандисты, наш главный противник. Вы должны понять: пограничники Центрума — далеко не столь паразитическая структура, как вам хотелось бы думать. Притом пограничники вовсе не на стороне какой-либо территории Центрума. Они даже не друзья Центрума в целом. Не враги, правда, не буду наговаривать лишнего, но и не друзья. Лучше сказать так: вынужденные защитники. В Корпусе пограничной стражи преобладают земляне, в Главном штабе и Особом отделе вообще нет других иномирян, и я уж не говорю о местных. Защищая Центрум, пограничная стража защищает Землю и в какой-то степени другие миры «ромашки». Центрум для нас — всего лишь стратегическое предполье в глобальном противостоянии с Очагом. Разумеется, за предполье мы поборемся, но если придется сдать его — сдадим. Конечно, лишь в самом крайнем случае, потому что нам тогда придется уйти в глухую оборону. Пока же нам выгодно — понимаете, выгодно, — чтобы Центрум как можно дольше оставался слабым раздробленным миром. В этом смысл борьбы с контрабандой вещей, а главное, технологий. Слабость Центрума устраивает Очаг, а значит, пока Центрум слаб, мы можем спать относительно спокойно. «Мы» — это все население Земли, между прочим. В следующий раз в Очаге могут не ограничиться наноинтервенцией в один лишь Центрум. Ну и какой мир следующий на очереди как наиболее развитый? Наша Земля! Трудно ли для специалистов Очага изменить свойства возбудителей «чумы» так, чтобы они не подохли при переходе из Центрума к нам на Землю? Вряд ли для них это серьезная проблема…

Кирилл Денисович одобрительно кивал.

— А какие тенденции начинают господствовать на обломках великой державы спустя много десятилетий после ее распада? В основном центростремительные. Клондал потихоньку подгребает под себя экономику других территорий. Краймарские банкиры рассчитывают сохранить при этом контроль над финансовыми потоками — и у них много шансов осуществить это. Теократия Цада играет на религиозных чувствах и рассылает повсюду проповедников. Лорейские интеллектуалы от политики идут сразу двумя путями: во-первых, стараются облегчить жизнь народа путем внедрения в быт научных достижений — не для своих, а чтобы другие завидовали и тянулись, а во-вторых, в глубочайшей тайне работают над супероружием. Первое у них уже получается, второе может получиться лет через десять-пятнадцать. В свою очередь, Сурган надеется не собрать вокруг себя все остальные территории, а тупо присоединить их военной силой. Через три года он будет иметь несколько танковых корпусов и, по нашим прогнозам, обрушится на Аламею. Лишь она одна не мечтает о присоединении новых территорий — слишком уж большая и рыхлая страна. За то и пострадает первой. Сургану только и надо, что наштамповать побольше работоспособных танков и поставить под контроль железнодорожников ради снабжения своих армий. Он в силах это сделать. Быстрый разгром, несколько лет усмирения — и Сурган с ресурсами Аламеи сможет потягаться даже с Клондалом. Но прежде, думается, он возьмется за Лорею, пока там не выдумали эффективное средство против танковых армад…

— А Оннели? — спросил Сергей.

Алена пренебрежительно махнула рукой:

— Поможет Сургану громить Аламею, а затем станет территорией-сателлитом. Не все в Сургане солдафоны и рабочие муравьи — есть и политики. Эта задача для них легкая: всегда лучше иметь слабого и не очень надежного союзника, чем слабого, но зато очень упорного врага. Сургану не нужна партизанская война в лесах. Оннельцы получат клочок аламейской территории и останутся очень довольны. Будут на этом клочке репу сеять. Нет, Оннели — это не интересно и не актуально. Актуален Сурган! Уверена: не пройдет и года, как нам, пограничникам, придется уйти здесь в подполье. Мы тормозим его развитие, перехватываем новинки…

— Как же, они бы там без нас нипочем не додумались до дизель-мотора! — фыркнула Ева.

— Они и додумались, — подтвердила Алена. — Сами. Несколько позже обязательно додумаются и до того, как сделать его надежным и долговечным. А еще до искусственного горючего из каменного угля и опилок, до огнеметов, выбрасывающих горящую каменноугольную смолу, до настоящей авиации, до концлагерей, до химического оружия, а со временем, глядишь, и до урановой бомбы. Была бы потребность — человек обязательно выдумает что-нибудь для ее удовлетворения. Такое уж он существо — что на Земле, что в Центруме. Технический прогресс нельзя остановить, но можно замедлить, ставя барьеры и осторожно вмешиваясь там и сям. Это и есть наша цель. Найдите и завезите в Центрум сельскохозяйственного вредителя, прицельно поедающего рапс, — пограничная стража вам только спасибо скажет. Вы, может, хотите возразить, что большая война, напротив, отбросит Центрум назад? Нет? Поздравляю, историю вы знаете. Война всего лишь истребит миллионы людей и еще больше народу ввергнет в нищету, а общий технический уровень Центрума резко скакнет вверх, и то, что выдумано для войны, будет применяться в мирных целях. Как и у нас на Земле всегда бывало. А значит, повысится вероятность того, что Очаг опять вмешается в дела Центрума, а может, и Земли — уж заодно. Как вам такая перспектива — нравится?

Видите, мы не гуманисты, о людях Центрума не печемся, нам своя рубаха ближе к телу. И уж можете быть уверены, мы попытаемся остановить войну! Из личных шкурных интересов! Понадобится — организуем ряд диверсий на заводах Сургана, а клондальцам подкинем идею противотанкового гранатомета…

— А Макс вам зачем? — крикнула Ева.

— Странный вопрос, — ответила Алена. — Неужели сама не догадываешься? Кто бы прошел мимо такого феномена?

— Думаешь, он сделает для вас то, чего не смог сделать никто, — откроет Проход в Очаг?

— Вот видишь: ты сама это сказала.

— А если он не захочет служить у вас в Особом отделе? А если в Гомеостате он не усилил, а растерял свои качества проводника?

— Если да кабы… Предлагаешь отступиться? Оставить Макса в лапах контрразведки Сургана? Он уже там, сейчас наши его пытаются выменять. Сам «железный Мартин» занимается этим. Хотела бы я посмотреть, как вы двое освобождаете Макса…

— Решаемая задача! — отрезала Ева.

— Ой ли? Здесь не Аламея и не Оннели с их бардаком, здесь Сурган! Культ порядка, культ чувства долга. Попробуй купить, попробуй выкрасть. Дохлый номер. Единственный шанс — вновь захватить что-нибудь ценное, как вы сделали с «Грозящим», и предложить обмен, да и то… Это несколько сложнее, чем тебе кажется.

Кажется, Ева была готова спорить. Для этой пантеры не было преград, или она воображала, что для нее нет преград. Сергей поморщился. Экая настырная!.. Вляпалась в ловушку и не готова делать выводы!

Противно задребезжал телефон в соседней комнате. Молоточек бил по медной чашке неравномерно, как будто из последних сил. И все же это был настоящий телефон, такой же символ этого споткнувшегося мира, как паровозы, дирижабли и самолеты, летающие на дровах. На то он и мир, чтобы, приспосабливаясь, не стоять на месте. Если нанести миру всего один, пусть сокрушительный удар, он постепенно оправится и будет жить.

Как-нибудь да будет…

Звонки смолкли: выйдя в соседнюю комнату, Кирилл Денисович снял трубку. Все молчали. Молчал и Кирилл Денисович, слушая невидимого собеседника, и слышно было, как он шумно дышит. Бац — трубка легла на рычаг.

Вернувшийся в комнату чесоточный проводник забыл чесаться. Выглядел он так, будто пробежал десятикилометровку, а перед этим дней пять постился.

— Макс ушел, — сипло сообщил он. — Это Сведенборг звонил. Обмен не состоялся…

— Как ушел? — раньше Евы крикнула Алена.

— Как, как… Открыл Проход и ушел неизвестно куда. Подробностей не знаю. Мартин уверен, что контрразведчики перед обменом решили как следует надавить на Макса — ну, он и ушел прямо из контрразведки…

— В Гомеостат?

— Скорее всего. Но я подозреваю, что он мог уйти куда угодно… Так… Давай разбираться. Макс ушел… Что это нам дает? Главное: он действительно остался проводником и, возможно, стал проводником редкой силы. Первое подтверждено, второе вероятно. Макс больше не развесистый лопух с частичной амнезией. Теперь он знает, кто он такой, знает, на что способен, и больше не попадется ни контрразведке, ни контрабандистам, ни нам. Вопрос: чем он сейчас занят? Думаю, скачет из мира в мир, оценивает свои способности. Не думаю, что это займет у него много времени. А дальше… Да хрен знает, что он будет делать дальше!

Последнюю фразу Кирилл Денисович проорал. Сергей никогда не видел его таким взвинченным.

— Сволочи сурганцы, — с чувством сказала Алена. — Такую работу испортили…

— Мне кажется, в Гомеостате он не останется, — молвил Кирилл Денисович, быстро успокоившись и, наверное, устыдившись своей вспышки. — Так… Думать давайте… Ева, ты что скажешь?

Спросил, как будто все четверо по-прежнему были одной командой. Если иномирянка и удивилась этому, то не подала виду.

— Делать ему нечего — в Гомеостате жить, — отозвалась она.

— Правильно. И я так думаю. Он уже слишком много раз умирал и возрождался, чтобы мечтать продолжить в том же духе. Логично? Логично. Значит, он пробудет в Гомеостате недолго, после чего попытается исследовать другие миры «ромашки» или даже «одуванчика». Во всех случаях его путь будет лежать через Центрум. Так? Значит, надежда еще не потеряна. Все заставы получат его приметы и категорический приказ не стрелять при встрече. Опять-таки возвращаемся к тому, с чего начали: Макс неизвестно где, и раньше нас с ним могут вступить в контакт контрабандисты со всего света. Хотя можно надеяться, что они надоели ему хуже горькой редьки… Сергей, ты чего?..

Сергей не зря выпучил глаза: за спинами Кирилла Денисовича и Алены очень знакомо заструился воздух. Позднее Сергей много дивился тому, что у такого сверхпроводника, каким, не ведая того, стал в Гомеостате Макс Штейнгарт, получаются самые обыкновенные на вид Проходы. Но в данный момент он просто выпучил глаза — и открыл вдобавок рот, когда из воздушного струения вышел высокий темноволосый мужчина с усталым лицом.

Вышел — и остановился в нерешительности.

— Макс! — звонко крикнула Ева, да так, что у Сергея заложило уши.

Темноволосый задержал на ней взгляд лишь чуть дольше, чем на остальных. Ничего, решительно ничего не отразилось на его лице. За его спиной продолжал струиться Проход, и, кажется, темноволосого это заботило не больше, чем оставленная гореть в уборной лампочка.

Ева качнулась вперед, потом назад.

— Макс… — потерянно пробормотала она.

Еще мгновение Макс Штейнгарт безразлично смотрел на нее. Затем круто повернулся и вошел в Проход.

Недостаточно быстро, чтобы Алена не успела прыгнуть. С девушкой, повисшей у него на спине как кошка, Макс исчез.

Двое суток спустя Кирилл Денисович привез Сергея и Еву в однокомнатную квартирку в «спальном» районе столицы. Похоже, район только назывался спальным — за близким бетонным забором располагался необозримый железнодорожный узел, там катились с горки вагоны, свистели маневровые тепловозики и лязгали сцепки. Почти как в Центруме, только без паровозного дыма. Сергей предлагал свою квартиру, на что чесоточный проводник резонно заметил, что она, скорее всего, под наблюдением ФСБ или СВР И вообще теперь ее лучше продать через посредника.

— Если ты с нами, конечно, — добавил он. — Я не давлю, думай, решай, принимай в расчет новые реалии. Это твоя жизнь, а голова у тебя вроде есть…

Голова была — опухшая от размышлений и бессонницы.

За двое суток ничего не произошло — напрасно все трое плюс мартыш Мефодий терпеливо ждали если не Макса, то хотя бы Алену. Ева безостановочно курила, пока не кончились сигареты. Ни Макс, ни Алена не вернулись. Кирилл Денисович то и дело принимался думать вслух. По его мнению, Макс стал теперь не просто очень-очень хорошим проводником — он стал уникумом, вероятно единственным во всем Центруме, если не во всех мирах «ромашки». «Недооценили, — бормотал он. — Говорили о сверхпроводнике, а у самих не хватило фантазии понять, что это такое. Он ведь просто взял и перенесся прямо сюда! А в этой комнате и локализации-то никакой нет. В смысле, мы ее не знали. И как он понял, где нас искать? Просто почувствовал, что ли?..»

И приходил к выводу: да, так и есть. Но как конкретно можно видеть локализации, чувствовать, что ждет на той стороне, и не промахиваться — этого он не понимал и объяснить не мог. Понимает ли слепой, что такое изображение, а глухой — что такое звук? И сам нипочем не поймет, а уж другим и подавно не объяснит.

Успокоившись, Кирилл Денисович играл с Сергеем в шахматы и чесал спину взятым ферзем. Сергей никогда не был даже средним шахматистом, а теперь и вовсе зевал одну фигуру за другой. Одну партию чудом свел вничью, остальные продул. Еву боялись трогать — она целыми часами сидела, уставившись в одну точку. Хотелось думать, что она просто медитирует. Молчаливый пограничник по имени Борис незаметно отбыл куда-то, и Сергей понял, что караул снят. Надоедал мартыш Мефодий, ему было скучно. Зверька ублажали лакомствами — оказалось, что в доме есть еще один холодильник, набитый провиантом под завязку.

— Свобода, — сказал ему Кирилл Денисович. — Воля. Завтра.

Мартыш не понимал, что такое завтра.

— Один день. Ожидание.

— Ожидание, — повторил Мефодий непростое слово. — День.

— А почему сегодня не выпустить? — поинтересовался Сергей, рассматривая позицию на доске и прикидывая, как бы залезть в вечный шах.

— Потому что это Сурган. Убьют беднягу. Мефодий из Клондала, в тамошних горах есть где спрятаться от людей. Завтра вернется Борис, доставит его на место.

— Здесь-то он зачем? — спросил Сергей.

— Лечился от паразитов. И очень кстати здесь оказался. Знаешь, не всякий человек даст мартышу еду, а не пинка. Не у всякого он и возьмет. И уж подавно не перед каждым выложит из камешков «узор благодарности». Я-то, положим, вас обоих знаю, для меня это проформа, но порядок есть порядок, начальство требует.

— Так это был тест?

— Обязательный тест для кандидатов в пограничники. Мартыши тонко чувствуют людей.

Вечного шаха не получилось — Сергей продул очередную партию.

Потом стало ясно, что ждать бессмысленно. Кирилл Денисович сказал, что пора собираться. В задней комнате дома он открыл Проход, выпустил пленников и вышел сам.

Было ощущение, что попали из Центрума в Центрум. Волнистые сыпучие пески расстилались до горизонта, и солнце припекало без всякой жалости. А ветер, как ни странно, был холодным и сырым — наверное, дул с близкого океана.

— Пустыня Намиб, — пояснил Кирилл Денисович. — О визе не беспокойтесь, но под ноги смотрите. Змеи могут быть.

Отошел, пользуясь одному ему известными приметами, шагов на сто и вновь открыл Проход.

— А это Лорея. Красивая страна, правда? Вроде горного Крыма…

По красивой стране пришлось топать чуть ли не час, а потом еще ждать, пока Кирилл Денисович откроет обещанный Проход, ведущий в Москву. У него долго не получалось, но в итоге он все же одержал верх, хотя и взмок от натуги. Проход оказался мал — только на четвереньках пролезть, — зато вывел в Капотню. Паршивое место, но все-таки Москва…

До места без проблем добрались городским транспортом.

— Об этой квартире Аркадий и Родион не знают, — сообщил Кирилл Денисович, проворачивая ключ в замке. — Располагайтесь. Будут новости — дам знать.

И ушел, даже не попросив Еву успокоиться и не делать глупостей. Видел прекрасно, что незачем просить.

В квартире, наверное, целый год никто не жил. В углах пауки наплели паутины, но и они сдохли от бескормицы. Тончайшая пыль покрывала мебель. В кухонном шкафу нашлись консервы и окаменевшие сухари. Не страшно: добежать до магазина — три минуты. Свежих продуктов купить… И сигарет для Евы.

Старенький телевизор оказался работоспособным. Шла программа новостей. Где-то разгоняли митинг. Где-то сносили памятник архитектуры. Где-то падал спутник, не вышедший на орбиту. Где-то всем городом ловили маньяка.

Ничего не изменилось. Хотелось ущипнуть себя, чтобы понять: то, что было — оно взаправду было или только привиделось во сне?

Но достаточно было взглянуть на Еву, чтобы пропали сомнения.

Иномирянка обследовала квартиру — неохотно с виду, без того энтузиазма, с которым предалась бы этому занятию любая другая женщина, но все же входила в роль хозяйки.

— Пыль не хочешь стереть? — спросила она, и Сергей понял: Ева понемногу оживает. Кивнув, он выключил телевизор, пошел искать тряпку. Чувствовал: войдя в раж, иномирянка заставит его и пол вымыть.

И пусть. Еву было жаль. Несколько эгоистичная жалость — все равно ведь жалость.

— Он ушел в Гомеостат от жизни такой, от жизни, которая ему надоела, — ровным голосом произнесла Ева. Она все продолжала думать о Максе. — А я, дура, и не поняла, что в понятие «жизнь» он включал также и меня. Нет, я точно дура…

— Что же теперь будет? — спросил Сергей, выжимая мокрую тряпку.

— У нас с Максом? А ничего. Ничего у нас с ним уже не будет… Кончилась песня.

— А… что будет с Максом?

— Послушай, откуда я знаю? Он теперь другой человек, и желания у него другие. Пусть теперь Алена с ним разбирается… если еще жива.

— Ты думаешь…

— Не думаю. Тут бесполезно думать. Знаю только, что опасно прыгать на человека, которого достали. А Макса сильно достали!.. Черт, где же он?..

— Что ты ищешь? — спросил Сергей.

— Шампунь. Помыться хочу. А, вот он где!

После Евы принял душ и Сергей. Тер себя жесткой мочалкой, скоблил тело ногтями, менял горячую воду на ледяную и обратно. Пытался понять: рад он всему случившемуся или не рад?

А выйдя из душевой, был огорошен прямым вопросом:

— Я все еще нравлюсь тебе?

Не было смысла врать, да и сил не нашлось бы. Он видел: Ева рада.

— Я обманула тебя, а ты все равно пошел со мной за Максом. О чем ты думал?

— Убеждал себя в том, что ревновать не нужно.

— А ревновать действительно не нужно, — сказала Ева. — Теперь — не нужно. Ты пойдешь в пограничники?

— Наверное, — сказал Сергей. — Куда же мне еще идти? Со способностями проводника, да опять в офис? Лучше включить этот… как его… реверс. Правильно по-паровозному?

— По-паровозному-то правильно…

— А ты?

— Пойду. Если ты пойдешь служить в погранохрану, то пойду и я. Ты еще не знаешь, что я могу для тебя сделать.

— А что? — насторожился Сергей.

— Нос выправлю.

От неожиданности он рассмеялся. Глядя на него, начала хохотать и Ева. Они смеялись и толкали друг друга. А четверть часа спустя, уже в постели, Сергей с удивлением обнаружил, что он не так уж вымотан морально и физически, как ему представлялось.

Что уж говорить о женщине, которая не просто отдается, а отдается, оживая?

В самом сердце оннельских лесов тарахтел мотор. Снятый после долгих трудов с затонувшего самолета газогенераторный двигатель, вычищенный и смазанный, крутил небольшую динамо-машину, только вчера доставленную и установленную. Пришлось заплатить втридорога, как всегда бывает, когда имеешь дело с посредниками, но половину суммы обещал возместить «железный Мартин» из секретных сумм Особого отдела Главного штаба Корпуса пограничной стражи. Жаль, что только половину… Зато питание радиостанции, скрытой в «блокгаузе», не зависело теперь от нерегулярной доставки громоздких батарей, благо в лесу предостаточно дров, чтобы пихать их в газогенераторную бочку.

Мотор и магнето разместили в землянке, чтобы тарахтенье не мешало Старцу-дедуле вершить суд. Сегодня дело было пустяковое, о краже коровы, вор был изобличен, и настоящий Старец-юноша знал: дедуля справится и без него. И уж конечно, приговор не будет чересчур суровым. Отрежут вору руку, и будет с него. Вполне достаточно казнить смертью тех, с кем уж никак нельзя поступить иначе.

Пойманного и приведенного издалека злодея, что не щадил ни бабы глупой, ни старика ветхого, ни дитя малого, не грех и на кол посадить — не в тюрьму же его сажать, чтобы он там жил! Обрядить в пограничное камуфло — и на кол. Пускай хоть на весь мир ревет, что он не пограничник, а просто душегуб, — никто ему не поверит.

Так утверждается легенда, что ярче и надежнее правды. Хуторяне поголовно за Старца, горожане побаиваются его, а власти ненавидят и боятся. Знали бы они, что весь этот цирк с изгнанием пограничников из Оннели некогда был срежиссирован и осуществлен самим Мартином Сведенборгом! В таком захолустье, как Оннели, пограничникам и делать-то было в общем нечего, чужаков оннельцы всегда недолюбливали, и пограничники были для них такими же чужаками, как контрабандисты, только вели себя наглее… Решение было гениальным: не дожидаясь взрыва «снизу», провести его «сверху», под контролем, но так, чтобы никто ничего не понял. Светлому уму и острому глазу «железного Мартина» можно было только позавидовать. Кто иной мог бы поставить на Старца, который не старец, а мальчишка?

А ведь пойманные месяц назад те двое контрабандистов — белобрысый парень и черноволосая женщина, — кажется, догадались о многом… Если бы не прямое указание Сведенборга отпустить их, участь неудачливых летунов могла стать куда печальнее. Теперь, по дошедшим сведениям, оба бывших контрабандиста осваивают премудрости пограничной службы где-то в Клондале, и можно не сомневаться — со временем будут взяты в Особый отдел. Абы за кого «железный Мартин» хлопотать не стал бы, да и без него видно: кадры подходящие.

Теперь насчет карамельных жуков и автоматического оружия надо давить на Мартина, торговаться. А доставить качественный театральный грим и кое-какое оружие по сходной цене он уже обещал. Как правило, Сведенборг ничего не обещает зря.

Вот и ладно.

Если уроженцу Центрума нельзя высоко подняться в иерархии погранслужбы, то можно — если умеючи — стать полезным союзником к обоюдной выгоде. Бессмысленно жалеть о несбыточном, нужно уметь извлекать пользу из реальности.

Подходил условленный час радиосвязи. Надев эбонитовые наушники, юный Старец некоторое время слушал шипение и треск на обычной волне, затем принялся разбирать клондальский вариант морзянки. Записывать ничего не стал — на память пока не жаловался. Подумал — и начал выстукивать ответ.

* * *

У подножия Священного камня охотники оставили завернутые в пальмовые листья лучшие куски вчерашней добычи. Нужно было еще дождаться, когда женщины племени, в свою очередь положив возле камня принесенную ими снедь, повалятся на колени, провоют хвалебный гимн двум божествам и удалятся. Тогда боги слезут с камня и насытятся. Очень могущественные, очень нужные племени боги, спустившиеся с неба, чтобы научить людей добывать огонь и ставить ловушки на свирепых хищников.

— Хлеба хочу, — тихонько пожаловалась Алена.

— Белого? — улыбнулся Макс.

— Лучше черного. С солью.

— Скажи спасибо, что слизняков и гусениц нам больше не приносят. Сообразили, что корешки и дохлых ящериц мы не едим, — скажи второе спасибо. Богиня!

— От бога слышу. Между прочим, теперь я точно знаю: добрая половина легенд разных народов о сошествии с неба богов — не выдумки. Древние проводники развлекались.

— Из Очага?

— Откуда угодно. В «ромашке» полно миров.

— Что-то я не встречал в «ромашке» миров, более развитых, чем Земля…

— А с чего ты взял, что скорость прогресса во всех мирах одинакова? Для какого-нибудь охотника из земного палеолита неолитический человек из продвинутого мира — уже бог. Он может в камне дырку провертеть. А сейчас в том продвинутом мире феодализм, рыцари с копьями…

Макс промолчал — не хотелось спорить попусту. Дикарки голосили и простирали к богам руки. Ну хватит, хватит, хотелось сказать ему. Уйдите, надоеды. Есть хочется.

Еще один мир, но и тут нет покоя. А где покой, там либо голодно, либо грустно. В Гомеостате можно найти покой, но это покой могилы. Нет уж…

Он так и не вернулся туда, несмотря на просьбы Алены. Отчаянная женщина! Ведь понимала, что первое время была для него только раздражителем, и до чего же порой хотелось завести ее хоть в Гомеостат, хоть в любой другой мир и там бросить! Но ведь не бросил… привык к ней…

Стерпится-слюбится — так, кажется, говорится на ее родном языке?

Что ж, и стерпелось, и слюбилось. Ну почти. Алена прилипла к нему, как пластырь, и чудом продержалась до того времени, как он разглядел в ней женщину, а не просто помеху. К его удивлению, она не спешила привлечь его к себе сексом. Распустил однажды руки — и получил по рукам:

— Тебе что, любая давала в Гомеостате твоем? Привык?

Алена не скрывала, что служит в пограничной страже Центрума. Не скрыла и того, что посвоевольничала, ринувшись за Максом без приказа, а только понимая общую задачу. Наверное, Макс все-таки отделался бы от настырной девчонки, не окажись она прямо-таки кладезем полезных сведений о Центруме и Земле. О других мирах «ромашки» она знала мало, и знания приходилось добывать эмпирическим путем. Иной раз бывало очень любопытно. Но дважды пришлось спешно уносить ноги. Возможность умереть навсегда теперь не столько пугала, сколько делала жизнь острее и интереснее.

Очень скоро Макс обнаружил, что уже не в состоянии впитывать в себя новые знания подобно губке. «Со всеми так бывает, — успокаивала Алена, нисколько не удивившись. — Странно, что в тебе вновь открылась повышенная способность к обучению. Гомеостат виноват, да?»

Наверное, он. Больше некому. Переделал, перелопатил личность. И кое-что вернул на нулевую отметку.

Но памяти о прошлой жизни не вернул. Иногда Макс вспоминал какие-то обрывки — смутно, как сквозь дымовую завесу. Мелькали дни, недели, миры — и таяла надежда вспомнить все.

Ева — так звали ту черноволосую. Он узнал ее, увидев, и даже кое-что вспомнил, но не ощутил в себе ничего, кроме недоумения: зачем она? Неужели хочет быть рядом? Он не хотел этого и не мог — единственный катящийся камень среди миллионов неподвижных. Чирк! — высек искры и покатился дальше.

Теперь и путешествие из мира в мир — всякий раз через Центрум — стало надоедать. Если бы не Алена — давно бросил бы, забился бы в какую-нибудь щель…

Алена… Теперь — единственная и любимая. Кажется, даже любящая.

Не с первого взгляда началось — с тысяча первого. Ну и что? Бывает и так. Даже прочнее получается.

Но что для нее теперь важнее — любимый мужчина или служебный долг? Макс не знал. Сто раз хотел спросить и не решался сделать ей больно.

А она не форсировала, как Теодор, Патрик и Рафаэль, не говоря уже о безымянном китайце. Не скрыла, кто она такая и чем занимается, но действовала больше намеками. Рассказывала о пограничниках Центрума, о великой задаче защиты Земли… Макс видел, чего она хочет. Самому было интересно: как скоро ее прорвет?

Дикарские женщины наконец бросили выть свой гимн живым богам, отползли на карачках на достаточное расстояние, встали, ушли. Через минуту на Священной поляне племени не осталось никого. Не исключено, впрочем, что кто-нибудь подглядывал за богами из-за кустов, но Максу было плевать.

Он слез с камня и, разогнав мух, развернул пальмовые листья. Какого зверя мясо принесли дикарки в качестве подношения, понять было невозможно. Вдобавок опять не дожарили.

Есть что-то расхотелось.

— Будешь? — Он протянул мясо Алене.

Отрезав кусочек и пожевав, она вздохнула:

— Хлеба хочу.

— Повторяешься, — усмехнулся он.

— Тебе здесь тоже надоело, — парировала она. — И ты тоже хочешь хлеба с солью.

Положим, в этом она была права. Но что скажет дальше?

Ничего не сказала, умница. Ждала, что скажет он. А он понимал, что не может длиться вечно это скитание из мира в мир.

Во всяком случае, отсюда пора уходить, пока троглодиты не захотели от своих богов слишком многого.

Он так и сказал.

— В Центрум, а? — оживилась Алена.

— А дальше?

— Зачем дальше? Пока просто в Центрум. Ты возвращался туда уже раз двадцать, а знаешь его плохо.

— Я настолько нужен твоим сослуживцам? — прямо спросил Макс, каменея.

— Мне больше, чем им, — ответила она, и он оттаял. Покачал головой:

— Я не гожусь в пограничники.

— Да я уже поняла. Тебе было хорошо на заводе в Цурхе. Маслом пахнет, пар шипит, железки звякают, рабочие снуют вроде муравьев… Ты проработал там один день и решил, что это твое. А если бы проработал месяц? Год?

— Не знаю, — сказал Макс, — не пробовал.

— Это можно устроить.

— Где? Как?

— Не в Сургане, конечно. И не на заводе. По-твоему, пограничники занимаются только тем, что шерстят торговцев? Я говорю о «Грозящем». Мы впятером захватили его, экипаж бежал. Если штаб не воспользовался этим случаем, чтобы окончательно вывести бронепоезд из-под контроля железнодорожников, то в штабе сидят идиоты. Но там нет идиотов, это точно. Машинистом быть сумеешь?

— Наверное. Если подучусь.

— А хочешь?

Макс задумался. Соблазнительное предложение… Но что ж Алена раньше-то молчала?

Или ждала, пока он созреет?

Не сознается ведь. Глупая женщина кричит на мужчину — умная тихо гнет свою линию. Алена — из умных.

— Ну, допустим, хочу, — сказал он. — В смысле, можно попробовать. А ты?

— Не волнуйся. — Она погладила его по щеке. — Я буду рядом.

Эпилог

На станции Волдыри остановились набрать воды. Максу ни о чем не говорило это название, зато у Алены с ним были связаны кое-какие воспоминания. Первым заправился «Грозящий», затем — паровоз охраняемого состава. Брать уголь не стали, его с избытком должно было хватить до самого Ахтыбаха.

Алена не появилась. У командира всегда хватает забот. На то она и Фреза, чтобы снимать стружку с нерадивых. Зато после рейса будет все: и уединенный домик на территории третьей заставы, и баня, и ласки до утра. Удивительно, что за год они нисколько не приелись, радуют, как в первый раз.

Другой был бы счастлив. Вот именно: любой другой, не носящий кличку Прыгун…

До Ахтыбаха дотащились ночью. И только покончив со всеми делами, проверив все посты охраны, Алена сказала отрывисто:

— Есть новости от Мартина. Рыбак и Пантера что-то нашли в Оннели. Возможно, то самое. Передали через Старца. Ты нужен.

— А ты? — спросил Макс.

— Куда же я без тебя? У меня хороший помощник, надеюсь, его утвердят на мое место. Пойдешь?

— Пойду. Постой… ты сказала — Оннели?

— Вот именно, и притом самый центр аномальной зоны. Наши аналитики — ослы. Могли бы раньше догадаться. Возможно, в «ромашке» есть миры, полностью порвавшие связь с Центрумом, но это кто угодно, только не Очаг. Как бы оттуда запустили в Центрум возбудителей «высокомолекулярной чумы»? А главное, зачем вообще их запускать, зачем тормозить развитие соседей, если есть возможность отгородиться от них намертво? Значит, принципиальная возможность открыть Проход в Очаг все же существует. Но где? Не в крупнейшей ли аномальной зоне, куда по доброй воле не сунется ни один нормальный проводник?

Макс кивнул. Резонно, резонно… И неожиданно, хотя, если подумать, как раз наоборот — очень просто. Оннели… Аномальная зона…

Как раз те места, что он уже однажды исходил пешком, всему удивляясь и ничего не понимая.

«Ну что, Прыгун, — спросил он себя, уже зная ответ, — прыгнешь еще раз в неведомое?»

Возможно — пустышка. Хотя Пантера, она же Ева, женщина решительная и упрямая, куда хочешь доберется. И Сергей, он же Рыбак, говорят, толковый парень и неплохой проводник… Наверное, они все-таки нашли что-то необычное. Что-то такое, с чем сами не могут или не решаются справиться.

Искали многие. Тигран и Григорий искали, да вот не нашли. Григорию не повезло: получил пулю в стычке, едва выжил. Лучшие проводники-пограничники искали локализацию для Очага по всему Центруму, а нашли — если еще нашли — Ева с Сергеем. Как там у них на личном фронте? Наверное, все в порядке, раз держатся вместе…

Надо идти. Гениальный ученый может стать богословом, гениальный писатель — игроком, талантливый император — огородником, а лучший из проводников — паровозным машинистом. Можно забиться в норку и прожить там всю жизнь. Будка бронепаровоза — та же норка. Все это можно, но лучше следовать своему назначению.

Потому что иначе жизнь будет неполна и неэффективна — как отвертка вместо стамески, кистень для уничтожения мух и вяло растопыренные пальцы вместо кулака. Да и надоело, признаться, дергать рычаги в будке машиниста.

Сущим младенцем выбрался он из Гомеостата. Но с тех пор младенец сильно подрос.

— Согласен, — подтвердил Макс. — Когда идем?

— Немедленно.

В этом была вся Фреза. В ее ответе категоричность мешалась с неподдельным удивлением. Конечно, немедленно. А как же еще?

— Есть немедленно, — улыбнулся Макс, порядком уставший за рейс и мечтавший о бане. — Слушаюсь, командир.

Пережив в Гомеостате много возрождений к жизни, он как человек с большой практикой догадывался, что главное возрождение происходит с ним сейчас.

2012–2013 гг.

Content

Сергей Лукьяненко, Александр Громов
РЕВЕРС

Пролог

Глава 1. Дар богов

Глава 2. Творец своей судьбы

Глава 3. Адреналиновый

Глава 4. Ученье — свет

Глава 5. Куда ты попал, Робин Крузо? Где ты был?

Глава 6. Стриптиз-проводник

Глава 7. К теории сверхпроводников

Глава 8. Дрезина

Глава 9. Побег

Глава 10. «Грозящий»

Глава 11. Дрова

Глава 12. Врозь

Глава 13. Лесной Старец

Глава 14. Туда и обратно (1)

Глава 15. Туда и обратно (2)

Глава 16. Капкан

Глава 17. Пограничники

Глава 18. Реверс

Эпилог