ПОЛДЕНЬ XXI ВЕК

ФЕВРАЛЬ (74) 2011

Колонка дежурного по номеру

Знаете ли вы, что такое фьючерсы?

Само слово «фьючерсы» происходит от английского слова «future», что означает «будущее». А называется так некая сделка, покупка-продажа, но не сейчас, а когда-нибудь в будущем. То есть, продавец надеется, что в будущем у него будет товар, а покупатель, что этот товар ему будет нужен.

Писатель всегда находится в сходной ситуации. Он работает для будущего, иногда — весьма отдалённого. При самых благоприятных условиях промежуток между созданием текста и его выходом к читателю составляет два-три месяца (я не беру в расчёт Интернет или газеты), а значит, сочиняя сейчас этот текст в декабре 2010 года, я должен думать, интересно ли будет его читать в феврале следующего?

Проще всего в такой ситуации писать о вечных ценностях или проблемах, но журналистика — такая вещь, что интересно писать и читать про то, что болит сегодня, сейчас.

А сейчас нас волнуют снегопады, пробки на дорогах и национальный вопрос.

И мне очень бы хотелось, чтобы перечисленные вопросы были сиюминутными. Чтобы читатель, раскрыв журнал и прочитав о них, воскликнул: «Как это всё устарело! Какие снегопады? Какие кавказцы? Какие пробки?»

Но, увы, я уверен, что и то, и другое, и третье сохранится в Москве до февраля. И если от пробок, в принципе, можно избавиться, хотя и трудно, то кавказцы и другие народности подобны снегопаду. Это существенная часть нашего климата, и надо просто научиться с ними жить. И если снегопад вряд ли сделает шаги в этом направлении — он как шёл, так и будет идти, — то разумные народности могут со своей стороны сделать шаг нам навстречу и тоже научиться жить с нами.

Под словом «мы» я подразумеваю тех, кто здесь жил и живёт, в том числе и представителей других народностей, научившихся жить здесь и сейчас.

Выпавший снег можно собрать и вывезти из города. Но с людьми так не поступишь. Нам остаётся только признать существование друг друга и равенство перед законом и Богом.

Александр Житинский

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Дмитрий Смоленский

ПРОВОЛОЧНИК

Рассказ

1

Я наливал чай, когда Юрико закричала в первый раз. Так кричат не от боли — тот крик жалобный и осторожный, выдающий желание сохранить силы, — а когда страшно до потери контроля над собой. Горячий фарфоровый чайник с полотенцем, наброшенным на ручку, я еще сумел опустить на стол, но Юрико закричала снова, и чашку я просто бросил. У дверей в ванную я оказался одновременно с лопающимся звоном, догнавшим меня из кухни. Горячая вода тонкой струйкой бежала в заткнутую пробкой раковину и вот-вот должна была наполнить ее до краев. Юрико смотрела на себя в зеркало сквозь пальцы, которыми она стянула вперед кожу на лице, и не повернулась ко мне, продолжая уже не кричать, а клекотать бьющимся в горле воздухом.

Шлепком ладони я закрыл кран. И этой же ладонью, только успевшей стать влажной, зажал поверх ее собственных пальцев рот.

— Что? — выдохнул я, пытаясь поймать ее взгляд.

— У-а-у-ы, — промычала она и дернула головой.

Я отодвинул руку.

— Уйди от меня… — взвизгнула Юрико, и я тут же ее снова заткнул.

— Успокойся. Не кричи. Сейчас сбегутся соседи и начнут колотить в дверь, — шепотом заговорил я. — Хочешь им все объяснять? Кивни, если поняла, и я тебя отпущу!

Она кивнула, но едва я убрал ладонь, как она зачастила, с каждым словом все сильнее взвинчивая себя.

— Я знала, что тебе нельзя верить! Никому не верила, а тебе поверила! Думала — доктор, взрослый человек, сумеет позаботиться о себе и обо мне. А теперь что, умирать? Я не хочу умирать — я еще и не жила толком!

Сначала я подумал, что у нее психоз. Вчера Юрико исполнилось двадцать, она официально стала совершеннолетней, и мы отметили ее день рождения в «Синдзюку». Сам я похмелья не чувствовал, но ведь она девушка… И тут я разглядел то, что она пыталась сжать пальцами на сморщенном лбу — тонкий, очень тонкий валик под кожей, идущий от переносицы косо вверх.

— Убери руки, — сказал я, и, когда она выполнила мою просьбу, осторожно прикоснулся кончиком пальца к складке. — Не больно?

Она не ответила, но и так было ясно, что больно ей не было. Я же чувствовал под двумя слоями кожи — своего пальца и ее лба — нечто твердое, похожее на обрезок стальной проволоки или толстой рыболовной лески. И это нечто чуть заметно двигалось в сторону волос.

— Стой здесь, не шевелись. И не морщи лицо, — скомандовал я. — Сейчас вернусь!

В среднем ящике кухонного стола, под скребком для чистки рыбы и штопором, у меня валялся сосудистый зажим. Конечно, не иглодержатель — тот держал бы надежней, но лучшего инструмента у меня не было. Хорошо еще, что в картонке осталось последнее лезвие для безопасной бритвы. Распечатать его, разломить продольно, одну половинку зажать и еще раз обломить, на этот раз под углом — все манипуляции заняли меньше минуты.

Юрико стояла, как я ее и оставил, лишь оперлась рукой о маленькую раковину. Я плеснул из флакона с одеколоном на обломок лезвия в зажиме, смочил себе подушечку большого пальца и протер им кожу на лбу девушки. Проволочник почти достиг линии роста волос, ему оставалось до нее чуть больше бу[1].

— Закрой глаза, — попросил я, — и повернись к свету.

Она чуть сдвинула к лампочке над дверью бледное до синевы лицо и зажмурилась. Я вдохнул, ухватил левой рукой Юрико сзади под шею, примерился лезвием и сделал возле самой головки паразита небольшой разрез, наполнившийся блестящей кровью.

— Н-н-н! — промычала Юрико, отозвавшись на боль.

Я лишь сильнее сжал ее затылок, расстегнул зажим инструмента, сбросив испачканное лезвие в раковину, и полез его подраздвинутыми браншами в рану. Вообще я не хирург — гастроэнтеролог, но в интернатуре мне пришлось проходить двухмесячный практический курс оказания неотложной помощи, в частности, однажды ассистировать травматологу, извлекавшему из пятки ребенка обломок швейной иглы. Много лет прошло, но до сих пор памятен звук, с которым стальной хирургический инструмент наталкивался на увязшее в тканях инородное тело. Трудно подобрать слово, точно его описывающее: хруст? скрежет? Сейчас было очень похоже на ту операцию, и я, соприкоснувшись браншей с паразитом, застегнул зажим на первый зубчик и начал осторожно выкручивать проволочника из-под кожи.

— М-м-м-м… — продолжала подстанывать Юрико, но я пропускал все это мимо ушей.

Проволочник извлекался трудно — в зажим попали и подкожные ткани. Наконец, из раны показалась извивающаяся окровавленная нить, мгновенно скрутившаяся вокруг кончика инструмента.

— Все, — сказал я, отпустил голову Юрико и пристроил зажим на край раковины. — Подожди, нужно перевязать ранку.

В аптечке нашлась лишь упаковка стерильного бинта в вощаной бумаге. Когда я, не без труда ее вскрыв, снова появился в ванной, Юрико в обмороке сидела у стены, свесив голову на грудь. Струйка крови пробежала со лба, повиснув неопрятной загустевшей каплей на кончике носа. Мне пришлось самому отмывать девушку, а потом и накладывать повязку на ее болтающуюся, словно у старой тряпичной куклы, голову.

От ватки с нашатырем толку было чуть — Юрико лишь отдергивала от нее лицо и слабо шевелила руками, поэтому я оставил попытки привести ее в чувство, подхватил на руки и унес в комнату. Пристроив ее на нескатанный с утра футон, я укрыл Юрико одеялом и сам сел рядом, пытаясь собраться с мыслями. Вскоре тишина, царившая в комнате, показалась мне невыносимой, и я, протянув руку, включил старенький ламповый приемник. Хотя из него тут же задребезжал сямисен и застонала сяку-хати[2], даже это оказалось лучше могильного безмолвия.

Вскоре Юрико пошевелилась и открыла глаза.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Потом поговорим. Лежи сейчас, отдыхай. И постарайся поменьше двигаться. Воды принести тебе?

Она выразила согласие, прикрыв на секунду глаза, и я доставил из кухни еще горячий чайник и уцелевшую чашку, наполнив ее и оставив остужаться.

План в моей голове уже сидел — не детальный, не расписанный по шагам и по времени. Скорее, это был пунктир будущих действий, несколько узловых точек, прохождение которых и полученные при этом результаты предопределяли мои дальнейшие поступки. Но все-таки я чувствовал, что сдвинулся в правильном направлении. Времени оставалось совсем мало, это было так же очевидно, как то, что вслед за утром начинается день, а за ним приходит вечер. Значит, нужно успеть организовать все до его прихода.

2

«Проволочник — просторечное название паразитарного заболевания, вызываемого Trichinella solida (класс Nematodae) и имеющее преимущественное распространение в странах Юго-Восточной Азии, прибрежных районах Индостана и Юго-Восточной Африки. Возбудитель относится к биогельминтам — весь его жизненный цикл проходит внутри организма-хозяина. Самки паразита живородящие, то есть яиц, позволяющих выявить инвазию простыми способами копроскопии, они не откладывают…»

«Руководство по гельминтологии», под ред. проф. Хаттори Харунобу (кафедра паразитологии Токийского императорского университета), издание 3-е, дополненное, 45-й год Сева, с.128.

— Коннити-ва, — поприветствовал я госпожу Хоши Агиёку, проживающую этажом ниже соседку. Как и всегда в ранние утренние часы, надев свое лучшее кимоно и уложив волосы в высокую прическу (мне иногда казалось, что она не вынимает канзаши[3], даже укладываясь в постель рядом с мужем), она выгуливала в нашем садике свою пушистую персидскую кошку на длинной шлейке.

— Коннити-ва, Гото-сан! — ответила она и остановилась, ожидая, пока я подойду ближе.

Разговора с ней было не избежать, да я и не стремился. Лучше с самого начала расставить все точки над «i» и все черточки на «t», как говорят гайдзины[4], да и придуманную легенду пора опробовать.

— Я слышала женский крик из вашей квартиры, — начала госпожа Хоши, почти не двигая набеленным лицом, но так и впившись в меня своими любопытными глазками. — Уж не случилось ли чего ужасного с вашей маленькой Юрико?

— О нет! — ответил я, ограничившись полупоклоном с по-европейски приподнятым над головой котелком. — Маленькая Юрико так торопилась налить мне чай, что нечаянно брызнула кипятком на руку, да к тому же уронила на пол мою любимую чашку с синим драконом!

— Ах, какая жалость, — зацокала языком Агиёку. — Чашка — Бог с ней, еще купите, а вот ручка Юрико… Что, очень больно?

— Да, конечно, — снова поклонился я, выказывая благодарность сочувствию, — но теперь уже меньше. В домашней аптечке нашлись и бинты и противоожоговая мазь.

— Как хорошо, что вы доктор, милый Каи! — воскликнула госпожа Хоши. — Если Юрико повезет, и она сумеет выйти за вас замуж… Свой доктор в семье — великое дело, Гото-сан, вы согласны?

Конечно, я согласился и даже обмолвился, что дело неуклонно движется к помолвке — уже и родители Юрико согласились на наш брак, осталось лишь добиться благоприятного ответа от моего неуступчивого отца. Госпожа Агиёку была не слишком-то довольна услышанным, хоть и изобразила сладенькую улыбку. Соседи всячески скрывали свое неодобрение современных нравов, допускавших не только свидания, но и — о, ужас! — совместное проживание молодых людей, не сочетанных узами одобренного родителями и освященного в храме брака, однако принятие Юрико моей фамилии, безусловно, укрепило бы репутацию жителей дома в квартале. Причина же холодности Хоши Агиёку к только что сообщенной ей новости мне была абсолютна ясна — она только что перешагнула опасный для женщины барьер, вступив в пору увядания. Муж ее, всю жизнь проработавший клерком в банке Дайити, был много ее старше, и Агиёку — я уверен в этом по многим причинам — была бы совсем не против пару раз в неделю навещать меня в холостяцкой квартирке… Скажем так, для непродолжительных консультаций по частным медицинским вопросам.

Вот и сейчас, выслушав ее непременные жалобы на изжогу (это наш ежеутренний ритуал), я без тени улыбки посоветовал принимать активированный уголь или толченый мел в небольшом количестве воды. Когда же она упомянула еще и головные боли с жаркими приливами к лицу, то сразу поспешил закончить разговор, сославшись на отсутствие специальных знаний в эндокринных расстройствах. Честное слово, иногда мне бывает жаль эту несчастную женщину, тратившую массу времени и сил на придание себе красоты — в том смысле, как она ее понимает, — и подкарауливание меня по утрам возле дома с подглядыванием вечером сквозь чуть раздвинутые бумажные экраны штор[5] за моим возвращением. Однако благоразумие до сей поры удерживало меня от потаканий своим слабостям, чреватым последствиями в виде ряда унизительных проблем, которыми придется заплатить за краткие минуты сомнительного удовольствия.

Распрощавшись с госпожой Хоши, я устремился по намеченному маршруту.

Путь лежал на вокзал Токио, в район Тиёда-ку. Дорога от места моего проживания неблизкая, и сначала пришлось около получаса провести в звенящих и вздрагивающих на стыках рельсов трамваях (добрался довольно быстро, хоть и с пересадкой), а потом почти столько же простоять в очереди в билетную кассу.

Танака-сан, начальник отделения в Токийском госпитале медицинского колледжа, в котором я служил, был наслышан о моем происхождении из префектуры Канагава, поэтому я предусмотрительно взял билет на поезд до Йокосуки. Некоторое время спустя, заняв место в жестком вагоне, я раскрыл утреннюю газету, купленную с лотка на перроне, и погрузился в чтение. До Иокогамы я успел подробно изучить внешнеполитический раздел «Токё симбун» (ничего интересного: продолжаются вялотекущие переговоры о создании Тихоокеанского союза, чему активно препятствуют Северо-Американские Штаты и Российская империя) и украдкой заглянуть в раздел городских новостей. Главный санитарный инспектор озвучил планы по строительству двух новых лечебниц для зараженных проволочником. Вспышка инвазии в Синагаве локализована. Моряков Императорского военно-морского флота при заходах в иностранные порты будут бесплатно обеспечивать латексными презервативами германского производства. В пяти крестьянских хозяйствах обнаружены зараженные проволочником свиньи (Господи, уж свиньи-то как смогли заразиться?) — забито более ста голов, в деревне объявлен строжайший карантин и проведено тотальное внеплановое медицинское освидетельствование. Все это напрямую касалось нас — меня и Юрико, но я был настолько заряжен на действия, что прочитанное не откладывалось в памяти. Лишь укрепившись в своей решимости, после объявления остановки в Иокогаме я встал и быстро вышел.

С пристанционного телеграфа я отправил на свой адрес не слишком краткое сообщение, текст которого держал в уме всю дорогу. Теперь, когда я уложил в основание собственного плана первый прочный камень, мне предстоял обратный путь в столицу, который я и завершил в первом часу пополудни.

3

«Развитие личинок Trichinella solida в половозрелых червей происходит непосредственно на слизистой оболочке полых органов (различающихся в зависимости от способа заражения, но исключая желудок с его кислой средой). Эта фаза проходит, как правило, незаметно. Самка сбрасывает в просвет органа живые личинки. Прикрепляясь к слизистой, они пенетрируют ее, проникая в рыхлый подслизистый слой, где в течение нескольких дней происходит их взросление. Начав миграцию, часть гельминтов оказывается заброшенной с током крови и лимфы в мышечные ткани и богатые кровоснабжением паренхиматозные органы, такие как печень, легкие, почки, селезенку и лимфоузлы. Здесь они вырабатывают ферменты, расплавляющие окружающие ткани, а организм хозяина, соответственно, пытается сформировать вокруг паразитов соединительно-тканную капсулу. Другая часть паразитов, оказавшись на слизистой, приступает к новому циклу размножения…»

(Там же, с. 128–129).

Юрико оказалась весьма дисциплинированной девушкой, и, в строгом соответствии с полученными инструкциями, не вставала с постели до моего возвращения. Не знаю уж, как она смогла столько выдержать с полным мочевым пузырем (чайник был пуст), но страх смерти оказался намного сильнее прозаичных желаний.

Я внимательно, но быстро ее осмотрел. Жалоб у нее не было, новых червей под кожей обнаружить не удалось. Конечно, надеяться на то, что он был единственным, не приходилось: в благоприятных условиях самка рожает до полутора тысяч личинок каждые 4–5 дней. На цикле паразитологии, который я еще не успел подзабыть, нам демонстрировали фотографические снимки с результатами вскрытий умерших больных, и я отлично помню пережитый шок от одного из кадров, запечатлевших буквально выеденное изнутри легкое одного из них.

Сопроводив девушку в туалет, я помог ей вернуться и занять в постели прежнее место. После чего накормил ее остатком вчерашнего ужина, который мы забрали по ее настоянию из ресторана: суси с креветками и сасими на дайконе. Пока она ела, я провел ревизию в собственном холодильнике и заодно сварил мисо, заправив несколькими перьями привядшего зеленого лука, обнаруженными в овощнице. К сожалению, пополнять запасы продуктов сегодня предстояло тоже мне — было боязно выпускать Юрико одну на оживленную улицу.

Несмотря на болезнь (а, быть может, отчасти и благодаря ей), отсутствием аппетита моя любимая не страдала. Я не успел ухватить с блюда, поставленного рядом с матрацем, чего-нибудь себе «на зубок» и в результате остался ни с чем: когда наконец сумел выбраться из кухни, перестав греметь ящиками и посудой, — Юрико уже начинала задремывать, а на тарелке оставалась лишь горсть подсохшего риса. Он да чашка мисо и составили весь мой обед.

Пришлось забрать из дома все деньги — я еще не представлял, сколько и в каких количествах мне предстоит приобрести, — и даже забраться в сумочку к Юрико. Впрочем, там оказалось не больше тридцати или сорока иен, так что совесть моя возмущалась недолго.

За всеми этими мелкими хлопотами я очень удачно протянул время до прихода почтальона. Расписавшись в получении телеграммы, я сунул ее в свой саквояж не читая — кому как не мне знать ее содержание. Если бы не квартальный санитарный инспектор Васэда, заступивший мне дорогу на выходе из нашего дворика, можно было бы считать, что план осуществляется без сучка и без задоринки. Но и от обладателя славной фамилии[6] мне вскоре удалось отделаться: на все расспросы о посещающей мою квартиру Юрико я продолжал твердить, что медицинские осмотры она проходит регулярно по месту своего официального проживания, а регистрировать ее в собственном жилище до заключения брака, согласно законодательству, я не имею права. Впрочем, и эту вовсе нежелательную встречу я повернул к своей выгоде, вскользь упомянув о скором отъезде вместе с Юрико на представление ее своей семье и возможной женитьбе. Кажется, господин Васэда остался не слишком довольным перспективой появления еще одной молодой жилички в своем квартале, но тут уж я ничего не мог поделать.

В гардеробе для сотрудников госпиталя я переоделся и поднялся в свое отделение, не встретив никого из знакомых. Постучав в дверь начальника, услышал раскатистое приглашение войти.

Танака-сан был не один — на жестком стуле у стены сидел Такэо Сато, наш интерн. Судя по картонной папке с историей болезни, пришел он за консультацией по наблюдаемым пациентам или же с регулярным отчетом. Вторая такая же папка лежала раскрытой перед самим господином Танакой.

— Прошу прощения, Танака-сан, что отрываю вас от важного дела, — начал я, поздоровавшись и останавливаясь у дверей в ожидании разрешения пройти дальше, — но я вынужден обратиться с личной просьбой…

— Ба! — воскликнул господин Танака. — Каи, я уж обрадовался, подумал, что ты не стал использовать второй выходной и завтра выйдешь на работу! А ты наверняка приготовил мне неприятный сюрприз… Ну, проходи, садись, рассказывай!

Я занял предложенный стул напротив Такэо-кун[7], раскрыл саквояж, одновременно начав говорить.

— В общем, что тут долго объяснять, господин Танака… Отец прислал сегодня телеграмму, сообщив, что неважно себя чувствует и требует моего приезда к нему с невестой… — я протянул начальнику бланк с вертикально наклеенными полосками текста. — Как вы знаете, отпуск в этом году я не использовал, а в прошлом году отдыхал всего лишь неделю. Плюс за весну и первую половину лета у меня накопилось восемь отработанных выходных…

Пока я бормотал, Танака-сан успел пробежать глазами телеграфное сообщение, которое, по всей видимости, его нисколько не насторожило. Во всяком случае, он аккуратно его свернул и вернул мне.

— Ну-ну, доктор Гото! Все мы знаем вас как добросовестного работника, так что незачем лишний раз извиняться и уговаривать меня пойти навстречу. Вы хотите отпуск? Сколько? Неделю? Десять дней?

— Я бы хотел три недели, Танака-сан, — пришлось ответить мне.

Начальник в замешательстве снял свои круглые очки, подышал на стекла, похлопал по карманам в поисках носового платка. Я видел, что он всего лишь пытается выиграть время.

— Доктор Гото, вы должны понимать, что Хадзуки[8] — горячая пора для нашего отделения! Сезон отпусков, многие нарушают диету, большое количество обострений хронических заболеваний… Вот вчера снова привезли пациента с панкреатитом! — Он постепенно повышал голос, считая, что овладел ситуацией и борьба со мной разовьется в пределах уже определенных им границ. — О каких трех неделях может вообще идти речь? Кто будет вместо вас работать? Доктор Миямото тоже не был в отпуске, однако не жалуется!

— Миямото Мито в прошлом году отдыхал две недели, а в Кисараги пять дней проболел ангиной! — вставил я.

— А Кэндзабуро Оичи? Работает, как крестьянин в рисовом поле — не разгибая спины! — возмутился Танака-сан. — Или он тоже болел ангиной?

— Нет, — пришлось признать мне. — Доктор Оичи так же ежедневно работает в отделении, как и вы сами, сэнсей! — Но, не успел господин Танака насладиться победой, как я скромно добавил: — Но Кэндзабуро, в отличие от меня, не собирается жениться. Как вы помните, Танака-сан, у него уже двое взрослых детей. А мне скоро тридцать четыре, и я возымел смелость полагать, что заслужил право на создание семьи.

На Такэо было жалко смотреть. Застыв, словно мраморное изваяние, он, кажется, и дышать перестал, боясь обнаружить свое присутствие во время спора подчиненного, каким являюсь я, и непререкаемого авторитета клиники в области болезней желчевыводящих путей доктора Танаки.

Начальник крякнул, осознав свою ошибку, но единственное, что он смог позволить для демонстрации превосходства своего положения над моим, это назвать по имени, опустив неизменное «доктор».

— Любезный мой Каи, — сказал он, продолжая сверлить меня взглядом сквозь возвращенные на переносицу очки, — я уже начинаю сомневаться, не совершил ли в свое время серьезную ошибку, взяв к себе вас ординатором. Мне бы не хотелось думать, что добившись от меня одной уступки, вы способны в дальнейшем использовать эту мою слабость…

— Вы не разочаруетесь во мне, Танака-сан, — ответил я, чуть поклонившись. — Ваш авторитет только вырастет в моих глазах. А узнав о проявленных вами доброте и участии, персонал отделения будет с еще большим прилежанием выполнять обязанности!

— Хотелось бы верить! — буркнул Танака, заметно, впрочем, смягчаясь. — Хорошо! Давайте ваше прошение об отпуске, я подпишу!

У выхода из кабинета я снова поклонился, услышав теплое «иттэирассяй» вместо безликого «саёнара»[9] и следующую фразу, уже обращенную к Такэо: «Да! И не забудьте на каждые четыре грамма вливаемой глюкозы назначить единицу инсулина!..» Я тихо прикрыл дверь. Еще одно важное дело было сделано.

Помимо аудиенции у Танаки, мне также было необходимо повидать Накано Табито — моего старого университетского товарища, и Ватабе Аико. Поколебавшись, я начал с медицинской сестры, благо, ее пост располагался на этом же этаже, лишь чуть дальше по коридору. На месте Аико не оказалось, я решил подождать и некоторое время провел у ее стола, от нечего делать рассматривая разграфленный лист, в который сестры переносили врачебные назначения из историй болезней. Состав пациентов почти не изменился — я обнаружил лишь три или четыре новые фамилии. Зато бросилось в глаза, что некоторые пациенты получают одновременно чуть не по десятку препаратов, большинство из которых хоть и безвредны, но притом и бесполезны. Впрочем, объяснение этому я нашел быстро: палаты этих больных вел интерн Такэо Сато, а полипрагмазия — лечение множеством лекарств — извечное свойство начинающих врачей, стремящихся ничего не упустить и все предупредить.

— О, доктор Гото! — сзади раздался радостный женский голос.

Я обернулся.

— Как поживаете, Аико?

— Лучше всех! — маленькая медсестра просто лучилась счастьем. — Вы уже вышли? А почему на утреннем обходе вас не было?

— Нет, — я покачал головой. — Танака-сан только что подписал мне трехнедельный отпуск, так что, в лучшем случае, выйду в Кикудзуки.

— Да? — оживление в ее глазах пропало. — А я уж обрадовалась… И почему в лучшем случае? А в худшем?

— Да нет, — теперь уже я смешался, — случайно оговорился. Конечно, в месяц хризантем я обязательно буду на работе — можете не волноваться!

— Хорошо, Гото-сан, — слабо улыбнулась Аико, и я впервые заметил, что не такая уж она и молоденькая — вон и у наружных уголков глаз проявились тонкие морщинки. — Мы будем ждать вас, с вами работать намного проще, чем с Миямото, или, тем более, с Оичи…

Мне вдруг почему-то захотелось пожать ей руку по-европейски, но я, конечно, не стал этого делать и лишь кивнул.

— До свиданья, Аико!

— До свиданья, доктор Гото!

Спускаясь в пульмонологию, я успокоился окончательно, если понятие «спокойствие» вообще применимо к описанию моего состояния. Но, как бы то ни было, Аико-тян[10] совершенно здорова и продолжает работать. Медосмотр мы проходили всем отделением в начале месяца, менее двух недель назад. Отводов никто не получил, следовательно, и симптоматики ни у кого не обнаруживалось. Тогда что же произошло? Не найдя готового решения, я остановился на межэтажной лестничной площадке, извлек из саквояжа перекидной блокнот и авторучку. Небрежной скорописью я стал заполнять лист, занося в него все запланированные к исполнению мероприятия.

«Табито. Договориться об оставлении вещей».

«Банк. Снять деньги, внести квартплату, вода, электричество».

«Магазин Дж. Эв. Остроконечные скальпели, иглы, зажимы-москиты, иглодержатели, бобина хлопковой нити № 10, лейкопластырь, бинты. Пипетки от гемометра Сали, камеры Бюркера, покровные стекла, краситель, фиксатор».

«Рис, сахар, сушеная морская капуста, соевый соус, маринованный имбирь, китайская капуста, сладкий картофель, васаби[11], соль, свежий минтай…» Симатта![12] Как это все готовить, ведь запах на полдома?

«…Чай, пара куриц, дюжина яиц, три кина[13] пшеничной муки, тофу, сакэ — два сё…» Или три? Трижды симатта! Даже не представляю, сколько мы с Юрико сможем выпить за двадцать дней заключения… Допустим, два го в сутки — это много? Нужно лишь поддерживать некий постоянный уровень алкоголя в крови, но при этом не напиваться до потери контроля над собой. А если не хватит? Берем три го в сутки, тогда за двадцать суток выходит шестьдесят го — целых шесть сё! Как это купить, как пронести в квартиру? В конце концов, как не стать алкоголиком после трех недель беспробудного пьянства? Ладно, с этим будем разбираться позже…

«Три или четыре шерстяных одеяла».

«Вызвать такси на восемь вечера».

«Приготовить чемоданы…» А чем их наполнить? У меня всего два костюма, полдюжины рубашек, носки, галстуки… «Купить пачку газет, самых дешевых».

«Юрико — письмо в колледж о планируемой задержке с выходом на учебу». Пусть соврет что-нибудь о семейных обстоятельствах. Ложь — наименьшее из зол, которые мы вынуждены совершать…

4

«В отличие от более распространенных Trichinella spiralis и Trichinella nativa, „проволочник“ не может быть надежно отграничен соединительно-тканной капсулой, образующейся вокруг него в мягких тканях. Плотная оболочка, крупные размеры и большая активность выделяемых им протеолитических ферментов позволяет взрослой особи Trichinella solida прорывать недооформленную стенку капсулы и мигрировать внутри организма хозяина, повреждая его и вызывая нарастающий процесс фиброза (рубцевания) органов и тканей. Перфорация мигрирующим червем кровеносных сосудов сопровождается малозаметными поначалу внутренними кровотечениями и петехиями под кожу и слизистые оболочки, что в краткосрочной перспективе угрожает больным развитием анемии, а в среднесрочной — усилением процесса склерозирования из-за организации гемато….»

(Там же, стр. 129).

Ночью я вставал и приоткрывал окна, но к утру снова стало душно. Сначала отодвинулся от пышущей жаром Юрико на самый край футона, потом и вовсе скатился на одеяло, расстеленное по татами. Даже в полудреме я контролировал собственные движения: не стонал, не храпел во сне, избегал случайного стука локтем или коленом об пол. Никто не должен знать, что обитатели этой квартиры отнюдь не покинули ее, отправившись поездом в Йокосуку, а притаились внутри и собираются пробыть взаперти почти месяц.

Ныла правая стопа. Каждые несколько часов мы делаем с Юрико взаимные осмотры. Это отнимает довольно много времени, но у нас его избыток, а так хоть какое-то полезное занятие. К сожалению, от монотонного повторения одних и тех же движений, рассматривания одних и тех же областей друг друга, включая самые интимные, внимание постепенно притупляется. К тому же нам постоянно приходится пить — каждые полчаса по глотку сакэ, из-за чего целый день будто плаваешь в теплом глицерине.

Вчера Юрико пропустила у меня проволочника, едва вползшего под кожу. А, быть может, его тогда еще и нельзя было заметить. Но когда через четверть часа у меня зачесалась нога, и на тыле стопы обнаружилось чуть заметное, со спичечную головку, уплотнение — я ужасно на нее обиделся. Хотя чего уж на нее обижаться — страдает она, пожалуй, побольше моего. Я хоть представляю, что делать и чем все это может для нас обернуться. Она же вынуждена мучиться неизвестностью.

Проволочник — паразит коварный. Столкнулось с ним человечество достаточно давно, еще в XV веке, когда во время правления императора Юнлэ династии Мин великий евнух и мореплаватель Чжэн Хэ совершил свои походы из Китая к берегам Индии, Цейлона, Аравийского полуострова и Восточной Африки. Откуда-то из этих мест проволочника занесли в Срединную империю, где он широко распространился в прибрежных районах, частью обезлюдив их, и заставил Китай навсегда отказаться от попыток экспансии на запад. Несмотря на все имеющиеся возможности: карты, компас, умение строить огромные корабли, водоизмещением до 30 тысяч тонн и вмещавшие до 1000 человек моряков и десанта после 2103 года[14] на всех морских амбициях был раз и навсегда поставлен крест. Впрочем, нет худа без добра: некоторые источники утверждают, что именно из-за свирепствовавшей в то время эпидемии проволочника могущественный Тимур отказался от давно им планируемого похода в Китай.

Да, много лет прошло с тех пор, а толком вылечивать от этого паразита мы так и не научились. Конечно, не все заразившиеся умирают. Почти две трети заболевших после месячного курса метбенизола от проволочника избавляются. К сожалению, получив взамен серьезные поражения печени, почек и нервной системы. Очень уж живучи эти круглые черви, отчего лекарство приходится назначать в дозировках, почти смертельных для их носителей — людей. О больных, помещаемых в антипроволочные санатории, так и говорят: «Увезли травить». И спорить невозможно: достаточно хоть раз увидеть своими глазами тех, кто оттуда возвращается, — бледных, облысевших, одышливо переставляющих распухшие ноги. Иногда годы проходят, прежде чем они наберут достаточно сил, чтобы начать снова работать и содержать себя.

Помню, на первом курсе (как раз цикл истории медицины мы проходили) я рассматривал в руководстве репродукцию средневековой китайской гравюры — «Китайские врачи удаляют проволочника из шеи больного». И рядом с картинкой уже фотографическое изображение бронзовых крючков и щипцов, которыми пользовались тогдашние лекари. Но в тексте комментарий оказался совсем коротким: мол, в то время практиковалось механическое извлечение червей из пациентов под «наркозом» из большого количества сливового или абрикосового вина, настоянного на травах. И в некоторых случаях достигалось устойчивое выздоровление зараженных.

Уже гораздо позже, на пятом году обучения на клинической паразитологии, у меня в мозгу будто расклинило: а ведь травяная настойка — никакой не «наркоз», как о том написано в учебнике, а самое настоящее лекарство, причем основное! Что уж там входило в растительный сбор — можно только догадываться. Наверняка, обычные глистогонные средства: чеснок, черный орех, проростки брокколи, пижма, кора муравьиного дерева. Алкоголь же… Что мы о нем вообще знаем? Усиливает всасывание некоторых веществ, в печени окисляется до альдегидов, выводится почками. В принципе, если не сам, то уж продукты его распада точно ядовиты. Может быть, именно в этой токсичности и все дело? Ведь, по сути, все живые организмы — от червей до человека — используют одни и те же внутриклеточные биохимические реакции. Вся разница лишь в массе тела: для проволочника восемьсот миллиграммов метбенизола являются смертельной дозой, для взрослого человека — субтоксичной, а лошадь или тем более слон и вовсе ее не заметят.

И еще один нюанс: большинство антигельминтных средств очень плохо всасываются, действуют преимущественно в просвете кишечника. Тот же метбенизол на 90 процентов выделяется с калом в неизмененном виде, следовательно, чтобы «достать» распространившиеся по организму личинки (а они-то и представляют главную опасность), приходится опять-таки увеличивать дозировку лекарства. Вот здесь очень бы пригодились такие свойства алкоголя, как быстрая всасываемость и переключение клеток печени на его окисление. Это, в частности, используется при отравлении метиловым спиртом, который начинает выделяться в неизмененном и, следовательно, менее токсичном виде. Даже снятие похмельного синдрома новым приемом алкоголя основано на схожем принципе, выявленном пьяницами экспериментальным путем: пока организм обезвреживает новую порцию яда, старая — еще более ядовитая — успевает вывестись ускоренно заработавшими почками. В случае с лекарствами нужно «загрузить» печень работой над алкоголем, и та не сможет с должной скоростью разрушать медикамент — вот и возможность уменьшить его дозировку!

Задержался я тогда, горя желанием поделиться догадкой с ассистентом кафедры Када Данзиро, проводившего занятия, и все ему выложил. Тот же, не ответив мне сразу, проводил взглядом последних выходящих из аудитории и после того закрыл дверь на ключ.

— Доктор Гото, — сказал он мне тогда, — я мог бы вовсе не отвечать на ваш вопрос, но вижу, что проявляемый к данной теме интерес вполне серьезен.

— Конечно, Када-сан, — подтвердил я.

— Так вот, именно поэтому я отвечу, — продолжил он. — Знаете ли вы препарат «ваерсан»? Нет? Ах, да! Иностранные медикаменты в нашем учебнике фармакологии не упоминаются… Это американское средство, дающее 100-процентное излечение от проволочника за один недельный курс терапии.

— Симаймасита! — выругался я в наиболее приличной форме, но успел уловить укор в глазах преподавателя. — Почему же мы до сих пор мучаемся с метбенизолом?

— Мы не мучаемся, — возразил Када Данзиро, — мы лечим теми средствами, которыми располагаем. Семь ампул «ваерсана» стоят семьсот американских долларов. Семьсот! — подчеркнул он. Я же, ошарашенный этой суммой, впал в ступор, будучи не в силах даже открыть рот. — Статистику заболеваемости проволочником я вам раскрыть не могу, это секретная информация, но могу указать ориентир — скажем, десять тысяч новых случаев в месяц. Дальше подсчитать сами сможете?

Я только открывал рот, словно рыба, выброшенная на песок.

— Вижу, трудно! Впрочем, люди с хорошим знанием математики, как правило, на медицинский факультет не идут… Сто двадцать тысяч первично… ПЕРВИЧНО! — рявкнул вдруг он, отчего я вздрогнул так, что чуть не упал со стула, — первично выявленных за год, это 84 миллиона долларов. Казалось бы, ну не такая уж большая величина даже в масштабах нашего бедного государства. Ну, пусть «Токё Денрёку» откажется от строительства очередной электростанции, не закупит британские генераторы. Так ведь?

Я машинально кивнул.

— Дело в том, доктор Гото, что видимое вами — лишь верхушка айсберга. Сейчас люди напуганы, волей-неволей вынуждены проходить медицинские осмотры… Пусть не каждые четыре недели, как хотели бы этого мы, специалисты-медики, но хотя бы раз в три месяца. И боятся внебрачного секса, поскольку им известно, что тесный телесный контакт является основным путем инвазирования. И выдают санитарным инспекторам заболевших не за вознаграждение — обращу ваше внимание, доктор Гото! — из чувства самосохранения. А теперь представьте ситуацию, когда император Сёва[15]… — ассистент Данзиро повернулся и поклонился в сторону портрета, висящего на стене за кафедрой, — поручает кабинету министров принять на государственный бюджет все расходы по лечению зараженных проволочником. Следствия такого решения не нужно истолковывать? Вам хватит ума понять, что эффективное, быстрое и бесплатное лечение — великолепная возможность разрушить всю систему профилактики заболевания проволочником? Что заболевшие и пролеченные в течение года совершенно беспрепятственно смогут продолжать прежний антиобщественный образ жизни, претендуя при этом на второй, третий, десятый курс лечения, наконец… Вы в своем уме, доктор Гото, или мне придется написать на вас представление ректору Кавамуре?

Я лишь энергично замотал головой, показывая, что нет, не надо обращаться к доктору Кавамуре.

— Я почему-то так и думал, что вы способны понимать очевидные вещи.

— Но ведь…

— Да?

— В начале нашего разговора я предлагал вовсе не «ваерсан» — о нем я даже не слышал. Речь шла об использовании древней китайской методики ручного удаления червей.

— Это еще хуже! — отмахнулся Данзиро-сан.

— Чем же? Денег больших не нужно…

— Потребуется намного больше денег, чем даже на «ваерсан». На слово вы мне не поверите, но и объяснять я ничего не собираюсь. Сколько времени проходит от инвазирования проволочником до достижения им половой зрелости? — перешел ассистент вдруг в атаку.

— От пяти до восьми суток, — тут же ответил я.

— Как долго продолжается репродуктивный период?

— До пятнадцати дней.

— Сколько личинок может отложить одна самка проволочника?

— До полутора тысяч, — продолжал отвечать я, мысленно готовясь к продолжению опроса: вопросам «где происходит откладка?», «каковы основные способы заражения?», «какие выделяют стадии превращения личинки во взрослого червя?». Однако ничего этого не потребовалось.

— Ну, вот! — констатировал ассистент Данзиро. — Теперь сложите все вместе: пятнадцать дней, восемь дней, полторы тысячи личинок (и это в случае единичной инвазии!). Представьте себе количество врачей, которое потребуется для выхаживания одного такого больного по древнекитайской методике даже при том условии, что вам удастся воссоздать лекарственную рецептуру, понуждающую червей именно покидать организм пациента, а не просто парализующую их. Не нужно наивно полагать, что этот способ не применялся в Японии до получения метбенизола — конечно, применялся. Но трудоемкость и длительность подобного лечения таковы, что его можно было использовать для очень узкого круга людей — либо очень богатых, либо очень важных для государства, что, в принципе, одно и то же. И при этом смертельные исходы — чуть не в трети случаев. Даже после этого вы будете отстаивать «свое» предложение? У нас, извините, от аппендицита с дизентерией больше пациентов помрет без медицинской помощи, чем удастся спасти больных проволочником. В противном случае придется создать полумиллионный корпус врачей-полузнаек, предназначенный для лечения одного-единственного заболевания… Вы ведь не хотите этого, не правда ли?

Конечно, я этого не хотел.

— Так что же, ничего нельзя сделать?

— Ну, почему же, — пожевал губы ассистент Данзиро, — работы идут во всех направлениях. Вас же лично могу успокоить: министр здравоохранения еще два месяца назад издал распоряжение о включении во врачебную страховку одного курса лечения «ваерсаном». Так что знайте: станете врачом — можете рассчитывать на положенные вам семь ампул. Естественно, я прошу об этом никому не распространяться. Я достаточно ясно выразился, доктор Гото, или мне придется пожалеть о своей откровенности с коллегой?

— Конечно, Данзиро-сан, я все понял. И жалеть вам ни о чем не придется!

— Тогда до свиданья. И, если попадете ко мне на экзамене, напомните, что за проволочника я уже поставил вам зачет…

Лежать было жарко и неудобно. Я шевельнулся, чтобы сменить положение, и почувствовал, как заныла поясница — пожалуй, даже сильнее, чем ныла стопа, из которой я вчера вытащил своего четырнадцатого по счету червя. Как она, кстати? Я осторожно присел, хрустнув позвоночником, и испуганно прислушался: не слишком ли громким был этот звук, не смог ли он проникнуть за тонкие стены квартиры?

В доме было тихо. В щели между закрытыми оконными экранами начинал просачиваться серый рассвет. Как странно, что я проснулся именно утром. Почти неделю мы взаперти, мало двигаемся и непрерывно пьем. От этого граница между сном и явью стерлась: несколько десятков минут бодрствования незаметно сменяются несколькими минутами дремоты, в продолжение которой ты сохраняешь способность воспринимать все окружающее. Далекие звонки трамваев, залетающие в наш узкий двор-колодец, гудки автомобильных клаксонов, стук быстрых шагов, спускающихся по лестнице, гудение водопроводных кранов соседей — все это скользит по самой границе сознания, словно паук-водомер под мостками деревенского пруда.

Юрико спала на спине, дыша открытым ртом. Едва взглянув на нее, я представил как, должно быть, он пересох, и тут же сам почувствовал жажду. Нога выглядела вполне прилично — отек за ночь почти спал, и я решил сходить по нужде и заодно выпить воды.

В крошечном туалете надолго задержаться было невозможно. От запаха хлорки слезились глаза. Мне вовсе не хотелось, чтобы в сточные воды попали личинки проволочника, поэтому пришлось пойти на использование этого старого дезинфицирующего средства. К тому же оно перебивало фекальное амбре — ночью использование рычащего и клокочущего смывного бачка было невозможным.

Под тонкой, как весенняя прозрачная сосулька, струйкой воды я тщательно помыл руки. Наклонившись к ней и хватая губами ледяную влагу, я продолжал ощущать тяжесть в пояснице, чуть левее позвоночника. «Хондроз, что ли, разыгрался?» — подумал я, выпрямился и покрутил торсом. Раньше подобная разминка неплохо помогала, теперь же не почувствовалось никакого эффекта. Ладно, пройдет, решил я, возвращаясь в комнату.

Юрико открыла глаза.

— Ты как? — спросил я, садясь рядом с матрацем на корточки и снова ощущая боль в спине.

— Я умру? — вместо ответа сказала она.

— Не мели ерунды, Юри-тян! Ты же видишь, все идет строго по плану… — я говорил шепотом, но слух у нас так обострился, что повышать голос не было никакой необходимости. — Полтора десятка мы из тебя уже достали, намного больше подохли сами, так что осталось совсем немного.

— Да, — почти беззвучно подтвердила Юрико, — осталась ерунда, тысяча, а может и две…

Возражать было трудно.

— Пора принять лекарство, — сказал я и снова встал. — Может, ты есть хочешь? Рыба, наверное, еще теплая…

— Чего не хочу, так это рыбы, — ответила Юрико и отвернула голову к стене.

Это плохо, что у нее с утра такое настроение. Времени прошло всего ничего, а девчонка уже расклеилась. Как убедить ее крепиться и верить в благополучный исход?

Вяло размышляя об этом, я направился в свою кухоньку, налил из оплетенной рисовой соломкой огромной бутылки сакэ в кувшинчик-токкури, взял чашечки.

Медицина до сих пор не знает, как бороться с таким явлением, как «уход в болезнь». Казалось бы, похожие между собой встречаются в нашем отделении люди, у многих и профессии, и диагнозы одинаковы, но один кряхтит, морщится от горьких травяных настоев, нервничает перед малоприятной процедурой дуоденального зондирования, когда через тонкий резиновый шланг берутся пробы желчи из двенадцатиперстной кишки, но крепится. Шутить пытается, с медицинскими сестрами заигрывает, находит компанию для игры в карты или в кости — хоть и сильно ругают за это в больнице. А другой больной будто в зимнюю спячку впадает: дадут таблетки — выпьет и снова ложится в постель, нужно сделать клизму — безропотно снимает штаны и только подстанывает, пришло время врачебного осмотра — молча расстегивает больничную пижаму и безучастно смотрит в потолок и стену, пока ты мнешь его живот, или простукиваешь печень, или нащупываешь воспаленный участок ободочной кишки. Единственный способ вывести такого пациента из прострации — начать расспрашивать о самочувствии и симптомах болезни. Лишь тогда он несколько оживляется, начинает подробно описывать, сколько раз он за ночь в туалет встает, и как именно это делает, и в каком месте у него «колет», а в каком «схватывает». Да и то не у всех прием срабатывает: некоторые так погружаются в мир собственных ощущений, так срастаются с болезнью, что даже расспросы о ней воспринимают покушением на глубоко интимную тайну. Таких пациентов лечить — самого себя мучить. Лекарства на них либо вовсе не действуют, либо они отказываются признавать их действие, отвергают всякую возможность улучшения, заранее уверены, что не выкарабкаются. Зачастую и действительно — не выкарабкиваются…

— Держи! — я вложил в ладонь Юрико две маленькие таблетки — половинную от предписанной дозы порцию метбенизола, протянул ей фаянсовую чашечку и чуть не минуту дожидался, пока она возьмет ее в руки. Сделав вид, что ничего не замечаю, налил сакэ.

Она не сделала и попытки сделать то же самое для меня — так и сидела, держа чоко у подбородка обеими руками. Я обслужил себя сам, поставил токкури на пол, на расстоянии вытянутой руки.

— Я не стал подогревать, прости!

— Уже все равно, — ответила Юрико.

Глаз ее я не видел — она сидела с опущенным лицом, то ли совсем их закрыв, то ли глядя на жидкость в чоко.

— Компай, — забросив лекарство в рот, тихо сказал я.

— Компай.

Сакэ я налил едва ли на пару глотков каждому. Выпив, Юрико не глядя сунула чашечку мне, повалилась на футон, воткнув ноги под сбитое одеяло. Ногам ее досталось сильнее всего — с десяток кусочков налепленного пластыря указывали места, из которых я уже извлек проволочника. Вчера, правда, сразу двух я удалил у нее из левой ягодицы. Наверное, из-за этого Юрико сейчас лежит, чуть повернувшись на правый бок, в мою сторону.

— Скажи, у тебя правда никого не было? — спросила она.

Этот вопрос за прошедшую неделю она задавала неоднократно. И я привычно солгал ей, как лгал уже неоднократно.

— Правда. Никого не было. Задолго до тебя никого не было, а когда ты появилась — вообще никого вокруг не стало.

— Тогда почему с нами это все случилось? — смазывающимся голосом простонала она, и лицо ее тоже поплыло, задрожало, стало вдруг злым и неряшливым.

Она знала, что не умеет плакать красиво, поэтому сразу спрятала мокрые глаза в сгиб руки, закрывшись от меня поднятым предплечьем. Я протянул руку и дотронулся до ее плеча.

— Слушай, ну не надо…

— «Не надо»! «Не надо»! — передразнила она меня. — А что надо? У тебя никого не было, у меня никого не было — ветром проволочника нанесло? Сразу обоим?

Что я ей мог объяснить? Что проволочник, кроме как через половую связь, может передаваться и другими путями? Так об этом в газетах и брошюрках для населения не пишут. Напротив, в них категорически утверждается, что личинки червей очень нестойки к воздействию окружающей среды: погибают при солнечном свете, высыхают на открытом воздухе, даже не слишком концентрированные растворы кислот и щелочей необратимо повреждают их нежную оболочку. Это нужно, я не знаю, мясом сырым питаться… Так мы не европейцы-гайдзины, чтобы стейки с кровью есть, мы вообще черное мясо в пищу не употребляем — только свинину!

На мгновение мне снова стало страшно: а вдруг это все-таки Ватаби Аико? Она была единственной женщиной, с которой я имел связь в последние четыре года. Не считая, конечно, самой Юрико, вошедшей в мою жизнь лишь в начале этого лета. Нет, не может быть, хотя Аико — совсем не образец добродетели. Если верить всем слухам, всем стыдливым хохоткам и недомолвкам мужской половины персонала нашего госпиталя, касающихся этой медсестры, можно было сделать вывод, что с ней переспали все, от санитаров приемного покоя до директора Кобаяси. Это не могло быть правдой, особенно, что касалось идущего на восьмой круг[16] Кобаяси. Другие — да, могли быть у Ватаби: мне кажется, она вообще не в силах кому-либо отказать и радуется как ребенок тем крохам мужской ласки, что уделяются ей тайком от сослуживцев, стыдливо, торопливо и молча.

Выпитое даже на пустой желудок сакэ отказывалось действовать. Наверное, наша печень обладает недюжинными способностями к адаптации: в первые дни затворничества хватало нескольких глотков, чтоб ощущение страха за жизнь если не исчезало полностью, то хотя бы притуплялось, уравновесившись хмельной оптимистической расслабленностью. Теперь же выпив, я чувствую лишь мрачное раздражение, а Юрико переходит от слез к дремоте.

— Хочешь еще? — спросил я ее, протягивая руку к токкури.

— Давай! — буркнула она.

Я снова налил и ей и себе — о хороших манерах пришло время забыть.

— Может, все-таки поешь?

— Нет.

Я тоже не хотел есть.

— Я, наверное, умру, Каи!

— Не мели ерунды.

— Как обидно… — она не слушала меня, повернулась на спину, поморщившись от боли. — Только начала жить, влюбилась, как дура… — выпустив из безвольно отброшенной в сторону руки чашечку, Юрико вдруг задрожала, бесстыдным движением бросила ладонь на промежность и с такой силой сжала ее сведенными бедрами, что хрустнули суставы. — Мама дорогая, — простонала она, — ведь не рожала ни разу!

— Успеешь еще, Юри-тян, — только и нашел я что сказать.

— Слушай, давай любовью займемся, а? Прямо сейчас! — она, похоже, внезапно опьянела — рывком перебросилась набок, едва не ударившись головой о мои колени, и даже этого не заметила. — Времени у нас море — неделя или даже две, делать совершенно нечего, так, может, хоть налюбиться до рвоты, чтоб не было так обидно?

— Ты с ума сошла! — я попытался от нее отодвинуться, но Юрико успела уцепиться за штанину. — Возьми себя в руки!

— А если я не хочу? — со спутанными волосами, с расширенными до самых белков зрачками, она нисколько не напоминала ту юную первокурсницу, что я впервые увидел весной в стайке девушек, проходивших с ознакомительной экскурсией по нашему отделению. Сейчас она вела себя, как вязкая портовая шлюха. — Если мне уже плевать на все? — продолжила она, дохнув на меня смесью перегара и запаха свежего алкоголя. — Вот я хочу и требую! Ты решил надо мной свои эксперименты ставить, а я над тобой свои буду делать! Интересно, сколько раз ты способен трахнуть меня за сутки? Спорим, больше трех не получится?

Я ударил ее раньше, чем успел подумать. Ударил неловко — она лежала правой щекой на футоне, и моя ладонь, скользнув по ее левой щеке, задела нос. Брызнувшие ярко-красные капли оросили несвежую простыню.

— Ты меня ударил…

Юрико медленно садилась, зажав нижнюю половину лица. Я встал и привычно-осторожно, держась вдоль стены, где доски пола почти не скрипели, направился в ванную. Вернувшись с влажным полотенцем и комком ваты, я оттер ее лицо, руку, затампонировал ноздрю. Юрико была так поражена произошедшим, что подчинялась безропотно; голова ее поворачивалась под моей ладонью словно на шарнирах.

— Прости, — повторял я шепотом, делая свое дело, — это вышло совсем нечаянно. Только не нужно говорить глупостей, и все будет хорошо. Мы с тобой одни, — продолжал я, — и никто в целом мире нам не поможет. Только ты и я — больше никого нет. Если ты не будешь меня слушаться, если перестанешь мне помогать — я умру. А когда умру я, то вскоре умрешь и ты — это неизбежно. Понимаешь? — спросил я, сжав ее подбородок и принуждая смотреть мне в глаза. — Слышишь, что я говорю?

Она свела глаза, пытаясь рассмотреть раздувшийся от ваты нос, и ничего не ответила. По-моему, она даже меня не слушала. Во всяком случае, я вдруг почувствовал, как ее рука скользнула по моему животу, начав втискиваться под веревочный пояс штанов.

— У тебя совсем мозги набекрень! — я выпустил лицо Юрико из ладони, и она тут же подвинулась ко мне вплотную, запуская руку ко мне в штаны еще глубже. — Ты понимаешь, что нам нельзя этим заниматься? Совсем нельзя! Личинки могут разлететься с кровотоком по всему организму: в сердце, в легкие…

— Плевать, — пробормотала она сквозь зубы. — Хочешь, ударь меня еще пару раз — мне понравилось. Оказывается, это совсем не больно, когда тебя бьют — будто холодной водой в лицо плеснули!

Глаза Юрико прикрыла не до конца — сквозь ресницы просвечивали белки. Из ноздрей у нее торчала вата, и от этого она говорила, часто прерываясь и втягивая ртом воздух. Разумом я не хотел ее нисколько, но мужское естество против воли отозвалось на нетерпеливые движения ее руки. Даже если она сошла с ума, подумал я, что я теряю? Скорее всего, мы действительно умрем здесь оба, так не должен ли я удовлетворить ее маленькую прихоть? Даже приговоренные к смерти, говорят, имеют право на исполнение последнего желания…

Я толкнул Юрико от себя, и она с готовностью повалилась на спину, потащив меня за собой.

У нас ничего не вышло. Не прошло и нескольких секунд, как ее руки, лихорадочно гладившие мою поясницу, вдруг замерли.

— Стой, — сказала она.

— Что? — я качнулся еще дважды, но Юрико так напряглась, что продолжать уже не смог. — Что случилось?

— На спине, — ответила она.

Перед глазами медленно рассеивался красноватый туман, и когда до меня дошло сказанное ею, то преисполненное еще мгновение назад полнотой и силой, выскользнуло наружу жалким обмылком.

— Не может быть, — сказал я, привставая.

— Точно. Прямо под пальцем!

Она держала его плотно прижатым где-то рядом с позвоночником. Заведя руку за спину, я попытался нащупать то, что уже нашла она, и никак не мог — кожа натягивалась, мышцы напрягались, и подозрительная находка исчезала.

— Пошли в ванную, к зеркалу, — приказал я.

Там мне пришлось убедиться, что Юрико права — под кожей, но довольно глубоко, с трудом прощупывался червь примерно полутора сунов длиною. В каком направлении он движется и движется ли вообще — понять было невозможно. Но зато стало ясно, почему меня с самого утра беспокоила поясница.

В несколько минут я приготовил все необходимое: расстелил на полу чистое полотенце, приготовил флакон со спиртом, скальпель, иглодержатель с кривой иглой, заряженной хлопковой нитью, бинты. От Юрико толку было мало — она так и простояла все это время, ухватившись рукой за край фаянсовой раковины. Единственное, что она сделала — протерла мне спиртом кожу. Самому мне было уж никак не извернуться.

— Слушай, — я примерился скальпелем, зажатым в правой руке, — оказывается, это жутко трудно, глядя-то в зеркало…

— Почему? — спросила она, не отводя глаз от поблескивающего в электрическом свете стального жала.

— Да вот, — хмыкнул я, — «лево» с «право» вдруг начал путать… Я хорошо прицелился?

Юрико наклонилась, всмотрелась в чернильную линию, нарисованную на коже, поправила мою руку.

— Вот так.

Я закусил губу, прижал лезвие к пояснице, сильно надавил и протянул его на два пальца к остистым отросткам. Плавной лаковой струйкой побежала кровь. Больно почти не было, лишь вспотели подмышки и выступила испарина на лбу.

— Промокни, что стоишь! — шепотом рявкнул я. — Я ж не вижу ничего!

Юрико засуетилась, схватила бинт, начала отматывать, уронила его на пол, подняла, обдула, оторвала длинный кусок. Я стоял и ждал с заведенной за спину рукой, сжимающей скальпель.

— Ой, что это из тебя вылезло? — испугалась Юрико, оторвав от разошедшейся раны испачканный кровью ком марли.

— Жир, — ответил я. — Думаешь, человеческая шкура сразу к мясу крепится?

Разрез вышел кривоватый, но довольно глубокий. Судя по тому, что вытекающая кровь не пульсировала — повреждена была одна из тонких подкожных вен. Если не копаться с удалением червя слишком уж долго, кровопотеря должна составить не больше чашечки для сакэ.

— Подай «москит», — попросил я, сунув Юрико скальпель. За прошедшую неделю она выучила названия инструментов.

— Держи.

Я вывернул руку еще сильней и завел острый кончик зажима в рану. Вот это было по-настоящему неприятно — ковыряться внутри самого себя железкой. Тем более что я почти сразу понял — толку от этого не будет. Глядя в зеркало, держа «москит» за спиной, весь перекрутившись, я абсолютно потерял чувство сопротивления мягких тканей инструменту, а без этого нащупать в подкожной клетчатке проволочника было невозможно.

— Нет, — сдался я через несколько секунд, — ничего не выйдет…

Юрико, присев на корточки, продолжала держать все более намокающий бинт под раной, ловя сочащуюся кровь.

— Слышишь? — повысил я голос. — Ничего не выйдет!

— И как быть? — подняла она голову.

За то время, что я занимался собственной проблемой, из памяти полностью вылетело недавно произошедшее, и ее раздутый ватными затычками нос, ее гнусавый голос и приоткрытый рот неприятно меня поразили.

— Я не смогу его вытащить, — пришлось признаться мне, и снова шепотом. — Возьми зажим, — протянул я ей инструмент вперед ушками, — попробуй сама.

— Я не умею, — отодвинулась Юрико.

— Научишься, — попробовал я ее успокоить. — Тут нет ничего сложного.

Видимо, она поняла, что иного выхода нет, и с опаской протянула руку к «москиту». Она ковырялась минут десять, и все это время я балансировал на грани обморока. Юрико то ли забыла, что даже под кожей у человека есть нервы, то ли впала в панику, которая проявлялась совершенно безжалостными дерганьями, растягиванием раны, грубыми мазками марлевых тампонов по окровавленной коже. Наконец, она рванула сильней обычного и торжествующе показала мне захваченного зажимом проволочника.

— Во, смотри! Жирный какой!

Я с трудом сконцентрировал зрение на кончике инструмента.

— Почти взрослый…

— А ты что такой мокрый? — только сейчас она обратила внимание на мое состояние.

— Жарко… — и, отчетливо понимая, что даже один кровоостанавливающий шов на рану мне наложить уже не под силу, спросил: — зашить сама сумеешь?

— Попробую, — ответила Юрико.

По-моему, копаться в ранах становилось для нее удовольствием…

5

«…В отсутствие лечения на 3–4-й неделе наступает пик клинической симптоматики. В зависимости от преобладания поражения органов и систем, на первый план выступают либо признаки общей интоксикации (высокая температура, мышечные и суставные боли, диспепсия, кожные проявления аллергических реакций, изменения в биохимии крови), либо локальные (паразитарная пневмония, печеночные и почечные абсцессы, перитонит при множественных перфорациях стенки кишечника, слепота при поражениях глаз). Наиболее тяжелой является клиника генерализованной инвазии у пациентов с ослабленным иммунитетом: беременных, больных туберкулезом, страдающих от недоедания и авитаминоза. Прогноз у таких больных даже в случае немедленного начала массированной химиотерапии негативный…»

(Там же, стр. 131).

За две с лишним недели пребывания взаперти и почти не вставая с постели, с зашторенными окнами, благодаря чему в комнате была либо ночь, либо закатные сумерки, наш ритм сна и бодрствования сбился окончательно. Всякий раз после еды (ели мы мало, но невзирая на это ощутимо толстели) или приема очередной дозы алкоголя — на нас наваливалась слабость и потливость, сопровождающиеся коротким сном-оцепенением, похожим на отравление ядом кураре. Сознание растягивало секунды в минуты, минуты в часы, тело же будто разбивалось мгновенным параличом или даже нет, не разбивалось, а попросту исчезало, растворялось в застоявшемся, темном и густом, как соевый соус, воздухе комнаты.

Не сразу, но пришлось дать себе отчет об основной проблеме, которую я не учел при выработке плана, — вынужденном бездельи. В тот момент мне казалась главной сама болезнь, а присутствие рядом со мной Юрико — фактором, снимающим массу трудностей. Однако все оказалось совсем не так.

Уже через два или три дня мы почти перестали разговаривать. Короткие фразы, произносимые лишь в случае крайней необходимости: «Хочешь есть?», «Тебе больно?», «Повернись на бок!», «Попробуй заснуть» — вот и все, чем мы обменивались. Ощупывания друг друга, выполняемые каждые несколько часов, поначалу вызывали неловкость и страх, потом дошли до автоматизма, превратились в привычку, а сейчас стали нудной обязанностью, замешанной на брезгливости. Ничего странного: на каждом из нас уже несколько сотен ранок в разной степени заживления, некоторые из них, как ни старался я соблюдать правила хирургической асептики, воспалились и начали подгнаиваться, вынуждая расходовать на перевязки скудный запас бинтов. Плюс то самое нездоровое увеличение веса, отеки на лице и ногах, неистребимый запах перегара и пота.

Пару раз, выйдя из оцепенения в разгар дня, я пробовал читать, пристроившись с книжкой на коленях в полоске света, косо падающего в комнату между экранами. К стыду своему, должен признаться, что из этой затеи ничего не вышло: после недели вынужденного пьянства, необходимого в той же мере, в какой при лечении пневмонии требуется поддержание в крови больного нужного уровня антибиотиков и сульфаниламидов, мой разум отказывался воспринимать текст. Словно дошкольник, я разглядывал оттиснутые типографской краской причудливые иероглифы, не в состоянии вспомнить значение большинства из них, как если бы передо мною были вавилонские глиняные таблички с клинописью или древнеегипетские пиктограммы. Потратив в бесплодных усилиях около часа, пришлось навсегда отказаться от затеи читать с прокисшим тофу вместо мозгов.

Толчком перейдя от сна к бодрствованию, в котором о бодрости не могло быть и речи, я некоторое время прислушивался, пытаясь понять, что именно меня разбудило. Наконец, понял: возле двери моей квартиры шаркали по цементу чужие туфли.

— Куда? — спросила голосом, в котором сна не было ни на фун, беззвучно лежащая до того Юрико.

— Спи, — прошептал я в ответ. — Пойду послушаю… Кажется, кто-то рядом с дверью бродит…

Она не шевельнулась, и мне показалось, что весь обмен репликами лишь почудился: мало ли до какой степени безумия может дойти человек, запертый в собственной квартире без глотка свежего воздуха, да к тому же смертельно больной.

Я бесшумно поднялся с матраца и на цыпочках прокрался в крошечную прихожую. Да, здесь намного лучше было слышно, как на внутренней лестничной площадке кто-то расхаживает. Воры? Еще не хватало — попасть в такое положение! Впрочем, нет, кажется, неизвестный начал спускаться по лестнице.

Я вернулся в комнату и вновь начал укладываться. Нет смысла вставать так рано — приготовленная с вечера еда, которой хватит на два или три дня, стоит в холодильнике. Голова привычно побаливала, мочевой пузырь может потерпеть еще с час.

— Кто был? — оставаясь совершенно неподвижной, спросила Юрико. Мне кажется, если бы она однажды перестала дышать, я не сразу бы это заметил.

— Не знаю.

— А что ему было надо?

— Тем более не знаю.

— Как мне все это надоело…

Юрико вскоре снова задышала легко и беззвучно, я же остался лежать, понимая, что заснуть уже вряд ли удастся.

Мысли, вяло покружившись над темой неизвестного за дверью, скользнули к ближайшей перспективе, затем к сегодняшнему положению и вскоре вновь скатились в наезженную за время заточения колею: как могло так случиться, что мы с Юрико заболели одновременно?

Что в ее глазах виновным был я — не было сомнений. Я же был уверен в своей невиновности и, следовательно… Сама Юрико? Что я о ней знаю — почти ничего. Познакомились мы с ней в Сацуки[17], едва начался учебный год в медицинском колледже, куда она поступила. Месяц ухаживаний принес свои плоды, и однажды вечером, в канун дайсё[18] она согласилась войти в мой дом, где все и произошло. Она была девственницей, она мне нравилась, и я сразу решил не избегать женитьбы, а как следует подготовиться: накопить денег, снять более просторное жилье, ближе к зиме познакомить ее с родителями. Но могу ли я сейчас признаться, что полностью и во всем ей доверяю? Ведь я даже не знаю, с кем она дружит, как и с кем проводила вечера, когда мне выпадали ночные дежурства. Звонок из телефона-автомата на закате, который она сделала как-то раз и впоследствии ставший обычаем, не мог служить гарантией, что сразу после него она не встречалась с другим мужчиной и не делила с ним постель.

Нет, в который раз оборвал я свои размышления, так можно зайти слишком далеко. Впрочем, если я способен так холодно об этом думать, вспоминать ее поведение и взвешивать поступки — не проскакивала ли в них ложь, недомолвки, умолчания, — мы оказались с ней так далеко, что вряд ли способны без потерь вернуться назад.

И все-таки как это могло произойти? Чем дольше я думал, тем явственней чувствовал неприятное шевеление в мозгу бесформенной мысли. Это было похоже на зуд в подживающей ране, покрытой сухой толстой коркой: можно сколь угодно расчесывать вокруг нее покрасневшую кожу, но пока не подденешь край, не начнешь по одному бу отслаивать эту корку в ожидании капель скопившегося под ней гноя, — легче не становится.

Что-то я читал не так давно, какую-то статью в журнале или заметку в газете… Странное что-то, я еще подумал: совсем репортеры изолгались, хоть бы проконсультировались со специалистами. О чем она была, эта заметка, и где вообще я мог ее читать? Помню, торопился еще сильно, посмотрел мельком… Симатта, да в поезде же я листал газету, в тот самый день, когда организовывал телеграмму от отца! И не статья это была — буквально несколько строк в «Токё симбун» после сообщения об очаге проволочника в Синагаве. Это меня и зацепило — упоминание о забое и уничтожении ста голов свиней в крестьянском хозяйстве. И мысль тогда мелькнула: эти-то от кого могли заразиться?

А действительно, от кого? Сырым мясом свиней не кормят, так какое нужно стечение обстоятельств, чтоб целое стадо пришлось под нож пустить, залить мазутом их туши и сжечь в наскоро отрытом рву? Да минимальное, ответил я тут же сам себе на заданный вопрос. Проволочник лишь по нашей, японской, классификации относится к венерическим паразитозам. А вообще-то самкам червей все равно, где, под какую именно слизистую рожать свои крошечные, но активные личинки. Прямая кишка, рот, бронхи — везде могут образоваться эти мелкие, заполненные мутным ихором пузырьки, везде они могут лопнуть, высвобождая содержимое. И не так уж трудно представить крестьянина, смачно сплевывающего на земляной пол свинарника, прямо возле поросят, сосущих матку. И уж совсем легко прикинуть путь зараженного мяса на рынок или в городской ресторан, и как кусок его разделывают на обитом листом оцинкованного железа кухонном столе, и как отбивают большим шипастым молотком, и протирают после того стол несвежей тряпкой, и еще чуть позже делают там же суси с креветками и свежим огурцом, тунцом и семгой. И парочку, сидящую за низким столиком при свечах — ему скоро тридцать два, ей всего восемнадцать, — я смог представить себе очень четко. Так четко, что даже скрипнул зубами от жалости к себе и Юри-тян и от абсолютной невозможности возвращения в то самое место, но всего за минуту до момента, когда мы оба возьмем в руки хаси[19].

Не может быть, продолжал думать я, что инфекционисты упустили из виду или пренебрегли подобным путем распространения проволочника. Скорее всего, он известен им давным-давно, да только надежно перекрыть пищевой канал заражения по каким-то причинам не представляется возможным. Быть может, дело в экономических и организационных причинах — дорого и хлопотно, а, возможно, проблема запутывается в более сложных и тонких материях. В конце концов, Япония — страна вековых традиций, не в последнюю очередь касающихся и кулинарных пристрастий. Нигде, ни в одной стране мира не едят так мало жареного и вареного, вообще так мало мяса. Устроить проблемы со свининой? Соевый белок и рыба окажутся весьма слабым заменителем. К тому же молочные продукты в нашей кухне не прижились, сколь ни пытались приохотить к ним японцев христианские миссионеры-одиночки.

И еще возможно, что даже не в этом дело, осознал я почти сразу, едва закончив с гастрономией, — как бы не было здесь политики! И тогда вовсе не случайно ужасная эпидемия проволочника вспыхнула в самом конце периода Эдо[20], когда режим Сакоку[21], казалось, вот-вот рухнет под нажимом Российской империи или Северо-Американских Штатов. Что сталось бы с мирной патриархальной Японией в случае угрозы военной интервенции с их стороны? Весьма сомнительными представляются шансы на мирную реставрацию императорской власти и наступление благословенной эпохи Мэйдзи с ее взвешенной опорой на собственные силы, на аккуратность и умеренность в контактах с иностранцами, на нейтралитет в международных делах. Не полыхай в то время в прибрежных районах Японии смертоносная эпидемия, ничто не смогло бы остановить какого-нибудь коммодора Черри в требованиях к императору Муцухито открыть порты страны для иностранных кораблей, а рынки для чужих товаров. И влачила бы сейчас Страна восходящего солнца жалкое существование колонии, как Филиппины, или полуколонии, как Китай, а может быть, и ввязалась бы в войну с гигантской Россией или Британской империей и подверглась бы истреблению и унижению.

Так не является ли сохранение проволочника в Японии следствием некоего тайного, но вполне обоснованного решения на самом верху, даже не на правительственном, а на императорском уровне? За границей с ним практически покончено, случаи заболеваний регистрируются редко, количество умерших вообще исчисляется единицами, и только у нас он остается неразрешимой проблемой. Возможно ли, что ценой тысяч ежегодных жертв страна сохраняет независимость, будучи не в силах отстаивать ее военным путем?

В свое время мне приходилось читать о подобном явлении в мире природы: один из видов обычной тли не включает иммунную защиту и не борется с некоторыми условно-патогенными для него бактериями, потому что лишь они способны предотвратить нападение ос-паразитов, откладывающих в тлей личинки, способные выжрать их изнутри. Не является ли проволочник такой защитой для страны — опасной, но спасающей от еще большей опасности, убивающей малую часть сынов и дочерей Ямато, но сохраняющей саму Страну восходящего солнца? Что для нее страшней: мирно прозябать на задворках Азии, не будучи интересной для бесконечно конфликтующих между собой могучих держав, или попытаться пробиться в их ряды, заимствуя технологии, а с ними и чуждый жизненный уклад, религию и философию? Останется ли в таком случае императорская Япония императорской? Не уподобимся ли мы китайцам, забывшим свои традиции и расползающимся по всему миру, чтобы работать на чужих полях и чужих заводах?

Пожалуй, эта гипотеза объясняла все наилучшим образом. И даже искусственное выделение в отечественной паразитологии группы «венерических», хотя включалось в нее лишь одно заболевание — проволочником, тоже заняло подобающее место в стройной картине. Ничто не способствует столь легкому снятию всякой вины с государства, как отнесение некой проблемы к следствию порочности самой человеческой природы. Общество охотно верит, что наркоманы и алкоголики, сифилитики и больные проволочником расплачиваются своим печальным состоянием за собственные грехи. Не будучи в силах решить задачу радикально и окончательно, оно брезгливо дистанцируется от нее, отворачиваясь и зажимая нос. Свалить вину на самого потерпевшего — что может быть логичнее и проще? В конце концов, даже изнасилованные и ограбленные выслушивают упреки в пренебрежении безопасностью и провоцировании насильников на преступления своим видом или поведением. «Сами виноваты!» — вот и все, что говорит (и предпочитает думать) любое правительство, отметая всякие упреки в свой адрес на недостаточное внимание к вопросам медицины, воспитания или охраны порядка. Была бы возможность, оно — государство — и эпидемии чумы с холерой и оспой списывало бы на общее падение нравов, нежелание людей мыть руки перед едой и избыточную тягу к общению…

Голова, отвыкшая за последнее время думать много и напряженно, запустила охранительное торможение, смешав цепочку логических рассуждений с фантасмагорическими картинами накатывающейся дремоты. Уже возникали в ней неясные, туманные образы огромных дредноутов, вроде тех, что приходилось видеть в гавани Иокогамы, но эти шли не под звездно-полосатыми или андреевскими флагами, не под британским «Юнион Джеком», а под японским Хиномару. И били из длинных орудий, приседая в зеленовато-серые волны, горели, взрывались и тонули. И почему-то вспомнился пролив Цусима и Порт-Морсби (какое отношение имеет Япония к Новой Гвинее?), и скользнули таинственными холодными рыбинами названия «Жемчужная гавань» и «Середина пути»[22], чтобы уйти в глубину густеющего сна — и противиться ему не было сил и желания…

Очнулся же я от громкой ругани нескольких человек почти под самым ухом. Скатившись с футона на татами, я охнул — полоски пластыря, державшие повязку на воспалившейся ране голени, оторвались вместе с волосами. Но уже через секунду стало не до этого. Прошипев встревоженно приподнявшейся на локте Юрико: «Лежи тихо! Что бы ни случилось — не вставай!», я на четвереньках — крадущейся к воробью кошкой — направился в прихожую, где и устроился, прижав ухо к двери.

На площадке перед квартирой были по меньшей мере три человека. Одного я узнал по визгливому голосу, это был управляющий нашего дома по фамилии Тобэ. Второй мне был незнаком, и даже после попытки разглядеть что-либо, происходящее снаружи сквозь замочную скважину, и увидев при этом лишь широкую спину в синей хаори[23], я так и не понял, кто это. Зато третьего, с фанерным чемоданчиком, в зеленой униформе и фуражке, я вычислил безошибочно — электрик из аварийной службы.

— Вы же видите: счетчик крутится! — визжал Тобэ, даже не пытаясь говорить тише.

— И что? — бубнил тот, что в хаори. — Может, он просто лампочку забыл выключить в туалете?

— …плитку или утюг? — снова проголосил управляющий, но первой половины фразы я не расслышал, потому что люди на площадке все время двигались, громко шаркая ногами.

— И как давно он уехал?

— Скоро три недели, — ответил Тобэ.

«Чтоб тебя сикомэ[24] сожрал, обезьяну вонючую! — с бессильной яростью подумал я, услышав его ответ. — Вечно ты за всеми следишь! Мало нам начальников в жизни, полицейских, санитарных инспекторов, так еще и за каждым жильцом контроль установлен…»

— Может, действительно, отключить? — пророкотал одетый в хаори, и я снова прильнул к замочной скважине: как отреагирует электрик?

— Мне что? — ответил тот, и я заметил, что человек он передовых взглядов, коль, не стесняясь старших по возрасту и положению, продолжает демонстративно перемалывать иностранную новинку — жевательную резинку. — Я могу и отключить! Работы пять секунд… А вот, думаю, если у жильца вашего не утюг остался, и даже не лампочка горящая, а холодильник продолжает работать, то неприятностей вы на свою голову наберетесь!

— Как так — холодильник? — после заминки воскликнул Тобэ. — Откуда у доктора холодильник?

— А чего? — лениво протянул электрик. — Я тоже купил. Милое дело: сунул яиц две дюжины, и месяц можешь этой проблемой голову не греть!

Поняв, что собеседники не прониклись важностью проблемы, он решил пояснить:

— Як чему говорю? К тому, что если человек уезжать сильно торопился, он все продукты в холодильнике оставил. Рыбу, там, рис недоеденный, овощи-фрукты, курочку в морозильнике… Мы сейчас рубильничек ему повернем, чтоб, значит, вам спокойнее спалось, вроде как от пожара подстрахуемся, а у него все к вечеру разморозится. К утру подванивать начнет, ну а к приезду доктора и того хуже: загниет, заплесневеет, квартира нехорошим духом пропахнет. Туши свет, одним словом!

— Проветрит! — буркнул второй, которого я никак не мог опознать.

— Да оно понятно, что проветрит, — согласился электрик. — Только, думаю, холодильник ему придется выбросить, а новый — купить. Есть у меня опыт, — добавил он, — взглянув на ссутулившегося господина Тобэ. — Запахи уж очень в него впитываются, в пластмассу да в резину. Пенопласт, опять же, внутри…

— Что же делать? — почесал затылок человек в куртке.

Вместо ответа электрик опустил свой чемоданчик у стены и направился к моей двери. Я едва успел убрать глаз от замочной скважины, слишком поздно сообразив, что он собирается делать. В полной неподвижности застыл я на корточках со своей стороны, по шороху движений догадавшись, что почти в той же позе электрик приник к двери снаружи. «Только бы Юрико сейчас не выдала своего присутствия! — мысленно взмолился я. — Только бы проскочить — я бы в храмовом хайдэне[25] десятка иен не пожалел!»

Нам повезло: почти беззвучно работавший компрессор холодильника, стоявшего буквально в нескольких шагах от меня — сразу за углом кухни, отключился, заставив это чудо техники затрястись, лязгая какими-то таинственными частями. По ту сторону двери раздался облегченный вздох и шорох одежды — электрик разогнулся, оторвав ухо от фанерной облицовки.

— Я ж говорил! — голос его был преисполнен радостного самодовольства. — Холодильник у него работает. Я и марку могу по звуку определить: «Синано» от «Мацусита электрик» (тут он, к моему удивлению, угадал абсолютно точно) — по лицензии «Дженерал электрик» выпускается. Хороший аппарат, — снисходительно добавил он, — с отдельной морозильной камерой… Да вот, смотрите, и счетчик остановился! А вы панику разводите: утюг… плитка… Хорошо, что не послушался вас!

Переговариваясь на ходу, они как-то сразу собрались и начали спускаться по лестнице. Уже снизу раздался хохоток настоявшего на своем и оттого чрезвычайно довольного электрика. Я же осторожно поднялся на затекшие ноги и завернул на кухню, где ухватил с полу последнюю бутыль с сакэ. Судя по весу, напитка в ней осталось не больше половины сё[26], которые нужно было растянуть на два или три дня, но отказать себе в выпивке я не мог. Одну за другой я выпил пару чашечек, ничего, кроме вкуса не почувствовал и решил окончательно снять напряжение другим способом.

Юрико не сопротивлялась, когда я в нее вошел, но и ни единым движением мне не помогла. Я тоже не испытывал даже намека на страсть — все, ранее влекущее к ней, выгорело за считанные дни вынужденного заключения, сопровождавшегося изнурительными процедурами взаимного причинения боли. Даже Аико Ватабе — тонконогая и тонкорукая, с выступающими на узкой спине позвонками и сохранявшая молчание, несмотря на удары теменем о стену во время бурных моих с ней соитий, — даже та была желанней. Однако моим поведением сейчас руководила вовсе не похоть, но ненависть. И еще ощущение злорадного превосходства над теми, кто загнал нас, словно диких зверей, в эту зловонную нору и заставил прятаться в ней, самостоятельно выкусывая и зализывая собственные болячки. Та, с кем я в данный конкретный миг совершал акт, иными отождествляемый с любовью, вовсе того не понимала, но я-то был сверх краев переполнен уверенностью: мы (я в первую очередь!) их победили. Ясно главное: каждый выживает, как умеет. Государство может выпятить отталкивающие язвы и рубища, запугав народ и заставив его подчиняться; общество готово пресмыкаться перед властью и силой государства, лишь бы сохранить некие дорогие ему устои и традиции; человек способен унижаться и молчать, лгать и прятаться от первого и второго, лишь бы выжить самому и позволить выжить своим близким. И во всем этом многослойном прессе проявляется эволюционная, историческая правда: продолжить существование и оставить потомков имеет право не лучший и сильнейший — эти ломают шеи как раз в первую очередь, — но наименее сопротивляющийся давлению среды. Жидкость невозможно изрубить топором или раздробить молотом. Тот, кто уподобился воде или бесформенной амебе, кто способен использовать мельчайшие щели, складки, норы и пещеры для выживания, кто благодаря маскировке становится невидимым в ярком дневном свете, имеют право дожить до темноты и под ее покровом обеспечить продолжение своего рода.

Я долбил Юрико, расслабленно и устало лежавшую щекой на валике, с такой яростью, что не мог не передать ей часть своей энергии. Оказывается, совсем легко не замечать ее засаленных волос и выступившей между лопатками испарины, грязных кусочков бахромящегося пластыря, налепленных по всему телу, и ее мягких ягодиц, хлюпающих при каждом ударе. Нам никогда не восстановить прежней чистоты отношений после всего, что произошло, но обоюдная зависимость от этого только усилилась. В будущем мы вряд ли решимся обнажить свои изрубцованные тела перед чужими людьми, да в этом и не могло возникнуть необходимости. Высокие чувства заключены в мозгах, принципиальной же разницы между человеческими телами не существует. Любой из них — зверь, почти такой же, как и я, а звери не забивают себе голову любовью, ограничиваясь привязанностью. Поэтому, когда Юрико не смогла сдерживаться и в первый раз застонала, я засунул ей в рот большой палец, и боль от ее сжавшихся зубов помогла мне одержать победу.

Через несколько минут, проведенных в полуобмороке, я достаточно пришел в себя, чтобы перевернуться на правый бок и подтянуть блокнот с раскрытым календарем. Вчерашний день, зачеркнутый крестиком, я обвел еще и кружком — первым за восемнадцать дней знаком, свидетельствующим об отсутствии проволочника. Если все будет продолжаться так же (а я в это верил), то через три дня можно будет готовить кровяные мазки, красить их и считать лейкоцитарную формулу. Все необходимое для манипуляций у меня было приготовлено — от эфирно-метилового фиксатора до счетных камер Бюркера. Микроскоп, правда, старенький, оставшийся со студенческих времен, но зато с цейссовской оптикой…

Какой, кстати, это будет день? Я отсчитал и попал в Нихяку тока — День прихода тайфунов месяца Хризантем 63-го года Сева. Европейский календарь, размещенный на соседней странице, определил его как первое сентября 1987-го. Гайдзинское время ничего не говорило ни моему уму, ни сердцу. Впрочем, как и вся их культура вместе с образом жизни, основанные на понятии выгоды. У нас все совсем иначе, все спутано в клубок из бесчисленных нитей долга и поисков единственно верных решений. Верных не тем, что обеспечат тебе преимущество, а тем, что не заставят потом сожалеть, не потребуют переделки. Ведь вернуться в прошлое и что-то там исправить, подчистить и подкрутить нельзя. Так не стоит и сожалеть о том посещении ресторана, из-за которого мы с Юрико оказались здесь и сейчас. Все, что ни случилось, — к лучшему, и, возможно, маленькая драма лишь спасла нас от большой катастрофы. Это нужно принять, и в это нужно верить. Жизнь вечно сомневающихся и колеблющихся неизбежно превращается в ад: продолжительность ее ограничена, а количество узловых моментов, в которых надлежит делать выбор, огромно. По сути, вся она состоит из таких узлов, и невозможно, сохраняя разум, непрерывно мучиться вопросами: «А что было бы, если?..» Ничего не было бы. Не происшедшее не существует.

Я встал, сходил на кухню и налил сакэ для Юрико. Когда она выпила, я попросил ее лечь на спину и принялся за осмотр, начиная с пальцев ног. Решения нужно выполнять, а начатое заканчивать. Терпение — вот тот раствор, что скрепляет сегодняшний день с завтрашним, и у меня его оставалось еще достаточно.

Владимир Голубев

ПРОКОЛ

Рассказ

— У тебя есть мечта?

— Да. Если вымыть это окно, то за ним откроется прекрасный вид на поля, речку и лес.

— Так вымой окно, и у тебя будет этот прекрасный вид!

— Тогда не будет мечты.

(Разговор)

Этот маленький асфальтовый заводик железнодорожники построили давно для своих нужд. Дорожки на дачах, крыши гаражей, подъезды к домам, да мало ли, где нужен асфальт. Свои работники могли его приобрести по льготной цене и с доставкой. Заводик тихо пыхтел на отшибе, за высокой железнодорожной насыпью в густой березовой посадке и выпускал пять-шесть машин асфальта в смену. С началом перестройки его продукцию разрешили продавать всем желающим. Асфальт сначала заказывали через начальство, потом прямо на заводе, по телефону. Образовалась очередь. Сам Бог велел расширяться! Закупили кое-что из оборудования, построили еще одну печь, набрали рабочих. И даже зарплату стали давать вовремя.

Как раз вчера ее и давали. Сегодня, в пятницу, были довольны все. Кроме одного человека.

Вовка Иволгин работал здесь уже семь лет. А завели его в этот глухой угол поиски свободы. Мастер на все руки, электрик, слесарь и телефонист, на заводе он знал все и умел все. Маленький, подвижный, деловой и сообразительный, он был незаменим. Вовка мог залезть в любую щель, забраться на столб и на крышу, поменять лампочки на высоком потолке и заменить датчик температуры печи без остановки этой самой печи. Директор Вовку жаловал и прощал периодические запои с неизбежными отлежками-прогулами.

Правду сказать — начальство запойных любит. Как правило, они, запойные люди, — неординарные, талантливые и умные. Они — виртуозы своего дела, сидящие на крючке. Они безропотно выполняют работу, вредную для здоровья, а то и опасную для жизни, но необходимую производству, работу, за которую непьющие профессионалы запросили бы хорошие деньги. Запойные совсем не похожи на тех унылых тупых «лакаголиков», чей круг интересов равен диаметру горлышка, тех, что толкутся у пивнушек в надежде на глоток и собирают по помойкам стеклотару. Запойные только иногда и ненадолго погружаются в искаженный мир, чтобы получить там дозу недостающих им впечатлений, а вообще-то живут в мире правильном и трезвом. Они всегда где-то работают, имеют деньги, а когда их нет, занимают у своих твердых кредиторов и неизменно вовремя возвращают долги. Их отягощенная зависимостью жизнь трудна, но они сохраняют достоинство и даже в период мучительного выхода на «сухой берег» не пьют откровенные суррогаты. Самогон, конечно, к таковым не относится. А еще они имеют хобби. Вовка, например, обожал читать книги и ремонтировать телевизоры.

На каждом производстве два-три запойных совершенно необходимы. Это директорский резерв. Их можно без хлопот вывести в выходной, дать тяжелую и грязную работу, «попросить» сделать что-то для себя, скажем, разгрузить кирпич на даче или вскопать огород. В субботу, разумеется. Они согласятся, не требуя платы. Они знают, что, когда пробьют стаканные склянки и позовут их в очередной «заплыв», можно будет рассчитывать на снисхождение.

К тому же в любой момент их можно выгнать. На абсолютно законном основании.

На маленьком асфальтовом заводе таким человеком и был электрик Вовка Иволгин.

Он приехал сюда из другого, далекого, города поступать в здешний институт связи. Сын строгих родителей, он выбрал место учебы подальше от дома, чтобы, наконец, избавиться от тягостной опеки; мамины «где ты был?», «гулять не позже одиннадцати!» достали в десятом классе окончательно. Скандалить Вовка не любил, да и смысла не было, а решил просто сделать ноги. И у него все получилось!

Он поступил в институт, проучился кое-как полтора года. Но… та самая вольница, к которой он стремился, незаметно взяла его в оборот. Он увлекся рок-музыкой, а где музыка — там и водочка, дело известное. Вовка и не заметил, как стал запойным. Из вуза, понятно, выгнали. А люди в серых шинелях только того и ждали.

В армии ему повезло: он попал в полк связи, где получил навыки ремонта электроники. Как военной, так и начальственно-бытовой. Все было хорошо, год, само собой, не пил, но… опять это «но». Как раз накануне присвоения младшего сержанта Вовка с ребятами после отбоя отметили переход в «годки». Все бы ничего, никто не заметил, но Вова по своей натуре хлебнул еще и с утра, вместо зарядки, так что на утреннем построении полк хорошо повеселился.

А рядовой Иволгин, так и оставшись рядовым, провел семь трудных суток на гарнизонной гауптвахте.

После армии приехал домой. Три дня прошли хорошо, а потом… Квартира стала почему-то тесной, к маминым «где ты был?» добавились папины «опять выпивши! когда пойдешь работать?». И всякие «не туда повесил рубашку», «почему твои носки по всей квартире?». И прочее в том же духе.

Конечно, все родители хотят детям добра. Разумеется, они точно знают, что надо их ребенку. И, крепко держа глупое дитё за руку, ведут его твердой походкой прямиком к счастью.

Поэтому Вовка и уехал. В тот город, где институт, — под предлогом восстановления. А на железную дорогу он пошел по одной причине: там сразу давали общежитие. Его поставили электриком на асфальтовый заводик; не все ли равно, куда и кем? Жилье с работой рядом. Правда, до города двадцать километров… Но все равно, да здравствует свобода!

Три двухэтажных деревянных барака, построенных в конце пятидесятых, располагались в шестисотметровом, заросшем березой, тополями и соснами прогале между путевой насыпью и автотрассой. Один служил общежитием. В двух других жили потомки строителей дороги. Здесь же, на этой халявной земле, они строили сарайки из старых шпал, гаражи из строительных обломков, возились со своими развалюшками, сажали картошку, держали кур и устраивали костры из сухих листьев и мусора. Здесь же играли их никому не нужные дети. Жили кошки. Стоял запах костров и свежего навоза.

Тут и обреталась Вовкина свобода. И крепко держала его за горло. Потому что в общежитии могли жить только работники «железки». И немилость директора в один миг могла превратить его в бомжа. Но Вовке повезло с директором.

Александр Степанович в свое время закончил тот самый институт связи, из которого выгнали Вовку, и успел поработать по специальности. Он знал словечки связистов; будучи в хорошем настроении, называл Вовку «коллегой» и болтал с ним о проблемах связи и ее перспективах на заводе. Он уважал Вовку за ум и золотые руки, а запои… ну, что ж, люди есть люди. К тому же директор видел, что в трезвости Вовка работает за двоих. Да и выгонишь одного — придет другой, наверняка, работающий хуже, а пьющий больше. Нет, Вовка мог быть спокоен, во всяком случае, пока Александр Степанович стоял у руля.

Семь лет… Они пролетели как один миг. Какая там вечерняя учеба! Он даже и не пытался. Но теперь, когда подошло к тридцати, он стал задумываться. Ни кола, ни двора. Ни денег, ни жены, ни перспектив. То, что считалось преддверием настоящей, хорошей жизни, и оказалось этой самой жизнью. Только серой и будничной. Без прикрас и иллюзий. Будто бы поезд в ту, настоящую, жизнь ушел, а он так и остался стоять на полустанке. Правда, ему дали комнату. И Сереге тоже. Когда народ побежал на новый завод за большими зарплатами, а им бежать было неохота, комнаты освободились. Это было маленькое счастье. Надрались тогда с Серым на радостях — мама дорогая…

Но… сколько еще он здесь проторчит? Вечернюю учебу не осилить, ясен перец. Забыл уж все начисто. К тому же до города полчаса на автобусе, которого зимой не дождешься, весной дачники валом повалят — не влезешь, а там еще до института, на троллейбусе… Обратно, если к полуночи доберешься — считай, повезло. И так каждый день? Шесть лет? Потом дадут диплом. Ну и что? Диплом не гарантия хорошей жизни. Вот если бы дали квартиру…

И осталось Вовке только мечтать свои мечты. Зато они были прекрасны. И ничто их не омрачало.

Это как дивный сон. Он и она. Да, да, та самая девочка Оля, из их класса, красивая, к которой он так и не решился подойти, а стал провожать ее подружку Надю, потому что жили девочки в одном доме.

Школа давно закончена, ребята разлетелись кто куда, Оля уехала к родственникам на Дальний Восток, и ее следы потерялись в потоке времени.

В Вовкиных мечтах Оля стала его женой. У них родилась дочка, Светка, маленькое кудрявое существо, глазастое, подвижное и любопытное. И был свой дом, небольшой, но кирпичный, выбеленный, с зеленой железной крышей, терраской и маленьким палисадником. Сзади располагались огород и сад, росли яблони, стоял гараж, а в нем — Вовкина красная «копейка». Он всегда хотел именно «копейку», эту простую и надежную машину, с которой повозиться — одно удовольствие, не говоря уж ездить. Он лежал бы под ней, а Светка крутилась бы рядом, присев на корточки, заглядывала под машину и подавала бы ему хромированные головки торцевых ключей, конечно, не те, что нужно. Потом Оля звала бы их обедать. И уж, разумеется, там, в мечтах, он не пил. Совсем. Вот оно, счастье, другого не надо, и по причине недостижимости его у Вовки даже иногда щипало глаза. Если это вдруг накатывало на работе, то приходилось делать вид, что в глаз что-то попало, и вытирать слезы грязной тряпкой, вынутой из кармана спецовки.

Трезвыми вечерами, когда хорошей книги не было, а телевизионное «мыло» уже вызывало тошноту, Вовка лежал на кровати и находился там, в своей мечте. Он копал огород, или возился с машиной, или красил крышу, или играл со Светкой. А то и вез семью в город, на рынок или в театр. В такие минуты ему было хорошо и грустно.

Но сегодня с утра мечты ушли вдаль, уступив место неодолимому натиску реальности. Зарплату вчера дали, а завтра у Серого день рождения. Вовка не пил уже месяц, склянки в его голове звенели стаканным звоном. И слово «водочка» заставляло сглотнуть обильную слюну. Вчера он даже боролся с искушением взять «маленькую», но не взял — кремень! — побоявшись испортить себе и Сереге праздник. Договорились начать сегодня вечером. Они люди свободные (Серега со своей три года как развелся), впереди два выходных, деньги есть, повод железный, водка и продукты закуплены — шик!

Всего-то и надо было дотянуть до вечера. И полдня прошло нормально. Но… снова это «но»!

Когда Вовка в обед пил горячий чай из старенького термоса, кто-то из рабочих сказал:

— Зайди к Степанычу, он тебя спрашивал.

«Чего это я шефу понадобился? Свежих грехов за мной нет, за старые я уже все получил. По работе, вроде, все пучком. Не Дай боже, загрузит на субботу…»

Директор был в духе.

— А, коллега, привет! На-ка, послушай, — директор протянул Вовке телефонную трубку.

В трубке, помимо слабого сигнала станции, слышались громкие шорохи и треск.

— Что скажешь? — Полевка сдохла[27]. В проколе[28]. Она уже давно…

— Правильно, Володя. Сгнила твоя полевочка. Менять надо.

— Почему это моя?

— А чья?

— Она же за территорией!

— Она проходит под нашей «железкой», по нашей земле, нам ее и обслуживать. Телефонисты отвечают только за свой городской кабель. До кросса[29]. Дальше все наше, — директор посмотрел на Вовку, — то есть твое. И ты об этом прекрасно знаешь!

— Что, лезть в прокол? В такую погоду?

Степаныч промолчал. Вова понял, что перегибать палку опасно, тем более в преддверии «заплыва», и быстро сказал:

— Ладно, Александр Степаныч. В понедельник, с утречка…

— Нет, Володя. Завтра. Я договорился с телефонистами на завтра. Они приедут и второй шкаф поставят, с нашей стороны. И «десятку»[30] дадут, сто метров. И разведут[31] сами. Тебе только протащить.

«Все, кранты. Пропал день рождения. Считай, до обеда провозишься, потом туда-сюда-помыться, за стол раньше двух не попадешь. А сегодня так вообще нельзя. Ни граммульки. В прокол с похмелья только дурак полезет. Или самоубийца. Серега, конечно, обидится. И ждать не станет. Воскресенье — козырный день[32], а в понедельник отходняк будет — не встанешь, какая работа. Опять звездюлей получать…»

И он заныл:

— Александр Степаныч, там же верных пятьдесят метров, воды, небось, полно. И холодно уже…

— Шестьдесят, Володя. По проекту — шестьдесят. И холодно. Но надо. Что же теперь, до лета без связи сидеть? Ладно коллега. Я все понимаю, — он весело подмигнул. — «Бросишь веревку»[33] — можешь два дня гулять, понедельник и вторник. За вредность. Но без оплаты. Идет?

Вовка обрадовался:

— Сделаем, Александр Степаныч! Можно идти?

— Завтра в девять. Смотри, чтоб телефонисты не жаловались…

— Да, да, я понял!

Иволгин спустился в цех, закурил.

«Ну, не так уж все плохо. Серый только ждать не будет. Ему-то в понедельник на работу. Ну и хрен с ним. Что я, виноват? Зато оторваться можно будет. Аж до среды… А „десятку“ попробую за полевку протянуть. Может, получится. Хотя вряд ли».

Собирался, как перед выходом в открытый космос. Много надевать нельзя — одежда мешает двигаться. А в тонкой замерзнешь. Вовка надел тонкий чистошерстяной джемпер и приготовил старую болоньевую куртку на молнии, во внутренний карман которой, на всякий случай, положил бокорезы. Долго искал подтяжки. Без подтяжек в трубу нельзя: штаны сползут — яичный отдел отморозишь. А то и ноги запутаются, застрянешь. И никто не поможет. Вообще ничего цепляться не должно. Рукава застегнуть. Карманы зашить. Молнию — до подбородка. Не дай Бог, зацепишься. Труба, она только снаружи гладкая. А внутри — торчащие ржавые «сопли» сварных стыков. Мусор, палки, кости, куски проволоки. Все, что принесла вода. И заднего хода там нету.

«Ну и ничего. Пролезу как-нибудь. Выбирать-то не приходится…»

Прокол выглядел хуже, чем Вовка надеялся. Дождевые воды намыли в него песка, грязи и ила почти до половины. Полевка глубоко ушла в эту смесь. Вытащить ее — нечего и думать.

Вовка обвязал «десятку» вокруг пояса. Не спеша покурил. Потом, шагая по колено в жухлой траве, припорошенной первым снегом, спустился к проколу. Вздохнул и полез в черный зев. Телефонисты подавали кабель. Двое полезли через насыпь, на ту сторону, встречать героя.

Клаустрофобией Вовка не страдал. Но все равно было жутко. Тяжелый воздух, болотно-сортирная вонь, под рукавицами месиво холодной чавкающей грязи. Вязаная шапочка почти касается ржавого железного свода.

Только пополз — и сразу плохая примета. Оскаленный кошачий череп с остатками черной шерсти.

Первые десять метров дались сравнительно легко. Потом стали уставать мышцы спины. И руки. Еще десяток метров одолел с напряжением. Все. Надо отдыхать. Полежал, расслабившись. Но долго тоже нельзя — холодно.

Вовка полез дальше. Теперь стало чувствоваться сопротивление кабеля. И чем дальше, тем больше. Было совсем темно. Телефонисты подбадривали его невнятными криками.

Когда осталось метров двадцать, он испугался. Он совершенно обессилел. Показалось, что не выбраться отсюда никогда. Железный свод давил на психику. Свет в конце трубы казался недостижимо далеким.

«Два отгула. Без оплаты. Сюда бы его, долбаного директора. Два отгула. Благодетель! Без оплаты. Без оплаты», — стучало в голове.

«Пусть найдут длинную палку и подадут мне. Я за нее ухвачусь, и меня вытащат. Вместе с проклятой „веревкой“. Да ладно, разве найдешь двадцатиметровую палку? Надо было заранее приготовить. А, всем всё по х…».

У Вовки кружилась голова, стало подташнивать. «Нехватало только облеваться. Господи, неужели я тут и сгину, в этой говенной трубе?! За что?!»

Вовка героем не был. Но паниковать и орать «мама!» тоже себе не позволил.

Ему показалось, что громче кричат сзади. Голоса встречающих вроде бы отдалялись, хотя должны были приближаться. В трубе все гулом гудит, не разберешь, что и откуда. Вовка полз. Медленно, через силу, но полз. «Два отгула. Без оплаты. Без оплаты, без оплаты», — мозг сам по себе стал накладывать слова на какую-то веселенькую мелодию.

«Два отгула? Я тебе покажу два отгула! Я неделю, слышишь, неделю квасить буду, а потом еще неделю отлеживаться! Сколько ты денег на мне сэкономил? Сколько телефонисты за это запросили? Небось, тыщи три? Хоть бы пообещал рублей двести, зар-р-раза! На пару пузырей! А то — без оплаты! Без оплаты!! Без оплаты!!!»

Злость придала сил. Вовка извивался всем телом в жидкой вонючей грязи. Финиш медленно приближался. Наконец, осталось метров пять.

Странно, но голосов впереди слышно не было. «Куда ребята делись?» — подумал он.

Кабель давно сполз с куртки на бедра, под ремень, на голое тело, и больно тянул за пояс. За одно и то же место. Холодно и больно. Поправить — руки не достают.

«Синяк будет во весь бок. Хрен с ним, лишь бы выбраться. Ух, и нажрусь я сегодня! И завтра тоже!»

Мысль о выпивке подняла настроение. Что бы там ни говорили, а запой мучителен лишь в конце. А в начале — полный кайф. Да и вообще, алкоголизмом болеют с удовольствием.

Конец трубы — вот он, уже рядом. И конец мучениям.

В лицо пахнуло теплом.

«Костер, что ли, развели? Придурки, я же задохнусь! А вроде дыма нет. Нет, греться не буду. Покурю — и домой. Стакан прямо сразу вмажу, с порога, не раздеваясь. Потом в душ. Была бы только горячая вода. Час буду отмываться от этого дерьма. Зубы почищу. Все провоняло. Потом за стол. Серый, небось, уж похмеляется вовсю. А то и отрубился. Да и хрен с ним. Мне бы только до дома добраться… Открою кильку, и с зеленым лучком…»

Вовка сплюнул тягучую слюну, вытянул руки вперед. Сейчас телефонисты вытащат его. Они нормальные ребята, молодцы. Костер вон развели. Но… никто его за руки не тащил.

Вовка ухватился за края трубы, зажмурил глаза от яркого света, из последних сил подтянулся и, извиваясь, вывалился из прокола.

Он лежал, закрыв глаза, и ни о чем не думал. Просто лежал на теплой земле, подставив грязное лицо горячим лучам солнца. Он слышал близкое жужжание пчелы, хлопочущей над цветком.

«Господи, как хорошо. Тепло и хорошо. Погоди. Какие пчелы? Сейчас же конец октября!»

— Мам, смотри, папа пришел, — сказал Светкин голос.

— Он не пришел. Он к нам на брюхе приполз, — это уже Оля. — Вов, хватит валяться, иди, мойся, обед стынет. Пойдем, доча. Папа грязный весь.

«Что значит на брюхе? Приполз! И вообще…»

Вовка открыл глаза. Пошатываясь, встал. И остолбенел.

Лето. Белый домик под зеленой крышей стоит как раз там, где всю жизнь торчал серый барак-общага. Нет и других бараков, и сараек, и гаражей, и куч мусора с непременными курами. Нет здесь и холодной осени.

Зеленая поляна с березами и множеством полевых цветов. Домик, сад и гараж с открытой створкой ворот; виднеется багажник красной «копейки». Толстый кот лежит на крыше терраски, подставив солнцу рыжий пятнистый живот. Сухая грунтовая дорога соединяет дом и автотрассу.

Оля, одетая в простое домашнее платье, идет по тропке к дому. Ее толстая коса достает до талии. Светка, в сарафанчике и сандаликах, с бантиками на голове, приплясывает рядом, держа маму за руку.

Вовка хотел… но язык онемел, он захрипел что-то нечленораздельное, потом овладел собой и забормотал им вслед:

— Я… я завтра… я приду… поймите… так неожиданно… я не могу сейчас… я обещал Сереге… нехорошо получится, человек ждет, я не могу, я приду, приду, обязательно приду…

Оля обернулась. Он увидел ее лицо, такое милое, как тогда, много лет назад, в пору школьной влюбленности. Ее взгляд ничего не выражал. Она сказала равнодушно:

— Как хочешь.

Сказала очень тихо, неслышно, но он понял по движению ее губ. Ему так хотелось выпить, а здесь этого не будет. Никогда.

И вообще, все это только кажется.

Вовка резко повернулся и стал карабкаться на крутую насыпь, по жухлой скользкой траве, к рельсам, на ту сторону, где завод, где осталась реальность. Но проклятый кабель не пускал. Вовка рванул собачку молнии, она оторвалась. Тогда он порвал молнию снизу, дернув полы куртки в разные стороны. Выхватил бокорезы, откусил ненавистную «десятку» и быстро, на четвереньках, взлетел на пути. В лицо ударил ледяной ветер. Завод стоял, где всегда. Сзади кричали и смеялись.

— Вован, ты че? Испугался? Не иначе, в трубе чертей повстречал!

— Да погодите ржать! Может, плохо с ним. Газу надышался. Володь, ты как?

Вовка обернулся. Волшебное видение исчезло. Бараки, сарайки, куры. Все как всегда. И ребята внизу. Телефонисты. И костер.

Он молча спустился, прошел мимо, не говоря ни слова, и побежал в общагу. Быстро!

Первая — коло́м. Вторая — соколо́м. Быстро — в душ!

Когда очнулся Серега, Вовка уже храпел.

С днем рождения!

Пообщаться удалось только в воскресное утро.

Сидели в Серегиной комнате. После второй Вовка расчувствовался и рассказал о своем видении.

— Как тебя, Серый. Я их видел, вот как тебя сейчас. И «копейку» в гараже. Конкретно.

— Володь, ты сколько не пил-то? Месяц? Это она запоздала.

— Кто — она?

— «Белочка» твоя.

— Да брось ты! Я ж трезвый был.

— Пральна, — Серега макнул в соль стрелку зеленого лука и сунул ее в рот, — она по трезвянке и приходит. Обычно на третий день. Или четвертый. У кого как. У меня на четвертый было. Ночью проснулся, а она стоит в комнате. Женщина в белом. Медсестра. Или врач. Вот как тебя видел. И тоже разговаривал. А дверь закрытая была!

— Серега, тут совсем другое. Не так уж я и пью, чтобы «белка» пришла.

— Тоже пральна. Ты вот скажи: это ведь глюк был? Согласен?

— Ну… конечно.

— Вот. А теперь поищем причину. «Белочка», я тебе, друг мой, скажу, у каждого алкаша внутри сидит. Не возражай. Выйдет она или нет — от тебя зависит. Ты, к примеру, бухаешь не так много, чтоб глюки явились. Но тут ты просто вышел из колеи. Нервотрепка — раз. Надышался дряни — два. Испуг и стресс — три. Холод и усталость — четыре. Мало? Психика тоже не железная. Она и отреагировала. Кино тебе показала. Наливай!

Вовка закусил холодной картошкой. Подцепил кильку.

— И что теперь?

— А ничего. Живи, как живешь, — Серега потянулся, — в прокол только больше не лазь. И ни хрена с тобой не будет.

В среду Вовка вышел на работу. После этого случая он стал задумчивым и молчаливым. Часто во время работы внезапно замирал и долго, не мигая, смотрел в одну точку. Часто ошибался, играя в «козла». Потом вообще играть перестал.

«Эх, как же я прокололся…»

Конец ноября оказался суров. Морозы и метели, без оттепелей.

Электрик Иволгин пропал после получки. Сначала никто не волновался: Вовка иной раз «зависал» у друга в городе, никому ничего не сказав. Мобильник купить он так и не собрался. Потом приблудная собака, которую подкармливали обитатели общежития, стала выть у прокола. Тогда и вызвали участкового.

Спасатели долго не могли достать окоченевшее тело из трубы. Одежда вмерзла в ледяную грязь.

Приехали Вовкины родители.

Лейтенант в их присутствии осмотрел комнату и нашел записку:

«Не ищите меня. Я ухожу к жене и дочке. Иволгин».

Милиционер расспросил соседей и сослуживцев. Никто ни о какой семье знать не знал. В документах тоже никто не числился. Лейтенант, убедившись, что криминала нет, ушел. Родители осматривали Вовкины вещи. Ничто не говорило о наличии жены и ребенка.

Ясность внес Серега. Он рассказал о странном Вовкином видении.

— Так что вот так. Это чистая правда. Глюк ему привиделся. Да так его зацепило, что он, видать, и полез туда, вроде к ним.

Вовкин отец дал Серому бутылку коньяку: «Помяните».

В графе «причина смерти» написали: переохлаждение.

Грузовой поезд повез на родину родительскую боль и позор — сына, погибшего по причине пьянства.

Вовку похоронили рядом с его бабушкой, умершей десять лет назад. Провожали родители да четверо школьных товарищей. Все молчали. И шел снег.

К утру на свежем снегу появились женские и детские следы, а среди бумажных венков — два букетика живых ромашек.

Но снег пошел опять и все засыпал.

Елена Первушина

ВРЕМЯ АМОКА

Рассказ

Все тоскует о забытом,

О своем весеннем сне,

Как Пьеретта о разбитом

Золотистом кувшине…

Все осколочки собрала,

Не умела их сложить…

«Если б ты, Алиса, знала,

Как мне скучно, скучно жить!

Я за ужином зеваю,

Забываю есть и пить,

Ты поверишь, забываю

Даже брови подводить…»

А. Ахматова

1

«Сняв дорогой одноместный номер в гостинице „Россия“ и купив там же в вестибюле газету „Реклама-Шанс“, герой-любовник принял душ, выпил чашечку кофе и, удобно развалясь на широкой кровати, стал внимательно просматривать страницы, целиком отданные под частные объявления граждан, мечтающих завести новые знакомства.

Богатый „производственный“ опыт подсказывал ему, какие именно женские имена могут сулить наибольший успех. Например, Вали, Ирины или Катерины могли не иметь не только дорогих вещей, но и собственного жилья. Тогда как поставив на Жанну, Стеллу или Альбину, можно было сорвать изрядный куш. Несмотря на кажущуюся сложность подобного социологического прогноза, его житейская природа необычайно проста. Простые люди предпочитают давать своим детям простые имена. Тогда как люди образованные и обеспеченные, считая себя по большей части натурами незаурядными, хотят, чтобы их любимые чада хоть в чем-то но отличались бы от всех прочих детей».[34]

* * *

Сергей свернул газету и закрыл КПК. Похождения ушлого альфонса-афериста былых времен не увлекали, лишь вызывали вялый интерес. Оказывается, в XXI веке было так мало зон покрытия, что свежую газету можно было скачать только в вестибюле гостиницы. Занятно, но не слишком. Или это «правило имен»… Да он хоть сейчас может назвать десяток исключений. Взять хотя бы его семью. Все суммы и недвижимость, о которых стоит говорить, оформлены на его скучные имя и фамилию — Сергей Смирнов, прошу любить и жаловать. А вот красавица Мелани Джевецкая-Смирнова у нас бесприданница и обязана своим вычурным именем неуемной любви тещи к какому-то заплесневелому роману.

Нет, пора отписываться — «Пятниццо» совсем распоясалась. «Желтая» газета не должна быть скучной — скуки нам хватает и по будням.

А все-таки отдадим должное тещеньке, имя приятное. «Мелани», — произнес он одними губами, и на него тут же пахнуло ароматом кофе с корицей, а ладони почувствовали прикосновение коричневого бархата платья, скрывавшего (но не слишком) теплые нежные груди. «Мелани» — сгрести в охапку, потеребить большими пальцами соски, заглянуть в затуманившиеся глаза…

Сергей тряхнул головой. «Мээээ… лани! — передразнил он сам себя. — За дорогой следи, баран, а то со столбом будешь целоваться». Впрочем, кажется, уже приехали. Он зарулил на пригородную стоянку автообмена, вылез из городского «жучка», захлопнул дверцу и прошелся по площадке, выбирая машину для дальнейшей поездки. Хотелось чего-то простого и строгого, в темных тонах, но как назло все внедорожники на стоянке сегодня были словно с ежегодного суб-фестиваля: красные, оранжевые в зеленую крапинку, розовые с золотыми солнышками. Наконец он выбрал серебристый джип — как наименьшее зло. Дожидаясь, когда работник-синтет заправит машину, Сергей посасывал электрическую сигарету. В это время к стоянке подкатил еще один семейный автомобиль; оттуда выскочила растрепанная мать, высыпали трое детей, потом степенно вышло на длинных паучьих ногах детское кресло с упакованным в нем младенцем. Пока семейство загружалось в тот самый розовый с солнышками внедорожник, синтет отключил кабель от машины Сергея и метнулся ко второму внедорожнику, едва не поскользнулся, но удержал равновесие, и в этот момент Сергей ясно увидел, что никакой он не синтет, а обыкновенный человек: просто низкого роста, со смуглой кожей и монголоидным разрезом глаз. Это куртка с логотипом «Ген-Симс» ввела в заблуждение. Обыкновенная, кстати, куртка, не форменная. В первом попавшемся супермаркете такую не купишь, но в специализированных магазинах, где продаются «фантики для субов», запросто.

Сергей выжал сцепление и вырулил со стоянки, фыркая, как тюлень. Ай, молодца, автообменщики! И живую рекламу себе соорудили — нам, мол, для наших клиентов даже синтета купить не жалко, и денег не потратили, и не подкопаешься. Никто не запретит низкорослому смуглокожему монголоиду носить куртку из суб-магазина с логотипом «Ген-Симс». Даже принадлежать к субкультуре псевдо-синтетов никто не запретит. (Какой он, кстати, национальности, интересно? Не похоже, что он специально менял внешность, — такое простому заправщику не по карману.) А то, что куртка в сочетании с ростом и внешностью у любого обывателя намертво ассоциируется с синтетом, так в этом автообменщики не виноваты. Тем более, настоящий синтет может выглядеть вообще как угодно. Для общественного сознания «казаться» всегда важнее, чем «быть». А «казаться» — это значит «совпадать с ментальным образом», но отнюдь не с реальностью. Как там было сказано в законах Мэрфи: «Не важно, если что-то не получается, — возможно, это неплохо смотрится со стороны». Хм, а мысль-то не праздная. И, пожалуй, имеет самое непосредственное отношение к «Микромату».

Название, конечно, следует другое придумать. Хотя «Микромат» уже прижился на фирме, у потребителя вызовет не самые лучшие ассоциации. Впрочем, что их не вызовет? Потребитель у нас на это ушлый. Ладно, я отвлекся, а мысль была стоящая. Только какая? «Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть». Что в нашем случае обозначает: лучше выглядеть программой, а быть… чем? Стандартным диалоговым обучением. Человек — человек. То есть родитель — ребенок. «Микромат», как следует из его названия, должен обучать малышей математике. То есть заменить учителя. И вроде бы это несложно, потому что математические алгоритмы формализуемы, а эмуляторы ИИ уже столь совершенны, что легко подстраиваются и под трехлетний интеллект. Проблема, как обычно, в клиенте. Если программа не насыщена в достаточной степени (то есть «до фига и выше») динамикой и спецэффектами, детки теряют к ней интерес. А если насыщена — детки впадают в транс и начинают действовать методом немецкого ученого Тыка. А самые продвинутые качают из сети коды взлома и начинают просматривать ролики, обходя задания. Что тоже достижение — но не совсем то, за которое готовы платить родители.

ОК, ну так и что мы придумали? Что программа должна только казаться самодостаточной, а на самом деле побуждать к диалогу не только детей, но и родителей. Как? Ну, например, будет периодически заводить детей в тупик или подвисать, что потребует участия взрослого. Нет, это слишком грубо. А если так: она будет демонстрировать преимущества человеческого интеллекта перед машинным. То есть периодически давать задачи не на механическое выполнение тех или иных действий, а на комбинаторику, на инсайд. Головоломки. Не слишком сложные, конечно, а такие, которые взрослый решает с полпинка, — ну, это методисты разберутся. И здесь мы представим родителям возможность победить машину на глазах у чада. Нужно только, чтобы подобные экзерсисы занимали не более пяти-семи минут, и еще предусмотреть возможность дистанционного доступа — все равно ведь редкий родитель не геймит параллельно с работой, а так мы предоставим ему возможность обучать подрастающее поколение и, это… стой… «передавать им индивидуальные паттерны поведения в сложных условиях». Как-то так нужно сформулировать… Хм, неплохо. Хоть рынок программобеспечения для детей у нас перенасыщен, мне удалось найти новое направление. Пахнет премией! Да хрен ли?! Прибылью пахнет, что гораздо приятнее…

Всю дорогу до дома он так и этак вертел эту мысль, изжевал мундштук электросигареты до пластмассовой крошки, долго плевался, но, уже заглушив мотор, еще посидел минут пять в гараже, укладывая свою идею в чеканные формулировки бизнес-предложения.

Но даже после этого его не отпустило до конца, и, обнимая Мелли, Сергей был еще рассеян и отстранен, однако знакомый запах корицы мгновенно переключил его из гештальта «креативный менеджер» на гештальт «любящий муж», и поцелуй, последовавший за объятием, вышел образцово-страстным, так что Мелли даже задохнулась.

Ужин сегодня был в японском стиле: салат из водорослей, пряный суп из морепродуктов и стеклянная лапша со свининой в спайси-соусе. Отличная еда — много витаминов, фосфора и магния для мозгов и мясо для настоящего мужчины. Мелли с удовольствием следила за тем, как он ест.

— Тебе нравится, милый?

— Да. Это новый ресторан?

— Совсем новый. Даже новая сеть — «Мурасаки». Они начали открываться две недели назад, я как раз сегодня прочитала в сети и решила попробовать.

— Отлично. Ближайшие полгода можно спокойно у них заказывать, пока они набирают клиентуру. Потом начнут экономить, и мы их пошлем…

— Конечно…

«Ты спроси ее, когда она последний раз сама что-то готовила? — зазвучал в ушах Сергея ехидный голос мамы. — Хоть картошку почистила? Хорошие жены мужей домашненьким балуют…»

Сергей откинулся в кресле и залюбовался Мелли, изящно сидящей на кушетке. Проследил взглядом плавный изгиб полноватой голени, уходивший в чувственный полумрак под подол платья, линию бедра, мягкую округлость животика и грудь, слегка приподнимающуюся вслед за движением руки, державшей палочки. Нет, мамочка, ты не права. Может быть, ты и была всю жизнь кухаркой и домработницей при папе, но мне кухарка и домработница не нужна. И Мелли проявляет не меньше заботы обо мне, когда выбирает рестораны, в которых заказывает еду. И кроме того, мамочка, тебе никогда не понять, какая это роскошь — праздная женщина. Женщина, тело которой полностью расслаблено, а голова свободна от забот. Какой это деликатес, какой десерт… Право, если бы Мелли чистила картошку или мыла полы, она не была бы и вполовину такой желанной.

Он поцеловал прохладное запястье жены, одновременно едва заметно лаская пальцами ее теплую и чуть потную ладошку, и задумался, чего ему сейчас больше хочется: подняться с женой в спальню или пойти в кабинет, записать пришедшие по дороге мысли. И с удивлением обнаружил — что в кабинет. Хотя, если подумать, логично — незаписанная идея будет постоянно отвлекать, а предвкушение любовных наслаждений само по себе наслаждение. Итак, сначала удовлетворим потребности духа, а потом — тела.

— Сережа!

— Ну что? — он обернулся, не считая нужным скрыть недовольную гримасу.

Ну ведь ясно же сказал: «Мне надо еще поработать». Или не сказал? Ну даже если не сказал, можно сообразить, что если муж идет в кабинет, лучше его не трогать. Никого уважения к чужому сосредоточению!

— Я сегодня с Люсей разговаривала…

О, только не это! Сейчас начнет рассказывать, с кем Люся порвала, с кем порвала, но не совсем, а с кем совсем, но не порвала. Да еще будет спрашивать его мнения! Ну на хрен нужна такая подруга, после трехчасовой болтовни с которой жена еще и к мужу с глупостями пристает?

— Она записалась на программу в «Бьюти-клуб» и пригласила меня тоже. Знаешь, они не только дают примерить несколько имидж-моделей, но и включают психологическую релаксацию… и еще какую-то психодраму. Представляешь, как интересно?

— В самом деле?

Мелани не заметила иронии.

— Конечно. Мы же пойдем на рождественскую вечеринку в «Аматор»?

— И?

— И представляешь, как я всех там поражу?

— До Рождества еще три месяца.

— Вот именно. Как раз будет время, чтобы подготовиться.

— Ну ладно, иди. От меня что требуется?

— Ты не мог бы сделать перевод в этом месяце чуть пораньше… Они требуют предоплату…

— Сделаю в понедельник. Это все? Тогда, прости, мне нужно работать.

Мелли закрыла дверь, а Сергей еще долго раздраженно фыркал. Ну никакого такта! Деньги ей подавай, вот тут, немедленно! А то, что эти деньги еще нужно заработать, а работать в такой обстановке просто невозможно, нашим куриным мозгам не сообразить? И нечего смотреть на меня глазами кролика, сударыня!

Впрочем, за работой он быстро утешился и забыл об этом маленьким инциденте. Тем более что ночью Мелли была, как обычно, выше всяких похвал.

2

— Пляши! Только что прошел платеж от Джевецкой!

— Трам-парам-парам-пам-пам! Нет, в самом деле отлично. Начинаем.

3

— Здравствуйте, дамы, очень рад видеть вас у нас в гостях. Я ваш имидж-консультант, меня зовут Виктор, — молодой человек отточенным жестом указал на бедж, прикрепленный к карману белого халата. — Присаживайтесь, пожалуйста. По бокалу шампанского, чтобы снять напряжение? В нашей с вами работе напряжение совершенно недопустимо. Вы должны доверять мне, как я доверяю вам. Я верю, что в каждой из вас, как цветок в бутоне, заключена королева красоты и обаяния, и вы тоже должны поверить в это. И также вы должны поверить в то, что я способен помочь бутону раскрыться, показать вашу внутреннюю красоту и вам самим, и всему миру? Скажите, вы мне верите?

Люся энергично закивала, словно отличница, у которой спрашивают, любит ли она математику. Мелани задумчиво улыбнулась и тоже кивнула.

— Великолепно! Итак, главное у нас есть — ваша вера в себя! Теперь о том, что мы можем предложить вам. Наша программа состоит из трех больших этапов. Во-первых, к вашим услугам консультации косметолога и диетолога, а также все процедуры нашего салона красоты: глубокий пилинг, подводный и вихревой души, жемчужные ванны, уникальные виды морских обертываний и прекрасные массажные техники, аппаратные методы борьбы с целлюлитом и старением кожи. Наши специалисты по уходу за телом смогут подобрать для вас индивидуальный курс процедур, которые помогут вам всегда быть в тонусе и выглядеть свежо и подтянуто… Далее мы приступаем к имидж-моделированию. Благодаря самым современным техникам клеточного программирования мы можем менять вам цвет кожи и глаз, цвет и фактуру волос, моделировать фигуру, наносить временные татуировки, в том числе флюоресцирующие и динамические. Все изменения легко обратимы, в этом вы сами убедитесь. Разрешите представить вам мою ассистентку Алису.

Виктор позвонил в изящный посеребренный колокольчик, висевший на стене, и в дверях салона появилась хрупкая рыжеволосая девушка.

— У Алисы большая проблема — ей трудно загорать, ее кожа покрывается ожогами при малейшем контакте с солнечными лучами, — пояснил Виктор.

Алиса безмятежно улыбалась, всем своим видом показывая, что проблема на так уж велика и неразрешима.

— Но мы можем ей помочь! — поддержал девушку Виктор. — Попросим нашего косметолога Мария Семеновну сделать что-нибудь для Алисы?

— Да, да! Просим-просим! — засуетилась Люся, которая хоть и не была белокожей, но все же регулярно засыпала на пляже и просыпалась, вполне готовая сыграть заглавную роль в фильме «Покахонтас».

Снова прозвучал звон колокольчика, и на этот раз из дверей вышла пожилая женщина в белом халате. Ласково улыбнувшись женщинам, она обратилась к Алисе:

— Ну пойдем, доченька.

Они ушли за ширму. Впрочем, Мария Семеновна тут же включила прожектор, так что Мелани и Людмила могли теперь наблюдать театр теней. Алиса скинула халатик и осталась, судя по силуэту, в чем мать родила. Она встала, как физкультурница на плакате — ноги врозь, руки в стороны, а Мария Ивановна принялась опрыскивать девушку чем-то, больше всего напоминавшим репеллент от комаров.

— Сейчас Мария Семеновна обрабатывает Алису биологически активной жидкостью, содержащей взвесь генов, продуцирующих меланин — пигмент, отвечающий за окраску кожи, — объяснял Виктор. — Жидкости нужно около трех минут, чтобы впитаться. Затем нужно подождать немного, пока гены встроятся в клетки кожи, и проявить нашу фотопленку, в кавычках, под обычной лампой солярия. А пока Алиса готовится к преображению, прошу вас, дамы, вас ждут глубокий пилинг и тайский массаж…

4

— Ой! Ой, мамочки! — стонала Люся, без сил распростершись на массажном столе. — Ой, умираю! Ой, вот тут еще, пожаааалуйста, ну еще капельку! Ааааааааа!

Мелани молчала, и только затаенная в уголках губ улыбка подтверждала, что она тоже получает удовольствие.

Наконец мускулистая тайка в последний раз провела по спине Мелани ладонями, накинула на нее полотенце и, поклонившись, покинула комнату. Люська за ширмой продолжала стонать — видимо, ей удалось уговорить свою массажистку на «еще капельку».

Мелани попыталась встать, но у нее неожиданно закружилась голова, и ей пришлось схватиться за массажный стол, чтобы не упасть.

— Осторожнее, пожалуйста, — раздался рядом мелодичный голос. — Первый сеанс массажа может быть очень утомительным. Позвольте, я принесу вам фиточай, он восстанавливает силы.

Мелани не отвечала — она не могла оторвать глаз от лица вошедшей. Перед ней стояла смуглая и темноволосая латиноамериканка с ярко-зелеными ирландскими глазами.

Алиса улыбнулась, сняла с подноса чашку с чаем, поставила ее на откидной столик, прикрепленный к массажному столу, и исчезла за ширмой, откуда немедленно донесся вопль Люси:

— Твою мать! Мулатка-шоколадка! Виталя на такое точно заведется!

Алису они в это день встретили еще раз: она подала им пальто, когда они уходили, умученные процедурами до полного блаженства. Девушка — снова как по мановению волшебной палочки ставшая белокожей рыжулей — лукаво улыбнулась подругам.

— Точно, заведется! — пришла к выводу Люся. — В следующий раз обязательно попробую!

5

— Ну как там наша Мелани? Идет на контакт?

— Не поймешь ее. Глядит, словно корова, только жвачку не жует. Мы не ошиблись?

— Думаю, нет. Как правило, это защитная реакция — личность не в силах выдержать постоянного давления, погружается в спячку. Зато когда такие спящие красавицы просыпаются — это что-то! Поэтому пока создаем атмосферу принятия и безопасности — как в животе у матери. Когда она ослабит свои защиты, двинемся дальше.

— Ну не знаю… Мне больше вторая нравится.

— Для себя? Ну так и забирай.

— Да что вы, Елена Владимировна?!

— Что слышал. Хочешь подкатиться к Людмиле — подкатывайся. Глядишь, она по знакомству еще кого-нибудь приведет, больше от нее все равно никакого толка. А Мелани не трогай. Поверь моему опыту, она перспективная девочка.

6

О третьем этапе имидж-программы Виктор заговорил только через три недели — когда девушки уже освоились в бьюти-салоне и начали первые робкие эксперименты с внешностью. Точнее, заговорил не сам, а представил еще одного сотрудника салона — специалиста по психодраме Елену — больше всего напоминающую классическую «училку» в прямой юбке, роговых очках и с узлом волос на затылке.

— Вы уже знаете, — сказала Елена, — что мы обладаем практически безграничными возможностями по смене внешности. Также наши сотрудники — специалисты по сценическому движению и медицинской кинезиологии — могут отработать с вами новую пластику, научить вас движениям, подходящим для вашего нового образа. Но все это не изменит вас — вы останетесь теми же людьми, с прежними страхами, проблемами и ограничениями. Мы же предлагаем вам способ радикальной гармонизации сознания, который будет, как и все процедуры, абсолютно безопасен и безболезнен. С помощью пакета компьютерных программ мы моделируем ключевые ситуации из вашего прошлого, и вы можете попробовать другие сценарии поведения. Вам все ясно?

Женщины недоуменно молчали.

— Ну что ж, думаю, все станет еще яснее, когда мы перейдем от теории к практике. Вы, Людмила, пройдите с Виктором, а вас, Мелани, попрошу следовать за мной.

— Я совсем не разбираюсь в компьютерных играх, — сказала Мелли, послушно опускаясь в кресло перед монитором.

— А вам это и не потребуется, — Елена ободряюще ей улыбнулась. — Просто попробуйте вспомнить какой-то эпизод из своей жизни, когда вы остались неудовлетворенной.

— Кто вам сказал? — удивилась Мелани. — Я… мы… вовсе не…

— О, нет-нет, простите я неточно выразилась, — на этот раз Елена сумела удержаться от улыбки, за что Мелани была ей благодарна. — Я имела в виду: эпизод, когда вы предпочли бы, чтобы события развивались по-другому. Например, родители не купили вам котенка, а вам бы хотелось, чтобы купили.

— Да, только не котенка, а морских свинок… Люся подарила мне их на день рождения, когда мне было восемь… Глашу и Шустрика… А отец закричал, что он у себя в доме не станет держать крыс, и велел мне отнести их обратно в зоомагазин… а… простите, я… это глупо…

— Ну что вы… мы обязательно проиграем этот эпизод. Просто лучше начать с чего-нибудь менее травматичного. Какие-нибудь небольшие разногласия, когда вам не удалось настоять на своем. Можно тоже из детства, но когда вы были постарше и ситуация была менее болезненной.

— Тогда… может быть, как мы с мамой выбирали платье для выпускного?

— Отличная идея. Вот смотрите, у нас здесь есть шаблоны: кафе, парк, зоопарк, квартира… ага, вот магазин. Выбираем магазин одежды.

На экране компьютера появились стойка с платьями и чуть в стороне касса с кассиром.

— Теперь выберите персонажей. Их было двое, как я понимаю. Вы и мама?

Мелани кивнула. Елена вывела на экран два абстрактных женских силуэта.

— Может быть, в сцене участвовал еще кто-то: продавец, другие покупатели, ваш отец?

— Нет, — Мелани покачала головой.

— Хорошо. Тогда все просто. Сколько вам было лет?

— Семнадцать.

— А вашей маме?

— Тридцать восемь.

— Отлично. Видите, когда мы щелкаем по силуэтам правой кнопкой мышки, появляется меню «параметры». Мы можем ввести сюда возраст, приблизительный рост, вес, телосложение. Дальше переходим в меню «внешность» и выбираем цвет волос, прическу, одежду, косметику. Точно так же, как мы подбирали имидж-модели для вас и Людмилы. Попробуйте сделать это сами.

Мелани сначала неуверенно, затем с возрастающим энтузиазмом принялась тыкать во всплывающие кнопки меню. Вскоре на экране можно было увидеть угловатую девочку-подростка и моложавую сильно накрашенную женщину «в возрасте кризиса среднего возраста».

— Вы отлично справляетесь, Мелани, — похвалила «училка». — Мы можем приступать к формированию диалога.

— Извините, — Мелани впервые подняла не нее глаза. — А можно смоделировать платья? Ну те, о которых мы спорили?

— Конечно. Отличная идея. Тыкайте по вешалке правой кнопкой мыши — вывалится меню.

На вешалке появились два платья — классический костюм с белой блузкой и ярко-зеленое, бархатное, с глубоким декольте.

— Дайте угадаю, вы выбрали это, — аккуратный ноготок Елены, покрытый бесцветным лаком, ткнулся в зеленый бархат.

Мелани смущенно улыбнулась, но ничего не ответила.

— Хорошо. Я покажу вам, как работать с диалогом. Наводите курсор на фигуру и нажимаете левую кнопку мыши. Видите, над головой персонажа появилось облачко, как в комиксах. Теперь введите туда фразу. Например: «Я советую тебе выбрать костюм, Мелани».

— Она сказала: «На твоем месте…» — пролепетала девушка.

— Отлично. Значит, вводим: «На твоем месте я выбрала бы костюм, Мелани», — и Елена застучала по клавишам. — Дальше у второго персонажа появляется несколько ответных реплик: «Хорошо, мама», «Ни в коем случае, мама», «Извини, мама, но мне больше нравится платье». Если вы хотите добавить что-то свое, то эта возможность предусмотрена — вот здесь оставлено свободное «облачко». Какой вариант вы выбрали в реальности?

Мелани ткнула курсором в «Хорошо, мама».

— А какой хотели бы попробовать сегодня?

Мелани задумалась, потом нерешительно перевела курсор на «Извини, мама…».

— О’кей, нажимайте.

Мелани нажала. Из нарисованной мамы тут же выскочили три фразы: «Хорошо, дочка, это твой праздник», «Что за глупая идея!» и «Ты хорошо подумала?» плюс свободное «облачко».

Мелани, не дожидаясь подсказок, ткнула в «Ты хорошо подумала?».

Мелани-на-экране выдала: «Да, оно мне нравится», «А что с ним не так?» и «Извини, мама, теперь я вижу, что ты была права».

Мелани-перед-компьютером ткнула в «А что с ним не так?».

Мама-на-экране предположила: «Оно мне не нравится», «Оно слишком дорогое», «Оно слишком дешевое», «А ты сама не догадываешься?».

Мелани задумалась, потом впечатала в свободное облачко: «Подумай, как ты будешь выглядеть?».

Компьютер выдал: «Да, извини мама, ты была права», «Все наши девочки будут в таких платьях» и «Мне это нравится».

Мелани выбрала «Мне это нравится» и, не читая предложенных компьютером вариантов, напечатала следующую мамину реплику: «Нравится сверкать грудью, как шлюхе? На тебя же все будут смотреть». И, снова не читая шаблонов, ответила: «Они не смотрели на меня двенадцать лет, так пусть посмотрят на выпускном».

Щеки Мелани раскраснелись. Она, сама того не замечая, вскинула голову так, что стали видны пульсирующие сосуды на шее, и прижала ладонь к груди.

Елена мягко коснулась ее плеча:

— Думаю, на сегодня достаточно. Я слышу, Людмила тоже закончила. В следующий раз вы сможете проложить этот диалог или выбрать какую-то другую проблемную ситуацию.

— Ну что, Мелка? — Люся была возбуждена и тараторила без умолку. — Удалось начать новую жизнь? И как оно?

— Было интересно, — с мягкой ускользающей улыбкой ответила Мелани. — А ты довольна?

— Ой, ты не представляешь! — Люся взяла подругу под руку. — Я сегодня попробовала так, как будто бы я не ушла тогда от Вадика к Виталику, а подождала еще полгода и ушла к Вовику.

— И что получилось? — поинтересовалась Мелани.

— Ой, ты не представляешь! — Люся вздохнула — Опять все тоже самое…

7

Ноябрь Сергей помнил плохо. Идея привилась и пошла и, как всегда на начальном этапе работы, приносила больше головной боли, чем удовлетворения. Ознакомившись с бизнес-проектом, один из самых солидных заказчиков фирмы — «Оппортьюнити», крупное агентство по детскому рекрутингу — потребовал, чтобы время совместной работы детей с родителями фиксировалось в программе и чтобы эти данные были доступны по запросу.

— У нас лонгитюдные проекты, — объяснял представитель фирмы. — Так называемые «долгие деньги». Мы выбираем перспективных детей, вкладываемся в их образование и потом долго ждем, когда они начнут отдавать долги и приносить доход. Разумеется, наш основной материал находится в нижней страте среднего класса и еще ниже. Однако, по расчетам наших аналитиков, скорость окупаемости и предполагаемый доход зависят не только от врожденных способностей материала, но и от того, насколько родители заинтересованы в карьере ребенка. Поэтому мы перед заключением контракта обязательно подвергаем родителей тестированию. Однако это субъективный метод. На словах все ради своей кровиночки готовы разбиться в лепешку, а на деле — пальцем о палец не ударят. А с вашей помощью мы сможем оценивать участие родителей объективно. Более того, мы сможем стимулировать наиболее активных, а со злостными бездельниками будем разрывать контракт, либо при высоком потенциале ребенка назначать дополнительное педагогическое сопровождение, либо даже изымать ребенка из семьи, где его развитию не уделяется достаточно внимания, и помещать его в интеллектуально обогащенную среду.

Проблема имела простейшее техническое решение, но очень сложное юридическое. Речь как-никак шла о контроле за личной жизнью. В одном очень узком аспекте и о количественном, а не о качественном контроле, но тем не менее. Сергей дневал и ночевал в юридическом отделе, научился сыпать терминами не хуже любого адвоката из сериала, но только к концу ноября они сумели сформулировать пункт в пользовательском договоре, согласно которому пользователь разрешал фирме периодически снимать данные о работе программы со своего компьютера «с целью совершенствования работы программного обеспечения и техподдержки». Обязательство фирмы предоставлять свои базы данных по требованию государственных служб было подписано давным-давно, и агентство в свою очередь давно заключило соглашение с социальными службами о том, что те будут представлять по запросу информацию о семьях, с которыми у агентства заключен рекрутинговый договор. Таким образом через третьи руки агентство получало возможность следить за участием родителей в обучении ребенка.

Занятый и, что греха таить, по-настоящему увлеченный решением этой непростой задачи, Сергей не слишком-то вникал в развлечения Мелани: только радовался, что жена при деле и не скучает. Имидж-программа «Бьюти-клуба» и в самом деле шла ей на пользу: она посвежела, все время радовала глаз то новой прической, то новым оттенком волос и кожи, а главное — перестала приставать с глупыми вопросами и задушевными разговорами. Сергей в который раз убедился в гениальности принципа делегирования полномочий — с тех пор как жена начала изливать душу имидж-консультанту, муж мог вздохнуть свободно и сосредоточиться на работе. А ради своего душевного спокойствия и рабочего настроения никаких денег не жалко! Хотя цены у этих консультантов, прямо скажем, не детские.

8

— «Убери эту гадость из моего дома! Немедленно!»

— «Дочка, ты же знаешь, что папа не любит грызунов».

— «Но, папа, это ведь подарок».

— «Это мерзкие, гадкие крысы! А твоя Люська — идиотка, если дарит такие идиотские подарки!»

— «Она дарит мне то, что я хочу. В отличие от вас».

— «Все! Я не буду больше разговаривать с тобой!»

— «Отлично! Тогда я буду разговаривать с Глашей и Шустриком».

Мелани щелкнула два раза по изображению отца, и он исчез с экрана. Мелани навела курсор на мать и, подумав, написала:

— «Понимаешь, дочка, папа действительно боится крыс. Он в детстве жил в лагере беженцев — помнишь, он тебе рассказывал? — и…»

— «Но это же не крысы, а морские свинки. У них даже хвостов нет».

— «Да, но ему все равно страшно. И он не хочет показать свою слабость, а потому кричит на тебя».

— «Но мне нужно какое-то животное в доме. Мне нужно…» — Мелани замерла на мгновение, а потом застучала по клавиатуре, не обращая внимания на выступившие на глазах слезы. — «Мне нужно, чтобы меня любили, мама. Чтобы для кого-то я была самой главной в жизни. Собаку вы не хотите — говорите, что дорого. На кошек у тебя аллергия. А я… мне так одиноко».

— «Милая моя, — щелчком клавиши девушка заставила нарисованную маму обнять нарисованную Мелани, — кажется, я знаю, что нам делать. Давай отнесем свинок в школьный зооуголок, а потом поедем на птичий рынок и купим тебе собаку. Только помни — ухаживать за ней будешь ты сама».

Настоящая Мелани всхлипнула и, отведя на секунду глаза от монитора, с удивлением обнаружила на столике рядом с клавиатурой стакан воды и пачку бумажных салфеток.

Елена осторожно заглянула в кабинет психодрамы, потом тихо прикрыла дверь и повернулась к косметологу:

— Марья Семеновна, приготовьтесь. У нас сегодня будут красные глаза.

— А то будто я не знаю, что после третьего сеанса у всех красные глаза, — проворчала под нос Мария Семеновна.

9

— Елена Владимировна, вы видели запись сегодняшнего сеанса?

— Нет, а что там?

— Смотрите, я принес распечатку.

— Ого, Мелани уже спорит со своим мужем.

— Да, удивительный прогресс. Оказывается, из-за него она так и не получила диплом. Этот козел назначил репетицию свадьбы именно на тот день, когда у нее была защита, и отказывался перенести, ссылаясь на то, что очень занят. Вот смотрите, здесь он ей говорит: «Мне не нужна жена с дипломом. Мне нужна нормальная женщина без всяких дурацких фантазий». А она: «Тогда, может, тебе поискать ее где-нибудь в другом месте?».

— А что я тебе говорила?

— Снимаю шляпу. Я, как всегда, недооценил женщин.

10

Мелани исчезла. Сергей забеспокоился не сразу. Он вернулся домой с важных переговоров — обсуждали возможность перевода «Микромата» на английский язык и одновременной презентации программы в России и Америке. На столе в кухне он обнаружил записку: «Ужин в микроволновке. Вернусь поздно. М.». Недовольно скривился, но тут же перевернул бумажку и прочитал постскриптум: «Решили прошвырнуться с Люськой по магазинам». И тут же успокоился. Ну одно слово — бабы (бабцы, как выражается шеф), что ты с ними сделаешь? Разогрел «pasta alla puttanesca» (если верить надписи на коробке), наплескал себе коньяка и врубил для расслабона триллер покровавее. И заснул, как младенец, под крики расчленяемых бензопилой бабцов.

Проснулся с мерзким вкусом во рту и в плохом настроении. Пошел в спальню и увидел, что постель не тронута. Первые несколько секунд он испытывал кристально-чистый абсолютный ужас. Пришел в себя, уже набирая телефон полиции. Ему ответили именно то, что он так часто слышал в триллерах: что принять заявление смогут только через три дня, что, скорее всего, его жена просто задержалась и чтобы он попытался связаться с ней. От ассоциаций у него засосало под ложечкой, потом он хлопнул себя по лбу и принялся набирать мобильный Мели. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Люся? Слава богу, ответила.

— Люся, дай трубку Мелли, пожалуйста.

— Какой Мелли? Ты очумел?

— Разве она не с тобой?

— Мы с ней уже неделю не виделись. Слушай, что…

Сергей бросил трубку.

Потом позвонил на работу, сказал, что простыл и берет сегодня день за свой счет. Шеф охотно пошел ему навстречу — он был доволен результатами вчерашних переговоров, да к тому же послезавтра должны были начаться рождественские каникулы.

Так, что дальше? Идти искать Мелани? Куда? Звонить? Кому? Друзьям Мелани? Но у нее нет друзей, кроме Людмилы. Родителям? И что им сказать? Что их дочь ушла из дома? Ушла от него? Он все-таки позвонил — в «Бьюти-клуб». Сказал, что жена просила узнать, на какое число она записана — она-де потеряла наладонник. Узнал, что записи не было. Прошелся по комнатам, впервые обратив внимание, что кое-каких вещей не хватает. Пропала часть одежды Мелли, ее косметика и украшения, зубная щетка, документы и, разумеется, карточка, на которую он как раз два дня назад перевел ежемесячное содержание Мели и деньги на хозяйство. Понял, что в полицию обращаться бесполезно — заявление они не примут.

Остаток дня он провел, сидя в кресле, тыкая время от времени в клавишу мобильника и слушая бесконечные: «Аппарат абонента выключен»…

11

— Звонил муж Джевецкой. Спрашивал, не было ли у нее записи на сегодня.

— Ого, девочка прогрессирует на глазах.

— Думаете?

— А ты как думаешь?

12

— Здравствуйте, Сергей Иванович. Ну как самочувствие?

— Здравствуйте, Светлана Игоревна. Все помаленьку. Уже совсем здоров.

— Шеф просил узнать, будете ли вы на рождественской вечеринке в «Аматоре»? Вы же герой месяца, вас все ждут.

— Обязательно буду, Светочка. Обязательно.

13

В самом деле — как он мог забыть про «Аматор»?! Мелли же говорила: «Представляешь, как я их там всех поражу!». Нет, она точно явится туда, коза драная. Точно заявится, дура набитая, жопой покрутить они все охочи — ни за что шанса не упустят. Тут он ее за жопу-то и ухватит. Сергей налил себе еще коньяка — для бодрости, и…

…и когда он открыл глаза, за окном уже было темно. Вот ведь блин! Проспал! Проспал, как школьник. Ну ничего, вечеринка только началась, он еще успеет. Только надо поторопиться.

На улице зарядил дождь. Сергей гнал по шоссе, огни вдоль дороги то сливались в единую ленту, то закручивались в спирали, то, отражаясь в мокром асфальте, превращались в калейдоскоп. Тем не менее, ему хватило ума сбросить скорость до разрешенной, едва он въехал в зону видимости поста дорожной полиции. Нам не нужны лишние сложности, ничто не должно отвлекать его от поисков заблудшей жены. В полиции не захотели помогать ему? И не надо! Настоящий мужчина должен все делать сам.

— Черный джип с-378, остановитесь у обочины и приготовьтесь предъявить документы. Вы нарушаете габаритный режим. Повторяю: черный джип с-378….

Черт! Черт! Черт! Это про него. Он забыл, что в город разрешено въезжать только «жукам». Проклятье! Забыл заехать на стоянку автообмена. Вот идиот! Сейчас этот идиот-патрульный подойдет к нему, захочет проверить документы, а потом — тест на алкоголь. Проклятье! Сматываемся!

Сергей принялся выкручивать руль, разворачиваясь через сплошную, и чертов громокоговоритель взревел:

— Черный джип с-378! Немедленно припаркуйтесь у обочины!

Сергей выскочил из машины и бросился бежать.

К счастью, стоянок автообмена на городском периметре было понатыкано, как грибов после дождя, — так что Сергей почти не промок, пока добирался до места. Почти. Всего-то несколько грязных следов на полу. Но мальчишка-дежурный так скривился, будто участвовал в рекламе моющих средств. Педик проклятый! Сергей демонстративно повернулся к нему спиной и направился к ближайшему «жуку». Сунул руку в карман и понял, что универсальный ключ остался в джипе. Проклятье! Теперь придется идти на поклон к вонючему педику.

— Простите, я забыл свой универсальный ключ. Я — член автоклуба «Выбор». Не могли бы вы пробить мой номер по базе данных и выдать мне машину?

— Вашу клубную карточку, пожалуйста!

Черт! Карточка осталась в барсетке, а барсетка в бардачке.

— Боюсь, я ее тоже забыл. Но я помню свой код и пароль.

— Извините, но этого недостаточно. Хотите, я вызову вам такси?

— Валяйте.

— Тогда прошу: присядьте и подождите. Здесь есть бесплатные журналы и телевизор. Могу также предложить кофе и бутерброды.

Сергея сейчас интересовало только одно — большое табло электронных часов над телевизором. Когда часы отсчитали десять минут, он вернулся к стойке:

— Где мое такси?

— Простите, машина выехала, но на улицах пробки. Ожидание продлится около получаса.

— Проклятье!

Перегнуться через стойку, схватить вонючего педика за его вонючий пидорский галстук… Нет, нельзя. Вся его злость сегодня принадлежит Мелли. Он должен не расплескать ни капли.

— Простите, но…

— Забудь! Я ухожу.

Какой огромный город… Сколько часов он уже идет? Дождь перестал. На улицу высыпали парочки: гуляют, обжимаются у всех на виду. Мерзость! Спокойно. Если ты врежешь сейчас этому чмырю, тебя заберут в полицию, и ты никогда не увидишь Мели. Эта коза будет трясти своей задницей у всех на виду, а ты ничего не сможешь сделать. Держись, Сережа, ты же советский человек! Тьфу, пропасть, откуда это?

Клуб «Аматор». Тяжелые дубовые двери. Высокая мраморная лестница. Ну почему такая высокая? Нет, он поднимется. Ползком, если нужно. Ага, еще одни двери. А за ними зал — огромный, бесконечный. Гремит музыка, мечутся лазерные лучи. И — бабы, бабы, бабы… Бабцы, как говорит шеф в бане («А не позвать ли нам бабцов?»). Здесь тоже жарко, как в бане, и в воздухе легкая взвесь капель — жидкая радость, безопасный стимулятор, снижает напряжение, повышает настроение. Все в обтягивающих блестящих платьях с декольте до пупа, трясутся обвисшие сиськи, обтянутые тугие задницы, пахнет потом и перегаром, на лицах похоть. И где-то в этой потной, сочащейся жиром и гормонами толпе — Мелани. Его девочка, его чистая лань, которую обманули эти гадкие психологи, задурили, заставили бросить любящего мужа, пойти по рукам. Ну ничего. Он пришел. Пришел ее Белый Рыцарь в Сверкающих Доспехах. Он спасет ее, уведет отсюда. Поруганную, оскверненную, несчастную, плачущую. Такую любимую, самую родную. Мелли! Я пришел! Не бойся! Я спасу тебя!

И охрана.

— Постойте, у меня есть приглашение. Да подождите же, не выкручивайте руки. Понимаете, меня ждет жена. Она… случайно забрала мое приглашение. Позовите ее. Мелани. Мелани Джевецкая-Смирнова. Да позовите же ее!

— Сергей Иванович! Сергей! Да пропустите же его — я его знаю. Что случилось, Сережа? На тебе лица нет.

Шеф. Проклятый улыбающийся ублюдок.

— А иди ты в жопу, директор!

Сорвался. Жаль. Но — ах! — как приятно. Должен же он чем-то себя вознаградить за этот трудный, долгий и мокрый путь.

Шеф, ясное дело, в обморок не упал, но побледнел и отшатнулся. Интеллигент хренов. Сейчас ведь охрану позовет. Надо действовать быстро.

— Мелли?!

Нет, не Мелли. Другая какая-то телка… Только фигура похожа. Стоп, фигуру она могла поменять, что-то такое ей эти психиатры хреновы обещали. Фигуру, лицо, цвет волос… Мелли! Мелли, где ты? Ну выходи, не прячься! Выходи, коза драная, сука вислозадая! Я люблю тебя, Мелли, слышишь?! Вернись! Вернись, сука!

Сергея поймали, когда он обнимал колени какой-то визжащей афро-американки, тыкался мокрой головой в подол ее платья и стонал:

— Мелли! Ну почему ты ушла, Мелли? На кого ж ты меня кинула, ласочка моя, кисонька?

14

«Мелани! Пожалуйста, загляните в клуб. Ничего не бойтесь — мы Вам поможем. У меня есть разговор к Вам.

Елена».

15

— Ну что вы, Мелани? Вам нужно гордиться собой. Кстати, ваш супруг намедни устроил пьяный дебош в клубе «Аматор» — даже в городские новости попал. Так что вы были сорок раз правы, когда уходили от него. И еще — вы сами нашли себе жилье. Сняли комнату. Это очень хороший знак. По статистике, восемьдесят процентов женщин, подвергавшихся систематическому психологическому насилию, не в состоянии позаботиться о себе — они так и застывают в состоянии маленького ребенка. Вы сумели это преодолеть, значит и остальное вам будет по плечу.

Теперь о ваших дальнейших шагах. Лучше будет, если вы с мужем больше не увидитесь. По крайней мере, до тех пор, пока у вас не накопится опыт самостоятельной жизни и защиты своих интересов. Внешность вы уже изменили — это хорошо. Теперь вам нужно поменять документы. И здесь мы можем вам помочь — наш клуб оказывает и такие услуги. Деньги? Ну разумеется, не бесплатно, вы же не девочка. Но скажем так — в кредит.

Давайте будем говорить, как взрослые люди, Мелани. Если вы откроете любой из аналитических обзоров экономики, то увидите, что сейчас во всех отраслях наблюдается дефицит квалифицированных кадров. Старшее поколение — те, кто родился еще до генной и стволовой терапии, — стремительно уходит из обоймы, а производства расширяются, и специалистов требуется все больше. Поэтому мы работаем с рекрутингом. Нет, не так, как работает та фирма, с которой сотрудничал ваш муж. Они вкладываются в детей. Но это — долгие деньги и, на мой взгляд, ненадежные. Я предпочитаю короткие деньги — находить тех, кто, как вы, Мелани, не по своей воле когда-то остался без работы, и давать им второй шанс.

Да, вы совершенно правы. У меня есть предложение для вас. В одной из лабораторий, занимающейся генным инжинирингом, нужен стажер. И мне кажется, это хорошая возможность для вас. Вы сможете завершить свое образование, ликвидировать пробелы в знаниях, которые накопились за время вынужденной безработицы, и начать свою карьеру. С вашими способностями и силой воли, я не сомневаюсь, она будет успешной. Кроме того, у лаборатории есть филиалы в других городах, так что вам, во-первых, предоставят оплачиваемое фирмой жилье, а во-вторых, ваш муж не найдет вас, пока вы сами этого не захотите. Оплатить наши услуги вы сможете постепенно, отдавая нам часть зарплаты. Ну что, согласны? Великолепно. Знаете, еще в первый раз, когда вы пришли сюда, я почувствовала, что у нас с вами все получится.

16

— Завидую я ей…

— Мелани?

— Да.

— Почему, Елена Владимировна?

— Первые два-три месяца свободной жизни — самые сладкие. Как первая влюбленность. Время амока. Все тебе трын-трава и все тебе по плечу. Эндорфины в крови играют, и кажется, любую гору пальцем сдвинешь. И при этом страшно до колик — то ли от собственного ничтожества, то ли от собственного могущества. «Я — царь, я — раб, я — червь, я — Бог».

— А когда она догадается, что мы ее обманули?

— Это ты о чем?

— О том, что она могла поменять документы совершенно официально и за гораздо меньшую сумму, чем мы вписали в договор?

— Ну ты, Витя, прямо как маленький. Если она не дура, то быстро поймет, что жизнь свободного человека имеет свои ограничения. И одно из них — никому нельзя верить. Так что если она действительно не дура, она еще будет благодарна мне за урок. Ладно, передашь договор в бухгалтерию… Так… Что у нас дальше? Заявка от фармацевтического концерна на фармацевта-стажера? Давай смотреть базы данных по выпускам фарм-института. Да, разумеется, люфт, как обычно, семь-десять лет, чтобы девушки могли насладиться семейной жизнью и созреть… Отлично, смотри сюда. По-моему, очень перспективные кандидатуры…

Андрей Кокоулин

ТРИ ПИСЬМА К ЭЛИЗАБЕТ КАВЕНДИШ

Рассказ

Письмо первое

Здравствуйте, Элизабет.

Мы-то думали, что это приземлился транспортник ООН с гуманитарной помощью. Хосе даже поспорил с одноглазым Энрико на десять ваших американских центов, что там опять консервы из тунца и соевая размазня с добавками. В таких, знаете, полупрозрачных запаянных пакетах. Ни названия на них, ни срока годности. Только морда забавная. Свиная, что ли. Довольная.

По морде мы вообще сначала решили, что это фарш. Такой, знаете, сухой. Обезвоженный. Но потом дядя у Рауля (он работал охранником посольства в Темиле и сошелся там с одним вашим пехотинцем) сказал, что вовсе это не фарш, как он узнал, а какое-то удобрение. Подкормка. Чтобы, значит, свиньи мясной вес набирали.

Рот эта зараза вяжет, конечно, сильно, и вкус у нее странный, какой-то машинерией, что ли, ну, маслами всякими отдает, но есть ее можно. Как жаб из окрестных болот. Или как крыс. А то Хосе, когда совсем живот подвело, налущил тут коры с чагового кустарника, растер в коричневую муку и испек. В церковной школе нам часто рассказывали, как Иисус Христос накормил прорву народа семью хлебами и пятью рыбинами. Хотя про рыбины я не точно помню. Может, их и не пять было. Но вот хлеба врезались. Семь хлебов. И у Хосе получилось столько же. Растрескавшиеся такие кругляши, с ладонь размером каждый.

Ну, что можно сказать… Накормил. Проплевались. Горечь жуткая…

Впрочем, я совсем не о том хотел написать. Извините. Я про самолет.

Ваш от ооновского только буковками на фюзеляже отличается. А так — один в один. «Боинг» и «Боинг». Мы потому не сразу и сообразили. Еще солнце в кои-то веки грянуло, расползлось слепящей полосой по бортовой обшивке. Поди там разгляди, что написано.

И только, значит, транспортник, который не транспортник, к ангару подрулил, мы уже все у ворот. Напираем потихоньку. Сетку трясем предохранительную. Хосе с Энрико на десять центов спорят. Рубен Тамарго рычит себе в бороду. Пехотинцы ваши из-за мешков с песком скалятся. Рожи показывают. Лениво так фразами перебрасываются. Спокойные ребята. И не скажешь, что полтора года назад были поголовно все как психи, чуть что, орали и винтовками своими автоматическими размахивали.

Я вот думаю, что им, наверное, поначалу очень страшно было.

У Рауля есть старенький каким-то чудом уцелевший телевизор. «Telefonico Supra». Черно-белый. Лет двадцать ему, кажется. Президента Каньясу он застал еще самозванным полковником «голубых крокодилов». У него экран выпуклый, как рыбий глаз, клянусь Девой Марией. А еще у Рауля есть проржавевшая, вся в дырах, половина пикапа и дышащий на ладан спиртовой двигатель, переделанный под электрический генератор. Пять литров настоявшейся на свиной подкормке пейхи — и у нас загорается и мерцает основной атрибут цивилизации. Правда, всего на полчаса, потому что двигатель жрет пейху почище деда моего, покойного Апетубебе Гарсиа Лобоса. Но это ничего. Главное, что короткий ус антенны ловит ваш национальный канал.

Я, видимо, покажусь вам наивным, если скажу, что до недавнего времени считал, что в новостях не врут. Если уж потонул сейнер какой, то потонул. Без шансов. И мачты, скрывающиеся под водой, — это его мачты. А если уж выиграл кто в лотерею миллион, то именно тот, кто улыбается мне во всю линзу. Новоиспеченный миллионер.

Но Алекс Стенсфилд раскрыл мне глаза. Да и всем нам раскрыл.

Вы вот, наверное, читаете эти строчки и спрашиваете себя: «Что за Алекс Стенсфилд такой?». Конечно, вряд ли вы с ним знакомы. Он высок, худощав. У него шрам над бровью, мягкие углы рта и светлые волосы, нависающие надо лбом.

А еще он на скорую руку слепил один репортаж. О нашей стране. О нас. О нашей жизни.

Получилось грамотно поставленное и жестокое кино. И даже вроде как документальное. Где с первых кадров все убивают всех.

Камера у него юркая. Сразу смакует толстых мух, ползающих по залитому чем-то черным столу. Заглядывает в развороченный череп какого-то усача. Соскакивает с усача на стену, простроченную на уровне человеческого роста словно гигантской швейной машинкой.

Затем натыкается на трупы.

Это ее любимое лакомство. Трупы свалены в кучу. Куча высока. Рядом — глубокая яма и вывороченные из нее пласты земли. Легкий ветер играет волосами, надувает рубахи и юбки. От этого кажется, что куча шевелится и пытается расползтись. Приглушенный голос Алекса Стенсфилда участливо комментирует. Бла-бла-бла по-вашему. Словно камешки на языке перекатываются. Впрочем, перевода не требуется. Бедные крестьяне… пали жертвой…

Но это только прелюдия.

Потому что процедура превращения живого в мертвое интересует камеру еще больше.

Из волокнистого, слоями плывущего тумана выступает насыпная дорога, продергиваются по кюветам голые кусты, справа прорезается силуэт колокольни, а за ним — утыканный крышами склон холма. Но это не все. Словно белая пена выплескивается на гравий с обеих сторон.

Алекс Стенсфилд, бубня, дает увеличение, и пена распадается на отдельные клочья, клочья — на тела. Моя первая мысль была: «Кто-то вывез дурдом на природу». А вторая, что вывезли не один дурдом, а несколько. Может, даже все, что у нас есть.

Волосы, перекошенные рты, выпуклые глаза. Энергетика безумия бьет в кинескоп. Рев «Гааа…» стоит в воздухе.

На миг — крупно — взблескивает поймавшее солнце мачете, и это словно служит сигналом. Пена схлестывается. «Oh, my god! Oh, my god!» — восторженно шепчет Алекс Стенсфилд. Издалека кажется… Я понимаю, что такое сравнение вряд ли уместно, и вы вполне можете удивиться, как я смог в черно-белом увидеть какой-то другой цвет, но издалека кажется, будто во взбитые сливки, слегка их помешивая, по капле добавляют кармин. Здесь, там, все чаще.

Развязка наступает неожиданно. Тонкий, свистящий звук вкручивается в уши. Участок дороги, бумкнув, взлетает вверх вместе с людьми, не разбирая, кто из какого дурдома. И не успевает он комьями осыпаться обратно, как чуть дальше взлетает второй. И третий. И четвертый. Из сполоха огня, курясь дымком, выкатывается круглый предмет и, подпрыгнув, ныряет с насыпи в кусты. Впрочем, спрятаться ему не удается. Объектив находит его угнездившимся на кочке. Это обгоревшая голова. Черная, словно запеченное авокадо.

Дальше я пересказывать не хочу. Ни про детей. Ни про резню на мосту. Ни про расстрельное поле. Достаточно. В конце усталый и изысканно грязный Алекс Стенсфилд, чуть приподнимая мягкие углы рта, шлет зрителям воздушный поцелуй. Из Кабелы. С любовью…

После этого поцелуя мы минут десять сидим молча. Даже в глаза друг другу глядеть боимся. Понятно, что чушь полная, что ничего такого у нас нет, а все равно гадко. Гадко и жутко. Словно в болотную жижу окунули. Или куда похуже. Я потом протопал к умывальнику и долго оттирал пальцы затхлой водой, потому что казалось, что они у меня липкие от крови. А еще меня не отпускало ощущение, что в толпе придурков, оравших и бегавших с мачете, мелькало знакомое лицо. Мое, Элизабет, лицо.

Поэтому и фразу, которую вдруг выдавил из себя Хосе, я запомню на всю жизнь. Он — парень недалекий — принял все за чистую монету. И чуть ли не прорыдал: «Ребята, какие же мы все кровожадные уроды!».

Представляете, на секунду хотелось согласиться.

Я к тому все это рассказываю, что пехотинцы ваши нас, похоже, только в таких репортажах и видели. Мы-то ладно, посмотрели и забыли. А если даже и не забыли, то все равно знаем, что брехня это все и подлог. Жабьи слюни, словом.

А по вашим-то, я думаю, ударило как по Хосе.

Наверняка еще Алекс Стенсфилд одним забавным репортажем не ограничился, цикл сбацал. Или кто другой сбацал. Выкинули ребят на охрану узкой бетонной полосы и складов, будто в тыл вражеской армии. Напели, что вокруг — уроды кровожадные. Зазеваешься, мол, — вмиг мачете полоснут. Особенно под утро. Особенно когда испарения поднимаются. Смотри, солдат! Родина далеко. От нее только ниточка газопровода на пределе видимости тянется.

С таким напутствием от одной подозрительной тени немудрено в штаны наложить, а уж когда этих теней тысяч пять, и все желтоватые такие от перенесенной трясучки…

Хорошо — обошлось тогда. Видимо, полтора года назад кто-то на небе был за нас. Никого не подстрелили. Никого. Воздух только подырявили всласть и накричались до хрипоты.

Хотя мысль, что там, перед ангарами, мы все и ляжем, в голове у меня крутилась… Потом-то уже перезнакомились…

Извините, я опять отвлекся. Мелочи все какие-то подводят. Вроде и не сказать нельзя, а потом смотришь, куда-то в сторону повело.

Вернусь к самолету. Вести о гуманитарной помощи у нас на болотах распространяются, наверное, с помощью гнуса. Оглянуться не успеешь, а все вокруг уже в курсе когда, что и сколько нам привезут. С вами, правда, неувязка вышла. Размазню ждали.

В нашу деревню, самую близкую к аэродрому, народ еще с вечера подтягиваться начал. Сначала с Чиаухили, Громких Топей и Эль-Бранко-Алавеза. К двум ночи северную окраину заняли Сыновья Мамы-Жабы. А к трем в полном составе заявилась Эскабро-Сомалья, и тут же — женщины и дети с устья Рио-Нуво. В четыре часа утра мы уже могли претендовать на звание какого-нибудь немаленького окружного центра.

Конечно, про пять тысяч я приврал.

Вышло из деревни нас человек семьсот. У Темной Проплешины мы приросли тремя сотнями. Через километр где-то еще тремя. В общем, тысячи полторы набралось. Тоже немало.

И вот стоим, сетку трясем. Дети с тележками и тачками стоят чуть в стороне. Рубен Тамарго… Впрочем, об этом я уже говорил.

Да, ангар перед нами был нараспашку. Смотри не хочу, что там за ним, на полосе, творится. Особенно если в первом ряду стоишь. Ваш «Боинг» медленно так подкатывал. Сначала в широком прямоугольнике дальнего створа тупой нос появился, потянул, значит, за собой мутноватый пластик кабины пилотов. Потом фюзеляж проплыл, отворачивая. Потом крыло. С короткой такой сигаркой турбины. Тут уж ясно, что весь расчет — хвостом к ангару встать. А там что — отвалил часть хвоста как пандус и, пожалуйста, загоняй внутрь погрузчик и выгружай себе контейнеры один за другим.

Только я все это пропустил. Потому что со стороны казарм как наскипидаренный примчался какой-то ваш лейтенант. Из новеньких, видимо. Глаза выпучены. Губа трясется. Рука кобуру на поясе нащупывает, все никак нащупать не может. Что он там о нас навоображал, пусть на его совести и останется. Мы же уроды…

Перескакивает он, значит, летающей пиявкой через мешки с песком, коротко лается со старшим поста и сразу встает за пулемет на треноге. Бледно-зеленый свежеокрашенный ствол задирается чуть выше наших голов и начинает нервно ходить по синусоиде.

Мне сразу как-то беспокойно становится.

Пехотинцы с кислыми минами строятся перед нами клином, раскрывают сетчатые ворота и начинают сгонять нас с дороги. Больше, конечно, криком, но непонятливым и прикладами легонько достается.

«No food, no food. Go home!» — машут они руками в сторону болот. То есть еды нет и не предвидится, расходитесь-ка по домам.

Вы, Элизабет, не поверите, но я сразу о вас почему-то подумал.

Рауль меня в ребра тычет: «Ты хоть что-то понимаешь, Мигель?», с противоположной обочины Хосе пантомиму показывает, гвалт стоит, а меня словно в патоку горячую закатали. В груди жарко, ноги ватные, веко, чувствую, подрагивает, и всего-то я и могу, что голову повернуть.

Я ее и поворачиваю.

Я как-то уже знаю, что увижу. Разгрузки, конечно, нет никакой. Пока нас от дороги отсекали, широкий проход так и остался пуст. Зато с краю ангара, из-за штабеля маркированых ящиков отсвечивает светло-серый капот, украшенный «кенгурятником». А из брюха самолета к ящикам по пандусу сбегает двойная цепочка облаченных в балахоны людей и передаются по ней вниз длинные серебристые пеналы.

Рауль потом говорил, что я весь задрожал мелко-мелко, словно какую-то мгновенную трясучку схватил, и шепчу: «Приехала! Приехала!». Он, конечно, спрашивает, кто, кто приехала, а я его и не слышу вовсе. И слезы у меня будто бы в глазах — с куриное яйцо.

Знаете, может и было что такое, я в то время плохо себе отчет отдавал.

Мне гораздо важнее было убедиться, что это вы, Элизабет. Я высматривал вас у «Боинга», но вы, наверное, уже сидели в машине.

А вот когда ваш джип и джип сопровождения, подвывая сиренами, дунули из ангара по дороге, я вас увидел. Пусть это и длилось какую-то долю мгновения.

Конечно, вы можете возразить, что в том просверке и заметить-то ничего нельзя было. А еще вы можете сказать: «Навоображал ты себе, Мигель, невесть что. Фантазия у тебя, Мигель, словно у какого-нибудь писателя навроде Свифта. Врешь ты, Мигель, и не краснеешь. Потому как если и пялился ты, то не куда-нибудь, а в тонированное, отражающее стекло».

На это я тоже отвечу.

Не знаю, как мне это удалось, но, чтобы уж не трепать попусту, скажу: на вас, Элизабет, в тот день был строгий темно-синий костюм и белая блузка. А за ворот блузки цеплялась заколка в виде паучка с синими глазами-камешками. Очень она вам шла.

Еще: сидел рядом с вами какой-то неприятный тип. Тонкогубый, тонкошеий, с выпуклыми холодными глазами. Кисти рук у него были узкие, а пальцы тонкие. Художественные. Синеватые такие, словно вымоченные в ледяной воде. Не понравилось мне, как он вас за плечо держал — вроде бы легонько так птичью свою лапку положил, а на самом деле впился — ногтей не видно. Я чуть под колеса из-за него не бросился, только тут уже не успел.

Вот. А теперь можете не верить.

К «Боингу» тем временем подрулил автозаправщик, и мы, понятно, стали расходиться. Ждать было уже нечего. Прокатился слух, что гуманитарную помощь доставят на следующей неделе. Теперь уже точно. Во вторник или в среду. Даже какой-то праздничный у них там намечался набор. Кукурузная мука, яичный порошок, шоколад. Но мне было все равно.

Я был, наверное, невменяем в эти минуты.

Пехотинцы пялились нам вслед. Лейтенант дымил сигаретиной. Лицо у него почему-то было по-детски обиженное. Пострелять мы ему, что ли, не дали?

Рауль с Хосе меня по бокам придерживали, а Рубен Тамарго еще и за шею сзади цеплялся. Направляли меня втроем, разворачивали где надо. Хорошо, в плотной толпе мои выкрутасы — по прямой мне идти совершенно не хотелось — не так заметны были. А потом, когда все в рыжих пятнах потянулось болото имени Сантьяго Басты, где-то здесь же и утонувшего, мы, слава Богу, уже порядочно от всех отстали.

Конечно, опять же из-за меня.

Сначала мне взбрело в голову вернуться. Я смутно помню, зачем. Может, чтобы набить лейтенанту морду. Может, чтобы выпросить на время армейский внедорожник. Но по пути энтузиазм мой иссяк. Нелегко, знаете, испытывать воодушевление, когда на тебе висят. А еще — лягаются. А еще — откручивают ухо. А еще — пучат глаза и тянут назад.

Поэтому я быстро устал и сел. Вернее, мы сели. Причем Тамарго сел мне на ногу и еще секунд пять делал вид, что это у него в порядке вещей.

И вот мы сидим и дышим.

Дырчатая серая пена течет с севера на юг над нашими головами. На аэродроме включили радио. Урывками долетает музыка. Что-то военное, бравурное, со множеством духовых.

Рауль поворачивается ко мне и спрашивает, куда это я вдруг намылился. Лицо у него усеяно капельками пота. Волосы на лбу слиплись. Грудь ходит ходуном.

Я заверяю его, что уже никуда. Рауль, помедлив, осторожно кивает. Мы сходимся на том, что не стоит поддаваться спонтанным порывам.

Я и сам понимаю, что мчаться за вами, Элизабет, — это было глупое желание. Вы обещали мне вернуться — и вы вернулись. Значит, вы сами меня найдете, когда сочтете нужным. Просто…

Ох, знаете, когда вы улетали от нас, несмотря на запрет, я все-таки пришел вас проводить. Не мог по-другому. Метрах в пятидесяти от «колючки», опоясывающей ангары и узкую посадочную полосу, есть холмики. Небольшие. Там я и спрятался.

До последнего момента верил, что вы передумаете и останетесь. А еще мне казалось, что какой-то несерьезный у вас самолетик. Одномоторный. Легкий. Почти игрушечный. Даже когда он, подпрыгивая, побежал по бетонке, я был уверен, что ему не подняться в воздух.

Но он поднялся. Вместе с вами.

Перед тем как превратиться в точку и раствориться вдали, он сделал широкий круг над болотами. Словно прощаясь.

Я сказал: «До свидания, Элизабет!», и тут ваш самолетик качнул крыльями и мигнул огнями. И я заплакал. Конечно, не дело мужчины пускать слезу, но я не смог удержаться. Мне казалось, с вами навсегда улетает тонкая часть меня, та, что здесь, на болотах, зовется «оло» — душа. Так получилось, что я отдал ее вам. Так получилось, но теперь вы рядом, и мне легче…

Ну что, говорит мне потом Рауль, пойдем в деревню?

Я соглашаюсь. Я решаю, что в деревне меня легче найти, кого ни спросишь, каждый покажет, где живет семья Лобос. Если со стороны газопровода смотреть, то наша хибара третья. А по бокам от нее — Сагранья, Вальдесы и Отонотоми, если вы забыли.

Рубен, конечно, меня страхует, не верит, что я всерьез очухался, сопит напряженно за спиной. А вокруг болота цветут. Гнус вьется.

Знаете, Элизабет, наши болота только сначала кажутся жутким, богом забытым местом. Какой-нибудь недалекий европеец их красоты не поймет, сморщится от душной вони, а то и отвернется поскорей, а там и в Темиле поскачет, к отелям, к океанскому бризу поближе. Еще и трясучку нашу знаменитую вспомнит.

А вот я, Рауль, Хосе и Рубен идем и любуемся.

Вон мраморник зацвел, от него вода черная становится, с белыми прожилками, в два счета обмануться можно. Вон остролист рыжеет. Вон пузырится зыбун, по краям травка нежная, чуть светлее, чем в центре. Кустики кислицы, где потверже, трепещут мелким листом. Змейка нырнула. Жаба на кочке щеки раздувает.

А уж воздух ходит!

Он у нас на болотах разогретый, цветной. Где-то желтое марево стоит, где-то прозрачно-синее. Еще серое есть, мутное. И зеленое. Иногда будто в увеличительное стекло смотришь — дальние промоины вдруг рывком приближаются, и до мелкого жука-плавунца все разобрать можно. Правда, эффект долго не держится, пропадает.

Мы, наверное, полпути прошли, когда ваш траспортник, поднимаясь, взвыл на всю округу. Оу-воу-ву! Садился тише, ей-богу.

Дернуло меня, чуть не развернуло, но я сдержался.

Вспомнилось мне вдруг, как впервые вас увидел. Помните, Элизабет? Год, четыре месяца и семнадцать дней назад, осень, неурожай…

Мы с Хосе сидели на земле перед домом, тощие, желтокожие, желтоглазые, только-только от трясучки отошли, волосы — колтуном, плечи ходят, зубы стучат. Вот бы Алексу Стенсфилду увидеть! После трясучки дня два-три ты похож на бревно. Только что двурукое да двуногое. А в голове — звон, ни одной мысли. Сидишь, значит, и пустоту взглядом щупаешь. Натуральный этот, мертвец оживший из ваших фильмов.

Сестра Хосе, Альса, перед нами в костерок кислицы накрошила. Считается, что от нее быстрее в себя приходишь. Если обкуренный.

У Сагранья, помню, куры еще были, квохтали, как одурелые, в своем загончике. Через месяц, правда, передохли все. Солнце пекло. Старик Маноло качался под навесом в скрипучем кресле. Детишки стайкой бегали из одного конца деревенского в другой, в «прокати» играли. Хосе мне лбом в плечо уперся и заснул. У меня тоже глаза слипались, и я то проваливался в темноту, то вновь оказывался в кисличной дымке с канавой по правую руку и курами по левую.

А один раз разомкнул веки — прямо передо мной фургон стоит: колеса большие, повышенной проходимости, крест на борту красный намалеван, стекла мутные, сзади лесенка откинута. И вы по ней. То ли спустились, то ли слетели.

Как ангел.

На вас был белый с синим комбинезон, застегнутый под горло. Вокруг тут же дети заскакали, выпрашивая еду. Альса что-то возмущенное крикнула. Куры эти…

А вы подошли ко мне, ладошкой подбородок подняли, волосы с глаз второй ладошкой убрали. «Как тебя зовут?», — спросили. Говор у вас был смешной. Чистый очень. Видимо, учили где-то у себя по книжкам. Мы все больше окончания глотаем. «Ин на хоста?» звучит у нас как «Ин на хос?». А на Рио-Нуво и вовсе как «Ин а хо?»

Но я все рано ответил. Улыбнулся и ответил: «Мигель, сеньора ангел». Потому что как это, не ответить ангелу?

«Очень приятно, Мигель, — сказали вы. — Меня зовут Элизабет. Элизабет Кавендиш. Я — врач».

Потом Хосе проснулся, и вы ему руку подали: «Элизабет». Только он не понял ничего, замотал головой. «Мигель, — снова обернулись вы ко мне, — я могу вылечить тебя и твоего друга от лихорадки. Ты хочешь вылечиться?». И я сразу захотел. Тогда вы укололи мне палец, а затем выступившую каплю крови ловко всосали каким-то приборчиком.

Может быть, тогда вы мою «оло» украли?

Хотя, конечно, что я такое мелю! Вы не думайте, это я от радости совсем дурной…

Вот увидел вас вчера, и что-то словно просыпается во мне, вспоминается вроде напрочь уже забытое, за письмо вот сел. В пятницу одноглазый (Энрико, то есть) едет в Чейясу, там есть почтовое отделение, так я с ним и пошлю, чтобы он отправил. Адрес я с визитки вашей списал. Кабела, Каро-Гранде, Институт биотехнологических исследований и медицины. Это где-то к северу от нас, а точнее не знаю. На конверте я вывел печатными буквами: «Элизабет Кавендиш лично в руки». Так что, думаю, дойдет.

Тут мне вчера приснилось, будто в больнице лежу, а вы надо мной склонились и ласково так говорите: «Все будет хорошо, Мигель. Потерпи». А может, это и не сон был. Я теперь, наверное, многое вспомню. Так мне кажется.

А вернулись мы в деревню нормально. Что мне теперь делать — только ждать. Ваш Мигель.

Письмо второе

Здравствуйте, Элизабет.

Прошла уже неделя, а от вас нет никаких вестей. Нетерпение заставляет меня кусать пальцы. Где вы, Элизабет?

Я не верю, что вы меня забыли. Я помню, вы называли меня «уникальным Мигелем». Наверное, это не просто так. Видимо, вас держит ваша работа.

Вчера я раскопал свой тайник. Под домом, ближе к левому углу. В скучной жестяной коробке хранилось все мое состояние — двести полученных от вас долларов, и я взял их все. Я думаю как-нибудь добраться до Каро-Гранде.

Мне снятся странные сны, Элизабет. Мне снится, что в моей руке мачете. Мне снится обезумевший Хосе. Мне снятся винтовочные выстрелы, хлесткие, звонкие, от которых мое тело изгибается и раскачивается в гамаке.

Мне кажется, я помню себя мертвым.

Я сказал об этом Альсе. А она стала смеяться, как припадочная. «Это весело, Мигель! Очень весело! Ты — мертвый!» А Рубен Тамарго, расчесывая бороду, заметил, что такой сон означает близкую встречу. «Ты знаешь, с кем хочешь встретиться, Мигель?».

Я-то знаю.

После транспортника все валилось у меня из рук. Скоро на моей совести были две глиняные миски и кувшин с молоком, выпавшие из дырявых рук и разбившиеся. Молока было особенно жалко. А еще я чуть не ушел в зыбун с головой, потому что задумался, когда вы сможете приехать, и свернул с тропы. Рауль тогда вытащил меня и, похлопав по щекам, сказал: «Очнись, Мигель. Совсем что-то с тобой не то».

Но я не очнулся. Как тут можно очнуться?

В голове моей всплывают слова, которых я никогда не знал и даже не слышал, иногда мне чудятся разговоры внутри черепа, разные голоса, там есть ваш, Элизабет, голос и еще чей-то, а иногда это просто звуки вроде стука каблуков или шуршания одежды.

Один раз я сидел в доме и кто-то вдруг сказал во мне: «Лихорадка Римана, она же трясучка, вызывается укусом так называемой Кабельской мошки — Simulia Cabela. Летальность — средняя. Детская летальность — высокая».

Я прижал ладони к ушам, и голос умолк.

Он потом еще порывался сказать что-то, но я тут же тряс головой и начинал петь: «Ла-ла-ла, ла-ла-ла». Застав меня за этим занятием, Хосе покрутил пальцем у виска. «Никто не поет самому себе, Мигель. Только сумасшедшие».

Я убежал от него на маниоковую плантацию.

Плантация у деревни чахлая. Маниоку наши болота не нравятся, созрев, он сильно горчит.

Пропалывать его — адская работенка. Но я, не разгибаясь, выкосил под солнцем целый ряд. Ползун-траву, желтый коготок, остролист — все мои руки вырывали без жалости. И главное — никакие посторонние мысли ко мне не лезли. Потому что не до них. Я представлял только, как мы встретимся, как вы посмотрите своими насмешливыми глазами и скажете: «Что, Мигель, соскучился?». А я скажу: «Да». Или просто возьму вас на руки. Хотя, конечно, это все так, воображение.

Мне многое вспоминается потихоньку. Сейчас я думаю, как я умудрился все забыть в ваше отсутствие? Непонятно. Словно кто-то взял и вымарал мою память, не всю, кусками, важными эпизодами, а теперь она восстанавливается.

Вы помните бокс 6А?

Я там лежал, в этом вашем институте.

Через день после вашего появления в деревне все в сизых выхлопах появились три грузовика с тентованными бортами. Полный, губастый, в очечках, бледный человечек в халате вышел из головного и сказал, что по вашему поручению он отберет для института желающих излечиться от лихорадки. Когда мы построились (а он сказал: «Постройтесь», и ему еще помогли солдаты, которых было шестеро), он попросил, чтобы мы не пугались: «Ничего страшного с вами не случится». Очечки его задорно поблескивали, а щеки лоснились от пота. Солнце тогда разошлось и жарило по-страшному. Над болотами роился гнус, наверное, та самая Simulia Cabela. От грузовиков пахло нагретыми резиной и металлом.

«Институту, — выкрикнул бледный человечек, краснея на солнце, — для исследования нужны люди. Желательно — переболевшие. Они будут участвовать в разработке лекарства и его испытаниях. Их семьи, — он сделал значительную паузу и продолжил: — их семьи получат еду и спирт. Сами добровольцы получат деньги. Двести долларов!»

Рауль присвистнул. Мы переглянулись.

На двести долларов в Чейясе можно купить вполне приличный пикап. Или двадцать мешков тапиоки, маниоковой муки, хорошей, без жучков, сладкой. Или телевизор поновей.

В общем, нам с Раулем предложение понравилось. А у Хосе и вовсе глаза загорелись. Он все мечтал у Касика Сагранья полдома выкупить, а тут такой шанс. Хосе даже шаг вперед сделал.

«Условие, — сказал ваш человечек, вытерев шею платком. — Мы не берем детей. Мы не берем женщин. Желающие подписывают письменное согласие».

Шпарил он по-нашему шустро, не как вы. Насобачился где-то. Может, в столице или в пограничье каком. А солдаты уже и фляги пятилитровые, пластиковые из грузовика вниз спустили — одну, две, десять.

«„Американ Ройял“, без обмана», — уважительно оценил, Рубен Тамарго. В свое время он заправлял баром на побережье и толк в спирте знал.

Мы следили, как за спиртом на земле появляются стопки жестяных нумерованных ванночек.

«Армейский паек, — шепнул Рубен, — саморазогревающийся».

«Ну», — поторопил человечек, и мы все как один…

Нас не так уж много на самом деле набралось. Трех дюжин точно не было. Стариков человечек тоже отсеял, но в виде благотворительности подарил им по фляге.

Мы полезли в грузовики, в душное, пыльное нутро. Солдаты торопливо раздавали выгруженное. Человечек отмечал фамилии в планшете. Грустная Альса смотрела на нас, прижимая к груди жестянки, — у нее не только Хосе взяли, но еще и двух братьев помладше.

Мне вдруг подумалось тогда, что я вижу нашу деревню в последний раз. Старуху Марию Отонотоми. Деда Маноло. Мальчишек Велоза — Педро и Александра, машущих нам руками. Захотелось выскочить и убежать в болота. Почему? Не знаю. Я ведь ехал к вам. Не знаю…

Потом тент опустили двое севших по краям солдат, и мы тронулись.

Дороги я не видел. Солнце светило через пластиковые вставки. Меня растрясло. Помню, сквозь сон бодал меня Рауль: «Двести долларов, парень! Двести!».

Я почему об этом пишу? Мне кажется, это наше с вами общее прошлое. А еще: так легче вспоминать, все следует одно за одним, и ничего не теряется.

Да, мы тут вечером смотрели телевизор и вроде как поняли, что наш президент Каньясу поссорился с вашим. Нам-то, в сущности, наплевать, но не закроют ли ваш институт?

А Хосе интересуется, что будет с гуманитарной помощью.

Мы вот живем в своей деревне и не знаем, что вокруг творится. Только слухи идут, как круги по воде, с Рио-Нуво, с Палья-Калома. Я думаю, правды там мало. Человек ведь, передавая услышанное, жуткое делает еще жутче, а нелепое еще нелепей. Тут и телевизору-то уже не веришь, не то что историям всяким.

Партизаны тоже вот. Говорят, бессмертные. Говорят, деревни вырезают, никого не оставляя в живых, а самих ни пуля, ни нож не берет. Говорят, только серебром и одолеешь. Ну не смешно ли? У нас на болотах — партизаны!

Лет сорок назад еще бродили по округе какие-то повстанцы. Сантьяго Баста вот бродил, пока не утоп. Но его как раз все жалели, он к нам вроде бы в деревню заходил, про камрада Че рассказывал и за мировую революцию агитировал. Худющий — во, как спичка.

А нынешние партизаны — с чего? У меня ума не хватает, чтобы придумать, какой им прок здесь заводиться. Ни коки в наших краях, ни мака, ни золота, ни народу. Одни болота да трясучка впридачу. Разве что газопровод еще ваш.

Отсюда и Алексу Стенсфилду доверия нет. Снял он партизан — ага. Только колумбийских, наверное.

Вы не думайте, Элизабет, что мы, если из глубинки, то и мозгов совсем нет. Я пять классов церковной школы окончил и два неполных курса в столичном университете отучился, пока его не закрыли. Так что какое-то соображение имеется.

Тем более, если партизаны бессмертные, то как же их серебром, а?

Мне так и кажется, что вы, читая эти строчки, улыбаетесь. Порадовал, мол, Мигель.

Дремучий слух, он смешон. Хотя, конечно, на пустом месте не возникнет. Но тут я уже теряюсь. Может, где-то что-то и было.

А президент наш, мы слышали, хочет национализировать украденные у народа нефть и газ. Они сейчас ваши, Элизабет, то есть американские, а будут общие. Говорят, что от этого прибавится еды. И тоже — чему верить?

По мне главное, чтоб вы снова не уехали.

А институт ваш меня не впечатлил. Вот совсем. Коробка и коробка, только бетонная. И сеточка вокруг, как перед ангарами. И охрана.

Помню, нас в какой-то боковой корпус повели. Вот там, конечно, да — розовые стены, светлый пол, зеркала, лампы. Нас всех рассчитали, разделили, прогнали сквозь душевые и распределили по палатам. То есть, по боксам. И мой оказался бокс 6А.

Я оделся в пижаму, салатного такого цвета, с подвернутыми манжетами, с пустым белым прямоугольничком на нагрудном кармашке, и вышел в коридор.

Ох уж мы друг перед другом навыпендривались!

Дурачась, с видом знатоков щупали ткань. Прохаживались. Гоготали. «Класс!», — говорил Хосе. «И двести долларов!», — добавлял Рауль.

У него оказался бокс 7Б, рядом с моим, но по правой стороне, а у Хосе — бокс ЗА.

«Если еще трясучку вылечат, — сказал, подойдя, Рубен Тамарго, тоже весь салатовый, — буду считать, что рай есть».

Ночь я спал плохо.

Не привык к кровати, к матрасу, казалось то жестко, то мягко. Что-то еще теснило в груди. Поворачивался и так и сяк. Выкинул простыню. Свесил ноги. Потом понял, что слишком тихо. В деревне то жабы орут, то гнус звенит, то болото вздыхает. А здесь только лампы за стенкой щелкали. Так: ж-ж-ж — щелк! И опять: ж-ж-ж — щелк!

Я стал думать о вас, Элизабет, о том, как вы обязательно придете, и только тогда уснул.

Утром ко мне подселили хмурого соседа, немолодого усача с изъеденными оспой щеками. Он сразу же лег на койку и отвернулся к стене, не сказав мне ни слова. Затем был завтрак в общем зале. Длинные столы. Скамьи. Тарелки. Отдельно от нас, на возвышении, ели доктора, но вас среди них я не увидел.

Мой хмурый сосед, едва я вернулся в бокс, посмотрел на меня как на предателя. Словно я обещал ему голодать или еще что. На мой вопрос, что его не устраивает, он буркнул: «Все».

И откуда таких берут?

А вы, Элизабет, пришли ближе к полудню, помните?

Сели на мою койку, улыбнулись, спросили: «Ну, как ты себя чувствуешь, Мигель?». Вокруг персонал толпится — доктора, санитары, кто не внутри, тот в бокс голову просовывает, а мне как-то и все равно. Смотрю в ваши глаза, растворяюсь. В наших краях девушки все черноглазые, а у вас — словно серое дождевое небо, осеннее, на меня глядит. Чуть-чуть, кажется, и протает. Размечтался я — ваши захохотали, ну да мне не обидно. А вы сказали: «Завтра, Мигель, будем тебя лечить. Ни одной болезни не оставим». Я сказал: «Да, сеньора ангел».

А сосед как с ума сошел. Только вы к нему приблизились, зарычал, затрясся: «Уйди! Ненавижу! Всех вас ненавижу!». Его, конечно, скрутили, лицо утопили в подушку, но его вытаращенный бешеный глаз ворочался в глазнице и постоянно находил меня.

Такая злость! Я даже плечами передернул.

А вы наклонились к соседу и сказали, что его мнение не имеет никакого значения.

Наверное, я все-таки больше вспоминаю оттого, что делать в деревне нечего. Транспортник так и не пришел. Подъедаем старые запасы. По вечерам вот телевизор смотрим. Тоска.

Еще ожидание это.

И кажется, что какая-то хмарь повисла в воздухе. Предгрозовая. Жуткая. Хотя небо чистое, как лик Иисуса. Будто какая-то струна неслышно гудит, а у тебя все внутренности отзываются.

Вы, Элизабет, как специалист, скажите мне, к чему это все? Голоса, сны…

Мне тут приснилось, будто по утренней дымке бреду я в деревню. Ноги еле передвигаю, словно устал вусмерть. А в деревне тихо. И запах, тяжелый такой, металлический, свежий. Так в местной больнице при церкви кровью пахло. Вроде и лекарствами пахло, и прелью, и гнилью, но кровь все перебивала.

И я иду в тишине — вокруг ни звука, даже с болот никакая жаба ни квакнет. Дырявый загончик прошел — никого. Вверх к центру прошел — никого. В дом старика Маноло заглянул — никого.

А запах густеет. Мутит от него и дышать трудно.

Мне уж и назад повернуть хочется, только ноги сами по себе знай топают. Топ-топ-топ. Расступаются дома. Стучит в пятки утоптанная земля. Открывается глазам страшное. Их бы, глаза, закрыть…

Тела лежат плотной, слипшейся кучей. Как у Алекса Стенсфилда в фильме. Это именно тела, я не могу различить никого в отдельности. Волосы и рубахи. И штаны. И руки. И кровь.

Ближе, ближе…

Я начинаю выть. Мне страшно. Я один во всем мире. Мой мир — эта куча. Господи — Дева Мария — Христе. Охрани… Отведи…

Небо и болота меняются местами.

Господи — Дева Мария — Христе. Что же это? Зачем же? Пальцы мои, скрючившись, впиваются в лицо. «Кто? — кричу я. — Кто это сделал?»

И куча отвечает голосом Альсы: «Ты».

Я пишу эти строчки, и мне снова страшно. Словно вижу заново…

Но я ведь никого не убивал, Элизабет. Бубнит за стенкой Рауль и смеется Альса. Старуха Отонотоми раскладывает перед домом мох для сушки. Голая спина Хосе горбится рядом. Хосе зашивает рубаху и шипит, когда колет пальцы. Я протягиваю руку — вот он, Хосе. Живой. Это же не иллюзия. Может, вы не до конца меня вылечили?

Помните, вы к нам в бокс потом чуть ли не каждый день приходили? В белом таком, отутюженном халатике. Он просвечивал, когда вы становились напротив окна. Мой сосед сразу к стене отворачивался, считал, наверное, что вы ведьма, ыхеу — злой болотный дух, который отнимает у мужчин их мужскую силу. А я не отворачивался. Я не то чтобы в ыхеу не верю, просто…

Ну, наверное, таких красивых ыхеу не бывает. Они все уродливые и волосатые, и в тине все. Рубен вроде как видел. Хотя я ему не особенно в этом вопросе доверяю.

А вы спрашивали: «Мигель, хочешь никогда не болеть?». Задумчиво так, будто размышляя. «Хочешь, Мигель, жить долго?» И смотрели через плечо.

Пристально. Непонятно как-то.

Простыня еще была дурацкая, тонкая. Штаны пижамные тоже — смех один, как ни повернешься, то жмет, то выпирает. Тут пока сообразишь, чтоб не видно было, все и забудешь.

«Что?» — вскидывался я.

Пожалуй, думаю я сейчас, ничего стыдного в том, что я вас хотел, не было. Нельзя это усмирить. Это сильнее всего. Тело мое чувствовало вас. Мой пах чувствовал вас. Мой caman…

Как я его ни прятал, как ни умолял его опасть…

Вы были тактичны, вы позволяли себе лишь легкую улыбку и спрашивали снова: «Ты хочешь быть сильным, Мигель? Ты хочешь ничего не бояться?».

Конечно, я говорил: «Да». «Да, сеньора ангел».

А может, говорил не я, может, это был мой caman…

Опять я, извините, в какую-то даль забрался. Мне она приятна, эта даль, а вам — даже и не знаю. Жду вас и жду. Мысли мешаются. Воспоминания, как из прохудившегося мешка. Ф-фыр — сыплются. Просыпались…

Вспомнил вот про пеналы. Про эти, про серебристые. Которые перетаскивали из «Боинга». Там же… как их…

Еще кончалась первая неделя моего лечения.

Сосед куда-то исчез. Общий зал в обед был полупустой. Многие, говорили, выписались. Но бродил шепоток, что их перевели в другой корпус. Хосе, обычно подвижный, порывистый, суетливый, от сытости спал на ходу. Меня пичкали таблетками и какими-то малопонятными тестами. Что-то все замеряли, тискали, светили в глаза, словно хотели найти там мое «оло».

Потом, ближе к вечеру, появились вы.

За вами вкатили столик, а на столике как раз лежал пенал. Да, как раз он. Металлический, со скругленными краями и кнопками с цифрами на боковой грани. От него веяло холодом, он даже на взгляд казался ледяным. А вы сказали: «Ну что, Мигель, ты готов?». И присели ко мне. Я чувствовал ваше бедро у своего колена. Острые секунды счастья. Рвется в бой caman…

«Да, сеньора ангел». — «Зови меня Эли, Мигель. Мы станем с тобой хорошими друзьями». «Только друзьями?» — спросил я, с испугом следя, как ползут по простынке к вам мои руки. «М-м-м, — улыбнулись вы, — давай не торопить события».

Я не обращал внимания, стоит ли кто-то рядом. Санитары, помощники — они все были вне. Мой мир составляли вы и я. Этого было достаточно.

Появление инъектора в ваших руках было как волшебство. Если его кто-то и подал, мозг мой не зафиксировал.

«Ты знаешь, что это, Мигель?» — спросили вы. Я кивнул. Вы притянули к койке столик с пеналом. За окном грохнуло, распорола сгущающиеся сумерки ветвистая молния, зашумел, зашипел, омыл стекло дождь. Вы легко коснулись кнопок с цифрами. Пенал, помедлив, выдавил на крышке зеленый огонек и распахнулся. Утопленный в чем-то мягком, в нем лежал несоразмерно маленький цилиндрик. Вы достали его и со щелчком вставили в инъектор.

Густая, комковатая жидкость внутри при свете новой молнии вспыхнула неоном.

«Тебе не нужно бояться, Мигель», — сказали вы. «Я ничего не боюсь, когда вы рядом», — сказал я. Вы качнули головой. «Очень хорошо, Мигель. Напряги шею и не шевелись».

Рыльце инъектора коснулось моей кожи.

«Мигель, — сказали вы, — сейчас я впрысну тебе наниты. Это такие маленькие биомеханические штучки. Очень мелкие. Малюсенькие. Через кровь они проникнут тебе в голову». «Зачем?» — спросил я. Мне было интересно и совсем не страшно. Вы посмотрели мне в глаза.

Инъектор пшикнул. Шею кольнуло. Небольно, мошка и то сильнее кусает. Зазудело, конечно, но я не решился расчесать. Понятно, что нельзя.

«Эти наниты, Мигель, — сказали вы, — как маленькие доктора. Они найдут твои болячки и вылечат их. И не допустят, чтобы ты заболел снова. А еще сделают тебя сильным, быстрым и бесстрашным». «Тогда я — за», — сказал я. А вы наклонились ко мне и поцеловали в щеку. «Я и не сомневалась, Мигель».

Гроза высветила ваше лицо. Ничего от ыхеу. Обычное лицо. Может быть, несколько напряженное. Я потянулся к нему.

«Нет-нет, Мигель, — сказали вы, поднимаясь, — тебе необходимо поспать». «Я не хочу», — сказал я и зевнул. Неожиданно для самого себя. «Вот видишь, — улыбнулись вы. — Спи. Я приду завтра». И — бах! — я уже сплю.

Сквозь сон мне слышался дождь, скрип колесиков, шаги.

Потом один голос произнес: «Смотрите, Элизабет, член у него так и стоит. Латино, похоже, перевозбудился». Тогда вы и сказали, что я — уникальный Мигель. Потом добавили еще что-то. Дурачок? Но я во сне не обиделся, потому как — ласково прозвучало.

Я подумал, что стану здоровым, сильным и бесстрашным, и тогда точно вас завоюю.

А тут, представляете, подсел ко мне старик Маноло, посмотрел, как я листы черкаю, а потом в пустоту пялюсь, вспоминая, покряхтел, пожевал губами и закивал: «Правильно делаешь, Мигель. Твой дед Апетубебе такой же был». Я ему: «Какой?». А он: «Страстный и на голову больной». Я-то фыркнул, что не фыркнуть-то, но Маноло лишь редкозубый рот ощерил. «Он, дед твой, тоже белую полюбил как-то. Мы молодые были, подались, знаешь, в столицу…»

Он замолчал, полез за пазуху. В пальцах его задрожал старенький фотоснимок. Черно-белый. С ломкими углами. «Вот такие мы были», — произнес он, давая мне рассмотреть изображение. Деда я узнал сразу. А юный Маноло оказался светлей и щекастей нынешнего. Оба были в пончо и при ружьях. «И такая была любовь… — сказал мне старик со вздохом. — Только он не письма писал, неграмотный был, все больше песни сочинял. Гоняли его, знаешь, с собаками…»

Он сочувственно похлопал меня по плечу, а я подумал, что, может быть, моя любовь к вам — наследственная. Если и дед Апетубебе…

Конечно, глупости пишу. Сложно это, разбираться в себе и своих чувствах. Деда вот приплел. А зачем? Нет, не знаю.

И все же тревожно мне. К чему эти наниты вспомнились? Сны — к чему?

Я вот думаю, наниты, наверное, все еще во мне. Может, это от них и память у меня худая, и сны, и туман в голове. Конечно, трясучка теперь если и начинается, то быстро сходит на нет. А порезался тут, так рана поголубела, выдавила капельку крови и срослась. Но…

Я почему-то со страхом представляю, что еще я забыл. Я же вспомню, обязательно вспомню, это лишь вопрос времени, и знаете, Элизабет, как бы мне не вспомнить нечто ужасное. Я чувствую, оно ворочается во мне. Мутное, черное нечто.

Вы лучше приезжайте скорей.

Я прожду вас в деревне еще три дня. Не хочется, чтобы мы разминулись. Так что три дня вытерплю. Письмо отдам Альсе. Она собирается в Темиле на демонстрацию — поддерживать президента. Думаю, из столицы-то быстрее дойдет. Люблю. Жду. Ваш Мигель.

Письмо третье

Здравствуйте, Элизабет.

Вот оно и случилось. Пишу вам, а кривая ухмылка нет-нет да и дернет губы. Горечь на языке, горечь в сердце, и все равно…

Вчера я слышал Зов.

Вы не знаете, что такое Зов? Ну уж, не лукавьте. Знаете. Я помню. Я даже не жду вас теперь. Зачем? Зов гонит меня совсем в другую сторону, на юго-восток, в Темиле.

Но я туда не пойду, я все-таки уникальный Мигель.

Как ни странно, мне вдруг стало легко. Столько изводил себя, тысячу раз представлял себе нашу встречу… Тяжело писать. Зов становится сильнее, когда я начинаю думать, какая вы г… Мне очень хочется посмотреть вам в глаза.

В деревне пусто. Тянет гарью. Но старой гарью, давно уже выдохшейся. Тропинки заросли остролистом. Кажется, будто никто уже с год здесь не живет. Это не укладывается в моей голове, потому что Альса, Рауль, Хосе, Рубен, старуха Отонотоми… Буквально вчера они были рядом. Неужели это наниты что-то во мне нарушили? Или, наоборот, исправили?

Не могу, не могу понять, что я вижу — правду или иллюзию. Может быть, иллюзия была как раз вчера. И Энрико не пылил в своем фургончике на рынок в Чейясу. И Рауль не ходил вокруг меня, облизываясь: «Мигель, дай почитать, ну, дай!». И Маноло… И дружок его Анхель… И Педро Велоза, тот еще сорванец, не попадал в окно тряпочным мячом.

Иди, иди в Темиле. Иди.

Зов настойчив. Он грозен. Ему нелегко сопротивляться. Я догадываюсь, что там будет, в Темиле. Но нет, буду лучше писать. Вспоминать вас, Элизабет.

Иначе рука невольно начинает искать мачете. Существующее. Несуществующее. То, что лежит, обернутое в промасленную тряпку, под половицей.

Пальцы дрожат. Ломаю второй уже карандаш. Хосе возникает на секунду у стены и произносит: «Мы — кровожадные уроды». Ору ему: «Неправда!».

Ведь неправда.

Зов, он, возникнув во мне, окончательно выпустил и память на волю. Я знаю, не должно быть во мне этих воспоминаний, даже фрагментарных…

Но я же уникальный Мигель.

Я не чувствовал нанитов в себе, как ни прислушивался. Я думал, как они там ползают во мне, по костям, по жилам, и меня сотрясал озноб. После инъекции пару раз слизь текла из носа. Ни с того ни с сего слезились глаза. Тело похрустывало, пощелкивало. Кровь шумела в ушах. Но все прошло. Утром обновленный Мигель ощутил дикий, выворачивающий голод.

Помню, я съел целую кастрюлю тапиоки. Целую. С овощами. Обжигающе-горячую. Все валилось, как в пропасть. В прорву бездонную. Словно не я жрал, а кто-то другой, невидимый. Наниты? Думаю, да.

«Ну что, Мигель, — сказали вы потом, найдя меня уставившимся на дно кастрюли, — как ты себя чувствуешь?». «Мне удивительно хорошо», — сказал я. «Проверим, как справляются твои наниты?» — предложили вы. Конечно, я ответил: «Да, сеньора ангел». «Эли, Мигель». — «Да».

Голоса в моей голове раздаются все чаще. Словно произвольно включаются когда-то сделанные записи. Мне сложно определить, что это за голоса, из какого времени, но иногда чудится, что я узнаю в них вас, Элизабет, и свой институтский период лечения.

Вот и сейчас пишу и слышу — вы словно ведете меня куда-то, рядом еще один человек, и вы переговариваетесь с ним так, будто меня нет. А я топаю. И дышу.

«Вот и еще один, Марв». — «Он нас не слышит?» — «Нет, я выключила его слух». — «Значит, это тридцать шестой?» — «Да, такой славный мальчик». — «По-моему, вы к нему неравнодушны». — «Бросьте, Марв. Я просто поддерживаю в нем влюбленность. Это может дать интересный эффект». — «Как бы это боком не вышло». — «Ничего, перепрошьем».

Потом вы говорите: «Поворот, Мигель». И я поворачиваю. Или кто-то за меня поворачивает. Запись обрывается. И было это или не было? Кто во мне все это фиксировал? Наниты?

Очнулся на пороге — мачете в руке, деревня пуста. Опять утратил контроль.

Приходится повторять: «Я люблю вас, Элизабет. Я люблю вас» — и Зов утихает. Он сдается перед любовью. Наниты сдаются. Они во мне тоже любят вас, Элизабет. Всем мной. Самозабвенно. Так что я еще попишу.

Деревня заполняется гомоном ребятишек, чихает и взрыкивает генератор, Рауль орет во все глотку: «Мигель, иди смотреть фильм про мертвецов!». Я улыбаюсь.

Мне не интересно, настоящее это или нет. Я просто хочу дописать, довспоминать, разобраться во всем до конца. С миражами я определюсь позже.

Альса появляется в доме и смеется, кружась: «Как я тебе, Мигель?». Очень красиво, Альса. Очень. Но я люблю другую.

До самой смерти.

Я теперь знаю, откуда взялись бессмертные партизаны. Вы помните, Элизабет? «Сядь, Мигель, — говорили вы. — Вот, молодец». Я опускался на жесткое стальное кресло с прямой спинкой, запястья и щиколотки мои стискивало железо, ошейник врезался под подбородок. «Тебе удобно, Мигель?». — «Да, сеньора ангел Эли». — «Ты опять возбудился, Мигель. Это нехорошо».

Кресло стояло в круге света, за ним — темнота.

Я щурился на ваш голос. «Мигель, ты что-нибудь видишь?» — спрашивали вы, и я вдруг понимал, что ослеп. Начисто. Я огорчался, что не смогу больше увидеть вас, но потом кто-то говорил: «Норма» — и зрение возвращалось. «А теперь что ты видишь, Мигель?» — спрашивали вы, и я описывал, что у меня на плече пророс цветок с синими лепестками, а у ног плещется вода, и брызги ее летят на штанины, пока кто-то снова не отмечал: «И здесь норма». С ленивым таким удовлетворением. «А как тебя зовут?» — бросал мне кто-то еще. И я говорил, подчиняясь настойчивому шепоту в голове: «Меня зовут Эскобар Педроза, двадцать семь лет, безработный, приехал в Темиле на заработки, отец — Мануэль Педроза, рудокоп».

«Очень хорошо, Мигель, — говорили вы, пока кто-то делал пометки о норме. — Попробуем что-нибудь посложнее…»

И мне ломали пальцы («Больно, Мигель?» — «Нет, сеньора Эли»), прожигали плечо до кости («А сейчас, Мигель?» — «Щекотно, сеньора Эли». — «Ничего, Мигель, это наниты работают»), выбивали зубы, пропускали сквозь меня электрический ток, кололи и резали.

А руку я отхватил себе сам.

Правую мне освободили и дали мачете. «Мигель, — сказал кто-то, стоящий в темноте, — отруби себе левую». Я замешкался.

«Сбой», — сказал кто-то. И тогда вы попросили: «Мигель, сделай это ради меня». А я, честное слово, обрадовался. Ради сеньоры — конечно. Что угодно. И наниты возликовали.

С плечевой костью, правда, пришлось повозиться. Мышцы хорошо пошли, а вот кость… Но минут через десять, чумазый и немного уставший, я справился. Левая рука повисла в зажиме, и было странно на нее, подтекающую, смотреть — вроде моя и в то же время — чужая, отделенная.

«Может, — сказал тот, кто объявил о сбое (мне кажется, тот самый — тонкогубый, тонкошеий, из джипа), — прикажем ему член себе отрезать?». Но вы оборвали его: «Хватит! Готовьте коллоид, посмотрим на регенеративные способности».

Помните, Элизабет?

Кстати, на моей левой руке сейчас нет рубцов. Мне кажется, она хорошо отросла заново. Спасибо маленьким докторам.

В Темиле, в Темиле, в Темиле…

Нет, не пойду. Я вывожу это в письме большими буквами: «Никакого Темиле». Наверное, это бунт. Я же — уникальный Мигель.

А потом была та дорога, что снимал Алекс Стенсфилд. И там действительно был я. Я. Там. Был. Схлестнувшись, мы рубили и резали. Глаза, рты… Га-а-а…

Много-много кармина.

Показательное кино. Что-то для телевидения, что-то тому, кто заказывал бессмертных партизан.

Я хотел бы забыть все, что было дальше. Всей украденной душой хотел бы. Но, увы, не я распоряжаюсь своей памятью. Не я. Наниты.

Безжалостные. Всезнающие. Они показывают мне…

Нас выпустили охотиться. Мы разбрелись — одинокие крестьяне в поисках лучшей доли. Тараном билось в голове: вперед, вперед, бей, круши, режь. Га-а-а… Мозги всмятку. Я вижу себя со стороны — это смерть, бредущая по болоту. Кукла. Мертвец с обжигающим приказом и тусклым взглядом марионетки.

Бей-круши.

Господи Исусе, сколько крови на мне!

«Эй, парень, подвезти тебя?». Н-на! Взлетает мачете. Ныряет и взлетает снова, а за ним вслед, безуспешно пытаясь дотянуться, догнать, бросаются брызги. Алые. Удивление в чужих глазах застывает, меркнет. Катится соломенная шляпа. Бессильно повисает голова.

«Бегите!»

На. На. Н-на! Куда это мы бежим? Нельзя. Никого в живых. Всех в кучу. Чтобы страшно. Чтобы дико. Га-а-а…

В меня стреляли. Меня кололи вилами. Один раз продырявили живот. Но я оживал, поднимал мачете и завершал начатое.

Сука-память! Лучше бы она осталась недоступной.

Хосе, возникнув, заглядывает через плечо. Требует: «Пиши правду, Мигель». Отстань, Хосе. В чем она, правда-то? В том, что ты мертвый?

Или правды две?

Я ведь помню — не было никакой охоты. Вылечившись, я вернулся в деревню и зажил как обычно. Мы пили заработанный спирт — я, Хосе, Рауль. Изредка к нам присоединялся Рубен Тамарго. Вставало и заходило солнце. Горчила тапиока. Дед Маноло продал козу. Сдохли куры. Хосе сказал, что из коры чагового кустарника можно испечь хлеб…

Я же помню.

Помню-помню-помню. Га-а-а!

Карандаш выворачивается из пальцев. Пиши правду, Мигель…

Знаете, Элизабет, рано или поздно кто-нибудь набрел бы и на нашу деревню. Так случилось, что этим кем-то оказался я.

Я понимаю, у вас был план — провести акции устрашения и одновременно испытать нанитов, а потом (вот почему вы вернулись) убить президента Каньясу.

Он удастся. С такими, как я, — обязательно. Он уже больше чем наполовину удался. И получится, будто сам народ восстал против президентской власти. Скинул тирана. Изрубил мачете. Народный гнев рос, рос и выплеснулся. Алекс Стенсфилд снимет еще один фильм. А нефть и газ так и останутся у ваших компаний.

Я думаю, многие «вылеченные» в институте, повинуясь Зову, уже в столице. Новая прошивка, новая программа, ведь так?

В Темиле, в Темиле…

Альса так до конца и не поверила, что я способен ее убить. Отползала, отползала, беззвучно открывая рот и оставляя кровь на дощатом полу. А я был не я. Я был приказ. Я был жажда. Я был лезвие и блик на острие.

Качался в своем кресле дед Маноло. Возился с детьми Рауль, показывая, как вязать узлы на веревке. Альса, другая Альса, вышивала на скамье под навесом. Пела тихонечко: «Где ты, мой друг, где ты? Только болото стонет…»

Потом я всех сжег.

И знаете что, Элизабет? Горькая ирония моей судьбы заключается в том, что я люблю вас. Люблю. И поэтому осознаю, в какое чудовище вы меня превратили.

Все-таки наниты не идеальны. Сильное чувство позволяет подчинить их себе. Наверное, это можно исправить, только я уже этого не допущу. Ничего больше не допущу.

Я иду к вам, Элизабет.

Мы все идем — с Рио-Нуво, с Эль-Бранка-Алавеза, с Палья-Калома. Мы идем — едины в моем лице. Исполненные любви. Мертвые и живые.

Я иду.

С письмом. К чему доверять почте? Я уж лично.

Хохочет Рауль. Вторит ему Хосе. Кусает бороду Тамарго. Я радуюсь вместе с ними. Подпрыгивает сбоку насмешливая Альса. Гомонят мальчишки. Деда Маноло и старуху Отонотоми везут в тачках. Чавкают колеса, торя путь. «Куда мы спешим, Мигель?» — «В Каро-Гранде, друзья».

Я иду к вам, Элизабет. Уникальный Мигель, ослушавшийся Зова. Что охрана ваша бессмертному партизану? Прах. У меня есть мачете. Или у вас — ха-ха! — припасено серебро? Вы верите в эти слухи? Нет, так меня не остановить.

И когда я приду к вам, то скажу прямо в серые дождевые глаза: «Я люблю вас, Элизабет».

А потом оторву вам голову.

Александр Прокопович

ШАНС ДЛЯ НЕУДАЧНИКА

Рассказ

На этот раз не повезло сержанту Питеру. Мало того, что его смена пришлась на субботу, так еще и началась эта суббота с того, что корабль лаков «Счастливый» пошел на посадку в главном космодроме Фэйта.

Это было страшно. Питер слышал, как дребезжат плиты обшивки «Счастливого». Раньше он ни за что бы не поверил, что в момент посадки корабля можно услышать что-то, кроме рева тормозных двигателей.

В эту субботу сержанту довелось услышать еще один редкий звук. Двигатели «Счастливого» выключились за мгновение до того, как посадочные опоры коснулись плит космодрома. Если бы это был любой другой корабль, Питер вызвал бы медиков и группу захвата. На этот раз он ограничился ремонтной бригадой. Лаки были слишком везучими, чтобы с ними случилось что-то действительно серьезное.

Трое лаков, прилетевших на Фэйт, от космодрома направились к старинному зданию в центре столицы. В Доме Правительства их никто не ждал, но по странному совпадению в эту субботу министр иностранных дел оказался на посту — в своем кабинете. Охрана, всегда внимательная, сегодня так увлеклась трансляцией футбольного матча, что отреагировала на лаков в тот момент, когда они уже поднимались на второй этаж по роскошной министерской лестнице.

Ни один из лаков не обернулся ни когда охрана пыталась что-то крикнуть вслед, ни когда пуля взорвала лепку над их головами. Потом пошли осечки. Стоило пистолету оказаться нацеленным на одного из лаков, как оружие теряло способность стрелять. Ворвавшись в кабинет к министру, охрана была министром же остановлена. Лаки уже сделали то, зачем пришли. Перед главным дипломатом Фэйта лежал желтоватый свиток, запечатанный сургучом. Лаки не обращали внимания на охрану и протоколы, но свято чтили собственные традиции. На родной планете лаков — Дестини — так оформляли и так вручали один документ — ультиматум. По традиции, которая существовала только на Дестини, даже если ультиматум принимался, положено было дать два ответа. В одинаковых запечатанных конвертах. В одном — капитуляция. В другом — договор о вечном мире. Лак выбирал конверт, этого было достаточно. Лаки слишком верили в удачу, чтобы ставить её под сомнение.

Трое, чудом долетевших на корабле-развалюхе, трое игнорировавших выстрелы и свято верящих в собственную неуязвимость, дали Фэйту время и возможность выбора. Неделю на то, чтобы решить — воевать или сдаться. Вероятно, ситуация приобрела бы более достоверные черты, если бы правительство Фэйта не знало всё о военной мощи Дестини. Лаки были храбры, быть может, даже безумно храбры, но одного этого для планеты, чей военный флот насчитывал два корабля, один из которых сейчас находился в ремонтных доках Фэйта, было маловато. Флот Фэйта насчитывал более сотни судов, включая два крейсера имперского класса.

До окончания ультиматума оставалось два дня, когда правительство решило обратиться к моим услугам.

Так это обычно и происходит. Меня порекомендовали в тот момент, когда уже были испробованы гадалки, политологи и запрос в Лигу Миров. Только после всего этого вспомнили о том, что кто-то когда-то, кажется, упоминал кого-то такого, который… чем черт не шутит — терять-то все равно нечего — почему бы не попробовать?

Это может показаться странным, но у меня плохая репутация. Зарабатываю я много, но редко. Притом что я единственный в населенной Вселенной специалист по глобальным кризисам. И дело не в том, что по-настоящему глобальных кризисов мало. Дело в том, что никто-никто не верит, что с ними может справиться специалист и что этот специалист существует. Моя девушка Элли считает, что мне нужна реклама. В моем случае это будет сильно смахивать на обещание Судного дня.

Есть нюанс — я не занимаюсь цунами, схождением с орбит и взрывами сверхновых. Как правило.

Меня везли на Фэйт с таким тактом, что я стал всерьез думать о том, что сделан из чего-то очень тонкого, страшно бьющегося и легко воспламеняющегося. Наверное, они думали, что я согласился по ошибке.

Правительство Фэйта не стало оборудовать для меня кабинет. И в гостиницу меня не повезли тоже. Они просто выгнали из зала библиотеки, целиком посвященного лакам, немногочисленных посетителей. Поверить в то, что все это кто-то в состоянии прочесть было почти так же трудно, как поверить в то, что кто-то все это написал.

Если бы не сумма, переведенная на мой счет… До того, как я приготовился говорить об авансе. Если бы не сумма — я бы отказался. Еще. Мне нравилось на Фэйте. Что совсем странно, мне понравился министр иностранных дел этой планеты.

Вероятно, чтобы я почувствовал себя совсем как дома, в библиотеку принесли кровать, стол и шкаф.

Фэйт не удивлял. Не блистал. Снег, дождь и град шли одновременно. Ветер, постоянно менявший направление, вероятно, был причиной местного характера. Среди местных жителей было немало упрямцев, но ни одного хитреца.

Космопорт был похож на огромный сарай, но в этом сарае было все, что нужно. Такими же были корабли Фэйта — если в них и была эстетика, то только потому, что этого требовали законы физики, — совпало так.

Такой же было все на этой планете, от библиотеки, в которой, как предполагалось, я буду работать, до казино, где меня нашел министр. Я не игрок, просто до того, как министр нашел меня, я нашел в казино лаков.

На любой другой планете за мной послали бы сотрудников службы безопасности. Только не на Фэйте.

Министр притащил две огромные чаши с местным напитком — горячим, сладким и алкогольным, как раз настолько, чтобы оказаться лучшим напитком для местной погоды. Заговорил министр минут через пятнадцать. Вероятно, не хотел мне мешать наблюдать за лаками и наслаждаться напитком.

— Я вас представлял иначе. — И я представлял себе министров по-другому. Этот был невысоким, с окладистой бородой, широкими плечами и шеей борца. — Думал, к нам заявится целая команда с кучей техники и собственным поваром.

— Я тоже не знал, что министры ходят без охраны.

— Нигде не мог найти вашей фамилии, можно называть вас просто Марк?

— Легко, у нашего народа нет фамилий.

— Забавно. У лаков тоже. У них вообще мало чего есть, и тем они и опасны. Конечно, мы выиграем эту войну, но те, у кого почти ничего нет, ничего не теряют. А нам проще сдаться. Вы меня понимаете?

Министра не смутило, что я не ответил, ему было достаточно того, что я его услышал.

— Я навещу вас утром… — все-таки он был не один. Ведь не могли все эти люди уйти из казино одновременно просто так?

Лаки были очень везучими. Везучими настолько, что правительство Фэйта было склонно скорее принять ультиматум, чем рискнуть объявить войну. Соотношение сто к одному показалось им недостаточно убедительным, когда речь шла о противостоянии с Конфедерацией Дестини. Лаки были слишком везучими, чтобы хотя бы один человек на Фэйте верил в то, что они в состоянии выбрать конверт с условиями вечного мира. Как-то сразу захотелось предложить сделать два одинаковых конверта. Быстро расхотелось. Эпос планеты Дестини в основном был посвящен тому, как безжалостные лаки расправлялись с теми, кто пытался их обмануть.

Послы Дестини решили дождаться ответа в лучшем отеле Фэйта. На самом деле лучшим было казино, отель был всего лишь платным приложением, необходимым для тех, кто не хотел отрывать от игры время на приезд и отъезд. Стоит ли говорить о том, что казино вместе с отелем больше всего напоминало космопорт, то есть тоже сарай, но поменьше?

Лаки играли и ждали ответа. И ультиматум, и ответ на него можно было передать по дальней связи. Лаки считали иначе. Лаки чтили собственные традиции.

За пять дней, проведенных в казино, они ни разу не проиграли. Если так пойдет и дальше, им не понадобится воевать с Фэйтом, они его просто купят.

Везение лаков было оплачено тысячами поколений, рождавшихся и погибавших на просторах Дестини. Человек, так назвавший планету, обладал своеобразным чувством юмора. Вероятно, имелось в виду та самая судьба, от которой не уйти. На Дестини мог выжить только невероятно везучий человек.

Спонтанные землетрясения и внезапно налетающие ураганы, магнитные бури, блуждающие реки, мгновенное изменение температуры от минус до плюс пятидесяти… Кусок железа, случайно заброшенный на эту планету, давно бы раскрошился. Лаки крепчали. За последние несколько поколений появилось несколько лаков, умерших своей смертью. Стоило ли удивляться, что правительство Фэйта собиралось через сорок восемь часов принять ультиматум.

Как можно победить в войне, если случайности превращаются в закономерности и каждая — против? Снайпер чихнет в момент выстрела, взводный от спазма лишится голоса, часовой заснет, ракеты взорвутся, не покинув спусковых шахт, флот, быть может, даже не сможет вылететь из доков, наземная оборона из-за сбоя систем наведения потеряет цели…

Хотелось себя утешить мыслью, что везение лаков распространялось только на их планету, но история с доставкой ультиматума и столбики выигранных фишек говорили о другом. Я все ждал, непонятно чего, вероятно, тоже какого-то дикого везения, и оно не задержалось. На всякий случай я подошел поближе, чтобы как следует рассмотреть его — человека, который выиграл у лака. Везение получилось неполным — у лака выиграл другой лак. Фишка была в том, что впервые в этот вечер два лака сошлись у одного стола. У шарика на рулетке просто не было выбора.

Остаток дня я провел в библиотеке. Если я все правильно понял, ряд ученых пытались найти у лаков то, чего у них никогда не было, — государственное устройство. Небольшие кланы общались друг с другом в режиме — продать чего-то ненужного, купить чего-то важного.

Такая вещь, как ультиматум другой планете, была новинкой для Дестини. Обычно так выясняли отношения кланы лаков. Хроники пугали — ограничение свободной воли лаков (а принятие ультиматума — это всегда ограничение свободной воли) заканчивалось всегда одинаково — вместе со свободой лаки теряли удачу. На Дестини это означает смерть.

Утром министр ждал меня в пяти метрах от моей постели. Все в той же библиотеке. Как обещал. Обычно я предпочитаю более значительные расстояния между собой — только что проснувшимся — и работодателем. Сегодня это было даже кстати. Мне нужно было получить от него ответ на один-единственный вопрос. Что может сделать лака счастливым? Точнее — что может сделать лака счастливым серьезнее, чем полная капитуляция Фэйта?

Ответ министра был быстрым, подробным и точным. И совершенно не оптимистичным.

Лаков интересовали деньги. Но дело даже не в том, что они при желании могли очистить любое казино. Просто если Фэйт сдастся — все деньги Фэйта и так достанутся лакам. Лаки любили женщин, — но разве эта не самая старинная из привилегий завоевателей? Лаки хотели славы, — но и тут выполнение ультиматума автоматически сделает их героями школьных учебников.

Было еще кое-что по мелочам, типа бессмертия, хорошего образования для детей и вообще детей — желательно много и мальчиков.

Я оставил министра с его ожиданием. Мне нужно было подумать. Если я не знаю еще чего-то важного о лаках, я уже все равно не узнаю, — так что осталось найти выход. Как неудачнику победить счастливчика, причем «терпение и труд» в нашем варианте не работали.

Машина, которая приехала за мной, была создана коренным жителем Фэйта. В ней не было ни одной кривой поверхности. Зато ехала она быстро, мягко, и места хватило для всех. За мной приехало двое, не знаю, как по боевым качествам, но по весу каждый из них стоил пятерых.

На этот раз охрана здания правительства была внимательна, а может, им просто запретили смотреть футбол. К тому же, кажется, кто-то им намекнул, что если меня хорошенько потереть, я начну выполнять желания. Отпустили меня неохотно, с явным желанием повторить процедуру обыска.

Потолок над лестницей, по которой мы поднимались, все еще хранил следы предупредительного выстрела, но я бы не сказал, что лепка от этого стала хуже.

В этом здании вообще трудно было что-то испортить. Зал, в который меня привели, больше всего напоминал столовую. То есть комнату, в которой собирается большая семья, чтобы помолиться и приступить к трапезе. Семеро плечистых мужиков внимательно рассматривали меня и были похожи на братьев. Не удивлюсь, если окажется, что здание правительства строило это самое правительство. Эти бы — точно справились. Чувствовалось в них то, чего я искал и так и не нашел в лаках, — эти были командой.

— Марк, вы нашли решение?

Минуту назад я бы вернул гонорар. Сейчас — я знал рецепт.

На Фэйте большие проблемы с бюрократией — в смысле ее полного отсутствия, хотя, может, это на них так ультиматум повлиял… Правительство Фэйта уложилось в час. Печати поднимались и падали, суетились референты, хлопотали юристы. Все было сделано вовремя — до истечения ультиматума. Оставалось ждать, когда лаки придут за ответом.

Очень хотелось что-нибудь выпить, до состояния, когда уже не так важно все, кроме очередной порции выпитого. Не в этой компании. Правители Фэйта сосредоточенно изучали двери в зал. Двери как двери, большие и тяжелые, как будто на этой планете существует что-то легкое и маленькое.

Лаки появились за пять минут до истечения срока. Два конверта ждали их на столе. Я так и не смог спрогнозировать, кто из лаков будет выбирать конверт. Выглядело это странно: не сговариваясь, они одновременно взяли конверт, лежащий слева от них, причем ни один из них не удивился синхронности выбора. Лаки не удивляются. На Дестини удивляющиеся давно вымерли, удивление — роскошь для миров поспокойнее.

Сержанту Питеру не повезло еще раз. На этот раз в его смену лаки улетали. На всякий случай сержант не стал задерживаться на стартовой площадке — мало ли. Но после доков Фэйта корабль ушел в небо, как по линейке.

Через несколько часов вслед за кораблем лаков стартовали корабли Фэйта — персонал для расширяющегося посольства на Дестини. Вечный мир требует серьезного подхода.

Меня провожал министр. Я знал, что охрана где-то рядом, но мне было все равно. При желании министр мог бы придушить меня и самостоятельно, перед посадкой он меня обнял. Бывало и хуже, но тогда меня пытались убить.

— Сынок, как ты это сделал?

— Все сделали вы.

— Я понимаю, но я не понимаю, как это сработало.

За час работы правительство Фэйта создало небольшой банк и подарило его тем трем лакам, которые привезли ультиматум. Тут же назначенный управляющий банка купил небольшой телеканал и несколько массажных салонов. Деньги, женщины и слава — все это было в распоряжении лаков. Было только одно условие — война между Дестини и Фэйтом аннулировала сделку. Никакая победоносная война не сделала бы богаче именно этих трех лаков, и пусть сами они об этом не знали, об этом знало их везение.

Им повезло. Лакам всегда везло. Но главное, что везло им каждому в отдельности.

Михаил «Зипа» Зипунов

ПОСЛЕДНЯЯ МИРОВАЯ

Рассказ

Третью Мировую войну не сразу назвали мировой. Да и началась она как-то бестолково. Не то чтобы войны вообще были толковой вещью, но тут уж и впрямь — глупо все вышло. В один прекрасный день США решили ближе познакомить население одной из стран, богатых нефтью, с чудесами демократии. Эка невидаль. Правда, в тот же самый день Россия начала проводить очередное «принуждение к миру» в одном из соседних государств. Многие аналитики высказывались, что подобное совпадение не может быть случайным. Да кто ж этих аналитиков слушать станет? Вернее, слушать-то слушали, а только «Васька слушает да ест». В том смысле, что аналитики — анализируют, Америка борется за демократию, Россия — за мир, и никто никому не мешает. Под шумок Китай решил провести дни китайской военной культуры на Тайване. Сербия и Албания устроили встречу в Косово. Турецкие военные решили ближе ознакомиться с достопримечательностями Иракского Курдистана. Индия и Пакистан тоже недолго искали предмет для обмена ракетными ударами. Срочные военные Дела нашлись у многих.

Поэтому и название — Мировая — закрепилась за войной не сразу. Долгое время это было всего лишь рядом локальных военных конфликтов. Ни одна из стран не претендовала на мировое господство или хотя бы на качественное усиление своего влияния. Так, хапнуть немножко, пока другие заняты. Никакие военные оборонительные союзы задействованы не были — слишком мелкие проблемы, чтобы звать на помощь союзников. Тем более что и союзники заняты решением своих собственных мелких проблем. Это поначалу. Со временем и само понятие «союзники» кануло в Лету. Каждый воевал сам за себя, и все — против сомалийских пиратов. Собственно, именно сомалийцы первыми и назвали происходящее — Третьей Мировой Войной. К остальным это осознание пришло намного позже.

«Победа будет наша!» — стала, пожалуй, наиболее часто употребляемой фразой на телеканалах всех без исключения государств.

Несмотря на то, что военные действия велись практически по всей планете, ядерное или биологическое оружие почти не использовалось. Ну, было, конечно, несколько ядерных взрывов. Но за ними, как правило, стояли террористические организации. Государства, владеющие оружием массового уничтожения, использовать свой арсенал на полную, не спешили. До последнего момента, будучи уверенными, что вот сейчас они свою «проблемку» наконец решат, а там и мир на всей земле вмиг восстановится.

Штаб-квартиру ООН от греха подальше перенесли в Антарктиду, где политики соревновались в словесной эквилибристике вплоть до того момента, когда на очередное заседание террорист-смертник протащил ядерную бомбу. Искать виноватых стало некому, и войну официально назвали Мировой.

Теперь не только каждый воевал сам за себя, но и — против всех. Вчерашнему союзнику припоминали позавчерашний грешок и, приговаривая: «Победа будет наша!» — с радостью всаживали ракету в спину. Мир с остервенением катился в пропасть.

На второй год военных действий большинство стран, подошли к черте, когда надежда на победу стала настолько призрачной, а собственное положение настолько бесперспективным, что от применения ядерного оружия в качестве акта отчаяния мало что удерживало.

В Европе хуже всех пришлось Греции. Страна была обречена, военные действия только оттягивали неминуемую развязку. И в этой ситуации греки объявили об одностороннем прекращении огня в связи с… проведением очередных Олимпийских Игр.

Еще полгода назад на Олимпийские Игры никто бы и внимания не обратил, и Греция перестала бы существовать. Но именно в этот момент перемирие оказалось жизненно необходимым для всех. Подавляющее большинство стран также в одностороннем порядке объявили о временном прекращении огня. Не стоит, впрочем, думать, что это был первый шаг к миру. Скорее, наоборот, — в большинстве военных штабов перемирие в связи с Олимпийскими Играми воспринимали исключительно с точки зрения максимально возможного восстановления своего военного потенциала. А также с открывающейся возможностью использовать Игры для нанесения решающего удара по противнику.

Была тут, однако, своя сложность. Конечно, тот, кто бы осмелился первым ударить, в ситуации, когда противник не готов к оборонительным действиям, получил бы значительное преимущество. Но эта страна также была бы обречена. Объединение всех остальных стран против нарушителя перемирия было гарантировано. Недолгое, впрочем, объединение — тут тоже было очень важно так рассчитать момент, чтобы вовремя ударить в спину временным союзникам. Поэтому все военные штабы были заняты одним — расчетом вариантов провокации противника на военные действия. Никто не верил, что перемирие продолжится до окончания Олимпийских Игр. Вопрос был только — кто начнет первым? И как спровоцировать другого, чтобы самому не попасть под удар?

В такой тревожной атмосфере мало кто придал значение анонсам одной пресс-конференции. У журналистов хватало других хлебных тем для освещения. Впрочем, более внимательное ознакомление с пресс-релизом и фамилиями участников вызвало ажиотаж. Пресс-конференция транслировалась в прямом режиме по всему миру.

— Кхе-кхе, добрый вечер, меня вот тут коллеги, уж не знаю за какие заслуги, делегировали для вступительного слова… Так что, наверное, начнем, да? Мы собрали вас для того, чтобы сообщить… сообщить… кхе-кхе… прошу прощения, я немного волнуюсь, передайте, пожалуйста, водички… спасибо. Так вот… Наверное, за последние два года многим из нас приходило в голову, что человечество стоит на пороге пропасти. Вынужден вас огорчить. Та пропасть, которую мы все себе можем представить, — всего лишь небольшой овраг по сравнению с тем, что действительно ожидает нашу планету. Да… Не подумайте, я не сгущаю краски… Человечеству не грозит вырождение в результате ядерной войны. Нам всем грозит тотальное вымирание. Полное уничтожение. Кто бы ни победил в конце концов и кто бы ни выжил — проживут они не долго. У нас — у всех людей, населяющих нашу планету, — появился враг, против которого бессильна любая противоракетная оборона, от которого нельзя спрятаться в подземном бункере. Враг, перед которым все равны. Этим врагом — убийцей всего человечества — станет наше Солнце. Через сто лет Солнце взорвется и превратится в сверхновую. Земля перестанет существовать.

Раньше считалось, что подобные процессы невозможны у звезд такого типа, как наше Солнце. К сожалению, мы вынуждены констатировать ошибочность этих взглядов. Как вы видите, рядом со мной сидят представители разных стран. В то время пока руководители наших государств бросили все средства на пропаганду и создание образа врага, мы — ученые — не прекращали контактов друг с другом. Еще накануне войны появились первые тревожные данные. Все время, пока планета была погружена в кровавое безумие, мы продолжали работать на благо всего человечества, а не отдельных государств. И теперь мы можем с уверенностью утверждать — человечеству осталось жить сто лет. Плюс-минус два года.

Пожалуйста, задавайте вопросы.

Вопросы последовали. Шквал вопросов. Благо среди участников пресс-конференции нашлись люди, способные ответить не только профессионально для специалистов, но и доступно для журналистов.

Несколько дней после этого события мир затаил дыхание в ожидании, что вот сейчас кто-то умный разберется и популярно всем объяснит, что взрыв Солнца — бред воспаленного воображения, что ничего подобного произойти не может, потому что не может произойти никогда.

Подозревали, что все это не более чем хитроумный план одной из воюющих сторон, желающей отвлечь внимание и неожиданно ударить. Сбивало с толку, что среди ученых, сделавших сенсационное заявление, присутствовали действительно уважаемые люди из самых разных стран. Заставить их всех работать на одно правительство представлялось маловероятным.

Через неделю стали поступать данные независимых проверок. Ничего обнадеживающего эти данные не принесли. Земле был вынесен приговор.

Закончились Олимпийский Игры. «Победа будет наша!» — кричали болельщики своим кумирам. Но кричали как-то вяло.

Что, впрочем, и не удивительно. Удивительным было другое — Игры закончились, а военные действия так и не думали возобновляться.

Война — время героев и негодяев. Герои готовы пожертвовать собой ради высших идеалов. Негодяи готовы пожертвовать другими ради высших целей.

Но ради чего жертвовать собой, если твои внуки — обречены. Светлое будущее невозможно в принципе. Будущее отменили.

А как жертвовать другими, если эти другие перестали воспринимать возвышенные речи?

Война захлебнулась.

Благо человечество не впало в апатию. Все средства были брошены в науку. Но даже самые богатые страны не могли в одиночку справиться с возникшей проблемой — пришлось возобновлять межгосударственные отношения и браться за решение задачи совместными усилиями.

Процессы, происходящие на Солнце, были необратимы. Единственным выходом стала эвакуация. Но шутка ли — эвакуировать целую планету? Да, астрономы нашли планету, где люди могли бы чувствовать себя относительно комфортно. Но даже если бы все ресурсы Земли были направлены на строительство космических кораблей, эвакуировать все население планеты было бы нереально. Даже для пресловутого «золотого миллиарда» мест не хватило бы. Теоретически можно было эвакуировать некий условный «платиновый миллион». Но для строительства такого количества космических кораблей необходимы были ресурсы всей планеты. Ресурсы, делиться которыми с избранным миллионом никто не стал бы.

И, тем не менее, через двадцать лет упорных исследований появилась надежда. Еще три года ушло на перенос теории в практическую плоскость. После того как позитивные результаты экспериментов перестали быть случайными, Земля приступила к строительству межзвездного космического корабля. Размеры будущего корабля поражали воображение.

Конечно, каким бы большим корабль ни был — все население планеты на нем не уместилось бы. Однако такую цель никто и не ставил. Корабль был рассчитан на тысячу двести сорок человек. Лететь кораблю, даже с учетом всех недавних открытий, предстояло не менее тридцати лет. Тысяча двести сорок человек, которые должны были отправиться в космос, не были политической или военной элитой. Это не был золотой генофонд человечества. Тридцать семь человек — экипаж корабля. Девяносто три — служба безопасности. Остальные — инженеры и ученые, которым предстояло построить на новой планете приемник ноль-перехода.

Эксперименты по телепортации были отчасти успешными. Неорганическую материю удавалось мгновенно перемещать на любые расстояния. Однако все попытки телепортировать органику неизменно проваливались. Впрочем, ученые были полны оптимизма. Предполагалось, что за время, пока корабль будет лететь к Новой Земле, проблему удастся решить. Когда земляне долетят до цели и построят приемник ноль-перехода, им будут телепортированы все необходимые материалы для возведения второго приемника, способного принимать органику — людей.

В день, когда «Золотая Стрела» покинула орбиту Земли, все население планеты пребывало в эйфории. И совсем не важно было то, что к моменту, когда завершится межзвездный полет, многих из тех, кто провожал корабль, уже не будет в живых, — впервые человечество жило одной общей надеждой. Общей надеждой и общей верой — Космос будет наш!

Москва. За неделю до старта

— Мы надеемся, вы осознаете всю ответственность вашей миссии. Остальные представители нашей страны на «Золотой Стреле» не в курсе вашей задачи, но их специально готовили так, чтобы они смогли запустить приемник ноль-перехода самостоятельно. Без участия остальных пассажиров. Это потребует большего времени, но они справятся. Также вы можете рассчитывать на поддержку наших представителей в СБ корабля. Мы не можем позволить себе, чтобы на новой родине человечества вновь вспыхнули старые конфликты. Единственная возможность обезопасить будущее наших детей — исключить межгосударственные конфликты в принципе. К Новой Земле должны долететь только русские. Удачи, майор! Космос будет наш!

Вашингтон. За неделю до старта

— Мы надеемся, вы осознаете всю ответственность вашей миссии. Остальные представители нашей страны на «Золотой Стреле» не в курсе вашей задачи, но их специально готовили так, чтобы они смогли запустить приемник ноль-перехода самостоятельно. Без участия остальных пассажиров. Это потребует большего времени, но они справятся. Также вы можете рассчитывать на поддержку наших представителей в СБ корабля. Мы не можем позволить себе, чтобы на новой родине человечества вновь вспыхнули старые конфликты. Единственная возможность обезопасить будущее наших детей — исключить межгосударственные конфликты в принципе. К Новой Земле должны долететь только американцы. Удачи, майор! Космос будет наш!

Берлин, Тель-Авив, Токио, Лондон, Париж, Пекин, Тегеран, Исламабад и еще десятки городов. За неделю до старта

— Мы надеемся, вы осознаете всю ответственность вашей миссии…

* * *

«Космос будет наш!» — верили люди на планете Земля. А тем временем на первом межзвездном космическом корабле начиналась последняя мировая война.

…Когда спустя тридцать лет «Золотая Стрела» достигла цели и на автопилоте приземлилась на Новой Земле, сказать: «Космос будет наш!» оказалось некому. Тараканы, расплодившиеся на корабле, речью все еще не обладали — в этом они мало отличались от своих земных предков. Впрочем, их ожидали миллиарды лет эволюции. А там, чем черт не шутит…

Игорь Перепелица

ТОЧНЫЙ РАСЧЕТ

Рассказ

Холодно. Холодно, черт побери, как холодно.

Под ногами с сахарным хрустом лопаются кристаллы льда, рассыпаются стеклянным звоном. Если с изотермическими ботинками пока все в порядке, то в костюме, видимо, где-то разошелся шов и время от времени невыносимо зябнет шея. Хочется быстрее вернуться в теплый бункер, но я размеренно вымахиваю ногами под писк шагомера. Ежедневная трехчасовая прогулка, десять тысяч шагов, фиксируемых датчиками. Ежедневный поиск живой.

День за днем я меняю маршрут, обхожу город петлями по районам теплоцентралей. Сегодня я забрел на западную окраину. Эллис-Роуд, старая Эллис-Роуд, славная своими вековыми липами, широкая, степенная, как пожилая, пожившая домохозяйка, от тротуарной плитки до дымоходов с застывшими до поры флюгерами сверкает крохотными огоньками — лед усыпал ее всю, словно бриллиантами миллионер. Здесь мальчишкам в редкую зиму удавалось слепить снежок — вечная сырость и слякоть, спутники недолгой зимы, плюс пять и влажный морской ветер. К Рождеству на подоконники и у елочек во дворах хозяйки выкладывали кусочки ваты, чтобы соблюсти приличествующий празднику зимний наряд. Теперь моря нет, ветер давно мертв, нетронутый снег покрывает саваном улицу. Самое печальное зрелище, беспощадное в своей сути — ступеньки и перила домов в девственно-белом покрове.

Вот старый магазинчик, я бывал здесь — дверь приоткрыта на прилавке иней, словно налет сахарной пудры. Ресторанчик на углу совершенно пуст — беда случилась утром, когда он еще был закрыт. У обочины обросший инеем минивэн, одним колесом на бордюре. Окно приоткрыто, и я вижу на заднем сидении девочку, ее косички навсегда замерли антеннками, она улыбается, глаза удивленные, круглые. Не успела испугаться — сброс температуры случился мгновенно, и девочка застыла, как застывает с поднятым хвостом живой тунец в морозильной камере. На водительском сидении молодая женщина. Едва я встречаюсь с ней взглядом, останавливаюсь, замираю, не дыша.

Ее глаза… два синих озера… две светлые галактики…

Прихожу в себя от писка автоматики. Температура внутри костюма резко понижается — когда я хожу, то грею сам себя, с источниками питания в мертвом мире сложно. И автоматика толкает меня дальше. Десяток шагов — и разворачиваюсь, мне хочется посмотреть на нее еще, но едва сквозь стекло автомобиля вижу собранные в пучок светлые волосы, совладать с собой не могу — так страшно увидеть ее снова, увидеть мертвой. И я топчусь на месте, словно заводной слоненок.

Это Эвелина Гудмен, мы жили по соседству, и я был влюблен в нее. Давно, еще в школе. Я посвящал ей стихи.

«Ее глаза — два синих озера,

Две светлые галактики»…

Она так и не узнала, что я ее любил. Год назад я видел ее случайно из автобуса и потом бредил вечер и всю ночь, всколыхнулось забытое, заболело, и я, побрившись утром, подрагивая от страха, с букетом незабудок пошел в ее дом. Дверь открыла толстая афроамериканка, посмотрела сочувствующе черными глазами и сказала, что семейство Гудменов давно здесь не живет.

В тот вечер я первый раз напился.

Пискнула автоматика, моргнул малиновый индикатор на стекле шлема — сердцебиение за пределами допустимой нормы. Глубоко вдохнул… выдохнул… вдохнул и поперхнулся воздухом от простой и ясной мысли: я ведь все время думал, что именно она будет той самой единственной оставшейся в живых. Глупо и смешно, только я представлял именно ее, Эвелину, в брючном, бирюзовом облегающем ее великолепную античную фигуру костюме, ее светлые, уложенные, как обычно, в пучок волосы. В разных вариантах представлял: поначалу в интерьерах гостиных, потом, когда удостоверился, что в домах живых остаться не могло, мне казалось, что мы встретимся в одном из теплых сухих подвалов. Даже в грязных коллекторах остывающих теплоцентралей, где меня встречали единственные теперь земные животные — полчища крыс. Везде представлялась мне она, два синих озера, две светлые галактики, заметившие меня, наконец. И узкая ладонь, протянутая мне навстречу…

Индикатор заморгал, скрывая от взгляда ее голову, застывшую твердо, словно она еще продолжала вглядываться вдоль улицы в поисках удобной парковки, и я отвернулся, пошел сверкающим тротуаром, похрустывая звенящими кристаллами льда.

Девочка с косичками — наверное, ее дочь. Они умерли одновременно с шестью миллиардами семьюстами миллионами жителей планеты, когда выброс энергии при столкновении летящих со скоростью света частиц материи отшвырнул Землю с ее орбиты в космос, словно пинок гигантского футболиста — мяч.

Я один знал, к каким последствиям может привести этот эксперимент. Я с точностью до сотни километров рассчитал удаление Земли от Солнца в случае катастрофы. Надо мной посмеялись. Надо же, каков гений, юнец, младший инженер адронной группы! Он смеет указывать Нобелевским лауреатам! Они находили мои расчеты «модели поведения вращающегося тела с жидким ядром при воздействии внешнего удара» весьма забавными, смеялись в лицо и не стеснялись скабрезных шуточек.

За день до эксперимента я вывел из строя электромагниты Бернской станции. Меня поймали там же, передали полиции, ускоренно уволили, объявили сумасшедшим. Потому двери газет и телекомпаний для меня закрылись — кому интересно иметь дело с чокнутым?

Вывешенные в Интернет расчеты и призыв отменить опасный эксперимент игнорировались. Бернские электромагниты были восстановлены и оглашена новая дата эксперимента.

В отчаянии я бродил по улицам, призывая людей запасаться горючим и едой, уходить в подвалы, собирать теплую одежду. Меня не слышали, обходили стороной, полицейские заинтересовались моими плакатами по-своему — сдали в психлечебницу. На осмотре я взбеленился, плевался во врачей, называл их мертвецами, грозился, что если они не выпустят меня сейчас же и не отведут к Президенту, их семьи погибнут…

В одиночке с мягкими стенами и жесткой кроватью без матраца я хотел повеситься. Припрятал жгуты, которыми связывают буйных, оставленные опрометчиво как-то санитарами, ждал вечера, чтобы никто мне не помешал. И от нечего делать, уверившись в скором решении своей жизни, я начал считать. Цифры всегда успокаивали меня. Мне показалась тогда забавной задача подсчитать, сколько же человек может остаться в живых во вселенской катастрофе, если мгновенно внешняя среда станет враждебной. Результаты изумили меня. Настолько, что я отдал жгуты на следующее утро при обходе врачам, демонстрируя свою лояльность.

Через неделю, всего за два дня до пуска частиц в ускоритель, меня выписали из лечебницы. Я успел сделать этот костюм и оборудовать себе подобие бункера в подвале гаража.

И теперь ежедневно я обхожу мертвый город. Ведь в мире осталось еще две тысячи сто восемьдесят семь человек. И одна из них здесь. Ей до тридцати, у нее светлые волосы.

И я ее найду.

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Павел Амнуэль

МУДРОСТЬ ПРОТИВ РАЗУМА

Три года назад в Москве прошел IV Российский философский конгресс «Философия и будущее цивилизации». В МГУ собрались сотни ученых. Количество принятых к публикации тезисов превысило тысячу, и их пришлось распределить по пяти внушительной толщины томам, вышедшим из печати в день начала работы Конгресса.

Есть там и тезисы моего доклада на тему «Фантастика и эвереттика». Эвереттика — наука о многомирии — в последние годы стала (во всяком случае, на Западе) популярной дисциплиной, ею интересуются и ее разрабатывают физики и философы, будущее человечества прямо зависит от эвереттических идей, размышлений и выводов о том, по какой из ветвей Мультиверсума будет развиваться человечество.

В России, однако, эвереттика еще не входит в число официально признанных наукой дисциплин. К счастью, и к лженауке (паранауке) эвереттику тоже не причислили, иначе мой доклад попал бы в материалы коллоквиума «Наука и паранаука», состоявшегося в рамках Конгресса.

Открыл работу Конгресса ректор МГУ, академик РАН Виктор Антонович Садовничий, прочитавший доклад на тему «Знание и мудрость в глобализирующемся мире». Мир, как известно, глобализируется, количество знаний растет, а вот мудрости у человечества что-то не прибавляется. Да и не может пока человечество быть мудрым — по очень простой причине, которую легко понять, внимательно прочитав доклад В. А. Садовничего. Ибо что такое мудрость и чем она отличается от знания?

«В отличие от знания, образованности, информативности, — утверждает академик В. А. Садовничий, — мудрость в моем понимании — это способность принимать и усваивать опыт жизни предыдущих поколений. Без этого невозможно развитие науки и культуры, а значит, и цивилизации. Но прошлый опыт мы не должны принимать как догму, как безжизненный абсолют. Его нужно усваивать творчески и критически. Наука только так и может развиваться».

«Я отмечу еще одно различие, которое лежит между „знанием“ и „мудростью“, — продолжал он. — Научное знание как таковое интернационально. Оно одинаково для всех стран и народов. Мудрость, как мне кажется, наоборот, глубоко национальна. Она включена в афоризмы, пословицы, поговорки, сказки и носит преимущественно нравственное, этическое, ценностное содержание. Поэтому нередко к, казалось бы, внешне одним и тем же жизненным ситуациям, к одному и тому же жизненному опыту люди, принадлежащие к разным этносам, относятся существенно по-разному.

Чем такое различие можно было бы объяснить? Думаю, двумя обстоятельствами. Первое. Мудрость — это разговор о жизни, о ее смысле. А жизнь у всех народов разная. Второе. Родной язык, на котором этот разговор о жизни ведется, — его внутренняя музыка. Все это часто плохо воспринимается чужим ухом. „Ни прозвание, ни вероисповедание, ни самая кровь предков не делают человека принадлежностью той или другой народности. Кто и на каком языке думает, тот тому народу и принадлежит“. Эти слова принадлежат Владимиру Ивановичу Далю — создателю „Толкового словаря живого великорусского языка“ и медику по образованию».

Я привел эту длинную цитату, чтобы подтвердить собственный тезис о том, что человечество в целом обретет мудрость еще очень не скоро: для этого не у каждого из сотен народов, а у всего человечества должен возникнуть общий «опыт предыдущих поколений». Нации, создающие каждая собственную мудрость, должны исчезнуть, на их месте возникнет единое человечество, которое, опять же, не станет мудрым до тех пор, пока десятки поколений не отшлифуют общечеловеческий жизненный опыт, умение жить в единой семье «человеческого общежития». Легко представить себе, как много времени должно для этого пройти. Скорее всего, человечество не станет мудрым никогда — потому что не видно нынче, чтобы хотя бы одна нация пожелала избавиться от самоидентификации в пользу космополитизма. Напротив, даже в объединенной Европе нации не стремятся слиться в одну европейскую национальную семью, и различие между немцем и французом, испанцем и чехом не становится менее ощутимым от того, что все эти народы существуют в едином экономическом и технологическом пространстве.

Знание стало общим, мудрость осталась у каждого своя. И потому нет, на мой взгляд, такого понятия, как «будущее цивилизации». О какой цивилизации речь? Об общечеловеческой? Такой цивилизации не существует, поскольку цивилизация — это «уровень, ступень общественного развития, материальной и духовной культуры». У человечества в целом нет еще даже общей материальной культуры, о духовной и говорить не приходится. На планете Земля проживают сейчас несколько крупных цивилизаций — европейская (включая североамериканскую), арабская, восточная (которая тоже далеко не однородна), а также множество мелких (скажем, африканские племена, часто отличающиеся друг от друга больше, чем англичане от японцев). Современным цивилизациям удается договориться друг с другом о том, чтобы объединить на благо человечества накопленные знания, но о создании общечеловеческой мудрости и речи пока не идет.

Можно ли, учитывая эти обстоятельства, говорить о более или менее правдоподобном прогнозировании будущего хотя бы на несколько десятилетий? Речь идет обычно не о будущем всего человечества, а о будущем цивилизации, причем под этим словом подразумевалась цивилизация конкретно европейская. Прогнозы при этом делают в области развития знания и познания, но не в области общечеловеческой мудрости, поскольку таковой попросту не существует.

Между тем, проблема выживания человечества (не какой-либо из цивилизаций, а именно человечества в целом) зависит не столько от величины накопленных знаний, не от скорости их накопления в будущем, а от такого не существующего пока параметра, как общечеловеческая мудрость. Проявит человечество в целом необходимую мудрость — так и выживет, и добьется в конце концов еще более значительных успехов. А если не проявит…

Прогнозы в области того или иного вида знаний футурологи, философы и представители иных наук научились делать — во всяком случае, соответствующие методики (Дельфийский метод, метод тенденций и другие) разработаны еще лет сорок назад и с тех пор используются с тем или иным успехом (чаще, кстати сказать, с иным, поскольку в области дальносрочных прогнозов футурология не может похвастать значительными достижениями). В большей степени оправдываются масштабные дальносрочные прогнозы писателей-фантастов. Можно назвать две причины. Первая в том, что фантасты, в отличие от футурологов, не придерживаются какой-либо конкретной методики и описывают будущее, исходя не столько из существующих тенденций, сколько из собственных представлений о том, каким должно быть будущее и каким оно быть не должно. При наличии достаточно большого числа таких прогнозных моделей (ежегодно из печати выходят тысячи новых произведений, большая часть которых содержит ту или иную воображаемую модель будущего) естественно и большее число «попаданий». Футурологи утверждают, что попадания эти чисто случайны, и потому о писателях-фантастах нельзя говорить, что они на самом деле предвидят будущее лучше, чем ученые. Готов с этим согласиться (хотя на самом деле все далеко не так просто), но ведь и наука до сих пор действует в постижении новых знаний о природе все тем же старинным, как мир, методом «тыка», методом проб и ошибок. Каждый экспериментатор знает — чем больше проб (экспериментов) и чем больше ошибок на пути, тем ближе правильный результат. Чем больше публикуется фантастических произведений и чем больше ошибочных идей о будущем человечества создают фантасты, тем вернее ожидать, что и совершенно правильное описание, истинный прогноз также может быть обнаружен в опубликованных текстах.

На это можно возразить: а попробуйте-ка правильно выбрать истинный прогноз, жемчужное зерно в этой груде песка! Выбрать среди множества научных идей верную тоже далеко не просто, и выбор этот занимает порой десятки лет. Разница в том, что проблема выбора верной научной идеи не выносится на обсуждение всего общества, остается в тиши лабораторий и на страницах научных журналов, которые читают избранные. А фантастика — часть литературы, фантастический роман читают (во всяком случае, могут это сделать) десятки, если не сотни тысяч читателей, что и создает кумулятивный эффект — видимость того, что фантастическая «куча» куда более высока и грязна, нежели «куча» научная.

Вторая же причина, почему прогнозы фантастов все-таки сбываются чаще, чем аналогичные прогнозы футурологов, заключаются как раз в том, что фантасты в своих предположениях бывают скорее мудрыми, нежели знающими. Футурологи, создавая прогноз, ограничиваются знаниями, накопленными наукой, и тенденциями, выявленными на основе этих знаний. Фантасты тоже не пренебрегают знаниями, но больше полагаются на тот или иной цивилизационный опыт — то есть на мудрость цивилизации. Не всего человечества, если речь идет о прогнозах на относительно небольшой (меньше века) исторический промежуток, а конкретной цивилизации, к которой принадлежит автор. Разумеется, это чаще всего именно европейская цивилизация, поскольку сама научно-фантастическая литература является ее детищем.

Если же речь идет о фантастических прогнозах отдаленного будущего, где человечество уже преодолело, наконец, кризисы объединительных времен («темные века», в терминах «Туманности Андромеды» И. А. Ефремова), то именно фантасты в своих романах пытаются создать и описать будущую общечеловеческую мудрость.

Футурологам и философам мудрости не хватает, оттого и ошибки, которые они допускают чаще, чем писатели-фантасты.

Вернусь к докладу академика В. А. Садовничего. «В принципе, — сказал он, — я согласен с тем, что изобретение и внедрение в жизнь компьютеров и компьютерных технологий существенно отразится на человеческом бытии и научном методе. Но полностью разгуляться фантазии на счет компьютеризации и информатизации всего и вся мне не дает один-единственный факт. На ближайшие 50–70 лет основным источником удовлетворения потребностей общества в энергии будут невозобновляемые естественные ресурсы — нефть, газ и уголь. А значит, человек будет крепко привязан к двигателям внутреннего сгорания. Какими бы компьютерными системами управления ни был обустроен бензиновый автомобиль, самолет или океанский лайнер, это в сущности своей ничего в мире не меняет.

Нужна принципиальная смена источника энергии, нужно топливо будущего. Тогда и произойдет смена цивилизационного развития. Пока же ближайшим конкурентом нефти, газу и углю ученые видят водород и двигатель внешнего сгорания. В перспективе, когда задача обеспечения экологической чистоты воздуха станет для человека неотвратимой, общество, несмотря на очень высокую (по современным меркам) экономическую стоимость водородного горючего и технические опасности обращения с ним, начнет развивать, я бы сказал, „водородную цивилизацию“. Но это время, если и наступит, то наступит весьма и весьма не скоро. А до таких научно допустимых энергетических проектов, как использование в качестве рабочего тела антивещества, и подавно далеко.

Так что реально прогнозируемый путь движения человечества в XXI веке будет, скорее всего, пролегать через борьбу за сырье и ресурсы».

Это прогноз именно того типа, какие популярны в среде футурологов и философов — прогноз, основанный на знании, а не на мудрости. Академик В. А. Садовничий это и сам интуитивно понимает, поскольку дальше в своем докладе заявил следующее:

«Именно по этой причине лично я не принимаю на веру рассчитанные на длительные промежутки времени научные, а тем более технические, технологические прогнозы. Я думаю, что генеральное направление в развитии науки наступившего столетия будет связано с повышением эффективности ее прогностической функции (я, конечно, имею в виду научное прогнозирование и такие известные его методы, как гипотеза, экстраполирование, интерполирование, мысленный эксперимент, научная эвристика и другие). В этом проявится научная мудрость. Естественно, для этого потребуется новый, более совершенный научный инструментарий. Но главное будет в другом. В том, насколько тесно и органично удастся сблизить между собой науку (теоретическое знание), вненаучное знание (обыденное знание, практическое знание, мифы, легенды) и политику (прагматическое использование знания в интересах власти и рынка)».

«Известен факт, — продолжил академик, — что в 30-е годы президент США Ф. Рузвельт поручил своей администрации провести обширное исследование в области перспективных технологий. Как оказалось впоследствии, ученые и инженеры не смогли тогда предсказать появление ни телевизора, ни пластмасс, ни реактивных самолетов, ни искусственных органов для трансплантации, ни лазеров, ни даже шариковых ручек! А ведь физические эффекты, которые были использованы при создании этих технологий, к тому времени были открыты и хорошо изучены».

Отмечу на полях, что телевизоры уже существовали в то время на страницах научно-фантастических произведений (см. например, «Один день американского журналиста» Жюля Верна), были предсказаны фантастами и пластмассы (Уэллс), и лазеры («Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого)…

Завершая цитирование доклада В. А. Садовничего, приведу еще одну мысль, с которой вполне согласен и на которую хочу опереться в дальнейшем:

«В фундаментальной науке эпохальные прорывы, ее развитие практически всегда связаны со снятием тех или иных запретов на границы познания, отказом от тех или иных устоявшихся убеждений, в том числе и заблуждений. Заблуждение в науке не означает невежества ученого.

Со времен Демокрита и до работ Э. Резерфорда был запрет на саму мысль о делимости атомов. Его сняли — и высвободили ядерную энергию. Но при этом распространили неделимость на нуклоны. Затем от этого отказались и приняли кварковую модель нуклона с утверждением, что в свободном виде кварки существовать не могут. Теперь как будто и этот запрет на дальнейшую делимость элементарных частиц снимается, поскольку выдвинута гипотеза о существовании так называемой кварк-глюоновой плазмы, т. е. своего рода „смеси“ из отдельных кварков и глюонов. Кто знает, не сделают ли завтра вывод о делимости кварков?..

Примеров таких немало. Свидетельствуют же все они об одном и том же: наука не терпит раз и навсегда установленных запретов и ограничений».

Итак, две главные мысли мы вынесли из чтения материалов Конгресса. Первая: человечеству еще далеко до обретения мудрости, а строить дальносрочные прогнозы на основе одного лишь научного знания — означает впасть в ошибку. И вторая: наука не терпит раз и навсегда установленных запретов и ограничений.

А теперь, вооруженные этими идеями, давайте вернемся к прогнозу далекого будущего человечества. Научный подход требует: прежде чем говорить о будущем, нужно обратить взгляд в прошлое, где и выявить тенденцию развития, закономерности, позволяющие «обращать прошлое в будущее». Что ж, обратимся к прошлому.

* * *

Человечество существует на нашей планете несколько десятков тысячелетий, а жизнь зародилась, видимо, больше миллиарда лет назад. При появлении жизни возникла биосфера — саморазвивающаяся биологическая система, состоящая из множества различных видов живых организмов, обитающих не только на суше, но и в воде, в воздухе и даже под землей. За миллиард лет биосфера Земли успела достичь высочайших вершин самоорганизации. В земной биосфере нет не нужных ей популяций — если какой-нибудь вид животных или растений начинает эволюционировать «не в ту сторону» — мутации произошли, скажем, или естественный отбор «сбился» с курса, — биосфера достаточно быстро (в историческом масштабе времени) восстанавливает равновесие. Лишние виды вымирают, и у природы есть для этого множество способов, которые она использует по мере необходимости: от истребления одних видов другими до инфекций, способных «выкосить» множество особей в кратчайшие сроки.

Баланс сил в биосфере сложился, достиг совершенства… и тут развитие человечества, одного из составляющих биосферы, вышло на уровень, когда люди сами стали определять — что им нужно, чего они хотят добиться. Люди создали промышленность, с биосферой планеты никак не связанную. Возникла и стала делать открытие за открытием наука. Человек начал познавать тайны биосферы и использовать полученное знание в своих «личных» целях.

Тогда-то и возникла сфера разума — ноосфера, о которой писали еще в прошлом веке Тейяр де Шарден и Владимир Иванович Вернадский.

Новорожденная ноосфера была сначала составной частью биосферы, но постепенно приобрела самостоятельность и начала развиваться по собственным законам. Биологическая наука с законами развития живой неразумной природы — биосферы — как-то уже разобралась, а вот законы развития ноосферы во многом еще остаются тайной за семью печатями.

Являются ли, скажем, в ноосфере определяющими такие понятия, как добро и зло? В животном мире нет ни зла, ни добра — есть понятия целесообразности, инстинкта. Человек, однако, не может руководствоваться одними лишь инстинктами, он вроде бы должен стремиться к добру, к свету, в человеческом обществе возникли понятия о морали, нравственности, о том, что хорошо и что плохо. А тут еще и наука с технологиями добавили в развитие биосферы свои, ранее не существовавшие, особенности. Людей стало слишком много на планете. В рамках биосферы сразу стали бы действовать давно опробованные механизмы, и численность людей (как и всякой иной популяции) сократилась бы до оптимального уровня. Но развитая медицина, увеличение продолжительности жизни сломали эти регуляционные механизмы природы — законы собственного развития человек начал устанавливать для себя сам, ноосфера занялась саморегуляцией на ином, неведомом прежде уровне.

И ученые заговорили о грозящей катастрофе. Точнее, не одной, а о множестве катастроф, грозящих чуть ли не гибелью всего живого. То мы боимся падения гигантского метеорита, то озоновой дыры, то парникового эффекта… Все это теоретически возможно, и все это может случиться, а может — и нет. Даже глобальное потепление, о котором так много говорили экологи в последние десятилетия, возможно, уже заканчивается и скоро может смениться собственной противоположностью — начнется глобальное похолодание.

Все перечисленные выше напасти носят, однако, в значительной мере случайный и непредсказуемый характер. Астероид может упасть через год, может — через миллион лет, а может быть — никогда. Потепление? Достаточно солнечной светимости уменьшиться на какую-то долю процента (а эти колебания происходят постоянно и за время существования нашей планеты происходили неоднократно), и потепление сменится оледенением…

И лишь техногенная опасность, создаваемая развитием человеческой цивилизации, носит не случайный, а системный характер — иными словами, рассчитывать на милость природы или саморегуляцию биосферы нам не приходится. Все, что связано с развитием человечества, относится уже не к биосфере, а к ноосфере, чьи законы еще не познаны.

Именно эволюция ноосферы заставила биологов ввести понятие «биобезопасности». Биобезопасность существует, конечно, и в биосфере — речь идет о регулировании численности той или иной популяции, о том, сколько особей каждого вида необходимо и достаточно для безопасного существования всей биологической системы. Биосфера регулирует сама себя, а ноосфера до такого этапа развития еще не дошла, процессы саморегуляции находятся еще в стадии становления, и любое непродуманное вмешательство человека может ноосферу — и, следовательно, все человечество — погубить.

Сейчас принято считать, что нужно регулировать численность народонаселения, поскольку, как показывают расчеты биологов, прокормить кое-как биосфера может и шесть миллиардов человек (правда, большая часть из них постоянно недоедает или голодает, а то и просто умирает от голода), но хорошо, комфортно, без проблем с пропитанием на Земле может прожить миллиард особей вида Homo sapiens. Биологи называют этот предел численности человечества «золотым миллиардом».

Но миллиардного уровня человечество достигло не сегодня, а лет еще двести назад! Тогда, по идее, и нужно было остановиться, тогда и нужно было задуматься о численности населения. Некому было — кроме, пожалуй, Т. Р. Мальтуса, который о ноосфере не имел ни малейшего представления. Кстати, именно тогда, когда человечество достигло «золотого миллиарда», начала стремительно развиваться промышленность, и возникли предпосылки для того, чтобы еще лет сто с лишним спустя появилась ноосфера — сфера разума.

Итак, закон биобезопасности для ноосферы требует, чтобы число людей на планете уменьшилось. Если бы на Земле существовал один народ, одна страна, одно правительство, численность народонаселения можно было бы хоть как-то регулировать. Но ведь на планете чуть ли не двести стран, и представление о биобезопасности у каждой — свое. Население Китая давно превысило миллиард человек — там впору вообще запрещать семьям иметь детей. В России численность населения уменьшается, и с точки зрения биобезопасности это, может, и благо, но с экономической — несомненное зло, с которым нужно всячески бороться. Население Европы увеличивается чрезвычайно медленно, а вот в бедных районах Азии и Африки — слишком быстро, но там о биобезопасности не имеют никакого представления.

Вот и получается, что для каждой отдельно взятой страны понятие биобезопасности отличается от такого же понятия для ноосферы в целом. А кроме того, появился на планете такой фактор, как международный терроризм.

Пока, к счастью, террористы не обладают ни химическим, ни биологическим оружием, способным существенно повлиять на численность населения той или иной страны. Но можно себе представить, что произойдет, когда у террористов такое оружие появится. Эксперимент, кстати, уже был проведен в 2001 году — читатели наверняка помнят панику, охватившую Соединенные Штаты, когда по почте стали приходить конверты с белым порошком — бациллами сибирской язвы. Тогда все ограничилось десятком конвертов, несколько человек погибли, но эпидемию удалось предотвратить. А если бы то же самое произошло в менее развитой стране, нежели США? Если бы эпидемия все-таки возникла?

И разве для эпидемии есть государственные границы? Нет — и это тоже показал эксперимент, проведенный биосферой над ноосферой: вспомните атипичную пневмонию и птичий грипп.

Возникает противоречие. С одной стороны, биобезопасность требует сокращения численности населения планеты. С другой, та же биобезопасность требует оградить человечество от последствий случайных, «несанкционированных» воздействий (или хотя бы свести эти последствия к минимуму). Развитые страны (именно они формируют нарождающиеся законы ноосферы) имеют в своем распоряжении возможности как для регулирования численности населения, так и для минимизации случайных природных воздействий. А неразвитые страны таких возможностей не имеют. И потому перед законами эволюции ноосферы не все равны. Точнее сказать: законы развития ноосферы таковы, что население более развитых стран имеет больше шансов выжить и войти в тот «золотой миллиард», который в конце концов и останется жить на Земле.

* * *

Все вполне научно в приведенных выше рассуждениях о будущем человечества. Есть понимание качественных скачков (преобразование биосферы в ноосферу), есть выявление тенденций (рост народонаселения и связанное с этим все увеличивающееся разбазаривание природных ресурсов), есть конкретный прогноз: в конце концов на Земле останется жить «золотой миллиард», а все прочие миллиарды людей, не «золотые», не принадлежащие к числу «избранных», погибнут в борьбе за биоэволюционную безопасность. Или просто не родятся, что тоже в русле современной тенденции уменьшения рождаемости. Тенденция эта, впрочем, существует лишь в рамках одной цивилизации — европейской (даже китайцам так и не удалось существенно уменьшить рождаемость). Но именно эта тенденция принимается, как основная, и получается (да авторы прогноза этого и не скрывают), что так называемые развивающиеся (и тем более — неразвитые) страны попросту не успеют развиться до уровня европейских. Не успеют — и не надо, поскольку остаться должен «золотой миллиард». Всем на Земле места не хватит. Побеждает сильнейший.

В общем, дарвиновский естественный отбор в масштабах планеты, плюс отбор искусственный, уже происходящий на наших глазах (до геноцида других народов европейская цивилизация не опускается, но позволяет себе смотреть, как губят себя в межклановой резне африканские народы, которым, видимо, не суждено войти в «золотой миллиард»).

Все в этом прогнозе, повторяю, вполне научно, и потому у большинства современных футурологов, философов и даже биологов воплощение этого прогноза в жизнь сомнений не вызывает. Не хватает в прогнозе «золотого миллиарда» одного — общечеловеческой мудрости. Да и откуда ей взяться — ведь мы вроде бы убедились в том, что не возникла она еще, мудрость общечеловеческая.

* * *

Давайте попробуем подойти к проблеме перенаселения и биобезопасности с другой стороны. Что нам предлагает наука со всем ее знанием? «Золотой миллиард», поиск «чистых» технологий, природоохранные мероприятия, в пределе — ограничение развития промышленности, в крайнем пределе (это уже даже не «зеленые» предлагают, а противники всяческого прогресса) — отказ от всех достижений европейской цивилизации и «возвращение к природе». Будем жить в лесах, как жили предки, вот тогда и настанет вожделенная гармония человека с окружающей средой.

Иными словами, речь идет о всяческих ограничениях — рождаемости, энергетики, транспорта, развития легкой промышленности.

Численность человечества имеет тенденцию к ускоренному росту? Сломаем тенденцию, добьемся, чтобы все человеческие цивилизации последовали примеру европейцев.

Транспортные сети все сильнее опутывают Землю и загрязняют воздух? Сломаем тенденцию, ограничим развитие транспорта, добьемся его экологической чистоты.

Энергетические мощности, используемые человечеством, растут экспоненциально? Сломаем тенденцию, ограничим развитие энергетики, перейдем на новые виды топлива, экологически чистые.

Человек все больше времени проводит у телевизоров, компьютеров, все больше говорит по мобильным телефонам? Сломаем тенденцию, ограничим, добьемся…

Наука и все методы футурологии подсказывают, что нужно противодействовать достижениям той же науки и технологий. И это правильно — в противном случае человек уничтожит природу. Или мы — или она. Развитие ноосферы все больше входит в противоречие с эволюцией биосферы планеты. Значит, нужно ограничить первое, чтобы спасти второе.

А спасем ли мы человечество, если спасем природу?

Задача решается с помощью всех накопленных наукой знаний о биосфере, ноосфере, обществе и природе…

А мудрость? Мудрости в этом нет, поскольку нет общечеловеческой мудрости, а полагаться на мудрость той или иной цивилизации в решении столь глобальных, общечеловеческих задач — нельзя. Восточная мудрость гласит: «Посади дерево, построй дом, вырасти сына» — но слишком много получается домов, и места скоро не хватит для деревьев, а рождаемость надо бы ограничивать, а не приветствовать.

А что сказала бы по этому поводу общечеловеческая мудрость, мы еще не знаем.

* * *

В 1991 году советские специалисты по методике изобретательства Генрих Альтшуллер (автор ТРИЗ и известный писатель-фантаст, публиковавшийся под псевдонимом Генрих Альтов) и Михаил Рубин опубликовали в сборнике «Шанс на приключение» (издательство «Карелия», Петрозаводск) статью «Что будет после окончательной победы? Восемь мыслей о природе и технике». В том же году основные тезисы статьи были опубликованы в журнале «Знание — сила», вызвали дискуссию… и все. Продолжения дискуссия не имела.

Да, сказали Г. Альтшуллер и М. Рубин, человек разрушает природу. Есть такая тенденция. Ноосфера вытесняет биосферу, и процесс этот ускоряется. Либо человечество этот процесс остановит и повернет вспять, либо… И вот какая «мысль номер один» возникла у авторов:

«Сегодня еще существует шаткое равновесие природы и техники, но потенциально природа обречена; она неизбежно будет вытеснена стремительно растущей техникой — даже если хищническое истребление природы (незаконное и „законное“) будет прекращено.

Через три-четыре поколения человечеству предстоит жить в мире, в котором природа будет на задворках… Это неизбежно произойдет, это произойдет неотвратимо, даже при самом бережном отношении к природе, произойдет — потому, что это уже запрограммировано. Мы не успеем сменить стиль жизни, не сумеем понять, что „природные ценности“ несоизмеримо выше „автомобильных ценностей“. У нас не осталось времени, чтобы перестроиться и спасти природу.

Но есть — еще есть! — время, чтобы взглянуть правде в глаза и подготовиться к жизни в новом техническом мире».

Мысль понятна? Мы хотим сломать тенденцию? Но возможно ли это в принципе? И нужно ли? Может, ноосфера с биосферой развиваются так, КАК НАДО? Может, мудрее не бороться с очевидным, а принять и, пока не поздно, научиться жить в новых обстоятельствах? Может, именно в этом заключена первая мудрость, принадлежащая не отдельным цивилизациям, а всему будущему человечеству?

Альтшуллер и Рубин утверждают, что — хотим мы того или нет — человечеству предстоит жить в бесприродном техническом мире (БТМ). Отсюда следует…

«Мысль 2. Проектирование бесприродного технического мира (БТМ) позволит заранее выявить задачи, жизненно важные для существования и развития цивилизации, и своевременно подготовиться к их решению.

…Мы уже живем в БТМ. Мы практически не бываем на открытом воздухе: дом, метро, автобус, цех или другое рабочее помещение, магазины, театры, спортивные залы… Это первая, начальная стадия БТМ, когда среда обитания в значительной мере уже бесприродна, но жизнеобеспечение все еще основано на природных системах. Следующая фаза — промежуточная. Заключительная фаза: идеальный БТМ — мир, в котором степень независимости от природы (точнее: от того, что к этому времени останется от природы) очень высока (порядка 90 процентов) и продолжает увеличиваться».

Далее следует третья мысль — самая крамольная, принимающая как факт такое обстоятельство, с которым никто (за редким исключением) сегодня примириться не желает:

«Мысль 3. Технически (энергетически) создание БТМ осуществимо уже на современном уровне техники. Это отчасти печальный вывод. Ибо нет самого сильного фактора, который бы сдерживал вымирание природного мира. Как ни грустно, без природы можно выжить, построив БТМ. И природу быстро добьют».

Значит, делают вывод авторы, нужно уже сегодня учиться жить в БТМ — бесприродном техническом мире. В мире, где дикой, неуправляемой природы попросту не существует. Более того, если нам все равно суждено жить в таком мире, та не мудрее ли было бы строить его по плану, чем оставлять на откуп тенденциям, которые все равно никто никогда не сломает? «Жизнь невозможно повернуть назад…»

БТМ должен обладать высокой избыточностью. Ведь БТМ — аналог мира природного, БТМ придет на смену природе, а избыточность природы чрезвычайно велика. Избыточность природы обеспечивала ей до поры, до времени высокую надежность, высокую степень выживания. Но не спасла от гибели — надежность оказалась не беспредельной. Избыточность и надежность БТМ должна быть выше природной. «Исследование и перестройка мира, — пишут Альтшуллер и Рубин, — связаны с ошибками. В мире без избыточности такие ошибки означали бы катастрофу. Миру — природному или бесприродному — нужна избыточность».

Отсюда следует мысль 4:

«В принципе можно построить БТМ с высокой избыточностью (БТМ-ВИ). Для этого потребуется сделать и реализовать множество новых изобретений… Учитывая ускоряющиеся темпы развития науки и техники, следует предполагать, что возможность создания БТМ-ВИ появится уже через 80–100 лет».

Далее авторы развивают идеи о необходимости социальной устойчивости в БТМ, поскольку:

«…никакими техническими средствами нельзя обеспечить вечность БТМ. Это проблема по преимуществу социальная (мысль номер 5), ведь речь идет о строительстве МИРА, а не благоустроенной и долговременной клетки».

И еще: человеку должно быть хорошо жить в этом бесприродном мире. Природа обладает неисчерпаемыми запасами красоты. Значит, в БТМ запасов красоты должно быть, по крайней мере, не меньше. Но это будет искусственная красота, создаваемая человеком. Альтшуллер и Рубин приводят пример такой сугубо искусственной красоты, не существующей в природе: музыку. До того как человек создал музыку, в природе существовали лишь шумы: свист ветра, пение птиц, голоса животных… Подражая природе, люди организовали шум — создали искусственные последовательности звуков: музыку.

Отсюда мысль 6:

«Создание СУР-БТМ и СУР-БТМ-ВИ немыслимо без многих новых социально-технических изобретений типа „от шума к музыке“. Решение этих сложнейших суперзадач требует огромного расхода сил и времени. Поэтому начинать надо сегодня. Завтра будет поздно».

И далее:

«При построении СУР-БТМ и СУР-БТМ-ВИ и для жизни в этих мирах необходимо иное мышление — эффективное, исключающее крупные просчеты, учитывающее диалектику стремительно развивающегося мира» (мысль 7).

Наконец, мысль 8:

«В БТМ неизбежно придется отказаться от материально-потребительского образа жизни, от материального потребления как главной жизненной ценности. Главным вектором БТМ должно стать творчество, направленное на углубление и расширение познания и на обогащение красоты мира».

* * *

Итак, дилемма — или нужно ограничить скорость развития промышленности, а то и вообще застопорить научно-технический прогресс и при этом уменьшить численность населения планеты, доведя ее до пресловутого «золотого миллиарда», или, приняв как данность, что прогресс неостановим, смириться с предстоящей гибелью природы и уже сейчас готовиться к жизни в бесприродном техническом мире. Выбор, понятно, за человечеством — не за какой-то конкретной цивилизацией, западной или восточной, а именно за человечеством, как единым организмом ноосферы. Невозможно предоставить решение этой проблемы какой-то одной из человеческих цивилизаций.

Предположим, развитые страны единогласно решат во имя спасения природы прекратить все научно-технические разработки и принять жесткие меры по сокращению рождаемости. А страны, принадлежащие к восточным цивилизациям, с этим не согласятся, и их легко будет понять: они-то еще не достигли такого же высокого уровня жизни, во имя чего им жертвовать? Да и рождаемость там значительно выше, им, чтобы стать частью «золотого миллиарда», не сокращать рождаемость придется, а заняться геноцидом, реальным физическим уничтожением собственного населения!

Или наоборот: восточные страны в согласии со своей восточной мудростью и приматом духовного над материальным решат, что главная задача — спасти природу и жить с ней в единстве. А Запад на это не пойдет, и его тоже можно понять: кто из жителей стран, входящих в ареал западной цивилизации, согласится с тем, что не нужно покупать машины, компьютеры, телевизоры, холодильники, не нужно летать на самолетах, плавать на океанских лайнерах, жить в квартирах, оборудованных по последнему слову техники, — от всего этого отказаться для того лишь, чтобы океаны остались чистыми, леса — высокими, а львы могли резвиться на просторе, не опасаясь за свою жизнь? Да, население западных стран уже сейчас растет далеко не теми темпами, которые нужны даже для простого воспроизводства, не говоря уж о численном росте. Но если не отказаться от технического прогресса, то и о сокращении населения говорить не приходится — придется (да так уже и происходит) увеличивать население за счет представителей тех восточных цивилизаций, которые в техническом прогрессе не участвуют, но зато в деторождении занимают первые места.

В обоих случаях нечего и говорить о согласованном принятии всем человечеством единого решения о собственном будущем.

Между тем, решение принимать надо, причем как можно быстрее. Сегодня или — еще лучше — вчера.

Если человечество выберет путь спасения природы, то уже сейчас и в срочном порядке нужно не просто ограничить количество вредных выбросов в атмосферу, нужно прекратить развитие большинства технологий и немедленно принять меры к уменьшению численности населения Земного шара (и — не исключено — даже применить узаконенный геноцид).

А если человечество выберет путь технического прогресса, то опять-таки в срочном порядке нужно начать подготовку к жизни в БТМ — бесприродном техническом мире.

Нужно делать выбор, и человечество впервые в своей истории обязано проявить мудрость — общечеловеческую мудрость, которой еще не существует и которая, возможно, именно в процессе принятия подобного решения родится на свет.

Впрочем, можно, конечно, оставить все, как идет, да и что мы можем сделать, если человечество разобщено и об общем мудром выборе можно только мечтать? При нынешних тенденциях лет через сто или раньше естественная природа на планете все равно окажется уничтожена, но технический мир, который наступит, будет вовсе не тем БТМ, о необходимости готовиться к которому писали Альтшуллер и Рубин. Это будет мир, где всем цивилизациям придется обитать на мусорных свалках. Это будет мир, население которого естественным образом установится в пределах около 10–12 миллиардов человек, и жить эти люди (за небольшим исключением, заведомо не достигающим «золотого миллиарда») будут если не впроголодь, то, во всяком случае, не так, как достойно жить живое существо, называющее себя человеком разумным.

* * *

Но разве не такой именно мир сулят нам Альтшуллер и Рубин, говоря о БТМ?

Нет, конечно. Они постулируют: природа погибнет, потому что таков путь развития ноосферы. Погибнет дикая природа, живущая сейчас не по законам ноосферы, а по своим законам, древним законам биосферы, в которых нет места развитому техническому человечеству. Человек разумный эволюционирует в человека мудрого — он создаст себе природу, которая будет развиваться в гармонии с человечеством, по законам ноосферы, общим для человека и окружающего его мира.

Бесприродный технический мир по Альтшуллеру и Рубину — это вовсе не урбанистический кошмар (именно к этому мы сейчас идем, если немедленно не начнем готовиться к жизни в БТМ). Природа в своем первозданном виде не приспособлена для жизни человека. Человек, живущий в БТМ, создаст зеленые зоны там, где будет нужно. Основой градостроительства станет ландшафтная архитектура. Разве мало зелени в наших искусственных парках, и разве они не красивы? Эта искусственная и необходимая человеку красота сменит красоту дикой природы.

К сожалению, один из соавторов статьи о бесприродном мире — Генрих Саулович Альтшуллер — не дожил до XXI века и нынешних споров о глобализации. Михаил Рубин продолжает доказывать общую правоту:

«Главное и принципиальное отличие концепции БТМ от остальных путей решения современного экологического кризиса: вместо ограничений (численности, потребления, роста людей) концепция БТМ предлагает ускоренное развитие технологий и личности человека.

Развитие концепции БТМ не отменяет и не противоречит ни одному из других подходов. Наоборот, технология БТМ является экологически чистой, поскольку варварски не использует природную среду (воду, воздух, леса…). Жизнь в БТМ должна быть основана не на использовании того, что накапливалось в природе веками, а на приспосабливании к новым условиям изменяющейся окружающей среды. Для создания такой технологии необходим НЕПРЕРЫВНЫЙ процесс решения вновь возникающих задач. Люди, основной деятельностью которых будет решение творческих задач, САМИ будут ограничивать свое материальное потребление (которое, безусловно, не должно быть нищенским!), отдавая свои основные силы и время достижению поставленной Цели».

«Человек БТМ будет также сильно отличаться от нас, как мы отличаемся, например, от неандертальцев».

Речь идет о том, что человек должен стать другим — человеком мудрым. Но для этого нужно изменить свое сознание. Понять законы развития ноосферы, понять, что это объективные законы, подчинить им себя.

Генрих Саулович Альтшуллер создал Теорию решения изобретательских задач — ТРИЗ. Один из основных методов, используемых при разрешении технических противоречий, в ТРИЗ гласит: если невозможно изменить внешние условия — измени внутренние. И еще: если не можешь решить частную задачу, решай более общую. Решив ее, ты тем самым решишь и частную.

Идея бесприродного технического мира — попытка решить общую задачу выживания человечества. Если БТМ будет создан, то и частные задачи окажутся решены. Вместо охраны окружающей среды будет решена задача создания новой искусственной природы, более благосклонной к человеку, нежели нынешняя. Не нужно регулировать рождаемость или даже устраивать прямой геноцид (как иначе оставить на планете «золотой миллиард»?) — в бесприродном техническом мире на Земле окажется достаточно места, пищи и технологий для десяти, двадцати и более миллиардов.

Вот только придется изменить для начала самих себя.

Антон Первушин

АРМИЯ БУДУЩЕГО

(Очерк из цикла «Угрозы будущего»)

Давным-давно и в другой вселенной великий фантаст Айзек Азимов сформулировал три закона робототехники, первейший и главнейший из которых гласит: «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред». Этот закон виделся незыблемым в те времена, когда реальные роботы умели только ползать в указанном направлении, с трудом произносили простейшие фразы и поднимали кубики. Однако о нем немедленно позабыли, стоило появиться кибернетическим системам, способным выполнять функции охранника и солдата. В очередной раз гуманизм был принесен в жертву эффективности. Чем закончится новая «гонка вооружений», можно только гадать, но не приходится сомневаться в том, что войны XXI века будут заметно отличаться от всего, что мы знаем…

Войны шестого поколения

За основу в концепции войн предыдущего — так называемого пятого — поколения было взято массовое применение ракетно-ядерного оружия. К счастью, до такой войны дело не дошло и время ее проходит. Сегодня военно-политическое руководство развитых держав ориентируется на концепцию войн шестого поколения. Главным отличием войн будущего становится избирательность и точность поражения сил противника, обеспечиваемая высокими технологиями.

Базовыми направлениями технологической основы новейших вооружений являются микроэлектроника, информатика, робототехника и биотехнология. При этом основная ставка делается на высокоточное оружие (ВТО).

Первый опыт применения высокоточного оружия был получен армией США в ходе войны во Вьетнаме, когда самолеты типа «F-4D» управляемыми авиационными бомбами разрушили с первого вылета два речных моста. Удары по этим мостам наносились и ранее, по каждому из них было использовано более четырех тысяч обычных фугасных бомб и неуправляемых ракет, но тогда они устояли.

Результат впечатлил и заставил военную промышленность стран мира активно включиться в создание новых образцов высокоточного оружия.

Спустя 19 лет в операции «Буря в пустыне» только британские ВВС использовали против Ирака более тысячи управляемых бомб. А еще через семь лет в операции «Лис пустыни» ежедневно использовалось более 250 высокоточных боеприпасов.

В ходе операции против Югославии в 1999 году страны НАТО активно применяли высокоточное оружие для выборочных ударов по неконтрастным целям (по зданиям МВД, штаба ВВС и другим) на фоне жилых массивов Белграда. В итоге из 8 тысяч управляемых ракет и авиационных бомб, примененных во время конфликта, только у 15 (0,18 %) произошли сбои в наведении. Почти все потери гражданское население понесло от неуправляемых средств поражения, в том числе от кассетных боеприпасов, предназначенных для поражения войск на обширной территории, а также вследствие ошибок экипажей при идентификации целей.

Таким образом, в войнах шестого поколения главной целью будет уничтожение войск противника, его штабов, его вооружения и военной техники, а также нанесение непоправимого ущерба экономике вражеской страны. При этом население и личный состав вооруженных сил противника на основе постоянного мониторинга разделяют на три основные группы: непримиримые противники, колеблющиеся и нежелающие воевать. Началу военных действий будет предшествовать активное информационно-психологическое воздействие с целью максимально увеличить число последних и уменьшить количество непримиримых. «Непримиримые» подлежат безоговорочному уничтожению. Причем происходящее должны широко освещать средства массовой информации как вынужденную, крайне ограниченную и мастерски исполненную боевую операцию. Другими словами, на практике реализуются идеи стратегии непрямых действий Бэзила Лиддел-Гарта, который утверждал, что сегодняшний противник завтра станет вашим покупателем, а послезавтра — союзником.

Всё это заставляет совершенно иначе оценивать военные потенциалы стран и боевую мощь их вооруженных сил. Наибольший «вес» теперь имеют новейшие виды вооружения и средства противодействия им.

Преимущество в современных боевых системах обесценивает и огромный перевес противника в традиционных видах оружия. Именно превосходство многонациональных сил в высокоточном оружии нейтрализовало перевес иракской армии по количеству дивизий (65 против 16), орудий и минометов (8300 против 4000). У иракцев не было ни крылатых ракет «Tomahawk», ни зенитно-ракетных комплексов «Patriot», ни космических спутников разведки, целеуказания и навигации, ни управляемых авиабомб, что привело к их молниеносному разгрому.

Роботы на поле боя

Одним из обязательных элементов войн шестого поколения должно стать «умное» оружие. Применение его, в том числе из космоса, дает возможность проведения «хирургически» точных ударов в операциях любых масштабов. Поражение наиболее важных объектов и целей достигается гарантированно, в считанные минуты, независимо от их удаленности. Понятно, что использование чисто людских ресурсов при осуществлении подобных молниеносных операций невозможно, — поэтому всё больший вес в армиях будущего приобретают роботы.

Над программой, названной «Future Combat Systems» (FSC), Пентагон работает с мая 2000 года. Согласно официальной информации, «задача состоит в том, чтобы создать беспилотные машины, которые смогут делать всё, что необходимо делать на поле битвы: нападать, защищаться и находить цели».

То есть замысел прост до безобразия: один робот обнаруживает цель, сообщает об этом в командный пункт, а другой робот (или ракета) цель уничтожает.

На роль генерального подрядчика претендовали три конкурирующие между собой компании: «Boeing», «General Dynamics» и «Lockheed Martin», которые предлагали свои решения для этого проекта Пентагона с бюджетом в сотни миллионов долларов. По последним данным, победителем конкурса стала корпорация «Lockheed Martin».

Американские военные считают, что первое поколение боевых роботов будет готово к ведению военных действий на земле и в воздухе в ближайшие десять лет, а Кендел Пис, представитель «General Dynamics», был еще более оптимистичен: «Мы полагаем, что можем создать такую систему уже к концу нынешнего десятилетия». Иными словами — к 2010 году! Так или иначе, крайняя дата принятия на вооружение армии роботов установлена на 2025 год.

«Future Combat Systems» — это целая система, включающая беспилотные летательные аппараты, автономные танки и наземные бронетранспортеры-разведчики. Всей этой техникой предполагается управлять дистанционно — просто из укрытия, по беспроводной связи или же со спутников. Требования, предъявляемые к FSC, понятны. Многоразовость использования, многофункциональность, боевая мощь, скорость, защищенность, компактность, маневренность, а в некоторых случаях — способность к выбору решения из набора заложенных в программу вариантов.

Один из перечисленных видов боевых роботов уже давно и успешно используется, демонстрируя неплохие результаты. Речь идет о беспилотных летательных аппаратах (БПЛА), которые применяются для решения задач разведки на местности, поиска конкретных лиц и даже их уничтожения.

Тенденцию к увеличению доли БПЛА в военной авиации стран мира отметили авторы опубликованного в конце 1996 года 2000-страничного доклада «Перспективы нового мира — воздушная и космическая мощь XXI века» из Научно-консультативного комитета ВВС США.

Разумеется, американцы не могли остаться в стороне от тенденции.

По заявлению председателя Сенатского комитета по делам вооруженных сил, «настал момент, когда США должны предпринять активные действия по разработке боевых беспилотных летательных аппаратов с тем, чтобы в ближайшие 10 лет заменить на БЛА не менее 30 % боевых самолетов, предназначенных для нанесения ударов в глубоком тылу противника».

А к 2025 году, считают американские эксперты, 90 % всех боевых самолетов будут беспилотными.

Разработкой программы создания «беспилотников» уже несколько лет занимается Управление перспективного планирования научно-исследовательских работ Министерства обороны США (Defense Advanced Research Projects Agency — DARPA). Цель программы (а ее лозунг «Держите голову летчика в кабине самолета, всё остальное пусть остается дома») — высадить пилота из самолета и предоставить ему возможность осуществлять управление из информационного центра.

Беспилотные самолеты будут обладать очень высокими тактико-техническими характеристиками и способны решать задачи, слишком опасные для пилотируемых истребителей. Удаление человека из самолета также позволяет устранить многие ограничения, налагаемые ныне на его конструкцию. Например, масса летчика составляет лишь 15 % от массы полезной нагрузки, в то время как стоимость систем его жизнеобеспечения достигает почти половины стоимости самолета. Присутствие летчика в кабине обуславливает продолжительность полета, необходимость герметизации кабины, диктует определенное местоположение силовых установок, ограничивает маневренность.

В перспективе БПЛА позволят наносить удары по противнику посредством высокоточного оружия с очень больших высот, на которых могут летать лишь специальные самолеты, а также участвовать в обычных атаках, в ходе которых беспилотник превзойдет по маневренности истребители ПВО и даже их ракетное вооружение.

В настоящее время 53 фирмы в 13 странах разрабатывают и выпускают БПЛА 143 типов. За период с 1993 по 2005 годы общее количество боевых беспилотников только в странах НАТО возросло почти в три раза, составив уже около 110 тысяч аппаратов.

Ныне существующие БПЛА создаются в большинстве своем для разведки, но уже заметно наращивание усилий и по другим направлениям: установка радиопомех, нанесение ударов по наземным целям (в перспективе борьба с воздушными целями), подавление ПВО противника, противоракетная оборона, ретрансляция сообщений и данных, сбор метеорологической информации. Таким образом, беспилотные системы не только дополняют пилотируемые аппараты, но и начинают выступать в качестве альтернативы им.

Американские специалисты полагают, что на начальном периоде любого регионального конфликта необходимо вводить БПЛА в состав первого эшелона воздушного удара, используя их перед крылатыми ракетами и боевыми самолетами. Считается, что ударные беспилотники более пригодны для поражения высокомобильных целей, чем крылатые ракеты большой дальности, благодаря малому промежутку времени между решением на атаку и поражением цели.

К числу представителей уже существующих или разрабатываемых ударных БПЛА многоразового применения относятся RQ-1 «Predator» и «Predator-B» (фирма «General Atomics», США), UCAV («Boeing», США), UCAV-N («Northrop Grumman», США), UCAR и «Black UCAV» («Lockheed Martin», США), UCAV (европейская корпорация «EADS») и некоторые другие.

Так, согласно опубликованным сведениям, RQ-1 «Predator» уже неоднократно вел бой ракетами в Афганистане, тогда как ранее он использовался лишь для разведки и целеуказания. Кроме того, он прекрасно показал себя при патрулировании «беспилотной зоны» в период операции «Свобода Ираку». Этот беспилотник оснащен лазерным целеуказателем, осуществляющим подсветку цели и обеспечивающим самонаведение ракеты (сначала ракеты запускались с другого самолета).

Хотя разработка перспективных беспилотников тормозится из-за ряда технических проблем, американские военные конструкторы уже предлагают создать глобальную систему военного контроля на основе космических ударных БПЛА!

«Стрелы Бога» («Rods from God») — такое неофициальное наименование получило у американских военных это перспективное оружие. Выглядеть оно будет как группа низкоорбитальных спутников, работающих попарно. Один из них несет систему управления и коммуникации, второй служит пусковой платформой для боеприпасов. Последние представляют собой вольфрамовые стрелы длиной 6,1 метра и диаметром 30 сантиметров, снабженные нехитрой электроникой для управления аэродинамическими рулями на конечном этапе наведения непосредственно перед поражением цели. При этом взрывчатка не нужна — стрелы входят в атмосферу на скорости 11 км/с, выдерживая нагрев за счет специального теплозащитного покрытия, и их кинетической энергии вполне достаточно, чтобы вызвать взрыв, снеся крышу бункера или здания.

Других подробностей (например, о разработчиках) официальные источники не приводят — всё строго засекречено. Эксперты полагают, что система может быть запущена в каком-то первоначальном виде уже в 2015 году.

Если «Стрелы Бога» будут приняты на вооружение, американцы смогут наносить точечные удары по стационарной цели в любой момент времени. Противопоставить этой системе практически нечего, и наличие подобной угрозы с вохдуха должно сделать политических лидеров других стран более уступчивыми при проведении переговоров.

Надувная армия

Для нас, российских граждан, в данном контексте важен только один вопрос — насколько наша армия способна противостоять возрастающей военной мощи развитых держав. Вот почему столь пристальное внимание вызывает текущая военная реформа.

Провести ее в жизнь поручено министру обороны Анатолию Сердюкову. Если «старая гвардия» сразу приняла нового ставленника президента в штыки, то молодые патриотически настроенные офицеры рассчитывали, что, будучи человеком, который никак не связан с «генеральской мафией», Сердюков сможет реализовать самые кардинальные планы по модернизации. Однако эти ожидания так и остались ожиданиями. И дело даже не в личности нового министра обороны, а в том, что современное российское правительство, включая премьер-министра и президента, имеет довольно смутное представление о том, какая армия нам нужна.

В то время как на Западе активно обсуждается концепция войн шестого поколения, подразумевающая агрессивные наступательные действия и рассматривающая в качестве поля боя всю планету, наши стратеги до сих пор не определились, какую из доктрин считать базовой. Принимаемые документы и озвучиваемые декларации зачастую прямо противоречат друг другу.

Посмотрим, как это происходит.

Согласно публикуемым документам, прежде всего реформа коснется системы управления войсками. Будет осуществлен поэтапный переход от четырехзвенного управления (округ-армия-дивизия-полк) к трехзвенному (округ-оперативное командование-бригада). Радикально, в одиннадцать раз, уменьшится число частей и соединений в сухопутных войсках. При этом расформировывать планируется кадрированные части неполного состава, а все оставшиеся станут частями постоянной готовности. В ходе этого преобразования в течение трех лет численность офицерских должностей сократится с нынешних 355 тысяч до 150 тысяч, будут также сокращены 200 генеральских должностей. Кроме того, военное руководство собирается почти полностью ликвидировать институт прапорщиков и мичманов (а это еще 140 тысяч человек), мотивируя это тем, что они занимают в основном хозяйственные должности и в боевой подготовке войск не участвуют. К 2012 году в России будет скомплектована миллионная армия, в которой численность офицеров составит лишь 15 % от общей численности военнослужащих.

Очевидно, с обустройством дальнейшей судьбы отправляемых на гражданку офицеров возникнут немалые трудности. Ведь каждого из них Министерство обороны обещает обеспечить жильем и новой работой, а это очень скоро может превратиться в серьезную проблему и приведет к росту социальной напряженности.

Зачем же понадобились столь значительные изменения, затрагивающие интересы многих и многих? Сторонники реформы напоминают, что после распада СССР нашей стране досталось от 45 до 60 % его ресурсного потенциала (население, полезные ископаемые, промышленные мощности и так далее), но при этом Россия унаследовала 85 % его военной машины (военнослужащие, вооружения и военная техника, военная инфраструктура). Отсюда следует очевидный вывод: с распадом СССР «военная нагрузка» на каждого россиянина заметно возросла — значит, нужны новые подходы к процессу военного строительства.

То, что правительство собирается отказаться от большой мобилизационной армии, подтверждается не только планируемым сокращением численного состава вооруженных сил, но и дополнительной информацией из Министерства обороны: численность армии в случае мобилизации отныне должна составить один миллион восемьсот тысяч человек. Отказ от большого резерва означает и отказ от огромных мобилизационных мощностей в промышленности, от омертвения ресурсов на складах стареющих вооружений. Проще говоря, Россия собирается парировать реальные военные угрозы, а не готовиться к абсолютно невероятной войне «со всем миром».

Впрочем, есть одно существенное «но». Россия — очень большая страна с разнообразными театрами военных действий. И если для европейских театров, особенно для Южной Европы, бригадная структура выглядит явно предпочтительнее, то для пространств Сибири и Дальнего Востока оптимальнее использовать дивизионную структуру. От дивизий почему-то не отказываются ни в армии ФРГ, ни в армии США. Так, основу американских сухопутных сил составляют 10 дивизий. А бригадная структура из состава дивизий выделяется по гибкой схеме применительно к текущей ситуации. В дивизии обычно есть три штаба бригад, но они наполняются персоналом, только когда бригаде выделяется конкретное количество батальонов под решение определенной боевой задачи.

Другой принципиальный вопрос: почему реформаторы упорно настаивают на сохранении призыва? Если мобилизационный резерв на случай войны не должен превышать 800 тысяч человек, как было заявлено выше, то зачем в таком случае ежегодно прогонять через армию 600 тысяч «срочников»? Ведь весь резерв будет составлять в этом случае не более двух призывов! И если каждое из соединений российской армии должно стать соединением постоянной готовности, то как этого добиться, если большая часть личного состава будет меняться каждые полгода? Или «срочники», прибывающие на полгода-год в регулярные части, нужны лишь в качестве пушечного мяса? Даже если забыть о моральной стороне этого дела и просто подсчитать связанные с подобной «текучкой» расходы, то станет ясно, что служба каждого такого призывника обойдется в кругленькую сумму с минимальной практической отдачей. Может быть, стоит выполнить давние обещания и вообще отказаться от призывной армии?..

Странная ситуация складывается с танками. Некоторое время назад неназванный высокопоставленный источник из Министерства обороны сообщил, что решено сократить количество танков в вооруженных силах до двух тысяч единиц. В сухопутных войсках сохранятся лишь две танковые бригады, остальные боевые машины составят танковые батальоны в мотострелковых бригадах. Если учесть, что, по утверждению западных экспертов, у России никак не меньше 23 тысяч танков, а официальное издание военного ведомства «Вооруженные силы Российской Федерации. 2006» сообщает о 24 500 танках, то сокращение более чем значительное — на порядок! Получается, реформаторы решили покуситься на основу основ советской стратегии — танковые армады, которые должны были стать «расходным материалом» глобальной войны, обеспечив прорыв обороны противника с развитием боевых действий на его территории. Сокращение танковых армад выглядит разумным решением, ведь, с одной стороны, наши танки устарели, а с другой стороны, мы, вроде бы, никуда пока не собираемся вторгаться.

В то же время президент Дмитрий Медведев внес в Государственную Думу законопроект, дополняющий Федеральный закон 1996 года «Об обороне» в части применения армии России за рубежом. Законопроект, как об этом можно судить по сообщению на президентском сайте, дает право Верховному главнокомандующему на использование российских войск на территории других государств в следующих целях: для отражения нападения на Вооруженные силы России и другие войска, дислоцированные за пределами территории России; для отражения или предотвращения агрессии против другого государства; для защиты граждан России за рубежом; для борьбы с пиратством и обеспечения безопасности судоходства. На самом деле и в Уставе ООН, и в Конвенции ООН уже заложены статьи, позволяющие защищать своих военнослужащих и граждан от нападения. То есть изменения в Федеральном законе могли понадобиться только для того, чтобы когда-нибудь оправдать нанесение «превентивных» ударов по чужой территории в обход Совета Безопасности ООН.

В свою очередь, главнокомандующий Военно-воздушными силами генерал-полковник Александр Зелин сообщил, что к 2020 году все части и подразделения ВВС России будут переведены в категорию постоянной боеготовности: «Главной целью совершенствования ВВС на период до 2020 года является создание качественно нового вида Вооруженных сил, являющегося основой системы воздушно-космической обороны государства и способного во взаимодействии с другими видами Вооруженных сил РФ в мирное время обеспечить сдерживание потенциальных агрессоров на глобальном и региональном уровнях, а в военное время — отразить вооруженную агрессию всем имеющимся арсеналом обычного и ядерного вооружения».

Если просуммировать вышеизложенную информацию, то получается следующее: Россия собирается наносить короткие авиаудары по территориям враждебных ей государств, при этом не планируя развивать боевые действия до победы (для вторжения и оккупации, напомню, нужны танки, которых у нас скоро не будет) и готовясь сразу отразить ответный удар, используя весь арсенал средств вплоть до ядерного оружия. Странная стратегия, не находите?..

В идеале, реформа армии должна сопровождаться ее перевооружением. Простое сокращение численности личного состава и списывание в утиль старых танков сами по себе ничего не дадут, кроме общего ослабления Вооруженных сил. Те офицеры и солдаты, которые останутся на службе, должны получить и освоить новые виды техники, сопоставимые по своим характеристикам с передовыми образчиками вооружений, применяемых в войнах шестого поколения.

На состоявшемся 17 марта 2009 года заседании Коллегии Министерства обороны президент Дмитрий Медведев особо выделил задачу оснащения войск новейшими видами оружия. Однако начало поставки новой техники в войска планируется лишь с 2011 года. Министр обороны Анатолий Сердюков на том же заседании сообщил, что современных образцов вооружения в армии осталось 10 %. В 2003 году, по мнению бывшего министра обороны Сергея Иванова, эта цифра составляла 20 %. Другими словами, за пятилетку доля современных образцов вооружений уменьшилась вдвое!

Государственные программы вооружения должны обуславливать создание оружия для ведения нового поколения войн. Однако этого не наблюдается. Проблема в том, что разработке требований к новым видам вооружений должны предшествовать результаты специальных научных исследований. Насколько известно, подобные исследования не проводились, а требования брались в буквальном смысле с потолка, ориентируясь на политические декларации типа «в Америке это уже есть, а мы сделаем лучше». Причем был нарушен главный принцип — обязательное наличие отечественной элементной базы. Это привело к тому, что в различных приборах и устройствах используется электронная начинка зарубежного производства, что может в боевых условиях привести к преждевременным отказам и к серьезным трудностям при восполнении техники. Легко представить, чем закончилась бы Великая Отечественная, если бы важные детали танков «Т-34» производились бы, к примеру, в Италии.

Теперь посмотрим, какой техникой перевооружают нашу армию в настоящий момент. В ближайшее время в войска ожидается поступление более трех тысяч единиц тяжелого вооружения: ракетные комплексы «Искандер-М»; зенитно-ракетные комплексы «Бук-М2», «Тор-М1»; самоходные артиллерийские орудия «Хоста», «Мста-С»; танки «Т-90А»; боевые машины пехоты БМП-2М и БМП-3; бронетранспортеры БТР-70М, БТР-80.

Сразу отметим, что вся эта техника создана по старым советским требованиям, которые в принципе не могли учесть реалии XXI века. Например, все приборы с электронной начинкой будут выведены из строя противником с помощью СВЧ-оружия. Особо этому воздействию подвержены ЗРК «Бук-М2», «Тор-М1», бортовые радиолокаторы которых имеют беззащитные антенны с фазированными антенными решетками.

Поступающие в войска «Искандеры» имеют систему самонаведения, в которой инерциальное наведение объединено с оптическим, поэтому запуску ракеты может помешать туман или выставленное противником аэрозольное облако.

Поступление самоходных артиллерийских орудий «Хоста» и «Мста-С» не сопровождается соответствующими средствами разведки и автоматизированной системой управления. При этом если стрельба неуправляемыми снарядами из этих орудий обеспечивается на дальность более 20 километров, то управляемыми — не превышает 7 километров в теории, а в действительности соответствует не более 3 километрам.

Танк «Т-90А» никак не может считаться даже современной машиной. Существенным его недостатком является отсутствие бортовой информационно-управляющей системы, которая сопрягается с автоматизированной системой управления тактического звена. Без нее танки «Т-90А» в боевых условиях будут подобны слепым котятам. Кроме того, боезапас этой машины состоит из малоэффективных снарядов и ракет.

БМП-2М, БМП-3, БТР-70М, БТР-80 — «консервные банки», которые не защищают экипажи даже от стрелкового оружия.

Современные средства разведки в сочетании с высокоточными авиационными и артиллерийскими противотанковыми системами, которыми располагают современные армии развитых государств, не позволят «Т-90А» и другим перечисленным машинам хотя бы выйти на передний край.

Таким образом, наблюдается очевидный разрыв между структурной реформой нашей армии и ее обеспечением новыми системами оружия.

Недавно в Госдуме обсуждалось применение надувных муляжей, которыми уже три года снабжается российская армия и которые призваны запутать потенциального противника, якобы не способного отличить резиновые танки, самолеты и ракеты от настоящих. По этому поводу лидер новосибирских коммунистов Анатолий Локоть очень едко пошутил, что «военная реформа в России — это когда надувная армия защищает страну резиновыми изделиями».

Хотелось бы надеяться, что он ошибается. Но ведь в каждой шутке есть… лишь доля шутки.

Список использованных источников и литературы

Гольц А. Замкнутый круг реформ / А. Гольц [Электронный ресурс]. -Режим доступа: http://www.ej.ru/?a=note&id=9334

Гольц А. Конец «танковой философии» / А. Гольц [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.ej.ru/?a=note&id=9284

Гольц А. Приговор российскому ВПК / А. Гольц [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.ej.ru/?a=note&id=9403

Гольц А. Страдания немолодого либерала над планом военной реформы / А. Гольц [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.ej.ru/?a=note&id=9161

Генштаб начал реформу российской армии [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.vesti.ru/doc.html?id=222764

Григорьев Ю. От гонки вооружений XX века к потере ядерного паритета в XXI / Ю. Григорьев // Независимое военное обозрение. — 2006. - 7 апр.

Золотарев В. Сражения грядущего / В. Золотарев // Независимое военное обозрение. — 2002. — 6 сент.

Коновалов А. Армия для страны, а не наоборот / А. Коновалов // Огонек. — 2009. - № 4.

Котляр В. «Активная» оборона России и международное право / В. Котляр // Независимое военное обозрение. — 2009. — 4 сент.

Лавренов С. Война XXI века: Стратегия и вооружение США / С. Лавренов. — М.: ООО «Издательство ACT», OOO «Издательство „Астрель“», ООО «Транзиткнига», 2005.

Литовкин В. Фантазии генерала Макарова. Противоречивые заявления военачальников ставят общественность в тупик / В. Литовкин // Независимая газета. — 2009. — 27 авг.

Нечаев Г. Бой с тенью. Российские военные готовятся противостоять ранее неизвестным видам угроз / Г. Нечаев [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.vz.ru/society/2009/8/11/316457.html

Попов И. «Боевые стаи» выходят на тропу войны. Вооруженные силы будущего организационно станут ближе к природе / И. Попов // Независимое военное обозрение. — 2004. — 23 янв.

Попов И. Война будущего: взгляд из-за океана. Военные теории и концепции современных США / И. Попов. — М.: ООО «Издательство ACT»: ООО «Издательство „Астрель“»: ООО «Транзит-книга», 2004.

Российская армия снабжается надувными танками, самолетами и ракетными установками [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.newsru.com/arch/russia/27mar2009/nad.html

Слипченко В. Войны шестого поколения. Оружие и военное искусство будущего / В. Слипченко. — М.: Вече, 2002.

Стрелы Бога: кинетическое оружие пробивает стену недоверия [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.membrana.ru/articles/technic/2004/05/19/122100.html

Требин М. Войны XXI века / М. Требин. — М.: ACT; Мн.: Харвест, 2005.

Шурыгин В. Хроника распада. «Реформы» Сердюкова добивают армию / В. Шурыгин // Завтра. — 2009. — 11 февр.

Future Combat Systems: американцы готовят армию военных роботов [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.membrana.ru/articles/technic/2002/03/06/194800.html

ИНФОРМАТОРИЙ

Александру Житинскому — 70!

Александр Николаевич Житинский родился 19 января 1941 года в Симферополе.

В 1965 г. окончил факультет радиоэлектроники Ленинградского политехнического института им. М. И. Калинина. До 1978 г. занимался научной работой, после чего целиком отдался литературной деятельности. Писать начал еще в 1962 году. Первая книга стихов «Утренний снег» вышла в 1976-м, а через год — книга прозы «Голоса».

С 1979 года — член Союза писателей СССР. Автор более четырех десятков поэтических и прозаических книг на русском (с переводами на иностранные языки), огромного количества повестей и рассказов. Киносценарист (семь полнометражных художественных фильмов и несколько десятков научно-популярных, документальных и учебных). Опубликовал множество материалов об отечественной рок-музыке («Путешествие рок-дилетанта» и др.).

С 1991 года занимается издательской деятельностью: руководимые А. Житинским издательства «Новый Геликон» и «Геликон Плюс» выпустили массу книг современных авторов, преимущественно художественную прозу. Среди авторов издательства В. Конецкий, С. Довлатов, В. Кунин, А. Мелихов, С. Альтов, Д. Быков и многие другие писатели. Работа издательств непосредственно связана с интернетом.

С 2002 года — заместитель главного редактора журнала/альманаха фантастики «Полдень, XXI век».

С 2007 года — директор санкт-петербургского Центра современной литературы и книги на Васильевском, при котором организован клуб «Книги и кофе».

Член жюри и лауреат нескольких литературных премий.

* * *

Дорогой Александр Николаевич!

Всю свою жизнь, весь недюжинный свой талант мастера, художника и организатора Вы отдали отечественной литературе. Ваши повести и рассказы, совершенно самобытные по сочетанию доброго юмора, нетривиальной выдумки и безукоризненной достоверности, радуют уже третье поколение квалифицированных читателей. Многие молодые наши поэты и прозаики получили путевку в жизнь именно от Вас. Совершенно новая литература, литература XXI века, — сетература — возникла и стала явлением культурной жизни при Вашем деятельном участии, благодаря Вашему точному ощущению времени, Вашему неиссякаемому энтузиазму и замечательной Вашей энергии.

Мы от всей души поздравляем Вас с 70-летием!

Семьдесят лет — замечательный возраст: возраст мудрости, возраст второго творческого дыхания, возраст понимания, отшлифованного опытом.

Крепкого Вам здоровья, счастья, долгих лет жизни и новых успехов в Вашей творческой, издательской и организаторской деятельности.

Благополучия и удачи Вам во всем!

Редакционный коллектив альманаха

БлинКом — 2010

11–12 декабря в клубе «Арктика» прошел одиннадцатый петербургский конвент ролевых и творческих проектов «БлинКом», собравший ролевиков и мастеров, авторов и критиков, музыкантов и оружейников со всего северо-запада России.

В просторных залах клуба нашлось место и для турнира по историческому фехтованию, и для бала и даже для дискотеки по мотивам фильмов о Джеймсе Бонде. В холле у регистрации развернулась ярмарка, где любой желающий мог купить как доспехи для рыцарского турнира, так и ароматное мыло ручной работы или кельтскую арфу. В фойе второго этажа проходили выставки. По коридорам расхаживали причудливо одетые посетители, звучали песни менестрелей.

Но «БлинКом» — это не только место встреч и общения, здесь работает множество творческих секций, зачастую совсем не похожих друг на друга. И пока на фэшн-секции обсуждается практика изготовления древнерусского костюма, исследователи творчества Дж. Р. Р. Толкина ведут дискуссии о семейной жизни в Средиземье. В рамках литературной секции «БлинКома» в этом году прошла традиционная литмастерская, на которой молодые авторы получили детальный анализ своих произведений. Вел мастерскую фантаст Андрей Балабуха. Представленные тексты опубликованы в первом выпуске нового издания конвента — «БлинСборника».

Также на секции были прочитаны: доклад Василия Владимирского «Миллиард принцев Эмбера. Фантастика о параллельных мирах как зеркало общества», доклад Владислава Гончарова «Миф об антиутопии». Вера Браун подготовила «Рецензию одной книги», разобрав «The Notion Club Papers, или Записки клуба „Мнение“». Легко и весело прошел семинар, посвященный фанфикшену, а на мастер-классе переплетчика Веры Коробовой участники секции не только собрали своими руками книгу, но даже выполнили для нее тиснение.

«БлинКом» — один из самых активно развивающихся конвентов России, и мы надеемся, что он столь же успешно пройдет в следующий, двенадцатый раз.

Ответственные за секцию литературы конвента «БлинКом»

Наши авторы

Павел Амнуэль (род. 1944 г. в Баку). Известный писатель. Закончил физический факультет Азербайджанского государственного университета. Первая публикация — еще в 1959 году (рассказ «Икария Альфа» в журнале «Техника-молодежи»). Автор множества научных работ, романов, повестей и рассказов. В нашем альманахе печатался неоднократно. С 1990 года живет в Израиле.

Владимир Голубев (род. в 1954 г. в г. Кинешма Ивановской обл.). Учился в Рязанском радиотехническом институте. Писать фантастику начал в 2005 г. Автор книги «Гол престижа». Печатался в журналах: «Уральский следопыт», «Порог», «Шалтай-болтай», «Безымянная звезда». В нашем издании произведения автора публиковались неоднократно.

Михаил «Зипа» Зипунов родился в конце 70-х в Киеве. Во второй половине 90-х учился на филфаке Киевского славянского университета. В это же время начал писать рассказы. Работал внештатником на нескольких киевских радиостанциях. Соорганизатор сетевого конкурса украиноязычного фантастического рассказа «Зоряна Фортеця». Участник литературно-мистической группировки «ТРИПЕРА» (вместе с Алисой Либертас и О. В.-Б.). Участник рок-группы «О. З.». Публиковался в альманахах Гоголевской академии «Digital Романтизм» и «Digital Романтизм ver.2.0»; журналах «Золота Доба», «Киïвська Русь», «Реальность фантастики», «Чума». В нашем издании печатался рассказ «Каменный гость» (№ 8 за 2009 г.).

Андрей Кокоулин (род. в 1973 г. в г. Нарьян-Мар Архангельской обл.). Окончил университет экономики и финансов (Спб). Живет и работает по специальности в Петербурге. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Елена Первушина (род. в 1972 г. в Ленинграде). Закончила Санкт-Петербургскую Государственную медицинскую Академию, работала врачом-эндокринологом. Член семинара Бориса Стругацкого и литературной студии Андрея Балабухи. Публикуется с 1999 года. Под псевдонимом Татьяна Румянцева выступает как автор научно-популярных книг о диабете и под своей фамилией — как автор книг по раннему развитию детей. В настоящее время вышло нескольк авторских сборников прозы. Ее перу также принадлежит путеводитель «Пушкин, Павловск, Петродворец» и переводы ряда книг немецких авторов. В нашем издании печаталась неоднократно.

Антон Первушин (род. в 1970 г. в Иваново). Выпускник санкт-петербургского политехнического университета. Член Союза писателей СПб. Член Федерации космонавтики России и Союза ученых Санкт-Петербурга. Член семинара Бориса Стругацкого и литературной студии Андрея Балабухи. Публикуется с 1990 года. Автор остросюжетных романов и документально-исторических книг. Лауреат нескольких литературных премий. Постоянный автор нашего альманаха. Адрес персональной страницы: http://apervushin.narod.ru

Игорь Перепелица (род. в 1973 г. в поселке с названием Рай-городок). Окончил Уральскую государственную академию путей сообщения. Автор детектива «Программист» (ACT, 2008 г.). Лауреат премии «Серебряное перо Руси» 2010 года. Рассказы (современная проза) печатались в журнале «Сибирские огни». Живет в Московской области. Работает в Москве сетевым администратором.

Александр Прокопович (род. в 1969 г. в Киеве) окончил Киевский политехнический, опубликовал два романа «Детектив с Лысой Горы» в 2007-м и «Спецназ Лысой Горы» в 2009-м, рассказы публиковались в сборниках «Фактор города», «Зона высадки», «Когда закончилась нефть», «Ночь накануне» и в журнале «Арьергард» (Киев). В настоящее время живет и работает в Санкт-Петербурге, главный редактор и директор издательства «Астрель-СПб», книжный холдинг ACT.

Дмитрий Смоленский (род. в 1964 г.) закончил Новосибирский медицинский институт, работал хирургом-травматологом. Вскоре после начала экономических реформ оставил медицину, работал в коммерческих компаниях менеджером-оператором, менеджером по закупкам, начальником отдела логистики, замдиректора и директором по логистике. Продолжает жить в г. Новосибирске, женат, имеет двух взрослых детей. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Примечания

1

Бу — японская мера длины (1/330 метра), примерно 3 мм.

2

Сямисен — трехструнный музыкальный инструмент, сяку-хати — бамбуковая флейта.

3

Объединительное название украшений для волос: гребней (kushi), шпилек (kanzashi) и искусственных цветов на шпильках (hana kanzashi).

4

От гайкоку-дзин — иностранец. В сокращении «гайдзин» носит несколько пренебрежительный характер: чужак, иноплеменник.

5

Японские шторы состоят из вертикальных подвижных экранов (панелей), не поворачивающихся в отличие от жалюзи, а раздвигаемых и сдвигаемых друг за друга.

6

Название Васэда носит весьма престижный частный университет («Васэда Дайгаку»), традиционно готовящий кадры для японской элиты. Располагается в северной части токийского района Синдзюку.

7

В данном случае суффикс −кун свидетельствует о восприятии названного лица, как равного себе, коллеги по работе.

8

В Японии названия месяцев имеют собственные названия. Хадзуки (месяц листвы) примерно соответствует августу, Кикудзуки (месяц хризантем) — сентябрю. Упомянутый далее Кисараги (месяц смены одежды) — февраль.

9

Первое слово дословно означает «уходя-возвращайся» и используется по отношению к покидающим дом членам семьи или (ценным) сотрудникам, уходящим из офиса, а также при расставании с отправляющимися в поездку. «Саёнара» — формальное «до свиданья».

10

Суффикс −тян имеет уменьшительно-ласкательное значение (аналоги −ечка, −юшка, −енька: Олечка, Олюшка, Оленька), используется между близкими людьми, старшими по отношению к младшим, парнями по отношению к девушкам. В данном случае — свидетельство наличия более близких отношений, нежели обычные служебные отношения врача и медсестры, начальника и подчиненной.

11

Васаби — имеется в виду распространенная острая приправа из корня японского васаби — растения семейства Капустные.

12

Негрубое ругательство: блин! черт!

13

Кин — мера веса — 600 граммов, сё — мера объема (10 го) — 1,8 литра.

14

В данном случае — от основания Японии, состоявшегося в 660 г. до н. э. в правление императора Дзимму. 2103 год соответствует 1443 году от Р. X.

15

Император Сёва на Западе известен под именем Хирохито. Глава Японии с 1926 по 1989 гг.

16

Традиционный японский календарь (заимствованный из Китая) состоит из двенадцатилетних животных циклов, объединенных в главный, шестидесятилетний.

17

Учебный год в Японии традиционно начинается в мае.

18

Дайсё — сезон «большой жары», продолжается с 23 июля по 7 августа, когда сменяется Риссю — «началом осени».

19

Хаси — палочки для еды (японск.).

20

(1600–1868, сёгунат Токугава). Назван по расположению ставки сёгунов из рода Токугава в Эдо (совр. Токио).

21

Буквально, «страна на замке» — внешняя политика самоизоляции Японии от внешнего мира, которая была введена после восстания христиан в Симабаре и проводилась сёгунами из рода Токугава в течение двух столетий.

22

По-английски: Pearl Harbor и Midway.

23

Куртка с коротким широким рукавом, надеваемая поверх кимоно.

24

Сикомэ — враждебные человеку персонажи японской мифологии. Раса похожих на западных гоблинов, кровожадных существ выше людей и намного их сильнее, с развитой мускулатурой, острыми зубами и горящими глазами. Не занимаются ничем, кроме войн.

25

Наружный зал для молений синтоистского храма, оснащенный ящиком для пожертвований, стоящим перед алтарем.

26

Менее литра.

27

Полевка — полевой однопарный кабель.

28

Труба, проложенная под железной дорогой для прохода воды.

29

Здесь — распределительный шкаф.

30

Десятипарный телефонный кабель (жарг.).

31

То есть подключат кабель с двух сторон (жарг.).

32

День похмелки на «законных основаниях».

33

Проложишь кабель (жарг.).

34

Ф. Жоголь. «Криминальная любовь». — «Секретные материалы XX века», дело № 9(49), 2010, стр. 92–96.

Content

ПОЛДЕНЬ XXI ВЕК
ФЕВРАЛЬ (74) 2011

Колонка дежурного по номеру

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Дмитрий Смоленский ПРОВОЛОЧНИК Рассказ

Владимир Голубев ПРОКОЛ Рассказ

Елена Первушина ВРЕМЯ АМОКА Рассказ

Андрей Кокоулин ТРИ ПИСЬМА К ЭЛИЗАБЕТ КАВЕНДИШ Рассказ

Александр Прокопович ШАНС ДЛЯ НЕУДАЧНИКА Рассказ

Михаил «Зипа» Зипунов ПОСЛЕДНЯЯ МИРОВАЯ Рассказ

Игорь Перепелица ТОЧНЫЙ РАСЧЕТ Рассказ

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Павел Амнуэль МУДРОСТЬ ПРОТИВ РАЗУМА

Антон Первушин АРМИЯ БУДУЩЕГО (Очерк из цикла «Угрозы будущего»)

ИНФОРМАТОРИЙ

Александру Житинскому — 70!

БлинКом — 2010

Наши авторы

Примечания