Кристофер Дж. Мур

Дом духов

Посвящаю Анде и Гордону, а также Стёрлингу

Christopher G. Moore

Spirit House

© Christopher G. Moore, 1992.

This edition published by arrangement with Grove/Atlantic, Inc. and Synopsis Literary Agency

© Ибрагимова Н.Х., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Предисловие

Не знаю точно, как другие писатели пишут роман за романом с одними и теми же персонажами. В моем случае это получилось совершенно случайно. Мне никогда не приходило в голову написать серию книг, главный герой которых – частный детектив, работающий в Бангкоке. Но, с другой стороны, мне многое не приходит в голову, когда я чем-то занят.

Сначала была сингулярность. Особая точка, такая маленькая, что по сравнению с ней след от булавочного укола сравним с размерами Солнца. Из нее произошел Большой взрыв, и вселенная начала расширяться с огромной скоростью. Это очень похоже на историю создания романов о Винсенте Кальвино. В 1990 году мы с моим близким другом Рональдом Либерманом сидели на пляже в Южном Таиланде, и Рональд повернулся ко мне и спросил:

– Почему бы не написать роман о частном детективе в Таиланде?

Из этого вопроса вырос «Дом духов». До переезда в Бангкок я четыре года прожил в Нью-Йорке. К тому моменту, когда Рон в 1990 году сыграл роль Бога, я прожил в Таиланде два года. Другими словами, был еще зеленым новичком. Но уже приобрел некоторый опыт для такой серии. Я ездил в качестве волонтера-наблюдателя с полицейскими Нью-Йорка, а также с копами Торонто, Ванкувера и Лондона. Если пишешь о частном детективе, ты должен знать несколько вещей. Одна из них – что происходит на улицах больших городов после двух часов ночи. Нужно иметь представление о том, что происходит в притонах, трущобах, ночлежках, барах и на свалках. Один из способов собрать такую информацию – это поездить с полицейскими. Я был «прикрепленным репортером» задолго до того, как придумали этот термин для журналистов, участвующих в боях в Ираке. Ездить вместе с полицейскими – все равно что путешествовать по культуре чужой страны. У копов своя собственная культура и свой язык. Когда ты уже стал взрослым, редко удается добиться свободного владения иностранным языком или культурой той страны, где на нем говорят. Вы научитесь владеть ими ровно настолько, чтобы убедить других, что вы знаете, о чем говорите. Художественная литература предназначена для того, чтобы создавать и поддерживать такие иллюзии. Поработав на улицах, я близко познакомился с насилием – трупами, ранеными и жертвами. Я вошел в мир, где люди с пушками и перьями часто сходят с ума от ярости, наркотиков, ненависти или религии.

У меня есть теория. Не каждая сингулярность взрывается, и не всякий взрыв создает вселенную, или книгу, или серию книг. Многие взрывы не такие уже большие. Они просто постепенно сходят на нет.

Моей первой реакцией на идею написать книгу о частном детективе в чужой стране была мысль, что это подобно попытке пересадить хвост енота слону. С научной точки зрения подобная операция возможна, но люди заметят, что задняя часть слона выглядит как-то забавно. Затем я вспомнил свой опыт на улицах вместе с полицейскими трех стран, отступил на шаг назад и подумал, что у всех культур, стран и языков есть некоторые общие элементы. Частные детективы часто стремятся компенсировать неравенство и несправедливость, от которых страдают многие люди, не имеющие образования, власти или семьи.

Лос-Анджелес Рэймонда Чандлера населен азартными игроками, наркоманами, пьяницами, бродягами и мошенниками. Я видел их тела в тюрьмах и моргах Нью-Йорка. Обитатели дна живут намного ниже уровня пентхауса. Черные лестницы и сточные канавы соединяют эти два мира. Богатые живут на один или два уровня выше закона. У них достаточно власти, чтобы обходить законы, и детективная литература о частных сыщиках описывает разрывы в социальной ткани, образующиеся тогда, когда закон испытывает слишком большое давление. Мы наблюдаем эту борьбу каждый день в новостях всего мира. Понимание природы такого конфликта ценностей и людей в тайных мирах Таиланда подобно путешествию на другую планету. Урок Чандлера заключается в том, что роман о частном детективе должен перенести читателя в такие условия, где страх и власть сжигают мечты и реальность персонажей.

«Дом духов» начинался как эксперимент. Я хотел выяснить, смогу ли внедрить страсть частного сыщика к социальной справедливости и честности в то, что мне известно о Таиланде. В то время я не был уверен, что это не будет похоже на слона с хвостом енота. Но я обнаружил, что герой обладает универсальной привлекательностью, потому что способен поставить страдания и нужды других людей выше своих собственных желаний и стремлений. Он способен сочувствовать другим людям, которые попали в изоляцию по вине обстоятельств и которым не к кому обратиться за помощью. Таких героев в реальной жизни очень мало, но они не ограничены одной страной или культурой. Живут такие люди и в Таиланде. Я знаю их и знаю то, во что они верят и за что сражаются; они готовы идти до конца ради своих принципов, а это хорошо работает в контексте романа о частном сыщике.

Мы – часть того мира, как и он – часть нас. Понимание скрытых миров и жизней – это путешествие в другое измерение. Путешествие Винсента Кальвино переносит вас в такое состояние человека, где сливаются мечты и реальность.

Первый роман этой серии – «Дом духов», – как любой первенец, занимает в моем сердце особое место. Я попробовал свои силы в определенном типе беллетристики и мог потерпеть неудачу. В 1990 году я был готов рискнуть, считая, что на Винсента Кальвино стоит тратить время и силы. Приятно знать, что четырнадцать лет спустя рассказ о первом крупном деле Винсента Кальвино снова будет напечатан. А у читателей, пока они будут следовать за ним по трущобам, переулкам и барам Бангкока, будет возможность проверить, даст ли это им то же самое, что дали мне копы Канады, Англии и Америки – возможность увидеть тот мир, активность которого достигает своего пика тогда, когда мы, все остальные, крепко спим.

Кристофер Дж. Мур

Бангкок

Сентябрь 2004 года

Глава 1

Пробуждение

«Доставлен мертвым в Бангкок» – сверкали кроваво-красные неоновые буквы вывески. Около полуночи небо было похоже на серовато-белую маску с прорезями для нескольких звезд. «Доставлен мертвым в Бангкок» был единственным баром, где под потолком над стойкой висели огромные клетки с летучими лисицами. Создания величиной с уличных собак висели вниз головой, плотно закутав свои длинные красноватые тела в черные крылья. Винсент Кальвино, с небрежно торчащей из кобуры пушкой, прошел к бару. Красные неоновые шлюхи сверкали улыбками, их рты были полны больших зубов. Рты, которые обещали много работы языком. Одна из них, в шелковом платье с разрезами до бедер, улыбнулась на манер уличной проститутки. Она сидела, скрестив конусообразные ноги у щиколоток, и прервала разговор, уставившись на Кальвино. Он опустился на табурет, сложил ладони домиком, опираясь на локти, перегнулся через стойку и посмотрел вдоль нее на девицу, которая мурлыкала, как кошка во время течки.

– Ищешь кого-то, Вини? – спросила она низким, гортанным голосом.

– Видела Джеффа Логана? – Он помнил ее по бару «Африканская Королева» в Патпонге, где она в прежнее время выступала на сцене.

– Не видала уже давно, очень давно, Вини.

Она моргнула, прикрыв веками влажные глаза, и медленно опустила красивый узкий подбородок. Потом раздвинула ноги, помахала рукой, растопырив веером пальцы с накрашенными ногтями, словно обмахиваясь веером, и подняла подол платья. И запрокинула голову назад с тихим стоном, когда инь[1] слева от нее наклонилась к ней с угрем. Его черная кожа переливалась в неоновом свете. Угорь медленно скользнул между расставленных ног шлюхи.

– Я думал, ты уже не у дел?

Она его не слушала. Это рассердило Кальвино. Он стукнул по стойке ладонью; красный неоновый свет отскочил от его висков, покрытых каплями пота.

– Я не видела Джеффа с тех пор, как это случилось. – Ее голос дрожал, это было ужасное сухое дребезжание, задыхающееся и пронзительное.

В углу четверо пожилых фарангов[2] пили пиво «Сингха» прямо из бутылок, их лица скрывала тень от клеток. Эти призрачные люди выглядели как жители Бангкока, пришедшие в бар, потому что им больше некуда было идти, и их желудки наполняло одиночество. Парни, чье нутро выела череда неудач, бесчестных поступков и полная унижений жизнь. Один лысеющий мужчина с потухшими глазами и безжизненными губами смотрел на проституток в глубоком, покорном молчании, в котором они, если бы внимательно прислушались, могли бы различить пронзительный вопль.

Полночь была временем кормления. Все в баре ждали, столпившись вокруг клеток. Хозяин бара прежде торговал лапшой с уличного прилавка возле отеля «Амбассадор». Его прозвали Быстрый Эдди, и он любил больших летучих мышей, длинноногих шлюх и пьяниц с деньгами. Летучие мыши питались мясом. Подав Вини второй двойной скотч, Быстрый Эдди сбросил белую простыню с тела фаранга, лежащего на стойке бара. «Что я за детектив?» – подумал Кальвино. Он уже бывал в баре и не увидел трупа в пяти футах от себя. Винсента прошиб пот. Он вытер ладони о брюки, потом поднял руку и потрогал свою пушку. Потом подошел к телу.

Это был Джефф Логан, канадец из Ванкувера. Раньше он работал инструктором по лыжам в Уистлере, пока не решил стать свободным фотожурналистом. У него было тело пловца, вьющиеся каштановые волосы, падающие на уши, аккуратно подстриженные усики и маникюр на руках. Джеффу было под тридцать. Он лежал обнаженный, не считая камеры «Пентакс» и пары объективов, покоящихся на его груди. Черные кожаные ремни свободно висели на шее. Ни единой царапины на теле, каждый волосок на своем месте.

Кальвино потряс тело. Бесполезно. По бледной, холодной коже он понял, что Джефф умер. Но он не мог удержаться, чтобы не попытаться разбудить его. В тот же момент нож Быстрого Эдди сверкнул в красном неоновом свете окровавленным серебром.

– Джефф, проснись, тебе надо уматывать отсюда, – прошептал Кальвино в ухо покойника.

Он попытался приподнять одно плечо. Оно было тяжелым, как тонна голубого льда. Один из пьяниц в углу зарыдал, закрыв лицо ладонями, и произнес:

– Он не знает, какой счет. Он не знает, что ты его прикончил.

– Мать твою, – вставил другой пьяница.

– Это ты его прикончил, – произнес один из фарангов из темноты. – Прикончил ради его денег.

С ладоней Кальвино капал пот, сердце билось неровно, всего раза в два или три быстрее обычного. Быстрый Эдди осмотрел клинок и начал резать тело на стойке.

– Я – Винсент Кальвино. Этот человек – мой клиент. Что здесь происходит, черт побери? Только тронь его, и я вышибу тебе мозги.

Он потянулся за своей пушкой, но его потная рука все время соскальзывала. Рванул кобуру. Но опоздал.

Нож Быстрого Эдди отрезал раздутый член Джеффа, одним движением открыл клетку и швырнул внутрь сырое мясо. Летучие мыши мгновенно бросились на него вниз и стали рвать когтями и зубами, пронзительно шипя и хлопая крыльями о стенки клетки. Быстрый Эдди улыбнулся и закрыл дверцу. Он не обращал внимания на Кальвино, который бросился к бару как сумасшедший и попытался схватить его руку с ножом. Он отбросил Винсента прочь, словно ребенка. Кальвино отлетел и упал на пол. Пока он поднялся на колени, Быстрый Эдди зашел сбоку, отхватил еще один кусок плоти с бедра Джеффа и поднял его, как листок с нотами, перед тем, как бросить летучим мышам. Глаза сидящего Кальвино оказались на уровне глаз девицы, которая согнулась пополам, вытаскивая угря из своей промежности; она перебирала его руками, словно моряк, взбирающийся по канату.

Внезапно Кальвино затаил дыхание. Он понял, что сейчас произойдет, но не мог остановить ее. Шлюха оттолкнула его ногой прочь, и ее смех рассыпался по комнате, когда она засунула ужа в глотку Джеффа.

– Кхан[3] Уини!

Голос кружился в отдалении и звучал так, словно звуки вылетали наполовину изо рта существа – наполовину человека, а наполовину пришельца с клювом, кричавшего в полночной тишине.

– Кхан Уини!

Звуки эхом доносились сквозь сновидение. В его груди разладился какой-то механизм, сердце разрывалось на части.

– Выпивка действует, – произнесла одна из проституток.

– Выпивка действует, – повторила другая.

– У меня сердечный приступ, – прошептал Кальвино, глаза его закрылись от боли.

Он вцепился пальцами в грудную клетку, от его движения револьвер отлетел и заскользил по полу. Но что бы ни делал, он не мог остановить землетрясение внутри своей грудной клетки. Это движение разрывало мышцы в клочки, похожие на кусочки горячей резины, отлетающие от автомобильной шины, лопнувшей на скорости шестьдесят миль в час.

Его руки и ноги потеряли чувствительность. Рот и шея, отключившись от нервов, онемели, а сознание утонуло в разбухающем «ничто», залитом потоком красного неона.

Древний зверь, весь состоящий из зубов и когтей, быстро придвинулся ближе, чтобы прикончить жертву, рычание и зубовный скрежет взорвались в его висках. Он нашел на полу свою пушку, перекатился на бок, встал на колени для стрельбы, подождал еще последнюю секунду, поднял полицейский револьвер тридцать восьмого калибра и прицелился. Прогремело два, три выстрела, голова чудовища запрокинулась и медленно рухнула вниз…

– Уини. Вы вставать сейчас. Вы очень поздно. Не есть хорошо для вас.

Винсент открыл один глаз и посмотрел в потолок. Было утро. Средних размеров геккон поедал таракана. Кальвино перевернулся на бок и посмотрел на будильник. Восемь часов, и кто-то издалека звал его по имени. Он перевернулся на бок. Тайка лет двадцати пяти, волосы спускаются до талии, голова склонена к плечу, смотрит на себя в зеркало над туалетным столиком. Она сморщила губы и нанесла красный блеск для губ. Потом взяла кусочек бумажной салфетки, прикоснулась к уголкам рта, скатала его в шарик и швырнула в сторону плетеной мусорной корзинки. Не попала. В этот момент она увидела в зеркало, что он за ней наблюдает.

– Промазала, – сказал Винсент.

– Слишком много плохих снов, – сказала она, хмурясь. Нагнулась, подобрала салфетку и бросила ее в корзинку. Зевнула и вытянула руки вперед, к зеркалу.

– Не могу спать, – сообщила она со стоном.

Ее синие джинсы обтягивали ее, как вторая кожа, облегая крепкий, круглый зад. Кальвино протянул руку, чтобы схватить ее, но она шагнула влево, и его рука не ухватила ничего более существенного, чем воздух.

– Промазал, – сказала она.

«Туше», – подумал Кальвино.

Она устало наблюдала за ним, поправляя воротник блузы с пышными прозрачными рукавами. Он попытался вспомнить ее имя, но не смог. Попытался вспомнить название ее бара, но не смог. Попытался вспомнить, как добрался домой. И снова потерпел неудачу. Он помнил только, как исчезал угорь, ползущий вверх по бедру девицы в баре «Доставлен мертвым в Бангкок» – баре, который существовал только в его ночных кошмарах.

– Я тебя знаю? – спросил Кальвино и сделал вид, что протирает глаза.

– Вчера ночью ты сказай, что я очень красивая. Ты хотеть всю ночь заниматься любовью, – ответила тайка, оглянувшись на него через плечо с бесполой улыбкой автопилота. В ее голосе послышался намек на упрек, который объединил и сплел ее чувства в тонкую ткань неприятия.

– Я так сказал? – Хм, может быть, подумал он. Он много чего говорил, когда выпивал слишком много.

Она кивнула, отвернулась от зеркала и посмотрела на него, лежащего на кровати, сверху.

– Я самашедший, раз иди с тобой. Как и раньше.

– Раньше?

Она удивленно вздохнула

– Шесть месяцев назад я иди с тобой. На следующее утро ты обо мне забыть. Я говорю – неважно. Вчера ночью ты меня хочешь, я говорю о'кей. Второй шанс. Почему нет? Ты мне обещал, что ты не забывай.

– Неужели?

Она скорчила в зеркало рожицу и отбросила за спину волосы тыльной стороной руки: классический прощальный жест.

– Ты не стал твердый. Мягкий-мягкий. Не хорошо. Пьешь слишком много. Мужчины, которые слишком много пить, не годяйся для «бум-бум».

Тайка открыла сумочку и бросила туда щетку для волос, губную помаду и косметический набор. Винсент достал из ящика туалетного столика свой бумажник и попытался сунуть банкноту в пятьсот батов в карман ее джинсов. Но те сидели слишком плотно, и ему не удалось втиснуть туда бумажку. Она свесилась из кармана, как некая пародия на его собственное выступление прошлой ночью. Если верить ей – а глядя на черные круги под ее глазами, он был склонен верить ее рассказу.

Кальвино рассматривал незнакомку в своей комнате. У него не осталось воспоминаний о ее наготе. Должно быть, он прикасался к ней, целовал ее, держал в объятиях. Но ни одного обрывка воспоминаний об этих моментах не всплыло в памяти, пока она стояла, возвышаясь над ним, выставив в сторону одно бедро. Тайка подошла к стенному шкафу – его кобура висела на полуоткрытой двери – и показала на рукоятку револьвера.

– Вчера ночью ты сказай. Если я тебя снова забывай, можешь меня застрелять, – сказала она, вытаскивая его револьвер. Держа его двумя руками, прицелилась ему в грудь.

– Ненавижу утро понедельника, – произнес Кальвино.

Она прищурила один глаз, глядя вдоль ствола. Прижавшись спиной к двум подушкам, он смотрел в дуло собственного револьвера. Смотрел, как ее палец медленно скользит по спусковому крючку, и тяжело вздохнул, как человек, смирившийся со смертью.

– Ты думай, я шутить?

– Я сказал, что ты можешь меня застрелить? – спросил он, используя тактику адвоката – отвечать вопросом на вопрос.

Она кивнула, ее палец заскользил дальше.

– Я сказала, хорошо, Уини. Ты не помнить Ной, может, ты помнить пушка.

Указательный палец на спусковом крючке похож на детский язычок, лениво лижущий рожок мороженого. Винсент перевел взгляд с ее рук и револьвера на сердитые глаза. Это плохой признак, подумал он.

– Да, Ной, я тебя помню. Конечно, милая. Пут лен – шутка.

Но тайка понимала, что он играет не со словами, а с ней.

Она медленно покачала головой.

– Мужчины слишком много пить. Мешает занимайся любовью. Мешает стреляй. По-моему, я самашедший девочка, потому что иди с тобой. По-мой, ты можешь приносить неприятности. Ты знаком слишком много дам Таиланда. Убить тебя пустая трата время, – сказала она, опуская револьвер, слегка повернулась и вложила пушку в кобуру. – Я сейчас уходяй, окэ?

– Ной, в следующий раз я тебя не забуду, – прошептал Кальвино, содрогнувшись, скользнул под простыню и укрылся ею с головой, как саваном.

– Следующий раза не будет, Уини, – ответила она, закурила сигарету, сделала глубокую затяжку и после этого вышла из спальни.

Он ждал, с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, как она сунула ноги в туфли, и через минуту хлопнула входная дверь. Единственные звуки издавала миссис Джэмтонг: гремела кастрюлями на кухне и что-то напевала. Она должна была заметить чужую пару туфель на высоких каблуках и понять, что Кальвино вернулся со спутницей. На эту тему они никогда не говорили напрямую и не обсуждали ее. Такова природа вещей: огонь, земля, ветер и вода. Они существуют, но об этих строительных кирпичиках жизни редко говорят в повседневных беседах. То же самое можно сказать о сексе. Иногда он подобен огню, а иногда – земле или воде. Вчера ночью он был подобен воздуху; это была невидимая сила, думал Кальвино. Он не оставил вкуса, ощущения, запаха и звука.

– Кхан Уини, завтрак уже готов! – крикнула миссис Джэмтонг.

Этот призыв давал ему понять, что путь свободен. Можно без опасений покинуть спальню. Винсент стянул с лица простыню и с кровати посмотрел в зеркало, после чего снова лег и натянул простыню на голову. Он выглядел как человек, который только что смотрел в дуло револьвера, пытаясь вспомнить имя женщины, желавшей его убить.

Миссис Джэмтонг, тридцати трех лет от роду, родилась в Корате, и своя собственная пара туфель появилась у нее только в семнадцать лет. Она стояла, прислонившись к косяку сетчатой двери спальни. Ее крупная фигура вырисовывалась сквозь зеленую занавеску цвета гнилой листвы в джунглях.

Почти за восемь лет миссис Джэмтонг, как и большинство служанок в Бангкоке, заново переписала свое рабочее расписание; она заставила Кальвино работать по ее распорядку. Его жизнь шла в соответствии с ее планами, ее привычками и ее ежедневной потребностью покончить с делами как можно скорее, чтобы успеть к своему прилавку с лапшой в начале улицы.

Миссис Джэмтонг обращалась с английскими согласными так, как и все здесь. «Винс» – представился ей Кальвино. «Уинс» – повторила она. И улыбнулась, уверенная, что наконец-то произнесла правильно. Он покачал головой. Она еще раз попыталась, зная, что он устанет от ее добродушной улыбки и полной неспособности услышать звук «в». Кальвино не принимал это на свой счет. Она говорила «уода» вместо «вода», «уандал» вместо «вандал» и «уампир» вместо «вампир». Примерно два или три года назад Кальвино пришло в голову, что отчасти ее обаяние, как и обаяние многих тайцев, живущих в Бангкоке, заключено в этой неспособности произнести четкий звук «в».

– Ладно, ладно, – ответил Винсент, выскальзывая из постели.

Шагая через комнату, он споткнулся о пустую бутылку «Меконга»[4] – не пинтовую, а самую большую бутылку с красно-золотой этикеткой. Запрыгал на одной ноге и снова упал на кровать, поднял ушибленную ногу и осмотрел ушибленный большой палец. Тот пульсировал болью с той же частотой, что и голова. Через несколько секунд Кальвино опустил руку вниз и поднял бутылку.

Служанка увидела, как он вышел из ванной. Она смотрела, как он с трудом идет к столу с завтраком. Утренний призыв проснуться, ритуальная прогулка жильца и ее комментарии насчет состояния его здоровья входили в ежедневный ритуал.

– Кхан Уини выглядит больным, – произнесла миссис Джэмтонг, когда он вышел, прихрамывая, из спальни, одетый в американскую футболку и хлопковые шорты. Полицейский револьвер тридцать восьмого калибра, на который у него не было лицензии, висел в кожаной наплечной кобуре под левой подмышкой. Винсент старался ходить босиком. Это входило в утренний ритуал. Служанка следила за каждым шагом, оценивала, пыталась определить размер ущерба и прикидывала шансы на то, сможет ли он добраться до стула без посторонней помощи. Кальвино чувствовал, как она его подбадривает: «Давайте, вы это сможете. Еще пара шагов. Еще один шаг. Молодец».

Миссис Джэмтонг всегда казалась удивленной, если он садился за стол, не свалившись лицом в тарелку с завтраком. Она любила рассказывать ему кровавые истории о фаранге лет сорока, который умер от инфаркта во сне, или когда шел по Сукхумвиту, или когда читал газету, или когда выпил стакан воды. Она считала, что фаранги долго не живут, и каким бы обычным делом они ни занимались, это слишком большая нагрузка для их сердца. Убийственная комбинация жары, скуки, дешевого «Меконга» и ночной жизни нон-стоп засасывала их, пережевывала и выплевывала, разрушая прежде всего сердце. «Рано или поздно, – говорила она ему, – я найду кхана Уини мертвым».

Миссис Джэмтонг выражала свои чувства при помощи четырнадцати заранее заготовленных улыбок, каждая имела свои нюансы. Она могла много дней общаться с помощью языка разнообразных улыбок и не произнести ни одного предложения. Ее улыбку в то утро можно было перевести как нечто вроде: «Невероятно, печень Кальвино уцелела и прожила еще один день».

– У меня болит голова, – сообщил ей Винсент, сев за стол и уставясь на ломтики ананаса на тарелке. Существует такой оттенок желтого цвета, который никто не захочет видеть у себя на тарелке после ночного пьянства.

– Кхан Уини, он не есть такой хороший.

– Да, он не есть.

Винсент старался забыть сон о Джеффе Логане. Паренек из Ванкувера, который в двадцать девять лет погиб по прибытии в Бангкок. Его родители заплатили Кальвино большой аванс, чтобы он выяснил, почему их сын, который никогда не курил, не пил, не употреблял наркотики, в прошлом был инструктором по лыжам, а потом превратился в искателя приключений, умер от сердечного приступа. Люди умирают от сердечного приступа в любом возрасте. Но в Патпонге было несколько баров, где молодые фаранги умирали таинственным образом. У них было одно сходство. В графе «причина смерти» в их свидетельстве о смерти стояло «сердечный приступ».

Джефф Логан работал над статьей о жертвах этих сердечных приступов. У него были кое-какие доказательства, что в крови жертв во время смерти обнаружили в среднем сорок пять миллиграмм «дормикума». Сорок пять миллиграмм этого бесцветного и безвкусного вещества, добавленного в стакан с пивом, выбило бы сердечный клапан любого двадцатидевятилетнего мужчины. У Кальвино была теория. Он считал, что Джефф напал на след, связывающий аптеку, продающую «дормикум» и «белый хальцион», который применяли таким же способом, с некоторыми девушками, работающими в баре «Африканская Королева».

Винсент понял, что одна из проституток, которой Джефф доверял, подсыпала ему слишком большую дозу и украла его кредитные карточки, паспорт и дорожные чеки. Он забыл, где находится и с кем имеет дело. Это вам не лыжная прогулка с туристами на гору Уислер. Через три недели после его смерти по двум его карточкам «Виза» в разных местах от Гонконга до Сингапура были получены около пяти тысяч долларов. Это произошло семь месяцев назад. Кальвино ничего не нашел, кроме вопросов, на которые не было ответов, и вернул Логанам гонорар за вычетом расходов. Он придерживался в жизни нескольких законов. Одним из них был закон убывания результатов Кальвино: если через шесть месяцев ты не можешь найти убийцу, вероятно, ты его уже никогда не найдешь. Не считая снов, жизнь вошла в привычное русло.

Еще одно утро понедельника, когда служанка криком поднимала его с постели, обращаясь к нему в третьем лице и рассуждая о его сердце и печени. Она диагностировала перепой с обычным для Таиланда знанием дела. Хуже всего была ее безотказная память.

– На прошлой неделе кхан Уини говорить: «Кто-то провести у меня в голове ковровая бонбандировка».

– Это было похмелье прошлой недели. Эскадрилья бомбардировщиков приземлилась. Кавалерия… – Винсент замолчал и вздохнул. – Вот кого теперь надо опасаться.

Он окинул взглядом стол с завтраком: свежевыжатый сок апельсина, ломтики банана и ананаса и дымящаяся кружка горячего кофе. Размытые края мира постепенно обретали четкость. Рядом с ним стояла бутылка аспирина со снятой крышкой и стакан воды. Он вытряхнул в ладонь две таблетки, бросил их на язык, запил водой, с трудом глотая, и развернул «Бангкок пост» на разделе «Обзор». Статья из Штатов предсказывала, что через двадцать лет люди будут жить до ста пятидесяти лет. Он потянулся к соку, представляя себе, как статридцатилетние старики снимают семнадцатилетних инь в Патпонге и в «Сой Ковбой». Кальвино было сорок лет. Он подумал, что лично ему не хотелось бы прожить еще сто десять.

Птичка майна миссис Джэмтонг присела в клетке за дверью.

– Кхан Уини сегодня опоздать в свой офис?

Поскольку птица говорила точно таким же голосом, как служанка – и это была одна из самых любимых ее фраз, – он не был уверен, кто именно задал этот вопрос. Да это и не имело значения.

Налитыми кровью глазами с припухшими веками Кальвино посмотрел на служанку, потом на птицу – с детским удивлением. Поискал в памяти нужные тайские слова, чтобы объяснить мрачную обстановку в своем офисе. Он не работал уже два месяца и не видел перспективы получить работу в данный момент. Это была спираль. С каждым днем ему все меньше хотелось идти в офис, где пахло неудачами и неоплаченными счетами. И он собирался избежать похода туда утром в понедельник.

– Офисный день завтра. По понедельникам я никогда работать, – произнес он.

Миссис Джэмтонг улыбнулась одной из своих четырнадцати улыбок. Это была улыбка сострадания. Она знала, что он пытался работать. Знала, что у него нет работы. Помнила, что он живет ради своей работы и пьет, когда телефон не звонит много дней.

– Ратана звонить вам в восемь. Она говорить, очень важно, чтобы звонить кхан Уини. – Миссис Джэмтонг сияла. Ей нравилось сообщать новость, которая, по ее мнению, могла быть хорошей.

Ратана была двадцатитрехлетней секретаршей, наполовину китаянкой, которая сидела в маленькой приемной офиса Кальвино. Она редко звонила ему домой; он редко звонил ей в офис. Это были хорошие взаимоотношения: они могли надолго забыть, что имеют какое-то отношение друг к другу.

Миссис Джэмтонг протянула ему телефон и расправила шнур, весь перекрученный и спутанный в узлы.

Винсент поставил телефон на стол, улыбнулся и вернулся к первой странице «Бангкок пост». Миссис Джэмтонг вздохнула и набрала номер его офиса. Тем временем Кальвино уставился в газету. На первой странице размещалась черно-белая фотография фаранга, лежащего головой на письменном столе. Пара копов в мундирах улыбались в камеру, изображения их лиц получились крупнозернистыми на газетном листе. Кальвино понял улыбку миссис Джэмтонг. Она протянула ему трубку.

– Вы видели газету? – спросила его Ратана.

– Я завтракаю.

– Почему фаранг не может завтракать и разглядывать фотографию мертвеца?

Кальвино поморщился.

– Мы к этому не приспособлены нашей культурой.

– Позвоните, когда закончите. Ладно?

Кальвино положил трубку. Он сел прямо, внимательно посмотрел на снимок. Он вернулся к работе. А имея работу, он, возможно, приблизится к получению денег по чеку, и тогда все будут довольны. У тайских полицейских на месте убийства были такие же улыбки, когда они схватили нигерийца, перевозившего наркотики, в аэропорту Дон Муанг. Улыбка, говорящая: «Попался!» Самодовольная улыбка человека, знающего, что сегодня будет немного веселее, чем вчера, а так как завтра может и не наступить, то это лучшее, на что ты можешь надеяться.

Он перевел глаза с фотографии на заголовок. «Токсикоман сознался в убийстве фаранга». Было еще одно фото юноши из Исана[5], стоящего между двумя полицейскими в наручниках, с выпяченным подбородком и фонарями вокруг глаз. Кальвино знал убитого. Это был британец по имени Бен Хоудли. Его убили в воскресенье вечером, около десяти часов. В репортаже говорилось, что парень пустил девятимиллиметровую пулю Бену в затылок. Выходное пулевое отверстие представляло собой дырку с почерневшими неровными краями, пуля пробила мозг и кость. Юноша девятнадцати лет по имени Лек признался в неудачном ограблении. Кальвино посмотрел на снимок Лека в наручниках. Он выглядел испуганным. Синяки указывали на то, что его избили. В репортаже говорилось, что он наркоман, нюхающий растворитель для краски. Пресса любит иметь дело со стереотипами: токсикоман убивает фаранга. У каждого своя роль в драме жизни Бангкока.

Пару лет назад Кальвино выпивал с Беном Хоудли и их общим другом, владельцем бара в Патпонге под названием «Африканская королева». Бен был немного навеселе, и тогда было всего восемь или девять часов вечера. Кальвино этот парень сразу же понравился.

– По чему ты скучаешь в Америке? – спросил он у Винсента, глотая «Клостер» прямо из зеленой бутылки. – По автомобилям, – ответил он на собственный вопрос. – Американцы просто помешаны на автомобилях.

– Те автомобили, которые у меня были, выигрывали или проигрывали десять процентов при перепродаже в зависимости от того, сколько у меня было бензина. – Кальвино погладил чучело циветты с темными кругами вокруг глаз на стойке бара. Зверь смотрел через зал стеклянными глазами и был в идеальном состоянии за исключением того, что у него не хватало ушей. – Ты когда-нибудь интересовался, как вот этот счастливчик потерял свои уши? – спросил Винсент.

Бен улыбнулся и прошептал:

– Это тайна. Я поклялся молчать. Меня могут убить, если я тебе скажу.

Он заказал еще один «Меконг» с содовой. Это был прикол в духе британца, он проверял, насколько серьезно Кальвино его воспринимает.

– Ты знаешь, что самое необычное в циветтах?

Бен покачал головой, перебирая пальцами хвост чучела.

– Анальные пахучие железы, – объяснил Кальвино. – Они испускают тот мускусный запах, который иногда можно почувствовать в тихую ночь.

– Я понял, – ответил Бен. – Призрак в заднице.

Он сунул указательный палец в дырку от уха, сморщился, оскалив зубы, и его лицо превратилось в маску мучительной смерти. Бен был одним из тех парней, которых встречаешь на Стрипе. Возможно, Кальвино и не запомнил бы его среди десятка других, которые выглядели, действовали и одевались почти точно так же, как он; но палец, копающийся в ушном отверстии мертвой циветты, сделал Бена незабываемым…

Зазвонил телефон, и Винсент поднял трубку на втором звонке.

– Кхан Уини, пожалуйста, – сказала Ратана. – Вы уже закончить завтрак?

Шестнадцатилетняя «жена по найму», живущая наверху, услышала звонок телефона в квартире Кальвино. Обе квартиры имели общую телефонную линию, что было откровенным приглашением подслушивать. Она посмотрела на трубку, потом подняла ее и начала слушать разговор Винсента. Так она проводила время и совершенствовалась в английском.

– Теперь вы можете говорить? – спросила Ратана.

Естественный вопрос, учитывая состояние Кальвино.

– Что за срочность? – спросил он у нее, наклоняясь вперед и рассматривая голову Бена на снимке. Дьявольская штука – помнить парня благодаря его последним словам в баре «Африканская Королева»: «призрак в заднице».

Последовала долгая пауза. Проститутка сверху орала на миссис Джэмтонг. Хлопали двери. Тарелка разбилась о дверь. Кальвино терпеть не мог утро понедельника.

– Вы видеть газету?

– Я смотрю на нее.

– Из Англии звонил отец Бена Хоудли, он позвонит еще раз через тридцать семь минут.

Это был снимок не просто трупа, но также места убийства. Как и большинство подобных снимков, он должен был дать четкое изображение мертвого человека, а не возможность частному детективу дать простой ответ на звонок из-за океана. Невозможно было оценить, есть ли еще какие-то повреждения и какие имеются доказательства, если они есть, что там была борьба. Бен упал левой щекой на клавиатуру компьютера. Снимок был расплывчатым, но под таким углом казалось, что Бен улыбается. Кальвино показалось, что он видит что-то знакомое. Это была улыбка миссис Джэмтонг, которую он называл «шокированной». Такая улыбка скользила по ее губам, когда кто-нибудь произносит магическое слово «ду́хи», что на тайском для непривычного уха звучит так же, как английское слово «пи». «Пописать» на одном языке означает «дух» на другом языке. Одно проклятое недоразумение на другом. Бен определенно не верил в духов. Если тот юнец не виноват, то кто нажал на курок?

Глава 2

Офисная политика

Кальвино снимал офис на третьем этаже над финской фирмой застройщиков с помесячной оплатой. Он прошел по туннелю смертоносного воздуха, дугой стоящего над зоной газовых масок на Сукхумвит-роуд. Машины застыли в пробке, и длинные шеренги разваливающихся автобусов, перегруженных грузовиков, трехколесных тук-туков и подпольных такси окрашивали небо в цвет кипящего кофе. Едкий запах серого дыма лип к его коже и забивался в нос. Через десять минут после выхода из дома Кальвино вошел в офис, кашляя, с острой болью в груди и пропотевший насквозь. Он закрыл за собой дверь и вытер лицо носовым платком. Постоял, пока кондиционер охладит лицо и шею. Его живот стал влажным и болел. От жары и едкого воздуха Винсент скрипел зубами, как ребенок в лихорадке. Его ладони были черными от сажи; он сразу же прошел в туалетную комнату на втором этаже и вымыл их. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо покрылось пятнами из-за жары и из-за того, что он слишком много выпил вчера ночью. Кальвино подставил тыльную сторону ладоней под струю холодной воды и ждал, когда пройдет ощущение покалывания у основания позвоночника.

Секретарша застройщика, тайская девушка по имени Порн, заметила его. Всякий раз, когда она называла американцу свое имя, он смеялся. А иногда говорил, что любит «порно». Ей приходилось объяснять, что «порн» не значит «порно» в том смысле, как у англичан. С фарангом бывает так трудно. Ей нравилось то, что Кальвино знает, что ее имя переводится на английский язык как «благословение».

– Я думала, вы вернулись в Америку, – сказала Порн.

– Пропустить такую прекрасную погоду? Ни за что.

Девушка всмотрелась в его глаза, пытаясь понять, шутка ли это; она знала, что фаранги любят шутки, но бесстрастное лицо Кальвино, когда он шутил, не позволяло ей раскусить его.

Порн носила белую шелковую блузку, серьги из резной слоновой кости и нейлоновые сетчатые чулки и слегка подкрашивала губы красной помадой. Она положила ногу на ногу и с улыбкой ждала реакции Кальвино, не замечая, что тот смотрит на маленький синяк на внутренней стороне ее большого пальца. Он посмотрел на письменный стол офиса на другом конце комнаты. Центральный выдвижной ящик был всегда заперт. Внутри хранилась коробочка с деньгами. Порн вскрыла этот ящик.

– Купила рис со свининой на деньги на мелкие расходы? – спросил Кальвино, сверкнув улыбкой.

Порн покраснела и отвела взгляд.

Она работала на финскую пару, которые вечно пропадали на Пхукете, осуществляя свой план застройки для скандинавов и других клиентов, которые не понимали, что не могут быть собственниками того, что им продали. Они разработали какую-то аферу на основе аренды и фиктивных корпораций. По меркам Бангкока это был довольно честный бизнес. По меркам Бангкока Порн не была воровкой, потому что воровала только маленькие суммы из денег на мелкие расходы.

– Воровать нехорошо. Я хорошая девушка, – сказала она. Потом бросила на него странный взгляд. – Вы подстриглись, мистер Кальвино, – заметила Порн и подняла руку со щепоткой липкого риса и свинины в пальцах. Было девять часов утра. Пальцы ее блестели от перламутровых шариков свиного жира.

– Вчера, – ответил Винсент, но не мог вспомнить, было ли это вчера, или два дня назад, или на прошлой неделе. Он запустил пальцы в волосы; те были мокрыми и сальными на ощупь.

Кальвино смотрел, как она заталкивает в рот рис со свининой и медленно облизывает пальцы длинным, узким языком. Ее горло ходило вверх и вниз, когда она глотала.

– Вы голодный? Ешьте.

– Спасибо, не хочу, Порн.

Она закинула ногу на ногу, потом опустила ее, издав свистящий шорох своими нейлоновыми сеточками, трущимися друг о друга.

– Лучше займись синяком на коленке, – посоветовал Винсент. На правом колене с левой стороны от коленной чашечки у нее был синяк. Он догадался, что она взламывала ящик с деньгами, сидя и действуя коленом и правой рукой. Она сильнее, чем кажется на первый взгляд, подумал Кальвино.

Порн сморщила лицо, снова облизывая поднятый указательный палец.

– Вам нравятся мои ноги?

Он ей не ответил, а побежал вверх по лестнице, прыгая через две ступеньки. Это была его ежедневная гимнастика. Остановился, задыхаясь, перед своим офисом. Табличка на двери гласила: «Винсент Кальвино, частные расследования». Он вошел.

– Я так волновалась, – сказала Ратана.

Кальвино улыбнулся. Она постоянно волновалась.

– Расслабься.

Ратана ходила босиком взад и вперед перед его письменным столом, очки съехали с переносицы на кончик носа.

– Это так ужасно… Эта фотография мистера Хоудли в утренней газете… А потом позвонил его отец, и мне пришлось объяснять, что вас здесь нет. Я не могла объяснить, что вас здесь почти никогда не бывает. Я сказала, чтобы он перезвонил. Надеюсь, я поступила правильно. Я не знала, что еще можно сделать. Наверное, я поступила неправильно. Я всегда поступаю неправильно. Так говорит моя мать. Так говорит мой отец.

– Разве я когда-нибудь так говорил? – спросил Кальвино, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула.

– Нет, но вы – фаранг. Вы не скажете мне правду.

Ратана металась по комнате, и две золотые цепочки прыгали у нее на шее. Кальвино нравилась ее маленькая коричневая родинка у ключицы. Цепочки извивались выше и ниже этой родинки, как линии прибоя на песке. Ему нравилась ее консервативная манера одеваться. Всегда хлопковые блузки с длинным рукавом и с открытым воротом и простые юбки чуть ниже колена. Кальвино знал, что выше правого колена у нее шрам в форме полумесяца, глубокий, как пупок, оставшийся после нападения собаки, когда ей было восемь лет. Собака гналась за ней по переулку и загнала в угол на пустой парковке. Она боялась и ненавидела собак. Каждый раз при виде ее длинной юбки он вспоминал об этом неприятном инциденте и о том, как он с тех пор влиял не только на выбор одежды, но и на все течение ее жизни. Она стала робкой и застенчивой. В детстве другие дети смеялись над ее шрамом. У Ратаны повышенная чувствительность перешла в излишнюю критичность к себе самой. В восемнадцать лет она пришла к выводу, что шрам лишил ее перспектив на брак.

Под ее блузой угадывались большие, крепкие, заостренные груди с сосками цвета розовых, здоровых десен размером с яичный желток. Как и большинство тайских женщин она носила облегающие юбки, подчеркивающие талию, настолько тонкую, что та казалась оптической иллюзией: резкий переход от полных грудей к потрясающе тонкой талии, которая расширялась и переходила в округлые, крепкие бедра. Густые волосы Ратаны, черные, как вороново крыло, были заплетены в одну косу, свисающую вдоль спины до талии. Ее родные хотели, чтобы она вышла замуж за вице-президента китайского банка или торговой компании. Ратана считала, что судьба ее изменилась после нападения собаки. И, кроме того, она хотела от жизни большего, чем стать украшением на руке богатого китайца, живущего в Таиланде. Она поступила в открытый университет, где изучала юриспруденцию. Один барристер[6] в Англии убедил ее выбрать карьеру юриста. Он поманил ее смутной идеей открыть вместе с ним адвокатскую контору, не упомянув о том, что в Англии почти невозможно создать новую адвокатскую контору.

– Ты мне что-то пытаешься рассказать, – произнес Кальвино, садясь за стол.

Ее глаза вспыхнули, она наклонилась вперед над столом, обдавая его ароматом духов и детской присыпки.

– У меня проблема, – сообщила Ратана взволнованным голосом.

– Какая проблема?

– Мама.

Винсент поднял брови. Это была старая проблема. Очень старая. Ее мать был китаянкой и носила на шее и на запястьях столько золота, сколько весила сама. Она вечно требовала от дочери, чтобы та привела домой одного из тех китайских миллионеров, которые, по словам дочери, приходили в офис финнов и собирались купить все постройки. Ратана загнала себя в угол историями обо всех перспективных женихах, которых можно встретить на ее рабочем месте, и ходила по лезвию ножа, объясняя, почему ни один из них не подходит для встречи с ее матерью. Официально Ратана работала на финнов внизу. Торговля недвижимостью с большим потенциалом. Финны обеспечивали ей прикрытие, в том числе фальшивую деловую визитку, где она значилась помощницей управляющего. Проблема с ее прикрытием заключалась в том, что ни один из этих китайских ухажеров никогда не являлся к ним домой, и старая мамаша-дракон начала что-то подозревать.

– У подруги мамы есть кузина, которая знает Порн, и Порн сказала подруге, которая сказала кузине подруги мамы, которая сказала…

– Стоп.

– …что фаранг, который снимает офис наверху, носит оружие.

Ратана была риап рой – так тайцы называют респектабельных женщин, которым полагается оставаться под родительским кровом до замужества. Противоположностью риап рой были женщины, не имеющие дома и живущие вшестером в жалкой комнатушке, продавая себя в таких местах, как «Патпонг», «Сой Ковбой», «Нана», а также в сотнях борделей и гостиниц, где можно снять комнату на несколько часов, и массажных салонах. Шрамы этих девушек невозможно прикрыть длинной юбкой.

Ни одна респектабельная незамужняя китайская девушка не станет работать в офисе холостяка-фаранга. А частный сыщик, который носит пушку, как требует его работа… Это даже вообразить себе невозможно. Ратана прибегла к небольшой лжи во спасение: что она работает на мистера Уини, богатого сингапурского магната, занимающегося торговлей недвижимостью. Любой намек на человека по имени Винсент Кальвино – и ее вышвырнут из семьи.

– Скажи ей, что я работаю на китайскую триаду.

– Это не смешно, кхан Уини.

– Тогда скажи ей, что я выбиваю безнадежные долги для финнов.

Ратана на секунду задумалась, поджав губы и легонько постукивая по ним ластиком своего карандаша.

– Этому она может поверить.

Ратана прожила в Лондоне полтора года. Предполагалось, что она изучает английский язык – чтобы повысить шансы на удачный брак; шестнадцать месяцев из них она провела в качестве «младшей жены» – так переводится с тайского миа ной, то есть «любовница» – английского барристера. Она больше узнала о непрочности брака в Англии, чем об английском языке. Барристер сказал, что шрам на коленке «придает ей оригинальность». Но он не понимал, что в тайской культуре никто не хочет отличаться оригинальностью; все хотят отличаться красотой. Однако ее заграничный опыт не был полностью потерянным временем. Ратана вернулась с отточенной способностью правдоподобно врать, придумывать легенды, мастерски изворачиваться, а также с приемлемым английским языком – другими словами, с важными качествами идеальной секретарши для частного детектива-экспата[7], не имеющего лицензии на свой револьвер.

Зазвонил телефон, и Кальвино, жестом отослав Ратану, сам взял трубку.

– «Бюро частных расследований», чем я могу вам помочь?

– Винс, я в таком ужасном состоянии. Ты не понимаешь, каким кошмарным было это утро, – произнесла Кико.

Кальвино сразу узнал ее голос.

– Кико, как забавно, я думал о тебе за кофе.

Он ждал звонка от Кико с тех пор, как прочел магические слова «токсикоман, нюхающий разбавитель для краски» в «Бангкок пост». Кико, разведенная японка из высших слоев среднего класса, работала в трущобах Клонг Той. Она вносила свой вклад тяжелой работой дотемна и завоевала поддержку и дружбу местного сообщества. В последние два года Кико руководила пилотной программой помощи токсикоманам, нюхающим разбавитель. Она выпрашивала деньги у всех крупных компаний в Бангкоке.

Два года назад ее целью было убедить детей от восьми до девятнадцати лет, что нюхать разбавитель вредно для их мозгов, здоровья и будущего. Разбавитель имеет одно назначение: разбавлять краску, он не растворяет проблемы, возникающие при жизни в трущобах. Но после двух лет она снизила уровень ожиданий. Разбавитель был дешевый, дети – бедными и неграмотными, потерявшими надежду. Не разбавитель был проблемой. Полицейские делали из токсикоманов козлов отпущения, врывались в деревянные лачуги и арестовывали одного или нескольких за преступление, совершенное кем-то другим. Кико стала неофициальным адвокатом и помогала семьям в Клонг Той организовать поликлинику и дневной оздоровительный центр.

– Это важно, Вини. Ты не поверишь, что произошло на этот раз. Я знаю, что ты занят. Я знаю, что не слишком помогла с Джеффом Логаном. Но, пожалуйста, Вини, пожалуйста, помоги мне, – произнесла она твердым, тихим голосом.

– Помочь тебе помочь Леку? – спросил он.

– Он невиновен. Он был с другом. С Пэном. Я знаю этого мальчика. Он бы не стал лгать. Лек не мог этого сделать. Ты это знаешь, правда? – спросила она с легкой дрожью сомнения в голосе.

– Я этого не знаю, Кико.

– Ты видел его лицо в утренней газете? Как они посмели опубликовать такой снимок? Боже, все видели эти синяки, – произнесла она с большим чувством.

– У полиции есть его признание, – возразил Кальвино. Он подумал, что в ее голосе появляется особенная дрожь, когда она тревожится. Ее акцент усиливается, как будто она готова перейти на японский язык.

– Простите, я могу поговорить с тем самым Винсентом Кальвино? С частным детективом, который учил меня никогда не принимать на веру признание в полиции, если на лице, предъявленном фотографам, имеются синяки?

– Ладно, ладно, может быть, полицейские надавили на него.

– Так-то лучше, – сказала она. – Надавили, наступили, затолкали, избили, выколотили…

– Полицейские скажут, что он упал. И что токсикоманы часто теряют сознание.

Ратана принесла чашку кофе, поставила ее, повернулась и вышла. Голос Кико превратился в злобное рычание.

– Упал? Этот мальчик пострадал от жестокого обращения полицейских. Как может любой разумный человек предположить, что он просто упал? – спросила она, задохнувшись от гнева.

– Чего ты от меня хочешь? Чтобы я ворвался в тюрьму и освободил его? Арестовал полицейских? Сверг правительство?

– Приходи ко мне через час на урок рисования. Кажется, у Пратта есть идея. У него самого дети. Он может помочь Леку. Кроме того, он твой друг.

Кико не стала ждать ответа. Трубка у уха Кальвино умолкла, и он потянулся к аппарату, чтобы положить ее на место, едва не опрокинув при этом чашку с кофе.

Год назад, в феврале, Кико быстро вошла в офис Кальвино, словно за ней гнались. Вини сразу же заметил поврежденную роговицу в правом глазу, овал неправильной формы. Нижний край овала имел коричневый каплеобразный выступ, словно нарисованный на батике, и эта капля стекала на белок, что делало выражение ее лица печальным, обиженным. Она туго стягивала волосы назад, открывая лоб. Когда она решилась заговорить, то отбросила выбившуюся прядку волос, упорно падающую на глаз. Набрала в грудь побольше воздуха, прикрыла глаза и стала рассказывать ему свою историю.

У Кальвино было ощущение, что это он, в конце концов, заплатит Кико больше, чем может себе позволить. Она ворвалась в его офис без предварительной договоренности и без объявления, не зная, как редко он приходит в офис и как ей повезло, что она нашла его там. Она хотела, чтобы Кальвино все бросил и поехал в глубь страны на поиски токсикомана по имени Вичай, который cбежал с двадцатью тысячами батов из офиса Кико.

– Сейчас со мной все в порядке, – сказала она тогда. – Вичай – нервный мальчик. Поэтому он взял деньги. Его нетрудно будет найти. И каким бы ни был ваш гонорар, я уверена, он будет справедливым.

В тот же день Винсент сел в автобус до Кората. Десять дней спустя он нашел парня, едущего на велосипеде в Исане с шестнадцатью тысячами бат, зашитыми в штанине его джинсов. Кальвино погнался за ним через рисовое поле, сбил с ног, надел наручники и привез обратно в Бангкок. Кико немедленно приказала снять наручники, обняла Вичая со слезами на глазах и простила парня, который явно не знал, смеяться ему или плакать. Должно быть, он думал, что в Бангкоке его ждет долгий срок в тюрьме. Вместо этого его радушно приняли обратно в общину и повысили до звания лидера группы на том основании, что он проявил инициативу.

Кальвино был вознагражден через шесть месяцев, в деле Джеффа Логана. Контакты Кико в трущобах помогли Винсенту подобраться к убийцам Джеффа. В Патпонге орудовала организованная банда, которая одурманивала и убивала фарангов ради кредитных карточек и паспортов. Кальвино встретился с одним наркоторговцем. Тот больше не появился. Через два дня наркоторговца нашла старуха, собирающая газеты. Он лежал, уткнувшись лицом в канал, и всякое сотрудничество на этом прекратилось. Если все это сложить, то получалось, что он все еще отчасти в долгу перед Кико.

* * *

Через пять минут после разговора с Кико телефон зазвонил снова. Это позвонил из Лондона Льюис Хоудли, отец Бена, точно в назначенное время.

– Я хочу, чтобы вы выяснили, кто убил моего сына, – произнес он с акцентом англичанина из высшего общества. С акцентом Итона и Оксфорда.

– В утреннем выпуске «Бангкок пост» пишут, что полиция задержала подозреваемого…

Кальвино вспомнил свой ночной кошмар. Он вспомнил такой же звонок от матери Джеффа Логана. И ему показалось, что он бежит на месте на спортивном тренажере и обречен вечно отвечать на один телефонный звонок за другим и слышать одно и то же требование: «Выясните, кто убил моего сына».

Отец Бена причмокнул губами, выражая отвращение.

– Дорогой мой, на тайскую полицию не всегда можно положиться, – ответил он с такой высокомерной снисходительностью, что мог бы превзойти Мэгги Тэтчер.

– Что я могу для вас сделать? – спросил Кальвино, поворачиваясь на стуле и глядя в окно офиса. Он увидел, что из тук-тука выбираются два монаха.

– Тело Бена находится в Полицейском госпитале. Организуйте достойные похороны. – Старик помолчал и признался смущенным голосом: – Буддистские похороны, если такие существуют. Бен заявлял, что он буддист. Он многое заявлял. Но мальчик мертв, и его желание нужно исполнить. Мы с его матерью прилетим в субботу. Если это будет удобно. А до этого найдите убийцу Бена.

Мистер Хоудли говорил так, будто у него в венах течет вода со льдом. Ни намека на истинные чувства. Он говорил о Бене как о чужом человеке, который создал проблемы, которые нужно уладить, и лучше всего в данной ситуации – заручиться помощью другого чужого человека.

– Полицейские арестовали убийцу Бена. Молодого наркомана, нюхающего разбавитель для краски, – сказал Кальвино, отворачиваясь от окна.

Последовало короткое молчание.

– Насколько я помню, Бен однажды сказал, что вы очень хороший специалист, – произнес старик с насмешливой интонацией, на которую способен только голос истинного англичанина. – Он считал, что вы слишком много пьете. Если выпивка не свела вас с ума, вы, наверное, согласитесь, что полицейские арестовали не того. А теперь назовите мне ваш гонорар.

– Триста в день плюс расходы, – ответил Кальвино, вспоминая, как Бен вычищал грязь из-под ногтя после того, как вытащил его из ушного отверстия циветты. – Должен сообщить вам, что я уже согласился помочь тайскому парню по имени Лек. Полицейские получили его признание в убийстве Бена. Так что здесь есть конфликт интересов.

– Никакого конфликта нет. Вы начнете сегодня, – заявил его собеседник. – Соедините меня с вашей секретаршей, она даст мне реквизиты банка. Мистер Кальвино, найдите того, кто убил моего сына. Это сделал не так называемый нюхальщик разбавителя. Я не дурак.

Винсент отвел трубку от уха. «Банковские реквизиты, – повторил он про себя. – Люди с Запада действительно используют такие выражения». В Бангкоке люди пользуются фразами «я больше никогда не хочу работать», «я здесь на этот срок», или «никогда не видел представления с живым угрем». Что-то беспокоило Кальвино в назначенном времени предстоящего прибытия мистера Хоудли в Бангкок.

После того, как Ратана дала англичанину банковские реквизиты, Кальвино знаком попросил у нее вернуть трубку.

– Почему вы отложили свой приезд до воскресенья? – спросил он.

Но опоздал: трубка уже замолчала. Винсент медленно опустил ее на место и откинулся на спинку стула. Ратана стояла напротив с редкой для нее ухмылкой на лице.

– Ладно, что я пропустил? – спросил Кальвино, на мгновение подумав о Ратане, которую загнал в угол злобный пес и изменил ее жизнь, и привел ее к этому самому моменту.

– Он дал мне распоряжения насчет похорон, – ответила она. – Он хочет, чтобы тело кремировали в Ват Монгкут утром в субботу. Я сказала ему, что это сложно. Монахи должны петь, чтобы «сделать заслугу». Петь два дня, семь или девять дней. Суббота – это семидневное пение. Я считаю, что семь дней – это хорошо для фаранга. Он сказал, что я должна знать обходные пути. – Ратана помолчала, лицо ее расплылось в улыбке. – Что он хотел сказать?

– Он хотел сказать, как обойти монахов. Он считает, что ты сможешь договориться с монахами, чтобы те пели за полцены. Ты жила в Англии и умеешь договариваться. С монахами или нет, все равно. Везде одно и то же, правда?

– Я думаю, что вы пут лен.

По-тайски это значит «вы несете несусветную чушь». Кальвино улыбнулся и повернулся к столу. Ратана вернулась на свое место, и он смотрел, как неторопливо она двигается. Она была аккуратным человеком. Ему это нравилось, потому что он был неряшлив, небрежен в таких вопросах, как банковские реквизиты.

На противоположной стене в рамке висела картина маслом, изображающая распустившийся белый цветок лотоса. Капли утренней росы лежали на раскрывшихся, гладких, длинных, нежных лепестках, и его язык покалывало от удовольствия, когда он смотрел на них. Никакая порнографическая картина не переносила на полотно больше сексуальности, чем этот одинокий цветок.

Художник был лучшим другом Кальвино. Полковник Прачай Чонгватана, бангкокский полицейский, был художником и играл на саксофоне – эту тайну знали только несколько особенно доверенных друзей. Рисовать цветы – это не то хобби, о котором полковник полиции будет болтать в любой стране.

Когда в середине семидесятых годов Прачай был в Нью-Йоркском университете, он обнаружил, что никто не в состоянии произнести его имя, хотя по тайским стандартам оно было простым. Кальвино придумал прозвище «Пратт», потому что Прачай был известен своими посещениями Института Пратта, где брал уроки живописи. Официально Пратт приехал на учебу в Нью-Йоркский университет по образовательной программе для полицейских. Его родители были довольны. Тем временем он совершенствовал свою технику акварели и гравюры на дереве и три раза в неделю ходил в лофт на Бликер-стрит брать уроки игры на саксофоне у бывшего джазмена, который учил когда-то Херби Хэнкока. Кальвино учился на втором курсе юридического, когда однажды в воскресный день наткнулся на худенького тайского паренька из Бангкока, пытающегося продать свои картины на Вашингтон-сквер.

– Соедини меня с Праттом, – сказал Кальвино, пытаясь привлечь внимание Ратаны.

Она вела с кем-то оживленные переговоры по телефону насчет стоимости кремации Бена Хоудли. И бросила трубку на рычаг, отвергнув несколько цифр.

– Боже мой! Они хотят двойную цену за кремацию фаранга.

– Цифры, – сказал Кальвино. Система двойных цен применялась во многих видах деятельности, от посещения древних руин в Аюттхае до проката длинной лодки на реке Чао Прая. – Тайцы считают, что наши тела больше и гореть мы будем дольше.

– Боже мой! Именно так он и сказал!

– Соедини меня с Праттом.

Кальвино перебрал стопку неоткрытых писем. Там был розовый конверт с американской маркой и надписанный детскими каракулями. Он открыл письмо и прочел его. Его десятилетняя дочь Мелоди жила с его бывшей женой и ее новым мужем в северной части штата Нью-Йорк. Мелоди написала пять строчек: «Я живу хорошо. Надеюсь, ты тоже живешь хорошо. В школе тоже все хорошо. Мне нравится Маршалл, и, думаю, я ему нравлюсь, только я с ним не разговаривала. И он со мной не разговаривал – пока. Целую, Мелоди».

Ратана выглянула из-за угла.

– Полковник Прачай сегодня на семинаре. – Она никогда не могла набраться смелости и назвать его Праттом.

Винсент медленно поднял глаза от письма, гадая, не отразилась ли на его лице боль, которую он чувствовал. Он пытался ее скрыть.

– Заканчивай переговоры насчет похорон, Ратана. Поверь моему слову, пять дней песнопений достаточно, чтобы англичанин попал на небеса.

Он скомкал письмо от Мелоди в комок и бросил его в плетеную корзинку в углу. И промазал. Было что-то тревожное в письмах дочери, пустота, словно ее не было в ее собственных словах, а она была далеко, и слова были всего лишь словами на клочке бумаги, который исчезал в пустоту, где жил некто под названием ее отец. Кальвино встал из-за своего стола, натянул куртку и двинулся к лестнице.

– Когда вы вернетесь? – крикнула ему вслед Ратана, стоя на площадке и перегнувшись через перила.

Его глаза находились на уровне ее шрама на коленке. Под таким углом тот был похож на глаз слепого.

– Не знаю. Но не волнуйся. Я буду на связи. И еще одно, последнее «не», Ратана. Не беспокойся о своей матери. – Он повернулся и продолжал спускаться по лестнице.

– Кхан Уини?

Он посмотрел вверх на Ратану.

– Да?

– Спасибо.

Винсент сбежал вниз по ступенькам, несколько растерянный. Он взялся за два расследования по одному делу. От отца жертвы и от признавшегося токсикомана. И поэтому чувствовал себя неловко. Попытался убедить себя, что рассказал об этом противоречии отцу Бена. Но старик отмахнулся от него, как от мухи. Только противоречия не похожи на мух, они похожи на ос. Если отмахнешься от осы, она может ужалить. Кальвино нуждался в деньгах, его небольшой запас на черный день уже не покрывал расходы. Он нутром чуял, что Кико права: полицейская фотография указывала на то, что признание из парня выбили. И он питал слабость к Кико. Обаяние женщины всегда заключается в ее недостатках. Этот постоянно плачущий глаз, казалось, видит его насквозь.

Глава 3

Раскрашивание по номерам

Кико и Пратт посещали одну и ту же художественную студию, занятия в которой проводились три раза в неделю недалеко от Сой Эккамай. Главный дом стоял за высокими стенами участка. Вдоль обширных газонов, покрытых грубой травой, пожухшей на жаре, протекал клонг[8], от которого шел запах, как от кипящей сточной канавы. Пыльная территория была плоской, низкой и выжженной солнцем. Похоже, это место можно нарисовать коричневой, желтой и черной красками. Это был старомодный Бангкок, сохранившийся с тех времен, когда застройщики снесли традиционные тайские дома с широкими верандами и крашеными деревянными ставнями. Позади белого главного дома рамной конструкции рабочие из Исана в бамбуковых шляпах и с лицами, закутанными шарфами, облепили безумную путаницу самодельных лесов, приставленных к одной стороне двадцатиэтажного строящегося дома. Новые застройщики, такие как финны, которым принадлежало здание его офиса, жаждали сорвать куш, продавая дома богатым иностранцам из Японии и Кореи.

На подъездной дороге на полпути к дому, со стороны лужайки, стоял древний квиан – тайская повозка для риса из тика, отполированного гладко, как океанский плавник. Сорняки проросли сквозь два громадных деревянных колеса со спицами размером с бейсбольные биты. На участке было пусто и тихо. До тех пор, пока Кальвино не услышал знакомое низкое, злобное рычание и щелчок челюстей. Он остановился.

Две тощие дворняги залаяли, выскочили из тени у дальнего конца дома и понеслись прямо к нему. Сердце глухо забилось у него в груди и в ушах, как в том сне. Собаки казались злыми и голодными и слегка обезумевшими от жары. У Кальвино был особый прием, которому он научился, чтобы справиться с такими собаками. Он нагнулся, сделал вид, будто поднял камень, и отвел руку назад. Собаки резко затормозили, развернулись и сбежали без боя.

Собаки были умные. Они следовали инстинкту самосохранения. Самое главное – никогда не показывать, что ты их боишься. Никогда не убегать, не дать загнать себя в угол на пустом участке земли и не позволить вцепиться в коленки. Тайские собаки не желают рисковать и проверять, не блефуешь ли ты. Кальвино подумал, что такие парни, как Джефф Логан и Бен Хоудли, как и большинство людей, верили в свою безопасность и полагали, что угроза их не коснется, а к тому моменту, когда понимали, как легко пуля или снотворные таблетки лишают жизни, было уже слишком поздно.

«Моего сына убили в Бангкоке, помогите мне, пожалуйста», – услышал Кальвино голос где-то в своей голове. Он пошел по мощеной дорожке, огибая сбоку двухэтажный деревянной дом. Услышал в доме музыку: призрачные, меланхоличные звуки флейты. Такая музыка должна доноситься из сказочного интерьера с вуалями и шелковыми шарфами. Кальвино мысленно увидел Бена, упавшего головой на письменный стол, и это вызвало у него тревожное ощущение, как взведенный курок за долю секунды до выстрела. Он остановился перед современной студией с большими окнами с зеркальными стеклами и стал слушать музыку.

Полковник Пратт стоял в профиль, с упором на правую ногу, скрестив руки, и смотрел на чистый холст. Он находился около раздвижных дверей. Около дюжины женщин стояли в два ряда и водили кисточками по своим холстам. Один только Пратт бездействовал. Кальвино оглядел комнату в поисках Кико. Она работала в углу, зажав одну кисть во рту, а другой наносила на холст красную краску. Большинство женщин были японскими домохозяйками, которые занялись уроками живописи, потому что редко видели своих мужей.

Кальвино постучал в стеклянную дверь. Все головы поднялись, словно кто-то дернул за веревочку, соединяющую их вместе. Он заметил, что учитель, с поредевшими волосами на голове и выцветшими голубыми глазами, сердито смотрит на него. Пара японок захихикала, прикрывая рты застенчивым, скромным жестом. Всеобщее смущение вплелось в шелковистую мелодию флейты. Пратт положил свою кисть и поймал взгляд Кальвино. У него на мольберте была фотография квиана в саду – его жена Мани и двое их детей стояли рядом с колесом. С легкой улыбкой он посмотрел на гостя, спокойный и уверенный в себе, и слегка сжал губы. Стоящая в десяти шагах позади него Кико подняла большие пальцы рук, глядя на Кальвино. Она склонила голову набок и отбросила с глаз прядку черных волос. От этого Кико сразу же стала казаться знакомой. У нее было радостное, довольное выражение лица, как будто она чего-то добилась. Кальвино понял, что это она нарушила сосредоточенность Пратта.

Учитель, взъерошенный и невыспавшийся мужчина лет шестидесяти, подошел к двери и поправил фартук. Нахмурив лоб так, что глубокая морщина разделила его на две морщинистые половинки, он отодвинул створку двери.

– Чем я могу вам помочь? – спросил он с акцентом жителя восточного Лондона.

– Это друг, – сказал полковник Пратт, положил свою кисть и подошел к учителю. – И он только выглядит опасным, когда бывает трезвым.

– Приятель, не следует носить пиджак в такую жару, – произнес учитель. – Вас убьет тепловой удар.

– В Бангкоке многое может убить, – ответил Кальвино. Затем придвинулся к Пратту и шепнул: – Есть минутка, Пратт?

– Винсент, это мистер Люфтон, – ответил тот, поворачиваясь к учителю.

– Неужели тот самый Люфтон, художник? – спросил Кальвино, с его носа непрерывной струйкой стекал пот.

Его вопрос возымел нужный эффект. Вовремя поднятый воображаемый камень прогонит прочь злую собаку, а поглаживание самолюбия подозрительного художника укротит его. Психодрама личного знакомства Кальвино разделилась на две главы: глава первая – угроза бросить камень, а глава вторая – фальшивая лесть.

Если бы была глава третья, то она заключалась бы в попытке выиграть время и получить сведения, чтобы решить, не лучше ли человеческое существо вписывается в главу первую и реагирует на страх, чем в главу вторую – и реагирует на тщеславие.

– Мне нравится ваша работа. В вашей картине белого лотоса есть некоторая сенситивность. Никто, даже тайцы, не пишут лотос лучше вас. – Кальвино продолжал болтать на быстром нью-йоркском жаргоне, бросая взгляды на Пратта, который понял, что эта болтовня основана на изображении белого лотоса в офисе Кальвино. Винсент предположил, что мистер Люфтон помешан на лотосе. Каждый художник, который организовал мастерскую в Таиланде и стоил своей ежедневной вечерней порции вареного риса, пробовал свои силы в изображении идеального цветущего лотоса.

– Значит, вы знаете мои работы? – Блеск в старых голубых глазах, в глазницах с обвисшей кожей, сморщенной, как старые носки.

– Мистер Кальвино – коллекционер произведений искусства, в своем роде, – сказал Пратт в защиту Винсента. «Почему, – подумал он, – я всегда бросаюсь защищать Кальвино? Что в этом фаранге подталкивает меня вмешаться и давать объяснения?» Прошло уже двадцать лет, а он все еще не нашел ответа на этот вопрос.

Оба они вышли из студии, и Пратт прислонился к одному из больших колес квиана. Он провел воображаемую линию вниз по одной из спиц. Пару минут Кальвино и Пратт ничего не говорили. Действительно, жарко так, что можно схватить тепловой удар, подумал Винсент. И почти нет тени, чтобы укрыться от прямых лучей солнца. Пратт оглянулся через плечо на студию. Он инстинктивно чувствовал, что за ними наблюдают. Кико стояла у стеклянных дверей вместе с Люфтоном. Остальные ученицы возобновили свои занятия, как будто ничего не произошло.

– В котором часу сегодня ты собираешься отпустить Лека под надзор Кико? – спросил Кальвино, когда Пратт медленно отвел глаза от зрителей, наблюдавших за ними из окна.

Справа от него стоял второй мольберт с пустым холстом. Винсент смотрел, как полковник снова посмотрел на сверкающую белизну холста. Он гадал, является ли холст эквивалентом запасного пистолета.

– И еще одно. Почему твой холст белый? Разве ты не должен наносить на него краски? Что я знаю об искусстве? – Кальвино быстро выпаливал вопросы один за другим, и Пратт не успевал ответить ни на один из них. Полковник знал, что фаранги часто имеют привычку задавать вопросы, на которые не ждут ответа.

Пратт представил себе Мани, свою жену, Сучина, своего сына, и Сутхорн, свою дочь, прислонившихся к колесу квиана. Все утро его мысли убегали от них. Он не мог сосредоточиться ни на одном лице, руке, ноге достаточно долго, чтобы перенести их изображение на холст. Его сосредоточенность исчезла с того момента, когда Кико вошла в дверь и отвела его в уголок.

– Я пытаюсь вспомнить. Это была твоя идея, чтобы она поступила в эту школу рисования? – спросил Пратт, желая получить ответ.

– Что ты от меня хочешь? – спросил Кальвино, пожимая плечами, и вытянул вперед руки ладонями вверх, словно клоун на сцене. – Женщина любит рисовать. Вспомни, это я ее с тобой познакомил. Я привез того парня обратно из Бурирама вместе с шестнадцатью тысячами батов. Ты рассказал ей о школе рисования, полной японок. Этот токсикоман, которого я схватил, сидел в углу ее офиса, глядя в пол, и ты спросил ее, не хочет ли она поступить в школу рисования. Тайское гостеприимство. А теперь ты спрашиваешь меня, кто предложил Кико заняться раскрашиванием по номерам вместе с тобой?

Улыбка Пратта стала шире.

– Она опять заставила тебя выйти из себя.

– Выйти из себя? Кто вышел из себя? Разве похоже, что я вышел из себя? Ладно, я вышел из себя. Она мне позвонила и попросила об одолжении.

– Ты не сказал «нет», – с понимающим вздохом произнес Пратт.

– Не сказал «нет»? Что ты имеешь в виду? Она – лиса. Я люблю эту женщину. Я хочу отвести эту женщину в лес, свить гнездо и больше не давать о себе знать. Только…

Пратт перебил Кальвино, когда тот понесся на всех парах.

– Есть эта небольшая проблема с одним токсикоманом, который укокошил фаранга.

– Она говорит, что его пришил не он, – возразил Винсент, вытирая пот со лба.

– Этот парень его укокошил. – Пратт говорил твердо.

– Кико говорит, что Лек и близко не подходил к месту преступления. Как он мог его пришить? – спросил Кальвино, хлопая себя по липкому от пота лбу и отходя подальше от отравленного клонга. – Хочешь услышать еще хорошую новость?

– Не хочу больше слышать хороших новостей, – ответил Пратт.

– Звонил его старик из Англии.

– Чей старик?

– Как это – чей старик? Старик Бена Хоудли. Того парня, которого Лек не убивал.

– Он его укокошил.

– Ладно. Нам звонил отец убитого фаранга.

– Кому это «нам», белый человек?

– Ладно, мне. Слышишь? У меня два мертвых фаранга. Джефф Логан, которого прикончила шлюха, и Бен Хоудли, которого не прикончил токсикоман. И старик Бена нанял меня найти убийцу.

– Легкие деньги.

Пратт отвернулся от квиана.

– Погоди. Кико права? Лек был в другом месте? Токсикоманы всегда в другом месте. Растворитель делает их безумными, склонными к насилию. Я говорю – это он укокошил фаранга.

Кальвино сжал зубы, играя мускулами на щеках, будто жевал кусок стейка, и посмотрел прямо Пратту в глаза, как смотрят в глаза человеку, который тебе почти родственник.

– Тысяча батов, что он этого не делал.

Пратт протянул ему руку.

– По рукам!

– Идет, – сказал Винсент.

Он убрал руку.

– Разве мы не поспорили на тысячу насчет убийства Логана? Ты держал пари, что сможешь за три недели доказать, что его убили из-за какой-то истории с наркотиками в Патпонге.

– Я не сумел это доказать. И что? Это не значит, что я не прав. И все равно, я тебе заплатил тысячу.

– Ты опять ошибаешься.

Воцарилось долгое молчание. Тишину нарушало только жужжание мух и москитов, роящихся вокруг клонга. Кальвино прихлопнул москита, который покинул болото, чтобы закусить итальянцем.

– Отец и мать Бена Хоудли прилетают на похороны в субботу. Буддийские похороны.

Пратт выслушал эту новость, приподняв брови. Тайцам казалось странным, когда фаранг объявлял себя буддистом. Немного перепивший таец мог даже выпалить, что нетаец не может быть буддистом с расовой точки зрения. Пратт не принадлежал к лагерю таких экстремистов. Тем не менее он считал, что для многих так называемых фарангов-буддистов это лишь религиозная причуда. Многие из них подцепили буддизм в духовном торговом центре и рано или поздно отбросят его в сторону ради следующего популярного пути спасения.

– Кико хочет, чтобы я ей помог. Ты хочешь, чтобы я помог Кико. И ты хочешь, чтобы я помог тебе. Вся эта помощь врывается в мой урок рисования, Винсент, – сказал Пратт и присел на корточки, обнаружив крохотный квадратик тени.

Он был одним из немногих людей, которые называли Кальвино «Винсент», и единственным, кто мог произнести это имя так же, как и адвокат его бывшей жены. Такая интонация заставляла Кальвино хвататься за бумажник и морщиться, как будто его ограбили и ударили одновременно. Пратт это знал. Ему нравилось иметь это преимущество, иметь власть над Винсентом.

– Никогда раньше не занимался организацией буддийских похорон, – сказал Кальвино.

– Это может стать новым шагом в твоей карьере, Вини.

– Ты мне выдашь тысячу сейчас или хочешь, чтобы я подождал до конца недели?

Пратт рассмеялся.

– У нас есть признание парня. Он поссорился с Хоудли в ночь перед убийством. Охранник сказал, что фаранг поймал Лека в тот момент, когда тот нюхал растворитель. Хоудли пнул его в задницу. Лек потерял лицо. Ты знаешь, как тайцы не любят терять лицо, Винсент. Особенно если нога фаранга пинает нашу задницу. Поэтому он сделал то, что веками делали наши предки в Таиланде, – он убил человека, который его унизил. Мы нашли у Лека цепочку в два бата[9], которую носил Хоудли. Простейшее дело.

В Таиланде дело об убийстве редко бывает простым, когда убивают фаранга. На самом деле Пратт не считал его простым. Он изложил Кальвино официальную версию этого дела. Теперь полковник ждал, испытывая его; Пратт достаточно давно знал Кальвино и знал, что получит честный ответ.

– Ты хочешь сказать, ты веришь в то, что это сделал мальчишка? – тихо спросил Винсент, дергая травинки.

– Не имеет значения, во что я верю. Во что ты веришь. Во что Кико верит. Зачем парень сознался? Ты думаешь, мы его били, или что?

– Не ты, Пратт. Я видел снимок лица парня в газете. Его колотили до тех пор, пока он не решил, что пора признаться в том, чего хотят копы. Я не говорю, что Кико права.

Пратт кивнул.

– Она никогда не встречала токсикомана, который бы не был невиновным.

Кальвино провел пальцами по припухлости на щеке, оставшейся от укуса москита. Она чесалась. Полковник выглядел сухим, прохладным; на него не действовали ни москиты, ни солнце.

– Кико иногда переходит все границы. Ты это знаешь, и я тоже. Скажу одно, Пратт: на этот раз она, возможно, права. Кто-то потрудился над парнем. Так ты мне поможешь или нет?

Полицейский смотрел на Кико через раздвижные стеклянные двери: она стояла неподвижно, словно в трансе. И ждала. Может, даже молилась своим богам. Ему нравился смех, который он видел в размытых краях ее картин: по-видимому, только таким образом смех выходил из ее тела, через мазки краски и кисти. Он и сам рисовал при помощи невыраженных эмоций. Он никогда ни с кем этого не обсуждал. Но чувствовал, что она знает.

– Что у тебя с Кико? – спросил Пратт.

– О чем ты меня спрашиваешь? Есть ли что-то между нами? Это старая история. Я выручил ее. Мы несколько раз хорошо провели время. Ты привел ее в эту школу, – ответил Кальвино.

– И теперь ты ее избегаешь. Почему ты ее боишься, Вини?

– Ну вот, теперь ты тоже. Ты делаешь выводы на основании неверной информации. Кроме того, я был занят.

– Эти токсикоманы грабят ее, а она возвращается и просит еще, – сказал Пратт, рассматривая ее фигурку в студии. – Ты когда-нибудь слышал ее смех?

Этот вопрос застал Кальвино врасплох. Он подумал, что это вопрос с подвохом, пока не пошарил в памяти и не смог вспомнить ее смех.

– Она – серьезный человек, – сказал Винсент. – А я – человек несерьезный. Поэтому мы несовместимы.

– Посмотри как-нибудь на ее картины. Они наполнены смехом. – Вот, он это сказал. Разделил ответственность своего открытия с другим человеком.

Кальвино ничего не ответил и своим молчанием сказал все, что могло быть сказано друзьями из разных культур и стран.

– Ладно, мы с ней спали. Теперь ты получил то, что хотел услышать. Я соединил дело и удовольствие. Большая ошибка с женщиной, – сказал Кальвино. – На этот раз – только дело. Точка. Не запятая, не тире, не двоеточие.

Пратт пощупал ту часть квиана, которая касалась земли. Она промокла, как губка, сгнила в земле. Он знал, что Кальвино говорит ему правду.

* * *

Кико была родом из солидной семьи высших слоев среднего класса. Ее отец был известным профессором-нейрохимиком в Токио. Его специальностью были химические усилители интеллекта. Оригинальные исследования гамма-аминомасляной кислоты нейромедиатора были классическим исследованием, и на основании его открытий было запатентовано два лекарства. Он преподавал в Гарвардском и Корнельском университетах. Мать Кико играла на французском рожке и выступала с концертами. Сама Кико получила докторскую степень по биохимии в Корнеле. Она была всесторонне образованной женщиной, когда очутилась в Бангкоке с мужем, который бросил ее ради проститутки, поэтому она ринулась очертя голову в проект по спасению наркоманов из трущоб, спасая саму себя. Она верила, как верил в науку ее отец, что путем применения небольшого нейрохимического изменения ребят из трущоб можно вернуть в общество.

– Она нуждается в небольшом одолжении, – сказал Кальвино.

Пратт поднял руку.

– Тайм-аут, – произнес он. – Ты хочешь сказать, что это ты нуждаешься в небольшом одолжении. – Затем стер с ладони гнилую древесину и полез в карман.

– Откуда ты так много знаешь о Кико? Тебе полагается учиться рисовать у мастера, – сказал Кальвино. – Мани пора начать о тебе волноваться.

Полковник улыбнулся, услышав имя жены. Он знал, что Мани из тех женщин, которым никогда не было нужды держать мужа в ежовых рукавицах.

Пратт вручил Кальвино конверт с адресом полицейского управления в углу. Винсент достал письмо и прочел его. Оно было написано на официальном полицейском бланке, на английском и на тайском языках: Винсенту Кальвино следовало оказывать всяческое содействие в осмотре останков мистера Бена Хоудли, британца по рождению, обеспечить ему доступ в квартиру покойного и к его вещам, ему предоставлено право допросить подозреваемого. Он догадался, что Ратана позвонила в кабинет Пратта и поговорила с его секретаршей, которая передала ее просьбу шефу. Такая цепочка событий была вполне возможной. Личные связи с их взаимоотношениями, переплетающимися паутиной, внешне напоминали кубик Рубика. Но для тех, кто понимал игру, эти детали укладывались в единую схему.

Пратт уже прошел полдороги обратно к студии.

– Тебе нужны еще какие-нибудь небольшие одолжения? – спросил он, оглядываясь на полпути между квианом и раздвижной стеклянной дверью.

Губы Кальвино раздвинулись в улыбке.

– Да, нанеси немного красок на свой холст. Белое – это белое, и только. – Когда полковник повернулся к студии, Винсент показал Кико поднятые большие пальцы.

Их с Праттом дружба началась еще в Нью-Йорке. Они болтались в Виллидже[10], слушали джаз в клубе «Блю Ноут» или пили в одном и том же баре в подвале, где Пратта иногда удавалось уговорить поиграть на саксофоне. Однажды Кальвино выручил его из беды. Через шесть месяцев после приезда в «Большое Яблоко» у Пратта возникла большая проблема. Это было его первое знакомство с опасностями жизни в иностранном государстве. Отец Пратта был высокопоставленным гражданским чиновником. У его семьи имелись связи в королевской семье. Тайцы, которые рождались с привилегиями и высоким положением в обществе, нелегко приспосабливались к такому городу, как Нью-Йорк, где почти ни у кого нет преимуществ, данных при рождении. Поэтому воспитание Пратта не подготовило его к появлению в его квартире в два часа ночи пары типов из триады Чайнатауна, коротко стриженных, в костюмах от «Брукс бразерз» и итальянских туфлях, которые попытались на него наехать.

Они сказали Пратту, что его выбрали для перевозки наличных денег – примерно сотни тысяч в долларовых купюрах – в Бангкок, откуда он должен вернуться с героином качества номер четыре. Началась потасовка. Пратт избил их обоих до полусмерти после того, как один из них оскорбил монархию. Он редко выходил из себя. Он понимал, что совершил ошибку. Через несколько дней Пратт пошел вместе с Кальвино в Виллидж. В клубе он играл на саксофоне с глубоким чувством. Настоящий грустный джаз, говоривший: «Я по уши в дерьме». Позднее Кальвино спросил, что его беспокоит. У неулыбчивого тайца были серьезные проблемы. Он рассказал ему эту историю. Пратт обратился в посольство. Они ничего не сделали. Он обратился в полицию; они заполнили какие-то бумаги и сказали ему позвонить, если будут еще проблемы. Кальвино позвонил своему дяде – старшему брату отца, – который пил дешевый джин и пукал, играя в шахматы в ресторанах со столиками на тротуаре в Маленькой Италии. Парни дяди перешли Ченнэл-стрит и посидели с вожаком триады, старым толстым китайцем с длинной белой козлиной бородкой. Бандиты триады вернулись в квартиру Пратта после этой встречи и избили его. Через два дня оба бандита исчезли, а позже их нашли в мешках для мусора в озере Спринг, штат Нью-Джерси. Как по волшебству, китайские гангстеры испарились, уползли обратно в канализацию, задвинув на место крышку люка над головой.

* * *

На улице Кальвино думал о письме Пратта. Оно откроет двери и заставит некоторых удивленно поднять брови. Пратт по-настоящему рисковал, написав такое письмо. Тайцы любят работать по формуле. Есть лишь один способ что-то сделать. Никто не рискует сделать иначе. Можно потерпеть неудачу и потерять лицо. Где-то в процессе жизни Пратт открыл способ вырваться за рамки мышления формулами. Это не завоевало ему друзей. Попади это письмо не в те руки, оно могло бы вызвать у некоторых не те мысли.

Спрашивать, есть ли в Таиланде коррупция, – все равно что спрашивать, есть ли в пекарне тесто. Пироги и торты не валятся с неба, как и сделки и контракты. Но любой, кто скажет, что все полицейские Бангкока продажные, не знает, о чем говорит. В Бангкоке есть свои коррумпированные полицейские – так же как в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Лондоне и Париже. Это сопутствует пониманию того, каким плохим может стать положение на улицах. Систему спасают такие копы, как Пратт. Такие копы никогда не выпили ни чашки бесплатного кофе, знают свое дело, знают, что такое хорошо и что такое плохо, и обладают неким внутренним ощущением, что, работая в мундире, он может сделать этот мир немного лучше. Такой коп будет рыть землю, потому что знает, что не бывает такой вещи, как «простейшее убийство» в обществе экспатов Бангкока.

Кальвино прошел назад по Сукхумвиту, нашел прилавок с лапшой и заказал миску лапши с курицей за десять батов. Присыпал сверху перцем и луком, понюхал горячий пар, поднимающийся над супом. Под грохот несущихся мимо машин заказал маленькую бутылочку «Меконга». Он ненавидел осматривать труп на пустой желудок. Расправился с лапшой, заказал рис с красной свининой под густым коричневым сладким соусом и прикончил бутылку «Меконга».

Его пропотевшая одежда прилипла к телу. Одна из профессиональных опасностей ношения оружия в Бангкоке заключается в том, что нельзя снимать пиджак. Сорочка прилипает к животу, и ты чувствуешь тяжесть револьвера, трущегося о мокрую поверхность кожи под мышкой. Можно определить, оставил ли парень свое оружие в шкафчике раздевалки. После тренировки он выходит из душа с красной татуировкой сыпи в форме полицейского револьвера тридцать восьмого калибра под мышкой.

Глава 4

Ду́хи фарангов

Полицейский госпиталь и Главное полицейское управление занимали длинный ряд зданий, тянущихся вдоль западного края Ратчадамри-роуд и продолжающихся за углом на Рама I. На противоположной стороне Ратчадамри стоял отель «Гранд-Эраван» и святилище под названием «Эраван». По слухам, это святилище особенно любили водители такси, проститутки и частные сыщики – люди, клиенты которых были ненадежными, всегда спешили и торговались о цене оказанных услуг. Тело Бена Хоудли хранилось в морге полицейского госпиталя.

Такси высадило Кальвино рядом со святилищем. Туристический автобус как раз высадил небольшую армию тайваньских туристов, к груди каждого из них была пришпилена маленькая карточка в пластике с именем. Они маршировали по двое и несли курительные палочки, свечи и гирлянды из орхидей. Кальвино перебежал на другую сторону Ратчадамри, увернувшись от красного автобуса № 25, полдюжины тук-туков и мотоциклов и быстро несущегося цементовоза с пыльными, потрепанными наклейками с изображением Клинта Иствуда и словами «Не обгонять!» на брызговиках.

На пересечении улиц Ратчадамри и Плоенчит старый Бангкок почти не сохранился. Полицейский госпиталь пережил реконструкцию квартала. Это был длинный ряд старых построек в стиле 30-х годов XX века, характерных для Юго-Восточной Азии. Торговцы едой, разносчики и слепые продавцы лотерейных билетов суетились в коридорах, образованных этими зданиями. Кальвино прошел по длинному залу, где пахло чесноком, мочой и больничными постелями. Тюрьма запахов смерти. В палатах были длинные ставни из деревянных реек. Потолочные вентиляторы с деревянными лопастями вращались со свистом, гоняя горячий, плотный воздух. Двадцать или тридцать пациентов сидели на кроватях и играли в карты. Другие спали, свернувшись в позе зародыша на жаре. Простыни сбились во влажные холмики. Мимо Кальвино прошла палатная сиделка в белой униформе, толкая тележку с едой. Не подняв глаз, когда он окликнул ее, она исчезла в недрах отделения. Другая медсестра прошла с подносом таблеток; похоже, ей было жарко, она устала и была раздражена. Она узнала его по последнему визиту в морг.

– Нашли убийцу? – спросила она по-тайски.

Винсент понял, что сестра спрашивает о Джеффе Логане.

– Пока нет, – ответил он; ему не хотелось говорить, что он пришел осмотреть еще один труп.

Кальвино шел дальше. Он уже сбился со счета, сколько раз приходил в этот морг. Но знал, что многие в госпитале запомнили его за эти годы, как фаранга в костюме и при галстуке, который приходит взглянуть на мертвых фарангов. Они ассоциировали его со смертью, и это давало ему определенную власть, внушающую страх.

Правила были довольно простыми. Если фаранг пострадал в дорожной аварии или во время потасовки в баре, или его ударили ножом, или застрелили в темном переулке, его доставляли в полицейский госпиталь. Если только фаранг не говорил по-тайски и не мог сообщить полицейским, что он лично ничего не имеет против XIX века, но предпочел бы, чтобы его пострадавшее от ножа или пули тело было доставлено для лечения в современный госпиталь, такой как «Самитивей» на Сой 49. В случае Бена Хоудли, который говорил по-тайски и который, возможно, посещал «Самитивей», чтобы сделать прививки от столбняка и тифа, то его доставка в полицейский госпиталь не повлияла на исход. Он превратится в дым в субботу под пение семи монахов, и все будет кончено.

В Бангкоке большое значение имело то, найден ли труп в публичном месте. Существовала острая конкуренция между соперничающими обществами, которые местные фаранги называли «похитителями трупов». «Похитители» были членами китайских благотворительных обществ, которые, в командах по два или три человека, патрулировали улицы в маленьких белых фургонах, прослушивая своими радиоприемниками полицейскую частоту, чтобы узнать местонахождение последнего пешехода, «погибшего в бою». Между конкурирующими группами периодически вспыхивали ожесточенные схватки со стрельбой за владение трупом. Победители возвращались в штаб-квартиру общества со своей добычей, делали снимки трупа поляроидом и приклеивали их в окне, выходящем на улицу.

В обеденное время, когда над головой висит обжигающее полуденное солнце, десятки тайских офисных клерков, поедая нанизанные на деревянные палочки кусочки свинины или курицы, развлекались тем, что толпились у сотен таких снимков, рассматривая их. Они стояли и смотрели на фотографии трупов с потухшими глазами и резиновой кожей цвета вареного свиного брюха. Часто тела были похожи на разложившихся, распухших крупных животных, которые были сбиты на шоссе и сняты под странным углом в момент смерти. Чем более раздавленным, сгоревшим, распухшим или изрезанным было тело, тем больше снимок нравился толпе.

Кальвино однажды раскрыл дело о пропаже человека, стоя в толпе обедающих, которые разглядывали снимки. На одном была мертвая домохозяйка из фарангов. Она прыгнула в клонг с кирпичами в карманах. Кальвино расследовал дело о пропаже по поручению ее мужа. Через пару дней после ее прыжка в канал какие-то «похитители трупов» выудили добычу из клонга. Один наткнулся багром на тело и вытащил его на берег. Они сфотографировали ее рядом с несколькими маленькими китайцами, улыбающимися так широко, словно поймали самую крупную рыбу. Бена Хоудли убили в собственной квартире. Его тело отвезли в полицейский госпиталь. Поэтому опубликованная фотография его тела стала новостью номер один.

Еще одна медсестра улыбнулась Кальвино и слегка кивнула, узнав его. После пятнадцатиминутной прогулки по территории госпиталя он пришел в морг.

Женщина лет пятидесяти, с собранными на макушке волосами и одетая в полицейский мундир, остановила его. Ее перевели на эту работу в какой-то момент между убийством Джеффа Логана и Бена Хоудли, а это означало, что она, одна из немногих сотрудниц госпиталя, его не узнала.

– Сюда нельзя, – сказала она.

– Винсент Кальвино. Как вы сегодня поживаете? Ваши волосы замечательно выглядят, – сказал он.

Она потянулась к телефону:

– Нельзя.

Кальвино убрал руку с ручки двери и достал письмо Пратта. Она надела очки и прочла его. Выражение ее лица стало слегка испуганным. Женщина понятия не имела, что у этого фаранга большие связи в руководстве полиции. Чувствуя опасность, она вернулась в культурное состояние, включила обаяние и даже сумела улыбнуться.

Кальвино был не просто еще одним фарангом. У него были большие связи. Ценность и значение человека в тайском обществе зависели от таких связей. В их отсутствие у вас не было защиты и положения; с вами могло случиться все что угодно. При наличии таковых двери открывались, улыбки включались, и мир пусть и не становился нежным, как тело устрицы, но его раковина делалась гораздо менее твердой. Она поддалась всеобщему стремлению услужить человеку, который, как она опасалась, возможно, знаком не только с ее боссом, но и с боссом ее босса.

– Можно мне войти? – спросил Кальвино, пряча письмо обратно в карман.

– Без проблем, – ответила она.

Через пять минут служитель с дымящейся сигаретой привез каталку с телом Хоудли, завернутым в белую простыню.

Когда он откинул простыню, Кальвино проверил бирку на ноге. «Бенджамин Хоудли» было написано по-английски. Мертвому телу всегда есть о чем рассказать. Как и в случае со всеми великими произведениями искусства, именно то, что остается недосказанным, придает остальному такую силу. На теле Хоудли не было синяков, только на лице. Его подбородок, губы и нос были разбиты. Кальвино проверил ладони, предплечья и грудную клетку. Ни одной отметины. Лицо изуродовали уже после того, как его застрелили.

Винсент попросил служителя перевернуть тело Бена лицом вниз. Выражение лица служителя говорило о том, что он считает эту просьбу выходящей за рамки его обязанностей или, по крайней мере, необычной просьбой из уст фаранга. А из уст Кальвино – совершенно необычным требованием. Он послал Винсенту одну из тех улыбок, которые означали – в зависимости от обстоятельств – либо крайнее подозрение, либо радость по поводу дня выдачи жалованья. Служитель закурил следующую сигарету. Он был ростом пять футов и три дюйма и весил сто двадцать фунтов. Хоудли был ростом примерно шесть футов и один дюйм и весил сто восемьдесят фунтов. Кальвино уже разыгрывал эту сцену раньше. У него был выбор. Он мог вернуться к женщине в мундире, достать письмо и попросить ее надавить на этого легковеса. Но он не стал этого делать. Потому что понимал, что рано или поздно ему придется вернуться в морг и просить того же служителя перевернуть другое тело. Кальвино достал из бумажника банкноту в пятьсот бат, сложил пополам и вручил ему. Рука служителя вынырнула из длинного рукава белой рубашки, словно голова изголодавшейся черепахи из-под панциря. Кальвино улыбнулся ему, и он кивнул.

– Без проблем. Подождите минутку, – сказал он.

Вероятно, это предложение составляло 90 процентов английского словаря служителя. Он повернулся и исчез за дверью. Кальвино бросил взгляд на часы. Всегда опасно платить до того, как тебе оказали услугу. С пятью сотнями в кармане он мог исчезнуть. Но через несколько минут он вдвоем с еще одним служителем перевернул тело. В конце концов, он оказался человеком принципов. И еще он знал, что Кальвино снова вернется, словно призрак во сне, и попросит его делать странные вещи с трупами.

Двое служителей отступили от каталки. Они следили за Кальвино очень внимательно, пока он терпеливо осматривал входное отверстие у основания черепа. Изобразив правой рукой револьвер, он опустил большой палец и прищелкнул языком. Они нервно рассмеялись. У тайцев свои взгляды на людей, умерших насильственной смертью. Они ничуть не сомневаются в том, что призрак умершего прячется где-то недалеко. Частный детектив в деле об убийстве был охотником за призраком с их точки зрения. Однажды Кальвино спросил у Пратта, верит ли тот в привидения.

«Сгинь! Скройся с глаз моих! Упрячься в землю!

В костях твоих нет мозга, кровь застыла,

Твои глаза уставились, не видя»[11], —

ответил тогда Пратт.

– И что это значит? У Шекспира Макбет говорит с призраками? Как можно разговаривать с теми, в чье существование никто не верит? – Быстро выпалив эти три вопроса, он сделал паузу и посмотрел на Пратта, приподняв брови. – Англичане становятся такими же чокнутыми, как и тайцы, когда дело касается призраков…

Кальвино подошел к трупу сбоку. «Чокнутые» было любимым выражением англичан из высших слоев среднего класса. Бен иногда употреблял его в разговорах с другими экспатами. Винсент нагнулся и приподнял волосы на голове Бена. Вокруг отверстия видны были следы пороха. Он поднял взгляд на служителей, которые отодвинулись от тележки.

– Гладкое, как ушное отверстие циветты, – произнес Кальвино.

Они нервно рассмеялись, не понимая, над чем смеются.

Рана часто является кульминацией истории, которую может поведать труп. Она может подсказать, был ли покойный знаком с убийцей, стоял тот или сидел и было ли убийство спланировано заранее или же это была одна из спонтанных домашних ссор. Отчет о вскрытии был написан по-тайски. Но Кальвино достаточно хорошо читал по-тайски, чтобы понять причину смерти: одна пуля девятимиллиметрового калибра. Странный калибр для девятнадцатилетнего токсикомана из Исана. Винсент попросил служителей наклонить тело вперед. Потом он достал из куртки кусок проволоки длиной двенадцать дюймов. Напевая старую песенку из диснеевского мультика «Зиппети-до-да, зиппети-эй», он осторожно вставил проволоку в рану. Служители попятились назад, махая руками. Они не хотели участвовать в том, чему стали свидетелями.

– Он ничего не чувствует, – заверил их Кальвино. – Кроме того, я кое-что ищу.

– Нельзя, – произнес служитель с сигаретой.

– За пятьсот батов – можно, – ответил он.

Даже коррупция имеет пределы, и Кальвино вышел за рамки неписаного закона. Если хочешь сделать нечто очень странное, то должен заплатить больше, чем просто заурядный извращенец.

Он вынул проволоку из входного отверстия, вытер ее о простыню и сунул обратно во внутренний карман куртки. Его куртка приоткрылась как раз настолько, чтобы служители заметили револьвер в кобуре. Это прекратило попытки вытянуть у него еще денег. Уходя из морга, он думал о том, как кусок медной проволоки прошел путь пули до мозга. И еще вспомнил фотографию трупа Бена Хоудли, напечатанную в «Пост». Почти наверняка убийца стоял у Хоудли за спиной. Винсент догадывался, что англичанин показывал ему что-то на экране или, по крайней мере, чувствовал себя достаточно спокойно в присутствии убийцы и не прекратил работу. Вряд ли Хоудли объяснял девятнадцатилетнему сыну своей служанки, как пользоваться «Лотусом 1-2-3», чтобы жить лучше и с большей пользой. Бен уже давно здесь жил. Повернулся бы он спиной к токсикоману? Сомнительно. Убийца имел в своем распоряжении сколько угодно времени – жертва была сосредоточена на экране. Убийца выбрал подходящий момент – Хоудли отвлекся, – достал оружие, прижал дуло к основанию черепа и сделал один-единственный выстрел. Вот и всё. Он его прикончил. Это было легко.

Но для того, чтобы убить другого человека, требуется настоящая ярость, или страх, или злоба. Тот, кто убил Бена, был правшой, имел в своем распоряжении оружие, был с ним знаком до того и знал, как убить чисто. Может, убийце повезло? Так и следовало вести дело об убийстве. Кальвино знал: пока не будет достаточно доказательств или же признания, действует только одно железное правило – учитывать все возможности. Большая ошибка – делать поспешные выводы, а потом пытаться подогнать все факты для подтверждения первоначального решения. Полицейские получили признание. Кальвино все еще искал доказательства.

* * *

На Ратчадамри-роуд у полицейского госпиталя Винсент перешел дорогу, когда машины остановились у светофора. Группа тайваньских туристов вышла из святилища Эраван, напоминая колонну в китайском танце драконов. Они думали, что сжигание курительных палочек и свечей даст им то, чего они желают, приведет их туда, куда они хотят попасть. В старые времена в Нью-Йорке соседи Кальвино попытались бы продать им Бруклинский мост.

Первая колонна встретилась со второй, идущей навстречу; первая пара несла двух деревянных слонов размером с питбуля. Колонна, направляющаяся в святилище, обтекала пожилую супружескую пару фарангов у входа. Супруги передали деньги уличному торговцу, который вручил им деревянную клетку. Женщина подняла дверцу крошечной клетки, и из нее вылетело четыре птички – воробьи. Весь день и всю ночь люди входили в святилище и выходили из него, совершая обряды и поддерживая кустарную промышленность уличных торговцев, которые продавали товары, обещанные богам. Прямо напротив него расположилось Главное полицейское управление города. Мужчины и женщины в накрахмаленных коричневых униформах шагали уверенной походкой людей, облеченных властью. Кальвино остановился, приложил ладонь козырьком ко лбу и посмотрел вверх, ища взглядом окно офиса Пратта на шестом этаже. В окне никого не было. Однажды он увидел стоящего там Пратта, который смотрел вниз на поднимающийся дым, танцующих девушек, тонны цветов и верующих, окружающих центральное святилище внутри Эравана. Он видел его мельком. Его лицо появилось в окне, потом исчезло.

Можно лишь гадать, является ли Эраван священным местом, внутри которого живет призрак. Никто не сомневался, что это то место, где люди, мучимые страхом, обретают островок надежды. Ратчадамри была улицей, отделяющей тех, кто боится, от тех, кто внушает страх. Циник сказал бы, что в Таиланде люди с «умными деньгами» приносят жертву на западной стороне Ратчадамри-роуд, а мистики и неудачники вешают гирлянды цветов на идола в Эраване. Кальвино гадал, о чем думал Пратт, что он видел из своего окна, когда смотрел на святилище. Видел ли он глупцов? Или святых?

Винсент знал, что процедуры очень похожи, ищешь ли ты помощь полиции или дух Эравана. Если желание человека исполнялось, тогда он считал себя обязанным принести обещанное пожертвование. Сделка заключалась ради покровительства. Если он тебе дал, тогда и ты даешь. Легенда гласила, что тебе грозит серьезная опасность и гарантировано множество несчастий, если ты решил принять покровительство и не заплатить за него. Шутка, парни. К чертям слонов и курительные палочки, но все равно – спасибо.

Дух Эравана, подумал Кальвино, мог также быть кем-то из его старого района. Люди в Бруклине, боги Эравана и полицейские через дорогу имели одно общее качество: они не любили обмана. У них были свои собственные способы расквитаться. Кальвино считал, что Хоудли заключил какую-то сделку. Вопрос в том, с какой стороны от дороги Бен делал свои ставки? Какой бы ни была эта сторона, пуля в затылке наводила на мысль, что он не расплатился.

Винсент догадывался, хоть и не мог этого доказать, что Джеффа Логана убили, поскольку он слишком близко подошел к причине странных сердечных приступов в Патпонге. Ошибкой Логана было считать, что в забегаловках Бангкока можно свободно задавать любые вопросы.

Глава 5

Песнопения монахов

Многоквартирный дом Бена Хоудли стоял возле узкой, извилистой улочки, вливавшейся в Сой Суан Пхлу. В устье этой улочки разместилось множество прилавков с едой, за которыми стояли торговцы в засаленных передниках; салонов красоты, в окнах которых были выставлены выгоревшие на солнце потрепанные плакаты с изображением кинозвезд; и бункеров с металлическими решетками, напоминающих кустарные мастерские. Прошагав примерно пять минут, Кальвино углубился далеко в улочку. В сотне метров от дома Хоудли, в стороне от дороги стояла водонапорная башня. Это был гигантский гриб из листового металла, покрытый пятнами ржавчины, похожими на языки, змеящиеся по его бокам. Вдоль одной стороны тротуара тянулся забор. В нише забора устроился слепой продавец лотерейных билетов с деревянным лотком, висящим у него на шее. Его темные очки в тонкой металлической оправе отражали солнце. Двое катои[12] в туго облегающих джинсах, сильно накрашенные, с подведенными глазами, благоухающие дешевыми духами, хихикая, склонились над билетами. Катои при рождении были снабжены всеми стандартными мужскими признаками, но в какой-то момент жизни сочли, что внутри них заперта женщина, жаждущая освобождения. Кальвино вспомнил кошмарный сон о баре «Доставлен мертвым в Бангкок», где владелец бара отрезал член Джеффа Логана и бросил его летучим лисицам. Кошмар для одного – это мечта для другого, подумал он. Он позволил одному из катои затащить себя в маленький закрытый закуток.

– Сделаем по-быстрому? – спросил тот. – Сосать и трахнуться. Можно.

– Еще одна выпускница факультета английской литературы, которой не повезло, да? – спросил Кальвино, не ожидая ответа.

У каждого своя теория, как отличить катои. Этого выдавали припудренные челюсти с развитыми суставами профессионала. Винсент подыграл ему.

– По-мой, я тебе нравлюся, – сказал катои.

Кальвино стоял перед торговцем и смотрел на лоток с билетами.

– Значит, ты живешь поблизости или приходишь, чтобы приносить жертвы этому грибу? – спросил он, глядя вверх на огромный гриб.

Слепой торговец сверкнул улыбкой Стиви Уандера и покачал головой. От него пахло чесноком и потом. Кальвино увидел отражение своей неуверенной физиономии в круглых очках и катои, окруживших его с двух сторон. Торговец стукнул своей металлический тростью по тротуару. На мгновение воцарилась потусторонняя тишина. Винсент сделал вид, что рассматривает билеты. Он заморгал, почитав дату окончания срока действия: розыгрыш этой лотереи проводился два месяца назад. Вот в чем, значит, обман, подумал он. Кальвино улыбнулся в темные очки торговца, стоившие сто долларов, надорвал один лотерейный билет аккуратно по линии перфорации и бросил на лоток купюру в двадцать батов. Тяжелый запах духов висел в воздухе, подобно ветерку, дующему над полигоном для токсичных отходов. Он двинулся прочь.

– Да, идем ко мне домой. Мы трахи-трах. – Другой катои схватил его за руку. – Я тебе сделаю хорошо. Ты довольный.

С большинством катои нельзя быть уверенным в том, совершил ли «он» путешествие через реку в госпиталь, который специализировался на операциях за десять тысяч батов, и вернулся как «она». Некоторые клиенты ловили кайф от этой неопределенности, а у еще не прооперированных трансвеститов был свой собственный культ.

– Представление начинается, – произнес Кальвино, увидев нож, сверкнувший в руке катои слева.

Он уже был готов и спланировал свою реакцию: стряхнул висящего на своем локте катои и потянулся к тяжелой металлической трубе фальшивого продавца лотерейных билетов. Одним концом трубы ударил снизу вверх и справа в квадратную челюсть, и раздался оглушительный треск. Катои закричал и упал на колени. Кровь хлынула на его блузу и джинсы, он упал без чувств. Другим концом трубы Кальвино нанес удар по лицу «слепого» продавца. Дорогие солнечные очки разлетелись на тысячу кусочков. Продавец выхватил револьвер из потайного отделения под билетным лотком, но удар оглушил его, и пуля пролетела мимо. Его колени подогнулись, оружие выпало из руки, и он рухнул, вскинув руки, словно сдавался.

Другой катои с плачем и визгом повернулся, прыгнул на Кальвино и впился ногтями в лицо и шею. Винсент перебросил его через плечо. Катои вскочил на ноги; на этот раз он держал в руке нож. «Хватит быть милым», – прошептал себе Винсент и вытащил свой револьвер тридцать восьмого калибра. Его лицо и шею саднило от ногтей нападавшего. Кровь пропитала белый воротник его рубашки.

Катои оскалился и зашипел, лицо его исказила ненависть, потом он повернулся и бросился бежать. Пару секунд Кальвино гнался за ним. «Бросить или не бросить, вот в чем вопрос», – сказал он себе. У него была возможность хорошо прицелиться, но он не стал этого делать. Затем опустил револьвер, так как в прицеле оказался продавец мороженого на велосипеде. Какие-то ребятишки гнались за звонящим велосипедом, скользя в своих хлопающих резиновых шлепанцах. Кальвино отошел в тень. У него было всего несколько секунд, пока люди на тротуаре не заметили катои со сломанной челюстью, издающего стоны.

Винсент присел на корточки над изуродованными телами, сунул револьвер обратно в кобуру и толкнул носком туфли перевернутый лоток торговца. Из вырезанного в нем отделения для оружия на землю выпал фотоснимок. Он поднял его и увидел себя на старом снимке, сделанном однажды вечером в «Африканской Королеве». Бен Хоудли стоял на границе кадра; видна была его рука, обхватившая циветту.

Торговец лежал, слегка повернув голову, его нос был расплющен и сломан, в ране виднелась белая кость. Рот искривила уродливая маска сильной боли. Закрытые глаза за пустой оправой очков уже начали заплывать. Он был без сознания. Кальвино нащупал слабый пульс на шее торговца. Ногой он отбросил револьвер подальше от лежащего тела, потом аккуратно поднял его из грязи большим и указательным пальцем. Это был девятимиллиметровый «Стар Файерстар», легкий испанский импортный пистолет, который легко спрятать. Он проверил обойму: в нем находилось семь патронов «парабеллум» калибра 9 мм. Пуля того же калибра пробила голову Бена Хоудли.

Кальвино сунул «Файерстар» в карман своей куртки. Кто-то проделал большую работу, подумал он. Кто-то знал, что он посетит квартиру Бена Хоудли. Винсент вытер щеку и посмотрел на полоску крови на ладони. Фальшивый торговец лотерейными билетами начал кашлять, кровь и слюна текли по его щеке. Кальвино посмотрел на катои, который все еще лежал без сознания. Он рывком посадил торговца и сунул ему в лицо снимок. Похлопал дулом своего револьвера, как указкой, по призрачному изображению Бена на заднем плане.

– Ты прикончил его вчера ночью. Это правда?

– Не говорить английский, – прокашлял торговец.

– Я говорю по-тайски, задница. Ты понимаешь по-тайски? – спросил Кальвино.

Торговец содрогнулся, глаза его закатились под лоб. Он упал на спину. Кальвино понял, что мужик мертв. Труба загнала кость ему в мозг. Когда он поднял взгляд, катои на четвереньках полз к улице; правая сторона его лица висела, как флаг, болтающийся на ветру. Кальвино поправил галстук и снова пошел по улице к дому Бена Хоудли.

Это не обычная западня, подумал он. Обычно клиента заманивали в номер отеля, где его поджидала пара сообщников. В решающий момент, когда клиент обнаруживал, что у его ночной подружки нет нужного аппарата, банда бросалась на него. Клиент был не готов к битве. Эти катои спешили. Они работали с профессионалом, который был хорошо вооружен – и который сейчас лежал мертвым под огромным металлическим грибом.

Кальвино преградил путь истекающему кровью катои. Тот сел, смаргивая слезы.

– Мы никого не убивай. Фаранг убить – очень плохо для нас.

– Кто тебе заплатил, милашка? – Ответа не последовало. – Ты убила кхана Бена? Может быть, ты сядешь в тюрьму очень надолго.

– Мужчина платить мне пятьсот батов, чтобы я ему помогать, – сказал он. Жирные тени вокруг его глаз размазались, и он стал похож на енота. – Я не думай, что это плохо. Я говоряй правду.

Собралась небольшая толпа. Это возможно, подумал Винсент. Обычно катои в таком не участвовали.

– С тобой все будет в порядке, сестра, – сказал он.

Когда катои поднял глаза, далекая фигурка Кальвино уже сворачивала на подъездную дорожку к дому Бена Хоудли.

* * *

Жилой комплекс был оборудован обычными воротами, плавательным бассейном на возвышении и лифтами на верхние этажи. Кальвино почувствовал, что над этим местом нависло ощущение смерти. Обычно охранники в синих мундирах спали, а молодые безработные тайцы собирались небольшими группами, ели, сплетничали и дремали в клинообразных полосках тени на скамейках. От некоторых пахло растворителем. Только сейчас здесь не было ни души. Одинокий охранник в шапке с пластиковым козырьком, бодрствующий и не пьющий кофе, вежливо остановил Кальвино в обширном, пустом вестибюле. Он нервно посмотрел на царапины на лице вошедшего и пятна крови на его рубашке. Проверил удостоверение Винсента, потом посмотрел на него самого, как на привидение.

– Жена узнала о младшей жене, – объяснил Кальвино.

Охранник понимающе и с одобрением улыбнулся.

Он взмахом руки пригласил визитера пройти в ворота. В лифте Винсент стоял рядом с босоногим ремонтником, в расстегнутом вороте рубашки которого виднелись висящие на шее три амулета. Двери лифта открылись на пятом этаже. Идя по коридору к квартире номер 404, Кальвино слышал песнопения. Мрачные, монотонные голоса пели на пали[13]. Издалека казалось, что полдюжины монахов поют в унисон. Повсюду витал запах горящих благовоний. Дыма было достаточно, чтобы запустить сигнал пожарной тревоги, если бы она здесь имелась. Это была попытка избавить дом от призрака Бена.

Сдать квартиру, в которой умер фаранг, было почти невозможно. А квартира с несчастливым номером 404 подтверждала плохую карму дома. Тайцы терпеть не могли несчастливых номеров, и они бы никогда не поселились в квартире с привидением, а фаранг, даже если он не верил в привидения, никогда не смог бы найти служанку, согласившуюся работать на него. Благословение монахов было одним из способов решить эту проблему. Поэтому привратник и пришел в такой восторг, когда пришли монахи. Хозяин дома быстро принял меры. Они начали свои обряды через двадцать четыре часа после того, как дух вступил в свои права квартиросъемщика. Это было похоже на объявление об очищении здания от привидения.

Двое полицейских в униформе цвета хаки, с револьверами на ремнях, как у ковбоев, были поставлены на пост у квартиры; их радио потрескивало от статических разрядов, перекрывая гудение песнопений. Они преградили путь Кальвино и не пускали его внутрь. Дверь была приоткрыта, и в щель Винсент видел монахов за работой. Один из копов сильно толкнул Кальвино к ограждению. Глубоко вдохнув и упершись в перила руками, он выпрямился и шагнул подальше от них; за перилами был обрыв глубиной в сорок футов. У него возникло четкое ощущение, что коп намеревался столкнуть его вниз – и был зол и разочарован, потерпев неудачу. Странная вариация традиционного тайского приветствия «куда идешь?».

Кажется, полицейский, который его толкнул, собирался сделать еще одну попытку перебросить его через перила. Он смерил Кальвино взглядом крутого копа, ясно говорившим: «Кем это ты себя возомнил, черт возьми?» Винсент нервно улыбнулся, стараясь не принимать всерьез то, что этот коп готовился предпринять вторую попытку мимоходом лишить его жизни. В Таиланде всегда надо улыбаться, несмотря ни на что. Он нашарил визитную карточку и бросил ее. Карточка улеглась у ног полицейского с нашивками сержанта на воротнике. Тот проигнорировал карточку – похоже, знал, кто такой Кальвино.

– Приходилось резаться во время бритья? Я ужасно порезался сегодня утром. Знаете, как это бывает: выпьешь слишком много, а на следующее утро такое вот происходит. Не можешь побриться, руки дрожат, – быстро заговорил Кальвино, его болтовня заставила полицейского замереть.

Из квартиры Хоудли доносился тошнотворно сладкий запах дешевых благовоний. Пахло так, будто кто-то кремировал того катои, который набросился на него недавно.

Полицейский снова сильно толкнул его ладонями. Кальвино отскочил от перил.

– В чем дело? Вам не приходилось резаться во время бритья? Я сказал что-то не так?

– Вам здесь нехорошо, – ответил тот, опять толкая Кальвино. – Лучше уходите немедленно.

Не улыбаясь, он двинулся вперед, готовый сделать еще одну попытку. Винсент поднял брови, стоя у перил.

– Вниз лететь далеко. Это испортит мой костюм, – сказал он, глядя на полицейских, окружавших его.

Сержант стоял в знакомой позе кикбоксера. Целью этой позы было сбить с толку неожиданной атакой. Кальвино не знал, чего ждать: удара кулаком, ногой или выстрела. Жителям Бруклина знакомо это ощущение мгновенно возникшей неприязни к чужаку, вторгшемуся на их территорию, сказал он себе. Человек – животное, которое охраняет свою территорию; только оно водит машину, носит одежду и смертоносное оружие. Не имеет значения, что Кальвино не набросился на него и не сделал ничего, что вызвало бы его подозрения. В счет идет только то, что этот коп его не знает или не хочет знать, а самое главное – не боится причинить ему вред.

– Взгляните на это письмо, – сказал Винсент.

Это был талисман, гарантирующий безопасность. Кальвино старался выглядеть уверенно, как человек, утверждающий свой авторитет. Полицейский долю секунды помедлил, потом, не взглянув на письмо, смял его в комок и бросил вниз одним быстрым движением кисти. Оно пролетело четыре этажа и упало на бетонный двор внизу.

– Какое письмо? – спросил он.

Вот и все, чем помогли важные друзья, подумал Кальвино. Ничто не дает полную защиту от дурака; иногда налетаешь на кого-нибудь, кто просто хочет тебя прикончить. Он прислушался к монотонному пению монахов в квартире Бена. Сержант шагнул вперед, держа руку на револьвере, словно собирался выхватить его.

– У тебя проблема, Винсент? – Это был Пратт, появившийся у входа в квартиру. Он видел все, что произошло.

Сержант вытянулся по стойке «смирно», его шея застыла, глаза остекленели, будто кто-то ударил его сзади по голове.

– Это Таиланд. Проблема? Нет никакой проблемы, – ответил Кальвино.

Пратт пристально посмотрел на сержанта.

– Думаю, вам следует принести снизу письмо кхану Винсенту.

– Есть, сэр! – рявкнул сержант и исчез.

Полковник прищурился, рассматривая изодранную, окровавленную одежду и лицо Кальвино, которое выглядело так, будто на него напали крысы.

– Что с тобой случилось? – Глаза Пратта гневно сверкнули в сторону полицейских в коридоре.

– Нет, эти ребята – паиньки. Но я действительно попал в переделку рядом с тем большим грибом дальше по улице.

Пратт смотрел непонимающим взглядом.

– Ты имеешь в виду водонапорную башню?

Кальвино кивнул с усталой улыбкой и приподнял бровь:

– Кажется, с одним торговцем лотерейными билетами и парой катои произошла небольшая неприятность.

– Лучше войди внутрь. – Пратт приказал одному из полицейских послать людей на улицу и посмотреть на «неприятность».

Винсент вошел в квартиру Бена следом за Праттом. Монахи хором монотонно распевали в спальне. Над каждой дверью они оставили послания для духа Бена – треугольники, нарисованные смесью пудры и святой воды. Квартиру заполнял тяжелый аромат горящих курительных палочек и благовоний. Кальвино прижал к носу платок, потом отнял его и осмотрел сгусток крови.

– Кто тебя избил? – спросил Пратт.

Винсент сложил носовой платок и тяжело опустился на диван.

– Главное – не «кто», а «почему», Пратт.

Он вынул «Файерстар» и их с Беном фотографию в баре «Африканская Королева». И положил на кофейный столик Бена.

– Парень с лотерейными билетами попытался использовать вот это. – Поднял снимок, затем откинулся на спинку дивана, поднял голову к потолку, крепко зажмурился и потер глаза. – Кто-то знал, где меня найти.

Пискнула полицейская рация Пратта, и он стал слушать. Затем обменялся с кем-то несколькими быстрыми фразами на тайском языке, рассмотрел снимок и сунул его в карман.

– Торговец лотерейными билетами мертв.

– Там еще было два катои, один из них со сломанной челюстью; но пройдет еще некоторое время, пока они будут в состоянии говорить.

Девять монахов в тогах гуськом прошли мимо кофейного столика. Они уже не пели. Их процессия двигалась по гостиной, набитой электроникой: блестящее черное стерео, проигрыватель для дисков, видеомагнитофон, телевизор и сотни видеопленок – обычный набор вещей местных фарангов, некоторые были куплены здесь, а некоторые контрабандой привезены из Сингапура и Гонконга. Пратт подождал, пока монахи снова возобновят ритуальные песнопения.

– Что произошло у двери в квартиру?

Кальвино пожал плечами.

– У меня возникло явственное впечатление, что твой сержант пытался перебросить меня через ограждение. Кто знает? Возможно, нападение пары катои и слепого торговца лотерейными билетами исказили мой угол зрения.

– Ты бы пошел в госпиталь. – Царапины на лице Кальвино превратились в красные, вспухшие рубцы.

До того, как ушел последний монах, Винсент прошел в спальню Бена. Балконная дверь была приоткрыта, чтобы проветрить комнату, но дым от курительных палочек и благовоний густым серым туманом висел над кроватью королевских размеров. Простыни сняли, обнажив матрас. Личные вещи Бена были разбросаны повсюду; в углу грязные носки, футболки и трусы. На туалетном столике было полно бутылочек с кремами, шампунем, репеллентами против насекомых и гелями, упаковок презервативов и маленьких пластиковых пакетиков с таблетками. С правой стороны у Бена была устроена импровизированная офисная зона с письменным столом. Там висела книжная полка с романами, словарем, двумя томами книги по тайской культуре, книгами по естественной истории, бабочкам и молям, садоводству, цветам и текстилю и дюжиной компьютерных пособий. Кальвино посмотрел названия пособий. Компьютер «Эппл» был все еще включен, и узор на экране напоминал торнадо в бутылке.

Хоудли никогда не производил на него впечатления любителя садоводства. Но, с другой стороны, Винсент никогда не мог понять, почему взрослый человек проводит бо́льшую часть периода бодрствования, уставившись в компьютер.

В проеме балконной двери появилось лицо.

– Они уже ушли?

Вопрос задал человек лет тридцати-сорока, который курил сигарету на балконе. Кальвино определил его выговор как северо-калифорнийский. Он носил гавайку, джинсы и очки в тонкой серебристой оправе, а также лишних двадцать пять фунтов на талии. Он уставился на Винсента, приоткрыв рот от удивления.

– Что случилось с вашим лицом?

– Аллергия на благовония, – ответил Кальвино, махнув рукой в сторону задымленной комнаты.

Толстяк сморщил нос, нюхая дым.

– Да, я их тоже терпеть не могу. – Он сунул окурок сигареты в горлышко пустой бутылки. – Дым чертовски портит компьютер.

– Дэнни, это Винсент. Он тоже из Штатов. – Вошел Пратт и закрыл за собой дверь. – Он ведет расследование по поручению семьи Хоудли. – Полковник умолчал о связи Кальвино с токсикоманом.

– Так откуда вы знаете Хоудли? – спросил Кальвино.

Дэнни уже снова сидел за компьютером, стуча по клавиатуре левой рукой, а правой двигая мышь, и смотрел на выскакивающие и исчезающие экранные меню.

– Все знали Бена. Он был президентом нашего компьютерного клуба. И вел колонку для «Пост». Я продавал программное обеспечение. И если у меня возникали проблемы, я ему звонил.

– Кхан Дэнни предложил нам помочь разобраться с компьютерными файлами Дэнни, – объяснил Пратт.

– И что нашли? – спросил Кальвино, глядя через плечо Дэнни.

По экрану бежали имена и цифры.

Дэнни оглянулся через плечо на Пратта и закатил глаза.

– Что теперь? – спросил полковник.

Он начал списывать имена, адреса и номера телефонов.

– Вам нужна копия? – спросил Дэнни.

– Конечно, нам нужна копия, – ответил Кальвино.

Дэнни опять повернулся к компьютеру и пару раз щелкнул мышкой; заработал принтер. Дэнни закурил следующую сигарету. У него был самодовольный вид. Его поза выдавала опытного пользователя. Что еще можно желать в жизни, кроме как сидеть перед машиной и записывать имена друзей, родственников и любого встреченного человека, плюс составлять список всего того, что планируешь сделать в следующем году?

Кальвино поймал взгляд Пратта. Тот смотрел, как Винсент демонстрирует свою теорию. Он сжал руку в кулак, выставил указательный палец и медленно приложил его кончик к затылку Дэнни, а затем произнес:

– Бум!

Дэнни подпрыгнул, его сердце забилось в глотке.

– Под таким углом дуло револьвера было прижато к основанию черепа, – сказал Кальвино. – Я осматривал тело перед тем, как прийти сюда. Убийца был правша, рост по крайней мере пять футов и семь или восемь дюймов.

Дэнни содрогнулся; казалось, все его тело сжалось. Он стал похож на маленького, испуганного ребенка.

– Это очень страшно. Пожалуйста, больше так не делайте. Ужасное ощущение.

– Может, Лек и уносился под облака после своего растворителя, но росту в нем никогда не будет больше пяти футов и четырех дюймов, – сказал Винсент.

Он ждал реакции Пратта, который просматривал распечатку компьютера. Но полковник думал о другом. Он сейчас думал только об одном: кто устроил Кальвино западню по дороге к дому Бена Хоудли? Это вызывало у него ощущение легкой тошноты. Хорошо бы, если он с Мани и детьми оказался где-то далеко от Таиланда. Отдых на пляже, на юге… Ничего, кроме солнца, песка и прохладных напитков в высоких стаканах, которые подают улыбающиеся женщины…

– Этот парень слишком короткий, Пратт, – прибавил Кальвино.

Его голос рывком вернул полковника с пляжа.

– Возможно, он на чем-нибудь стоял, – высказал предположение Дэнни.

Кальвино сердито взглянул на него.

– Ты что, умник?

– Может, так и было, – тихо произнес Пратт. Он бросил взгляд на маленькую табуретку для ног. – Он на чем-то стоял.

Винсент ничего не ответил. Он понимал, что у Пратта есть сомнения, иначе Дэнни не сидел бы за компьютером. В то же время, поскольку девятнадцатилетний токсикоман уже сидел за решеткой – парень, который признался в преступлении, – Пратт был в неловком положении. Если признание фальшивое, значит, кому-то – возможно, другу и, несомненно, коллеге – грозят серьезные неприятности. Это означает потерю лица; может быть, понижение в должности и сильную неприязнь, которая вызовет огненную бурю мщения.

В компьютерной записной книжке Бена было не меньше пятисот имен. Дэнни открыл его ежедневник на дате дня убийства. Там было несколько записей в виде календаря. «Бар «Принц Йоркский» – встреча с Тик в полночь. Составить финансовый отчет компьютерного клуба. Зайти в банк и на почту. Закончить колонку, завтра – последний срок. Договориться насчет стрелы и платформы».

Кальвино произнес вслух последнее предложение и посмотрел на Пратта.

– Что это значит – «стрела и платформа»? – спросил тот.

– Жаргон английских иммигрантов, означает сексуальное белье и трах.

Дэнни поднял глаза от компьютера и улыбнулся.

– Бен любил потрахаться, это да, – сказал он, глядя из-под пары толстых стекол очков.

Дэнни двинул мышку, щелкнул пару раз и вызвал список телефонных номеров и адресов, в том числе и Тик. Затем открыл банковский файл, который представлял состояние финансов Бена, в том числе номера счетов и местонахождение банковских книг и балансовых отчетов. Все выглядело обычным. Там была колонка цифр так называемого компьютерного клуба.

– У него есть описание базы данных. Хотите взглянуть? – спросил Дэнни, не отрывая взгляда от экрана.

– Что у него есть на Тик? – спросил Кальвино.

– Какой Тик? У него тут восемнадцать Тик. И двенадцать Леков.

– И сотня Ноев. Давайте посмотрим на Тик из «Принца Йоркского», – предложил Кальвино. – Есть что-нибудь насчет стрелы и платформы?

Через несколько секунд персональные данные Тик появились на мониторе.

– Девятнадцать лет. Родилась в Корате. Около двух лет работает в барах. Начала работать в баре «Африканская Королева», ушла оттуда через шесть месяцев. Потом перешла в «Сой Ковбой» и торговала собой в баре «Заступница». Сейчас звезда «Принца Йоркского» на Вашингтон-сквер. Почти не говорит по-английски. Берет триста батов за короткое время или пятьсот батов за ночь. В стоимость входит и минет. Женщин тоже обслуживает. Утверждает, что однажды обслужила пятерых мужчин в «Отеле 86». Ищет дружка, который вывел бы ее из этой игры. Хорошее тело, нормальное лицо. Первоклассная грудь.

Пратт не выказывал никаких чувств. Но Кальвино понял по глазам, что ему ненавистно это компьютерное досье на секс-партнерш. У полковника вызывал отвращение бизнес, превращающий женщин в блюда из меню забегаловок, обслуживающий самые низменные инстинкты, предлагающий плоть для удовлетворения самой извращенной мужской фантазии. Сексуальное помешательство таких злачных мест, как «Патпонг» и «Сой Ковбой», приводило его в такое состояние, что руки начинали дрожать от неукротимой ярости. У Пратта к тому же была дочь. У Бена Хоудли была мать, разве не так? Женщина, которая прилетит и будет оплакивать его на похоронах в воскресенье. Это наследство аппетитов, описанное так откровенно и небрежно, вызывало у Пратта тошноту. Он посмотрел на исцарапанное, поврежденное лицо Кальвино.

– Что ты об этом думаешь, Винсент?

– Он любил девушек. И он вел записи. Это не характеризует его как милого человека. Он приехал сюда ради этого цирка. Но ничто из этого не подсказывает нам, какой клоун его убил.

В Бангкоке не было ничего странного в том, что мужчина, не имевший успеха у женщин на Западе, дает полный отчет о своих сексуальных предпочтениях в отношении юных тайских девочек, которых снимал в барах. Такие мужчины обретают власть над женщиной впервые в жизни и мерят себя ценой, за которую другие соглашаются на унижение. Это был журнал человека, ведущего кампанию сексуального мщения, наносящего ответные удары по фантомным целям и злобно гордящегося своей временной победой, словно она возместила ему потерянную часть души, вернула ее или возродила. Винсент вспомнил лицо Бена на фото: глаза красные, как у дьявола, презрительная улыбка, а позади него подсвеченный аквариум с одной-единственной бойцовой рыбкой.

– А на меня у него есть досье? – спросил он.

Дэнни набрал имя, и на экране появилось досье Винсента Кальвино. «Коренной американец. Около сорока лет, родился в Нью-Йорке. Рост шесть футов два дюйма, вес примерно 175 фунтов. Женщинам нравится подбородок с ямочкой и пышная шевелюра. Живет в Таиланде лет восемь. Адвокат, лишенный права практиковать. Имеет связи в полиции. Жесткий, циничный, уставший от жизни тип, который слишком много пьет. Но никогда не выглядит пьяным. Бывшая жена выбивает из него алименты. Честен, с гипертрофированным чувством юмора. Никогда не встречался с женщиной, которая ему не нравится».

– Кажется, он лучше всего разбирался в характере людей, – заметил Пратт. Характеризуя Кальвино, Бен проявил честность, объективность и придерживался фактов.

Дэнни хихикнул и злорадно улыбнулся; он был похож на первокурсника колледжа, который только что проглотил свою первую золотую рыбку.

– Эй, тут есть кое-что еще. Скрытый файл, – объявил он.

Пратт и Кальвино чуть не столкнулись лбами, глядя на экран. Винсент читал вслух через плечо толстяка.

– «Название файла: «Червь». Нет никого важнее земляного червя. Слепой, медлительный, глупый, он живет, питается и совокупляется в темноте. У него нет разума, так сказал Дебил. Мир червя лишен света, рассудка и знаний. А я говорю Дебилу: «Да, в том, что ты говоришь, есть малая доля правды. Но ты недооцениваешь Червя, и в этом его преимущество. Потому что, в конце концов, если копнуть достаточно глубоко и копать долго, ты обнаружишь, что последний укус остается за Червем. В могиле, пока ты ночью спишь, Червь ест и ест, пока не останутся одни лишь голые кости». И где тогда Дебил? Его свет, его разум и его знание? И сейчас я иду в твой сад ночью в полнолуние и питаюсь тем, что было зарыто, и чего Дебил никогда не найдет».

– Что это значит, черт возьми? – спросил Дэнни. Он указал на строчку с датой и временем в левом углу, которые указывали, что файл был открыт в утро смерти Бена.

– Советы садоводу, – ответил Кальвино, снова поглядев на книжную полку. – Кто знает?.. Но мне нужна распечатка. – Он перевел взгляд на Пратта, тот кивнул, и через несколько секунд принтер зажужжал и распечатал файл. Полковник посмотрел на распечатку и отдал ее Винсенту, с которого на бумагу падали капли пота. Сегодня утром ему снилось реалити-сексшоу с участием угря, а проснувшись, он увидел направленное в лицо дуло собственного револьвера. А теперь перечитывал странный файл, который Бен Хоудли написал о Черве.

– Фаранг сумасшедший, – улыбнулся Пратт. Это было распространенное тайское выражение, подводящее итог необъяснимому поведению иностранцев.

– В его затылке явно была не червоточина, – сказал Кальвино, сложил распечатку и сунул ее в карман.

Через несколько минут Дэнни обнаружил несколько туристических агентств в другой директории. Пратт записал их названия и адреса. Винсент смотрел, как он пишет, и заметил, что одно из агентств расположено в Чанг Май. Жена Пратта, Мани, была из Чанг Май. Красивый старый город, имеющий репутацию родины самых прекрасных женщин в королевстве. Пратт обещал своему семейству путешествие в Чанг Май, но этот план положили на полку из-за множества дел на работе.

– Не откладывай поездку в Чанг Май, – посоветовал Кальвино, оборачиваясь и глядя на Пратта. – Когда-нибудь это случится с нами. Завтра не наступает вечно.

Глава 6

Вашингтон-сквер

Площадь Вашингтон-сквер возле Сой 22 по Сукхумвит-роуд представляла собой ряд квадратных зданий с плоскими крышами и грязной бетонной облицовкой, с черными переулками, битком набитыми мотоциклами и тощими кошками. Она имела форму изогнутой подковы, сброшенной с крыши ада и усыпанной барами, подобными бару «Доставлен мертвым в Бангкок». Кальвино прошел вдоль центрального гвоздя, окруженного кольцом трех– и четырехэтажных домов-магазинов с гриль-барами. Это была база для таких девушек, как Тик, которые сделали карьеру в «Патпонге» и либо хотели исчезнуть, либо начинали терять популярность.

Они растворялись в барах, окруженных магазинами оптовой торговли цветами и фруктами, экспортно-импортными компаниями, большим кинотеатром и уличными торговцами в уродливых рядах домов-магазинов. Это был тесный, пыльный черный ход Сукхумвит-роуд. Кальвино считал, что площадь Вашингтон-сквер – место противоречивое и обреченное; она была похожа на поздравительную открытку с черной каймой. Когда он свернул за угол рядом с кинотеатром, два пожилых фаранга, сидящих за столиком возле бара «Морские волки», уставились на него. Он почувствовал их подозрение и ненависть, усугубленную жарой и пивом.

Чужак, одетый в костюм, всегда кого-то ищет, а это означает неприятности. На площади пахло аферами в процессе замысла, что делало ее естественным местом тусовки старых фарангов – числящихся пропавшими без вести в реальном мире, – которые проводили долгие, жаркие вечера, обсуждая мелкие сделки.

Один из двух мужчин походил на американского ветеринара, как показалось Кальвино. Короткие седеющие волосы, морщинистое лицо с впалыми щеками и острым подбородком и настороженные глаза, следящие за движениями на горизонте. На Вашингтон-сквер было много таких людей. После окончания войны во Вьетнаме некоторых из них, проводивших кратковременный отпуск в Бангкоке, вынесло на берег подобно выброшенным бутылкам из-под виски. Большинство жили на маленькую пенсию и питались потускневшими воспоминаниями о славе, они платили тайским девушкам за то, что те нянчили и опекали их, и похвалялись тем, чем удалось поживиться на последнем сексуальном фуршете. Кальвино уже приходилось видеть эти лица, покрытые шрамами разочарований и обиды; лица, которые побывали повсюду, но которым больше некуда было идти.

Дальше по переулку какая-то проститутка лет тридцати, одетая в шорты и белую рубашку, сидела согнувшись на каменной скамье и красила красным лаком ногти на ногах. Когда Кальвино проходил мимо, она покрутила большим пальцем ноги и зевнула.

– Что происходит, Люси? – спросил Винсент.

Люси прожила с отставным сержантом из Денвера по кличке Горький Джон так долго, что никто не мог вспомнить ее тайское имя. Она уже пересекла ту черту, за которой она и сама уже считала себя «Люси». Она так же потерялась в жизни, как и Горький Джон.

Девица выглядел усталой и скучающей.

– Привет, Уини, найдется десять батов? Я бы купила лапши. Джон куда-то подевался. Я знаю, ты добрый. Уини не Дешевый Чарли. Что скажешь? – Она нагнулась вперед и подула на свежевыкрашенный ноготь большого пальца.

Кальвино сунул ей сложенную бумажку в десять батов.

– У тебя доброе сердце, Уини. – Люси засунула коричневую банкноту в карман шортов и улыбнулась.

К полудню мужчины с таким прозвищами, как «Аризона Хэнк», «Чудак Рон» и «Толстый Ларри», уже бегали в туалет и отливали на лед, ломтики лимона и стикеры с портретом Джейн Фонды. Они играли в дартс ради карманных денег в местных барах и бросали своих женщин на улице, на столах для пикника, где те красили ногти на ногах. Кальвино заглянул в бар. В двух кабинках сидели с полдюжины упрямых завсегдатаев. Он заметил Горького Джона, сидевшего под стикером с лозунгом «Мне на все плевать».

– Кальвино, что вынюхивает старая ищейка? – спросил Горький Джон. Это была старая шутка, и никто не рассмеялся.

– Никто из вас, парни, не видел здесь Бена Хоудли пару ночей назад?

Официантка принесла ему бутылку «Сингхи». Винсент поднес бутылку к губам и смотрел, как мужчины перешептываются, сблизив головы над столом.

– Тот англичанин, которого убил мальчишка-токсикоман, – уточнил Кальвино. – Видели его здесь?

Лицо Толстого Ларри стало серьезным.

– Я видел его около недели назад, в «Принце Йоркском». – Другие слушали. Толстый Ларри редко находил слушателей и теперь наслаждался вниманием. – Я знаю тамошнюю девицу, которую он трахал. Тик. Я ее тоже трахал. Она ничего, но и ничего особенного.

Кальвино отбросил половину сказанного и с сомнением отнесся ко второй половине. Он заплатил за пиво и ждал сдачу. Сумасшедший Дик, долговязый техасец с вытатуированным на предплечье орлом, вышел из туалета, застегивая молнию на штанах. Он заметил у стойки бара Кальвино.

– Что у тебя с лицом? Ты снял в баре кошку?

Другие посетители, привлеченные смехом Толстого Ларри, начали выглядывать из кабинок. На эту минуту он их объединил. «Ты думаешь, что лучше нас. Но ты такой же, ничуть не лучше. Ты напиваешься и плюешь на все. Ты точно такой же, как мы». Винсент слышал в их смехе эти невысказанные чувства. Он пересчитал сдачу и оставил чаевые. Ему было жаль их и их шлюх, и он знал, что его отделяет от них только одно: он еще не достиг той стадии, когда начинают жалеть самих себя.

– Я сцепился с катои, – сказал Кальвино, так громко, чтобы все услышали. Он бросил им нечто такое, чего они не ожидали. Уязвимость, честность и глупую откровенность.

– Парень, я думал, ты пробыл здесь достаточно долго и знаешь, что нельзя трахаться с катои, – произнес Сумасшедший Дик, облокачиваясь на стойку бара. – Это просто глупо.

Кальвино кивнул в знак согласия, оглядывая бар.

– Ты прав. Это было глупо. Но ты же знаешь, как это бывает – некоторые парни остаются зелеными и ничему не учатся. – Он оттолкнулся от стойки, открыл дымчато-серую дверь и ощутил волну жара, как из духовки, высасывающую из легких воздух.

– Держу пари, это была та японская сучка, – сказал Толстый Ларри.

Винсент заколебался.

– Ты когда-нибудь имел японку? – спросил другой голос, принадлежавший Сумасшедшему Дику, а может, Чудаку Рону. Выпив достаточно пива, они начинают говорить одинаковыми голосами.

– Ты когда-нибудь трахался с Кико? – спросил Горький Джон. – Я ее трахал. Она в порядке. И для частного сыщика тоже сойдет.

Кальвино содрогнулся, и, переставляя одну ногу за другой, очутился на улице. Люси красила ногти на второй ноге таким же огненно-красным лаком. Сейчас она трудилась над средним пальцем, нанося по одному крохотному мазку кисточкой, держа ее мягко и деликатно. Она была похожа на сгорбившегося ребенка. Рядом с ней на скамейке стояла полупустая миска с горячей лапшой.

– Спасибо за десятку, – сказала она, кивая на лапшу.

Винсенту захотелось обнять ее, как обнимают ребенка, когда что-то надломилось внутри; как будто прикосновение к другому человеческому существу залечит этот надлом, сделает сломанную часть целой и работоспособной и прогонит тяжесть и темноту.

Он хотел бы забыть отчаявшиеся, пустые лица этих мужчин. У них не осталось цели, и время тяжело сказалось на них. Их пьяные беседы плавали в пустоте долгих дней без работы, их никто не слушал, им нечего было делать, только пить и ждать, когда пора будет снова поесть.

Рано или поздно Кальвино всегда нарывался на неприятности на Вашингтон-сквер. Кто-нибудь да спросит его обо всех этих «паршивых жидах» в Нью-Йорке. И Кальвино ответит, что его мать была еврейкой. И кто-нибудь вроде Чудака Рона будет пьян в дым и попытается оскорбить его на потеху своим приятелям. «Наверное, это делает человека по имени Вини Кальвино паршивым жидом, маскирующимся под паршивого итальяшку».

Он терпеть не мог такой мелкий расизм. Все ждали его ответа. Учитывая жалкое состояние такого пьяницы, как Чудак Рон, ситуация была патовая. Рон был сгоревшим почти дотла угольком в костре, который прежде был мужчиной. Винсент мог повернуться и уйти или наказать Чудака Рона. Но обычно он пятился, отступая к двери. Горький Джон подзадоривал его замечанием насчет «трусливых жидов, у которых никогда не хватает смелости постоять за себя». Тогда Кальвино переставал пятиться и делал то, чего хотел избежать. То, что большинство людей переложили бы на кого-нибудь другого. Его кулак погружался в жирный, уродливый, дряблый живот, и он быстро отскакивал в сторону, уворачиваясь от фонтана едкой пивной блевотины, выплеснувшейся на пол.

Первый закон Кальвино для драк в баре гласил: в 99 процентах случаев человек, начавший драку, наименее способен нанести сильный удар. Слишком долго он жил расслабленно, с согнутыми локтями, месяцами просиживал штаны, планируя маршрут следующего круга по бесплатным ленчам. Часто такой парень все еще считал, что он в прежней боевой форме. Он смотрел в зеркало и спьяну видел девятнадцатилетнего солдата после учебного лагеря, который может бросить вызов кому угодно. Зеркало лгало. Один меткий удар кулаком в живот сминал его, как свежее сдобное тесто, и он тяжело падал на пол. Ини бегали вокруг него с мокрыми салфетками. Кальвино был рад, что на этот раз он нашел в себе высшее мужество продолжить путь из бара на улицу.

Идя по заднему ободу подковы Вашингтон-сквер, он миновал ряд узких баров, похожих на дыры в стене, с окнами из дымчатого стекла. Было около половины пятого вечера. Время дырки от бублика, которое вызывало ощущение свободного падения в пустоту на Вашингтон-сквер. Неподвижная, спокойная тишина, прерываемая проезжающими тук-туками или мотоциклами. Проститутки сидели на табуретах, навалившись грудью на стойки баров, и спали. У Бена Хоудли была женщина в «Принце Йоркском». Насколько хорошо Бен ее знал? Снимал ли он ее, когда она была в «Африканской Королеве»? Кальвино рылся в памяти, стараясь вспомнить, снимал ли он девушку по имени Тик в «Африканской Королеве»? И не мог вспомнить из-за жары. Он сомневался, что вспомнит, как сидел внутри с включенным на полную мощность кондиционером и смотрел на дефилирующую обнаженную Тик. Он теперь полностью соответствовал определению экспата-старожила Бангкока.

У Кальвино был еще один закон насчет баров: измерь силу мужского удовольствия, и сможешь вычислить круг его боли. Внутри этого круга боли он, возможно, поймет, почему этот мужчина умер так, как он умер. Винсент пошел в бар «Принц Йоркский» и сел у стойки. Рядом с туалетом висели фотографии английских королевских особ в рамках. Он заказал «Меконг» с содовой.

Тайка лет сорока, со стянутыми в лошадиный хвост длинными черными волосами, с сильно накрашенными губами и подведенными глазами, смешивала напитки, не улыбаясь и не разговаривая. Она недолила ему «Меконга». Было еще слишком рано притворяться гостеприимной хозяйкой, но никогда не рано обмануть клиента.

– Я ищу Тик, – сказал Кальвино.

– Все кого-то ищут, – ответила она вызывающим тоном.

У нее было чувство юмора и поведение, характерные для Вашингтон-сквер. Она могла бы быть родом из Нью-Йорка.

– Так она работает или нет? – спросил Кальвино, гремя кубиками льда в стакане.

– Работает. – Тайка вытерла руки полотенцем у стойки, наблюдая за лицом Кальвино в зеркало за ней.

Он взглянул на часы в баре. Было тридцать семь минут пятого.

– Ее сняли на время?

Барменша кивнула.

– Она ушла час назад.

– Я подожду, – сказал Кальвино.

Это вызвало улыбку на лице барменши, у которой было стройное тело, несколько седых волосков и ногти, выкрашенные розовым лаком с золотыми кристаллами. Она была «мамкой» борделя, которая четыре часа тратила на макияж, еще два – на маникюр, а к тому времени, как она покончит с остальным телом, уже почти пора идти закрывать бар и отправляться домой спать.

– Тик раньше работала в «Африканской Королеве»?

– Да, кажется, – пожала плечами барменша.

– Почему она ушла? – Кальвино осторожно провел по стойке купюрой в пятьсот батов, пальцем поманил женщину поближе, и когда она нагнулась к нему, вложил бумажку в карман ее рубашки.

Он за что-то ей заплатил. Мамка знала правила. Если она ответит наглым замечанием, то ей придется вернуть деньги. Бангкок был таким местом, где никого и никогда нельзя оскорбить деньгами, и никто не захочет их возвращать.

– Она стала бояться, – ответила она, суетясь у зеркала и заново завязывая хвост. Это был предлог, чтобы не смотреть Кальвино в глаза, и он ей это спустил. Ей нужно было делать вид, будто она говорит сама с собой.

– Чего бояться?

– Людей вокруг. Они чего-то от тебя хотят. А если ты не делаешь этого, они сделают тебе больно.

– Чего они хотели от Тик? – спросил Кальвино.

– Не знаю. Меня там не было. Я не спрашивала, а она не сказала. Может, я и не хочу знать. – Барменша закончила со своим хвостом, повернулась и налила себе выпить, давая понять, что отработала свои пятьсот бат.

Кальвино понял. Он не стал настаивать. Она была права: разумеется, в Бангкоке есть вещи, о которых не надо знать, потому что если узнал, тогда с ними надо разбираться. Лучше не думать и не задавать вопросов себе и другим, которые попадаются тебе на пути. Если знаешь, то ты участник. Ты становишься частью того, что пугает. Только на этот раз охотиться будут не за Тик, а за тобой, из-за нескольких любопытных вопросов. Кальвино списал сведения о Тик из базы данных компьютера Бена. Он сделал глоток слабого «Меконга» и стал читать свои заметки.

«Девятнадцать лет. Родилась в Корате. Работала в барах около двух лет. Работала в баре «Африканская Королева». Некоторое время была ведущей танцовщицей. Уволилась и перешла в «Сой Ковбой», по ночам танцевала в баре «Заступник». Плохо говорила по-английски. «Ты мне нравься». «Ты хороший мужчина, я тебе делай хорошо». «Я трахай тебя хорошо». Триста батов за короткое свидание или пятьсот за ночь. В эту цену входит минет. И женщины-клиенты у нее тоже были. Хвалилась, что однажды обслужила пятерых мужчин за раз в «Отеле 86». Ищет дружка, который вывел бы ее из игры. Хорошее тело, нормальное лицо. Первоклассная грудь. И дает в задницу». Там были и другие комментарии насчет ее ломаного английского девушки из бара и различных сексуальных утех, которыми они баловались. Кальвино делал пометки на замечаниях покойника и думал, что записи Бена говорят о нем самом не меньше, чем о девушке.

В пять двадцать шесть Тик вошла в бар, держа в руках дюжину красных роз. Она бросила их на стойку бара.

– Как прошло? – спросила у нее барменша.

– Порядок. Он сказал, что вернется завтра. Может, наврал.

Кальвино поднес зажигалку к ее сигарете. Ее глаза осматривали Винсента, изучали его лицо: не встречала ли она его раньше? Не ложилась ли раньше с ним в постель? Потом она придвинула сигарету, сжала ее губами, сунула кончик в огонь и спросила:

– Как тебя зовут?

Барменша из дальнего конца вставила:

– Он ждет тебя уже, наверное, час.

На Тик это произвело впечатление.

– Меня зовут Вини, – произнес Кальвино и протянул ей визитную карточку. – Я частный детектив. У меня есть несколько вопросов. Может, ты сумеешь мне помочь.

Тик перевернула карточку и прочла сторону, напечатанную на тайском языке. Затем вдохнула сигаретный дым и медленно выдохнула его. Кальвино жестом попросил барменшу принести Тик выпить. Через несколько секунд та принесла маленький стакан колы с массой кусочков льда. Тик положила на стойку карточку Кальвино и повертела в пальцах стакан колы.

– Удачи, Уини, – сказала она, поднимая стакан.

– Ты знала Бена Хоудли. Ты видела его пару дней назад.

Она кивнула головой и улыбнулась.

– Бен – очень хороший человек. Он твой друг?

Винсент следил за выражением ее лица, ища признаки того, что она знает о смерти Бена. Тик не дрогнула. Или это первоклассная актерская игра, или она не знала, что Бена убили. Проститутки не читают газет и не смотрят новости. Они знают, что бо́льшая часть того, что происходит в мире, ужасна и отвратительна, и им ни к чему зря терять время.

– Бен умер, – произнес Кальвино, не моргнув глазом при виде золотых цепочек – в два бата и в один бат – на ее шее. Она носила два золотых браслета на левой руке и часы «Сейко», по виду не фальшивые. Все признаки успешной, работающей девушки, которую следует принимать всерьез.

Она среагировала так, как реагирует уличная профессиональная инь на странный способ заигрывания. Третий закон Кальвино гласил: никогда не заигрывай с работающей инь. Это неэффективно, и ты выставляешь себя идиотом; и кроме того, проститутки все это уже слышали.

– Зачем ты так меня шути?

– Это не шутка, дорогая. Кто-то всадил ему в голову девятимиллиметровую пулю в воскресенье вечером, примерно в то время, когда вы должны были встретиться.

Тик заплакала.

– Нехорошо. Бен умереть. Нехорошо. Я не видей его в воскресенье. Тик не врет. Суббота – да. Я с ним ходи. Он ходи сюда в полдень. – Она бросила взгляд в сторону мамасан, барменши, в поисках подтверждения.

Винсент начал писать в своем блокноте. Остановился, поднял ручку и постучал по нижней губе.

– Ладно, он встретился с тобой в полдень. Куда вы пошли?

– Он плати в баре. Мы ходи в отель, – ответила Тик, рыдая в свою кока-колу.

– В какой отель?

– «Отель 86». Недалеко. Все на Вашингтон-сквер знай: «Отель 86» – хорошо для короткой встречи.

Любой отель в Таиланде с номером вместо названия был притоном, где сдавали номера по часам, обеспечивая сексуальные свидания от пяти минут до пяти часов. Таиландец, приехавший в Америку, мог удивиться при виде семьи, поселившейся в «Мотеле № 6». Кальвино чувствовал, что она говорит правду. Проститутки любили работать недалеко от бара. Мужики торопились получить свое и не любили ездить далеко.

– Как долго вы пробыли в «Отеле 86»?

Она вытерла глаза и погасила сигарету.

– Могёт быть, один час.

У нее был неуверенный вид. Вспомнить, сколько времени она провела с одним клиентом в таком отеле, было для нее так же трудно, как пьянице вспомнить, за какое время он выпил вторую бутылку пива из упаковки в шесть штук на позапрошлой неделе. Он не имел бы об этом ни малейшего представления. Как и Тик. Но Кальвино снова чувствовал, что девица его не обманывает. Если бы она хотела солгать, то сказала бы: «Один час и десять минут». Взглянув на свои классные часы.

– В каком настроении был Бен? – спросил Винсент и медленно отпил из своего стакана. Тик смутилась, потому что не поняла вопроса. – Он был веселый, грустный, боялся, сердился?..

– Сексуальный, – ответила она.

Очевидный ответ, который Кальвино не включил в свой список белья в прачечную: Бен был в состоянии сексуального возбуждения.

– Какой секс ему нравился?

Тик показала на свой зад.

– Он очень люби туда, сзади. Я ему сказать, это больно. Я не очень люби так. Неважно, что ты люби, это можно сделай.

Закон Кальвино для девушек инь гласил: избегай мужчин, в юности долго проживших в частных школах.

– Он говорил о каких-то проблемах?

Она покачала головой.

– Он был добрый ко мне.

Винсент быстро прикончил свой «Меконг» с содовой, сунул в куртку блокнот и ручку и положил бумажку в сто батов в бамбуковую чашку со счетом. Потом свернул еще две сотенные банкноты и сунул их ей во влажный, холодный кулачок. Ее обведенные красными кругами глаза посмотрели на деньги, потом на Кальвино. Ему показалось, что он увидел выражение боли и удивления.

– Он когда-нибудь спрашивал тебя насчет стрелы и платформы?

Тик уставилась пустыми глазами, склонив голову к плечу. Пожала плечами.

– Это по-английски? Или по-немецки?

– Если вспомнишь что-нибудь еще, что говорил Бен… Проблема, друг, бизнес. Что угодно. Позвони мне.

Слезая с табурета, Кальвино наблюдал за Тик в зеркало.

– Чуть не забыл, – сказал он, резко обернувшись. Она разглаживала бумажку в сто батов на стойке бара. – Джефф Логан обычно ошивался в «Африканской Королеве».

Эффект был такой, будто кто-то дал Тик подзатыльник. Ее лицо покраснело, а шея резко дернулась в сторону. Забыв о деньгах на стойке, она слезла с табурета, подошла к Кальвино и остановилась перед ним. Ее сжатые в кулаки руки были плотно прижаты к бокам.

– Я его слишком люби. Я так много плакай, когда он умирает, – сказала Тик, слезы лились из ее глаз и текли по лицу.

– Кого ты боялась в «Африканской Королеве»?

Она не ответила. Лицо ее было красным, мокрым и сердитым.

– Того человек, который убил Джеффа? А может, и Бена тоже?

– Я не думай. У меня от этого голова боли. Много думай очень плохо. – Это был один из заготовленных ответов инь, настоящая петля: ответ без раздумий, о том, что думать вредно.

Кальвино присел, опираясь на одно колено, и положил руки на плечи Тик. Ее рост не больше пяти футов и трех дюймов, подумал он. В такой позе он казался ниже ростом и меньше пугал Тик. Она с удивлением смотрела на него. Это был акт покорности, чтобы устранить преимущество силы, роста и власти. Казалось, Винсент публично унизил себя. После денег этот способ был вторым по эффективности, чтобы заставить инь говорить.

– Если бы кто-то убил человека, которого я люблю, я бы подумал об этом. Сделал бы что-нибудь. Да, я бы боялся. Но я не стал бы убегать и прятаться.

Винсенту показалось, что он приподнял тот камень, которым она придавила свои чувства. Он увидел в ее глазах сочувствие и понимание. Ее нижняя губа задрожала, и как раз в тот момент, когда ему показалось, что она сейчас упадет ему на грудь в поисках утешения, Тик вырвалась и убежала с плачем в туалет. Захлопнула за собой дверь. Кальвино переглянулся с барменшей.

– Оставь ее в покое, – произнесла та.

Кальвино уже миновал четыре бара по улице от «Принца Йоркского», когда увидел Тик, бегущую за ним. Макияж размазался по ее лицу, в руке были зажаты две купюры по сто батов.

– Я помню, Бен сказать, что поругайся со своей девушкой. Она очень жадная. И ревнивая. Недобрая, я думаю. Всегда хочет денег, денег, денег.

– Спасибо, Тик. – Винсент сунул ей в руку еще одну бумажку в сто батов.

– Ты добрый, – сказала она, сжав ему руку.

Возможно, Тик устроила этот спектакль ради барменши. Кальвино нутром чуял, что это не Тик. Она слишком маленького роста, чтобы сделать тот выстрел. Если бы Тик прикончила Бена в воскресенье, она бы исчезла, отправилась в глубь страны. Чтобы девятнадцатилетняя инь подтащила табуретку, забралась на нее и выстрелила хорошему клиенту в затылок, а потом вернулась в захолустный тесный бар на окраине Вашингтон-сквер – такого не могло произойти в реальном мире. А Бена Хоудли прикончили в реальном мире.

– Давай потом сходим в «Патпонг».

Она посмотрела на него с тем же выражением страха на лице, которое он видел в «Принце Йоркском», и отступила назад.

– Триста батов, Тик. Просто за то, чтобы выпить пару рюмок.

– Он меня убьет!

– Кто тебя убьет, Тик? – Винсент сделал шаг назад, так как мимо пронесся тук-тук. Ему было жарко, он опять вспотел.

– Чанчай. Чанчай. Чанчай. – Это прозвучало три раза, как меткие выстрелы. Ненависть и страх слышались в ее голосе, когда она произносила его имя.

Кальвино знал это имя. Чанчай был джао по, что означает «крестный отец», босс, темная сила; он заправлял азартными играми в «Патпонге». Почему такой могущественный человек, имеющий связи с нужными, влиятельными людьми, хочет убить инь?

– Чанчай виноват в смерти Джеффа Логана?

На лицо Тик опустилась маска девушки из бара. Она криво усмехнулась и ответила быстрым взмахом пальцев, жестом, означающим «отвали!». Тик проклинала себя за то, что сглупила, что побежала за Кальвино, за то, что слишком много думает и говорит. Она повернулась и побежала, цокая высокими каблуками по горячему тротуару, и эти резкие, пронзительные звуки были похожи на смертоносные выстрелы из пистолета.

Глава 7

Умиротворение духов

Кальвино нашел Порн склонившейся над маленьким храмом-усыпальницей. Глядя на нее от двери, он смотрел на обрисовавшиеся мускулы над ее лодыжками. Она обслуживала дом ду́хов, похожий на маленький китайский храм. В каждом доме, офисе, борделе, баре и налоговом управлении стоял сан пра пхум – дом духов, – либо во дворе, либо в помещении. Именно здесь заканчивался буддизм и начинался анимализм. И большинство тайцев верило в пи – духа – как в реальную живую сущность, которая живет рядом и которая, если не умиротворять ее ежедневными подношениями, способна отомстить и наслать бедствие: несчастный случай, потерю денег, потерю репутации или все твои волосы выпадут среди ночи.

Порн наклонилась к храму с тарелкой, полной ломтиков бананов, апельсинов и лимонов. Потом поставила рядом стакан воды и положила перед ним букет орхидей.

– Ты видела в последнее время каких-нибудь духов? – спросил Кальвино, закрывая за собой дверь.

Он испугал ее, и она резко обернулась, бедром опрокинув тарелку с фруктами. Ломтик банана покатился, как колесо от дешевой игрушки, по паркетному полу, прямо к туфле Винсента. Он нагнулся и поднял этот ломтик, потом подошел и осторожно положил его на тарелку. Он не ожидал от нее такой реакции. Почувствовал, что это дурное предзнаменование, и попытался выйти из положения наилучшим образом.

– Почему бы мне не пойти и не купить еще фруктов? – Он опустился на колени и помог ей собрать рассыпавшиеся бананы, апельсины и лимоны.

– В этом нет необходимости, – сказала Порн, стараясь не смотреть на царапины на его лице. – Я глупая девушка. Это моя вина.

– Мне не надо было тебя пугать. – Кальвино подумал о том, как много испуганных людей видел в этот день. Служитель морга, когда Винсент ввел проволоку в отверстие на голове Бена; катои, в которого он прицелился; Тик, которая выкрикнула имя «Чанчай». Он вспомнил, как сам испугался, когда ему на долю секунды показалось, что сержант полиции собирается сбросить его вниз с балкона многоквартирного дома Бена Хоудли.

Нежность в его голосе вернула улыбку на лицо Порн. Она проводила время, читая толстые комиксы, делая подношения дому духов и отвечая на странные телефонные звонки от имени финнов, которые никогда сюда не являлись. Она сложила ломтики фруктов на тарелку и придвинула ее к дверце дома духов. Кальвино наклонился и заглянул в крохотное окошко: внутри было несколько маленьких комнат с крохотной мебелью и маленькими пластмассовыми человечками с нарисованными лицами, одетыми в традиционные китайские одежды. Храм был похож на кукольный дом. В нем было то, что требовалось детям от жизни: порядок, стабильность и защита от злых сил мира, притаившихся снаружи. Запрет на жадность, варварские поступки и убийства в кукольном мире привлекает, подумал Кальвино. И никаких токсикоманов, проституток, никакого бара «Африканская Королева».

Тик ложилась в постель с двумя фарангами, которых убили. Она напоминала куклу, а «Африканская Королева» – кукольный дом. Кальвино вспомнил смертельный ужас в ее глазах, когда она пятилась от него на Вашингтон-сквер.

– Ты когда-нибудь видела пи? – спросил он, думая о том, что Тик вела себя так, словно увидела призрак.

Порн стиснула в руке слегка помятый лотерейный билет и кивнула, широко открыв глаза. Она ждала каких-то милостей от духов за всю ту еду, которую она подносила им день за днем.

– Фаранги не понимают. Не верят, – ответила она.

Винсент вытащил из кармана просроченный лотерейный билет.

– Держи. Я купил его у призрака.

Порн рассмеялась и топнула ногой, словно ребенок, отмахивающийся от глупой шутки. Уже поднимаясь по лестнице в свой офис, он остановился и смотрел через перила, как девушка читает просроченный лотерейный билет. Наконец она посмотрела вверх с удивлением, смешанным с недоверием.

– Кто говорит, что фаранги не верят? Когда-нибудь слышала о Святом духе?

– Кхан Уини, зачем вы купили просроченный лотерейный билет? – спросила Порн.

В ее голосе слышался вздох сожаления. Фаранги непредсказуемы. Они находятся по одну сторону от невидимого барьера, а она – по другую, и никакую лестницу или мост нельзя перебросить через пропасть между ними.

Девушка ждала его ответа.

– Зачем? – спросил Кальвино. – Чтобы спасти свою жизнь. Зачем мне еще его покупать?

Порн снова посмотрела на билет, а когда опять подняла взгляд, он уже исчез. Она пока не решила, считать ли Кальвино еще более странным, чем те финны, на которых она работала, но которых почти никогда не видела.

* * *

Полковник Пратт, одетый в накрахмаленную коричневую полицейскую форму, сидел прямо, развернув плечи, и был полностью поглощен чтением. Справа от него Ратана усердно изучала Гражданский и коммерческий кодекс Таиланда, а у него самого на коленях лежал раскрытый Уголовный кодекс Таиланда. Когда Кальвино вошел, Ратана что-то записывала. На следующей неделе ей предстояло сдавать важный экзамен в университете. Винсент не был удивлен, застав ее за подготовкой к экзамену, ради чего она отложила в сторону офисную работу. Как и у Ратаны, в личном списке Кальвино числились дела поважнее работы на любой данный день в Бангкоке. Пистолет Пратта калибра.45 торчал под прямым углом, задевая колено Ратаны. То самое, с глубоким шрамом от укуса собаки. Винсент тихо и незаметно вошел в открытую дверь. И широко улыбаясь, смотрел, как они работают.

– О, боже мой, вы ранены, – сказала Ратана, глаза ее забегали по царапинам на его лице. – Что произошло? Кто это сделал? – Она неодобрительно пощелкала языком.

– Я выпал из автобуса, проезд в котором стоит два бата. – Кальвино повернулся и повесил свой пиджак в коридоре. Ратана медленно покачала головой и вздохнула. – Ладно, я не выпал из автобуса. Но я получил урок. Никогда не вступай в схватку с катои из-за лотерейного билета.

На губах Пратта промелькнула улыбка и быстро исчезла. Он подумал, что Винсент всегда был таким. Это заставляло людей чувствовать себя рядом с ним в безопасности, как будто, несмотря на вечную непогоду, бушующую в жизни, у Кальвино был дар втянуть голову и остаться сухим.

– Вы видели свое лицо? – Имя Ратаны переводилось на английский язык как «прекрасный кристалл». Имя ей шло. Она держала себя так – можно сказать, утонченно, изысканно, элегантно, – что напоминала ему прекрасное произведение искусства.

– Только глазами других людей, – ответил он, засучил рукава и вытащил небольшую пачку писем из-под книги по юриспруденции.

Пратт неторопливо закрыл книгу.

– Может быть, вы сможете купить что-нибудь для кхана Винсента в аптеке?

Предложение полковника полиции было для Ратаны прямым приказом. Она уже вышла, когда зазвонил телефон. Кальвино взял трубку: звонила мать Ратаны. Пратт знал (от своей собственной секретарши) всю сагу о непрерывном сражении, которое вела девушка, чтобы умиротворить мамашу.

– Это мать Ратаны, – одними губами произнес Кальвино, закатив глаза, свесив голову набок и высунув язык – классическая тайская гримаса для передачи образа пи.

Он не успел ничего сказать в телефон. Пратт отобрал у него трубку и заговорил со старым драконом мягким, нежным тоном тайца из высшего общества.

– Ваша дочь в данный момент выполняет особое гуманитарное задание. Она одна из лучших, умнейших и самых мотивированных наших сотрудниц. Ее перспективы на будущее… – Пратт запнулся, глядя на Кальвино, который изображал призрака из второсортного фильма ужасов. – Вы можете гордиться своей дочерью.

После звонка Винсент достал из ящика своего письменного стола бутылку «Меконга», отвинтил пробку, обмакнул кончик носового платка в горлышко, встряхнул бутылку и, морщась, стал прикладывать его к лицу и шее перед маленьким зеркалом.

– Почему каждый американец из Бруклина – либо комедиант, либо гангстер? – спросил Пратт, тяжело садясь, словно прокурор, который только что услышал приговор присяжных «невиновен».

– А некоторые – и то, и другое. Их называют «умниками», – сказал Кальвино. – Ты, Пратт, человек Возрождения. Обучаешь Ратану тайнам Уголовного кодекса Таиланда, а ее мать – тайнам тайского социального мира. Почему бы нам не заняться бизнесом вместе? Тебе всего лишь придется уйти в отставку… – произнес он, стараясь не вскрикнуть от острой боли в лице. – Эта штука убивает микробы, инфекцию…

– Печень, – вставил Пратт.

– Сердце, голову. Кто знает, какой урон может возместить капля «Меконга», а какой нанести?

Последовало долгое молчание, пока Кальвино протирал лицо. Оно покрылось красными полосами и пятнами. В морге он видел более здоровые лица.

– Она спросила меня насчет уголовного судопроизводства, – сказал Пратт, чувствуя, что нужно что-то объяснить. И еще ему хотелось проигнорировать, как всегда, предложение уйти в отставку из полиции и создать общее дело с Кальвино.

– Это правда? – Винсент немного смущенно оторвал глаза от зеркала. – Знаешь, это дерьмо жжет… Ты что-нибудь узнал о торговце лотерейными билетами?

– Двадцать семь лет. Прозвище Чет. Он родом – был родом – из Чонбури. – Пратт пытался понять странную улыбку на лице Кальвино. – Ладно, ты хочешь что-то сказать. Говори.

– Позволь мне высказать догадку. Чет был громилой, работавшим на джао по по имени Чанчай. Газеты иногда называют Чанчая его кличкой – Сай Тао.

Это откровение поразило Пратта. Винсент понял, что удар попал в цель. Он налил себе «Меконга» из бутылки, покачал напиток в стакане, затем выпил его одним глотком.

– Забавно, «Меконг» не обжигает, когда льется в желудок. Он жжет только тогда, когда прикладываешь его к ране.

– Чанчай – могущественный человек.

– Так зачем посылать своего громилу убить меня?

– Говорят, что Чет брался и за работу на стороне.

Кальвино подавил смех, как обвиняемый, услышавший, что присяжные признали его невиновным.

– Да, например продавать лотерейные билеты. – Он снова осмотрел свои раны. – Я нутром чую, Чанчай имел какое-то отношение к ряду убийств.

– Возможно, ко многим убийствам. А в твоем нутре много «Меконга». – Пратт плотно сжал губы.

– Это правда. Но я пока способен мыслить достаточно здраво, чтобы учуять крестного отца Патпонга недалеко от трупов Джеффа Логана и Бена Хоудли. – Винсент налил себе еще и посмотрел на Пратта, прикидывая, о чем тот думает. Он понимал, что полковник не одобряет его пристрастие к выпивке, никогда не одобрял и никогда не будет одобрять. Он залпом проглотил спиртное и с силой стукнул стаканом об стол.

– Зачем убивать фарангов? – спросил Пратт. – Это не имеет смысла. Это создает слишком много проблем. Он для этого слишком умен. Нет смысла поднимать большие волны. Вмешиваются газеты. Политики начинают задавать вопросы, и все бегут в укрытие. Чанчай занимал положение на самом верху десять лет потому, что не делал глупых ошибок.

– Или платил нужным копам. – Как только Винсент это произнес, он понял, что подставился, – и не был разочарован.

– Таким, как те нью-йоркские полицейские, которым китайцы заплатили, чтобы они тебя подставили? – спросил Пратт.

Какие-то негодяи из полиции Нью-Йорка нашли способ перевести сто тысяч долларов с банковского счета клиента на личный банковский счет Кальвино и подбросили полкило героина в нижний ящик картотеки в его юридической конторе. Дело о наркотиках так и не дошло до суда, но с помощью лжесвидетельства обвинение в присвоении средств клиента осталось, и Винсента лишили права юридической практики. Он не часто вспоминал об этом, и другие тоже не поднимали этот вопрос. Но он тогда ввязался в бой и поставил себя под удар, – и знал это. Американские копы ничуть не лучше тайских.

Ратана вернулась с прозрачным пластиковым пакетом, полным спиртовых салфеток, липких пластырей, антибиотиков, китайских примочек и мазей. Она разложила их на письменном столе Кальвино аккуратными рядами.

– Меня поцарапал катои, а не танк переехал, – сказал Винсент, разглядывая этот арсенал лекарств.

– Я забыла вам сказать. Звонила ваша бывшая жена и сказала, что не получила чек за последний месяц. Она звонила, чтобы его получить. – Ратана начала протирать его лицо спиртом.

Пратт старался не слишком откровенно радоваться при виде того, как Кальвино корчится на стуле.

– Что ты ей сказала? – спросил Винсент, надувая щеки и содрогаясь. У него побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в письменный стол.

– Я сказала, что вы уехали по делам в Чанг Май.

У нее была природная способность давать ложную информацию.

– Да? И что она сказала?

Ратана наложила ему на лицо три пластыря и еще два на шею.

– Она сказала: «Чанг Май, Чанг Фрай, скажи ему, я хочу получить этот чертов чек, иначе я буду звонить моему чертову адвокату».

Кальвино посмотрел на себя в зеркало.

– Пока тебя не было, звонила твоя мать.

В ее глазах отразилась дикая паника; она тихонько охнула и прикрыла рукой рот, глядя куда-то между Кальвино и Праттом. Она выглядела маленькой, юной, испуганной и растерянной.

– И Пратт сказал ей, что ты – лучше всех.

– Я думаю, проблем не будет, – сказал ей полковник по-тайски.

Ратана отошла в свою нишу и взяла трубку телефона.

– Ты замечательно выглядишь, Винсент, – произнес Пратт со своим самым лучшим американским акцентом.

– Ладно, предположим, Чанчай занимается наркотиками, проститутками и акулами-ростовщиками, и никогда не встречал фаранга, который ему не нравится. А Чет и его друзья на высоких каблуках носили с собой снимок нас с Беном в «Африканской Королеве», потому что мы знаменитости и они хотели взять у меня автограф. Так кто пришил Бена? – От «Меконга» лицо Кальвино раскраснелось; на нем появилась широкая, уверенная ухмылка до ушей.

Пратт расстегнул карман своей рубахи, достал конверт и толкнул его сквозь шеренгу антибиотиков на столе Кальвино.

– Его имя внутри, Винс.

Кальвино подумал, что это какой-то подвох. Он побарабанил пальцами, глядя на свои красные, разбитые костяшки. Пратт сидел напротив с лицом игрока в покер. В конце концов Винсент надорвал конверт и достал листок бумаги с дюжиной имен фарангов. Глядя на список, он сразу же узнал несколько имен иностранных корреспондентов и экспатов – менеджеров среднего звена иностранных компаний в Бангкоке.

– И что? – спросил он, поднимая глаза.

– Может быть, тебе следует еще выпить? – предложил Пратт.

– Я думал, ты не одобряешь выпивку в дневное время.

Кальвино провел пальцем по списку сверху вниз, потом снова вверх. Он разговаривал с несколькими из этих людей в связи с делом Джеффа Логана. Пратт не был глупцом; он знал, что этот список лишит друга части уверенности.

– Бен Хоудли создал инвестиционный клуб. Нелегальный инвестиционный клуб, без лицензии, без руководства, без разрешения…

– И это члены клуба, – сказал Винсент, снова просматривая список, и выпил еще «Меконга».

– Все вместе они отдали Бену два миллиона батов. Его задачей было удвоить, утроить их деньги, вкладывая их в Таиландскую фондовую биржу.

– Ты шутишь? – спросил Кальвино.

Пратт только улыбнулся.

– Даже Чанчай играет на фондовой бирже.

Винсент думал в том же направлении. Таиландская биржа ценных бумаг совмещала азарт гоночного трека с риском схемы пирамиды Гонконга. В течение нескольких лет крупные игроки со всей Азии превратили ее в Атлантик-сити Юго-Востока, вкладывая деньги в акции таких компаний, как «Стар Блок», «Сиам-цемент», «Бангкок пост», «Бангкок банк» и «Нава».

– Бен вышел на рынок при индексе одна тысяча пятьдесят, – сказал Пратт.

– И ушел, когда индекс упал до пятисот, – догадался Кальвино.

– Пятисот тридцати трех, если точно. Он уменьшил сбережения всей жизни своих инвесторов в два раза. Людей убивали за гораздо меньшее, Винсент.

Кальвино вынужден был признать возможность того, что один или несколько из этих фарангов могли заказать убийство Бена – или сами его убить. Это также объяснило бы, почему у убийцы в темных дизайнерских очках была их с Беном фотография в «Африканской Королеве». Только, может быть, это объясняет слишком многое, подумал он. Это не объясняет, почему полицейские получили признание девятнадцатилетнего токсикомана.

Пратт выглядел довольным и спокойным, он откинулся на спинку стула. На его лице опять появилась широкая улыбка. Тайцы терпеть не могли тот международный резонанс, который получало убийство фаранга в Таиланде. Это было плохо для имиджа страны, и туристы начинали думать, что безопаснее еще раз съездить в Диснейленд. Вы не увидите, как Минни Маус выделывает свои трюки в уголке на темной лестнице бара «Патпонг», но зато не вернетесь домой в гробу.

– Ты слишком часто смотрел пиратскую копию фильма «Убийство в «Восточном экспрессе», – сказал Кальвино.

– Разве сотрудники иностранных газет в Бангкоке не могут стать убийцами? – спросил полковник, глядя прямо ему в глаза.

– Только если это даст им доступ к следующему материалу, – ответил Винсент. – Но убить Бена Хоудли за то, что он просадил их деньги на бирже? Этого не может быть. Если бы люди начали убивать за потери на бирже, массовые расстрелы в Камбодже показались бы мелким происшествием на охоте.

Пратт встал со стула, наклонился и взял фотографию дочери Кальвино, Мелоди.

– Давай заключим небольшое пари? Если убийство кхана Бена не имеет отношения к этому подпольному инвестиционному клубу, я внесу пожертвование в пять тысяч батов в любую благотворительную организацию по твоему выбору. Но если я прав, ты сделаешь пожертвование в десять тысяч в благотворительный фонд по моему выбору.

– Фонд в Клонг Той, – тотчас же отозвался Кальвино. – Ребята из Исана питают к нему слабость. – Он поднял одну бровь и поставил фотографию Мелоди обратно на бюро.

В Бангкоке существовал низший класс обитателей трущоб родом из Исана. Некоторые из них работали на стройках и жили в наскоро сколоченных хижинах, усеявших стройплощадки. Другие жили в Клонг Той, где продавали свой труд поденно или, в случаях с красивыми девушками, на одну ночь. Многие из этих ребят превращались в токсикоманов, пытаясь заглушить боль. Фонд давал им шанс поступить в школу. Кальвино вспомнил о Кико: она работала волонтером в этом фонде. Что бы она подумала о пари в деле об убийстве, которое обогатит Фонд?

Он посмотрел на список инвесторов. Было что-то такое в воздухе Бангкока, что провоцировало всех заключать пари. Пари на скачках, на фондовой бирже, при игре в карты и пари на женщин. Пари заключали в дорожных пробках через мобильные телефоны, пари заключали на все. Почему бы не заключить пари на исход расследования убийства, подумал Кальвино. В начале этого дня его чуть не убили из-за лотерейного билета. Пратт был полностью уверен в себе. И все же Винсент не клюнул на теорию о двенадцати индейцах, раскрасивших лица боевой раскраской и державших военный совет с девятнадцатилетним токсикоманом из провинции.

– Можешь послать свои деньги в Фонд, – сказал он. – Скажи им, что их им заработал Вини.

– Ты еще не выиграл.

Вскоре после ухода Пратта Ратана принесла послание от Тик с номером телефона в баре «Принц Йоркский». Кальвино позвонил в бар, и через несколько секунд она уже говорила с ним, рыдая. Она передумала и решила, что пойдет вместе с ним в бар «Африканская Королева». Он положил трубку и снова поднял ее. На этот раз позвонил Кико.

– Говорит Винсент Кальвино.

Тон его был сухим, почти официальным, словно они не знакомы. Он иногда это делал, чтобы вывести ее из равновесия. Но сегодня это было не так. Замечание пьяницы на Вашингтон-сквер насчет того, что он спит с японкой, вызвало у него тревогу, не повредят ли их контакты ее репутации. Респектабельность стояла на первом месте в Бангкоке, где очень многие не притворялись респектабельными и не претендовали на это. Если ты хочешь собирать чистые деньги на тайскую благотворительность, респектабельность – обязательное условие.

– Винс, – сказала она. – Я ждала твоего звонка.

– Нам нужно поговорить. Тебе удобно поужинать со мной завтра вечером?

На другом конце провода воцарилось долгое молчание.

– Почему не сегодня? – спросила Кико и после паузы добавила: – После девяти?

Кальвино посмотрел на список из двенадцати имен.

– Не могу. У меня свидание в «Патпонге».

Он знал, что это слово значит для нее и для большинства таких женщин, как она. «Патпонг» был окном в темный континент секса; это было место, куда шли мужчины, чтобы преступить все табу и исчезнуть на темной стороне на ночь, на неделю, иногда навсегда.

– Тогда завтра вечером, – сказала Кико, стараясь голосом не выдать своих чувств.

– Скажем, около восьми часов в «Лемонграсс». – Его мучили угрызения совести за то, что он ей отказал. Ее голос стал тоньше, словно она погрузилась туда, куда убегала прятаться.

– На Сой двадцать четыре, – сказала она.

– Ты когда-нибудь вкладывала деньги в фондовую биржу? – спросил Винсент. Он пытался говорить веселым, дружеским тоном. – Заметь, я не произнес слова «инвестировала».

Кико рассмеялась.

– Я заметила. Нет, но когда-то я вложила часть своего времени в отношения с биржевым брокером. Он считал себя «быком».

– А ты узнала, что он – «медведь»?[14]

– Заметь, я не произнесла слова «инвестировала».

Кальвино заметил. Через несколько мгновений он надел свой измятый пиджак с пятнами от травы на локтях, втянул живот, посмотрел на себя в зеркало и скорчил гримасу. На выходе остановился у стола Ратаны. Она сосредоточила все свое внимание на Гражданском и коммерческом кодексе.

– Увидимся завтра утром, – сказал Винсент.

Ратана подняла глаза, потерла их и потянулась, расправив плечи и приподняв груди.

– Она вас любит. Вы это понимаете?

Слово «любовь» встревожило его; это было все равно что проснуться и обнаружить на себе татуировку в интимных местах, сделанную в соответствии с чужими представлениями о надежде, доверии и жизни. Такая татуировка никогда не сходит и заставляет почувствовать себя запертым в теле другого человека. Винсент пытался придумать шутку, быстрый ответ, но обнаружил, что в голове у него пусто. Он резко повернулся и вышел.

Глава 8

«Африканская королева»

Было больше половины пятого, и та часть Патпонга, которая является улицей Силом, представляла собой море черноволосых, кареглазых офисных клерков, хлынувших на тротуары подобно приливной волне. Такси Кальвино и Тик остановилось за шеренгой тук-туков. Винсент заплатил шоферу и вышел. Он подождал, пока Тик поднялась с сиденья в своем узком коротком платье. Она схватила его за руку; ее глаза шарили по улице, а сама девица оцепенела от ужаса. Тот же полный страха взгляд, который он видел утром на Вашингтон-сквер, стер с ее лица улыбку. Она была уверенной и общительной, когда села в такси – и до этой минуты. Это был не тот самый момент истины, но он был моментом истины для нее.

– Если хочешь вернуться, скажи мне сейчас. – Кальвино жестом попросил шофера такси задержаться на минуту, пока не решит, останутся они или уедут. Шофер улыбнулся. Ему и прежде случалось наблюдать такие сцены между фарангом и работающей инь.

Тик прикусила нижнюю губу, опустила взгляд на свои туфли. Потом покачала головой и глубоко вздохнула.

– Не могу вернуйся. Я сказать вам по телефону, что ехай с вами. Что помоги вам. Я не лгу.

– Тайская девушка никогда не лжет, – сказал Кальвино, когда она подняла голову, чтобы видеть его лицо.

– Вы не верить Тик? – У нее был такой вид, будто она получила пощечину.

Она пошла на большой риск, подумал Винсент.

– Ладно, я тебе верю. Ты хочешь пойти в «Африканскую Королеву» или вернуться на Вашингтон-сквер?

– Мы иди в «Африканскую Королеву». Я сказать подруге, что мы идти с ней повидайся. Если я не идти, это мне плохо. Она думай, что я лгу. Тик не лжет.

Патпонг, даже при ярком свете дня, был ее самым страшным кошмаром. Кальвино взял ее руку и сжал ее.

– Без проблем, – сказал он, махнул рукой и отослал такси.

Патпонг все еще был улицей Патпонг в это время суток. Возможно, не такой, как любая другая в этом районе, но тем не менее улицей с обычной неразберихой мотоциклов, фургонов и легковых автомобилей. В дневное время неоновые вывески баров и магазинов казались тусклыми, жалкими и безжизненными, их тонкие стеклянные трубки и провода были выставлены наружу и образовывали скрученные, гротескные фигуры.

За час до темноты Патпонг казался Кальвино изнанкой декораций на съемочной площадке кино: лишние актеры высыпали на улицу, прогуливались по двое и по трое, занятые повседневными разговорами, и не интересовались тем, что происходит вокруг них. Сутенеры и зазывалы сидели, отдыхая, как ассистенты, ожидающие распоряжений режиссера. Звезды без грима и реплик были просто обычными инь, пришедшими на работу. Шагая по улице Патпонг, Кальвино чувствовал себя так, будто он вошел через заднюю дверь, ведущую в гримерные звезд. Публика еще не появилась. Представление начнется только около семи часов вечера, когда мужчины стекаются сюда в поисках выпивки после работы.

Перед черно-белым фасадом «Африканской Королевы» они увидели двух подростков в рваных, засаленных рубахах, дырявых штанах и стоптанных пластиковых сандалиях. Третий был одет в ковбойскую рубашку с синим кантом на карманах и с закатанными рукавами над грязными локтями.

Пацаны сидели на земле, привалившись к стене. Похоже, они были под кайфом. Кальвино за пару шагов почувствовал запах растворителя. Он узнал Вичая по его ковбойской рубахе и кроссовкам «Рибок». Парень избегал взглядом Винсента, который стоял над ним, держа за руку Тик.

– Красивая ковбойская рубашка. Сколько она стоит, Вичай?

Мальчишка умел бегать быстрее ветра. Кальвино помнил, как гнался за ним по рисовому полю у деревни.

Вичай отмахнулся от вопроса, поднял сердитое, раздраженное лицо, посмотрел на Винсента, нависшего над ним, и спросил:

– У вас проблемы?

– Никаких проблем. Но если тебе интересно, я думаю, ты пускаешь на ветер свой второй шанс, Вичай.

Двое друзей пришли пацану на помощь. На Патпонге гнев вспыхивает быстро, даже в начале вечера. Но Кальвино не удалось запугать. Он опустился на колени и стал смотреть в глаза Вичаю.

– В жизни не бывает третьего шанса, чувак. Так как идут дела? И что тут происходит? Откуда ты берешь деньги на рубашки стоимостью пятьсот батов? Работаешь на «Африканскую Королеву»?

– Я работаю там, где хочу, – ответил он. – А рубашка стоит семьсот батов.

Тик потянула его за руку. Ей хотелось уйти. Кальвино присел на пятки.

– Минуточку, дорогая. Я хочу задать моему другу вопрос насчет Чанчая.

И снова в ее глазах вспыхнул этот мгновенный страх. Кальвино опять повернулся к Вичаю.

– Ты знаешь Чанчая? – Даже токсикоман знал главаря, который правил этой улицей как своей собственной страной.

– Он босс. – Ужасная улыбка сделала худое бледное лицо Вичая похожим на маску смерти, выкопанную из древней гробницы.

– Да, я это слышал. Как-нибудь еще встретимся, ковбой.

* * *

«Африканская Королева» начала свою работу – что в то время потребовало значительных затрат – как тематический бар с африканским мотивом. Обивка под шкуру зебры щедро украшала кабинки, а игрушечные плюшевые львы и обезьяны, выгоревшие и пыльные от времени, заполняли полки вдоль стен. Позади бара стояли два больших, хорошо освещенных аквариума с улитками и маленькими сомиками, сражающимися за крошки еды у дна. Идея заключалась в том, чтобы воспроизвести фантастические тропические джунгли, разбудить инстинкты Тарзана, таящиеся в сердцах мужчин. В то время это казалось блестящей идеей. Но в Бангкоке времена и вкусы изменились вместе с клиентами, которые приезжали в Патпонг. Постепенные перемены, так вода точит камень. В случае с «Африканской Королевой» было слишком дорого менять ее оформление, и постепенно, после того, как бар три раза сменил владельца, он стал выглядеть запущенной забегаловкой, видавшей лучшие дни. Новые хозяева не меняли названия, но едва ли кто-нибудь помнил первоначальный мотив. Как будто сорная трава и лианы времени заглушили память.

В память о старых временах они выбрали столик возле чучела циветты. Тик скользнула на сиденье рядом с Кальвино. С напряженной сосредоточенностью ребенка она развернула шоколадку и отправила ее в рот. Ему показалось, что он заметил, как ее губы дрожат от удовольствия, когда она сосет шоколадку. Тик достала сигарету «Мальборо», прижала ее к губам и наклонилась вперед, коснувшись кончиком огонька зажигалки Винсента. Ему хотелось отобрать у нее сигарету. Она была похожа на ребенка, который совершает взрослые, разрушительные действия. Потом он вспомнил, где находится, кто она такая и почему они сюда пришли. Бар был почти пуст. После того, как принесли напитки, вошли две девушки, с которыми Тик раньше работала. Одна ее узнала, отделилась от подруги и со смехом подбежала к их столику, шаркая шелковыми китайскими шлепанцами.

– Твой дружок старый, – сказала одна из девушек в узких джинсах и на высоких каблуках.

– Это не мой дружок, и он говорит по-тайски, – ответила Тик.

Двойной ответный удар слегка смутил ее подругу, но она быстро оправилась и начала сплетничать насчет других девушек и о том, сколько она заработала, включая чеки, которые пришли из Дании, Германии и Голландии. Очевидно, она была чудом Европейского Союза, работая от «Африканской Королевы» в Азии.

– Это та самая девушка? – спросил Кальвино, терпеливо ожидая.

– Нет. Другая девушка. Она не пришла. – Тик отвернулась и дала подруге кусочек шоколада.

Странная она девушка, подумал Кальвино, попивая свой «Меконг» с содовой. Он слушал бездумную болтовню о сексе. Две проститутки беседовали о работе: страх СПИДа, мужчины не хотят надевать презервативы, плата в иностранной валюте, золотые ожерелья ценой в один бат, стоимость такси и «за» и «против» разных гостиниц с почасовой оплатой вокруг Вашингтон-сквер. Такие разговоры Винсент уже слышал тысячи раз; на мгновение он отключился, словно смотрел дневную передачу по телевизору. Девушки непредсказуемы, подумал он. На Вашингтон-сквер Тик наотрез отказалась помочь ему с информацией о девушках, работающих в «Африканской Королеве», а несколько часов спустя не только передумала, но и предложила пойти вместе с ним в «Африканскую Королеву». Она вспомнила, что девушка по имени Ной – она носила номер двадцать шесть на своих джи-стрингах, чтобы отличить ее от трех других Ной, работающих в «Африканской Королеве», – однажды спала с Беном Хоудли и, как потом поклялась, с Джеффом Логаном. Она работала в ту ночь, когда погиб Джефф. И, по словам Тик, Ной номер двадцать шесть была куплена на ту ночь. Тик не могла вспомнить кем. Это мог быть Джефф; это мог быть кто-то другой.

В такси Тик казалась настоящей, полной угрызений совести и, что важнее всего, готовой помочь Кальвино, даже если подвергнет себя риску. Он объяснил ей правду жизни. Людей в Бангкоке убивают. Это сделать нетрудно. Она отмахнулась от этой возможности, как любая девятнадцатилетняя девушка, которая инстинктивно знает, что умирают только другие люди.

– Чего ты хочешь от жизни? – спросил он ее тогда.

Тик пожала плечами и развернула очередную шоколадку, бросив обертку на пол.

– Делать деньги.

– А еще?

Она проглотила шоколад, склонила голову набок и прислонилась к окну такси.

– Отложить денег и купить землю.

Она утверждала, что вышла бы замуж за Бена.

– Очень его любить. Правда. У него доброе сердце. Он молодой, он красивый. Но он и мотылек тоже.

Насчет этого она была права. Бен встречался с таким количеством женщин, что невозможно было найти их всех. Это словно открыть бутылку со светлячками и пытаться найти их через час. Ужасная тайна Патпонга состояла в том, что после погружения в него на несколько недель, месяцев или лет с психикой что-то происходит. Потеря невинности означает только то, что мужчина уже не видит женщину; он видит взаимозаменяемые компоненты, и эти части никогда не становятся одним целым снова. Та же неуловимая перемена произошла в работе Кальвино. Одни кошмар сменялся другим. Джефф Логан, лежащий в баре «Доставлен мертвым в Бангкок», мог легко стать Беном Хоудли в морге полицейского госпиталя. Легкий секс и частая насильственная смерть складывались в такой же распад души. Закон Кальвино гласил: там, где секс дешевый, жизнь тоже стоит дешево.

* * *

Тик исчезла в глубине за стойкой бара возле сцены. Она разговаривала со своей подругой, которая небрежно сбросила уличную одежду и натянула джи-стринги. Глядя на себя в зеркало над баром, девушка прикрепила на каждый сосок наклейки в виде золотых звездочек. Трудно было понять из их шепота, о чем они говорят. Кальвино отвел глаза и откинулся на спинку стула, осматривая остальное помещение бара. От его первоначального декора осталось мало. Это был просто еще один подвальный «гоу-гоу-бар»[15] в Патпонге. Мало осталось старых посетителей, подумал Кальвино, но через несколько секунд заметил Бартлета, внештатного журналиста из Новой Зеландии, который забрел сюда один, с ноутбуком в руке. Он помахал Кальвино, заказал пиво у стойки и подошел к его столу. Бартлет был невысоким, пять футов три дюйма, с острым подбородком, маленькими бледными руками и узкими ступнями, словно раньше принадлежавшими ребенку, и с чересчур крупной головой, редеющие волосы на которой были зачесаны назад.

– Забавное ощущение возникает в этом баре. Он всегда заставляет меня думать о том, как одни джунгли могут легко превращаться в другие. Особенно в твоей работе, как я подозреваю. Ты накопал что-нибудь по этому делу Джеффа Логана?

– Множество вопросов.

– Без ответов. Но ведь это Бангкок, не так ли?

– Ты заработал несколько долларов, освещая убийство Джеффа, – заметил Кальвино и оглянулся посмотреть, не видно ли Тик.

– Это называется журналистикой. Люди хотят знать о молодых людях, умирающих от сердечного приступа в Бангкоке. Это ободряет.

– Что угодно, но только не ободряет, – возразил Винсент.

Лоб Бартлета покрылся морщинами.

– Вот здесь ты ошибаешься. Журналист знает свою аудиторию. Боюсь, «ободрение» – правильно выбранное слово. Для аудитории в Америке, Канаде, Англии – назови любую страну…

– Новой Зеландии.

Бартлет выпаливал слова пулеметными очередями, его проницательные голубые глаза смотрели на собеседника. Его вид наводил на мысль, что он имел отношение к первоначальной африканской теме: человек, застрявший после кораблекрушения на острове, с которого ему никогда не выбраться.

Журналист улыбнулся еще веселее.

– Даже маленькая Новая Зеландия хочет, чтобы ее ободрили, убедили, что настоящий плохой старый мир где-то там, далеко, что он полон опасности. Лучше остаться дома со старушкой Шилой, есть пиццу и смотреть телевизор, чем лететь в какую-то чужую страну, населенную людьми, которые только и ждут случая перерезать тебе глотку, когда ты в самом расцвете сил. Редакторы любят такие истории. Если у тебя еще будет что-то подобное, дай мне знать. – Он похлопал по чехлу своего ноутбука.

Бартлет обладал способностью журналиста оценивать реакцию слушателя во время своей речи, переставлять прилагательные и глаголы так, чтобы они соответствовали настроению момента. Его маленькие ступни постукивали по стенке кабинки в такт словам. В Таиланде он нашел страну, где считался мужчиной среднего роста, а вокруг было полно доступных женщин, и большинству из них он мог смотреть у бара прямо в глаза. Конечно, если они снимут высокие каблуки.

– Ты рановато пришел, – произнес Бартлет, учуяв историю. – Красивая девочка эта Тик. Я снял ее… дай вспомнить… полтора года назад. На короткое время. – Лицо его подрагивало вокруг носа и глаз.

Кальвино попытался представить себе Бартлета, раздетого донага, лежащего сверху на Тик. Не так-то легко было это представить.

Журналист погладил циветту, как когда-то Бен Хоудли. Винсент несколько мгновений сидел молча.

– Что случилось с ее ушами?

– Я думал, все уже слышали эту историю, – ответил Бартлет, постукивая каблуками по стенке кабинки.

– Я слушаю, – сказал Кальвино, бросив взгляд на Тик, которая стояла в глубине и разговаривала с подругой.

– Ты слушаешь?

– Я слушаю.

– В прежние времена хозяин «Африканской Королевы» держал в клетке за баром восьмифутового питона. Он купил его у тайской стриптизерши, которая использовала Монти в своем выступлении. Эта змея даже значилась в афише. Ной и Монти исполняли знаменитый любовный танец. Ничего особенного. Змея висела у нее на шее. Девица медленно раздевалась и танцевала по сцене. Он был совсем ручной, правда. В конце концов она вышла замуж за парня из Южной Африки. Поскольку Ной уезжала из страны и уходила от дел, она продала Монти бару «Африканская Королева». Тайцы весьма практичные люди. Хозяин решил, что не будет даром кормить питона и что тому придется работать, как всем остальным. После двух часов ночи, когда бар закрывался, Монти выпускали на свободу в здании. Он был крупной змеей, и «Африканская Королева» стала единственным баром в этом районе, у которого не было проблем с крысами. Но крысы умные, и вскоре они перестали здесь появляться. Монти был голоден – и сделал то единственное, что могла придумать изголодавшаяся змея. Он отправился искать новую территорию. Если крысы не идут к нему, он пойдет к крысам. Поэтому однажды утром питон исчез. Примерно через неделю в задней части верхнего бара через три дома от «Африканской Королевы» несколько проституток сидели перед зеркалом на туалетном столике и делали макияж. Питон свалился с потолка и приземлился на голову одной из инь. Та обезумела от ужаса, воплями подняла весь дом и упала в обморок. Во время всеобщего замешательства Монти исчез. Бар «Африканская Королева» так и не получил питона обратно. Иногда появляются слухи, что Монти кто-то видел; впрочем, большинство слухов рождается после приема таблеток и наркотиков. Знаешь, галлюцинации.

Бартлет поднял глаза к потолку.

– А уши циветты?

– Ах да, бедная циветта… После того, как питон уполз, крысы вернулись в бар и отгрызли уши циветты. Конечно, тайцы верят, что крысы сделали это в отместку. Что-то вроде предупреждения на крысином языке не покупать нового питона. Крысиное вымогательство, если хочешь. Я лично думаю, крысы будут грызть что угодно.

Рассказ о циветте закончился. Кальвино прикончил свою выпивку и заказал еще.

– Кто тебе рассказал эту историю?

– Червь.

– Кто такой Червь?

– Бен Хоудли. Это его школьное прозвище.

– Откуда оно?

– Кто знает, откуда берутся прозвища?

Винсент вспомнил компьютерный файл Бена под названием «Червь», а в другом файле имя Бартлета стояло в списке людей, которые инвестировали деньги в биржу через Хоудли. Интересно, не затаил ли Бартлет обиду на Бена, обвиняя его в своих потерях?

– У тебя есть теория, кто мог его убить?

Бартлет улыбнулся, лицо его дернулось.

– Кому это надо знать?

– Мне надо знать.

– А, я понял. У тебя появилась еще работа. Интересно, наняла бы тебя моя мать, если бы я погиб в Бангкоке?

– Я слышал, он проиграл много денег, принадлежавших другим людям.

Лицо Бартлета смягчилось.

– Он проиграл довольно крупную сумму моих денег. Но даже в Бангкоке фаранги обычно не убивают другого фаранга из-за финансовых потерь. И уж, конечно, не пулей в затылок. Это стиль казни. Китайско-тайский стиль, если хочешь знать мое мнение. Хотя токсикоман мог это сделать. Во всяком случае, это было нечто вроде шока. Я имею в виду Бена.

Кальвино увидел, как вошел таец в дорогих туфлях, черной шелковой сорочке и белых брюках в сопровождении пары телохранителей.

– Вот мой интервьюируемый, на тридцать минут опоздал, – сказал Бартлет и встал из-за стола.

Кальвино узнал это лицо по фотографиям в газетах. Это был Чанчай. Хозяин «Африканской Королевы» поклонился и сделал вай[16]. Другие служащие – их лица превратились в маску страха, такое же выражение он помнил на лице Тик – тоже сделали вай и растворились в тени. Будто босс мафии вошел в ресторан в Маленькой Италии, распространяя вокруг себя ужас своей кривой ухмылкой.

– Мне надо идти, – сказал Бартлет. – Надеюсь, ты найдешь убийцу Бена.

– Представь меня.

– Ну, э…

Винсент уже встал из-за стола и протянул руку.

– Меня зовут Кальвино. Мы говорили о змеях в Патпонге до вашего прихода.

Чанчай пристально посмотрел на сыщика, потом расплылся в улыбке. Он был мусульманин с юга, наследник культуры насилия, мести и ненависти. Подростком он занимался контрабандой: поставлял электронику в Таиланд и наркотики в Малайзию. Его мать продали в бордель, когда ей было двенадцать лет. Чанчай не знал, кто его отец, случайный клиент борделя, но у него были малайские черты лица. Сначала Чанчай занимался в Бангкоке кикбоксингом. Он не получил образования, но знал жизнь улиц, быстро соображал и играл жестко. Говорили, что он убил девять человек. Его одолевало основное стремление отверженных и нищих: постоянная жажда власти, уважения и признании. Его, сына проститутки, всю жизнь считали ничтожеством. Ему приходилось кое-что доказывать; приходилось создавать семью из ничего. В Патпонге с Чанчаем считались, важные люди замечали и боялись его, уважали его, оказывали ему почести.

– Мистер Кальвино – частный детектив, – сообщил Бартлет.

Мафиозо ухмыльнулся, положил свой мобильный телефон и нагнулся вперед, две цепочки по пять батов каждая мягко закачались на его шее. Он крикнул хозяину, чтобы тот прислал Винсенту еще одну порцию спиртного. Затем протянул руку, и Кальвино пожал ее. У Чанчая было крепкое рукопожатие; этот человек не отпускал схваченное.

– Выпивка за счет заведения.

Бартлет, Чанчай и двое охранников быстро вышли. Кальвино посмотрел на опустевший бар и побрел в задние помещения. Тик исчезла из дверного проема. Он прошел сквозь китайскую занавеску из бусин в коридор. Налево был указатель к туалетам, а направо – лестница, ведущая наверх. Сверху доносилась музыка – где-то вдалеке играли «Позвони в мою дверь». Кальвино поднялся по лестнице и нашел ряд маленьких комнат, где девушки принимали клиентов за определенную плату. Голая электрическая лампочка свисала с потолка и светила всегда тускло. Вдоль стенки стояли книжные шкафы, уставленные туфлями на высоких каблуках, маленькие столики были завалены всякой дребеденью – газетами, ручками, чашками, мертвыми растениями, – а в воздухе висел сильный запах духов и затхлого сигаретного дыма.

– Тик! – позвал Кальвино.

Ответа не было. Он позвал ее еще несколько раз, шагая по коридору направо.

– Сюда! – раздался ее голос. – Моя подруга, она говорить с тобой сейчас. Она тебе все рассказать. – Тик появилась в дверях одной из личных комнат. Идиотские слова все той же песенки неслись из комнаты у нее за спиной.

– Что ты здесь делаешь?

– Что? – Она не расслышала его из-за музыки.

Винсент придвинулся ближе и крикнул:

– Зачем ты пошла наверх?

– Ты все разговаривай со свой друг. Мне очень скучно.

Голос ее звучал немного сердито. Инь терпеть не могли долгие беседы фарангов с быстрыми, рублеными английскими фразами, которых они не понимали и которые не имели к ним никакого отношения. Ей было совершенно все равно, что крысы обгрызли уши чучела циветты.

Кальвино уловил внезапно изменившееся выражение ее лица. Тик сжала губы, прищурила глаза, глядя прямо сквозь Кальвино.

– Мае! – вскрикнула она, пятясь.

Винсент наполовину обернулся, блокируя удар большого ножа, занесенного над ним, который едва не проткнул ему спину. Катои прижал его к стене и сунул руку в его пиджак, нащупывая револьвер. Он помнил, подумал Кальвино. Катои плюнул ему в лицо и попытался укусить. Его зубы вонзились в плечо Винсента, и тот закричал от боли. «Сволочь», – произнес он, когда Кальвино сильно врезал ему по спине между лопаток. Ноздри катои раздувались, глаза стали бешеными от ненависти.

– Разве я звонил в твою дверь, дорогой?

Его локоть врезался в челюсть Кальвино сбоку апперкотом, как в карате. Удар был такой силы, что сбил сыщика с ног. Он свалился на пару столиков и на книжный шкаф. Туфли на высоких каблуках, лак для волос, растворитель краски, накладные ногти, тряпки, старые газеты, пилочки для ногтей – крысиное гнездо из старья рассыпалось по полу, разбиваясь и разлетаясь на куски. Винсент вскочил с пола, стараясь восстановить равновесие. Катои не обратил на него внимания, и Кальвино проследил за его взглядом: он смотрел на револьвер, который выпал и отлетел в сторону. «Дерьмо», – пробормотал он. Катои нырнул за оружием, но Тик выбежала вперед и ногой оттолкнула револьвер прочь от нападавашего, который швырнул в нее баллончик лака для волос. Тик убежала в коридор.

– Ты сука, стерва! Я тебя тоже убью! – крикнул катои.

Хлопнула дверь. Кальвино услышал, как щелкнул замок. Тик в безопасности, подумал он.

– Давно не виделись, – произнес Винсент, когда катои снова обернулся, поднял свой нож и бросился на него. – Где ты научился этому приему карате? Неплохо. Может, расскажешь мне, кто меня подставил сегодня утром? – Он протянул руку и схватил первый острый предмет, попавшийся ему. Это была шариковая ручка «Хай-супер». – Давай поговорим, пока никто не пострадал. Ладно? – Он сжал в ладони ручку и поднялся, медленно пятясь.

Катои сделал выпад, вложив все силы в удар. Он промахнулся и, почти озверев, поднял нож над головой и нанес удар сверху вниз. Его губная помада размазалась, он продолжал наступать с решимостью фанатика. Лицо его было обезображено по́том и синяками. Он облизнул губы и поманил Кальвино к себе.

– Мы могли бы стать друзьями, – сказал Винсент, пригнулся и попятился назад. При сильном свете голой лампочки он видел шрам в виде полумесяца под правым глазом катои.

– Я убью тебя, – ответил тот, перекладывая нож из одной руки в другую.

– Полагаю, дружба исключается, – произнес Кальвино.

Тут он споткнулся, его нога зацепилась за один из столиков, которые он только что опрокинул. Когда Винсент упал, освещенный сиянием яркой лампочки, катои бросился вперед, целясь ему в грудь. Сыщик отбил нож бутылкой антисептика, которая разлетелась в его руке. Пока неприятель в замешательстве выпрямлялся, отбрасывая гротескную, горбатую тень на стену, он обеими руками вонзил шариковую ручку ему в глаз. Ему показалось, что он воткнул свечку в праздничный торт через неделю после дня рождения. Три дюйма твердого пластика проникли в глаз и прошли сквозь ткани, кровеносные сосуды прямо в мозг. «Позвони в мою дверь» эхом разносилась в тишине, заглушив вопль раненого. В какое-то ужасное мгновение катои содрогнулся, из дыры на его лице хлынула желтоватая жидкость, смешанная с кровью, которая быстро пропитала пол.

Кальвино пополз вперед по мусору на полу – руки его были мокрыми от крови – и нашел свой револьвер под пластиковым пакетом. Он отбросил пакет, рассыпав крысиный яд по кровавому месиву. Почти сработало, подумал Винсент. Идеальная ловушка. Он перевернул катои на спину, пощупал пульс и, не обнаружив его, пошел к комнате, в которой заперлась Тик. Почему она оттолкнула револьвер ногой? Он должен был погибнуть. Винсент позвал ее, но не получил ответа. Попробовал открыть дверь, дергая ручку, потом стал стучать.

– Тик, впусти меня. Всё в порядке. Ты можешь выйти. – Он приложил ухо к двери. – Никто тебя не обидит.

Ответа не было. Кальвино глубоко вздохнул, отступил на шаг и высадил дверь плечом. Потирая плечо, вошел в маленькую темную комнатку и включил свет. У одной стены стояли односпальная кровать и ночной столик с несколькими порножурналами, но Тик не было. В дальнем углу было настежь открыто прежде забитое досками окно. Тик сбежала, как бангкокский шофер такси, устроивший аварию. Кальвино вернулся в коридор, втащил мертвого катои в комнату и положил труп на кровать, затем выключил свет, закрыл дверь и спустился по лестнице к маленькой деревянной дверце внизу. Открыл щеколду и вошел в коридор на первом этаже. Из туалета вышел клиент.

– Парень, от тебя так и несет перегаром, – сказал фаранг лет тридцати с длинными, спутанными рыжими волосами и зелеными глазами.

Одежду Кальвино пропитал запах антисептика из разбитой бутылки. Пятнышки крови на его сорочке были еще мокрыми и свежими. Винсент застегнул пиджак, прошел мимо фаранга и сквозь китайские занавески из бусин вышел в бар, где сидела примерно дюжина посетителей. Выйдя из «Африканской Королевы», он заметил Вичая в ковбойской рубашке и кроссовках «Рибок».

– Давай поговорим, – сказал Кальвино.

Вичай, который стоял рядом со стойкой видеофильмов, бросился бежать сквозь толпу туристов, покупающих сувениры у ларьков. Винсент погнался за ним, но дорогу ему преградили полдюжины зазывал и сутенеров со сжатыми кулаками. Угроза сработала, и Кальвино резко остановился. Если бы он сделал еще хоть шаг, они бы напали на него, как стая волков, с кулаками, бритвами, ножами и обрезками труб. Закон Кальвино насчет уличных драк с тайцами в Патпонге гласил: не связывайся. Он в последний раз увидел Вичая, бегущего через ресторан «Цилиндр», задний ход из которого вел в лабиринт улочек и переулков.

Винсент повернулся и пошел прочь. Миновав магазин «Книготорговец», он свернул вправо с главной улицы. На стеклянной двери книжного магазина висела реклама шариковых ручек «Хай-супер»: соблазнительная женщина в бикини держала пальцами эту ручку и улыбалась.

Глава 9

Киллер за 28 долларов

Кальвино провел все утро на Вашингтон-сквер, ожидая Тик. Она так и не появилась в «Принце Йоркском», и никто из девушек в других барах ее не видел. Он дважды звонил в свой офис. В промежутке между звонками купил большую бутылку пива «Клостер» и выпил ее вместе с Толстым Ларри и Горьким Джоном.

– Что за странный запах? – спросил последний, принюхиваясь и подмигивая Толстому Ларри.

Сильный запах антисептика невозможно было удалить. Миссис Джэмтонг, служанка Кальвино, тоже жаловалась на странный запах его одежды, унося из ванной комнаты бельевую корзину.

– Это новый лосьон после бритья, – объяснил Винсент, наливая пиво в стакан Горького Джона.

– Черт, как он называется? – спросил Толстый Ларри.

– Карате, – ответил Кальвино, выливая остатки пива из бутылки в стакан Толстого Ларри.

Когда он второй раз позвонил в офис, Ратана дала ему прослушать сообщение от Пратта. Криминалисты нашли потрепанную, выцветшую визитную карточку некоей Даенг, торгующей антиквариатом, в потайном отделении бумажника Бена Хоудли. В этом же отделении лежали две аккуратно сложенные стодолларовые купюры. Пратт ходил в магазин Даенг. Она отвела ему двадцать минут; но в конце концов он отнял у нее целый час времени. Полковник вышел от нее, говоря себе, что нет улик, связывающих ее со смертью Бена. Но это мнение не помешало ему передать новые сведения Кальвино.

– Даенг когда-то была миа ной – младшей женой, – сказал он безразличным тоном. – Она продает антиквариат состоятельным клиентам.

Положив трубку, Винсент посмотрел на адрес, который дал ему Пратт, и улыбнулся. Даенг жила на Сой 41, Сукхумвит-роуд; эта «сой» носила прозвище «Сой Миа Ной» – улица младших жен. Он расплатился по счету в баре и оплатил стопку счетов, которые накопили Толстый Ларри и Горький Джон к часу дня.

– Если услышите что-нибудь или ваши дамы услышат, что Тик появилась в «Принце Йоркском», позвоните в мой офис, – сказал Кальвино и перед уходом оставил на столе свежую бутылку «Клостера».

– Я скажу об этом Люси, – сказал Горький Джон. – Она знакома с многими из этих шлюх. Они хорошо знают о делах друг друга, ты не поверишь.

Винсент пошел к выходу.

Толстый Ларри крикнул ему вслед:

– Где можно купить этот лосьон «Карате»?

Кальвино улыбнулся.

– Точно не скажу. Я получил свой в подарок в баре «Африканская Королева».

* * *

В послеполуденную жару Винсент беспокойно ежился на заднем сиденье такси. Кондиционер не работал, и он опустил стекло. Запахи и шум дорожного движения наполнили автомобиль. При каждом его движении тело отзывалось болью после ударов катои, который был не только сильнее, но и в лучшей форме, чем Кальвино. Солнце висело над головой, и пожилые китаянки в слаксах и хлопчатобумажных рубахах мрачно шли шаркающей походкой под зонтиками. Он смотрел на них невидящими глазами, как обычно смотрел в нью-йоркском метро. Винсент полностью погрузился в свои размышления, когда такси сбавило ход у светофора возле склада лесоматериалов. Он должен был быть мертвым.

Сыщик медленно проигрывал в памяти изображение Тик, подбегающей и отшвыривающей оружие ногой от руки катои. Он нажал стоп-кадр этого момента в своей памяти. Катои размазал его по стенке, избил до полусмерти, швырнул на подпрыгивающие, бьющиеся бутылки и банки в коридоре. Винсент вспомнил закрытые двери личных комнат, голую электрическую лампочку и профессионального киллера, которого послали его прикончить.

Через час после того, как Кальвино выбежал из «Африканской Королевы» и не догнал Вичая на Стрипе, Пратт прибыл с двумя полицейскими, чтобы забрать тело, но мертвый катои исчез без следа. Патпонг не входил в территорию Пратта, и он рисковал, когда совал свой нос в чужой район. Полковник не нашел ничего, что соответствовало бы описанию Кальвино: ни шариков с крысиным ядом, ни осколков стекла, ни крови, ни выбитого окна в комнате, ни тела, которое прежде было человеком, с воткнутой в правый глаз шариковой ручкой. Никто из служащих «Африканской Королевы» не слышал и не видел ничего необычного. Никто не помнил, что туда приходил Чанчай, а потом ушел вместе с Бартлетом. Разве наверху была драка и пострадал человек по имени Мае? Никто из опрошенных Праттом и его людьми ничего не знал.

Такси Кальвино проехало мимо расположенных террасами домов-магазинов: белых, трехэтажных, с причудливыми закругленными балконами на двух верхних этажах, которые походили на свадебный торт, в который сбоку вставили зубной протез шутки ради. Китайцы переехали на внешний край трущоб Клонг Той. Кико взяла его с собой посмотреть на строительство за полгода до того. Она показала на дома-магазины и сказала:

– Они уничтожат эту общину. А что потом? – Ответа она не знала.

Винсент вышел у деревянного здания Фонда Дуанг Пратип, которое годами медленно погружалось в грязь, взобрался по деревянным ступенькам и нашел офис Кико.

– Кико в общине, – сообщили ему.

Никто не называл словом «трущобы» город хижин, где жили 50 000 человек. Всегда говорили «община».

– Мне очень важно ее увидеть. Меня зовут Винсент Кальвино.

Лицо тайки осветилось теплой улыбкой.

– Вы помогать Леку! Она нам о вас говорить. Она говорить, что вы очень хороший человек. И у вас доброе сердце.

Винсента передернуло, потому что он почувствовал себя виноватым. Он пришел не для того, чтобы помочь Леку, а чтобы найти Вичая, так как заподозрил, что Вичай, в дорогой новой одежде, был поставлен возле «Африканской Королевы» специально.

Худой таец, которому на вид было лет семнадцать, а на деле – на десять лет больше, предложил позаботиться о Кальвино. Его звали Хум, он был из Сисакета, отрастил на подбородке чахлую бородку и имел надо ртом светло-коричневую родинку. Когда он улыбался, родинка растягивалась и приобретала новую форму. Винсент помнил Хума по тем дням, когда занимался кражей Вичая. Таец предложил проводить Кальвино в общину – это был не тот район, где посторонние без сопровождающего и явившиеся без приглашения, а особенно фаранги, могли ходить и глазеть на витрины. Клонг Той был местом, где за двадцать восемь долларов можно было купить киллера и бензин для мотоцикла, которым он собьет жертву. Кико ушла в общину во время ленча и не вернулась.

Они пересекли дорогу у Фонда, прошли еще несколько шагов, и Кальвино оказался в трущобах. Голый младенец перебежал узкий деревянный тротуар, заставив Винсента резко остановиться. Крохотный безволосый мальчик толкнул сыщика и сморщил носик, из которого капали сопли.

– Он не видеть фаранга, – объяснил Хум.

По обычаю горных племен к толстому животику младенца была привязана веревка с кусочком дерева в виде черного тонкого фаллоса. При каждом вдохе и выдохе мальчика, который застыл от изумления или страха, глядя снизу вверх на Кальвино, фаллос поднимался и опускался на его маленьком пенисе. Он повернулся и, хихикая, убежал в хижину.

Хум знал имя мальчика и его семью. Он не смотрел прямо на Кальвино, когда говорил. Он уставился в землю, держа руки в карманах. Он помнил, как Винсент приходил искать Вичая и его семью, и не удивился, что он вернулся.

– Вы искать Вичая? – спросил он, безвольно опустив руки вдоль туловища.

Кальвино удивил этот вопрос. Люди в трущобах редко давали какие-то сведения посторонним.

– Ты его видел?

Хум пожал плечами, улыбаясь своим ступням.

– Я думаю, может, он опять сделал ту же плохую вещь. Я не знаю.

Хум, двадцати семи лет, был женат, у него имелась маленькая дочка. Кальвино помнил это о нем с того последнего раза. Он шел на шаг позади Хума по узкому тротуару в лабиринте хижин. Дети толпились на углах, в дверных проемах и у столов перед грязными мисками и тарелками.

– Вичай уже не работает в Фонде? – спросил Кальвино.

– Он ушел. – Никакого объяснения или причины после этого простого заявления.

Группки детей, все младше пяти лет, бегали, болтали, смеялись, перебегали с одной стороны тротуара на другую и свешивались из окон. Мужчины перешли в новую секцию с бетонным тротуаром между хижинами.

– На кого он сейчас работает?

– Я с ним об этом не говорить, – таец прибавил шагу.

– Тебе не надо с ним говорить, Хум. Что об этом говорят в общине? Как Вичай может покупать кроссовки «Рибок» и дорогие ковбойские рубашки?

Полдюжины девочек сидели на корточках на бетоне и играли в карты, делая ставки монетами в один бат. Кальвино бросил на них взгляд.

– Вичай не выиграл эти деньги в карты.

Это заставило Хума рассмеяться, и его смех смешался с далеким смехом детей, эхом отражавшимся от гофрированных стенок хижин. Старики неподвижно сидели или лежали, свернувшись, на боку, страдая от неумолимой жары, и смотрели телевизор.

– Ты знаешь мою теорию, Хум?

Тот в первый раз посмотрел прямо на Кальвино и покачал головой.

– Может, Кико уже вернулась.

Винсент не обратил внимания на это приглашение вернуться обратно в Фонд.

– Я думаю, Вичай работает на джао по. Ему платит Чанчай, и поэтому он может нюхать растворитель и еще носить красивую одежду. Так Вичай представляет себе рай на земле.

Хум быстро отвел взгляд, сделал два шага вперед и нагнулся к дверному проему лачуги, расположенной на перекрестке.

– Видела Кико? – спросил он на языке Исана, глядя на девушку, которая разрезала материю.

Тонкой рукой она смахнула капли пота со лба. Ножницы нервно щелкали в воздухе, как челюсти. Девушка заморгала и медленно покачала головой, возвращая ножницы на то место, где остановилась. Два грубых окна выходили на перекресток. Маленький настольный вентилятор с пластиковыми лопастями жужжал в углу. Девочки-подростки работали в «потогонной мастерской» – шили одежду. Одна резала ткань, другие сидели за ножными швейными машинками, еще несколько стояли и гладили. Работа прекратилась; девочки перешептывались, украдкой поглядывая на Кальвино. Потом девушка за швейной машинкой заговорила с Хумом. Она видела Кико минут тридцать назад. Кальвино не понял большую часть их разговора на лаосском языке.

– Она вернулась в Фонд? – спросил он.

Хум выглядел смущенным.

– Нет, она здесь, недалеко. Мы сейчас пойдем.

«Недалеко» оказалось гораздо дальше, чем полагал Винсент.

Каждый четвертый дом представлял собой продуктовую лавочку или прилавок с едой. Полки были подвешены к окнам снаружи. В плошках были выставлены сырая свинина, куриные потроха, крутые яйца, длинная плоская белая лапша и зеленые овощи. Мухи кружились над едой, садились на мясо. Ветерок со стороны порта выдувал белые перья дыма из крошечных барбекю; струйки пепла кружились у них под ногами и оставляли на языке Кальвино привкус кислоты и горечи.

Хум остановился перед двухэтажным домом, с ободранной, торчащей, как зуб, арки которого свисал ржавый гофрированный лист металла. Винсент увидел ее в окно. Кико сидела на коленях, утешая рыдающую старую женщину. Внутри было много стариков, спасающихся от послеполуденной жары. Они тоже плакали, рыдали и выли, словно удрученные жарой и нищетой. Кальвино почувствовал себя чужаком, который вторгся и стал свидетелем какого-то личного горя, не предназначенного для посторонних свидетелей. Хум, сделавший свое дело, повернулся и исчез, не сказав ни слова. Он доставил Кальвино, как обещал, из чувства долга перед Кико и уважения к Винсенту, человеку, который вернул Вичая, когда тот сбежал. Но он не был готов оставаться здесь и наблюдать результат вторжения Кальвино. Хум жил в этой общине. Это был его народ.

* * *

Винсент подошел ближе и заполнил своим телом дверной проем. Возвышаясь, как гигант, над сгорбленными, коленопреклоненными людьми, он встретился взглядом со стариком с густым узором синих татуировок на голой грудной клетке и на руках. Кальвино смотрел на тайный язык татуировок, которые были обычными в Исане; половина мужчин в Клонг Той имели татуировку теми же синими чернилами – древние кхмерские письмена и символы, амулеты на коже для отпугивания демонов и духов. Сам старик, наверное, не понимал слов, вытатуированных у него на теле. Они были предназначены для духов. Старик отвел глаза, погрузил пальцы в большую корзинку с липким рисом, слепил из него шарик и сунул его в рот. Несколько других людей из числа сидящих на корточках на полу потянулись к корзинке с липким рисом. Другие жевали орех бетеля. Один из них водянистыми глазами посмотрел на Кальвино и улыбнулся.

В одном углу лежала, свернувшись в комок, древняя фигурка – беззубая, бесполая, без рубахи; ее кожа была такой сморщенной, что казалось, ее поджарили на одном из барбекю. Это была старуха с приоткрытым ртом; она лежала на боку, свесив тощие, сморщенные груди. Кальвино подумал, что она мертва и что оплакивают ее. Потом ей на веко села муха, и ее узловатая рука лениво прихлопнула насекомое. Веко моргнуло, но она продолжала спать. В нескольких шагах от нее, полускрытое в тени, на раскладушке лежало мертвое тело. Вокруг стояли цветы. Курительные палочки с длинными столбиками серого пепла уже остыли в пустом кофейнике. На лице покойника, мужчины с коротко остриженными волосами, застыло выражение безразличия и усталости, как у человека, умершего во время марафона под послеполуденным солнцем Бангкока. Красновато-лиловая рана делала лицо мужчины похожим на разбитую маску. Кальвино взглянул еще раз. Это был тот самый катои. «Черт», – прошептал он и чуть не упал. Несколько лиц, озадаченные и мокрые, повернулись к нему. Он с трудом сглотнул; двинулся вперед, с намерением осмотреть тело.

Кико встала и преградила ему путь. Казалось, она инстинктивно поняла, что он хочет посмотреть на труп поближе. Ее лицо было шокированным, растерянным, возмущенным. Эти чувства вызвало избитое лицо Кальвино, его неожиданный визит, его вторжение в общину и ее горе. Затем ее охватил страх, и она вытащила его из дома.

– Это Лек, правда? – спросила она. – Что-то ужасное случилось с Леком.

Кальвино стоял возле двухэтажного дома, построенного из бетонных блоков, дерева и листов волнистой жести, грубо сколоченных друг с другом. Он не мог отвести глаз от трупа внутри. Большой американский дверной замок висел открытым на входной двери, прикрепленной к стене дома крючком. Все в этом доме было не на своем месте, хрупким, непрактичным и искаженным. Куча циновок, телевизоры, вентиляторы, горшки, блюда… Полуголые старики, рыдающие и поедающие липкий рис, Кико, стоящая на коленях на циновках, труп катои, которого он убил на втором этаже «Африканской Королевы»… Труп, который не смогли найти Пратт и его люди.

Его молчание привело ее в неистовое волнение.

– Что они сделали с Леком? Пожалуйста, Вини! Ты должен мне сказать.

– С Леком ничего не случилось. Пока ничего. Я так думаю. Я не знаю. – Он вспомнил тот воющий звук, который издал катои во время последней атаки, который закончился тихим всхлипом и тишиной после предсмертного хрипа.

Кико протянула руку и нащупала его ладонь. И сжала ее.

– В чем дело?

– Я ищу Вичая, – ответил он, отводя глаза от трупа. Ему казалось, что его сейчас стошнит.

Кико, сбитая с толку и встревоженная, рванулась к нему. Он погладил тыльную сторону ее ладони, но она резко отдернула ее.

– Вичая? – спросила она. – Зачем? Что он сделал?

– Не знаю, что он сделал. И кто за ним стоит. Поэтому я хочу поговорить с ним.

Их беседа мешала участникам похорон. Кико отпустила его руку, сунула ноги в сандалии и пошла прочь по деревянному тротуару. Она была одета просто, в белую блузку и черную юбку. Кальвино тайком бросил последний взгляд на мертвого катои; его взгляд охватил престарелых родственников, пыльную нищету, убийственную жару, увядающие цветы. У убийства и у ритуала прощания с мертвыми всегда разные контексты. Убийство было личным делом: катои выполнял свою работу, и Кальвино тоже.

Когда он догнал Кико, она остановилась возле прилавка с едой, лежащей на дощечках над открытой сточной канавой.

– Как, по их словам, он умер? – спросил Винсент. У него пересохло во рту. Ему хотелось пить. – Тот катои.

– Несчастный случай.

Кальвино кивнул, ощущая комок в желудке.

– Какой именно несчастный случай? – спросил он.

– Вчера ночью он надышался растворителя и упал.

Медленно текущая внизу черная жижа издавала такое отвратительное, сильное и постоянное зловоние, что стирала в памяти любую другую вонь, когда-либо проникавшую в легкие. Это был запах необработанного мусора, гниющих овощей, мяса и необработанных канализационных отходов пятидесяти тысяч больных желудков. Это был запах невычищенной клетки. Крысы с длинными, уродливыми, похожими на плетки хвостами сновали среди отбросов.

– Ночью эти крысы нападают на младенцев. Ты об этом знал? – спросила Кико.

– Как его звали? – Его голос сорвался.

– Бунма. Это исанское имя. Оно означает «заслуга приходит».

– Крысы? – спросил Кальвино.

Кико кивнула и пошла дальше.

– И я не видела Вичая, если ты думаешь об этом.

Винсент думал не об этом. Он думал о безухой циветте в «Африканской Королеве». Он думал о трущобах – складе, где хранились лишние человеческие существа, где их бросили и позволили совершать естественный цикл питания и испражнения, без помех, без вмешательства, без помощи и без возможности спастись. Это было место, где люди сходили с ума от жары. Это было место, где появлялись тела всех форм и возрастов, некоторые живыми, а некоторые – мертвыми.

– Твое лицо. Ты подрался с подружкой в Патпонге? – спросила Кико, глядя, как женщина моется в большом глиняном горшке на общем тротуаре.

Кальвино почти забыл, что вчера отменил их совместный ужин, потому что у него свидание в Патпонге. Он пожалел об этой полуправде. Она шла впереди, не ожидая его ответа. Это было замечание, порожденное обидой. Когда он догнал ее, Кико стояла, обняв рукой совсем маленькую девочку, которая качала младенца, крепко спящего в подвешенной корзине. Кальвино смотрел, как девочка слегка толкнула корзинку, и та тихо качнулась взад и вперед. В углу жужжал электрический вентилятор. На щиколотках у младенца были надеты серебряные кольца; он спал, открыв рот и закрыв глаза.

– Ее зовут Пет. Ей четыре года, – сказала Кико, прижимая к себе девочку, которая ответила ей улыбкой.

– У Вичая большие неприятности, – сказал Винсент. – Он еще мальчишка, и он увяз по горло.

– Он опять стал нюхать растворитель. Я знаю, если ты об этом.

– Если бы он был просто токсикоманом, то одно это было бы проблемой. Наверняка. Но он работает с бандой в Патпонге. Я видел его вчера ночью, и он убежал.

– Он испугался тебя, – пояснила Кико.

– Ему следует бояться своих новых друзей.

– Он меня не слушает. Может, никогда и не слушал.

Женщина посмотрела на него; в уголках ее глаз стояли слезы, и она быстро смахнула их. Кальвино вспомнил похожий разговор, когда они перестали встречаться пару месяцев назад.

– Ты видела Вичая? Это важно, Кико, иначе я бы не пришел сюда, – сказал он; пот стекал по его покрытому синяками, бледному лицу.

– Сегодня утром.

Винсент повеселел.

– Где?

– Пойдем, я тебе покажу.

Кико повела его по лабиринту тропинок к главному дому ду́хов в трущобе Клонг Той. Маленькое красное строение с покатой крышей было построено поверх канавы, наполненной мусором: кусками пластика, сломанной мебелью, заплесневевшей одеждой и ржавыми корытами. Внутри строения находился деревянный крокодил в натуральную величину; он был покрашен зеленой краской, а его открытая пасть – красной. Подношения из цветов были выложены аккуратно в ряд. В крокодиле жил дух этого места, он был его личным инструментом для вмешательства в дела мира. Крокодил принимал подношения и молитвы верующих к духу и просил об исполнении их желаний.

– Его видели здесь примерно в половине восьмого, – сказала Кико. – Люди часто приходят сюда, когда они в отчаянии.

– Ты его видела или нет?

Она улыбнулась.

– Община – это мои глаза. Они его видели, и он оставил это. – Кико взяла с алтаря маленький мешочек и подала его Кальвино.

Он понюхал белый порошок в мешочке, потом попробовал его.

– Героин.

– Иногда люди оставляют бутылку «Джонни Уокера». Знаешь, сколько должен человек работать за бутылку скотча? По двенадцать часов в день в течение месяца. А за такое количество героина? Почти целую жизнь.

Тайцы верили в способность богов выполнять их желания. Вокруг на шестах, как скворечники, торчали сан пхра пхум, маленькие дома духов. Кальвино положил мешочек обратно к подношениям.

– Это стоит небольшое состояние. Кто убирает все это?

– Комитет.

– В Клонг Той есть комитет дома духов?

Она кивнула, поправила цветы, которые повалил ветер.

– Не говори мне, кто его председатель. Джао по Чанчай. – Идеальное прикрытие. Использовать дома духов в качестве тайника для передачи денег и сообщений. Кальвино посмотрел на десятки меньших домов духов и пробормотал себе под нос: – Блестяще.

– Это общественная работа, – сказала Кико. – Не все, что он делает, плохо. Он действительно дает средства общине и заботится о своих людях.

– Правильно, – отозвался Винсент, кладя на место героин.

– Что, если мы будем держаться на профессиональной основе в наших отношениях? – спросила Кико.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу помочь. Я хочу помочь Леку, и Вичаю, и Пет, и всем детям в общине, кому смогу. Я не дура. Я знаю, что в общине происходят и другие вещи. Такие, о которых ты никогда не узнаешь и не поймешь их. Кроме того, судя по виду твоего лица, ты сам не слишком хорошо справляешься.

Она была права, но поэтому ему стало стыдно за то, как он раньше обращался с ней. У нее имелось оружие знания, и Винсент полагал, что она даже представления не имела, каким опасным для нее может быть это знание.

– Что, если мы обсудим это сегодня вечером за ужином? – спросил он.

– Если хочешь.

– Извини меня за вчерашний вечер. – У него слегка кружилась голова на солнце.

Они пошли дальше, и Кико кивала детям и взрослым, мимо которых они проходили. Она знала всех в этих безнадежных трущобах, и они знали ее и доверяли ей, потому что она думала о них и никогда им не лгала.

Кальвино знал основные очертания Клонг Той и имя, которым его называли местные жители: Кох Исан – Остров Исан. Семьи были непрочными, рыхлыми, между родителями и детьми не было теплоты и взаимопонимания. Дети состояли в шайках, спали, играли, ели и жили каждую ночь в другом доме. Такие ребята, как Вичай, были детьми общины и сбивались в свободные стаи. На них все обращали внимание, но никто не отвечал за них. Они бегали где хотели, как крысы, рылись в мусоре в поисках спрятанного сокровища. Дети, которые вместе нюхали растворитель или клей, делали это открыто и без стыда. Никто в общине их не останавливал. Нюхание стало связующей их деятельностью.

Кико однажды сказала ему, что это заставляет их чувствовать себя так, словно они делятся друг с другом властью и силой. Они чувствовали себя смелыми и уверенными в городе, который лишал человека уверенности. И на какое-то время, под кайфом, они находили спасение от боли и страданий.

Кальвино и Кико вернулись обратно к дому с мертвым катои, описав круг. На небольшом расстоянии среди отбросов бегали утки и куры, клевали гниющую пищу и прогоняли крыс, чтобы добраться до сырого мусора, поджаривающегося на солнце. Кико прикоснулась к его руке.

– Ты в порядке?

– Замечательно. Чудесно. Я должен поберечься в Патпонге. Это безумное место. Где, говоришь, нашли тело Бунмы?

Она указала на мусорную яму, где пищали утки и цыплята.

– На другой стороне, за домом. Он лежал лицом вниз. С гвоздем из доски тротуара в глазу. Должно быть, упал в темноте.

Устойчивый запах тел, пищи, открытых сточных канав и курительных палочек плыл над головой в безветренный, жаркий, лишенный воздуха день. Он повернулся и пошел к тому месту, нагнулся и потрогал штырь, проткнувший дерево. Кико стояла над ним.

– Ты в это не веришь, да?

Кальвино оглянулся через плечо.

– Интересная история, – заметил он.

– Я думаю, его убили. Здесь это случается. Никто не любит говорить об этом или вмешивать полицию. Я хочу вмешиваться. Если ты мне позволишь, я могу помочь. В качестве партнера или еще как-то, – предложила она, но ее уверенность угасала.

При слове «партнер» Винсент замер.

– Давай поговорим об этом за ужином. Встретимся в «Лемонграсс» около восьми часов.

На лице Кико было написано разочарование, что он не дал ей прямого ответа сразу же. Но она ничего не сказала.

Собаки спали, вытянувшись на боку, под стульями и столами, когда Кико шла рядом с Кальвино обратно к главной дороге с новыми китайскими домами-магазинами. Гладкие коты с длинными худыми телами охотились стаями среди мусорных ям, распугивая крыс, уток и цыплят. Постепенно приметы трущоб остались позади: звуки детских голосов, запахи кухни, узкие деревянные дорожки над лужами отбросов и сточных вод. Оставался ком в горле, который появляется, когда попадаешь в узкое пространство и оказываешься лицом к лицу с безмерным отчаянием и безнадежностью.

С заднего сиденья такси Кальвино смотрел, как Кико робко помахала ему рукой. Был ранний вечер, и у него была назначена встреча с продавщицей антиквариата на Сой Миа Ной.

Глава 10

Сой Миа Ной

Недалеко от входа на Сой Миа Ной Кальвино выбрался из кэба и пошел по подъездной аллее к торговому пассажу. Красные буквы вывески на фасаде гласили: «Пассаж чудес». Перед ним на ветках нескольких маленьких, изголодавшихся по кислороду деревьев, выстроившихся вдоль Сукхумвит-роуд, подобно гроздям винограда висели желтые рождественские лампочки. Под деревьями были навалены мешки с торфяным мхом и удобрениями, словно мешки с песком, оставшиеся после последнего дождливого сезона. Вывеска, лампочки и умирающие деревья навевали мысли о снижении плодородия и дешевых брачных обрядах. Винсент вошел в маленькую лавочку и купил бутылку лосьона после бритья «Олд Спайс». Затем вошел в соседнюю дверь и обследовал китайский магазин, где торговали безделушками. Китаянка с короткой стрижкой и очками на кончике носа сидела за прилавком перед включенным переносным телевизором и читала журнал с комиксами.

Кальвино повертел в руках поддельную бронзовую гирьку для опиума в виде цыпленка. Поставил ее на место и взял другую, в виде слоника. Он перебрал весь ряд опиумных гирек, думая о весе героина, оставленного в доме духов в Клонг Той. На севере Таиланда гирьки – настоящие гирьки – использовали для точного взвешивания опиума. Фальшивые продавали туристам как пресс-папье. Кальвино выбрал двухсотграммового цыпленка; насколько он помнил, этот вес больше всего соответствовал весу оставленного героина. Заплатил, сунул его в карман, потом вышел на улицу и свернул на Сой 41. Пройдя несколько шагов, он открыл пакет, достал лосьон и натер им лицо и шею. Кожу жгло. Винсент выбросил пакет и лосьон в мусорный ящик рядом с калиткой. Посмотрел вверх, на туманное небо, перечеркнутое в разных направлениях стрелами строительных кранов над недостроенными домами, и фигурки рабочих из Исана, которые трудились под жарким солнцем. Снизу они казались маленькими точками.

Стоял ясный день, не слишком жаркий, и Кальвино думал о мертвом катои, о доме духов в Клонг Той и о том, как нежно Кико коснулась его руки, когда садилась в такси. Он понюхал тыльную сторону ладони; она слишком резко пахла лосьоном «Олд Спайс». Но чуткий нос уловил бы запах антисептика и липкую вонь нищеты Клонг Той. Полковник Пратт уже допросил Даенг с пристрастием. Наверное, будет пустой тратой времени снова расспрашивать ее. Его появление, возможно, напугает ее; обычно так и бывает, когда является незнакомец в деловом костюме и с лицом в синяках и задает вопросы о человеке, которого убили за два дня до этого. Кальвино собирался застать ее врасплох с помощью небольшого обмана. Обычно этот прием срабатывал: сыграть на тщеславии того, которого хочешь обмануть. Он теребил в кармане пиджака грубую бронзовую гирьку, шагая по улице, усаженной с двух сторон деревьями. Стоимость героина из дома духов на этих улицах равняется пятидесяти тысячам, по его прикидкам. Хорошая, круглая сумма для подношения раскрашенному крокодилу. Есть ли связь между наркотиками и смертью Бена Хоудли? Между наркотиками и такими фарангами, как Джефф Логан, убитый проститутками, которых снимали в таких барах Патпонга, как «Африканская Королева»? Связь есть, думал он. Это женщины. Такие девушки, как Тик. Полудевочка, полумальчик, как Бунма, он же Мей – под этим именем его знала Тик.

Только одно отделяло красивых юных девушек, работающих в швейных мастерских Клонг Той, от миа ной, живущих в больших квартирах, имеющих большие платяные шкафы и дорогие машины, припаркованные в тени. Стечение обстоятельств. Один из важных факторов, отделяющих невинных от виновных.

Винсент остановился у платного телефона и позвонил в бар «Техас» на Вашингтон-сквер. Горький Джон позвал через весь бар Люси, которая, вероятно, красила ногти на ногах. Кальвино слышал ее ответ.

– Нет, я не видеть Тик. Думаю, она сегодня больна. Не работает.

– Ты слышал? – спросил Горький Джон.

– Всё до единого слова, – ответил Винсент.

Вичай исчез, и Тик тоже затаилась. Он положил трубку, понюхал под каждой подмышкой, поморщился и пошел дальше.

Денвер Боб сказал однажды в баре «Техас»:

– Ты оскорбляешь шлюху, молясь за нее, думая, что ты можешь исправить ее, или полюбить, или обращаться с ней, как с грязью. Она просто такая, какая она есть. Шлюха.

Кальвино знал, что Денвер Боб пару раз погорел; некоторые предлагали дать ему кличку Горький Боб, но Горький Джон был против на основании того, что два «горьких» составят странный мартини. Тик сделала то, за что, как он считал, ей заплатили – подставила Кальвино, – но в последний момент она отбросила револьвер ногой в сторону от катои. Если бы не этот поступок, он бы лежал сейчас в морге полицейского госпиталя, шокируя служителей.

* * *

Кальвино был здесь впервые. Погруженный в свои мысли, он прошел мимо дома Даенг, потом вернулся обратно, проверил адрес и усомнился, не ошибся ли, когда записывал его. Он ожидал увидеть стандартный маленький нелегальный дом, втиснутый в один ряд с полудюжиной других домов в частное владение. Но у Даенг был большой тайский дом с тиковой верандой, садом и «БМВ» цвета пороха, стоящим на мощеной подъездной дороге. Винсент потрогал ладонью крышу автомобиля. Та был горячей от солнца. По его прикидкам, авто стояло здесь уже пару часов. Чей это автомобиль – Даенг или ее клиента? Дорогие тачки и большие дома создавали имидж и статус в Бангкоке. Кальвино истолковал эту сцену так: крупный политик, бизнесмен или джао по. Он считал Даенг обычной младшей женой, которая обрела легальный статус. Представлял ее себе, бродящей по однокомнатной квартире в пушистых шлепанцах на высоком каблуке и жующей импортный шоколад. Винсент глубоко заблуждался. У этой женщины были слуги. Охранник у ворот, старый садовник, подстригающий живую изгородь и обычные босоногие девочки-подростки из Исана, которые подметали или вешали выстиранное белье. Дверь была открыта, и он вошел.

В главной комнате дома – с громадными зеркалами в золотых рамах из парчи на противоположных стенах – были выставлены картины, скульптуры, предметы из тика, черного мрамора и серебра, отполированного настолько безупречно, что Кальвино видел в них свое побитое лицо. Он стоял рядом с высокой деревянной киннари, мифическим существом, женщиной сверху и птицей снизу. У двухсотлетней киннари были большие, крепкие, заостренные груди, а голову венчала многослойная диадема. Ее тонкая талия исчезала в резном лабиринте крыльев, хвостовых перьев и птичьих лап. Вот это религия! Она была богиней. Идеальная женщина, которая, будь она из плоти и крови, превратила бы завсегдатаев Вашингтон-сквер в новоявленных язычников, подумал Кальвино. На противоположной стороне стояла покрытая листовым золотом статуя бога Индры с шестью вытянутыми руками, образующими полукруг. Две статуи стояли, как игроки в хоккей, по обеим сторонам от больших резных дверей из тика. Музейные вещи, которые в других местах обычно сторожили охранники, сердито глядящие на всякого, кто захотел бы к ним прикоснуться.

Глядя на это небольшое состояние в антиквариате, Кальвино был потрясен. Он подумал о Бене Хоудли в морге полицейского госпиталя. Бен был полон сюрпризов, даже после смерти. У него была Тик, обычная девушка, работавшая в баре и ложившаяся в постель с любым (и даже не с одним) за уплаченный бару штраф в триста батов за услуги, плюс пара сотен батов за несколько часов в гостинице. Общий счет составлял около двадцати восьми долларов. Столько же стоил киллер из Клонг Той. Но в то же время Бен был каким-то образом связан с миром элиты Бангкока, миром супербогатых, через эту женщину, у которой хватило денег купить себе статусное положение в обществе.

Винсент знал фарангов, которые иногда заводили интрижки с младшими женами китайско-тайских купцов. Такие фаранги всегда плохо кончали. Но для некоторых парней – холеных, молодых, красивых, бедно живущих, любителей поживиться за чужой счет, парней, готовых на риск, – этот мир был лучше всех возможных – по крайней мере, на время. Привлекательная, образованная девушка, которую кто-то уже обеспечивал материально, искала спасения от скуки в дни ожидания визита своего покровителя. Но когда китайско-тайский купец раскрывал игру, которую она вела у него за спиной, срок жизни такого фаранга равнялся примерно сроку жизни мотылька. За сумму, равную короткому свиданию с инь с Вашингтон-сквер, фаранга ждала жестокая смерть, и равновесие восстанавливалось. Закон Кальвино для экономики Бангкока: пока цена короткого секса и наемного киллера остается постоянной, чужаки избегают смотреть на чужих жен, младших жен и респектабельных дочерей как на сексуальную добычу. Возможно, Бен поступил глупо, и в результате его убили. Такой сценарий вполне возможен, думал Кальвино, шагая по комнате. Пока что у него было много теорий и мало улик, чтобы их подтвердить.

Он стоял у окна и видел, как серый «БМВ» выезжает со двора. Красные тормозные сигналы вспыхнули, когда водитель притормозил у выезда на сой, потом машина резко повернула направо, прибавила ход и исчезла в направлении улицы Сукхумвит. Кальвино мельком увидел водителя. Китайско-тайский тип, около сорока лет, мундир полицейского, короткие волосы и прямые плечи.

Даенг вошла через парадную дверь. Она появилась у входа, словно кошка. Присутствие Кальвино застало ее врасплох.

– Чем могу помочь? – спросила она и остановилась, оглядывая комнату, не взял ли он чего-нибудь, пока ее не было.

– Дверь была открыта, – сказал Винсент, разглядывая статую киннари. – Поэтому я вошел.

– Эта статуя киннари – репродукция, стоит две тысячи долларов, – сообщила Даенг, так как он смотрел на статую.

Кальвино поднял брови.

– Две тысячи американских долларов, – прибавила она.

– Догадываюсь, вы не стали бы вкладывать в нее свои сбережения, – высказался он, глядя прямо на одну из грудей киннари.

– Не стала бы, – холодно согласилась она.

Винсент достал из кармана поддельную гирьку для опиума и протянул ей.

– Я подумал, что вы могли бы сказать мне, сколько это стоит.

Она взяла ее, нахмурилась, потом улыбнулась.

– Это подделка. Стоит сто – двести батов. Не могу сказать точно. Я не занимаюсь подделками. – И отдала ему гирьку.

– Подделка? – Сыщик постарался изобразить удивление. – Но я думал…

– Наверное, вы ошиблись. – Даенг была сильной женщиной, излучала уверенность, которую дают деньги – ту уверенность, которая позволяет вам командовать окружающими, не опасаясь последствий.

У нее было гладкое, ухоженное, элегантное лицо, оттененное длинными черными волосами, каскадом спускающимися по спине. Она обладала красотой модели из мира моды: бездумной, идеальной красотой, которую на следующий же день мгновенно забывают. Ни одного запоминающегося недостатка, крошечных дефектов, намекающих на уязвимость, застенчивость или повод для страданий.

– Вы хотите сказать, что меня надули? – Он широко раскрыл удивленные глаза.

– Сколько вы за нее заплатили?

– Тысячу батов.

– Очень плохо, – улыбнулась она.

– А вы случайно не продаете подлинные гирьки? – спросил Винсент.

Золотое платье на пять дюймов выше колен позволяло видеть идеальной формы ножки. Глаза смотрели прямо на него, не мигая. У нее был идеальный узкий нос, такой не мог быть природным, и такой рот, что, сложив губы для поцелуя, она могла бы мгновенно остановить «Бьюик».

– Вон там, в этой витрине, – сказала Даенг, подводя Кальвино к стеклянному шкафчику у дальней стены, вставила ключ и открыла витрину. – Вы ищете набор?

– Да, набор из десяти слоников. – Сыщик посмотрел на шеренгу слоников от двух до восьми граммов.

– Полный набор слоников встречается крайне редко. Некоторые специалисты говорят, что они родом из Лаоса. Вам нравятся слоники?

– Что может не понравиться в наборе игрушечных слоников? – спросил он. Даенг вручила ему восьмисотграммовую опиумную гирьку в виде слоника, и он вертел ее в руках, стараясь сделать вид, будто заинтересован.

– Едва ли это игрушки, – заметила она.

Может быть, Бен запал на ее тонкую тайскую талию, от которой воображение мужчины, подобно струйке песка, устремляется вниз, к бедрам и ногам, подумал Кальвино. Она не спускала с него глаз. Местный мужчина, опытный в жизни улиц, подумал бы дважды, прежде чем связываться с ней: женщины такого типа никогда не довольствуются одним мужчиной. У нее нет экономических причин так поступать. Винсент считал Бена достаточно умным, чтобы знать эти основы.

– Самая маленькая – двухграммовая. Не существует единой системы гирек. Но в большинстве наборов они доходят до тысячи шестисот граммов. Иногда попадаются гирьки на четыре кило и даже на восемь. Но они никогда не бывают в виде слоников. Никто не находил набор слоников с гирькой больше восьмисот граммов, – объяснила Даенг.

– Вы хорошо разбираетесь в гирьках, – сказал Кальвино. – Сколько стоит весь набор?

– Семь тысяч пятьсот долларов, – ответила она.

– Вы когда-нибудь называете цену в батах?

Она рассмеялась.

– Конечно. Но многие из моих клиентов лучше думают в долларах.

– Семь тысяч – это много билетов в цирк, – сказал он, качая головой.

Вошла служанка и подала Кальвино стакан воды. Он отпил из стакана, следя за глазами Даенг. Их взгляд выдавал женщину, которая умеет быстро оценить клиента; такие глаза сканируют мужчину и оценивают количество золота в его кольцах и цепочках. Она еще не вполне решила, к какой категории отнести фаранга Кальвино. Исцарапанное и разбитое лицо, дешевый костюм, ободранные костяшки пальцев. Он мог быть сборщиком в отпуске или миссионером, приехавшим из джунглей.

– Мой друг Бен Хоудли говорил мне, что тайские наркоторговцы до сих пор пользуются такими гирьками. В глубинке, конечно.

Даенг резко обернулась и закрыла стеклянную дверцу. Что заставило ее так быстро среагировать – гнев или страх?

– Что вам нужно, мистер… – В вопросе прозвучал гнев.

– Кальвино. Бен был моим приятелем. Чертовски жаль, что так случилось. Я видел его фотографию в газете. И сказал себе: «Эй, ведь это мог быть я сам». Просто невезение, что у этого токсикомана оказалось оружие, и он решил выстрелить из него в Бена. Поэтому, когда папа Бена позвонил мне из Лондона и спросил: «Винс, Господи Иисусе, что случилось с Беном?», мне пришлось ответить: «Мистер Хоудли, я не знаю наверняка. Знаю только то, что написано в газетах». И мистер Хоудли попросил: «Не могли бы вы узнать у его друзей; может, они что-то знают о том, что за всем этим кроется?» Что я мог ему ответить? «Конечно, мистер Хоудли, я сделаю, что смогу». И тогда я вспомнил, что Бен как-то сказал мне, что один из его лучших друзей – красивая девушка-тайка по имени Даенг. Он сказал, что у нее антикварный магазин на Сой 41. И я подумал: «Почему не убить сразу двух зайцев?» У меня была эта опиумная гирька, и я все равно должен был пойти сюда. Я подозревал, что эта гирька – как бы это сказать – не вполне правильная. Поэтому я сказал себе: «Вини, возьми ее с собой, пусть Даенг выскажет свое мнение. А потом спроси ее насчет Бена».

Секунду Кальвино не был уверен, что уловка сработала. Ее гнев улетучился, его сменило нечто вроде сомнения или смущения, а потом и оно исчезло.

– Это было ужасно, отвратительно. Насчет Бена, – произнесла она с чувством.

У Винсента возникло ощущение, что Даенг – человек, сочувствующий страдающим людям, но предпочитающий работать с приятными, улыбчивыми и успешными богачами, имеющими одежду лучшего кроя и лучших дантистов и отпускающими лучшие шутки. С такими людьми, которые, вероятнее всего, умрут от старости в своих постелях в окружении родственников, а не от пулевого ранения.

– Вы говорите по-английски с английским произношением, – сказал Кальвино. Он почувствовал, что она готова довериться ему и поговорить, и он угадал правильно.

– Языковой центр в Паттайе, а потом пять… нет, семь лет в Тайском международном. Три потерянных года с третьим секретарем Британского посольства. Это все пошло на пользу языку, – объяснила Даенг. – Почему бы вам не присесть? Но через двадцать минут у меня следующий клиент. – Она бросила взгляд на часы на руке.

– Они все водят новые «БМВ»? – спросил Кальвино.

– У моих клиентов есть деньги, если вы это хотели спросить.

Он задел ее за живое.

– И они думают в американских долларах.

Это заставило ее улыбнуться, и она снова расслабилась.

– Красивое платье.

– Вам оно нравится?

Кальвино кивнул и отпил еще воды.

Даенг употребила слово «клиент», а не «покупатель». Он все еще не понял, что именно она продает. Возможно, еще один китайско-тайский бизнесмен оплачивает счет. Но он неверно судил о ней. Она не была младшей женой. По крайней мере, в настоящее время.

Винсент сильно сомневался, что Бен был ее любовником. Она была деловой женщиной. Это не приносило прибыли. Бен, возможно, искал нужные контакты.

– Бен говорил, что вы раньше летали на «Тайских авиалиниях», – сказала Кальвино. Об этом сообщил ему Пратт по телефону.

– Ушла четыре года назад, – ответила она.

– Вовремя.

– У меня были отношения, которые никуда не вели. Ничего не происходило. Но Бен вам, наверное, рассказывал.

– О том китайце, – сказал Винсент. Он был в этом почти уверен. У китайцев были деньги на таких высококлассных женщин, как Даенг.

Она кивнула и рассказала ему эту историю.

Перед самым экономическим бумом, превратившим Таиланд в крупную инвестиционную базу, Даенг была младшей женой застройщика китайско-тайского происхождения. Затем она стала подрабатывать антикваром. Третий секретарь Британского посольства научил ее разбираться в древностях. Деньги хлынули в страну, она бросила своего застройщика, бросила квартиру, сняла дом и наполнила его редкими образцами великолепных антикварных украшений и храмового искусства. Она увидела рынок и открывающиеся возможности, и сделала шаг, который удается немногим, – она рискнула. Сделала ставку, убежденная в своей правоте.

Ее нишей рынка была продажа старинных украшений богатым миа ной – реклама гласила, что антикварные вещи не только сохраняют свою ценность, но и дорожают с годами. Нечто вроде пенсионного фонда для младших жен, которые определяли, кто из них чего стоит, не по спутникам, а по драгоценностям, которые на них надеты. Даенг была одной из них. Она побывала всюду и свободно говорила по-английски. Она получила университетский диплом по экономике. В одном углу комнаты Кальвино увидел компьютерную систему, которая выглядела точно так же, как система Бена. Даенг вышла на рынок на подъеме и продавала антикварные драгоценности в больших количествах, а потом перешла на другие виды антикварных произведений искусства.

То же самое она рассказала Пратту, почти слово в слово. Закон Кальвино насчет рассказов гласил: никто не повторяет так точно свой рассказ, если не делал это много раз. А единственная причина повторять историю – если ты профессиональный рассказчик или же если тебе есть что скрывать.

Ее квартира, происхождение и жизнь были на другом конце вселенной от жизни Тик в «Принце Йоркском». Одна была продуктом обнищавших рисовых полей на северо-востоке и жалких, полуразрушенных деревень, вторая – продуктом верхних слоев среднего класса Бангкока. Бен Хоудли действовал по обеим сторонам улицы, когда речь шла о женщинах. И обе женщины использовали его.

– Бен говорил о вас так, словно он был без ума от вас, – сказал Кальвино. – Мы заходили выпить пива в «Африканскую Королеву», и он говорил: «Вини, мне надоела эта сцена. Даенг – не дешевая женщина за пятьсот батов. Она достойна стать женой. Я люблю эту женщину, ты это знаешь? Полюбит ли такая женщина червя? Именно так он и сказал: «Полюбит ли она червя?»

– Червь… Он действительно что-то такое говорил. Мы встретились на спиритическом сеансе пару лет назад.

Винсент подавил улыбку.

– Контакты с мертвыми. Теперь есть идея, как снизить количество изнасилований на свидании.

– Вы всегда так много шутите?

Кальвино улыбнулся.

– Виноват, виноват. Вы красивы. Я нервничаю рядом с красивыми женщинами. Шутки – это моя защита. Просто не обращайте на них внимания, как на нервный тик. – Он подергал глазом, заставив ее рассмеяться, и продолжил: – Значит, вы встретились на сеансе два года назад…

– Бен верил, что можно установить контакт с другой стороной.

– Но я не получал от него никаких сообщений.

Даенг сжала его руку.

– Перестаньте, вы меня снова заставите смеяться.

Вот что их связывало – призраки. То, с чем сталкиваешься по ночам, а не обычные вещи, с которыми сталкиваешься на улицах. У нее был экземпляр гороскопа Бена. Она посмотрела на Кальвино.

– Какой у вас знак?

Винсент улыбнулся и нарисовал рукой в воздухе знак доллара. Помедлил, потом нарисовал в воздухе знак йены. Даенг хихикнула и забросила ногу на ногу, придвинувшись ближе к Кальвино.

– Есть идея, кто мог захотеть убить Бена? – спросил он.

Пратт должен был задать ей тот же вопрос.

Придерживаясь своей истории, Даенг повела себя соответственно характеру персонажа. Голос ее упал до шепота, слова застряли в горле. Служанка с костлявыми руками прибежала с пачкой бумажных платочков. Это было хорошее представление. Некоторые женщины умеют плакать в нужный момент. Другие очень быстро приводят себя в нужное эмоциональное состояние. Но Кальвино никогда не видел, чтобы служанка ждала за кулисами и подбегала с носовыми платочками при появлении первой слезы. Бен встречался с ней около года. Но не спал с ней. По словам Даенг, у Бена был комплекс шлюхи-мадонны. И она не имела в виду американскую поп-певицу. Тик соответствовала половине этого уравнения, а Даенг уравновешивала вторую половину. Инь и ян сексуальности.

Возникала характеристика Бена: закончил среднюю школу, питал отвращение к приличным девушкам, был специалистом по компьютерам и исследовал оккультные науки. Консультировался с более опытными людьми, чтобы инвестировать деньги в биржу, по словам Даенг. Вкладывала ли она сама когда-нибудь деньги в биржу? Никогда. Она не так глупа. Рынка младших жен для нее было вполне достаточно. Хотя она по большей части получала прибыль опосредованно. Когда китайские тайцы легко делали деньги во время образования мыльных пузырей на фондовой бирже, у их младших жен были деньги, чтобы тратить их на антиквариат Даенг. После спада на бирже некоторые миа ной закладывали свои драгоценности и одалживали деньги своим покровителям.

– Бен верил в мир духов. До обвала котировок я его почти не видела. Он много времени проводил с одним астрологом и посещал святилища. Когда он продал свои биржевые акции за день до обвала, то явился ко мне с дюжиной роз. «Видишь, я был прав», – сказал он.

– Погодите. Минутку. Бен продал акции до обвала?

Она кивнула.

– Все. Он был очень умный.

– Он сорвал куш, – сказал Кальвино.

– Может, миллион чистыми.

– Вы не сказали «американских долларов».

– Потому что он заработал миллион батов, – ответила Даенг, как будто было очевидно, что Бен играл в низшей лиге.

– Вы что-нибудь знаете о том, что случилось с деньгами?

– Для него это были большие деньги. Но, знаете, реально это было не так уж много. С деньгами всегда что-то случается. Они уходят на банковские счета, в карманы других людей…

– Вы еще кому-нибудь говорили об этом?

Даенг покачала головой и вытерла глаза. Если она все это рассказала Пратту, то полковник утаил это от него. Кальвино достаточно хорошо знал Пратта, чтобы понять, что тот выложил бы все карты. Это были новые сведения.

– Почему вы сейчас мне об этом говорите?

– Я подумала, что вы друг Бена. – Она произнесла это с таким невинным и убежденным видом – голос ее даже слегка задрожал от обиды, – что Винсент невольно почувствовал уважение к настоящему профессионализму.

– Иногда я говорю безумные вещи. Разумеется, Бен был моим другом.

Даенг пожала плечами, откинулась на спинку дивана и посмотрела в потолок.

– Он мертв. Поэтому все равно, кто знает об этом.

– А кто-нибудь еще об этом знал? – спросил Кальвино, доставая блокнот из кармана.

Она тихо застонала, качая головой, и снова заплакала. Он прочел ей имена членов инвестиционного клуба.

– Хоть одно из этих имен о чем-то вам говорит? Может, один из них знал, что Бен сорвал куш?

– Зачем ему было им говорить? – спросила Даенг.

На это у Кальвино не было ответа. Миллион батов равнялся примерно сорока тысячам долларов. Винсент вспомнил героин, который Вичай оставил в доме духов: он стоил гораздо дороже. Мог ли вложивший деньги фаранг из Бангкока убить Бена за жалкие сорок тысяч долларов?

Токсикоман, вроде Лека, мог бы прикончить Бена за двадцать восемь долларов, подумал он. Двенадцать инвесторов отдали Хоудли деньги. На мгновение Кальвино показалось, что Пратт, возможно, заключил выгодное пари. Бен продал акции на пике стоимости и выкупил обратно, когда цена упала ниже всякого предела, а потом сказал: «Простите, ребята, у нас проблема». Потом продал их во второй раз и прикарманил прибыль. Вручил своим инвесторам отчет на бумаге, который показывал, что им ничего не положено. Все получили по одному бату. Он закончил, умыл руки и остался чист. Только кто-то узнал, что Бен обманул своих друзей. Подобно двенадцати негритятам, они собрались вместе, отстегнули по два с половиной бакса в общий котел и организовали убийство Бена. Интересная история, подумал Кальвино. Вот только одна загвоздка: зачем команда киллеров возле квартиры Бена пыталась убить его, Винсента, и позже, в «Африканской Королеве», почему катои пытался довести дело до конца? Фаранги-инвесторы, даже разгневанные, погоревшие, не могли устроить все так, чтобы тело Бунмы с шариковой ручкой в глазу нашли напоровшимся на гвоздь в Клонг Той.

Кальвино подождал, пока служанка перестала суетиться над Даенг. Она налила им еще чаю, и Даенг успокоилась. Тем временем девушка из Исана шаркающей походкой прошла по комнате с открытой бутылкой «Джонни Уокера», марки «Черный лейбл», на полусогнутых подползла к ним и налила пару бокалов.

– Мне не помешает выпить, – сказала Даенг. – А я терпеть не могу пить одна. – Ее улыбка продавщицы исчезла. Под этой маской обнаружилась женщина, которую Кальвино начал оценивать по достоинству: она могла привлечь Бена, да и любого мужчину тоже.

– Вы знаете, через какого брокера он действовал? – спросил Кальвино.

Она подала ему хрустальный бокал.

– Филип Ламонт. Они вместе ходили в школу.

Винсент отпил из бокала, видя свое растрепанное изображение в сотнях граней.

– Это Ламонт прозвал Бена «Червем».

Даенг улыбнулась и кивнула. «Вот оно что! – подумал Кальвино. – А Бен прозвал его «Дебилом»». Иногда они похожи на детей.

– У Бена был любимый гуру? – спросил он, возвращаясь к теме оккультизма. – Или для него все гуру были одинаковы? – Отпил скотч из бокала, отмахнувшись от непристойного предложения испортить чистую золотую жидкость льдом.

Даенг подошла к храмовой маске и провела пальцами по большим, улыбающимся губам.

– Есть одна старая женщина, живет в доме на реке. К ней можно добраться только на лодке. Бену она нравилась. Она очень искусна и стоит потраченного времени. Среди ее клиентов есть генералы, политики, дипломаты. Я познакомила с ней Бена.

– Я уловил мысль. Это люди, которые имеют младших жен.

Она улыбнулась.

– Вы умны. И мне нравится, как вы пьете свой скотч. Значит, вы договорились о знакомстве с ней.

– Мы ездили к ней вместе первые два или три раза.

– Но Бен продолжал ездить, а вам надоело, и вы бросили.

– Нечто вроде того.

В Таиланде, где многие женщины работают на рисовых полях, на заводах или стройплощадках, некоторым удается вырваться из этого цикла: они получают возможность продавать богатым людям свои тела, антиквариат или гороскопы.

– Она была его советчицей.

– Вы начали ревновать?

– С чего это я стала бы ревновать к Лин? Бен не принадлежит мне. Кроме того, она очень стара.

– О чем он спрашивал эту Лин?

– О людях, – ответила Даенг, глядя прямо на Кальвино. – О жизни.

– О фондовой бирже, – прибавил он.

Она кивнула:

– Это естественно. Все об этом спрашивают.

Ее заявление совпадало с общим принципом работы Таиландской фондовой биржи. Это было место, где большинство инвесторов делали ставки на основании астрологических отчетов, а маленькая группа посвященных обменивалась секретной информацией. Забавно, но инсайдеры все время оказывались лучше астрологов.

Даенг записала полное имя Лин и ее адрес. Когда Винсент шел к выходу, она крикнула ему вслед:

– Приходите в любое время, мистер Кальвино!

Он обернулся и посмотрел на нее.

– Возможно, я еще приду.

– В следующий раз полегче с «Олд Спайс», – улыбнулась Даенг.

Ветер бросил прядь волос на ее лицо, и на мгновение она стала похожей на игривого ребенка.

Глава 11

Дзен и сила света

Кико сидела одна, слабо сжав длинные, конусообразные пальцы перед собой на белой льняной скатерти. Она выглядела хрупкой и печальной. Ее глаза были полузакрыты. Она дышала медленно и неглубоко, как человек в состоянии измененного сознания. Этому Кико еще в детстве научил отец. Он применял технику медитации для борьбы с постоянно мучившими его головными болями. В этом была некоторая ирония. Специальностью ее отца были гены-модификаторы интеллекта. Он провел оригинальное исследование гамма-аминомасляных нейротрансмиттеров и разбогател на коммерческих разработках своего открытия. Он всю жизнь пытался найти эффективный способ усилить обмен информацией между правым и левым полушарием мозга – именно тогда появляются очаги креативности, – но не нашел химических веществ, которые превосходят вещества самого мозга, вырабатывающиеся в состоянии медитации.

Кико использовала медитацию, чтобы изменять свои чувства разочарования или отверженности. Она часто пользовалась ею в период замужества, когда ее бывший муж завел интрижку с кореянкой в Нью-Йорке. Во время его романчиков с несколькими тайками после переезда в Бангкок. И позже, когда он бросил ее ради тайской девушки из бара. Они прибегала к ней в отношениях со своей матерью. Это был позор для ее отца и родных. Мать Кико месяцами страдала от хронической депрессии.

В день похорон Кико пошла в комнату матери. Из-за закрытой двери услышала ее рыдания. Отец у постели пытался ее утешить. Но она была безутешна; горе пожирало ее подобно ложно направленной страсти, лишая сил и погружая в оцепенение. Когда Кико тихо толкнула дверь, мать приподнялась на кровати и выпалила: «Почему это должен быть Хироси? Почему мой сын? Почему не ты?». Она смотрела прямо на дочь, стоящую в ногах ее кровати. Кико уронила поднос с чаем и выбежала из комнаты. Через несколько месяцев она вышла замуж и уехала в Нью-Йорк. Ее муж сказал все нужные слова о том, как ему нужна она и семья; он действовал быстро и ловко, заставил ее почувствовать себя желанной, защищенной и высоко ценимой. Только позднее Кико узнала, что он таким же способом соблазнял многих женщин. И это была одна из причин, почему она была убеждена, что Кальвино достоин уважения. Она несколько раз переспала с Винсентом. Но он никогда не пытался ее соблазнить. Он никогда не лгал ей, не обещал того, чего не мог дать. А крушение его карьеры в Нью-Йорке – он никогда не обсуждал и не жаловался на то, что произошло. Словно пережил яростный шторм, отряхнулся и продолжал жить дальше.

Кальвино опоздал больше чем на час. Официант-катои держался поблизости, наполняя ее стакан с водой. Когда пришел Кальвино, он тихо опустился в плетеное кресло напротив нее. Кажется, официант почувствовал облегчение. Она была не одна. Винсент наблюдал за ней, оценивая ее настроение, когда официант вмешался и спросил его фальцетом, что бы он хотел выпить. Веки Кико поднялись, словно на тонких, высокотехнологичных пружинках. Глаз с разорванным кругом был красным. Кальвино гадал, не плакала ли она. Сначала Кико ничего не сказала, подождала, пока ее дыхание не станет ровным. Затем сделала длинный глубокий вздох и улыбнулась.

– Который час? – спросила она, вытягивая шею.

Он посмотрел на часы.

– Девять тридцать пять.

– Должно быть, ты застрял в чудовищной дорожной пробке, – заметила Кико и сделала глоток воды. Она вышла из состояния медитации свежей и улыбающейся.

Кальвино покачал головой.

– Сегодня движение не очень большое, – ответил он.

Стандартное извинение фаранга за опоздание в Бангкоке представляло собой вариации одного и того же оправдания: пробка длиной в девять световых лет на Сукхумвит и Рама IV. В половине случаев это было легким преувеличением. Но вполне безопасным преувеличением, и его редко подвергали сомнению, потому что безумие дорожного движения коснулось почти каждого на каком-то этапе жизни в этом городе. Это рождало солидарность и для некоторых служило оправданием для часов, проведенных в массажных салонах, клубах, барах и отелях с почасовой оплатой. Это было надежное алиби, которое трудно опровергнуть.

– Родственники Бунмы отнесли его тело в ват, – сказала Кико, переходя прямо к делу.

Ему нравилась ее способность видеть его насквозь.

– Откуда у них деньги?

Ей нравилось то, как быстро и решительно он переходил к сути вопроса.

– После твоего ухода пришел один из членов комитета дома духов. Он вручил матери Бунмы конверт. Внутри лежали четыре новенькие купюры по пятьсот бат.

Винсент уставился на список фирменных блюд, приколотых сверху к меню скрепкой.

– Спасибо, – произнесла она.

Он поднял взгляд.

– За что?

– За то, что не сказал: «Я же тебе говорил».

– Насчет чего?

Кико помолчала, поводила пальцем по ободку своего стакана с водой.

– Насчет Вичая. Я думала, что смогу исправить его. Я была глупа. Я знаю, что он водится с токсикоманами в Патпонге. Мне следовало сказать тебе об этом днем. А я не сказала. И я чувствую себя виноватой, потому что ты пришел туда, так далеко, чтобы спросить меня о нем. А я не смогла решиться признать, что так ошибалась. Особенно после того, как ты помог ему прошлым летом.

– Я не понимаю. Я пришел на полтора часа позже, а ты хочешь передо мною извиниться?

Это вызвало у нее улыбку.

– Ты предпочитаешь наказание?

– Да, это больше в моем стиле. – Он наклонился над столом. – Какое тебе больше понравится?

– Номер девятнадцать в меню. Это ужасно.

Винсент подозвал официанта.

– Двойную порцию номера девятнадцать для меня. А для дамы…

– Мне вареную рыбу и салат, пожалуйста, – сказала Кико, закрывая свое меню и подавая его официанту.

Кальвино поставил на столик бронзовую гирьку.

– Ты никогда не видела, чтобы люди использовали такие в Клонг Той?

Кико взяла ее в руки, покачала на ладони, проверяя на вес и раздумывая.

– До того, как ты ушел сегодня, – она подбирала слова, как человек, который тщательно взвешивает то, что собирается сказать, – я сказала, что мы должны разобраться в этом деле вместе. То, что произошло с Леком, затрагивает общину.

– Это выходит за рамки дела Лека.

– А за рамки общины?

Кико поймала его и знала это.

– Из тебя бы вышел почти приличный адвокат, – произнес Кальвино.

– Тогда – решено, – ответила она, отдавая ему опиумную гирьку.

Винсент взял поддельного бронзового цыпленка почти в тот момент, когда официант принес двойную порцию номера девятнадцать: куриные шарики в жидком соусе цвета воды в клонге.

– Мое наказание? – спросил он, поднимая глаза от меню.

– Решено, не так ли?

– Я лучше работаю один, – сказал он.

– Я тебе не помешаю.

Кико все уже обдумала, понял Кальвино. Вероятно, в состоянии глубокой медитации она перебрала все возможные возражения. Она была настроена решительно. Кроме того, он нуждался в человеке внутри Клонг Той.

– При одном условии, – сказал сыщик, катая куриный шарик вилкой; за ним на подливке оставался след, как после улитки.

Она напряглась, встревоженная этим одним условием.

– Каком?

– Мне не придется это есть.

Кико рассмеялась и покачала головой.

* * *За кофе Кальвино рассказал Кико о встрече с Даенг.

– Я решил понаблюдать за ее домом. Мы закончили трудный разговор о Бене и его астрологе. И у меня есть подозрение, что она позвонит кому-то, кто придет ее утешить. Управляемые типы раскалываются быстрее всего, если на них как следует надавить. Наблюдение требует терпения и удачи. Иногда оно себя оправдывает, но большую часть времени вы впустую тратите время и выходите из себя от ожидания, ничегонеделания и старания быть все время начеку.

– И сегодня вечером ты был начеку? – спросила Кико. Ее защитный барьер был снят, и она начинала расслабляться. Пыталась вспомнить, когда они в последний раз занимались любовью и почему этого не происходило с тех пор.

– Может, да, а может, нет, – ответил Винсент, чувствуя неловкость.

Она нажимала на его кнопки, те, что говорили ему: «Эй, помнишь, как это было здорово, Вини? Ты был там. Ты знал, что происходит. Ты в этом участвовал, поэтому не делай вид, что ты – невинный наблюдатель. Почему это ускользнуло? Ты что-то сказал или не сказал? И почему она заставила тебя снова почувствовать себя отвергнутым?»

– На такой работе никогда не знаешь, что получится, – сказал он, ловя нить разговора, которая тянулась через хаос его мыслей о Кико.

– Все в порядке, – сказала она. – Ты можешь мне довериться, Вини.

Впервые за много месяцев она назвала его по имени. Странно, как долго может человек обходиться без имени, если его звук напоминает ему о тех моментах и вещах, о которых он предпочел бы забыть. Кальвино кивнул и ничего не ответил, опасаясь, что его чувства могут просочиться наружу.

– Кое-кто приехал к ее дому. Точно как ты думал, – сказала Кико.

Он был ей благодарен за это; она позволила ему уйти от огромной пустоты неоконченных отношений между ними.

– Даенг уехала из своего жилого квартала вместе с фарангом в новом черном «Мерседесе», – сказал Винсент. – Я записал номер автомобиля и долго и усиленно соображал, не поехать ли следом за ним на такси. Он резко свернул поперек движения, заставив автобус номер 38, полдюжины тук-туков и несколько автомобилей остановиться, взвизгнув тормозами. Он спешил. Я никак не мог проследить за ним.

– Он мог быть ее клиентом или другом, – сказала Кико.

– Друзья могут быть участниками довольно грязного бизнеса в этом городе. – Кальвино произнес слово «друзья» с иронией.

Он подумал о мчащемся «Мерседесе» с фарангом за рулем. Тайские водители, которые проезжали мимо нищих без рук и ног, с открытыми болячками под горячим полуденным солнцем, не моргнув и глазом, автоматически уступали дорогу водителю новенького «мерса». Особенно тому, кто торопится.

– Ты думаешь, она принимала участие в убийстве Бена?

– Не знаю, что и думать, – пожал плечами сыщик.

Он наблюдал за ее добрым, безмятежным лицом через стол. В глазах Кико не было и намека на гнев. Женщина из Нью-Йорка до сих пор кричала бы во весь голос, требуя объяснений его опоздания на ужин. Кальвино усиленно старался решить, не слишком ли поздно им начать заново. У него было ощущение, что она уже приняла свое решение. Для нее не все было кончено. Может быть, если бы он был честен перед самим собой, то и для него не все было бы кончено. Только сейчас его мысли были заняты убийством Бена и героином, который Вичай оставил в доме духов в общине.

– Ты любишь свою работу, правда? – спросила Кико.

Он испытал небольшое потрясение.

– Это заметно?

– Вини, – произнесла она без усилий, склонив набок голову, как это делают люди, глядя на экспонат в музее. Она не договорила.

– Я думал, ты уйдешь, – сказал Винсент.

– Ты этого хотел?

Он улыбнулся ей и взял чек.

– Ты забыла одну вещь.

– Какую? – с опаской спросила Кико.

– Как в действительности погиб Бунма. Ты сказала, что эта история с падением звучит неправдоподобно.

Она засмеялась и прикрыла рот ладонью.

– Что? – спросил Кальвино. – Я сказал что-то забавное?

– Не в этом дело. Я думала, ты скажешь что-то романтическое. Пратт считает тебя последним из романтиков.

Она говорила о нем с Праттом. Это похоже на правду. Они ходят на одни и те же занятия по рисованию, и Кальвино был единственным связующим их звеном за пределами студии.

– Что еще он тебе сказал?

– Кое-что о Нью-Йорке. Как бандиты триады уничтожили твою юридическую практику. Выставили тебя из бизнеса. Подставили тебя, как говорят в вашей стране. Они нашли присяжную, которая подала жалобу, якобы ты заплатил ей, чтобы она проголосовала за оправдание твоего клиента. Было расследование. Эта присяжная исчезла. Для уголовного дела не хватало доказательств. Но коллегия адвокатов отозвала твою лицензию. Это была та же банда, которая пыталась навредить Пратту. Он сказал, что ты их отпугнул. Только, подобно змеям, они вернулись и набросились на тебя. Это разрушило твой брак, погубило карьеру. Он сказал, что ты никогда не говоришь об этом. И ты никогда не винил его.

Официант положил на стол сдачу.

– Что известно Пратту? – спросил ее Кальвино, когда официант ушел.

– Может быть, немного. Но он сказал, что Винсент Кальвино – один из немногих честных, порядочных людей, которым он доверил бы свою жизнь.

– Проблема Пратта в том, что он раздувает маленькое одолжение в нечто иное. Это была ерунда. Он все преувеличивает, потому что сентиментален.

– Он говорил, что ты так скажешь.

Винсент поднял руки.

– Погоди, погоди минутку. Я начал спрашивать тебя о Бунме, а ты в ответ заговорила о том, что было в Нью-Йорке полжизни назад.

Эти слова погасили улыбку Кико, и лицо ее стало серьезным.

– Я думаю, Бунму убили где-то в другом месте и бросили в Клонг Той. – Она в первый раз не употребила слово «община».

– Я хочу знать, кто бросил там его тело? – спросил Кальвино.

Она подняла одну бровь.

– Мне сказала одна старуха. Она вышла из дома духов. Ей приснился плохой сон. Сначала ей показалось, что она видит призраков. Затем она увидела двух мужчин, которые вытащили тело Бунмы из багажника белого «Форд Кортина». Было около трех часов утра. Номер машины был другой. Я спросила, какой. «Голубой, как небо, – ответила она. – Номер 86». Он показался ей странным, и она хотела использовать его в лотерее.

– Эти ребята крутые. И очень умные. Они используют поддельные дипломатические номера, – произнес Кальвино с длинным вздохом. – В Таиланде все посольские автомобили имеют белые таблички номеров для сотрудников и голубые для дипломатов. Каждое посольство имеет свой собственный, постоянный номер. Номер 86 принадлежал Соединенным Штатам Америки.

– Если только ты не думаешь, что американские дипломаты убивают катои, живущих в трущобах.

* * *Разговаривать с Кико было все равно что играть в шахматы с мастером. Она всегда оказывалась на пару ходов впереди, и Кальвино никогда не был уверен, каким будет ее следующий ход. После ужина они вышли на улицу, и там ее ждал шофер в новой, только что вымытой и отполированной красной «Тойота Королла». Шофер открыл перед ней дверцу и стоял по стойке «смирно». Он напоминал часового при появлении генерала. Последовало долгое, неловкое молчание.

– Тебя подвезти? – спросила она Винсента.

– Не заедешь выпить?

Кико обдумала его предложение. Она никогда еще не бывала в его квартире.

– Если хочешь, – ответила она наконец.

– Отошли своего шофера. Я люблю такси. Это во мне говорит житель Нью-Йорка. – Кальвино подумал, как она приезжает в Клонг Той на «Тойоте». Должно быть, это производит большое впечатление.

Кико на мгновение заколебалась, глядя на шофера, который опустил глаза вниз. Потом махнула ему рукой.

– Ты на сегодня свободен, Понг.

Тот сел за руль и уехал.

Такси остановилось у дома Кальвино. Ночью многоквартирное здание выглядело еще более убогим. В темноте это плоское, приземистое строение, стоящее на высоких, узких сваях, напоминало армейские казармы с маленькими балкончиками. Кико вошла вслед за ним в сломанную калитку. Выгоревшие желтые кирпичи делали его призраком в ночи, ветер шевелил листья кокосовых и банановых пальм. Крысы с длинными туловищами, похожие на гончих псов, шумно сновали по кучам свежего мусора, вываливающегося из двух больших плетеных корзин. Кико тихонько вскрикнула.

Винсент взял ее руку и сжал.

– Испугалась? – спросил он.

– В общине их тысячи, – ответила Кико, сердце билось у нее в горле, хотя она пыталась притворяться храброй.

Залаяла одна из собак служанки, к ней присоединилась дюжина других. Два дворовых пса лениво вышли из тени и стали нюхать лодыжки Кико. Та застыла.

– Эту зовут Пуй. Она убивает крыс, – сообщил Кальвино.

– Пуй может укусить?

– Только крыс.

Глаза Кико казались большими при лунном свете. Они медленно пошли по подъездной дороге, обходя трещины и провалы в бетоне, который стал похож на смятую простыню. Кико вцепилась в руку Винсента, оглядываясь на собак, идущих за ними по пятам.

В здании было четыре квартиры. Миссис Джэмтонг и две ее дочери жили в цементном подвале. Она держала шесть собак и кормила еще полдюжины бродячих псов. Она любила собак. Ее дочери выращивали длиннохвостых попугаев, которых продавали на воскресном рынке. Они держали их в огромной проволочной клетке, на которую по ночам набрасывали полотенца и одеяла, чтобы птицы спали. Это был импровизированный способ заработать деньги для людей, у которых не было профессии, образования и связей. Или покровителя, который помог бы платить ежемесячно за жилье. Этот жилой район вызывал ощущение убогости, заброшенности и нищеты: большие крысы, запущенные собаки и вонь птичьего помета в жаркую, безветренную ночь. С собаками и крысами Кико могла справиться.

– Не так уж отличается от Клонг Той, а? – сказал Кальвино, когда они подошли к лестнице. – Тебе не видно в темноте, но в дальнем углу стоит дом духов.

Кико ахнула. У ее ног, прямо перед лестницей, лежала большая дохлая крыса. Свежая кровь текла из раны на ее загривке. Кико с трудом сглотнула. У нее подогнулись ноги, и на мгновение ей показалось, что ее стошнит. Она могла настроиться на Клонг Той. Но здесь было другое место для жизни, за пределами ее работы там. Кико не ожидала, что Винсент живет на задворках. Она сжала его руку.

– Умница, Пуй, – сказал Кальвино, присел и подозвал к себе собаку. Виляя хвостом, та подбежала и позволила почесать свой подбородок.

– Я когда-то знал парня в Бруклине, которого кокнули, – сказал сыщик, глядя снизу на Кико. – Ему отомстили за собаку, принадлежавшую боссу мафии. Босс был сентиментальным и любил свою собаку.

– Кокнули? – переспросила она.

Кальвино поднялся и достал ключи.

– Ему выстрелили в затылок. Как Бену Хоудли. Только Бен, мне кажется, столкнулся с чем-то более крупным и более важным, чем собака. Поэтому его кто-то убил. Это доказывает, что в этой жизни, если хочешь остаться в живых, ты должен быть осторожным насчет того, с кем или с чем сталкиваешься.

– Иначе тебя кокнут, – сказала Кико, глядя на дохлую крысу.

Он улыбнулся.

– Или отгрызут уши.

Открыв дверь, Винсент протянул руку внутрь и включил свет. Несколько тараканов побежали по линолеуму, словно игрушки на батарейках. Она прошла вслед за ним на кухню, где армия муравьев разбежалась по столешнице у раковины. Ее глаза обвели длинную комнату, объединявшую зону кухни и гостиной. Кальвино сбросил пиджак и швырнул его на спинку пластмассового стула. Открыл холодильник, достал полупустую бутылку белого вина и налил в бокал гостьи. Бедром закрыл дверцу холодильника. Кико прошлась по комнате и взяла в руки фотографию в рамке маленькой девочки – дочери Винсента.

– Ее зовут Мелоди. Это моя дочь.

Она подняла глаза, и ее внимание привлек «кольт» в кобуре под левой подмышкой Кальвино. Кико начинала понимать, как мало она о нем знает. Неприятности в Нью-Йорке, дочь, квартира в жилом комплексе, похожем на трущобы…

– У нее твои губы, – сказала Кико, пробуя вино. Оно прокисло, и она сморщилась. Но Кальвино так пристально смотрел на снимок Мелоди, что не заметил ее реакции на вино.

– И рот ее матери, – сказал он.

– Тебе тяжело… не видеть ее. Может, поэтому ты не говорил мне о ней. Ну, знаешь, раньше.

– Наверное, мы не обменялись большим количеством личных сведений.

– Может, в этом и беда. Мы так и не узнали друг друга. Постель не дает знания…

Винсент прервал ее.

– А оставляет в неведении. Я эту статью тоже читал.

– Это правда, – сказала Кико.

– Я знаю многих людей, потерявших кучу баллов по ай-кью в Патпонге и в «Сой Ковбой», – сообщил он, жалея, что ему нечего выпить. Его служанка забыла пополнить запасы «Меконга».

Винсент пытался понять выражение ее лица. Кико казалась печальной, ее трещинка на радужке была похожа на лавовый поток сожаления. Она поставила фотографию назад на книжный шкаф и отпила вина. На этот раз постаралась не поморщиться.

– Мы с Мелоди пишем друг другу два-три раза в месяц, чтобы поддерживать контакт. – Это была безобидная полуправда. – Раньше писали. Может, раз в два-три месяца я получаю от нее записку. Она – ребенок. У нее много дел. Много мест, куда надо пойти. Много людей, с которыми надо встретиться. Это жизнь. Не из-за чего впадать в уныние.

– Но ты все равно это делаешь, – ответила Кико, садясь на старый плетеный диван с поролоновыми подушками, наполовину изношенными от старости и солнца, затем свернулась в клубок в одном углу, поджав под себя ноги. – Когда муж бросил меня ради девицы из бара… Я его ненавидела. Бросить меня ради шлюхи! Вероятно, ты не знаешь, как женщина чувствует себя при этом. Когда твой муж решает купить другую женщину и отбросить тебя, будто старую одежду. – Она содрогнулась, запрокинула голову и уставилась в потолок. – Ты чувствуешь себя так же, как когда твоя мать хочет, чтобы ты умерла.

– Я не все сказал тебе сегодня в Клонг Той, – начал он, но Кико либо не слышала его, либо сделала вид, что не слышит.

– Ночи были хуже всего, – продолжала она. – Он отвергал меня, а я скучала по нему. Забавно, правда? Потом он ушел. Мне хотелось заползти в нору и умереть. Однажды утром я встала с кровати, и что-то изменилось. Я уже не ощущала потери. Мне было хорошо. Мне нравилась моя личная жизнь. То, что придавливало меня к земле, исчезло. Я начала работать в общине. Я покупала цветы и расставляла их по комнатам. Я улыбалась себе в зеркало. Я обнаружила, что напеваю. Я снова ожила. Помогала людям, помогала себе. Жила. Знаешь, каково это, обнаружить, что ты поешь, слушать голос, который, как тебе казалось, ты утратила, голос такой же чужой, как голос незнакомки, и он твой собственный, и он веселый и здоровый? Я избавилась от того, что тянуло меня вниз.

– Бунма умер вчера ночью в «Африканской Королеве», – произнес Кальвино.

– В Патпонге? – спросила Кико. Это слово застряло в ее горле, как рыбная кость.

Винсент кивнул. Он жалел, что не выпил. У него пересохло во рту, а губы, казалось, готовы треснуть.

– Мне устроили западню. Он напал на меня. И попытался отнять вот это, – сказал он, похлопав по рукоятке своего револьвера. – И я его убил.

Он сел рядом с ней на диван.

Кико готова была расплакаться, словно открылась какая-то рана, еще свежая и болезненная, и заставила ее горевать. Кальвино сделал большой глоток вина из ее бокала. И уставился на маленькую домашнюю ящерицу на противоположной стене.

– Прости, у меня проблема с выпивкой. Кончился мой обычный запас. Боже, это вино ужасно, – сказал он, скорчив гримасу.

Кико наклонилась к нему и обвила руками его шею.

– Оно лучше, чем номер девятнадцать из меню, – сказала она.

Винсент попытался рассмеяться, но не смог.

– Я ужасно себя чувствовал, видя Бонму со всеми плачущими вокруг него родственниками.

Она нежно поцеловала его.

В соседней комнате зазвонил телефон. Кальвино посмотрел на Кико и решил не отвечать.

– Это может быть важно, – сказала она.

– Поэтому мне не следует отвечать.

Он взял трубку на шестом звонке. Звонил Пратт, и голос его был напряженным и расстроенным.

– У нас убийство. Инь из бара «Принц Йоркский» на Вашингтон-сквер. Ее зовут Тик. Та, которую ты искал, по-моему. Может, тебе следует приехать и взглянуть. Номер восемь, «Отель восемьдесят шесть».

– Уже иду.

Кальвино положил трубку и вернулся в гостиную. Взял пустой стакан Кико. Она прочла новость на его лице, словно это была доска объявлений с двадцатифутовыми буквами.

– Это по делу. И тебе нужно ехать.

– Пратт нашел труп. Девятнадцатилетняя инь. Ее зовут Тик. Вчера вечером она отвела меня в бар «Африканская Королева». Предполагалось, что я поговорю с одной из ее подруг. Вместо этого меня чуть не прикончил Бунма.

Кико встала и взяла под мышку сумочку.

– Я хочу поехать с тобой, – сказала она.

– Это может быть ужасное зрелище, – предупредил сыщик.

– Я понимаю, – прошептала она. – Но я все равно хочу поехать.

– Я рад, что ты снова пришла. Я имею в виду – сегодня, чтобы выпить, – сказал он, беря со стула пиджак. Кико смотрела, как он одевается, поправляет револьвер в кобуре.

– Я знала, что Бунма был киллером, – сказала она.

– Я думаю, ты многое слышала. Иногда незнание гораздо полезнее для здоровья, чем знание, – ответил Кальвино. Он пристально посмотрел на нее и расплылся в улыбке. – За исключением постели, конечно.

Глава 12

Отель 86

Ни один тук-тук, ни одно такси не рисковало заезжать в тот тупик, где жил Кальвино, поэтому они с Кико пошли пешком, быстро шагая по темному узкому переулку к Сукхумвит-роуд. Винсент показывал Кико дорогу. Немногие фаранги ходили пешком по этим улочкам и днем, и ночью. Жара в дневное время и воры в ночное заставляли их искать безопасного убежища на заднем сиденье автомобилей с кондиционером. Таких, как «Тойота» Кико. Кальвино чувствовал себя виноватым в том, что пригласил ее: это была ошибка. Рядом с дорогой кто-то пробежал, с громким шуршанием, в высокой траве и бамбуковых листьях. Кико подскочила, инстинктивно подняла руку к горлу.

– Что это было?

Винсент сжал ее руку, потом отпустил. Его мысли были далеко.

– Все в порядке, – сказал он, словно успокаивал ребенка.

Кальвино думал о Тик. Как она сидела на табурете в баре «Принц Йоркский», обвив одной ногой другую, как школьница, и курила сигарету. Она тогда сказала: «Бен – очень хороший человек». И произнесла это с убеждением, словно он ей нравился. Но девушки, работающие в барах Бангкока, быстро осваивали умение вкладывать в подобные утверждения точно отмеренное количество эмоций, чтобы те не перехлестывали через край и не разрушали задуманного хорошего впечатления. Тик была профессионалкой, у нее были постоянные клиенты, и это уменьшало риск пострадать в опасном бизнесе.

Там, в «Африканской Королеве», не потеряла ли она мужество в последний момент? Или открыла в себе ту границу морали, которую не смогла перейти? Кальвино хотелось верить, что ее действия продиктованы мужеством, а не его отсутствием. Но это не имело большого значения. Она спасла ему жизнь. И кто бы ни убил ее, он хотел дать понять всем остальным: «Никогда не забывайте, на кого вы работаете и от кого получаете приказы. Не думайте, думать опасно. Не совершайте поступков, это тоже опасно». Эти уроки будут переданы по бамбуковому телеграфу, линии которого тянутся от Патпонга, «Сой Ковбой», Нана и Вашингтон-сквер и доходят до Клонг Той.

Когда они вышли из темноты на Сукхумвит-роуд, Кальвино сделал попытку убедить Кико передумать.

– Я поймаю тебе такси, – сказал он.

– Мы решили работать над этим делом вместе. Помнишь?

Ее голос звучал твердо, она смотрел прямо ему в лицо. Она была в той хижине, где положили Бунму, мертвого катои. Ее окружал запах смерти.

– Пратт сказал, что это тяжело видеть.

– Я хочу пойти.

– Ладно, просто…

– Что просто?

– Это тебя шокирует. – Слово «шокирует» первым пришло ему в голову.

Убитые люди никогда не бывают в лучшей форме для приема незваных гостей: руки, ноги, голова вывернуты, как у куклы, в большинстве случаев полно беспорядочных, грязных луж крови, а комната наполнена ужасными запахами бойни. Кальвино понял по тому, как Пратт подчеркнул слово «тяжело», что та Тик, которую он видел прошлой ночью, после смерти стала похожей на кусок мяса, который невозможно узнать.

* * *Они протиснулись между полицейскими машинами с открытыми дверцами, вместе с трудом прошли в длинный, узкий, темный переулок. Синие огни полицейских машин вспыхивали, как огни стробоскопа, отражаясь от высоких стен зданий без окон. Небольшая толпа собралась в конце переулка, полицейские сдерживали ее. Когда разнесся слух об убийстве, клиенты и инь с Вашингтон-сквер сбежались к месту происшествия. Зеваки пили пиво и курили сигареты, смеялись и шутили. Никто не знал, что находится по ту сторону от полицейского заграждения. Некоторые инь пытались переводить то, что услышали сквозь треск из полицейских раций. Но в радиоголосах было полно статических разрядов и полицейских кодов, поэтому они не понимали смысла сказанного.

Кальвино пробрался сквозь толпу, и его остановили двое полицейских, которые, похоже, не улыбались лет десять. Один похлопывал по открытой ладони толстым концом своей дубинки. Им не нужно было много говорить; было ясно, что копы получили приказ и шутить не собирались. Кальвино широко им улыбнулся. Эта сцена напомнила ему о Бруклине в жаркую июльскую ночь после стрельбы или удара ножом.

– Вы хорошо знаете свое дело, – сказал он на тайском языке, взял Кико за руку и быстро обогнул полицейского справа.

– Отель закрыт. Вам туда нельзя, – произнес полицейский, преграждая путь Кальвино.

– Он думает, что я проститутка, – прошептала Кико.

Винсент продолжал улыбаться.

– У меня официальное дело к полковнику Прачаю. Если не верите мне, позвоните ему. Спросите, можно ли пропустить кхана Вини и кхан Кико.

Полицейский нахмурился и поднес ко рту портативную рацию.

– Здесь один фаранг говорит, что его зовут кхан Вини, и у него дело к полковнику.

Из рации донесся голос Пратта:

– Пропустите его.

Коп опустил рацию и окинул взглядом Кальвино, глаза его говорили: «Кто ты такой, говнюк?» Потом он жестом показал Кальвино, что тот может пройти.

– Ваша приятельница останется здесь, – произнес полицейский тоном, не оставляющим сомнений в том, что он принял Кико за проститутку. Он нацелился на нее дубинкой, словно питал личную обиду, будто хотел одержать маленькую победу и продемонстрировать свою власть.

Кико шагнула вперед, заговорила по-тайски, потом перешла на японский. Потом на английский и снова на тайский. Полицейский нажал не на те кнопки и напал не на ту леди, подумал Кальвино. Основной смысл ее словесного залпа заключался в том, чтобы назвать имена жены и детей Пратта, и упомянуть, где Пратт учился и жил в Нью-Йорке. Коп сделал именно, чего ожидал от него Кальвино.

– Я не о вас говорю. А о ней. – Он указал на инь в мини-юбке, стоящую в нескольких шагах с сигаретой и жующую резинку.

– Никаких проблем, – сказал Винсент.

Коп благодарно улыбнулся и пропустил их. На Кальвино произвело впечатление то, как Кико справилась с ситуацией.

– Ты молодец, – похвалил ее он, когда они оказались за полицейскими машинами.

В конце переулка вспыхивал кроваво-красный неоновый свет вывески «Отель 86». Кальвино заморгал, протер глаза. Изображение стояло перед его мысленным взором. Он видел его раньше, подумал он. Но где? Потом в его памяти всплыл сон: бар «Доставлен мертвым в Бангкок», мертвый Джефф Логан на стойке бара, и летучие лисицы рвут его плоть когтями и зубами. И угорь между ног проститутки.

– Ты не очень хорошо выглядишь, – сказала Кико.

– Это из-за жары. Вот и всё.

Он понимал, что она ему не поверила, и был ей благодарен, что она не стала продолжать.

Они миновали узкое окно, которое выглядело копией окна в ломбарде, где клиенты получали ключи от номера, пару полотенец и крохотный кусочек мыла. Полицейский изучал журнал регистрации. С одной стороны проход вел в маленькую кофейню. Через окно были видны женщины, сидящие на коленях в кабинках или на складных стульях за столиками. Их перепуганные лица поворачивались вслед Кальвино, когда он шел мимо. Они были здесь на тот случай, если клиент не нашел собственную проститутку или привел одну с собой, но захотел получить подкрепление. В эту ночь, похоже, никто из них не стремился выйти из отеля.

Номер стоил около двух долларов на короткое время. «Короткое время» было гибким термином: в пределах от пяти минут для клиента с проблемой преждевременной эякуляции до трех-четырех часов (тогда служитель колотил в дверь) для тех, которые проглотили достаточно виагры, гарантирующей активную, мощную эрекцию на пару дней.

Тик нашли в номере восемь на земляном полу в конце короткого бетонного коридора. Дверь номера подпирал кирпич, приставленный к раме. Полицейские, входящие и выходящие из номера, сердито смотрели на Кальвино и Кико.

Вышел Пратт, губы его были крепко стиснуты; кулаки рук, прижатых к бокам, сжимались и разжимались.

– Винсент, тебе не следовало приводить сюда Кико, – произнес полковник официальным тоном. Он смотрел на нее так, будто она была незнакомкой, которую он не узнавал.

– Это была моя идея, Пратт, – сказала она.

Он посмотрел на нее и вздохнул, длинно и тяжело.

– Может, это не очень удачная идея, Кико. – Затем поднял брови и переглянулся с Кальвино. Это был сигнал, означающий: хорошо бы тебе увести ее подальше от места убийства.

– Позволь мне взглянуть первым. Ты подожди здесь. Хорошо? Я ненадолго. Но я должен взглянуть.

Он не оставил ей выбора. Кико посмотрела на Кальвино, потом на Пратта, который стоял в тусклом свете, и внутренний голос подсказал ей, что спорить не надо. Сейчас не надо, не тот момент, она это чувствовала. Кико кивнула головой, и Кальвино ушел.

В номере Винсент понял, что имел в виду Пратт, когда произнес по телефону слово «тяжело». Не бывает двух одинаковых убийств, но некоторые производят определенное впечатление, нечто вроде личной подписи или закодированного послания: «Вот что может случиться, если ты идешь против нас». Это послание читалось в кровавой расправе, устроенной в восьмом номере.

Стены с двух сторон были покрыты зеркалами от пола до потолка. Тик – с открытыми глазами, приоткрытым ртом и высунутым языком между зубами, – распростерлась на кровати, приподнятая на двух положенных друг на друга подушках. Волосы ее были покрыты запекшейся кровью. На лице удивленное выражение. Или это боль? Кальвино не мог сказать точно, он недостаточно хорошо знал ее. Но это не был страх. Он помнил выражение страха на ее лице на Вашингтон-сквер и потом наверху в «Африканской Королеве». Ее безжизненные глаза смотрели в потолок. Кальвино обошел вокруг двуспальной кровати. Потрогал постельное белье. Простыни были еще мокрыми от крови.

– Посмотри на ее руки, – сказал Пратт.

– Они над ней поработали.

Ее запястья были привязаны колючей проволокой к изголовью, и на них остались раны от колючек. Она сопротивлялась. От основания горла до пупка ее разрезали острым инструментом; нижнюю часть кишечника вырвали и швырнули в зеркало справа; кишки напоминали какое-то расплющенное морское животное. Часть кишок еще соединялась с полостью в теле и тянулась, подобно резиновым шлангам, по полу, свернувшись похожими на змей петлями прямо под огромным зеркалом. На подошвах обеих ног виднелись ожоги от сигарет.

– Может быть, это неудачный аборт, – сказал Пратт, указывая на сгустки крови на полу, где рядом с зеркалом лежал синеватого цвета эмбрион, окутанный слизью, похожий на котенка с содранной кожей.

– Ты в это не веришь.

Пратт вздохнул и отвернулся от эмбриона.

– Кто-то очень потрудился, чтобы сделать ей больно, – сказал он.

– Максимум боли перед тем, как разрезать ее вдоль, – прибавил Кальвино, перешагивая через еще свежую лужу крови. На ее краю виднелись черные точки, и Кальвино пригляделся: насекомые жадно лакомились кровью Тик.

– Винсент.

Кальвино поднялся и посмотрел на Пратта.

– Мы поехали в Клонг Той после твоего звонка.

Кальвино понял по тону Пратта, что сейчас услышит плохую новость. Он потер ладони, зная, что последует дальше.

– Вы опоздали.

– На час. Когда мы приехали в ват, Бунму уже кремировали. Остались только кости и пепел.

Пратт закончил и подождал, пока полицейский передаст ему рацию. Он отдал какие-то распоряжения и вернул аппарат. Голос Кальвино опустился до еле слышного шепота: он сознавал, что некоторые другие полицейские могут понимать по-английски.

– Они работают быстро, – сказал Винсент. – Здесь замешаны бирманцы. И еще, Пратт, в этом должен быть замешан кто-то из полиции. Я это понимаю, и ты это понимаешь. Похоже на сеть распространения наркотиков. Возможно, Бен Хоудли на нее наткнулся, и они его убили. Они пытаются прикрыть свою задницу.

Пратт сначала ничего не сказал, потому что не было ничего, что он мог и хотел сказать. Все люди в Клонг Той рассказывали одно и то же: Бунму нашли мертвым в трущобах. Монахи сказали, что его следует кремировать немедленно. Это было странно, но все равно эти истории подтверждались.

– Они сказали, что Бунма погиб от несчастного случая – произнес наконец Пратт, нарушив молчание.

– Профессиональный риск киллера – это больше похоже на правду.

Полковник откашлялся и посмотрел на Кальвино в зеркало.

– Пару часов назад еще одного фаранга нашли мертвым в частной гостинице «Ди Джейз». Это за отелем «Малайзия».

– Передозировка наркотиков? – спросил Винсент, поймав взгляд Пратта в зеркале.

– Из его номера все исчезло. Камера, паспорт, деньги, одежда. Его регистрационная карточка гостиницы исчезла. Никто ничего не говорит. Никто о нем ничего не знает. Мы отправили его в полицейский морг под именем Джона Доу.

Кальвино чуть не вышел из себя – один из смертных грехов в Таиланде – и попытался обрести глубинное самообладание и вытащить себя из пустоты гнева. Вокруг него царило насилие; одна насильственная смерть за другой обрушивались на него. Он посмотрел в зеркало на свое побитое лицо и начал смеяться. Это была самая неподходящая из эмоций.

– А с мистером Джоном Доу произошел несчастный случай. Или сердечный приступ, – произнес он и смеялся, пока по его лицу не потекли слезы.

Кико вошла в комнату за спиной у Кальвино. Он увидел в зеркало ее искаженное лицо. У нее вырвалось сдавленное рыдание; это был ужасный дребезжащий звук, словно что-то застряло у нее в горле. «Возьми себя в руки, – сказала она себе. – Не смотри сейчас, не чувствуй, не думай». Ей казалось, что она сейчас потеряет сознание.

– Смерть Бунмы не была случайной. Старуха видела, как двое мужчин вынесли его тело из машины с дипломатическими номерами около трех часов утра. Он был уже мертв. На машине стоял номер восемьдесят шесть – кто-то подделывает номера американского посольства. Можно парковаться везде, где захочешь. Разрешения не нужно. Избавляться от трупов – и валить все на американцев. Эти парни умны.

– Ты знаешь имя этой старухи?

Момент истины, подумал Кальвино.

Кико вопросительно взглянула на него.

– Помни – Пратт на стороне хороших парней, – произнес Винсент.

– Я уже не знаю, кто хороший. – Она расплакалась и закрыла лицо руками.

Полицейский делал снимки, стоя на коленях на полу, целясь камерой в эмбрион. Сверкнула вспышка. Кальвино повернулся, осторожно обошел вокруг кишок, вытянутых, как бельевая веревка, и быстро вытащил Кико наружу. Она плакала у него на груди, задыхаясь и всхлипывая, как ребенок.

– То, как они убили эту девушку… это… – Она содрогнулась и не закончила.

– Бесчеловечно, – договорил Винсент, гладя ее по голове. Кико с трудом сглотнула и собиралась что-то сказать. Он прижал палец к ее губам. – Оставайся здесь.

– Вини, не возвращайся туда. Пожалуйста.

– Это моя работа, Кико. – Он стер слезы с ее щеки.

– Мне не надо было говорить Пратту о старухе. Они ее тоже убьют. Правда, Вини? Скажи мне, черт возьми. Ее убьют, да? – крикнула она, вырываясь из его объятий, лицо ее горело от гнева.

– Дело не в одной старой женщине из Клонг Той. И не просто в Леке и Бене Хоудли. Если ты не поможешь, будут другие Тик, которых найдут мертвыми.

Он повернулся и пошел обратно в номер. Оттуда вышел полицейский с фотоаппаратом.

– Вини, – окликнула Кико, и он замер.

– Да. – Винсент оглянулся и посмотрел на ее распухшее от слез лицо.

– Ты прав. Это ужасное чувство. Та старая женщина доверилась мне, рассказав об этом. Община мне доверяет. Так это работает. Проходит много времени, прежде чем они впускают тебя в свою жизнь.

Кальвино кивнул и понял, что она чувствует. Тик в конце концов на каком-то уровне поверила ему. Только никак не выразила своих чувств, кроме того, что отбросила ногой револьвер. И ее убили.

– Я поговорю с Праттом, – сказал он.

– Спасибо, – ответила Кико.

В дверном проеме появился полковник и постучал пальцем по наручным часам.

– Поговоришь с Праттом о чем? – спросил он, поглядел сначала на Кико, а потом перевел взгляд на Кальвино.

– О росте числа трупов, – ответил тот.

Кико вытерла слезы.

– Я буду ждать тебя в кофейне, – сказала она Винсенту.

– Это может занять много времени, – заметил он.

Она кивнула и пошла прочь.

* * *Пратт, с видом полицейского, руководящего расследованием, держался возле кровати. В данном случае причина смерти не вызывала вопросов.

– Как давно она уже мертва? – спросил Кальвино, восстановив равновесие. Его смутило собственное недавнее поведение.

– Два-три часа, – ответил Пратт.

Тело было еще теплым. Кровь остывала; через пару часов оно застынет.

– Парень за стойкой администратора видел того, с кем она пришла? – спросил Кальвино, снова глядя на выражение лица Тик. Что она видела в этом комнате за два-три часа до этого?

– Таец, двадцати – двадцати одного года. Белая футболка, синие джинсы, кроссовки. Мотоцикл с двухтактным движком. Говорил на тайском с исанским акцентом.

– И работает на Чанчая, – прибавил Кальвино.

Пратт закрыл блокнот и смотрел, как двое служителей завернули труп Тик и положили на носилки.

– Ты не можешь этого доказать, – сказал он.

Тело вынесли за дверь. Кровавые очертания тела Тик остались на кровати.

– Он видел Тик со мной в «Африканской Королеве» вчера вечером. Они использовали ее, чтобы устроить на меня покушение. – Кальвино сунул руки в карманы и зашагал по комнате, размышляя вслух. – А я воткнул ручку через глаз Бунмы в его мозг. Она убежала. Это было грязное дело. Она понимала, что они придут за ней, выследят ее. Чанчай приказал найти ее и… не просто убил. Ее изуродовали.

Пратт подождал, пока Винсент прекратил шагать, и поднял глаза.

– Или это было что-то личное. Ее парень приревновал. Слетел с катушек. Возможно, он токсикоман, или кокаинист, или еще что-то в этом роде… и он обезумел, – произнес полковник.

В Бангкоке было много молодых парней из провинции, с большими мечтами, но без работы, семьи и связей. Убийца Тик мог быть мотоциклистом. Мог даже быть ее дружком. Если это правда, подумал Кальвино, у него должна быть веская причина убить такую гусыню, несущую золотые яйца. Он вернулся к тому, с чего начал. Самым вероятным объяснением было следующее: мотоциклист получил приказ от своего джао по. Чанчай хотел обрубить концы и еще раз предупредить Кальвино.

– У кого-нибудь есть регистрационный номер мотоцикла? – спросил Винсент.

Пратт покачал головой и бросил острый взгляд на полицейского, который бросил окурок сигареты на пол. Тот нагнулся и поднял его, словно уронил случайно.

– Исходя из его описания, у тебя половина Бангкока в подозреваемых.

– У нас есть признание. – Голос Пратта звучал смущенно, он не смотрел Кальвино в глаза.

– Что?

У Винсента отвисла челюсть. Он был совершенно не готов к этому. Пратт выждал время, подождал, пока Кальвино попадет в свою собственную ловушку. Садясь на край кровати, сыщик спросил:

– Кто сделал признание?

– Тот же парень, который убил Бена Хоудли.

Кальвино расхохотался.

– Правильно. Лек отпросился из тюрьмы, нашел Тик, которая скрывалась, зарегистрировался в «Отеле восемьдесят шесть», прикончил ее и вернулся в тюрьму как раз вовремя, чтобы сделать признание.

– Нет, – ответил Пратт. – Он нанял для этого друга.

– Ты разговаривал с этим другом?

– Мы его ищем. Он покинул Бангкок.

– Пратт, Пратт, – произнес Винсент, поднимая голову. Потом поднял ладони. – А зачем этому парню ее убивать?

– Он хотел, чтобы она сделала аборт. Она хотела оставить ребенка. И она собиралась дать показания против Лека в деле об убийстве Хоудли.

Несколько других полицейских слушали объяснения полковника и кивали в знак согласия.

Кальвино отвел его в сторону.

– Пратт, это я, Вини. Что здесь происходит? Ты говоришь об этом мальчике в тюрьме или о ком-то другом? Кто-нибудь давит на тебя? Это все неправдоподобно. И я не думаю, что ты в это веришь.

– Не учи меня, как работать, Вини, – ответил тот. Кальвино загнал его в тот угол, который ему не нравился, заставил выбирать между версией событий полицейского управления и той, которая могла быть реальной ситуацией.

Один из «мальчиков» обработал Лека в тюрьме, подумал Кальвино.

– Он подписал признание, – сказал Пратт.

– Этот мальчишка признался бы даже в убийстве Джона Кеннеди.

– Он тогда еще не родился.

– Он бы сказал, что сделал это в прошлой жизни. Твои парни надавили на него, и он сказал им все, чего они от него потребовали. Трупы, кремированные в течение менее чем двадцати четырех часов. Признание в убийстве через два часа после его совершения от мальчишки, сидящего в тюремной камере. Джоны Доу в частных гостиницах. Что это? Таиланд стал эффективным?

– Лек знал эту девушку. Он познакомил ее с Беном. И он, вероятно, похвалился ей, что убил Бена.

– Может быть, это и правда, отчасти. Она думала, что, отведя меня в «Африканскую Королеву», помогает Леку. Кто-нибудь мог сказать, что Лек был еще где-то и еще с кем-то. Например, с Вичаем. Только ее обманули.

Кальвино двинулся к двери.

– Куда ты идешь? – спросил Пратт.

– Домой. Мне необходимо подумать, – ответил Винсент, бросив взгляд на часы.

– Ты говорил с торговкой антиквариатом? – Полковник пытался загнать его в угол.

Кальвино кивнул, спрашивая себя, как много Пратт узнал у торговки антиквариатом на Сой Миа Ной.

– Она тебе сказала, что Бен провернул аферу с акциями? – спросил сыщик.

Полицейский покачал головой, он казался удивленным.

– Она сказала, что он срубил около миллиона на инвестиционном клубе. Журналисты и бизнесмены фаранги.

– Один из них мог убить Хоудли, – сказал Пратт не слишком уверенно.

– Что уж точно не объясняет весь этот кошмар, – возразил Кальвино. Он следил за Праттом, ходившим по гостиничному номеру.

– Ты полагаешь, что есть связь между этим убийством и тем, что произошло в Патпонге?

Винсент улыбнулся и уперся локтем в дверь.

– Я это нутром чую.

– Ты был пьян вчера вечером? – спросил Пратт. Он попытался превратить этот вопрос в интимную дружескую шутку, но у него это не получилось, и он это понял, и Кальвино тоже.

Сыщик ожидал, что рано или поздно он заговорит о такой возможности. Необъяснимое нападение катои в «Африканской Королеве» – и он ничего не нашел, ни единой улики, доказывающей, что эта история не является пьяным бредом.

– «На кого похож пьяный человек?» Шут отвечает: «На утопленника, на дурака и на сумасшедшего: один глоток сверх меры делает его дураком, второй – сводит с ума, а третий – топит», – ответил Пратт цитатой из «Двенадцатой ночи»[17]. Он произнес это так просто и незамысловато, словно они принадлежали ему самому.

– Сцена пятая, «Двенадцатая ночь», – произнес полковник, улыбаясь.

Кальвино чувствовал, что на каком-то уровне Пратт хочет поверить, и ему надо подумать; слишком давние у них отношения, чтобы поверить, будто алкоголь мог завести Винсента так далеко. В то же время Кальвино боялся за Пратта. Тут возникал конфликт интересов. Он медленно, но уверенно тащил друга в те области, где любой таец инстинктивно предвидел осложнения. Он просил его при расследовании убийства направить прожектор на охотничьи угодья, принадлежащие влиятельным и обладающим властью людям. Вход туда был запрещен.

Они оба долго молчали. Каждый пытался найти способ понять другого, не зная, как отделить дружбу от долга, честь от печали и правду от иллюзии. Существовали определенные культурные различия во взглядах на весомость улик, разумные сомнения и природу признания.

Молчание нарушил Кальвино.

– Могу я поговорить с Леком?

– Это пустая трата времени.

– Боишься проиграть пари? – спросил Винсент, улыбаясь.

– Позвони мне завтра.

Через мгновение после ухода Кальвино Пратт пошел вслед за ним. Он окликнул сыщика; тот обернулся, сунув руки глубоко в карманы.

– Я не считаю тебя глупцом или безумцем, – сказал полковник.

Кальвино кивнул, глядя вверх, на вывеску «Отель 86», потом снова посмотрел на Пратта.

– Спасибо.

Кико вышла из кофейни. Они пошли вместе сквозь кордон полиции и толпу. Кальвино остановился возле прилавка с лапшой на Сой 22 и подозвал такси.

– Ты садись. Пятьдесят батов, – сказал он, открывая заднюю дверцу.

Она жестом пригласила Кальвино садиться первым.

– Нет, отсюда я могу дойти домой пешком.

Кико повернулась к Винсенту.

– Я не хочу ехать домой одна.

Он вспомнил, как поцеловал ее до того, как ему позвонил Пратт. Вспомнил, как в последний раз они занимались любовью и как ее волосы рассыпались по подушке после того, как она уснула.

Она ему нравится. Он решил, что она ему очень нравится.

– Значит ли это, что у тебя до сих пор сохранилась моя красная зубная щетка?

В первый раз после ужина она рассмеялась.

Глава 13

Астролог с Чао Прайя

Из-за герметично закупоренного окна утро казалось лишенным воздуха, безветренным. Волны жара катились по сетке улиц и зданий внизу. Окна были похожи на иллюминаторы самолета. В квартире Кико на пятнадцатом этаже высотного здания он чувствовал себя так, словно совершает последний спуск в тропическое утро Бангкока. Кальвино потихоньку выскользнул из кровати Кико, почистил зубы красной зубной щеткой и посмотрел в зеркало на мешки под глазами. В чужом зеркале лицо выглядело так, будто принадлежало другому человеку. На второй день после драки синяки начали приобретать противный зеленовато-желтый цвет. Он поднял брови и скорчил сам себе гримасу. Время тоже оказывало свое действие, оставляя следы, морщины и борозды – небольшие указатели на то, что дорога впереди никогда не будет такой же, как оставшаяся позади.

На кухне Винсент приготовил себе чашку кофе. Затем сел за стол и подумал о том, что привело его в квартиру Кико вчера ночью. Вид изрезанного тела Тик? Нет, это не так, подумал он. Неоконченное дело Бунмы и Вичая?

Он не говорил о них с Кико. Укол Пратта насчет того, что он был пьян и ему привиделось, будто он убил катои в «Американской Королеве»? Нет, его не в первый раз обвиняли в том, что он напился, и не в последний, подумал Кальвино. На улице, рядом с Кико, чувство глубокого, постоянного одиночества охватило его, испугало, нашептало ужасную тайну череды этих убийств: можно цепляться за край жизни в одиночку, но невозможно возродить ее одному. На одну ночь ему захотелось такого возрождения; и сейчас, сидя в одиночестве на кухне, Винсент почувствовал, как его охватило чувство вины. Он вернулся, чтобы спасти себя. А когда увидел себя в зеркало, то понял, что это не сработало. То, что от него осталось, спасти уже нельзя.

Кико бесшумно вошла за его спиной, нагнулась и поцеловала его в щеку.

– У тебя задумчивый вид, – сказала она, кладя руки на его плечи.

– Да, я размышлял. У меня назначена встреча с миссис Лин, гадалкой. Она живет на противоположном берегу реки. Я найму лодку у Восточного пирса. Астролог с Чао Прайя. По-видимому, она гадала Бену Хоудли по звездам. Только пропустила черную дыру.

– Черную дыру? – Кико обняла его руками за шею.

– Ту, которую оставила пуля тридцать восьмого калибра.

– Когда мы едем? – спросила она.

Она наблюдала за ним взглядом кошки. Налила себе кофе и села за стол. Винсент считал, что это неудачная идея. Еще один закон Кальвино гласил: когда кто-то убивает шлюху, чтобы запугать тебя, а ты не реагируешь на послание, второго послания не будет. Он открыл вчерашнюю газету

– Твой гороскоп говорит, что тебе следует оставаться дома. Слегка вытри пыль, немного почитай, составь букет из цветов. В таком роде. – Он сделал вид, что читает газету.

– То было вчера, – возразила Кико. – Сегодня мой гороскоп говорит: не дай обмануть себя частному детективу со взглядами сексиста. Постарайся немного исправить его. Помоги ему пойти на встречу.

– Вчерашний гороскоп мне нравится больше, – ответил он, складывая пополам газету.

Кико допила кофе, отнесла чашку в мойку, сполоснула ее и поставила в подвесной шкафчик.

– Разве тебе не надо в Клонг Той?

Она покачала головой, изящно вытерла руки полотенцем.

– Поехать с тобой на встречу с миссис Лин важнее.

Зазвонил телефон, и Кико сняла трубку на втором звонке. Улыбка исчезла с ее лица.

Звонил Пратт. Кальвино подмигнул ей.

– Ланч, конечно, почему бы и нет? – произнес он.

– Послушай, Вини. Я провел рутинную проверку Даенг, – сказал Пратт. Сыщик следил за Кико, она ходила по комнате и слушала. – Три года назад ее арестовали за контрабанду антиквариата.

– Бирманская кухня. Хорошая идея, – сказал Кальвино. Кико плыла по кухне в мыльном пузыре домашней гармонии, тихо напевая себе под нос.

– И мы установили личность Джона Доу. Его звали Джордж Синклер. Он приехал из Бирмы в ночь перед убийством.

– Понял. Спасибо.

– Если речь шла о ланче, то я – Джули Эндрюс[18]. – Кико налила себе большой стакан апельсинового сока, захлопнула дверцу холодильника и вернулась к столу.

– Планы изменились, – произнес Кальвино.

Его рука автоматически потянулась к рукоятке револьвера. Он быстро опустил ее, повернулся к ней и попытался улыбнуться. По ее лицу он видел, что улыбка не поможет.

– Прости, я не хотела заставить тебя подскочить.

– Кто подскочил?

– Винсент Кальвино подскочил.

Кико была права. Он действительно подскочил – и, похоже, будет подскакивать при виде каждой тени в обозримом будущем. Винсент пытался лихорадочно вспомнить, бывал ли Джефф Логан в Бирме. Волосы у него на затылке стояли дыбом. Он встал и прошел через кухню.

– Рановато для ланча! – крикнула она ему вслед.

Сыщик вышел из спальни уже в пиджаке. Кико вошла следом за ним, когда он заряжал две запасные обоймы по восемь патронов в каждой, считая в уме. На сей раз сыщик взял пистолет «Кольт Дельта Элит» калибра.40, то есть 10 мм «авто». Кико стояла в дверях и смотрела, как он считает патроны.

– Ну, что там? – спросила она.

– Где – там? – спросил Винсент вместо ответа, плотно сжав губы и не оборачиваясь к ней.

– Что сказал Пратт?

Кальвино сунул заполненные обоймы в пиджак и обернулся. Он даже не пытался улыбнуться. Его вид испугал ее своей собранностью и решительностью.

– Вини, почему ты это делаешь?

– Насчет вчерашней ночи. Это была ошибка. Мне не следовало приходить сюда. Я связан с проституткой в Патпонге. Это Бангкок. Такие у меня отношения. Я хочу сказать, с женщинами. Я плачу им за ночь. – Его холодный тон ошеломил ее. Он достал банкноту в пятьсот батов из пиджака и положил на ее туалетный столик.

– Ты шутишь? – Ее руки медленно поднялись и прижались к губам.

– Это похоже на шутку? Это звучит как шутка? Так это работает. Послушай, прошлая ночь была замечательной и все такое. Никого в Бангкоке деньги не оскорбляют. Это одно из моих правил.

– Вини… – начала она дрожащим голосом.

– Мне надо идти. – Он протиснулся мимо нее и вышел.

– Ты говнюк! – крикнула она ему вслед.

– Мне это говорили на шести языках.

* * *Позже, сидя в такси с опущенными стеклами, Кальвино сгорбился в горячем, спертом, отравленном выхлопами утреннем воздухе. Шофер поехал не в том направлении и застрял в плотной пробке. Им пришлось пережидать поезд. Наконец такси заехало на заправку. Во время поездки вкус и запах воздуха напоминал воздух в барах трущоб на старой Бауэри[19]. Кальвино открыл «Бангкок пост» и нашел заметку об американце по имени Джордж Синклер, который умер от передозировки наркотиков в частной гостинице «Ди Джейз». Заметка не привлекала внимания – ее задвинули на последние страницы насущные политические темы. Шла борьба за власть между военными и гражданскими службами. Рабочие угрожали организовать марш к Дому правительства с требованием поднять минимальную дневную зарплату до четырех долларов. Статья о росте моды на игру в гольф в Таиланде. Членство в Редвудском загородном гольф-клубе продавали за сорок тысяч долларов. Цена одноразового билета на игру в гольф была эквивалентна оплате двадцати дней тяжелого труда на строительной площадке, и это при условии, что минимальная зарплата действительно выплачивалась, что весьма сомнительно.

Существовало тайское выражение для того, как он чувствовал себя, отбросив газету: кид мак мей ди. Плохо думать слишком много. Смысл был в том, что размышления вызывают головную боль и очень портят настроение. Лучше сосредоточиться на пустоте, не бороться, не задавать вопросов, не сомневаться. Плыть по течению, как раньше проповедовали хиппи.

Такси в конце концов свернуло налево с Нью-роуд и направилось к Восточному пирсу. По обеим сторонам улицы разъездные торговцы продавали фальшивые «Ролексы», дешевые подделки под фирму «Келвин Кляйн» и пиратские кассеты всех поп-групп мира. Он вышел из такси и пошел к пирсу. Зазывалы и торговцы набросились на него, как стая голодных псов, заметивших мусорный бак, полный тушеной говядины. Он подпустил их к себе вплотную. Кальвино прибег к одному гарантированному способу справиться с зазывалами и торговцами. Он притворился невидимым. Он сделал вид, что он невидим, а это требовало особых способностей: смотреть прямо на них так, будто их тут нет, будто его глаза не подтверждают их присутствия. Это неизменно срабатывало. Через несколько шагов они пугались. Его маска отстраненного, хладнокровного безумия отпугивала их. Даже если он не безумен, то ненамного лучше – он крутой. Местный фаранг, который знает, что делает, который умеет так смотреть.

Винсент вышел на пирс и уставился на покрытую рябью реку Чао Прайя. Мальчишка с тонкими, как камышинки, голыми ногами, побежал за ним и потянул к толстому китайцу в расстегнутой рубашке, который сидел за маленьким столиком, потел и курил сигару. Толстый китаец пристально посмотрел на Кальвино и подтолкнул к нему сильно засаленный альбом с брошюрами речных туров.

– Вам нужен тур?

Кальвино ответил по-тайски:

– Мне нужна длинная моторка. На четыре часа. Двести батов.

Хозяин прищурился, пытаясь смерить взглядом Кальвино. Захлопнул альбом. Местные, работающие в сфере туризма, ненавидели фарангов, которые говорят по-тайски и знают местные цены на услуги.

– Нельзя, – сказал он. Но это было слабое, лишенное категоричности «нельзя».

– Можно, – твердо возразил Кальвино.

Китаец снова раскурил сигару, закашлялся, выкашлял из легких противную слизь, нагнулся и выплюнул ее. Плевок был лишен энергии и силы, слюна вылилась из его рта, как кетчуп из бутылки, поднятой над булочкой с гамбургером.

Кальвино почувствовал, как чья-то рука прикоснулась к его плечу. Он низко пригнулся и резко обернулся, схватив эту руку за запястье. Это оказалась Кико. Взгляд ее глаз был острым и удивленным.

– Ты очень быстро двигаешься, – сказала она.

– Что ты здесь делаешь?

– Я наняла лодку.

– Что?

– Ладно, еще раз, медленно, по-английски: я наняла лодку.

– Можно, – произнес толстый китаец.

– Забудь, – ответил Винсент и отошел от столика.

Кико ждала приезда Кальвино двадцать минут.

– Я позвонила Пратту. Я знала, что не могла ошибаться насчет тебя. Ты пытался защитить меня, оттолкнув от себя. Правильно?

– Сколько ты заплатила за лодку? – спросил он.

Этот вопрос застал ее врасплох.

– Двести батов, – пробормотала она.

– Хорошо. Это правильная цена, – улыбнулся он.

– Как насчет того, чтобы быть честным, Вини?

Кальвино шел на шаг впереди нее, глядя в воду внизу.

– Ты хочешь честности?

Она поравнялась с ним на пирсе. Кивнула головой. Он глубоко вздохнул, покачался с пятки на носок, сунув руки в карманы.

– Честно? Ладно, эти неприятности – из высшей лиги. В них замешаны профессионалы. Люди организованные, связанные между собой, экипированные. С другой стороны я вижу только двоих: Пратта и себя.

Кико подняла три пальца.

– Троих.

– Нет, ты все еще не поняла. – Он обернулся и поднял руки, выражая отчаяние и изумление. – Эти люди, с которыми мы имеем дело, могут сделать все, что захотят. У них иммунитет. У них оружие.

– Так уйди, Вини.

Кальвино смотрел, как причалил паром, и на него потянулись пассажиры.

– Меня наняли для того, чтобы я рискнул, – ответил он наконец.

– Это нечестно.

Винсент смотрел, как отчаливает паром, взбивая в пену масляную воду, плещущую о стенку причала. Она права. Он знал, что дело не только в выполнении поручения семьи Бена Хоудли.

– Меня пытались убить. Не один раз. Дважды. Ты думаешь, я подниму руки и скажу: «Простите, мои дорогие, я бы сейчас хотел выйти. Я видел достаточно. Знаю достаточно. И теперь я просто хочу сесть поудобнее и попивать «Меконг»?

Причалила «длиннохвостая» моторка, и рулевой помахал рукой Кико.

– А как же я? Сколько копов слышали, как я сказала, что видела синий дипломатический номер, начинающийся с цифры восемьдесят шесть? Ты думаешь, эти люди оставят меня в покое? Или моих друзей из Клонг Той? Почему я не пошла на работу, по-твоему? По той же причине, по которой ты бросил мне пятьсот батов, – ты не хочешь видеть, как пострадает тот, кого ты любишь.

Не дожидаясь его ответа, Кико шагнула в лодку. На корме сидел тайский мусульманин и его закутанная в покрывало жена. Рулевой запустил переделанный автомобильный мотор. Кальвино посмотрел на нее сверху вниз.

– Я не сказал, что люблю тебя.

– Тебе и не надо это говорить. Садись, – ответила она.

Кальвино шагнул в лодку, которая слегка покачнулась под его тяжестью.

– У меня такое ощущение, что ты поедешь со мной, что бы я ни говорил, – произнес он, садясь рядом с ней. Но его голос потонул в реве двигателя, и лодка, задрав нос, понеслась от причала к основному руслу реки.

* * *Брызги воды из Чао Прайя имели цвет кофе из самолета и запах школьной химической лаборатории. Длинная лодка лавировала среди больших грузовых судов, паромов, скутеров, других моторок. Это было похоже на дорожную пробку на Сукхумвите без светофоров и одностороннего движения, чтобы заставить водителей сбросить скорость. Дом миссис Лин стоял на берегу маленького бокового канала. Мусульманин медленно вел лодку вдоль канала, его жена читала номера домов. Когда она нашла нужный дом, он выключил мотор и приготовился причалить. Его жена выпрыгнула на причал и привязала веревку к столбику. Трое или четверо голых мальчишек плавали в токсичном речном супе на два дома дальше дома гадалки. Мальчишки кричали и махали руками, сопли и вода бежали из их носов, а они подпрыгивали в воде подобно подсадным уткам.

Кальвино подождал, пока лодка причалила и мотор подняли из воды, нервно окинул взглядом ближайшие дома и лодки. Казалось, все на своих местах, но слепой продавец лотерейных билетов тоже, на первый взгляд, был тогда на своем месте. Мусульманин выпрыгнул из лодки и сделал знак Винсенту выходить. Кальвино пристально посмотрел на дом перед ним и вышел из лодки. Он попросил рулевого мусульманина подождать час и сунул ему банкноту в пятьдесят батов. Рулевой улыбнулся, сверкнув зубами в золотых коронках. Жена, голову которой покрывал белый шелковый капюшон, завязанный под подбородком, равнодушно сидела на корме и смотрела, как двое соседских ребятишек плывут к лодке.

– Это просто дети, – сказала Кико.

Кальвино наблюдал за ними. Пара костлявых коричневых рук ухватилась за борт лодки, потом появилась маленькая головка с кривой улыбкой. Она права, подумал Кальвино.

Гадалка жила в небольшом деревянном каркасном доме. Перед ним находились террасы с садом и сад камней, обнесенные забором с калиткой. Растения были подстрижены, цвели цветы. Такие сады указывали на большие затраты времени и внимания. Калитку оставили открытой. Кальвино вошел в нее, Кико шла следом. Он договорился о встрече в последний момент. Официально время у миссис Лин было расписано вперед на два месяца. Упоминание о Даенг и Бене Хоудли сократили время ожидания меньше чем до двадцати четырех часов. Когда они шли через сад, Кальвино заметил движение в окне. Край занавески опустился, когда он позвонил. Пожилая китаянка с сильно подведенными бровями и овальным лицом, гладким и бледным, как мел, стояла в приоткрытой двери.

– Миссис Лин, я Винсент Кальвино.

Она распахнула дверь и впустила их.

Миссис Лин была одета в голубое шелковое платье с ниткой жемчуга. У нее были хитрые глаза азартного игрока – большие, черные, блестящие, влажные глаза, которые смотрели так, словно за ними стоит сотня лет блефа.

– Это моя подруга Кико, – сказал Кальвино, кивая ей.

Кико слегка поклонилась. Миссис Лин не моргнула, когда Винсент вручил ей свою визитную карточку, на краешке которой виднелось пятнышко от «Меконга». Эта мелочь некоторых заставляла расслабиться, а других – выйти вон. Миссис Лин провела пальцем по карточке, кивнула, затем улыбнулась.

– Винсент Кальвино, – произнесла она с китайским акцентом, ощупывая пятнышко. – Прошу вас сюда.

Они вошли в небольшую гостиную. Круглый стол накрыт свежей белой скатертью, на ней веером разложены игральные карты картинкой вверх. Маленький потолочный вентилятор медленно вращается над столом. Белые орхидеи и ваза с апельсинами и бананами отодвинуты в сторону. Миссис Лин обошла стол против часовой стрелки, остановилась и уставилась на Кальвино своими большими, влажными глазами, затем пошла дальше, пока не завершила круг.

– Красивый сад, – сказал сыщик.

Миссис Лин произнесла, указывая рукой:

– Мистер Кальвино, садитесь сюда. Бен интересовался садом. Он был натуралистом. И он много знал о тропических насекомых.

– Букашки, – сказал Винсент. – Вы говорили о букашках?

– О мотыльках, муравьях и жуках. Прошу вас, Кико, садитесь здесь. – Она указала на стул слева.

Вошла служанка с подносом, на котором было три стакана воды со льдом, поставила их на стол и безмолвно исчезла.

– Сколько раз Бен приходил сюда? – начал Кальвино.

Она склонила голову к плечу.

– Позвольте посмотреть вашу правую руку, мистер Кальвино. – Ей не хотелось начинать с этого.

Кико толкнула его ногой под столом. Он протянул правую руку, и гадалка начала рассматривать линии, включив на полную мощность свои глаза-прожекторы.

– Теперь левую руку.

Винсент положил левую руку на стол ладонью вверх.

– У вас проблемы с женщинами. И с выпивкой. Но обе проблемы сейчас уже стоят не так остро. На следующий год, думаю, вам предстоит поездка в Америку. А теперь – кхан Кико.

– Как хорошо вы знали Бена, кроме его любви сажать цветы и уничтожать тлей? – Пока что она не произвела на него впечатления.

Кико уже положила руки на стол. Не прошло и минуты, как она спросила:

– Ну?

– Раньше у вас было много печали. Один… двое мужчин вас бросили. Может, один умер. Один уехал. Да, я думаю, один умер. Но вы уже больше не плачете. Шесть, семь месяцев назад вы снова полюбили. На этот раз мужчина вас не оставит.

Кико с озадаченным и удивленным видом вертела маленькое золотое колечко на среднем пальце правой руки.

– Возможно, я не совсем ясно высказался по телефону, – сказал Кальвино. – Мне не нужно гадание. Я хочу задать несколько вопросов о Бене Хоудли.

Миссис Лин замолчала, кивнула и отпила из своего стакана; глотая воду, она становилась похожей на рыбу, ее глаза были идеально приспособлены, чтобы далеко видеть под водой. Она осторожно поставила свой стакан на бубновую даму.

– Вы не верите, – обратилась она к Кальвино. – Некоторые мужчины знают ответы на все и не знают ничего. Я делюсь своим даром. Хотите – верьте, хотите – нет. Это не имеет ко мне отношения.

– А Бен верил?

Миссис Лин перебирала игральные карты, медленно переворачивая их одну за другой. Открыв червового короля, она остановилась и подняла взгляд.

– Сначала – нет.

– А что изменило его взгляды?

Она пожала плечами.

– Что меняет взгляды человека… или его чувства? Если вам это известно, значит, вам известны более глубокие тайны, чем мне.

– Мой отец однажды сказал, – прервала молчание Кико, – что натуралист – это медиум, работающий под псевдонимом.

– Ваш отец был очень мудрым человеком, – заметила миссис Лин.

– Он когда-нибудь консультировался с вами насчет инвестиций? – спросил Кальвино.

– Иногда, – кивнула она.

– Вы помните, когда он в последний раз с вами консультировался?

Миссис Лин посмотрела в маленький черный ежедневник, полистала страницы, провела пальцем по колонкам дат и имен.

– Два месяца назад. – Она закрыла ежедневник и снова начала переворачивать карты. Остановилась на пиковой королеве и нахмурилась.

– Он никогда не говорил с вами о Бирме?

– Нет, – ответила она с озадаченным видом.

Это был вежливый, не отрепетированный заранее ответ. Судя по выражению ее лица, она говорила правду.

– У вас есть предположение, кто мог убить Бена?

Ее взгляд стал смущенным, она теребила край игральной карты. Слабая попытка быть гостеприимной исчерпала себя. Гадалка подумала пару минут и задрожала, взглянув на Кико.

– У него были какие-то неудачи. С женщиной. Он не называл ее имени. Просто женщина. У него были проблемы на работе. Он был в депрессии.

– Описание типичной жизни фаранга в Бангкоке, – заметил Кальвино.

Она, не улыбнувшись, перевернула еще одну карту. Это был червовый валет.

– Я спросила его, сделал ли он подношение. Он ответил отрицательно.

– Какое подношение? – Кальвино насторожился. Он слегка подался вперед и перевернул карту. Это был пиковый король.

Улыбка промелькнула в уголках ее губ.

– Прошлым летом он ходил в святилище Эраван и просил о милости. Он дал обещание духам. Скажите мне, когда продавать акции.

– Именно это он вам сказал? – спросил Кальвино. По тому, как гадалка это произнесла, он инстинктивно понял, что она приукрашивает – или утаивает правду.

Он повторил свой вопрос. Она вздохнула, положила на стол руки с переплетенными пальцами. Посмотрела поочередно на каждый свой ноготь, будто считала их.

– Но он не сделал подношение, – сказала миссис Лин. – Поэтому духи послали ему предостережение. Намек на неприятности, которые они ему пошлют, если он не сдержит обещание.

– Что он обещал?

Она вздохнула, медленно отпила из своего стакана. Тихо вздохнула.

– Почему все меня об этом спрашивают?

– Кто вас спрашивал, миссис Лин?

Гадалка сразу же пожалела о своей вспышке, но было уже слишком поздно отступать.

– Даенг спрашивала меня. И я ей сказала то же, что говорю вам. Бен не сказал мне. Было неважно, что он обещал пожертвовать. Только то, что он нарушил обещание.

– И вы ему велели его выполнить?

– Да, я ему так сказала.

– И его убили.

– Может быть, он попытался обмануть духов сан пхра пхум.

Кальвино услышал достаточно и встал из-за стола.

– Еще один вопрос. Вам о чем-нибудь говорят слова «стрела и платформа»? – Эта запись в компьютере Бена все еще беспокоила его.

Ее глаза вспыхнули, и она улыбнулась и пожала плечами. От этого движения ее шея исчезла.

– Стрела? – переспросила гадалка.

– Забудьте, – сказал Винсент.

* * *Лодочник-мусульманин завел мотор, как только увидел выходящего из калитки Кальвино. Его жена, которая до того спала, потянулась и зевнула, подняв лицо к небу, словно вознося молитву.

– Ты ей веришь? – спросила Кико.

Он остановился и оглянулся на дом.

– Она лгала.

– Откуда ты это знаешь?

– Она сказала ему, какое сделать подношение, – ответил Кальвино.

Он собирался что-то прибавить, когда сквозь рев мотора услышал приглушенные выстрелы. Мусульманка упала за борт с громким всплеском. Кальвино сильно толкнул Кико, и та свалилась на землю. У нее хватило соображения перекатиться за камни в террасном саду. Кальвино нырнул следом за ней, и пуля взметнула фонтанчик пыли рядом с его левым локтем. Он увидел, как другая пуля попала лодочнику в шею, тот упал и затрепыхался на дне лодки, как вытащенная из воды рыба. На воде рядом с лодкой появились полоски крови.

– Где они, черт возьми? – спросил Винсент сквозь зубы.

– На зеленой лодке, – ответила Кико.

Он приподнялся и посмотрел. Она была права. Выстрелы раздались слева. Два человека стреляли с плоскодонки на противоположной стороне канала. Лодка неслась вперед на полной скорости. На каждом из бандитов был черный мотоциклетный шлем, и в памяти Кальвино промелькнуло воспоминание о темных очках профессионального убийцы, притворявшегося продавцом лотерейных билетов. Их головы, похожие на головы жуков, вызывали ощущение какого-то темного зла. Они присели на корме, сжимая свои пушки, и стреляли в Кальвино. Он пригнулся, потом перекатился на открытое место и быстро сделал три выстрела. Пуля прошила грудь одного из бандитов. Тот упал в канал вниз головой. Кальвино секунду подождал. Мертвый бандит всплыл, раскинув руки, впереди лодки. С берега донеслись далекие крики. Голоса встревоженных и испуганных детей.

Кико дернула его за руку.

– Подожди, Вини. Они уплывут.

– Черта с два они уплывут, – ответил сыщик.

На этот раз он пополз вокруг камней, чтобы прицелиться с дальнего конца. Сосчитал до трех, потом поднялся на колени и выпустил две пули во второго бандита. Но промазал.

– Не вставай! – крикнул он Кико, которая, по-видимому, намеревалась броситься обратно в дом.

Оставшийся бандит выстрелил в ответ, заставив их обоих укрыться за камнями. Пули легли в десяти футах слева, одна из них попала в камни под углом, и осколок камня врезался в лицо Кико. Женщина вскрикнула от боли.

Кальвино увидел кровь.

– Сукин сын, – произнес он.

Перекатившись дальше по набережной, Винсент поймал в прицел открытый правый борт лодки и опустошил обойму. Три пули пробили мотоциклетный шлем, проделав в нем круглую дырку величиной с кулак, и отбросили бандита назад и в канал. Взревел мотор нападавшей лодки, и она двинулась обратным курсом, а Винсент вставил свежую обойму и сделал еще четыре выстрела в кабину, пока лодка мчалась к каналу по направлению к реке Чао Прайя.

Кальвино поднял Кико на колени. Кровь испачкала ей щеку и губы. Она была в шоке, бледная, плохо соображала. Но не плакала. Зрачки у нее были расширены. У Кико подогнулись колени; Винсент подхватил ее, когда она падала, и понес через сад к дому астролога.

Он понятия не имел, как сильно ее задело, но видел, что она в плохом состоянии. Крепко прижав ее к себе, Кальвино сильно толкнул коленом дверь.

Миссис Лин распахнула дверь и выпучила глаза, как краб, при виде тел, качающихся на воде у ее причала. Соседские дети сидели, обхватив руками коленки, через два причала от этого и дрожали. Губы ее шевельнулись, но она не издала ни звука. На канале было тихо и мирно.

– Что Бен пожертвовал в Эраван?

– Слонов, – прошептала миссис Лин, пока он нес Кико в гостиную. – Он обещал привезти слонов из Бирмы.

Глава 14

Слезы крокодила

Пратт сгорбился за столом, положив ногу на ногу, пил дымящийся кофе и читал газету. Он листал страницы неспешно и терпеливо; когда полковник поставил чашку, миссис Джэмтонг немедленно снова ее наполнила. Затем исчезла из виду и держалась вдалеке тихо, незаметно, как призрак; она была смертельно напугана и двигалась, кланяясь и пригибая голову в поклоне, стоило только Пратту пошевелиться. Его присутствие заставляло ее вздрагивать, ее била нервная дрожь, и это выражалось в странных, инстинктивных движениях ее тела. Так она реагировала на его форму, звание и статус. Мундиры вызывали у нее странное оцепенение, полное благоговения, уважения и страха. Она нервно потирала красные мокрые руки. Пратт просил ее не беспокоить Кальвино. Он сказал, что с удовольствием почитает газету «Бангкок пост», которая сейчас лежала раскрытая на острой стрелке его коричневых полицейских брюк.

Вообразить такую сцену было для нее почти невозможно. Ее соседи ни за что бы не поверили, что она была свидетельницей, как тайский полицейский читает газету фарангов и ждет, пока фаранг поднимется с постели без посторонней помощи. Фаранг, лежащий в постели с посторонней женщиной. Рядом с дверью стояли шесть пар больших, потрепанных, дешевых тайских туфель и одна пара маленьких, до блеска начищенных белых лодочек. Маленькие лодочки выглядели импортными, дорогими. Пратт разглядывал туфли в глубокой задумчивости, и тут миссис Джэмтонг уронила на пол стакан. Она негромко вскрикнула, когда тот разбился; потом сделала шаг назад, наткнулась на полку для сушки тарелок и сбросила их в мойку, где они разбились с грохотом и звоном.

Кальвино крадущейся походкой вышел из спальни с поднятым пистолетом.

– Доброе утро, Винсент, – поздоровался Пратт, кивая на туфли Кико.

Сыщик опустил пистолет, чувствуя себя дураком, и вздрогнул, словно стряхнул с себя фальш-старт в царство личного ужаса.

– Ненавижу звук бьющегося стекла. Он напоминает мне о браке, – сказал он, потягиваясь. Миссис Джэмтонг стояла на четвереньках и подбирала разбитое стекло.

Кико на цыпочках вышла вслед за ним в длинной футболке «Янкиз» и с забинтованной щекой.

– Привет, Пратт. – Голос ее звучал тихо и сонно, волосы висели спутанными колечками.

– Ты в порядке? – спросил полковник, откладывая газету в сторону.

– Слишком высоко, за ямочку на щеке не сойдет, – ответила она, имитируя акцент Кальвино.

Женщина прижала язык к щеке изнутри и скорчила клоунскую гримасу, затем исчезла в ванной комнате. Кальвино слушал, как она заперла дверь на замок, напевая себе под нос, и включила душ.

– Вы двое начинаете выглядеть и говорить одинаково, – сказал Пратт, изучая лицо Кальвино.

– Бруклинская традиция.

– Так говорит твоя бывшая жена.

Винсент смотрел на Пратта и вспоминал, как его бывшая жена красилась в ванной – казалось, это было две жизни тому назад. Затем он улыбнулся.

– Я никогда не был похож на Хелен.

После перестрелки на канале Кальвино воспользовался телефоном миссис Лин и позвонил Пратту.

– Помни, тела исчезают, и их кремируют в рекордное время.

Пратт прилетел на полицейском вертолете вскоре после того, как Кальвино помог Кико лечь в постель. Он оставил Кико с миссис Лин, которая прикладывала к ее ране холодный компресс. На лужайке у дома Пратт говорил мало, когда они обошли вокруг трупов, которые два водолаза втащили в калитку и положили рядом. Кальвино объяснил насчет засады на противоположном берегу. Пратт, слушая его, был похож на контуженного. Качая головой, он ходил среди трупов. Винсент знал, о чем он думает. Как он объяснит бойню? Он нарушил все правила, прилетев в чужой район на вертолете, использовать который не имел права. Как он это объяснит? Пратт думал о том, что терпеть не может такой неразберихи.

– Тебе следовало сказать мне, что ты собираешься сюда, – заявил он, пытаясь сдержать гнев.

– А ты думаешь, я был бы в безопасности в другом месте?

Один из полицейских водолазов стащил шлем с мертвого бандита. Из него хлынули вода, водоросли и кровь. Застывшее юное лицо с дырками от десятимиллиметровых пуль – такое лицо никакая мать не захотела бы опознать. Пратт смотрел вниз, прикусив зубами нижнюю губу.

Кальвино создал для Пратта большую проблему. Сливное отверстие такой величины может поглотить его полицейскую карьеру, лишить доверия, уничтожить будущее. Любой другой тайский коп потерял бы терпение и отвернулся, сначала дав Кальвино совет: «Уезжай жить в Сингапур или на Бали. Но, пожалуйста, уезжай из Таиланда. Оставайся там пару месяцев, пока все это не забудут. А еще лучше, не возвращайся». Пратт был не из тех, кто отворачивается.

Полковник развернул газету. Миссис Джэмтонг закончила подбирать разбитые стаканы и тарелки и принесла Кальвино кофе. Он пил из чашки и смотрел, как глаза Пратта бегают по первой странице газеты.

– Кхан Уини, ваша подруга хотеть кофе? – Служанка кивнула в сторону ванной. Она слышала Кико в душе.

– Она хотеть, – ответил Кальвино.

– Ты лучше взгляни на это. – Пратт передал ему газету.

Полицейские отгородили канал, опечатали сад у дома миссис Лин, никого туда не пускали и увезли тела в полицейском вертолете. Пратт лично пообщался с англоязычными представителями прессы. Его английский язык был совершенным, манеры – изысканными, и у него был талант находить объяснение, которое, как признавали все, было таким же разумным, как любое другое.

Кальвино увидел главную колонку: это был рассказ о перестрелке между речными пиратами в ходе территориальных разборок на канале, ответвляющемся от Чао Прайя. Найдено четыре трупа – женщины и трех мужчин. Источники в полиции выдвинули гипотезу, что это была засада. Полиция прилагает все усилия для избавления реки от пиратов, так заканчивалась колонка. Еще там был нечеткий снимок трупов, лежащих в саду миссис Лин.

– Откуда они? – спросил Кальвино, кладя газету на стол. В Таиланде то, откуда родом человек, в большой степени определяло то, кто он такой.

– Из Чонбури, – ответил Пратт.

Одно это слово выражало все, что нужно было сказать: Чонбури имел репутацию – отчасти мифическую, отчасти реальную – поставщика огромного количества наемных бандитов.

Пратт поднял распечатку с компьютера и помахал ею.

– У каждого досье толщиной в дюйм.

– Кто их нанял? – спросил Кальвино, листая распечатку, которую не мог прочесть, потому что она была на тайском языке. Ее вес производил впечатление. Он подбросил коленом листы бумаги, сложенные веером.

Глаза Пратта обежали потолок, потом окна и двери. У него было ощущение, что квартира Винсента не безопасна. Он теперь знал людей, которые пытались убить Кальвино; и он также знал, что они не остановятся, пока не закончат работу.

– Давай пойдем на крышу, – одними губами произнес сыщик.

Он подошел и сунул ноги в сандалии как раз в тот момент, когда Кико выходила из ванной. Голова ее была закутана полотенцем.

– Куда ты идешь?

Сначала у нее был озадаченный вид, когда Кальвино приложил палец к губам.

– Поход за «Меконгом». – Он подмигнул.

– Купи мне «Дэниш»[20], – сказала она, подмигнув в ответ.

Прекрасно, подумал Кальвино.

Плоская крыша заросла травой, проросшей в трещины; древняя, покрытая пятнами телевизионная антенна наклонилась на одну сторону. С каждой стороны виднелись строительные краны, усеявшие горизонт. Пратт подошел к краю и посмотрел вниз на подъездную дорогу и двух своих людей, стоящих на посту перед домом, затем повернулся и перешел на другую сторону.

– Официально тех двоих, которых ты убил, наняли убить чету мусульман на лодке. Лодочник предал джао по, который пользуется большим влиянием на реке. Это звучит правдоподобно, и вряд ли кто-то усомнится в этой версии. Важно, чтобы другие думали, что я в это верю.

– Кому мы можем доверять? – спросил Кальвино, глядя на строительных рабочих в бамбуковых шляпах, согнувшихся пополам под тяжелым грузом на спине.

Пратт покачал головой и прислонился спиной к перилам.

– Не знаю. И не узнаю, пока не выясню, кто во всем этом замешан. Как высоко он стоит. И его политические связи. – Он повернулся и посмотрел прямо на сыщика. – Винсент, не вмешивайся в это дело.

Кальвино обдумывал это несколько мгновений.

– Кто-то в департаменте замешан в помощи бирманской мафии контрабандистов наркотиков. Как ты думаешь, кто? У тебя должны быть мысли по этому поводу.

Пратт должен был иметь в голове список подозреваемых; как полковник тайской полиции он знал, кто мог в этом участвовать. Но он боялся строить догадки. Что, если это его друг или человек, связанный с его семьей? Он все равно будет уничтожен. В глазах Пратта отражалось его мрачное, черное настроение. Какое-то воспоминание превратило это черное настроение в белую вспышку гнева.

– Тебе следовало предупредить меня, прежде чем ехать к астрологу, – сказал Пратт; он наносил удар наугад, как человек, попавший в западню и пытающийся вырваться из ловушки, прорываясь напрямик. – Почему ты мне не позвонил? Это не Нью-Йорк. В этом городе нельзя играть в Одинокого Рейнджера. И ты взял с собой Кико.

Та появилась на лестничной площадке с чашкой кофе в руке.

– Вини пытался от меня отделаться.

Ее внезапное появление застало их обоих врасплох.

– Теперь это не имеет значения, – отмахнулся Кальвино.

– Я назвала его говнюком и наняла лодку еще до его появления. Поэтому он сделал то, что должен был сделать. Он сел в лодку. У Вини не было выбора. Я поехала вместе с ним.

Пратт воздел руки к небу, потом стал ходить взад и вперед по крыше, стуча кулаком одной руки по ладони другой. Кальвино и Кико молчали. Они смотрели, как он пытается ходьбой избавиться от гнева, от отчаяния, от растущего чувства беспомощности. Винсент однажды уже видел его в таком состоянии, давным-давно, в Нью-Йорке, после того, как китайская триада пыталась втянуть его в торговлю наркотиками.

– Хорошо, хорошо. Вы подружились. Ходите на свидания и ввязываетесь в перестрелки. А теперь в морге лежат четыре тайца. И будет еще хуже, а не лучше. Я хочу, чтобы вы уехали из Таиланда.

– Эй, Пратт. Помнишь, я хотел, чтобы ты уехал из Нью-Йорка, а ты мне сказал: «Я не беглец»? А я тебе сказал: «Эти люди могут серьезно тебя прижать». А ты ответил: «Я не боюсь». Помнишь это?

Пратт хорошо это помнил. Он посмотрел вниз с крыши, и у него закружилась голова при мысли о том, как близок он был к смерти в Нью-Йорке.

– Я боялся, Вини, – произнес полковник без уверенности в голосе. – Но это не то же самое.

– Почему? Потому что это Таиланд? Только на этот раз бирманцы ввозят эту гадость через порт в Клонг Той. У них есть свой человек в Патпонге. Чанчай. Он расчищает им путь, он внедряет в полицию своего человека. Он получает долю в прибыли. Человек в департаменте полиции получает часть прибыли в обмен на покровительство. Без своего человека они не смогли бы действовать два дня без единого провала. Этот человек, кем бы он ни был, платит таким мальчишкам, как Вичай и Лек, и они продают эту дурь. И ты говоришь, что это не то же самое? Может быть, детали немного другие. Но это то же самое дерьмо, и такие же мерзавцы. – Кальвино замолчал, глубоко вздохнул и рассмеялся.

– Мерзавцы просто не хотят оставить нас в покое, – сказал Пратт, подходя сзади и обнимая его рукой за плечи.

Пратт пытался улыбнуться, но не смог.

– Пришел отчет из лаборатории по ножу, который мы нашли у парня в мотоциклетном шлеме с двухдюймовым узором из дырок от пуль над правым глазом. У него был нож со следами крови. Ее состав совпал с кровью Тик, – сообщил он.

– Об этом я и говорю. В этом бизнесе одна грязная рука моет другую. – Кальвино облокотился на перила и рассматривал свои ногти.

– И что нам делать? – спросил Пратт, взглянув на него.

– Боюсь, моя семья на этот раз не сможет этим заняться. Это значит, что мы теперь большие мальчики. Нам придется самим о себе позаботиться. И о даме, – ответил Винсент. Кико тоже прислонилась к ограждению.

– Она должна оставаться в стороне, – быстро прибавил Пратт.

Кальвино посмотрел на нее, затем на него.

– Согласен. Ты ей скажи. У нас все еще военное положение. Военные до сих пор правят бал. Арестуй ее. Посади под домашний арест.

– Благодарю, – ответила Кико. – Но я могу сама о себе позаботиться.

– Ты представляешь себе, что это значит, если здесь замешаны бирманцы? – Голос Пратта слегка дрогнул.

– Тебя беспокоит именно участие бирманцев, – произнес Кальвино и по легкой улыбке на лице полковника понял, что он больше всего этого и боялся.

Винсент, как и многие фаранги, знал в общих чертах историю, которую преподавали всем таиландским школьникам: тайцы и бирманцы всегда ненавидели друг друга. В 1767 году, за девять лет до Американской революции, бирманцы разграбили Аюттаю, столицу Тайской империи, простиравшейся на севере до Вьетнама и на юге захватывающей Бирму. Город шпилей и пагод, где было возведено более тысячи семисот храмов из золота. Место правления тридцати трех династий королей Сиама. Кальвино отделяло от тайцев их глубоко укоренившееся чувство потери. Тайцы не забыли и не простили бирманцев; и в каком-то смысле тайский национализм был выкован из долго тлеющей ненависти, порожденной тем унижением и поражением.

Большинство людей в Таиланде знали о печальной судьбе, постигшей Бирму. Эта страна попала в руки военного диктаторского режима, людей с запачканными кровью руками. Они были самыми худшими людьми, повинными в кровопролитии и массовом уничтожении своего собственного народа – студентов, женщин, детей, монахов. Военное правительство не делало различия между ними, сгоняя бирманцев на массовые казни. В 1988 году гражданское правительство победило на национальных выборах, но слишком много крови было пролито, чтобы армия отдала власть, поэтому военные арестовали и отправили в ссылку членов нового правительства. Бирму подвергли изоляции и игнорировали. Бездумные убийства проходили без зрителей. А теперь те же самые люди, едва прикрывая свои действия, импортировали убийства в Таиланд. Масса убийц хлынула через границу. Кальвино попал в самую середину операции бирманцев в Бангкоке. Они три раза пытались его убрать. Будут четвертая, пятая, шестая попытки – сколько потребуется, потому что они были опытными, терпеливыми убийцами, которые выследят Кальвино, и никакая охрана полиции не сможет его спасать вечно.

Пратт в ту ночь вертелся с боку на бок, думая о том, кто помогает им в полиции. Он пришел на квартиру Кальвино, поспав всего три часа. Его улыбка погасла, подобно давно остывшему огню. Он пришел умолять друга уехать, но достаточно хорошо знал Винсента и понимал, что тот сделает для него все что угодно, но только не убежит. Годами ходили слухи, что бирманская армия принимает участие в контрабанде опиума через северную границу с Таиландом. Бирманцы никак не могли расширять операции внутри Таиланда без чьей-то помощи в Бангкоке. Кто в департаменте полиции помогает бирманцам? Полковник перебрал все возможности и сузил список до нескольких вышестоящих офицеров. Их имена все время вертелись в его голове.

Факты начинали подрывать профессиональную репутацию некоторых людей, и это гарантировало продолжение насилия. Пратт был хорошим, порядочным копом. Но даже хороший коп закономерно гордится своим департаментом. Ему было трудно признать, что Кальвино прав – фаранги, обладающие проницательностью, встречаются редко, а фарангов, имеющих доступ к секретной информации, почти не бывает. Факты мешали Пратту, он хотел видеть совсем другие. То, что он обнаружил, делало его несчастным и приводило в возбуждение, но в конце концов – и ирония этого не осталась незамеченной Праттом – он смирился с тем, что Кальвино – единственный человек, которому он может доверять и с которым может работать. А в деле об убийстве тайца такой вывод делал его – в лучшем случае – кандидатом на скорую отставку или на получение назначения в какой-нибудь городок в убийственной близости от границы с Камбоджей.

– Джао по, продажные полицейские, токсикоманы и бандиты… Ой-ой-ой! – произнес Кальвино, наблюдая, как кран на горизонте переносит груз свежего цемента. – Одно можно сказать с уверенностью: Бена Хоудли прикончил не парнишка из Исана.

– Я знаю, – ответил Пратт, впервые признавая такую возможность. Он увидел, как прояснилось лицо Кико.

– Когда он сможет вернуться домой? – спросила она.

Ни Кальвино, ни Пратт не хотели ей отвечать.

– Не так-то это просто, – произнес в конце концов Винсент. Полковник с благодарностью взглянул на него, потом на Кико.

– Он в большей безопасности там, где он сейчас, – прибавил Кальвино.

– Я могу повидать его, Пратт? Поговорить с ним? – спросила она.

Спокойное, отстраненное поведение Винсента заставляло ее нервничать. Он перестал шутить и пританцовывать. Когда такой человек, как Кальвино, становится серьезным, есть причины тревожиться, и она это понимала.

– Я бы хотел поговорить с парнем, – сказал сыщик, он думал, что Пратт собирается объяснить, почему просьбу Кико выполнить невозможно. – У меня такое чувство, что ему есть что рассказать. Он доверяет Кико.

– Нет! – крикнула она. – Ты не можешь использовать его доверие ко мне таким образом. Это погубит все, ради чего я работала в общине. А это неправильно.

– А если мы не узнаем, что тогда? – спросил Кальвино.

– Умрет еще больше людей, – сказал Пратт. Он отошел от перил и повернулся к Кико, стоящей напротив. – Винсент прав. Если хочешь помочь людям из Исана, помоги Винсенту. Заставь Лека чувствовать себя свободно.

Кальвино осознал, что полковник сидел за столом, пил кофе и читал газету не просто так. Он никогда прежде не бывал в квартире у Кальвино. Речь об отъезде из страны была обычным предупреждением о том, что он еще может выйти из игры и уехать.

– Лека отправили на прочистку канализации. Сукхумвит, между Сой 43 и Сой 55, сегодня утром.

– На прочистку канализации? – Винсент был изумлен. – Парень даже не дождался суда, а уже пытается заработать досрочное освобождение за хорошее поведение… Как это произошло?

Пратт, когда ему напрямую задают неудобный вопрос, пытается выиграть время или, еще лучше, просто игнорирует его, подумал Кальвино. Но полковник разыгрывал это не так убедительно, как многие тайцы, – он слишком долго прожил в Нью-Йорке. Это изменило его способность воздвигать между ними стену и давало Винсенту преимущество, что иногда не нравилось Пратту. Кальвино обладал способностью проникать в его мысли. Иногда это тревожило полицейского, а иногда забавляло. Сыщик поспорил сам с собой, что единственным ответом ему будет лукавая, понимающая улыбка.

Пратт глянул вниз на крышу, усыпанную гравием. Он посмотрел на ситуацию с точки зрения Кальвино и осознал юмор.

– Это я устроил, – признался он.

– А как ты думаешь, тот человек в полицейском департаменте, который причастен к этому, знает об этом? – Кальвино с трудом сглотнул, начиная до конца осознавать.

– Конечно; почему я тебе велел уехать из Таиланда, как по-твоему?

– Потому что знал, что я не уеду.

– А если ты собираешься остаться, тогда…

– Почему бы не принести пользу? – закончил предложение Кальвино.

– Ты все это знал, когда пришел сегодня утром, – сказала Кико.

Она восхитилась медленным, постепенным и настойчивым методом Пратта, который позволил ему заставить Кальвино и ее вынудить его делать именно то, что ему нужно, но о чем он никогда бы не решился попросить их прямо. И подумала, что в его стиле есть нечто японское. Кальвино вспомнил табличку, которую Пратт держал на своем письменном столе в полицейском участке. То была цитата из «Кориолана»: «Движение красноречивей слов»[21]. Для Пратта действия имели бо́льшую ценность, чем слова. Если только эти слова не были написаны Шекспиром.

* * *У конца Сой 49 – длинной улицы, тянущейся мимо госпиталя «Самитивей» и дюжин высотных жилых домов, где жили богачи, – Кико первой увидела десятка два темнокожих тайских подростков, настоящих уроженцев Исана, в стандартной тюремной рабочей одежде: синие кепки с козырьком, шорты и сандалии. Их крепкие тела были испачканы темной жирной слякотью из чрева сточных канав Сукхумвита. Мать с трудом узнала бы сына, покрытого слоем человеческих экскрементов. Кико заглянула каждому из них в лицо. Рабочая бригада усердно трудилась под ранним утренним солнцем.

– Я его не вижу, – сказала она.

Кальвино пошел по мостовой вдоль шеренги.

– Он должен быть здесь, – сказал сыщик. – Продолжай искать.

Тюремный надсмотрщик в коричневой униформе курил сигарету, сидя на деревянном стуле с прямой спинкой в тени навеса. Его голос перекрывал дорожный шум, когда он выкрикивал приказы. Выдувая облака серого сигаретного дыма, он следил за Кальвино, как кот за мышью. Кико прошептала что-то в пяти футах от бригады, где ее не слышал надсмотрщик. Тот презрительно ухмыльнулся и закричал на одного из заключенных, который остановился, чтобы вытереть пот с лица.

Заключенные передавали ведра с черной слякотью из рук в руки, словно пожарные в старые времена. Несколько заключенных спустились под дорогу и работали внутри траншеи канализации. Заключенный, работающий ниже уровня улицы, по колено в грязи, поднял ведро жижи и передал его другому заключенному, стоящему выше. Они целиком состояли из мускулов рук и ног, пропитанных потом и дерьмом. Третий заключенный взял ведро и пролил жижу, передавая ведро дальше. Головы заключенных в желтых кепках поднимались и опускались, они работали молча. Последний в конце шеренги вылил ведро в грузовик, стоящий у дороги. Эти работы были направлены на борьбу с наводнениями и стоили дешево. Заключенные зарабатывали запись о примерном поведении и могли быть освобождены раньше срока, а потом многие возвращались назад в трущобы, где открытые сточные канавы всегда переливались через край.

– Полковник Прачай сказал, что я найду здесь Лека, – обратился Кальвино к надзирателю.

По презрительной усмешке надзирателя он сделал вывод, что не произвел благоприятного впечатления.

– У нас тут работает много Леков. – Его верхняя губа приподнялась в гримасе, открыв длинные желтые зубы.

Кальвино вытащил банкноту в пятьсот батов и сунул ему в руку.

– Может быть, вы сможете вспомнить, который из них Лек?

– У него здесь маленький шрам, – сказала Кико, начертив полумесяц на своей правой щеке.

Надсмотрщик посмотрел на деньги и встал, засовывая бумажку в нагрудный карман. Затем подошел к шеренге, остановился на секунду и двинулся дальше, пока не оказался у входа в коллектор. Присел на корточки и крикнул что-то в отверстие. Через мгновение голова мальчика высунулась из дыры, у него был озадаченный вид. Надзиратель крепко схватил Лека за руку и вытащил на уровень улицы.

– Это он, – подтвердила Кико.

Кальвино не узнал бы мальчика по его фотографии в газете. Ему обрили голову, ноги покрывала черная жижа, в руке он держал желтую кепку. Лек казался перепуганным, как человек, которого часто хватали, но который так и не привык к этому. Возможно, это означало для него нечто вроде: «Опять я должен в чем-то признаться».

Потом он увидел Кико, и улыбка осветила его лицо, улыбка узнавания и облегчения.

Они отвели его за угол на Сой 49 и нашли прилавок с лапшой. Кико заказала ему миску лапши и китайский чай со льдом. Они оба смотрели, как он ест; его руки покрывала засохшая грязь из сточной канавы. Ел пацан лихорадочно, втягивал в себя еду большими глотками, как человек, не видевший пищи уже несколько дней. Когда он прикончил первую миску, Кальвино уже держал наготове вторую. Лек рыгнул и выпил четвертый стакан китайского чая со льдом. Винсент уставился на улицу. Больше дюжины маленьких микроавтобусов стояли вдоль бровки в ожидании людей, которые пошли в госпиталь, или слуг, зашедших в одну из роскошных квартир. Шоферы сидели, развалившись, в своих машинах, курили, глядя в пространство, и пили из бутылок «Браун Кау», популярный жидкий амфетамин.

– Кико говорит, что ты не убивал Бена Хоудли.

Лек с подозрением посмотрел на Кальвино.

– Я знаю, что ты не стал бы его убивать, – сказала Кико.

Лек сел, крепко сжав руки, и откинулся назад на стуле. Он хотел бы оказаться снова в сточной канаве. Там было безопасно.

– Полицейский сказать, что я убить фаранг.

– Подумай хорошенько, Лек. Какой полицейский? Как его зовут? Как он выглядел?

Лек ответил остекленевшим взглядом. Он спрятался в свой личный кокон. Он был всего лишь ребенком, испуганным и недоверчивым. Вероятно, парень знал не много, но он знал одно важное правило выживания: нужно смотреть в сторону, когда фаранг спрашивает у тебя о тайском полицейском, который обрабатывал тебя и может вернуться и обрабатывать тебя снова и снова.

– Ты задаешь ему слишком много вопросов, Вини, – сказала Кико.

– Ладно, забудь о копах. Расскажи мне о Вичае и Бунме. Они твои друзья?

Лек с озадаченным видом склонил голову набок.

– Всё в порядке, – сказала Кико ободряющим тоном.

Лек кивнул и продолжал есть.

– Я их знаю.

– Бунма мертв. Вичай прячется. Знаешь, куда он мог пойти?

В глазах Лека зажегся свет. Он перестал есть и пожал плечами.

– Я не знаю.

Кальвино улыбнулся, чтобы ободрить его.

– Ты говоришь, что не убивал фаранга. Говоришь, что не знаешь, куда мог убежать Вичай. А как насчет наркотиков, которые поступают через порт? Почему Вичай пожертвовал героин в дом духов?

– Может, он боится, – ответил Лек.

– Как и ты.

– Копы говорить, я убить фаранг.

– А что ты говоришь? – спросил Кальвино.

Он улыбнулся.

– Неважно, что я говорить. Я говорить, что я не убить мистер Бен, – тогда будут неприятности моей матери. Я говорить о Вичай, – может быть, они тоже ее обижать.

Кико ахнула, сдерживая слезы.

– Это страшная угроза, – сказала она, протянула руку и прикоснулась к его руке.

Значит, вот как полицейские надавили на Лека, подумал Кальвино. Надежный способ сломать тайца – это пригрозить его матери; он либо убьет тебя, либо даст тебе то, что ты хочешь. Слезы потекли по лицу Лека, оставляя извилистые следы на черных от грязи щеках.

– Мистер Винсент хочет помощь общине. Если ты можешь ему что-нибудь рассказать, скажи прямо. Ты можешь ему доверять. Он не сделает ничего плохого.

Лек кивнул головой и рассказал им все. Он и еще семь других подростков-токсикоманов работали на Патпонге в качестве посыльных, зазывал и сутенеров. Они иногда по нескольку недель жили, спали и ели вместе и возвращались в свои семьи только для того, чтобы отдать им деньги. Никто их не расспрашивал, не интересовался, где они были и где достали такие большие бабки. Они боялись ответа. Подростки жили на уединенной окраине Клонг Той, рядом с железнодорожными путями под мостом скоростной автострады, где находилось кладбище автопогрузчиков, старых грузовиков со спущенными шинами и разбитыми лобовыми стеклами и редкие жалкие хижины из картонных коробок, обломков дерева и рваной, засаленной одежды. Кико почти все время, пока говорил Лек, сидела неподвижно. Он смотрел в стол, избегая ее взгляда. Но она тянулась к нему и гладила его руку, когда он молчал слишком долго.

Кальвино купил Леку кока-колу, когда тот начал рассказывать, как Вичай сначала украл деньги у Фонда, чтобы купить право занять старый грузовик без покрышек, стоящий на кирпичах. После того, как Кальвино его поймал и деньги были возвращены, группа нашла покровителя. Чанчай купил им грузовик, который стал клубом для подростков-токсикоманов, и стал давать деньги. Они были ему должны, и они принадлежали ему. К тому времени, как Чанчай закончил, он купил им четыре мотоцикла и семь пейджеров. Только Вичаю доверялось забирать дурь в порту. Он покупал один-два кило героина за раз, и они держали его в грузовике. Когда одному из них присылали сообщение на пейджер, он перезванивал по телефону, получал информацию насчет количества и качества, цену и адрес. Затем они заводили мотоцикл и доставляли товар. Подростки стали глазами и ушами Чанчая в районе Порта. В течение шести месяцев Чанчай подключил их и к другим видам деятельности. Этот новый бизнес Лек назвал «делать плохо фарангам».

Кальвино подумал о том, был ли Джефф Логан одним из фарангов, которым они делали плохо. У Вичая была подружка, работавшая в «Африканской Королеве». Ее звали Тик, и через нее Вичай знакомился с другими девушками; иногда они приходили и оставались с ним в грузовике. Тик порвала с ним, потому что Вичай «порхал, как бабочка» – имел слишком много девушек слишком часто, – и это разбило ее сердце, и поэтому она стала работать в баре разбитых сердец на Вашингтон-сквер. Нет, Лек не знает, кто убил Тик. Но уверен, что это не Вичай и никто из тех, кто жил в грузовике.

Грузовик стал их личным миром, который они контролировали, где могли проводить дни и ночи, нюхали растворитель, играли в карты, смотрели черно-белый телевизор, который подключили к проходящим над ними проводам. Они наворовали досок и построили деревянное ограждение вокруг кузова для защиты от посторонних глаз. Никто их не беспокоил. Они находились под защитой Чанчая. Они приходили и уходили, когда хотели. Они обрели гордость и силу и свою долю могущества на островке нищеты, где могущество было такой же редкостью, как чистая питьевая вода. Чанчай попросил Лека об одолжении, и парень понял, что у него нет выбора. Он должен был сказать, что убил фаранга. Он сядет в тюрьму на пару лет. Его семья будет получать две тысячи батов в месяц, пока Лек будет отбывать срок. Это небольшое состояние для жителей Клонг Той. Лек согласился.

– Ты когда-нибудь привозил наркотики Бену?

Лек кивнул в знак подтверждения. Конечно, это сделало логичным его выбор в качестве добровольца на роль убийцы Бена.

– Ты был в квартире Бена в ту ночь, когда его убили?

Слезы снова закипели в глазах Лека. Слезы от несправедливости и беспомощности.

– Нет, не в ту ночь. – В этом была ирония. Он находился в грузовике и смотрел телевизор.

– Когда ты захотел передумать, копы тебя избили, – сказал Кальвино, отсчитывая монеты в уплату за колу.

– Это правда.

– Ты помнишь какие-нибудь имена или лица?

– Я помнить только боль.

Леку наконец позволили рассказать правду – для разнообразия. Кальвино верил ему. Боль стирает многое в памяти. Кико наклонилась и вытерла лицо парня бумажным платочком, а сидящий справа Винсент увидел большой грузовик, груженный бутылками с водой. Он на полной скорости свернул в переулок. Шофер нажал на газ и повернул к тротуару. У Кальвино возникло предчувствие, что шофер не намерен произвести доставку.

– Ложись! – крикнул он, протягивая руки к Леку.

Но тот выскользнул и побежал прямо к грузовику.

Кальвино изо всех сил толкнул Кико в двери соседней китайской бакалеи и вкатился туда вслед за ней. Она обернулась и крикнула: «Лек!» Его имя эхом разнеслось по первому этажу дома-магазина.

Сыщик выхватил пистолет и прицелился в грузовик. Тот мчался прямо на Лека. Но пацан не убегал, он махал рукой водителю. Или был слишком испуган, чтобы двигаться? Лек улыбался, он поднял руки, словно сдавался или просил прощения. Кальвино прищурился, глядя вдоль ствола «кольта», и нажал на курок. Ствол дернулся три раза. Он попал в шофера, который упал вперед на руль, заставив грузовик резко свернуть влево. Машина снесла ряд столиков возле прилавка с лапшой и медленно повалилась набок, рассыпая сотни бутылок с водой.

Кико с криком выбежала из бакалеи и упала на одно колено рядом с Леком. Его придавило бортом перевернутого грузовика. Задние колеса все еще вращались. Битое стекло усеяло мостовую и тротуар. Лек посмотрел на Кико, которая опустилась на колени у его головы.

– Бопит не остановился, – сказал он.

– Снимите это с него! – пронзительно крикнула она.

Тело шофера неподвижно лежало на руле.

Час спустя Лек умер в госпитале.

Кальвино позвонил Пратту из госпиталя. Тот молчал почти минуту после того, как услышал рассказ о том, что произошло.

– Что он сказал? – спросил полковник.

– За рулем был его друг, Бопит. Лек подумал, что он приехал спасать его.

– Это Чанчай, – сказал Пратт.

Джао по хорошо знает мальчишек, подумал он. Лек должен был побежать к грузовику, потому что его друг сидел за рулем. Чанчай достаточно умен, чтобы подсчитать шансы. Он использовал своего осведомителя в полицейском департаменте, и тот подтвердил, что Кальвино заплатил деньги за то, чтобы Лека выпустили из сточной канавы на время, достаточное для короткой беседы.

Винсент отвез Кико домой и вернулся в свой офис. Ратана все утро пыталась дозвониться ему. Его служанка сказала ей, что он ушел вместе с Кико. Она получила сообщение для него и никак не могла с ним связаться.

– Что ты выяснила? – спросил он. – Где я могу купить бирманских слонов?

Сыщик стоял перед ее письменным столом, широко расставив руки.

– Больших слонов, – прибавил он.

Ратана прочистила горло, как обычно делала, когда собиралась спросить, много ли он выпил.

– Я пыталась звонить вам много раз, – сказала она. – Мистер Хоудли звонил из Лондона, два, три раза. Он расстроен и хочет поговорить с вами. Я сказала, что попытаюсь найти вас. Но я не знала, где вы. Я не хотела говорить, что вы на свидании.

– И что он сказал?

Ратана немного ревновала к Кико. Было небольшое утешение в мысли о том, что она – единственная девушка риап рой в его жизни.

– Он хотел знать, почему от вас нет вестей.

– Ратана, узнай, откуда эти большие деревянные слоны в Эраване. Я позвоню тебе через час.

Лек был не больше чем в десяти футах от него. Винсент подумал, что надо сказать Ратане, что это было не свидание, это не то, что она думает. Парню было всего девятнадцать. Слишком юный возраст, чтобы тебя сбил твой собственный друг и чтобы ты умер, покрытый дерьмом из канализации.

Лек очень много съел. Это сделало его медлительным, неподвижным. Когда на него мчался грузовик, пацан только моргал, словно это могло прекратить его кошмарный сон. На долю секунды Лек ощутил надежду.

Кальвино думал о том, простит ли его Кико. Она не только потеряла Лека, но она знала семью Бопита в общине. Парень их обеспечивал. Когда Винсент открыл дверцу грузовика, он почувствовал запах растворителя. Бопит был под кайфом. Как еще его могли уговорить убить друга? Кальвино убил его, застрелил мальчишку, которого послали убить другого мальчишку.

Никакие слова Винсента не могли утешить Кико. Ни разу она открыто не обвинила его. Она отказывалась позволить ему или еще кому-нибудь разделить с ней вину, которую хотела полностью взять на себя. В госпитале она рассказала ему о том, что сказала старуха в общине, та, которая видела, как привезли Бунму в машине. Старуха сказала, что ей был знак большого страдания. Этот знак был дан в доме духов. В четыре часа утра она внимательно посмотрела на глаза крокодила и увидела слезы, текущие по подношению из цветов. Она дотронулась до этих слез пальцем и прижала палец к языку. Слезы имели горький вкус; и как бы она ни старалась, она не смогла ни проглотить, ни выплюнуть их.

– Та старуха, о которой я тебе рассказывала, помнишь? – спросила Кико, глядя, как Кальвино заполняет бумаги в госпитале.

Он поднял глаза от бланка и кивнул

– Сейчас не время говорить об этом. Здесь. – Он оглянулся на полицейских, который стояли поблизости и наблюдали за ними.

Кико высморкалась и вздохнула.

– Она была бабушкой Бопита, – сказала она. – Она о нем беспокоилась. Она понимала, что-то ужасное происходит с ним, и молилась в доме духов, просила его спасти.

– Ничто не могло его спасти.

Глава 15

Кошка на свалке

– Она думает, ты знал, что это случится, – сказал Кальвино, когда Пратт припарковал полицейскую машину на улице Казем Рат.

– А ты что думаешь? – спросил полковник, запирая дверцы. Он зачесал назад волосы и надел полицейскую фуражку, которая придавала ему официальный, военный вид.

Кико задала Кальвино тот же вопрос, и он дал ей ответ, которого она не хотела слышать.

– Лек стал покойником, когда Бунма не сумел убить меня в «Африканской Королеве». Мне представляется, что кто-то решил прикрыть небольшой бизнес Чанчая. Его парни напортачили. Ребята возили наркотики. Они могли выдать имена и адреса. Лек выложил всю подноготную нам с Кико, а потом побежал прямо под грузовик – Чанчай на это рассчитывал. Он пытается поправить дело. Может, ты знал, что он так поступит. Я не знаю.

– Я не знал, Винсент, – ответил Пратт, с хрустом шагая по гравию. – То, что они сделали, – это безумие.

– Они настроены решительно. – Кальвино встал на рельсы и посмотрел в обе стороны. Насколько хватало глаз, в обоих направлениях, где рельсы сходились в одну ниточку и исчезали, по железнодорожному пути шли люди. Пратт уже пересек пути и ждал друга.

– Настроены сделать что? – спросил полковник; он смотрел назад, рукой прикрывая глаза от солнца.

– Использовать свое покровительство и власть для устранения угрозы. Это не делает их безумными. Это делает их опасно умными, – ответил Кальвино.

Они двинулись к скоростной магистрали, которая бросала длинную тень на глубокие колеи грунтовой дороги внизу; она служила плоским бетонным потолком на высоте пятьдесят футов. После того, как свернули с улицы Казем Рат, они попали на окраину трущоб Клон Той и останавливались через каждые несколько метров, расспрашивая о Бопите, Леке, Вичае и Бунме. Никто ничего не знал; никто не признавался, что когда-либо слышал о ком-то из этих парней.

– Они напуганы. Нам нужно только, чтобы хоть один разговорился, – устало произнес Пратт, снимая фуражку и вытирая рукавом лоб.

– Это невозможно, – ответил Кальвино. – Так же было в моем прежнем районе. Появляются полицейские – и никто ничего не знает; дяди, братья, двоюродные братья – никто о них ничего не слышал.

Ему вдруг захотелось выпить. В Бруклине было несколько довольно опасных районов, тянувшихся от Флэшбуш-авеню, но здесь, понял он, глядя на свалку под скоростной магистралью, заселенную людьми, здесь зона последнего отчаяния.

Ему хотелось повернуть обратно; он впал в депрессию в тот момент, когда увидел первого голого ребенка, безразличного, с распухшим лицом и руками, лежащего под вентилятором, который обдувал его маленькое тельце.

Когда они вошли прямо под эстакаду, из слепящего солнечного света попали в обитель заброшенных машин, людей и животных. Это были не трущобы; старая, ржавая колючая проволока, натянутая на скрюченные деревянные столбы вдоль рельсов, мусор и животные с открытыми болячками наводили на мысль о концентрационном лагере. Жалкие лачуги из фанеры с кривыми стенами, брошенные грузовики, пахнущие ржавчиной и маслом, бельевые веревки, провисшие под тяжестью рваных рубах и штанов. Хижины из картонных коробок. И люди из плоти и крови, которых смели под скоростную магистраль, как пыль под ковер.

Кальвино чувствовал, что не может перевести дух. Он был потрясен страданием. Остановился и посмотрел вверх, на массивную бетонную конструкцию. Приглушенный рев грузовиков и автомобилей, мчащихся в Бангкок и из Бангкока над его головой. Винсент предоставил Пратту, который пошел дальше между колеями, остановиться и поговорить с молодой женщиной, держащей на своих тонких руках ребенка. Ее глаза бегали из стороны в сторону, пока Пратт ее расспрашивал. Она была похожа на дикого зверька, попавшего в западню, который хочет защитить своего детеныша. Впереди виднелись другие обитатели трущоб, сбившиеся в кучки по пять, шесть и больше человек, на грубых платформах, сколоченных из шершавых досок, выброшенных с ближайших стройплощадок; они смотрели телевизоры, подключенные к проводам, тянущимся над головой. «Кто эти люди? – гадал Кальвино. – Они убежали в Бангкок с северо-востока. Они приехали в большой город и произвели на свет Леков, Бунм, Бопитов и Вичаев. В надежде на что? На лучшую жизнь? Какие шансы у той молодой женщины, которую расспрашивал Пратт?»

Граница между бездомными и обитателями трущоб расплывалась и дрожала, как волны жара от пустынного участка шоссе.

– Лек говорил, что их грузовик обшит досками, – сказал Кальвино.

Пратт улыбнулся.

– Только он не сказал тебе, что все развалины здесь обшиты досками.

– Именно это превращает грузовик в дом, – ответил Винсент.

Пратт понимал, что его друг все больше огорчается и злится. Американцы всегда требуют решений, правильных ответов. Они хотят починить то, что сломалось, в том числе то, что чинить предстоит не им – например, Таиланд. Пратт помнил это по Нью-Йорку; именно это делало их американцами.

– Мне это тоже не нравится, Вини. – Но полковник также знал: что-то всегда будет сломанным и не поддающимся ремонту. Будда учил, что мир несовершенен и непостоянен и все проходит.

Пратт подошел и осмотрел старый грузовик и спросил у какого-то старика, кто его владелец. Старик ответил, что это его дом. Когда его спросили о Вичае, Бопите, Бунме и Леке, его ввалившиеся красные глаза уставились вниз, в грязь, и он стал казаться маленьким, грустным и испуганным. Больше он ничего не сказал, и Пратт отпустил его; старик захромал, собрав все жалкие остатки собственного достоинства. Лицо Пратта стало жестким от отчаяния. Здесь стояли десятки обшитых досками грузовиков с выломанными моторами, с бортов которых свешивались провода, и перспектива обыскивать каждый металлический остов бросала полковника в дрожь.

– Мы его найдем, – сказал Кальвино.

Ему нравилось это американское отношение Винсента ко всему – «мы это сможем». Он кивнул и пошел дальше. Кальвино догнал его и зашагал рядом.

– Суровая жизнь. Если можно назвать это жизнью, – сказал он.

Об этом Пратту не хотелось говорить; он принимал эту жизнь как неизбежные условия для многих людей – и в следующей жизни, если они будут добродетельны и пойдут по срединному пути[22], то могут снова родиться для лучшей жизни. Его чувство стыда было другим; американцы не так стыдились своего количества бездомных и убийств. Двое мужчин стояли и молчали, думая, что понимают все и ничего друг в друге.

– Пойдем, – сказал Кальвино.

Пратт показал вперед.

– Там еще стоят грузовики.

Полковник пошел к шеренге брошенных грузовиков, и Винсент потащился по пыли за ним.

«Как глубоко придется погрузиться, прежде чем упадешь ниже значения нищеты?» – думал сыщик. Бездомные люди используют мосты, эстакады и скоростные магистрали вместо крыши; они опустились так глубоко в грязь, что скоростная магистраль стала общественным их убежищем. Женщины и дети перед телевизорами были медлительными, тощими и тихими. Может, виной тому жара, или пыль, или удушающие запахи нечищеных сточных канав; или на такой стадии нищеты они лишились энергии или воли бороться и снова пробиваться наверх. Существует стадия между безнадежностью и смертью, и это место является местом обитания людей на такой стадии. Лица здесь лишены выражения и чувств. Свалка под скоростной магистралью завалена до небес выброшенными на помойку мечтами.

Пратт подошел к группе молодых людей в джинсах и темных очках, которые сидели, прижав колени к подбородку. На вид им было примерно столько же лет, как Вичаю и остальным. Кальвино продолжал шагать вперед; его мучило острое, до боли, желание выпить. Пройдя сотню футов, он присел на доску и стал наблюдать за тощей пятнистой кошкой под старым серым грузовиком с оторванным капотом. Сквозь ее кожу были видны кости, нос высох, на боках шерсть облезла клочьями. Он смотрел, как кошка подняла голову и начала лизать узким языком шасси.

Бедняки всегда были узниками, думал Кальвино. В каждый период истории и в каждом регионе мира. Забывать это наследие было современной иллюзией. «Что это капает?» – подумал он. Отношение к беднякам ненадолго поменялось в 60-х годах, но это продолжалось недолго. «Кошка хочет пить», – подумал он. Затем мир стал относиться к беднякам как к еще одному предмету потребления. Большинство правительств, в том числе тайское и американское, никогда не понимали, что наказывать бедняков, сажая их в тюрьму, бесполезно; перемещение преступника, живущего под скоростной магистралью, в тюрьму не внушит ему страха или уважения. Это не наказание. Людей со свалки невозможно наказать. Люди со свалки похожи на грузовики со свалки: они годятся только на запчасти.

Кальвино продолжал наблюдать за кошкой. Она много дней не ела. Он еще никогда не видел кошку в таком плохом состоянии, но еще живую. Ей требовались все силы, чтобы подняться на задние лапы и пить влагу с шасси. Жидкость выглядела густой, похожей на смазку для коленчатого вала.

Пратт встал над ним, упершись руками в бока.

– У тебя такой вид, будто тебе надо выпить, – произнес он.

Кальвино наклонил голову к плечу и поманил полковника.

– Посмотри.

Тот встал на колени и заглянул под старый грузовик.

– Я наблюдал, как пьет эта кошка.

– Что пьет? – спросил Пратт, придвигаясь ближе.

Винсент лег на бок и протянул руку под грузовик. Кошка взвизгнула, спутанная шерсть на ее спине встала дыбом, потом она убежала. Что-то капало. Кальвино мгновение смотрел на жидкость, потом медленно и осторожно сунул руку под струйку. Пальцы стали липкими. Он перекатился назад и протянул руку Пратту. Это была кровь.

– Похоже, мы нашли наш грузовик, – сказал сыщик.

У них ушло несколько минут, чтобы найти обрезок трубы и использовать его в качестве лома. Задняя дверца была заперта на блестящий, новенький замок с комбинацией цифр. Внутри грузовика мигал в полумраке телевизор «Сони». Рядом лежали два трупа. Босые, в шортах и футболках, они могли смотреть телевизор; только им перерезали горло.

Пратт нагнулся над одним из парней, потрогал руку покойника.

– Они умерли часа два-три назад.

– Я видел их раньше, – сказал Кальвино.

– Где?

– У «Африканской Королевы» в Патпонге. Они были там вместе с Вичаем.

Пратт с размаху сел на пол грузовика. Стены были украшены, как спальня подростка. Рекламный плакат мотоцикла «Сузуки»; на нем мчался молодой человек, которого обнимала за талию красивая девушка. Еще один плакат, где был изображен остров Пхукет с пальмами, песчаными пляжами и молодыми людьми, выпивающими под тентом. Лежала опрокинутая набок жестянка с растворителем. Сюда они приходили спасаться, прятаться от глаз людей и от тени скоростной магистрали.

– Я этим займусь, – сказал Пратт. – Тебе лучше отсюда убраться.

– Это не может быть один только Чанчай.

В голове у Кальвино вертелись бирманцы, фальшивые американские автомобильные номера, крокодил в доме духов со слезящимися глазами, подношение в виде героина, оставленное Вичаем. И сам Вичай, кто единственный остался в живых.

Пратт прочел его мысли.

– Не думаю, что Вичай на этот раз убежит обратно в Исан. Ты уже туда за ним приезжал. Поймал его. Он это помнит.

– Если он еще жив, – ответил Кальвино, вспомнив Вичая в ковбойской рубахе и кроссовках «Рибок» у бара «Африканская Королева».

Он подумал о том, не Вичай ли убил Тик. Почему-то Винсент надеялся, что это не он; и на основании слов Лека, сказанных перед смертью, ему казалось, что это был кто-то другой. У него было ощущение, что Тик повела его в ту ночь в Патпонг из-за своих чувств к Вичаю. Было нечто такое, что застряло в его мозгу, в том, как они переглянулись; нечто, похожее на любовь.

– Тот, кто это сделал, захочет убить и тебя тоже.

Пратт посмотрел на мертвых мальчиков, с перерезанным от уха до уха горлом, лежащих в темноте, как сломанные куклы. Он не опроверг вывод Кальвино. И в то же время чувствовал, как что-то острое режет его изнутри; скорее не боль, а рубец от удара кнутом, открывшийся в памяти. Это ощущение жгло, и он хотел прогнать его, боролся с ним.

– Ты уверен в том регистрационном номере на сером БМВ, который видел выезжающим со двора Даенг?

Винсент кивнул и поднял пейджер, лежащий рядом с одним из трупов.

– Конечно. – Он прищурился в темноте, стараясь разобрать телефонный номер. Свет был слабым, и он поднес пейджер к боковой стене, ловя отраженный свет, льющийся сзади. Потом показал пейджер Пратту. Он узнал этот номер – основной телефонный номер полицейского управления.

Полковник отбарабанил номер на память, схватил пейджер и швырнул его через самодельную комнату. Тот врезался в стену из деревянных досок.

– Ты знаешь, кто это, – произнес Кальвино.

Мышцы на шее Пратта напряглись. Ничто не шевелилось в полутьме, кроме изображений на экране телевизора. В нижней части экрана бежала строка с ценами акций на фондовой бирже. Пратт с трудом сглотнул и, бросив взгляд на друга, прошептал:

– Да, знаю.

* * *Послеполуденная жара косыми лучами солнца хлестала танцовщиц святилища Эраван. Они танцевали рам каэ бон, танец жертвоприношения духам сан пхра пхум. Стройные юные девушки извивались, приседали, кланялись и опускались на колени в ритуальном танце вокруг идола. Их лица покрывала гротескная маска лепешкообразного макияжа; жирные синие тени вокруг глаз и ярко-красная губная помада превращали их в безликих китайских кукол. Волосы у них были подняты на макушку и открывали длинные шеи. Восемь танцовщиц миновали Кальвино, пока он шел в заднюю часть святилища. Девушки были одеты в традиционные костюмы, усыпанные зелеными, красными и золотыми блестками, и высокие золотые конусообразные шапки.

Он смотрел, как они преклоняют колени перед святыней. Играл оркестр из трех человек с барабанами, бамбуковыми клавишными инструментами и колокольчиками. Макияж вздувался пузырьками и стекал по их длинным шеям, будто мороженое таяло внутри золотых конусов их шапок. Кальвино уже выпил половину маленькой бутылки «Меконга». Его прошиб пот, но нервы успокоились. Сыщик приехал в Эраван один. Глубоко засунув руки в карманы, он смотрел на остров тени. Нашел скамью и сел. Босые девушки двигались в танце к нему, потом повернулись, изогнулись и затанцевали вокруг центра святилища Эраван. Тяжелый способ зарабатывать по четыре доллара в день, подумал Винсент.

Клиенты Эравана платили наличными за пятнадцати– или тридцатиминутный блок танцев как награду за то, что боги этого храма выполняли их просьбы. Выигрыш в лотерею, возвращение сбежавшего мужа в гнездышко, продвижение по службе или, в случае Бена Хоудли, нужная подсказка насчет того, когда покупать и продавать акции на фондовой бирже Таиланда.

Транспорт на Ратчадамри тормозил у светофоров, и выхлопные газы успевали смешаться со сладким запахом курительных палочек. Несколько туристов бродили вокруг с мини-камерами «Сони», а также домохозяйки, продавцы из «Дзен» и небольшие группы тайцев средних лет, похожих на бывших кикбоксеров, которые стремятся вернуться на ринг – единственное место, где им оказывали почет и уважение. Другими словами, Эраван ранним вечером был тем местом, куда приходили неудачники, чтобы удвоить ставки на свою судьбу. Это был дом духов, внесенный во все путеводители и привлекающий тысячи туристов со всех концов света. Никто, кроме горстки людей, никогда не слышал о доме духов плачущего крокодила в Клонг Той. Никто никогда не услышит о мальчиках-подростках, которых нашли мертвыми в кузове старого грузовика, переделанного в клуб.

Уже от входа Кико увидела Кальвино, сидящего в углу. Она подошла сбоку и окликнула его. Он резко вскинул голову, потом увидел ее и глупо улыбнулся.

– Ратана сказала, что ты, возможно, здесь, – сказала Кико.

Он вышел из святилища и подошел к ней.

– Она тебе сказала?..

– Она мне сказала. Я ходила сегодня утром в Фонд. – Ее нижняя губа задрожала. – Я хотела увидеть родных Лека. Я сказала им, что помогу. И мне рассказали…

Голос ее прервался, она не смогла договорить; но ей и не надо было, Кальвино понял. Он обнял ее, поцеловал в щеку и прошептал:

– Все будет хорошо.

– Они сказали, что было бы лучше, если бы я не возвращалась в Клонг Той некоторое время, – сказала Кико, смахивая слезу. – Я знаю, что они думали; это читалось в их глазах. «Почему ты не умерла вместо них?»

В то утро ее ждало в Фонде эхо глубокой печали. Словно она снова вернулась в спальню своей убитой горем матери.

– Мне очень жаль, – сказал Винсент, снова обнимая ее. – Я знаю, как это важно для тебя, и… – Он не закончил мысль. – Я поговорю с ними.

– Не надо, Вини, – ответила Кико и сжала его руку. – Ты – последний человек, которого они хотят видеть.

Она права, конечно, подумал он. У него на руках кровь. Кровь их детей. Было много причин того, почему и как это случилось, и он их знал, перебирал их в уме, но вернулся в холодную реальность смерти, и их утраты, и его роли в том, почему они вынуждены страдать.

Кико высморкалась, а потом подошла к торговцу купить курительные палочки, свечи, пакетики золотых листочков и цветы. Она увидела, как Кальвино улыбается старухе, продающей приношения для святыни.

– Это самодовольная улыбка? – спросила она.

– Моя бывшая жена однажды обвинила меня в том, что у меня самодовольная улыбка. Это было во время игры «Янкиз» против «Блю Джейс»[23]. Я поймал мяч, отлетевший от биты Дейва Уинфилда в шестом иннинге. Я думал о том, что она сказала. Она была права.

– И что?

– Я бросил мяч обратно. С тех пор я старался не вести себя так, будто выиграл игру, когда я всего лишь зритель.

– Знаешь, Винсент Кальвино, я бы хотела перестать чувствовать к тебе то, что я чувствую. Но ты не облегчаешь мне задачу.

Потом они вернулись в Эраван, и он оставил Кико, которая подносила курительные палочки к голубому пламени масляной лампы, стоящей в стеклянном футляре с наклонной золотой крышей – такие лампы итальянцы из среднего класса ставят в своих дворах перед домом в Квинсе.

Делами занимались в глубине святилища. За ободранной стойкой стояли двое тайцев в белых рубахах с закатанными до локтя рукавами, в черных парадных штанах и мокасинах. Позади них висела реклама танцовщиц: две за 260 батов, четыре за 360 батов, шесть за 610 батов или восемь за 710 батов. Если клиенты хотели больше восьми танцовщиц, они должны были особо договариваться у стойки или привести свою собственную труппу. В стороне играл оркестр. Два молодых тайца с барабанными палочками били по клавиатуре из бамбуковых трубочек и звонили в колокольчики. Один дул в маленький рожок. Музыка стелилась над дорожным шумом подобно туману из звуков. Она отличалась всплесками диссонанса высоких нот, как мелодия с улиц вокруг цитадели североафриканского города. Она навевала Кальвино мысли о теневых сделках, гангстерах, первых рядах матчей по кикбоксингу или о концерте Филипа Гласса[24].

Винсент насчитал четырнадцать деревянных слонов, выстроившихся небольшим стадом, повернутым к Плоэнчит-роуд. Самые большие были около восьми футов высотой на уровне их плеч. Меньшие слоны были размером с крупных крыс, живущих в стене у передних ворот его многоквартирного дома. Кальвино подошел к стойке.

– Жарковато, – произнес он, обращаясь к старшему из двух тайцев. У мужчины за стойкой было морщинистое лицо, узкие губы и такая улыбка, которая заставила сыщика подумать, что в этом месте, возможно, и живет какой-то дух.

– В Бангкоке всегда жарко, – ответил тот, подмигнув своему помощнику.

Винсент достал листок бумаги, на котором Ратана записала адреса мастерских в Чанг Май, специализирующихся на изготовлении больших деревянных слонов, и подал его тайцу с безмятежным лицом монаха. Тот сморщил нос и надел очки для чтения в серебряной оправе.

– Я хочу купить слона. Большого слона. Может быть, бирманского слона. Как вон тот. – Он повернулся и показал на одного из слонов, который, казалось, был вырезан в масштабе 1:1.

Таец поднял глаза от бумаги.

– Они из Чанг Май. Магазины в Бангкоке заказывают их в Чанг Май. Они не делают. Делают только в Чанг Май.

Чанг Май находился в семи километрах от Бангкока, и Кальвино спросил у них, как компания транспортирует слонов в Бангкок из Чанг Май.

– На грузовике. На большом грузовике. Они приезжают сюда ночью. Используют кран. Поднимают через ограду. Опускают. Потом уезжают обратно в Чанг Май и ждут следующего заказа. Вот так.

– Стрела и платформа, – произнес про себя Кальвино. Это были слова, которые он прочел в дневнике Бена. Тот хотел напомнить себе достать грузовик и стреловой кран. – И любой человек может заказать грузовик со стреловым краном? – спросил он у мужчины.

Тот кивнул. Винсент показал ему фото Бена Хоудли и отдал в его руки.

– Вы когда-нибудь видели этого фаранга?

На лицо монаха вернулась улыбка и стерла половину морщин, они утонули в море зубов с серебряными коронками.

– Я видел его раньше.

– Он привозил сюда слонов?

Монах снова улыбнулся и указал на стадо. Кальвино попытался продолжить линию его указательного пальца. Это было большое стадо из слонов разных размеров.

– Тот, большой?

– Три больших. Он покупал в Чанг Май. Весят тонну, может, больше.

– Как вы думаете, сколько сто́ит слон весом в тонну?

Помощник налил стакан воды из кулера позади стойки и подал его боссу. Тот выпил его длинными, медленными глотками, как человек, который пытается понять, почему в пятничный вечер кто-то внезапно появляется у его стойки и начинает выкачивать из него информацию.

– Бен был моим другом, – сказал Кальвино, немного погрешив против правды.

– Большой слон может стоить двести тысяч батов.

– Вы не вспомните, этих слонов привезли всех вместе?

Бен Хоудли либо свихнулся, погрузившись в магию, либо сменил веру в Эраване, потому что это означало бы, что вся его прибыль от махинаций с инвестициями пошла на приобретение и перевозку слонов. Или там было больше денег, гораздо больше денег, которые отмывали. Слишком много людей было убито ради жалкого миллиона батов. Что за дела Бен Хоудли в действительности вел с Даенг и седовласым тайским полицейским, владельцем нового «БМВ», – с тем полицейским, которого Пратт знал, но о котором не хотел говорить?

Кальвино смотрел, как старый таец обошел вокруг своей стойки, отпер выдвижной ящик и достал календарь с обнаженными инь на листке каждого месяца. Пролистал назад пару месяцев, провел пальцем по первой неделе августа, поднял глаза и снял очки для чтения.

– Шестой день августа, – сказал он.

– Еще один вопрос. Что бывает потом со слонами? Вы ведь не храните их вечно… или храните? – Винсент ждал ответа несколько мгновений.

Старик покачал головой.

– Они отправляются в ват. Никогда не выбрасываем слонов. Большие отправляются в ват. Ваш друг, он хотел пожертвовать этого в Ват Монгкут. Может, он передумал. Я его больше здесь не видел.

Кальвино посмотрел на трех больших слонов, которых привез Бен в качестве подношения.

– Этих скоро куда-нибудь отвезут?

– Вы сказали – еще один вопрос. – В старых желтых глазах блеснул огонек.

Сыщик сунул ему три новые банкноты по сто батов.

– Это вам на календарь на следующий год, – сказал он.

Тот парень в Бангкоке, который каждый год делал календарь с красивыми девушками, раньше жил с ним по соседству. Но его посадили, и Кальвино знал, что в календарь на следующий год будут внесены изменения.

Старик уставился на деньги, потом сунул их в ящик и вставил ключ в замок.

– Если кто-нибудь попытается забрать одного из больших слонов, вы мне позвоните? – снова задал вопрос Винсент.

– Без проблем. Можно, – ответил старик со своей улыбкой на миллион батов, бросил визитную карточку Кальвино в верхний ящик стойки и захлопнул его.

* * *Винсент сидел на мраморной скамье под сине-зеленым зонтом и смотрел, как Кико заканчивает свой обряд. Она прижимала один из золотых листочков к большому уху слона – она случайно выбрала одного из слонов Бена. Приклеивать фальшивые золотые листики было непросто. Нужно было определенное везение и терпение, иначе ветер их сдувал. Золотые лоскутки разлетались по святилищу. Ветер уносил их сквозь полусгнившую железную ограду, оставляя золотой след на кустах и пальмах; вихрь уносил их вверх перед зданием Сиамского городского банка. Молодая темнокожая девушка из Исана в серой форме смотрела, как золотые обрывки кружатся над ее головой, словно тысячи бабочек. Ее задачей было подметать тонкие, как бумага, листочки на тротуаре перед банкоматом. Какой-нибудь старый рабочий в Бангкоке мог назвать эту работу особой: уничтожать всякую иллюзию, что улицы города вымощены золотом.

Когда Кико закончила, она подошла и села рядом с Кальвино на скамью. Ее улыбка была сияющей. Такая бывает у людей верующих и удачливых.

– О чем ты просила? – спросил у нее Винсент, глядя, как девушка подметает золотые листочки.

Кико поджала губы и сделала жест, показывающей, что заперла рот на замок и выбросила ключ. Обрывок золотого листика прилип сбоку к ее волосам. Кальвино осторожно снял его и протянул ей.

– Сохрани его. Это знак удачи и богатства.

Она легонько разгладила листик на его правой ладони. Над запястьем Кальвино остался золотой отблеск. Теперь он помазан. На мгновение Винсент вспомнил, как мальчиком прислуживал у алтаря. А через мгновение вспомнил липкую кровь, склеившую его пальцы в Клонг Той. Ему хотелось, чтобы ее действие – ее простая вера – отмыла их, снова превратила его в того мальчика, который шел по проходу в церкви и зажигал свечи.

– Это за прощение, – сказала Кико.

Они сидели, как обычная супружеская пара, сливаясь с толпой, и смотрели, как люди совершают обряд зажигания курительных палочек и свечей, преклоняют колени в четырех точках святилища, оставляют цветы на низкой ограде вокруг золотой статуи четырехликого бога. Кальвино вспомнил, что этот обряд был церемонией для облегчения боли. Он наблюдал за лицами – безмятежными и озабоченными, грустными и довольными, уверенными и испуганными – тех, кто окружал золотого идола Эравана. В вечер пятницы движение было очень затруднено. Бангкок всегда охватывала какая-то безумная паника в вечер пятницы, словно люди боялись, что уик-энд начнется без них. Им отчаянно хотелось побыстрее скрыться в своих клубах, барах и домах, пока демон с длинным змеиным хвостом не вытащил их из этой жизни в следующую. Кальвино посмотрел через Ратчадамри на здание Полицейского управления. Пратт находился в этом здании, звонил по телефону, пытался сделать самое трудное, что выпадает на долю любого копа: победить сотрудника управления, равного ему по рангу, возрасту и происхождению.

Кальвино вспомнил, как видел Бена Хоудли в морге всего несколько дней назад. Сыщик проходил мимо этого самого святилища, не глядя на него; он не знал, что стадо из трех восьмифутовых слонов Бена стоит как вкопанное через дорогу и ждет вызова, ждет, когда его отвезут в место постоянного упокоения, в тенистом месте в красивом, тихом вате, вдалеке от мчащихся автомобилей, где пахнет листьями и травой. Бен собрал свое стадо прямо напротив Полицейского управления. Было ли это британским чувством юмора? Смеялся ли он от души, поместив нечто прямо под носом у того, кто это ищет?

– Что ты узнал о слонах? – спросила у него Кико, когда они уже уходили из Эравана.

– Этих слонов в Таиланде никогда не забывают.

Она улыбнулась.

– А живые слоны никогда ничего не забывают.

– Да, а восьмифутовые деревянные слоны стоят того, чтобы ради них убивать.

– Что?

– Я пытаюсь понять, какой была во всем этом роль Бена. Почему его убили? За одного из этих слонов? Может быть.

Кико проследила за его взглядом и посмотрела на слона, которого выбрала для своего золотого листочка. Он был сделан из цельного куска тика и при этом свете был густого, жирного коричневатого цвета с оттенками светлого золота, расходящимися от выгнутого дугой хребта. Кико снова перевела взгляд на Кальвино, ища подтверждения. Но он отвлекся, глядя в противоположном направлении. За оградой молодая девушка из Исана пела, подметая частички золота с тротуара у банка. Золотые искорки окружали ее. Вот оно! Винсент оглянулся через плечо на слона. Ветер шевелил золотые листочки, прикрепленные к его ушам, хоботу, груди и шее. Бен Хоудли нашел идеальную банковскую ячейку в Бангкоке и идеальное прикрытие. Святилище Эраван и Главное полицейское управление.

Глава 16

Иностранные корреспонденты

Бартлет предложил встретиться в Клубе иностранных корреспондентов после 8.00. Он брал интервью у Чанчая и обещал принести свои заметки после интервью в клуб. Было уже больше девяти, когда Кальвино приехал в клуб, но Бартлет не пришел и ничего не передавал. Поэтому Винсент вошел и устроился поудобнее.

В последний раз сыщик приходил в Клуб иностранных корреспондентов через неделю после того, как Джефф Логан умер от передозировки наркотика. Джефф был временным членом, и Кальвино поговорил с некоторыми журналистами, которые помнили его. Он не узнал ничего интересного, не считая того, что в пятницу вечером напитки в Клубе иностранных корреспондентов стоят в два раза дешевле, и это заинтересовало Винсента больше всего. Когда человек много пьет, как Кальвино, выпивка за полцены не просто позволяет сэкономить – она позволяет напиться в два раза сильнее за те же деньги. Горький Боб однажды заметил, что эта цена, даже уменьшенная вдвое, слишком высока, потому что напитки нужно было поглощать в присутствии людей, пишущих истории, которые они называют новостными статьями, зарабатывая этим на жизнь.

Как и другие на Вашингтон-сквер, Горький Боб обвинял репортеров в том, что Америка проиграла войну во Вьетнаме. Может, это правда, может, нет, думал Кальвино. Но он чувствовал, что Горький Боб был бы полон горечи, проиграна война или нет, – просто он был таким, этот человек искал оправдания своей обиде.

Кальвино пришел один. Бильярдный стол заняла пара парней, которые, судя по тому, как тщательно и искусно они намазывали мелом кий, относились к игре очень серьезно. Полдесятка людей сдвинули табуреты в полукруг у бара и беседовали, а еще десятка два расселись за другими столами и на диванах. Один фаранг сидел, уткнувшись в «Интернэшнл геральд трибьюн». Сидящая за столиком напротив него подружка-тайка невидящим взглядом смотрела в окно на панораму Бангкока. Даже с двадцать первого этажа отеля «Дусит Тхани» город выглядел уродливым, потрепанным и неприятным. Силуэт города создавали уродливые, приземистые здания; Бангкок мог убедить пришельцев из космоса, что города – это некие случайные сборища, с которыми что-то не так.

Один или два члена клуба выложили на стол свои мобильные телефоны последней модели из Европы. Дорогие сотовые телефоны служили символами статуса, как кофе в «Старбакс». В дальнем углу играл небольшой джазовый ансамбль; пианист напевал «Саммертайм».

Кальвино сел на табурет у стойки бара подальше от уютного полукруга завсегдатаев, купил книжечку ваучеров за двести батов и заказал двойной скотч со льдом. У входа он зарегистрировался как Клиффорд Смит-Дредж. Это был еще один закон Кальвино: людям с двойной фамилией редко задают вопросы, они редко попадают в неприятные истории в клубах иностранных корреспондентов, разбросанных по Азии. Это было частью старого колониального наследия. Империя исчезла, а двойные фамилии продолжали обеспечивать прикрытие и защиту.

Толпа в клубе представляла собой не столько толпу, сколько небольшие зоны воздуха и облаков, связанных вместе подобно холодному фронту, быстро и низко надвигающемуся на отдаленный регион. Из обрывков разговоров Винсент догадался, что журналисты, пьющие у бара, – в основном чужаки. Они принадлежали к тому классу живущих за границей писателей, которые ненавидят корреспондентов «Нью-Йорк таймс», получили образование в заведении Лиги плюща[25], имеют жену по имени Баффи, большие средства на представительские расходы и жгучее желание найти бангкокский эквивалент Хэмптонса[26]. Единственное, что отделяло их от горьких бобов с Вашингтон-сквер, было честолюбие (которое алкоголь не уничтожил и не превратил в ненависть к самим себе) и, в редких случаях, элементарная способность написать английское предложение.

В конце стойки выпивал высокий тощий американец, которого кто-то назвал Джеком. У него была двухдневная щетина и старая коричневая спортивная куртка с рукавами, заканчивающимися на шесть дюймов выше запястий. Кальвино его не узнал. Джек приехал из Бомбея накануне вечером и остановился в дешевой частной гостинице позади отеля «Малайзия». Он донимал сотрудника «Бангкок пост», помощника редактора, в измятой рубахе, который уже закончил смену, изрядно попотев над английским газетным материалом, написанным тайскими репортерами. Тот сгорбился над бутылкой «Сингха-Голд», стараясь одновременно наливать себе пиво и смотреть вчерашние новости Си-эн-эн по телевизору в баре. Но навязчивый Джек все время называл помощника редактора «Бобби» и не оставлял его в покое. Он обстреливал его вопросами, похожими на пулеметные очереди. Его плечи были напряжены, как у человека, готового перейти к насилию. В его голове звучала истерика, безумие выбившегося из сил, встревоженного человека на грани отчаяния.

– Я должен знать, Бобби, – сказал Джек. – Сколько случаев СПИДа обнаружили в Патпонге?

– Кто знает? – ответил Бобби с английским акцентом. Голос его звучал раздраженно, устало и скучающе. Ни один англичанин по имени Роберт не любит, когда американец называет его Бобби.

– Ты же работаешь в «Пост», черт тебя подери. Конечно, ты знаешь. Кто-нибудь знает. – Но Джек ничего не добился и поэтому изменил линию атаки. – Ладно, по крайней мере, ты знаешь, можно ли подцепить его, когда трахаешь в рот?

Роберт посмотрел на свое пиво и слегка вздрогнул от изумления. Он заменил выражение «трахать в рот», вставленное в статью о СПИДе, на «минет». И они с редактором обсуждали, не могут ли читатели Бангкока подумать, что можно заразиться СПИДом через пасту или равиоли. Спор закончился компромиссом, и он написал «оральный секс».

– В рот? – переспросил Роберт.

– Да, я могу получить СПИД в Патпонге, если трахну в рот?

– Забавно, что спрашиваешь. Я только что закончил править статью об этом. Очевидно, в других городах мира ответ будет «да», – сказал Роберт. – Но мужчины в Патпонге в возрасте от девятнадцати до сорока лет обладают иммунитетом.

На лице Джека появилось стандартное выражение «я знаю, что меня надули».

– Ладно, тогда как насчет «ручной» работы?

– Зависит от того, где эта рука побывала, не так ли?

Кальвино пил скотч, втягивая его сквозь зубы, и просматривал список имен тех членов клуба, которые отдали Бену Хоудли свои деньги. Он сделал несколько телефонных звонков. Затем позвонил Бартлету, который сказал: «Чанчай дал мне замечательное интервью; тебе стоило тогда остаться и послушать».

Винсент просмотрел справочник клуба и запомнил фотографии каждого из членов клуба инвестиций. Он обладал способностью запоминать имена и лица. Всегда имелся какой-то маленький изъян или дефект, который вызывал в памяти лицо человека подобно мысленному бумерангу. Такая способность давала преимущество в его работе. Он всегда помнил имена, и людям это нравилось, потому что заставляло их чувствовать свою особую роль в жизни Винсента Кальвино. Тогда как в действительности они были всего лишь очередными подозреваемыми, которых он хотел расспросить подробнее.

Сыщик увидел двух членов инвестиционного клуба Бена за одним столиком. Пэту Крейну было лет тридцать пять, на правом ухе у него было две коричневые родинки. Шесть месяцев назад Кальвино расспрашивал его о смерти Джеффа Логана. Пэт Крейн видел Винсента у стойки бара, но он его забыл. В справочнике клуба говорилось, что Крейн работал внештатным корреспондентом нескольких газет западного побережья. Шея у него была закутана белым полотенцем из спортзала. Это полотенце было фирменным знаком одного журналиста, которого убили, когда тот освещал военный переворот в Таиланде, и Пэт решил, что легче жить в легенде другого человека, чем создать свою собственную. Он носил рубашку-сафари, зеленые хлопчатобумажные брюки и кроссовки «Найк», стоившие около ста пятидесяти долларов.

Напротив него за столом сидел Микки Норман, ирландец лет сорока, который был корреспондентом одной из лондонских ежедневных газет. Микки одевался, как бывший рабочий автозавода центральных графств Англии, который уже полгода живет на пособие по безработице. Он будто заявлял о своей классовой принадлежности покрытым пятнами, потрепанным воротником сорочки, заплатками на джинсах и двухдолларовыми кроссовками. Его можно было принять за террориста из ИРА в отпуске. Они жаловались друг другу на загрязнение окружающей среды, дорожные пробки и поразительное отсутствие интереса своих газет к последним событиям в Юго-Восточной Азии. Кальвино думал, что им уже и раньше доводилось вести подобные беседы. Их разговор вызывал ощущение, будто члены клуба изображают общение ранним вечером в надежде на то, что немного позже случится нечто значительное, что придаст их жизни какой-то смысл. Это был перекресток, где мечты сталкивались с карьерами. Кто-то принял решение пойти по другому пути в жизни, но лишь обнаружил, что это тот же самый путь. Такую пилюлю трудно проглотить. Что еще им оставалось делать в пятницу вечером, кроме того, чтобы болтаться здесь и пытаться вернуть то очарование, которое, как они верили прежде, гарантирует им жизнь внештатного журналиста в Бангкоке?

– Мистер Винсент Кальвино! – крикнул официант, держа в руке телефон и глядя через стойку бара. Он повторил имя еще несколько раз, и люди поворачивали головы, чтобы увидеть, кто откликнется.

«Хороший прием», – подумал Кальвино, беря у официанта телефон. Если хочешь публично объявить о присутствии человека, обнаружить его присутствие в баре, куда допускаются только члены клуба.

– Да-да, я знаю, что опаздываю, – произнес голос, и сыщик узнал голос Бартлета. – И я очень большой грешник. Да, у нас назначена встреча. Дело в том, что я, ну, сейчас застрял тут с одной особенной малышкой. Можешь подождать еще, скажем, часок?

– А ты столько продержишься?

Бартлет рассмеялся.

– Очень смешно, Кальвино.

Винсент положил трубку, поднял глаза и увидел, как многие поспешно отвернулись. Зачем Бартлет это сделал? Кальвино заказал еще одну порцию скотча и подумал, не позвонить ли Кико. Она сидит у телефона у себя дома и ждет, хотя он и велел ей не ждать и не беспокоиться. В Эраване она выглядела такой маленькой, сломленной и усталой, и когда он посадил ее в такси, у нее не было сил сопротивляться принятому им решению. «Поезжай домой, – сказал он ей. – Позволь теперь заняться этим Пратту и мне. Он знает, кто это. И сделает то, что надо». Но по ее красным от слез глазам Винсент видел, что она ему не верит.

Он сделал большой глоток и отвернулся от бара. Теперь его первоначальный вывод, что Бена убил один из журналистов из его инвестиционного клуба, казался ему абсурдным. Ему не нужно было долго наблюдать за журналистами в пятничный вечер в Клубе иностранных корреспондентов, чтобы понять, что они способны перерезать глотки только друг другу. Самое страшное убийство, на которое мог решиться один из них, было убедить новичка взять вторую порцию еды в буфете: понюхав ее, любая уличная дворняга убежала бы в ночь, визжа от ужаса. Он попытался представить себе, как Пэт в своих дизайнерских туфлях – или Микки в кроссовках с дешевого базара – всаживает пулю в голову Хоудли. Эта картинка развалилась на куски и исчезла. Неправдоподобно. Профессиональные созерцатели смерти и разрушения сами не сеют смерть и разрушение, подумал он. Возможно, этот вывод надо включить в число законов Кальвино по выживанию в Бангкоке. Убийство не принесет его автору славы, а так много других людей охотно убивают интересно и увлекательно, и редакторы в Штатах и Европе с радостью заплатят за статью об этом.

Пэт вложил около двадцати тысяч американских долларов, а Микки – примерно десять тысяч фунтов, что делало их примерно равными партнерами инвестиционного клуба. Членство в инвестиционном клубе Бена было признаком серьезного умопомешательства. Такие мошеннические предприятия привлекали экспатов определенного типа. Кальвино знал этот тип: они верили в серьезные отношения с шестнадцатилетней инь, в богатый выигрыш на азиатских акциях и в мир, где добро всегда побеждает зло. Они вложили сбережения всей своей жизни в инвестиционный клуб Хоудли. Только они не подумали об одном: Бангкокская фондовая биржа рухнула, как якорь на мелководье, и застряла в илистом дне.

Кальвино взял свой двойной скотч и подошел к их столику.

– Не возражаете, если я присяду? – спросил он у Пэта.

Крейн посмотрел на покрой его костюма и отреагировал:

– Почему бы и нет?

Он посмотрел на визитную карточку, которую вручил ему Кальвино – частный детектив, адрес его офиса на Сукхумвит, – передал карточку Микки и сказал:

– Я раньше уже разговаривал с вами.

– Когда умер Джефф Логан, – ответил Винсент, наблюдая за тем, как Крейн теребит полотенце у себя на шее. У него был небольшой тик вокруг левого глаза.

– Частный сыщик? – спросил Микки, поднимая глаза от визитной карточки.

– Я расследую смерть Бена Хоудли.

– Бен умер некрасиво, – заметил Микки резким тоном. – Его убили, черт подери.

– Выстрелом в затылок, – прибавил Пэт Крейн.

– Джефф Логан вкладывал деньги в клуб Бена? – спросил Кальвино, глядя прямо в глаза Пэту и ожидая его реакции. Ему не пришлось долго ждать.

– Пару тысяч. Я и сам вложил несколько долларов, – ответил он.

– И как получилось? – спросил Кальвино, поднимая свой бокал.

Левый глаз Пэта задергался.

– Как и все китайские бега. Ты теряешь свою рубашку и понимаешь, почему французы едят лошадей без зазрения совести, – сказал он.

– Сколько ты потерял? – спросил его Микки. Кальвино нравилось, когда кто-то другой задает нужный вопрос.

– Пару тысяч, – солгал Пэт.

– Ты получил что-нибудь обратно?

– Около сорока процентов, – ответил он и снова солгал. Крейн был слегка пьян от выпивки за полцены. У них была прочная основа для взаимного дружеского доверия.

– Это была хорошая ирландская инвестиция, – сказал Пэт. – Вложи сто процентов, получи сорок процентов через шесть месяцев, и, считай, тебе повезло, что ты не потерял все деньги.

– Людей убивают за проигрыш, – произнес Кальвино.

– Друг мой, людей убивают за выигрыш. Это Бангкок, – ответил Микки.

Этот ответ вызвал у Винсента улыбку.

– Есть предположения, кто мог захотеть его убить? – спросил сыщик, когда официант поставил на стол очередную порцию выпивки на всех. В клубе, где почти никто не ставил всем выпивку, это сразу же принесло ему популярность и очень помогло преодолеть предубеждение, вызванное тем, что Кальвино явился в костюме и при галстуке, а также тем, что ему позвонили в клуб.

Микки с невозмутимым видом маленькими глотками пил из своего бокала. Сидящий напротив Пэт пожал плечами и быстро закивал головой, как это делает профессиональный боксер во время боя с тенью между раундами.

– Разве тайцы не арестовали какого-то парня из Исана?

– Этот парень мертв, – ответил Кальвино.

– Бен мертв, Джефф мертв… Теперь вы говорите, что тот парень, что убил Бена, тоже мертв? – спросил Микки и слишком сильно стукнул бокалом, ставя его на стол.

– Для начала, – сказал Кальвино.

За этим столиком он ничего не мог выяснить. Бен для них стал историей, неудачным вложением денег, о котором они старались забыть. Кто его убил, их не очень-то интересовало. По мнению журналистов, копы уже поймали убийцу. Кальвино уже собирался встать из-за стола, когда Пэт тяжело откинулся на спинке стула с мрачным выражением лица.

– Бену следовало послушать Филипа. Он знал, когда выйти из игры. Кто-то говорил, что он не потерял ни гроша, – произнес Пэт.

– Брокеры играют и не проигрывают, – прибавил Микки.

– Бен всегда говорил: «Филип сказал это, Филип думает так…» Но Бен облажался. Филип, по его словам, говорил ему, что надо соскакивать в июле. И что он делает? Он ждет до ноября, а потом продает. – Пэт допил свой бокал и подозвал официанта за следующей порцией.

– Вы говорили с Филипом? – спросил Кальвино.

– Конечно, я с ним говорил. Он сказал, что Бен облажался.

На лице у Микки было написано отвращение.

– Ты веришь этому кретину?

– Почему бы и нет? – спросил Крейн, и улыбка исчезла с его лица.

– Мы облажались, приятель. Мы отдали Бену наши деньги. Давай винить того, кого следует. Нас всех лихорадило шесть месяцев. Это правда, черт бы ее побрал. Мы сами облажались.

Кальвино взглянул на часы и встал как раз в тот момент, когда в клуб вошел Бартлет. Ему показалось странным, что он нес в руке чемодан.

– Ну, я вижу, ты нашел, кого расспросить, – сказал Бартлет Винсенту, кивая Кейну, а потом Норману.

– Бартлет, ты потерял деньги из-за Бена? – спросил Пэт, поднимая свой бокал, будто в знак приветствия.

– А кто не потерял? – спросил Бартлет, пытаясь увести Кальвино от столика. У него был встревоженный вид, он перекладывал чемодан из одной руки в другую.

Когда они уже отвернулись от столика, Микки крикнул вслед Кальвино:

– Филип и его друзья с Силом-роуд тусуются в «Африканской Королеве». – Он подался вперед и следил за ударом на бильярдном столе. – Может, он сможет тебе помочь.

Пэт Крейн поймал взгляд Бартлета.

– Когда мы увидим твою статью о джао по?

Этот вопрос заставил репортера вздрогнуть, он смутился.

– Я отошлю ее на следующей неделе. У меня есть кое-какой материал. – Он потер ладони и пожал плечами. У него был вид человека, которому хочется сбежать, но выражение лица Кальвино удерживало его.

– Куда ты собрался, Бартлет? – спросил Кейн.

– Получил задание. Секретное, сам понимаешь.

Пэт покачал головой и зевнул.

– Больше похоже на бегство с визой.

– Это место – «Африканская Королева» в Патпонге? – спросил Кальвино, игнорируя Бартлета и Крейна.

– Да, это она, – ответил Микки громко, его голос разнесся по бару. – Единственное место в Патпонге.

Слово «Патпонг» заставило рывком повернуть голову высокого американца по имени Джек, который все еще не определил риск подцепить СПИД на Стрипе. У него было лишенное выражения, сероватого цвета лицо.

Пора было уходить из клуба. Идя вслед за Бартлетом Кальвино проходил мимо бильярдного стола, когда почувствовал, что кто-то идет следом за ним. Его рука машинально потянулась к пистолету под пиджаком.

– Погодите, приятель, – окликнул его запыхавшийся голос. – Вы идете в Патпонг? – Кальвино кивнул, повернулся и пошел прочь. – Погодите, я пойду с вами. Мне очень нравится Патпонг. Пять лет назад это было прекрасное место. Я был в Бомбее, делал репортажи для нигерийской «Драм». Приехал только вчера вечером. Я хочу снять девочку. Но смертельно боюсь СПИДа. Сегодня я возьму девочку. Есть идеи?

– У нас назначена встреча, – сказал Бартлет, который был на целую голову ниже приставалы.

– Думаешь, я тебе помешаю, коротышка?

Бартлет поставил свой чемодан и сделал шаг вперед.

– Брось, – сказал Кальвино.

– Что бросить? – По какой-то причине незнакомец пересек ту невидимую границу гнева, где угроза быстро превращается в действие.

Винсент стоял между Бартлетом и незнакомцем по имени Джек. Он обернулся и толкнул Джека в грудь, легонько. Кий в руке последнего соскользнул вниз так, что толстый и тупой конец можно было быстро использовать как дубинку.

– Остынь, парень.

– Эй, не нарывайся, – ответил тот, держа кий как бейсбольную биту.

– Никто и не нарывается. Мы просто хотим уйти.

– Вы два педика?

В баре стало тихо, слышалась только болтовня комментаторши Си-эн-эн. Кальвино сказал себе: «Брось этого болвана, и пошли отсюда, пока ничего не случилось».

Он уже отворачивался, держа руку на плече Бартлета, когда Джек сделал свой ход. Винсент увидел, как он сделал яростный, но неточный выпад кием. Сыщик легко увернулся, схватил руками кий, а потом сильным ударом снизу вверх врезал ему между ногами. Джек упал на колени, как человек, охваченный неожиданным порывом религиозного рвения во время церковной службы. Винсент ждал, когда он поднимется, но Джек получил достаточно, и у него хватило ума не вставать.

– Хорошая работа, Кальвино, – сказал Бартлет, глядя на Джека, который теперь стал на голову ниже, чем он, склонил голову к плечу и посмотрел на него сверху. – Пока, малыш, – бросил он Джеку.

Роберт, облокотившийся локтями на стойку бара, смотрел, как Джек все еще корчится на полу, раскачиваясь взад и вперед.

– Надеюсь, ты надел презерватив, Джекки. Никогда не знаешь, где побывал этот кий.

* * *Шагая через стоянку для автомобилей у «Дусит Тхани», Кальвино гадал, почему такие люди, как этот болван из бара, так далеко продвигаются по плохо вымощенной дороге жизни. Рано или поздно кто-нибудь или что-нибудь сбивает их с ног. Он знал, каково падать. Когда-то его столкнули с вершины жизни, но это было очень давно.

Бартлет подошел к новому белому «Мерседесу», поставил свой чемодан на тротуар, сунул руки в карманы и робко взглянул на Кальвино.

– Я бы и сам с ним справился, – сказал он.

– Конечно.

– Не говори «конечно». Это правда. Он связался не с тем человеком. Он этого не знал. И ты тоже. – Бартлет вытащил из кармана маленький пистолет и прицелился в Кальвино.

– Чанчай, – произнес Винсент, глядя в темноте на оружие.

Бартлет кивнул.

– Мне предложили большие деньги, чтобы я тебя убил. Полагаю, ты доставил людям много неприятностей. Они сунули этот пистолет мне в карман. И десять тысяч долларов на расходы в чемодане. Все, что мне нужно сделать, это убить тебя и ехать в аэропорт Дон Муанг. Только…

– Только что? – спросил Кальвино.

Стоя у отеля «Дусит Тхани», они находились на полпути между святилищем Эраван и Патпонгом. Перекресток. В этом месте надо было выбирать – ехать к святилищу и молиться или идти в Патпонг и пить, и найти женщину на ночь. Позади него возвышался большой, освещенный дом духов на стоянке у «Дусит Тхани».

Бартлет улыбнулся и бросил ему пистолет.

– Они сумасшедшие.

Кальвино поймал пистолет и посмотрел на него при свете от дома духов. Это был русский тульский «коровин» двадцать пятого калибра[27], карманный пистолет. Он взглянул на Бартлета, который собирался уйти.

– Куда ты собрался?

– В аэропорт.

– Спасибо, – сказал Кальвино и положил пистолет в свой карман.

– Мне показалось, что они настроены решительно. Они найдут кого-нибудь другого, – сказал репортер, повернулся, поспешно зашагал через стоянку и утонул в толпе людей на улице.

* * *Любой человек, произносящий в Нью-Йорке выражение «дом духов», рисковал нарваться на непонимание. Нью-йоркцы решили бы, в зависимости от того, к кому вы обратились, что вы спрашиваете, как пройти в бар, или интересуетесь ямайским вуду. Никто в Бангкоке не путал то место, где пьют и снимают женщин, с тем местом, куда приходят молиться и просить денег на выпивку и женщин. В эту ночь Кальвино должен был умереть позади дома духов. Ему было непонятно, почему Бартлет бросил ему пистолет. Не хватило смелости? Или он никогда и не собирался его убивать? Или драка в клубе заставила его передумать, когда Винсент не дал хаму его ударить? С таким человеком, как Бартлет, никогда нельзя знать наверняка.

Кальвино шел по пути Бена Хоудли. Идя по следам покойника, он пошел в Эраван, в Клуб иностранных корреспондентов и теперь решил, что настало время дать ответное представление в «Африканской Королеве». Ему хотелось увидеть выражение на лицах, когда он войдет в дверь, по-прежнему живой, и все так же пойдет прямо к ним. Он пытался представить себе, что именно ему нужно. Никто не приходит в Эраван без каких-либо желаний, как и в Клуб иностранных корреспондентов, и в Патпонг. Раньше ответ был простым: Винсент хотел узнать, кто убил Бена. А теперь он хотел получить ответ на другой вопрос: кто тот полицейский и те бирманцы, которые превратили Бангкок в поле смерти. Кто стоит за их жадностью, их стремлением к власти? Может быть, они научились жить, не чувствуя вины, но они никогда не смогут подавить тревожное предчувствие, что когда-нибудь настанет очередь угнетенных. Винсент достал русский пистолет и провел пальцем по короткому стволу. Он был похож на детскую игрушку. У Кальвино был особый закон насчет желаний: если ты понял, чего хотел человек, – это всегда нелегко, потому что в большинстве случаев даже живые этого не знали, – следующим шагом надо понять, кто встал у него на пути.

У него было предположение о том, чего добивался Бен и как он встал на пути сил, далеко превосходящих все, с чем ему доводилось сталкиваться, и как они сокрушили его. А та старуха в Клонг Той видела слезы в глазах крокодила. Эта мысль заставила Кальвино содрогнуться, и он опустился на колени рядом с домом духов на парковке отеля «Дусит Тхани». Разрядил пистолет, высыпав пятнадцатимиллиметровые патроны на землю. Потом наклонился и положил его за тарелкой с ананасом и апельсинами. Там бон – делать заслугу – было тайским выражением, когда приношение делали Будде в храме. В доме духов применяли тайское выражение лиан пи – усмирять духов. Лиан пи Вичая был мешочек героина. Имя Бунмы, того катои, которого Кальвино убил над баром «Африканской Королевы», значило «заслуга приходит». Стоя на коленях, Винсент думал о защите и заслуге; его мысли были полны тайским словом бун. Заслуга была сделана, заслуга пришла. Но заслуги было недостаточно; она была для следующего мира. Чтобы выжить в этом мире, требовалась защита мирских богов. Как человек с загубленной верой Кальвино просил духов дома духов об одном: о возможности вернуть хоть часть веры в этот мир и в следующий, той веры, которая у него когда-то была. Там бун или лиан пи всегда были такой смесью: заслуга или защита рождались, когда ты отдавал то, в чем нуждался. Отдавал нечто ценное за что-то еще более ценное. Что было такой вещью для Вичая? Что искал парень в доме духов общины?

Кальвино пытался вспомнить молитву, одну из тех молитв, которые запомнил, когда был служкой в алтаре. Но его память была пуста. Он вспомнил, как Кико прилаживала золотой листик на ухо слона в Эраване. Это воспоминание вызвало у него улыбку. Позже она размазала золотой листик по его руке. Это на счастье. Потом ему пришло в голову, что вера его детства принесла то, что было потеряно: чувство покоя, которое приходит, когда ты не боишься.

Ему все время везло, подумал Кальвино, поднимаясь на ноги. Он подумал о том, сколько сотен людей шли в бар «Африканская Королева» в поисках святилища иного рода, где им повезет. А потом были парни вроде Бена, которые питали честолюбивые надежды получить прибыль из каждого святилища в Бангкоке. Он снова посмотрел на русский пистолет. Его лиан пи духам этого места сделан, и он пошел прочь, бежал с парковочной площадки, как человек, который чувствует себя под защитой мирских богов.

Глава 17

Фотофиниш

Перед универмагом Робинсона толпа уличных детишек погналась за Кальвино с криками:

– Мистер, вы хотите мальчика? Можно сделать, можно доставить вам удовольствие…

Это были покинутые, бездомные дети, восьми, девяти, десяти лет. Дети с голодными глазами на тонких, как спички, ножках, они бегали от одного прохожего к другому, от одного мошенника к другому, оценивая каждого фаранга – что ему надо? Он покупатель? Или охотник до маленьких мальчиков? Кальвино зашагал быстрее, не обращая на них внимания.

На него налетела другая группка ребят, сжимающих в руках товарные чеки универмага: собрав достаточно чеков, они получали подарки, предназначенные для активных покупателей магазина. Их быстрые худые тела преградили Кальвино путь к отступлению. Он боялся смотреть в их поднятые лица, лица детей, вымаливающих то, чего больше не существовало на этих улицах, – человечность.

В конце концов дети сдались, повернули назад и побежали за другим фарангом. Кальвино пробирался вперед, но медленно. Восемь лет назад человеку на костылях требовалось минут десять, чтобы добраться от универмага Робинсона до входа в Патпонг. Теперь полузащитник «Нью-Йорк Джайентс»[28] с трудом мог бы сделать это за двадцать минут. Он протискивался по краю тротуара, превращенного в базар торговцами с самодельными деревянными тележками, столиками, одежными стойками, китайскими велосипедами, детскими колясками, проволочными клетками с пушистыми животными, кадками с мороженым на сухом льду, тележками со свежими фруктами. Все это было втиснуто в массу извилистых, узких проходов, открывающихся и закрывающихся, словно началась какая-то крупномасштабная миграция торговцев. Продавцы, которые пытались отодвинуться назад в узком, тесном туннеле, натыкались на гирлянды голых электрических лампочек и неоновые трубки дешевых стрип-баров. Тысячи хлопчатобумажных рубашек, ремней, джинсов, аудиокассет, игрушечных кроликов, собак, белок, козлиных черепов, перьев редких птиц, серебряных украшений и медных Будд, а также десятки уличных прилавков с едой, пропитавших отравленный воздух запахами, несущимися от столиков, стульев и тележек.

Горький Боб однажды сказал ему, что пресытиться Бангкоком означает идти по этому проходу и уже не замечать женщину из горного племени, продающую мунтжака или какого-то другого животного из первой десятки в любом списке вымирающих животных. Или, если ты все-таки заметил мунтжака, то будешь гадать, выросла ли его цена с прошлого года как показатель инфляции в Бангкоке.

Было уже поздно, но тротуар все еще заполняла толпа туристов, движущихся со скоростью стада, щиплющего свежую травку. Масса людей, которые шли и останавливались, словно связанные между собой скрытой системой коммуникации. Кальвино подумал о том, добрался ли Бартлет до аэропорта Дон Муанг.

Он протиснулся в узкое пространство между десятками покупателей, стремящихся совершить выгодную покупку, и вышел на Стрип – как местные жители называли Патпонг. Когда он в последний раз поворачивался спиной к Силом-роуд, с ним была Тик, а Вичай с двумя друзьями сидел перед «Африканской Королевой». Теперь в живых остались только он и Вичай. Время перевалило за полночь, и на Стрипе было полно туристов. Центр Патпонга – сой, протянувшаяся между улицами Силом и Суравонг, – представлял собой огромное скопление уличных торговцев, стоящих за сотнями прилавков, а напротив стояли десятки зазывал с пластиковыми карточками, на которых было написано «киска бросает дротики», «киска пьет колу», «киска курит сигареты» и тому подобное, так что ты начинал верить, что нет ничего такого, чего не сможет сделать женская вагина. Эти карточки напомнили ему о том, какая тонкая грань отделяет его сон с угрем от реальности живых представлений на Стрипе.

Стать зазывалой означало сделать шаг вперед в карьере для такого парня, как Вичай или один из тех ребят, которые обрабатывали фарангов вокруг универмага Робинсона. К тому времени, когда они получали повышение и выходили на Патпонг, у них уже были договоренности о комиссионных с барами; они сбивались в волчьи стаи, тайно носили оружие, затевали драки и нападали в ответ на малейшую провокацию, нападая на жертву бандой по десять человек или больше. Человечность исчезала, и никакая новая защитная стена морали не останавливала их в погоне за легкими деньгами.

Именно против того, что тревожило Кальвино в Патпонге, сражалась Кико, работая в Клонг Той. Это заставляло верить в то, что некоторые жизни не имеют никакой ценности, это бросовые жизни; что некоторые люди потеряли право на защиту личности. Он подумал о том, как жестоко убили Тик в той гостинице – ее препарировали, как лягушку. А мальчишек в грузовике под скоростной магистралью бросили с перерезанным горлом. При воспоминании об этих смертях у него по коже поползли мурашки.

* * *Зазывалы у входа в «Африканскую Королеву» были смирными, почти пассивными по меркам Патпонга. Они едва взглянули на Кальвино, когда тот вошел сквозь черную занавеску на дверном проеме. В полночь бар был полон экспатов; здесь была постоянная клиентура, которая больше всего ценила девочек-подростков, работающих на Стрипе. Полдюжины девочек танцевали на двух сценах, у каждой были большие груди и тонкая, как у песочных часов, талия. Это сделало бы их «Любовницей месяца», если бы они родились белыми, блондинками с голубыми глазами, и в такой стране, как Америка, где красота была редким товаром. В «Африканской Королеве» красота была общим правилом. Это было место, где инвестор мог купить девушку и использовать ее в качестве украшения плавательного бассейна.

Кальвино уже три дня оставлял сообщения в офисе Филипа Ламонта, с тех пор как узнал, что номер нового «Мерседеса», выехавшего из двора Даенг на Сой 42, зарегистрирован на его компанию. Ламонт игнорировал его звонки. Ратана имела частную беседу с личным секретарем Ламонта, но это ничего не дало. Винсент выкопал пару фотографий Филипа Ламонта из справочного отдела газеты «Бангкок пост». Одно время он регулярно появлялся в колонке, посвященной общественной жизни. Дело фондовой биржи набирало обороты, и появление в новостях могло быть способом расширить список клиентов и объем прибыли. В течение полутора лет Ламонт также три-четыре раза появлялся в разделе деловых новостей. Одно интервью было подписано именем Бена Хоудли.

Кальвино заметил Ламонта, сидящего за столиком рядом с циветтой. Из дырки на месте уха торчала свернутая банкнота в сто батов. Обнаженная по пояс инь в бикини-стрингах оседлала Ламонта и танцевала, сидя у него на коленях, под «Стену» «Пинк Флойд». Стриптиз на коленях у посетителя был фирменным блюдом бара «Африканская Королева». За плату, равную стоимости выпивки для девушки, инь садилась на колени посетителя и подпрыгивала вверх и вниз под музыку, хихикая и корчась, подобно морскому окуню, проглотившему крючок. Она перегнулась и взяла зубами стобатовую купюру из ушной дырки циветты. Ламонт рассмеялся, и его друзья тоже.

В смехе Филипа звучала уверенность, которую рождали представительские средства, большая зарплата и костюм от портного. Через мгновение смех сменился бледной улыбкой. Он носил очки в круглой оправе, и инь развлекалась тем, что дышала на них, чтобы они запотели. Его кожа выглядела бледной рядом с лицом девушки. Его русые волосы поредели надо лбом и были зачесаны назад, как это делают люди, стесняющиеся своей лысины; такая прическа покупала им еще несколько лет стриптиза на коленях с девочками-инь в «Африканской Королеве». Ламонт был похож на тех мужчин, которым не нравится, когда инь называет его «папочкой» и просит двойную плату, как со стариков, которые просят их погладить там, где им приятно.

В баре было много народу, и Ламонт сидел в центре кружка друзей, также одетых в деловые костюмы. Кальвино заказал двойной «Меконг» с содовой у боковой стойки бара. Рядом с ним у стойки сидел низкорослый фаранг средних лет с круглым лицом, обвисшими каштановыми усами, двойным подбородком и покатыми плечами, и обнимал рукой юную инь. Внимание Винсента привлек его громадный живот – мешок плоти, свешивающийся над поясом его темно-розовых брюк из акульей кожи. Инь окунула кончик его галстука в виски с содовой, что-то шепнула на ухо и убежала.

– Раньше все было не так. Теперь девушки жадны до денег, – произнес незнакомец, рассматривая ущерб, нанесенный своему галстуку. – Теперь им нужны гамбургеры из «Макдоналдс».

– Или медицинская страховка, – сказал Кальвино.

Он решил, что чужак имеет в виду цену за пятнадцатиминутный стриптиз-танец на коленях. Сколько раз он слышал, как фаранг с длинным вздохом говорит: «Раньше все было не так»? Этой бангкокской болезнью заражались долго прожившие здесь экспаты.

Он сполз с табурета у бара и увидел белую доску с несколькими вертикальными колонками надписей на тайском языке, прячущуюся рядом с дверью, ведущей к туалетам. В большинстве баров на такой доске писали порядок танцев, указывая номер каждой танцовщицы в длинном ряду. Справа от порядка танцев был еще один список: номера девушек, которых купили на выход. Танцовщицы демонстрировали свои пластиковые бирки с номерами и носили их на своих джи-стрингах. Кальвино попросил одну инь показать ему на доске номер 16. Номером 16 была та инь, которая сидела на коленях у Ламонта. Она показала на доску. Кальвино примерно высчитал, что номер 16 может уделить еще десять минут танцу на коленях до того, как наступит ее очередь выйти на сцену для очередного выступления. Винсент дал инь двадцать батов и скользнул в дверь рядом со сценой. Посмотрел на лестницу справа. Бунма в прошлый раз ждал наверху, чтобы прикончить его, когда он стоял на этом месте. На этот раз Кальвино отвернулся от лестницы и пошел мимо инь и клиентов, стоящих в узком коридоре.

Перед самым входом в туалет он услышал, как кто-то позвал его по имени. Голос доносился изнутри маленькой ниши, заваленной коробками, заставленной вешалками с уличной одеждой инь и прочей чепухой. Взявшись за рукоятку пистолета под пиджаком, Кальвино шагнул в нишу. Он увидел кроссовки «Рибок» и рукав ковбойской рубахи, затем из-за груды коробок показалась голова Вичая.

– Помогите мне, – произнес он. – Прошу вас, кхан Уини.

Винсент пробрался в нишу, нырнув под вешалку с одеждой, и опустился на колени рядом с Вичаем. Его руки и ноги были связаны веревкой, и все же парень как-то ухитрился вытащить кляп изо рта. Он похож на испуганного ребенка, подумал Кальвино. Интересно, таким ли видела его Кико. Вызывающий, крутой уличный пацан исчез, и его неожиданно сменил испуганный мальчик в ковбойской рубашке.

– Кто это сделал? – спросил Кальвино.

– Очень плохой человек. Он хочет сделать мне плохо. – Вичай сморгнул слезы.

– Чанчай?

Вичай кивнул. Его губы задрожали, когда он попытался произнести имя Чанчая. Винсент сжал плечо парня, потом достал перочинный ножик и перерезал веревки.

– Иди со мной, – предложил он.

– Нет, не могу. Они меня увидят. Может быть, захотят сделать мне плохо. Я не знаю. Это для меня нехорошо.

Настаивать и спорить с Вичаем было бесполезно. Другой выход тоже не устраивал сыщика: подхватить Вичая на руки и вынести его, отбивающегося и орущего, через толпу инь, зарабатывающих выпивку на сцене и в баре, стриптизерш, сутенеров и вышибал.

– Я вернусь за тобой, – пообещал Кальвино.

– Правда? – В голосе парня звучали удивление и надежда. – Вы вернетесь за мной?

– Иди наверх и спрячься. Не оставайся здесь. После закрытия я вернусь за тобой, – распорядился Винсент, прижав палец к губам.

Одна из инь переодевалась в уличную одежду у вешалки над ними, готовясь уйти с купившим ее клиентом. Она разговаривала с подружкой о смешном толстяке в розовых брюках из акульей кожи: они планировали вырубить его наркотиками в отеле. Инь взяла свою одежду и внезапно исчезла. Вичай инстинктивно обхватил руками Кальвино, как ребенок в поисках защиты родителей.

– Они это сделали, потому что ты оставил героин в доме духов? – прошептал Кальвино после того, как инь ушла.

Его голова задергалась, он быстро кивал.

– Кончено. Я им сказал.

– Почему? – Кальвино всматривался в лицо мальчика, снова затуманившегося от избытка чувств.

– Что они сделали с Тик.

Он оторвал рукав своей ковбойской рубахи. Внутри был спрятан негатив. Вичай осторожно отрывал ткань, пока негатив не выскочил наружу, и протянул его сыщику. Тот поднес его к свету и увидел смутные очертания двух фигур. Посмотрел на Вичая.

– Кто они?

– Чанчай и фаранг. Я сделал снимок для Чанчая. Он не знает, что я его сохранил. Он хотел заставить фаранга бояться. Я подумал, фаранг боится. Может, и он боится. Поэтому я сохранил.

Умный мальчик, подумал Кальвино. Негатив был козырным тузом Вичая в беде, и, глядя на парня, он понял, что тот принял решение довериться ему.

* * *Когда Винсент вернулся в бар, «Стена» уже закончилась. Номер 16 слезла с колен Ламонта и поднялась на сцену, где теперь исполняла танец для большего числа зрителей. В «Африканской Королеве» началась пересменка танцовщиц: одни заканчивали выступление на обеих сценах, другие занимали их место. Клиенты, которые умирали от желания отлить, но не хотели оторваться от стриптизерши на коленях, направились к туалетам; девушки, спускающиеся со сцены, подыскивали старых или новых клиентов, которые угостили бы их выпивкой. Кальвино вернулся к бару за своим бокалом. Толстый незнакомец в брюках из акульей кожи исчез.

– Сыщики – разбойники, – произнес один из друзей Ламонта, когда Винсент подошел к их столу.

– Брокеры и джокеры, – сказал Кальвино, вручая Филипу свою визитную карточку.

Тот поднял на него взгляд.

– Так это вы доставали мою секретаршу угрожающими звонками? – произнес Ламонт с английским акцентом. – Я уже собирался сообщить в полицию о преследовании. – Он рисовался перед друзьями, которые рассмеялись его шутке.

– В полицию? У вас есть друзья в управлении? Забавно, это один из тех вопросов, которые я собирался вам задать, – ответил Кальвино, отстраняя инь, которая начала свой обычный спектакль, поглаживая его по бедру; в баре это означало, что девушка просит поставить ей выпивку. Она сердито взглянула на него, повернулась и в гневе удалилась. Винсент сел рядом с Ламонтом.

– Отказываете девушкам. Им это не нравится. Что именно вам нужно? Счет? Совет? Управление финансами? Неприятности? – Тон Ламонта стал деловым.

– Задать несколько вопросов о Бене Хоудли.

– Бен Хоудли? – переспросил Ламонт тоном одновременно шутливым и саркастическим. – Завтра его похороны. Он был моим другом. Мы вместе ходили в школу. Его убил токсикоман. Конец истории.

– Как насчет инвестиционного клуба Бена, нелегального? Он покупал акции на Таиланской фондовой бирже через вас?

Ламонт ничего не ответил, перевел взгляд на сцену и послал воздушный поцелуй номеру 16, которая дугой выгнула спину, подняв груди, как подношение, от которого трудно отказаться.

– Я поговорил с некоторыми из инвесторов, – сказал Кальвино, подчеркнув слово «инвесторы». – У меня возникла мысль, что Бен поручал вам вести ежедневные операции. А почему бы и нет? Он написал о вас очень лестную статью в «Бангкок пост» в апреле прошлого года.

– Вы полицейский, мистер Кальвино?

– А вы брокер?

Тот расплылся в улыбке.

– Разыгрываете комедию, да?

– Не нахожу ничего комичного в том, что человеку стреляет в затылок кто-то из его знакомых.

Ламонт вытащил бумажник и сунул две банкноты по пятьсот батов в пластиковую чашку, набитую счетами за выпивку. Соскользнул со своего сиденья, не попрощавшись с друзьями, и не стал ждать сдачу. Винсент догнал его в маленьком переулке перед «Книготорговцем». Ламонт уставился на выставку компьютерных книг в витрине магазина, держа руки в карманах, словно ждал. Он мог оторваться от Кальвино в толпе, зайти в другой бар или скрыться в боковой улочке. Сыщик остановился рядом с ним.

– Продавать компьютерные книги в Патпонге, – задумчиво произнес Ламонт и вздохнул. – Бен как-то сказал, что компьютеры вырабатывают зависимость быстрее, чем женщины. И вот, посмотрите. Может, он был прав.

Нервная, пустая болтовня, подумал Кальвино.

– Вы покупали и продавали для инвестиционного клуба Бена?

Ламонт кивнул в ответ.

– Это преступление? – спросил он почти небрежно.

– Не вижу в этом преступления.

– Тогда почему вы мне надоедаете?

– Потому что у меня есть теория насчет вас с Беном и фондовой биржи. Инвестиционный клуб начинался как одно предприятие, но потом превратился в нечто иное. Вы – тот человек, которому нравится видеть свои фото в газете. Вам нравится «Африканская Королева». Люди на Стрипе начали думать… может, Филип Ламонт сумеет помочь нам с этой маленькой проблемой.

Ламонт выглядел усталым, у него были черные мешки под глазами, и он смотрел на Кальвино с настоящей ненавистью.

– С какой маленькой проблемой?

– Деньги, много денег от операций бирманцев по контрабанде наркотиков из порта Клонг Той. И кто-то сказал: «Эй, Ламонт – хороший парень, почему бы не попросить его помочь?» А вы подумали: «Почему не использовать инвестиционный клуб Бена? Пропустим деньги за наркотики через клуб». Скажите мне, когда станет тепло.

Ненависть исчезла с лица Ламонта. Капельки пота высыпали у него на лбу, он старался смотреть прямо перед собой на выставку компьютерных книг.

– Бен умер. Оставьте все остальное в покое, мистер Кальвино.

– Вы втянули Бена в эту сделку. Вам нужна была помощь, друг, человек, который сможет предусмотреть все возможные случайности. Я кое-что проверил. Вы с Беном вместе учились в Хэрроу. Вы дали ему прозвище «Червь». Наверное, потому, что он любил садоводство. Может быть, вы вместе гуляли. Может, вместе изучали историю. Может быть, вы вдвоем списывали на экзаменах. Рано учились срезать углы. У меня есть много «может быть» насчет вас с Беном, но вы уже уловили идею. У вас была возможность и предыстория, чтобы провести аферу через группу фарангов, не умеющих отличить сделку с обратной премией от отзыва. Только что-то не сложилось, и я думаю, именно вы знаете, что произошло.

Ламонт повернул кольцо-печатку с рубином на левой руке против часовой стрелки. Это был нервный тик.

– Бен был моим другом. И точка, – сказал он, уворачиваясь от зазывалы, ринувшегося за туристом в зеленых шортах, коричневых носках до лодыжек и сандалиях.

– Но вы поссорились, – произнес Винсент, блефуя. – Бен надул вас с деньгами. И поэтому вы его убили.

Ламонт отвел взгляд от окна, пытаясь понять выражение лица Кальвино. Говорит ли он серьезно, враждебно, гадает или сошел с ума?

– Я не убивал Бена.

– Но вы, возможно, знаете, кто его убил.

Ламонт огляделся вокруг и вздохнул.

– Они вас убьют, мистер Кальвино.

– Кто – они?

В глазах Ламонта плясали насмешливые искры.

– Думаю, вы уже это знаете. – И прибавил: – Вы не сможете их тронуть. Никто в Бангкоке не сможет.

Винсент поманил пальцем Ламонта, и тот последовал за ним в ночной ресторан за углом. Они сели за угловой столик напротив кабинки, занятой толстым катои, говорившим с американским акцентом, и его компанией из трех юных мальчиков из бара с прилизанными черными волосами. Кальвино заказал две чашки кофе.

– Почему вы рассорились с Беном? И не говорите мне, что сделки не было или что вы не помните.

– Пятьдесят на пятьдесят, – ответил тот.

– И каким был ваш улов?

Он играл с зубочисткой, медленно отламывая маленькие кусочки и бросая их на стол.

– Два миллиона долларов.

Кальвино попытался не выказать удивления, но не сумел. Сколько наркотиков и денег проходило через порт Клонг Той – вот вопрос, на который он не знал ответа. Сыщик с самого начала чувствовал, что клуб мелких инвестиций не был достаточным основанием для смерти Бена и всех смертей, последовавших за ней. Если доля Ламонта составляла два миллиона, и еще два миллиона для Бена, тогда общая стоимость наркотиков должна была доходить до полумиллиарда долларов. Так много денег никак нельзя отмыть через местную фондовую биржу.

– Два миллиона для этих людей – это ничто. Так, мелочь, – сказал Ламонт, который, начав говорить об этом деле, уже не мог остановиться.

– Вы отмывали свои собственные деньги через клуб, а остальное превращали в наличные или золото, – вслух гадал Кальвино.

По тому, как приподнялись уголки верхней губы Ламонта, он понял, что догадка его попала в цель.

Бен купил трех слонов из тика почти в натуральную величину, и они обошлись ему в круглую сумму. Спрятанные в них четыре миллиона долларов превратили слонов в разумное капиталовложение. Мог ли Филип Ламонт, соученик по Хэрроу, прикончить друга за пятьдесят кусков? Это был тот самый человек, владелец нового «Мерседеса», которого заметил Кальвино, когда он выезжал из двора Даенг. Эта машина стоила в Бангкоке сто пятьдесят тысяч долларов. Кальвино никогда не думал, что кто-то мог прикончить Бена за вшивые пятьдесят тысяч.

– Только одна мелочь, – начал было Винсент, а потом замолчал.

– Какая мелочь? – спросил Ламонт слишком быстро.

– Бен вам никогда не платил.

Филип сердито смотрел на сломанную зубочистку.

– Он платил. Вы мне собираетесь говорить, что мне платили, а что нет?

– Я вам говорю, что вы до сих пор ищете свои два миллиона.

– Я ничего не ищу.

– А я считаю, что Чанчай держит вас за яйца и еще сжимает их, – продолжал Кальвино, сложив руки на столе.

– Вы не знаете, о чем говорите. – Ламонт повернулся, чтобы заплатить, достал из кармана деньги и сунул их в пластиковую чашку.

– Я знаю, где Бен спрятал деньги, – сказал Кальвино. – Поделим их пополам?

– Зачем делиться, мистер Кальвино? Вы должны оставить себе все, что имеете. Вы не тот человек, который хорошо ладит с партнером.

У него возникло ощущение, что Ламонт знает о попытках его убить.

– Из-за Чанчая. Наркотики, проституция, азартные игры. И «передоз» для фарангов, ради их паспортов и денег. Одним из них был парень по имени Джефф Логан, – сказал Винсент.

Минуту или больше они молчали. Сыщик думал о том, что Ламонт сразу же охарактеризовал его как потенциального «партнера». Слово «партнер», слетевшее с губ Филипа Ламонта, звучало странно, нереально, словно он выкашлял инородное тело, застрявшее у него в горле. Бен раньше был его партнером. Они были партнерами с самого начала, Бен и Филип. Собственностью партнерства был инвестиционный клуб. Филип Ламонт фальсифицировал бухгалтерские книги своей фирмы и отмывал деньги через счет Бена Хоудли.

– Не хотел бы я быть Филипом Ламонтом, когда китайцы проведут аудит финансовых документов вашей фирмы, – сказал Кальвино. – Или проверят некоторые паевые сертификаты, которые вы выдали.

Ламонт подался вперед на стуле.

– Понятия не имею, о чем вы говорите, – ответил он, теребя кольцо.

– Вы проводили деньги через счет Бена. Может быть, подделывали паевые сертификаты. Я догадываюсь, что Бен ударился в религию. Он начал посещать гадалку. Начал думать, что его реальный партнер находится в мире духов, что это не его старый школьный приятель Филип Ламонт. И он променял вас на духов. Или, возможно, был просто жадный.

Филип Ламонт напрягся, у него заходили желваки на скулах. Кровь отлила от его лица. Возможно, Бен Хоудли видел такое же лицо за несколько секунд до того, как его личный терминал погас. Некоторые говорят, что мошенник выглядит замечательно и полностью владеет собой – до двух последних минут, когда все разваливается и ему приходится бежать.

– И вы вдруг решили, непонятно почему, что мы станем партнерами? – спросил Ламонт, с трудом сглотнув.

– Я устал от того, что в меня стреляют, и от взбесившихся грузовиков, врезающихся в прилавки с лапшой рядом со мной. Это губит мою любовь к лапше и к воде в бутылках.

Закон Кальвино относительно тех, кто заключает сделки, применим повсеместно: сделки – это настоящий наркотик, и если человек подсел на этот наркотик, им можно управлять, как любым наркоманом, дав ему то, от чего он не в силах отказаться, – сделку, которую он искал.

– Что именно вы видели, мистер Кальвино? Кроме, возможно, слишком многих неинтересных американских детективных фильмов?

Винсент улыбнулся, глядя, как он пьет кофе. Он остался невозмутимым.

– Как это делал Бен. Заставлял вас и этих неприкасаемых выглядеть идиотами. Я думаю, Бену нравилась эта идея.

– Он был глуп.

– Увести у вас из-под носа два миллиона долларов – это не делает его таким уж глупым.

– Это сделало его мертвым, – ответил Ламонт. Он задумчиво потеребил свое кольцо-печатку, потом бросил взгляд на часы. – Вы когда-нибудь играли в сквош?

Вопрос был неожиданным и застал Кальвино врасплох. У него возникло ощущение, что Филип выработал привычку менять место действия, чтобы получить преимущество на переговорах. Но Ламонт имел дело с человеком, который когда-то был бруклинским уличным мальчишкой. То, что казалось Ламонту утонченным ходом, который собьет с толку противника, один член банды в бывшем районе обитания Кальвино называл «трахать Бетти через стеклянную дверь». Девчонка заводила парня до предела, потом останавливалась и обещала продолжение на следующий вечер в ее доме, потому что, по ее словам, родителей не будет дома. Потом парень через сутки приходил к ней на полном взводе и готовый к бою, но ему не удавалось войти в стеклянную дверь Бетти.

– Когда-то я играл в теннис, – ответил Кальвино.

– Я играю в оздоровительном клубе «Лендмарк» завтра утром, в десять. Почему бы вам не сыграть со мной дружеский матч? И мы, если хотите, можем обсудить вопрос о партнерстве.

Он глубоко вздохнул и задержал дыхание. Глаза его были красными от алкоголя, костюм измялся после танца на коленях, и теперь его мозг пытался осознать появление частного детектива из Бруклина, внезапно объявившего о его отставке и об участии в незаконных операциях.

– Это вы убили Бена? – спросил Кальвино, наклоняясь над столом.

Ламонт подался вперед и шепнул:

– А ты как думаешь, партнер?

* * *Кальвино шел следом за пожарными машинами. Уличные торговцы уже собрали вещи и покинули Стрип. Но осталось еще достаточно людей, чтобы собралась небольшая толпа. Он локтями растолкал девочек из бара, сутенеров и зазывал, которые собрались перед баром «Африканская Королева». Красные языки пламени вырывались из главного входа, и густой, черный дым клубился над Патпонгом. Фотографы снимали пожарных, стоящих на лестницах, выдвинутых из пожарных машин к крыше «Королевы». Легкий, прохладный водяной туман наполнял воздух. Десятки туристов и полицейских собрались в этом районе. Полковник полиции стоял сбоку от «Королевы» и допрашивал расстроенную мама-сан; их окружили журналисты, которые что-то записывали. Женщина разговаривала с фарангом-репортером, который интересовался причиной пожара.

– Токсикоманы устроили пожар. Беда от этих мальчишек. Нанюхаются, потом играют со спичками… Это для меня очень плохо, – сказала она. – Но вы не волнуйтесь, я открою бар через четыре недели. Это точно.

Объяснение продуманное, решил Кальвино. Свалить вину на токсикоманов из Клонг Той. Выглядит вполне правдоподобно, подумал он.

Винсент несколько раз попытался – не слишком настойчиво – пробраться сквозь кордон полицейских и пожарных, но каждый раз его оттесняли назад. Надежды не было никакой, он понял это при виде потрескивающих внутри языков пламени. Никто там не мог выжить. Огонь плясал в глазах инь, которые провели вечер, исполняя танец на коленях за выпивку. Пожар был событием, неожиданным и неизвестным, и создавал атмосферу настоящего приключения. Глядя на пламя, Кальвино думал о «Стене», о Бунме, о катои и о доме духов, куда Вичай отнес мешочек с героином. Он вспомнил свой последний взгляд на Вичая в нише. Тот трясся от страха, но надеялся, потому что Кальвино обещал вернуться за ним. Он вспомнил, как Тик отбросила ногой револьвер. Вспомнил Бена Хоудли, сующего палец в дырку на месте уха чучела циветты. Раскаленной жар пламени поглотил все, уничтожил и превратил в пепел, словно всего того, о чем помнил Винсент, никогда не существовало.

Несколько часов спустя, после того, как пожар потушили, но тонкие струйки дыма еще вырывались из выгоревшего помещения, Кальвино вошел внутрь и обошел то, что осталось. Обугленное тело мальчика нашли в комнате наверху. Винсент стоял рядом с Праттом, который приехал в гражданской одежде, когда тело, пахнущее сгоревшей плотью и дымом, проносили мимо. Лицо его узнать было невозможно, но Кальвино знал, кто это, и полковник знал, почему это случилось.

– Чанчай сворачивает операцию, – сказал Пратт. – Он испуган, и мы его ищем. Мы хотим, чтобы он подтвердил то, о чем мы уже подозреваем.

– Твой друг из управления, который является его партнером, – сказал Кальвино, делая упор на слове «партнер». Он в упор смотрел на Пратта, думая о том, как трудно ему было показаться на глаза всем остальным сотрудникам управления в гражданской одежде. – Он тебя уволил, да?

Пратт улыбнулся и поддел носком туфли расплавленный комок, который, Кальвино был уверен, представлял собой все, что осталось от чучела циветты из бара «Африканская Королева».

Глава 18

Решающее очко

Вдалеке жалобно завывал тенор-саксофон. Мелодия «Ист-Ривер-драйв» плыла сквозь жаркую, темную ночь подобно реквиему. Такси остановилось у высоких железных ворот с кольцами колючей проволоки наверху. Внутри находился огороженный участок, где жил Пратт. Дом стоял в глубине переулка, отходящего от Сой Джусмаг, улицы с большими домами-крепостями для американских военнослужащих. Слуги полковника знали Кальвино и звали его «кхан Уини». Винсент расплатился с таксистом и подошел к охраннику, спящему на стуле с жесткой спинкой, натянув пластиковый козырек шапки на глаза. Сыщик кашлянул. Никакой реакции. Тогда он протянул руку и легонько потряс охранника за плечо. Тот подскочил, открыл глаза и поправил шапку.

– Кхан Уини, – произнес он. – Не говорите кхану Пратту. Я засыпаю, когда слышу музыку.

– Давно он играет?

Охранник склонил голову набок, послушал саксофон, взглянул на часы, потом зевнул и вытянул руки над головой.

– Почти два часа, – ответил он, отпирая ворота.

– Это всегда неприятности, – сказал Кальвино.

Охранник кивнул и закурил сигарету, которую достал из-за уха.

– Жена уехать. Дети уехать. Уехать в Чанг Май, – высказал он предположение. – Она уехать вчера ночью. Она тоже плакать. Дети плакать. Только Най не плакать, но у него очень болеть сердце.

– Он один? – спросил Винсент, сделал два шага внутрь двора и остановился, чтобы послушать саксофон.

– Он один, – ответил охранник, закрывая за ним ворота.

Подъездная аллея шла через пышный сад с громадными пальмами, шелестящими в ночи и отбрасывающими тени на газон. И сад, и дом вызывали потустороннее ощущение заброшенности; словно все, что было сказано, осталось здесь и повисло в воздухе. Ни детей, ни жены, ни слуг. После пожара в «Африканской Королеве» Пратт практически не произнес ни слова, отгородился стеной молчания. И эта стена так и осталась. Полковник сел в свою машину и поехал домой.

Кальвино чувствовал его страдание. Он почувствовал его снова, шагая по аллее во дворе Пратта. Может быть, это и есть самое лучшее определение дружбы: другой человек страдает от твоей боли, которую невозможно выразить словами, делает ее своей болью, делит это страдание с тобой, не испытывая потребности задавать вопросы и объяснять. Он остановился перед маленьким домом духов возле большой пальмы. Слуги полковника оставили подношение из фруктов и цветов. Винсент услышал голос Пратта, призвавший его из глубин памяти: «Читай Шекспира». Бангкок был обширной территорией, усеянной домами духов; это был мир духов, заселенный людьми, которые пришли отдать дань уважения этим невидимым силам и предложить дары в обмен на защиту. Бангкок был городом, где жизнь человека полна неопределенности, грубости и жестокости. Верующие искали помощи в любом месте, где могли ее получить, – и в этом мире, и в потустороннем.

* * *Он нашел Пратта, который сидел, наклонившись вперед, на плетеном стуле и играл на саксофоне. Шагнул с лужайки на длинную деревянную веранду. С одной стороны тянулся пруд с рыбками, подсвеченный подводными огнями. Большие золотые рыбки и китайские карпы медленно плавали в жаркой ночи. На веранде Кальвино встал у перил, глядя на россыпь звезд, усеявших ночное небо. Совсем как в прежние дни в Гринвич-Виллидж, когда Пратта охватывала тоска по дому и Винсент находил его сидящим в позе лотоса на полу комнаты играющим «Ист-Ривер-драйв». Иногда он играл часами. Кальвино ходил вокруг него, пил пиво и слушал, потом уходил из квартиры Пратта. Иногда они не обменивались ни единым словом; в этом не было необходимости. Для Винсента имело значение то, что он проявлял к другу учтивость и становился свидетелем чего-то очень личного – и давал ему понять, что он понимает. Когда демоны вырывались на поверхность жизни и пытались утащить свою жертву вниз, в пустоту, особое значение приобретал друг, который вытащит тебя обратно. Однажды Кальвино уже был таким другом.

Он подумал о жене Пратта, Манувади – ее имя сокращали до Мани. Она была из тех женщин, с которыми любой мужчина не расстался бы и на одну ночь. В стране, где красота была обычным явлением, Мани выделялась даже в переполненной комнате. Она была изысканной, забавной, жизнерадостной, ободряющей и сильной и непоколебимо верной Пратту. Кальвино никогда не видел ее сердитой и не слышал ее голоса, повышенного в гневе. Некоторые женщины наводят на мысль о таких духовных качествах, которые поднимают их над поверхностью земли. И Мани была одной из них. Как и Пратт, она вышла из привилегированного класса. Ее семья владела большим поместьем возле Чанг Май вместе с тысячью раи[29] рисовых полей. Она росла в семье с садовниками, служанками, шоферами, нянями, дедушками и бабушками, дядями, тетями, кузинами и кузенами, друзьями друзей, гостями из-за рубежа. Это было феодальное семейство, которое иногда разрасталось до ста человек. Мани была второй дочерью. У нее был старший брат и сестра. Каждого из детей отправили в университет за границу. Все они говорили на английском, французском, немецком и тайском языках. Ее мать еще говорила немного по-китайски. Кальвино научил мать Мани паре слов на идиш и на итальянском. Ее любимым словом было «мешуга», что на идише значит «ненормальный».

Обед в фамильном поместье Мани напоминал заседание комитета ООН, где беседа шла на трех языках одновременно. Ее брат руководил отделом коммерческих кредитов в крупном банке. Ее старшая сестра вышла замуж за немца и жила в Берлине. Мани познакомилась с Праттом на приеме для иностранных студентов в Нью-Йоркском университете. Кальвино был шафером на их свадьбе в Нижнем Манхэттене. Так что, в каком-то смысле, Кальвино был рядом с ними обоими с самого начала. У них было двое детей. Мальчик, Сучин, десяти лет, был всего на месяц старше дочери Кальвино, Мелоди. А девочке, Сутхорн, исполнилось семь лет в тот день, когда Бена Хоудли прикончили у компьютера.

Пратт прекратил играть. Положил саксофон на стол и откинулся на спинку стула.

– Мани и дети в Чанг Май, – сказал Кальвино.

– Они испуганы.

– Никогда не видел Мани испуганной.

Это значило, что у Пратта большие неприятности в управлении.

– Кто-нибудь на тебя круто наехал?

– Достаточно круто.

– Кто это, Пратт?

Полковник не ответил прямо. Вместо этого он достал из кармана листовку, развернул ее и подал Кальвино. Она была напечатана на ксероксе. Винсент посмотрел на нее и улыбнулся.

– Она на тайском языке. Сутхорн в семь лет читает по-тайски. А я функционально неграмотен. Тебе придется заполнить пробелы между этими ломаными колечками, которые вы называете алфавитом.

– Несколько сотен разбросали по Сиам-сквер два дня назад. Здесь говорится, что, будучи в Нью-Йорке, я организовал там торговлю наркотиками. Я был тем тайным лидером, который завез в Америку опиум. Мне вменяют в вину убийства на прошлой неделе. И здесь говорится, что во время церемонии жертвоприношения после смерти моего отца я требовал деньги у своих подчиненных и бизнесменов. Начальник Отдела служебных расследований – мой друг, но и на него оказывают давление. Так случается в Отделе служебных расследований. Поэтому он предложил мне подумать, может, будет разумно согласиться на перевод в полицию Сухотай. Наверное, тебе надо выпить. Наверное, мне тоже надо выпить.

Они вошли в большой дом. Пратт взял бутылку «Джонни Уокер Блэк Лейбл». Кальвино он налил двойную порцию. Сыщик подошел к стене, включил вентилятор под потолком и сел на диван. Внутренняя борьба в тайской полиции была похожа на постоянно меняющуюся линию фронта в зоне боевых действий. В понедельник Пратт мог чувствовать себя надежно и безопасно на своей должности, во вторник оказаться на переднем крае на ничейной земле, а к пятнице – так далеко за вражеской линией, что никто не захочет рисковать своей карьерой и положением, чтобы пойти туда за ним. Проблема Пратта была проблемой социального происхождения. Он был одним из «благородных»; этот титул говорил о родстве с королевской семьей, о его власти и положении. Он никогда не брал взяток. Его честность ставила его в особое положение среди остальных служащих полиции. Это не один раз делало его мишенью. Но на этот раз они действовали без перчаток. Листовки оказались на улицах потому, что кто-то из вышестоящих одобрил этот план.

– Дьявол. Если ты не согласишься на перевод, ты знаешь, что будет дальше, – сказал Кальвино.

– То же, что с тобой на этой неделе, – ответил Пратт, и в его глоссе прозвучала боль.

– Но я не таец, – возразил сыщик.

– Это мерзко, Вини. Сказать, что я вымогал деньги на похоронах моего отца, – ужасная ложь. Мне придется сражаться. У меня нет другого выхода.

– Мани с детьми уехали не из-за этого, – сказал Винсент, поднимая листовку с кофейного столика. Проглотил двойной скотч. – Есть что-то другое.

Пратт кивнул, запрокинул голову, и голос его стал еще более гневным.

– Вчера Мани позвонил неизвестный. Грозили заложить бомбу.

Кальвино вздохнул и снова наполнил свой бокал. У него было такое чувство, будто он входит в кошмарный сон другого человека. В один из тех кошмарных снов о замкнутом пространстве, где нет окон и дверей, и куда бы ты ни бежал, натыкаешься на стену.

– Убийства в порту Клонг Той, – продолжал Пратт. – Вот как их называли внутри управления. Я проверил всех, кто связан по службе с подразделениями рейнджеров, приписанными к границе с Бирмой или к порту. И составил список из шести человек. Но все улики указывали на то, что это один и тот же человек – полковник Нара. Он водит «БМВ» с номером, соответствующим номеру, который вы видели на Сой Сорок один.

– Черт, я так и знал, что это коп, – сказал Кальвино. – А теперь он преследует тебя.

Полковник наполнил бокал друга, потом повернулся и посмотрел на бар. Его пальцы были прижаты к прозрачному стеклу; он посмотрел вниз, словно что-то вспомнил.

– Я написал докладную в Отдел служебных расследований о том, что Лек, вероятно, невиновен. Выбитое из него признание было фальшивым. Я привел доказательства против Нары.

Раздался крик дтук-гае[30]; он напоминал нечто среднее между отрыжкой после пива и сдавленным воплем.

– Я рекомендовал начальнику начать расследование.

– И он сказал, что это плохая идея.

– А я сказал: «Возможно, кто-то внутри управления скрывает детали убийства Хоудли. Я считаю, что это может быть полковник Нара».

Пратт повернулся и посмотрел из окна в ночь. Дтук-гае замолчал, и стало необычайно тихо. Полковник казался взвинченным, готовым сорваться; он был возбужден, как человек, для которого семья дороже всего, а ей угрожают, и это не пустые угрозы.

Все начинало проясняться. Убийце Хоудли должны были помогать. Та афера слепого с тремя бандитами. Катои в коридоре над баром «Африканская Королева». Вспоротый живот Тик. Засада на канале. Убийца в грузовике, груженном бутылками с водой. Подростки-токсикоманы в Клонг Той с перерезанным горлом. И цепочка мертвых фарангов, которые снимали девушек в барах Патпонга. Такое количество убийств может произойти только в том случае, если обладающий властью человек не опасается за свою безопасность. Возможно, Филип убил Хоудли. Но ему нужна была информация и наемные убийцы для остального. Инстинкт Пратта указывал в нужном направлении. Он знал, как все происходит в Бангкоке, как убивают людей и как некоторые продажные полицейские неразборчивы в том, кто им платит.

– Ты начал войну внутри управления, – сказал Кальвино. – Людям это не понравится. Это означает, что им придется встать на чью-то сторону.

В первый раз за этот вечер Пратт улыбнулся:

– Именно так и сказал начальник.

* * *Уже рассвело, когда Кальвино приехал на квартиру Кико. Она встретила его у двери в белом кимоно, с зачесанными наверх волосами, что открывало ее длинную, стройную шею.

– Я так беспокоилась, – сказала она.

Когда Винсент наклонился к ней и поцеловал, он услышал из дальней спальни тихий, нежный, сонный голосок, окликнувший ее по имени. Это был детский голосок. Кико молча ускользнула прочь и вернулась через две минуты, ведя за собой крохотную фигурку в длинной желтой ночной сорочке. Она держала ребенка за руку. Девочка, с отпечатком складок подушки на правой щеке, с торчащими в разные стороны волосами, смутилась, когда подошла к нему.

– Вини, это моя дочь Лиза.

Лиза смотрела на него снизу большими черными глазами, наполовину спрятав лицо в складках кимоно Кико.

– В моем старом районе жили девочки по имени Лиза, – сказал Кальвино.

– На японском языке Лиза означает «мудрая и элегантная».

– Она такая и есть.

– Она моя дочь.

– Сколько ей лет?

– Лиза, скажи мистеру Кальвино, сколько тебе лет.

Лиза смотрела на него и моргала, слегка приоткрыв рот. Потом подняла пять пальцев на одной руке и один палец на другой – и снова прижалась к боку матери.

– Она не может уснуть. Сказывается сдвиг времени при перелете. Правда, дорогая? – Кико поцеловала девочку, осторожно наблюдая за Кальвино. – Теперь попрощайся с мистером Кальвино и ложись в постель.

– Вини. Зови меня Вини, ладно?

Лиза кивнула, и Кико отвела ее обратно в спальню. Он ждал один в гостиной. Кико жила на пятнадцатом этаже комплекса кондоминиума через дорогу от госпиталя Самитивей. На него навалилась усталость, когда он подошел к раздвижной стеклянной двери, отодвинул ее и вышел на балкон. «Значит, это ее дочь», – подумал он. Его собственная дочь жила на другой половине земного шара. Мелоди, должно быть, сейчас в школе. Винсент подумал о том, как она сидит в классе. Иногда он мысленно просматривал пленку, на которой она двигалась. У него дочь. У Кико дочь.

– Ты мало говоришь о Лизе, – сказал Кальвино, когда она вышла на балкон.

Кико сжала руками перила, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

– Ты прав. Мужчины не любят женщин с довесками. Матери-одиночки не так уж популярны.

– Некоторые женщины не любят мужчин с довесками, – сказал Кальвино. Внутри себя он все время слышал голос, который шептал: «Ты должен рассказать ей о Вичае».

Кико отвернулась от перил и уставилась на госпиталь и парковку. Бангкок был городом, где браки испаряются. Слишком много доступных молодых женщин.

– Почему ты осталась в Бангкоке? – спросил он. «Вичай мертв. Скажи ей сейчас. За этим ты и пришел».

– Ты не понимаешь, – ответила Кико. – Я – японка. Я не могу вернуться матерью-одиночкой. Нас никогда не примут. Мы будем изгоями, потому что он нас бросил. Даже здесь, в Бангкоке, японская община нас наказывает. Лиза не может посещать японскую школу. Она их смущает, как и ее мать. Японки не хотят напоминания о том, что может произойти с их браком в Бангкоке. Поэтому Лиза ходит в Международную школу. Но она очень плохо говорит по-английски. Это моя вина. Я говорю с ней по-японски. Когда она навещает своего отца, тот говорит с ней по-японски.

Ей было больно от накопленного груза всех потерь. Это была ночь боли, которая бродила по улицам, поражая жертв наугад, шепча в лунном свете: «Вы действительно думаете, что вам ничего не грозит? Думаете, вы всё знаете? Думаете, что фундамент у вас под ногами реальный и прочный?» Сокрушительное стечение обстоятельств заглушало внутренние голоса в такие ночи и каким-то жестоким образом загоняло людей в ловушки и заставляло их вспомнить, насколько мало от них зависит так называемое «будущее». Кико, в своем ослепительно-белом кимоно, с залитым слезами лицом, сделала еще один глубокий вдох, чтобы справиться с собой.

– Кажется, я знаю, что должен сделать, – сказал Кальвино. Внутренний голос кричал ему: «Ты трус, ты глупец! Скажи ей!».

У Кико задрожала нижняя губа. И она не ответила.

– Я должен помочь Лизе с ее английским, – прибавил он.

Она заплакала и засмеялась одновременно.

– Но ты вчера ночью сказал, что не говоришь по-английски.

– Я говорю по-бруклински. – Кальвино привлек ее к себе.

– Я боялась, что ты один из них, – прошептала Кико, потянулась вверх и поцеловала его.

– Один из каких?

– Из таких мужчин, которые хотят только молодых тайских девочек.

– Раньше – да. Потом внутри что-то сложилось, и я понял, в чем дело с такими девочками, как Тик. И это не какая-то утопия. Это тупик. И чем дольше ты остаешься там, тем больше теряешь возможность вырваться и построить настоящие отношения. Такие, которые имеют значение. Которые очень важны. Такие, как наши.

Кико опять зарыдала.

– Мне нравится, когда ты говоришь по-бруклински, – сказала она, теснее прижимаясь к нему. И слегка вздрогнула, задев рукой наплечную кобуру. – Я не могу выбросить тебя из головы, – призналась она.

– Вичай мертв, – прошептал Винсент. Казалось, она его не слышит, и он мягко отстранил ее от себя. – Сегодня вечером в «Африканской Королеве» был пожар. Вичай погиб в огне.

Она его словно не слышала.

– Мне очень жаль, – сказал Кальвино.

Кико прижалась лбом к его груди и молчала. Она не плакала. Словно что-то внутри сломалось, или у нее кончился завод, как у игрушки, она упала и обмякла, прижимаясь к его телу.

– Я видел его до пожара. Он сказал мне, почему оставил героин в доме духов. Это из-за Тик. Из-за того, что они с ней сделали. Я думаю, он действительно любил ее, глубоко внутри.

Винсент долго обнимал ее на балконе. Словно, прижимаясь друг к другу, они могли забыть то, что ждало их за стенами и о чем нельзя было забывать. Потом он отнес ее в кровать. Через десять минут Кико уснула, свернувшись на боку, и прядки ее волос касались его груди. Завтра похороны Бена Хоудли в Ват Монгкут, подумал он; отец и мать Бена прилетели вечерним рейсом из Хитроу. Ратана отправила им по факсу полное расписание церемонии кремации, время и место. Она забронировала им номер в отеле «Дусит Тхани». Утро уже было близко. Затем это начнется. Время личного горя и публичных церемоний. Это будет время счетов. Старик Хоудли потребует рационального объяснения смерти сына. Но рябь горя продолжала расти, охватывала все больше жизней и людей, будто убийство Бена Хоудли было космическим камнем, брошенным в пруд.

Кальвино задремал, думая об игре в сквош с Филипом Ламонтом. Во сне он достал свой револьвер калибра.38 и помахал им перед лицом Ламонта. Его лицо было маской ужасного, яростного, безумного гнева. Затем оно исчезло. В углу корта Винсент увидел свою дочь. Она сидела, скорчившись, и плакала, положив голову на руки. Она была грустной и испуганной. Кальвино бросился к ней, выкрикивая ее имя. Внезапно он очутился по другую сторону от стеклянной стены; колотил в нее руками и ногами, но не мог пробиться к дочке. Он вспомнил происхождение этого голоса; тот доносился изнутри его самого. «Скажи ей, что Вичай мертв», – эхом отдавалось у него в мозгу.

Глава 19

Последний обряд

Пот стекал по лицу и шее Кальвино и крупными дождевыми каплями падал на натертый пол. Ноги у него болели и подгибались, как резиновые, когда он присел в ожидании подачи Ламонта. Филип занес руку над головой и ударил ракеткой по маленькому зеленому мячику, послав его выше красной линии на дальней стенке. Мячик отскочил от стенки высоко в воздух и ушел далеко в левый угол. Кальвино отчаянно ударил ракеткой и, не попав по мячу, врезался в стену. От удара ракетка треснула. Обломки разлетелись по натертому полу. Он наклонился, все еще задыхаясь, и поднял маленький зеленый мячик с желтой точкой посередине, похожей на злой глаз. Она была размером с одну из тех крупных итальянских оливок, которые его бабушка ела в жаркий летний полдень, когда сидела, завернув наверх передник, на переднем крыльце их дома в Бруклине.

– Девять-ноль, старик, – произнес Ламонт с самодовольной улыбкой. – У вас немного усталый вид.

– Возраст, Ламонт, он всех побеждает со счетом девять-ноль, – ответил Кальвино.

Его противник почти не вспотел.

– Сквош поможет сохранить форму. Это жесткий спорт. У него самая большая смертность от сердечных приступов из всех видов спорта для закрытых помещений. Вам следует показаться доктору. У вас лицо красное. И дыхание тяжелое.

– Я выиграл одно очко в пятом гейме, – напомнил Кальвино.

– Да, это правда. Я помню. Когда я споткнулся, – ответил Ламонт.

– Простите, что сломал вашу ракетку, – сказал Винсент, поднимая обломки сломанной ракетки, с которой под странными углами свисали струны, как набивка из головы куклы.

– Вы червяк. Эта ракетка стоила две тысячи батов.

Кальвино отдал ему ракетку.

– Некоторые ракетки стоят дороже, чем другие, – заметил он, вытирая пот с лица полотенцем. – Поэтому вы прозвали Бена «Червем»? Спорт ему не давался и эта кличка была способом уколоть его?

Ламонт взглянул на свой «Ролекс» и, не отвечая, открыл стеклянную дверь.

– Как раз успеем принять душ перед похоронами Бена, – небрежно произнес он, словно речь шла о какой-то деловой встрече.

Когда они вышли, служитель за стойкой бара поставил два стакана и наполнил их водой со льдом. Ламонт сделал большой глоток, вздохнул и оставил сломанную теннисную ракетку на стойке.

– Червь и математику завалил, – заметил Филип.

Он исчез в раздевалке, распрямив плечи и высоко подняв голову, как человек, наслаждающийся своей победой. По выражению лица служителя Кальвино понял, что его внешность не слишком отличается от сломанной теннисной ракетки.

– Еще воды, сэр? – спросил тот.

Пока он наполнял стакан, Винсент заметил на доске за баром ежедневное расписание партий в сквош. Увидел вписанное имя Ламонта, а рядом – имя Кальвино.

– Как долго вы храните эти списки?

Служитель пожал плечами.

– Иногда – одну-две недели. Иногда – два-три дня. Иногда храним. Иногда выбрасываем.

Он достал пачку бумаг из выдвижного ящика и разложил их на стойке. Сыщик быстро пролистал толстую пачку старых ежедневных расписаний партий в сквош клуба. Особенно его интересовало несколько дат, которые застряли у него в голове: дата убийства Бена, убийства Тик и неудавшегося нападения на сад камней гадалки. Он нашел расписание на каждое из трех чисел. Есть! На каждом листе стояло имя Филипа, заказавшего один час игры на восемь часов утра в тот день. Тайское имя Нара стояло в строке напротив имени Филипа.

Кальвино достал влажную, измятую банкноту в пятьсот бат и положил ее на убитую ракетку. Подмигнул служителю, сложил руки и сделал маленький вай.

– Иногда храним, – произнес он, и улыбка служителя стала шире. – Иногда выбрасываем. Лучше никому об этом не говорить. Наша тайна.

– Без проблем, – ответил служитель.

– Когда-нибудь видели Нару?

– Да, видел. Он очень хорошо играет, – с гордостью ответил служитель.

– И очень хороший полицейский, – прибавил Кальвино, следя за его реакцией.

Служитель продолжал улыбаться и кивать, весело и беззаботно, как будто мир – это прекрасное, полное надежд место.

– Очень важный человек, – сказал он.

– Водит серо-стальной «БМВ», – произнес Кальвино.

Служитель поднял большие пальцы обеих рук.

– Очень хороший автомобиль.

Даенг была очень занятой женщиной. Сначала Нара в своем «БМВ», после двенадцати дня, а позже, к вечеру – Филип на «Мерседесе». Это был день немецких автомобилей класса «премиум» на Сой Миа Ной.

Громкий шум душа в маленькой мужской раздевалке внезапно прекратился, и Ламонт стал напевать старую мелодию «Битлз» «Вечер тяжелого дня». Кальвино слез с табурета у стойки бара, протянул руку и схватил «Бангкок пост», лежащую рядом с «Нейшн» на стеклянном кофейном столике. Он беспокоился о Пратте, которого держали в заложниках в собственном доме, и о Мани и двух их детишках. Нара – очень важная персона, это правда, подумал Винсент. Он вложил сложенные расписания корта в газету и прошел в раздевалку с газетой под мышкой. Ламонт вытирался полотенцем, напевая перед зеркалом; он чуть не посылал себе воздушные поцелуи. Кальвино засунул газету в свой шкафчик, разделся, включил душ и встал под него, наслаждаясь потоками горячей воды. Он жил в квартире с холодной водой. Горячий душ был роскошью. Потом Ламонт постучал кулаком в дверь душа.

– Пора высадить натуралиста Бена в сад, – сказал он.

Кальвино выключил душ. Англичане хоронили своих покойников, а тайцы своих сжигали. Отец Бена Хоудли решил, что кремация – правильный выбор.

Ламонт сидел в маленькой прихожей за раздевалкой и читал «Пост», когда Винсент вышел в черном костюме. Его мокрые черные волосы были гладко зачесаны назад.

– Кальвино, иногда вы действительно похожи на итальянца, – сказал Ламонт, подняв глаза от газеты и улыбаясь собственной шутке.

– А вы иногда действительно говорите, как болван, – ответил сыщик. – Но знаете, что делает нас одинаковыми?

Ламонт пожал плечами

– Никто из нас не способен измениться.

Служитель, который прежде тихо сидел за стойкой бара, теперь вышел на корт и практиковался в одиночку, без видимых усилий, грациозно, выполняя удары справа и слева. Когда они уходили, Кальвино на секунду остановился, чтобы посмотреть на эту демонстрацию мастерства.

– Даенг неплохо играет. Один раз она выиграла у меня со счетом одиннадцать-девять, – сказал Ламонт.

Больше одного раза, подумал Кальвино.

* * *Внутри нового черного «Мерседеса» Ламонта пахло мягкой новой кожей. Запах успеха, удовольствия и власти. Кальвино помнил, как этот автомобиль умчался вместе с Даенг, продавщицей антиквариата, и стремительно свернул на Сукхумвит-роуд с Сой Миа Ной. Она сидела близко от него. В Бангкоке община экспатов была маленькой и компактной, как большая городская школа, а ее коридоры – такими узкими, что Винсент часто неожиданно натыкался на смутно знакомого человека, которого уже видел раньше.

Ламонт сел и включил двигатель. Охранник, стоящий на выезде из клуба, узнал Филипа и остановил поток машин, чтобы они могли без помех влиться в него. На перекрестке с Нана Ламонт остановился на светофоре. Он следил взглядом за стройными женщинами в коротких юбках, сначала в одном направлении, а потом переключался на другую, идущую в противоположную сторону. Кальвино сидел молча, ожидая, когда загорится зеленый свет. Он думал о том, что неопределенные, случайные связи начинают исчезать, словно сработал переключатель в замке с правильно подобранным ключом, бороздки совпали, края слились, и все встало на место.

– Вы думаете, что я убил Бена? – спросил Ламонт, вставляя кассету в щель проигрывателя. Внутренность «Мерседеса» заполнила «Стена» в исполнении «Пинк Флойд». Это была музыка «Африканской Королевы».

– Может, не вы лично, – честно ответил Кальвино, думая о Тик с содранной кожей и вспоротым животом.

– И вы считаете, что мы можем вместе вести бизнес?

– Может быть, да. Может быть, нет. Это зависит от того, кто мои партнеры.

Лицо Ламонта расплылось в улыбке.

– Вы когда-нибудь замечали это в тайцах? Они принимают все на свой счет. Для них честь – это всё, и они мстят, если вы принесете им бесчестие. Правила очень простые. Не оскорбляйте их достоинство. Не писайте в их лужу. И знаете, что самое лучшее в тайцах? Они оставляют вас в покое, если вы не суете свой нос в их бизнес.

– Или кто-то нанимает грузовик с водой, лодку, достает оружие, и они приходят за вами, – сказал Кальвино.

Ламонт смотрел прямо вперед, на едущие автомобили.

– Вы уловили идею. Вы умны. Но быть умным недостаточно, мистер Кальвино. Не имея доступа к власти, ничего не выйдет. Салонная игра, чтобы развлекать друзей. Этот урок Бен, к несчастью, так и не усвоил.

– Полковник Нара – умный человек?

Этот вопрос выбил Ламонта из равновесия. Он резко свернул влево, чтобы разминуться с тук-туком, который решил сменить полосу прямо перед носом у «Мерседеса».

– Полковник Нара умен и обладает властью.

Кальвино почувствовал в его голосе благоговение и страх.

– И ему бы не понравилось, если бы кто-то сунул свой нос в его бизнес?

– Нечто в этом роде. Он осторожно выбирает свою игру.

– Он выигрывает у вас в сквош?

Ответом снова была легкая улыбка. Ламонт кивнул.

– Такое случалось, мистер Кальвино.

– Если бы вы попытались победить его в его собственной игре, то у меня такое ощущение, что он бы повел себя очень по-тайски. Послал бы к вам грузовик с водой. Понимаете, что я имею в виду?

Зазвонил мобильный телефон Ламонта.

– Во всех нас есть немного тайского, мистер Кальвино, – ответил он, нажал кнопку мобильного телефона и приглушил звук «Стены».

* * *

Собравшиеся на похороны у Ват Монгкут были одеты в традиционные черные и белые одежды. Белый был траурным цветом китайцев, а черный – траурным цветом тайцев. На внутреннем дворе толпились человек тридцать. Большинство в черно-белой одежде; это был безопасный, средний вариант – никто не оскорблен, – демонстрирующий их способность скорбеть одинаково на двух цветовых языках.

Ламонт отделился от Кальвино и подошел к группе людей, похожих на английских биржевых брокеров. Подошла Даенг и положила ладонь на плечо Ламонта. Он нагнулся и смотрел на Винсента, пока она шептала что-то ему на ухо. Кальвино ждал у входа родителей Бена. Когда супруги Хоудли вышли из машины, он смотрел, как к нему подходят старик с женой, у которой были красные глаза и заплаканное лицо.

– Я сейчас не хочу разговаривать, – сказал Хоудли. – Я хочу проводить сына. Потом я надеюсь получить ответы на мои вопросы.

Он не стал ждать ответа и прошел на территорию вата. Все присутствующие собрались вокруг родителей Бена. В похоронах экспата было нечто сюрреалистичное. Родственники умершего мало знали о друзьях покойного, а друзья редко были знакомы с родственниками. Общим между ними было только тело, скрытое в гробу, быстро разлагающееся на тропической жаре. Женщина средних лет с круглым восковым лицом возвышалась над тайцами в туфлях на высоких каблуках. Посол Великобритании прислал ее утешить родителей покойного. Она дала миссис Хоудли носовой платок и погладила ее по плечу, затем отошла назад, когда несколько бывших коллег Бена из «Бангкок пост» подошли и стали говорить, каким прекрасным журналистом был Бен и какая для них большая потеря его гибель. Это была безобидная ложь, которую необходимо слышать людям в минуты горя. Кажется, женщина из посольства была благодарна, что другие сняли с нее часть обязанностей.

Пришедшие на похороны медленно, один за другим или по двое, снимали обувь и входили в храм. Кико вышла из своей машины возле клуба. Одетая в черное, она легко затерялась в небольшой толпе. Нашла Кальвино, который стоял к ней спиной и разговаривал с женщиной из посольства. Не говоря ни слова, возникла рядом с ним. Погруженный в разговор о деталях переправки праха Бена в Англию, он не почувствовал присутствия Кико.

– Пепел ужасно легкий, – сказала женщина с лондонским акцентом. – Проблемы возникают, когда приходится отправлять тела уже в стадии разложения.

– Привет, Вини, – произнесла Кико.

Женщина из посольства сморщила носик, когда она вмешалась в разговор.

Кальвино просил ее не приходить на похороны Бена. Его тревога вскоре получила подтверждение, когда прибыл Чанчай с двумя телохранителями. Он заметил сыщика, улыбнулся и сказал, глядя на Кико жадными, широко открытыми глазами:

– «Африканской Королевы» больше нет.

– Бартлета нет. Вичая, Тик, Бунмы, Бена. Никого нет, – ответил Кальвино, следя за руками телохранителей Чанчая.

– Да, – ответил тот, кивая, улыбнулся и глубоко вздохнул, словно наполняя легкие чистым воздухом. – Но есть те, кто остался. – И снова джао по выразительно смотрел на Кико, произнося эти слова.

Прежде, чем Кальвино успел ответить, Чанчай вместе со своими людьми в черных очках и темных костюмах направился прямо к Филипу Ламонту.

– Кто это? – громко спросила женщина из посольства.

– Деловой партнер покойного, – ответил Кальвино. Он нашел руку Кико, сжал ее и отвел в сторону. – Спасибо за помощь, – поблагодарил он женщину из посольства, на секунду обернувшись.

Винсент сказал Кико, что Пратт отправил Мани и детей в глубь страны. Необходимая предосторожность, потому что семья полковника могла стать мишенью. Кико слушала, легонько проводя ногтями по ладони Кальвино.

– Ты видела, как Чанчай смотрел на тебя? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Ты не принимаешь это всерьез, – продолжал Винсент.

Но Кико перебила, склонила голову к плечу и с улыбкой кивнула в сторону Чанчая.

– Тайцы убивают тайца – проблем нет. Тайцы убивают фаранга – проблем нет. Когда тайцы убивают японку и ее ребенка, тогда возникают проблемы, – сказала она.

Впервые Кальвино услышал, как она подтвердила особое покровительство, которым пользуются японцы в Юго-Восточной Азии. Через пятьдесят лет после войны в Тихом океане японцы создали свою зону совместного процветания. Таиланд был частью японской экономической империи, и Кико понимала, как стали понимать многие, что огромные ресурсы обеспечивают защиту: японцев нельзя трогать. Ни при каких обстоятельствах.

У Кико была расовая уверенность японцев. Чанчай в упор посмотрел на нее. Но она была женщиной, которая понимала, что это блеф. Они поднялись по каменным ступеням следом за несколькими другими участниками церемонии.

– Ты удивлен, что я пришла? – спросила Кико, ставя туфли на металлическую стойку у входа.

– Я бы удивился, если бы ты осталась дома, – ответил Кальвино, пытаясь скрыть дыру в носке. – Стань ближе и не двигайся.

Ее груди коснулись его руки. Ее тело загородило его от взглядов тех, кто входил в ват. В этот момент Кальвино достал листы с расписанием посещений оздоровительного клуба из газеты и сунул их во внутренний карман пиджака. Ее глаза проследили за его рукой.

– Домашняя работа, – пояснил Винсент.

– Мне очень жаль их, – сказала Кико, глядя на старика Хоудли и мать Бена на нижних ступеньках лестницы.

Кальвино сложил газету, сунул ее под мышку и кивнул. Мать была одета в одно из тех цветастых хлопчатобумажных платьев, которые мнутся на жаре. Кроме женщины из посольства, миссис Хоудли была единственной, кто явился не в традиционной траурной одежде.

– Пойдем, – сказал Кальвино, и они вошли в ват.

За исключением двух или трех тайцев, остальные присутствующие были фаранги. Те фаранги, которые раньше уже бывали на других похоронах и, словно неуверенные дети, пытались следовать буддистским традициям и оказывать почести покойнику. Они брали пример с нескольких тайцев. Те присели на твердый пол, их ноги были направлены в противоположную сторону от изображений Будды. Алтарь украшали гирлянды цветов. Примерно половина участников стояли на коленях и кланялись, касаясь лбом мраморного пола и вытянув вперед руки. Традиция требовала, чтобы они поклонились один раз покойнику и три раза Будде. Кальвино наблюдал, как Чанчай безупречно выполнял этот ритуал. Время от времени тишину вата нарушал треск чьего-нибудь коленного сустава. Они пели на древнем языке пали.

Тело Бена Хоудли пробыло в Ват Монгкат пять дней. Монахи, как требовала традиция, выбрали то количество дней, которое должно было пройти до уничтожения трупа Бена. Это могло быть два, пять, семь, девять, а в некоторых случаях и сто дней со дня смерти. В случае Бена расчет скорее определяла данная Ратаной монахам подсказка насчет того, что прилет родителей Бена как раз совпадает с пятью днями, чем обычные предположения монахов насчет того, сколько надо молиться перед кремацией тела для удачного повторного рождения. Учитывая обстоятельства, окружающие смерть Бена, сто дней было бы более подходящим сроком. Один из монахов, который раньше жил в вате, потребовал сведения о том, сколько заслуг собрал Бен для следующей жизни. В святилище Эраван старик у стойки получил письмо, подписанное монахом из Ват Монгкат, в нем было разрешение на перемещение тикового слона. Кальвино заплатил за копию этого письма.

Два или три раза за ночь монахи появлялись у гроба и молились за Бена Хоудли. Ратана заехала туда в одну из ночей, поговорила с несколькими монахами, показала письмо и выяснила, что тот монах, о котором идет речь, исчез в глубине страны через день после убийства Бена. Она оставила их продолжать песнопения. В случае Бена пение и молитвы продолжались около пятнадцати часов, что могло помочь ему родиться снова в мире следующего поколения компьютеров, где он снова мог бы вести свою колонку в газете и играть на бирже. И в следующей жизни, если буддистский цикл повторится, Бен может встретить испуганного монаха, который убежал в глубину леса, узнав, что Бена убили.

Похоронная служба продолжалась двадцать минут. В отличие от западной церковной службы, в ней не было проповеди или панегирика – только монахи с бритыми головами, возвышающимися над большими, круглыми деревянными веерами, которыми они закрывали свои лица. Они пели. Курительные палочки сгорели дотла. Мигали алтарные свечи. Солнечный свет струился в храм из высоких окон и ложился на пол длинными полосами. Существовала вероятность, что ни один человек, не считая нескольких участвующих в службе тайцев, не понимал ни единого слова из песнопений. Потом участники похорон вышли наружу, крадучись, как кошки, охотящиеся за маленькой птичкой. Они выходили из вата без обуви, моргая на ярком до белизны солнце. Через несколько мгновений монахи приподняли крышку гроба, чтобы родители Бена в последний раз взглянули на тело сына. Затем опустили ее, и шесть носильщиков понесли гроб к месту кремации позади вата.

Возле крематория мать Бена упала в обморок от усталости, горя и невыносимой жары. Ее обморок задержал кремацию Бена еще на двадцать минут, странным образом уравняв службу и материнский обморок. Наконец группа пришедших на похороны окружила здание крематория. В глубинке кремация представляла собой медленный процесс, больше поджаривание, чем сжигание. Труп хорошо прожаривали, и после того, как огонь поддерживали несколько часов, плоть и мелкие кости сгорали и превращались в пепел. В Ват Монгкут печь с форсированной тягой была встроена в бок высокой, стройной конструкции, увенчанной длинным рифленым дымоходом, похожим на шею африканки с черными кольцами вокруг горла. Тяжелую дверь печи откинули на петлях. Монах, распорядитель кремации, нажал на кнопку, и через мгновение стена пламени поглотила гроб и тело Бена Хоудли. Поднялся черной спиралью дым, потом распластался по скучному, серому небу Бангкока.

Кальвино поднял глаза к небу и смотрел на дым, выходящий из трубы. Если он достаточно долго пробудет в Бангкоке, или перейдет дорогу не тем людям, или не на той улице, или все же ухитрится продержаться до тех пор, пока его не погубит старость, тогда такие люди, как Горький Боб и Люси, случайные знакомые, соберутся, полупьяные, в черно-белых одеждах под жарким солнцем и будут смотреть, как струйка его дыма превращается в бесформенное марево, плывущее над деревьями. В этом завитке дыма – последний разговор с облаками, подумал он. И вспомнил, что Кико сказала тогда миссис Лин: «Натуралист – это медиум, работающий под псевдонимом».

Церемония закончилась, когда монах открыл тяжелую дверцу печи и выгреб дымящийся пепел в металлическую урну. Потом вручил урну старику Хоудли. Покрытые старческими пятнами руки старика вздрогнули от жара. Потом он повернулся и вместе с идущей рядом женой пошел прочь, прижав к груди горячие угли своего сына.

Мистер Хоудли ждал в своем автомобиле, пока не увидел Кальвино и Кико на улице. Тогда он открыл дверцу машины и помахал Винсенту.

– Я хочу поговорить с вами, – сказал он и прочистил горло.

Кальвино оглянулся, потом взглянул на Кико.

– Подожди меня минутку.

Старик Хоудли стоял одной ногой в машине, а второй – на бровке. Урна его сына покоилась на переднем сиденье рядом с шофером. Вытянутое бледное лицо миссис Хоудли скрывали складки белого носового платка.

– Вы нашли того, кто убил Бена? – спросил он, его глаза были почти безумными от горя и бессонницы.

– Я уже близок к ответу, мистер Хоудли.

– Мне не нужно «близко». Мне нужно имя, и я хочу, чтобы вы назвали мне его сейчас. Это тот тайский мальчик застрелил Бена?

– Нет. Лек не убивал вашего сына.

– Тогда кто?

– Почему бы нам не продолжить этот разговор позже, у вас в отеле?

Люди вытекали на улицу. Ламонт поклонился Чанчаю и подождал, пока уедет его машина с двумя телохранителями, потом подошел к автомобилю и представился одним из друзей Бена.

Старик Хоудли посмотрел через плечо Филипа.

– Я позвоню вам из отеля, мистер Кальвино.

Ламонт полуобернулся.

– Позвоните мне завтра, мистер Кальвино. Возможно, мы организуем еще одну игру.

Позже, на заднем сиденье автомобиля, Кико обвила руками шею Винсента.

– Как прошла твоя игра в сквош с Филипом Ламонтом?

– Он разнес меня в пух и прах. Девять-ноль. Пять раз. – Его слова были медленными и смазанными, как пластинка, поставленная на неправильную скорость.

– Он подонок, – сказала она. – В следующий раз ты побьешь его.

Кико нагнулась и поцеловала Кальвино в лоб. Его кожа была липкой от пота под ее губами. Его водянистые глаза с тяжелыми веками слегка дрогнули, когда ее губы прикоснулись к его лицу. Но Винсент ничего не ответил; он слишком устал, чтобы реагировать.

Сыщик уставился в окно. Мотоцикл с ревом пронесся мимо, слился с потоком машин и исчез. Черный выхлоп автобуса обдал кучку уличных торговцев. Кальвино пытался собрать свои мысли, разбросанные в голове, словно мчащиеся по небу грозовые тучи. «В следующий раз ты побьешь его», – услышал он повторивший эту фразу голос Кико, словно раскат грома вдалеке.

– Ламонт уже проиграл, – сказал Винсент, во рту у него все пересохло. – У него неприятности. Я чувствовал запах страха, когда Чанчай подошел к нему. Рука Ламонта дрожала. Его рука, в которой он держит ракетку, вся дрожала и тряслась, как у проигрывающего с большим счетом и предчувствующего поражение игрока.

* * *

Кальвино спал четыре часа, потом вернулся в дом Пратта. В темной гостиной, освещенной мигающим светом телевизионного экрана, полковник смотрел видеофильм «Полуночная жара». Он откинул голову на подушку, сжимая в правой руке «магнум» калибра.357, а в левой – пульт телевизора. Кальвино подошел к бару и налил двойной скотч. Никто из мужчин не произнес ни слова, глядя, как аккуратный Сидни Пуатье идет по экрану с гневным лицом. Кальвино пил свой скотч; нагнувшись вперед и опираясь локтями на колени, он держал в ладонях стакан и смотрел, как Род Стайгер и Сидни Пуатье ссорятся и в гневе кричат друг на друга. Пратт поднял левую руку, вытянул ее вперед к экрану, и ярость и гнев на экране замерли неподвижно. Современная техника позволяла быстро перематывать вперед, назад и останавливать кадр, чтобы рассмотреть персонажей, их действия, последствия их эмоций, приводящих к насилию, разрушению и ненависти. «В реальности все происходит лишь один раз, не бывает перемотки обратно или ускорения вперед, и происходит это так быстро и грязно», – подумал Кальвино.

– Как прошли похороны? – спросил Пратт.

– Там появился Чанчай. – Винсент вручил Пратту выпивку. – Завтра я хочу с ним поговорить.

Полковник смотрел прямо перед собой на экран телевизора.

– Тебе будет трудно это сделать, Вини.

– Не дави на меня, Пратт.

Тот посмотрел на него.

– Ты не слышал?

– О чем не слышал?

– Три-четыре часа назад, на другой стороне реки. Грузовик-пикап поравнялся с автомобилем Чанчая. Несколько мужчин в кузове были вооружены автоматами. Они всадили в его автомобиль сто семнадцать пуль. Чанчай мертв. Водитель мертв. Один из телохранителей в госпитале.

– Бирманские партнеры Нары?

Пратт поставил свой стакан, включил напольную лампу, потом прошел через комнату к письменному столу, отпер выдвижной ящик и достал конверт.

– Как давно ты знаешь?

Кальвино показал ему листы с расписанием теннисного клуба.

– С сегодняшнего утра, – ответил он.

Пратт перелистал списки, потом улыбнулся, нажал кнопку на пульте телевизора, и изображение исчезло. Экран приобрел цвет дыма из крематория. Кальвино открыл конверт, который дал ему полковник. Там были фотографии Нары, тогда молодого офицера рейнджеров, Нары и Ламонта, играющих в сквош, Нары и Даенг на вечеринке и Нары, пожимающего руку Чанчаю в холле частного клуба.

– И Нара предупреждал джао по не выходить за рамки общего бизнеса? – спросил Кальвино, кладя фотографии на стол.

– «Оказывается, что все «вчера» нам сзади освещали путь к могиле», – процитировал Пратт «Макбета»[31].

Винсент мог догадаться об остальном.

– Чанчай использовал проституток из Патпонга, чтобы заманивать в ловушку фарангов. Глупо, нагло и безрассудно. Все это имело место, но было и нечто большее.

– А для чего? Мелочь, которая ничего не значит, – возразил Пратт с легким презрением в голосе. Он скучал по жене и детям. Ему хотелось, чтобы все закончилось: бойня, ужас, постоянный привкус страха и сожаления. Но он понимал, что события лишь набирают скорость и что Кальвино прав насчет поведения Чанчая: бессмысленно, глупо и эгоистично. – «Бежать нельзя, но буду защищаться от облавы»[32], – снова процитировал он.

Они вышли из дома в сад. Пратт стоял на траве со своим «магнумом» в руке. Начался дождливый сезон, и легкий дождик брызгал на его поднятое вверх лицо.

– Ты знаешь, как они работали? – спросил он у Кальвино.

Тот кивнул.

– Это началось вполне невинно. Ламонт был брокером, через которого Бен Хоудли инвестировал в Таиландскую фондовую биржу чужие вклады. Даенг, которая торговала антиквариатом на Сой Ма Ной, их познакомила. Чанчай помогал ввозить наркотики через порт Клонг Той. Нара нуждался в способе отмывать деньги за наркотики, поэтому он заключил сделку с Ламонтом, который проводил их через счет Бена. Хоудли продал крупный пакет до того, как рухнул фондовый рынок. Ламонт и Хоудли, старые школьные приятели, решили забрать эти деньги и бежать. Хоудли передумал. Или, может быть, Ламонт использовал Даенг, чтобы та помогла Хоудли передумать. Сомневаюсь, что он сказал ей правду об их с Хоудли плане.

Это замечание вызвало у Пратта улыбку.

– Иначе Нара убил бы его.

– Вот именно. Но Хоудли слушался ее не больше, чем Ламонта. Даенг пошла к Наре и сказала ему, чтобы он проверил деньги, проходящие через брокерские операции Ламонта. Они втроем разработали совместный план. Хоудли был незначительным игроком на рынке, поэтому Ламонт должен был представить дело так, будто Хоудли в одиночку их предал. Ламонт убедил Нару, что он чист. Они играли в сквош за день до убийства Бена. То же самое относилось к Тик в «Отеле восемьдесят шесть», Вичаю, Леку и Чанчаю. Маленькие люди, которые не понимают правил для маленьких людей. Ты не можешь провалить дело, стать независимым или уйти в сторону.

– Невежество, темное, как ад, – произнес Пратт, капли дождя падали с его носа.

Казалось, он испытывает мучения, как человек, попавший в результате случайного невезения в адские чертоги. Его окружала тишина, которую не могли разрушить звуки его саксофона, да и вообще никакой звук не мог победить выпущенное наружу зло. Кальвино был тронут видом своего неподвижного друга, поднявшего мокрое лицо к небесам.

Этот человек не в силах побороть безумие системы, подумал он. И название этой системы, такое старое, древнее для уха западного человека, – феодализм. Эта разумная система джентльменов-гангстеров и рабов никогда не умирала здесь, скрывалась в ловушках современных зданий и улиц. Только лунатик станет ссориться с хозяином; только глупец не поймет, что вся его жизнь зажата в стальных челюстях смерти. Один шаг не в том направлении, и эти челюсти сомкнутся.

– Я играл в сквош с Ламонтом сегодня утром. Ему очень хочется выйти из игры. И это было до того, как они прикончили Чанчая. Ламонт думает, я знаю, что Бен сделал с деньгами. Четыре миллиона, или больше, американских долларов. Он заинтересовался. После истории с Чанчаем он подпрыгнет. Он слишком близок к гибели. Бирманцы и Нара его уберут. Он умен, он это тоже поймет. Я знаю, что могу перетянуть его на нашу сторону.

Пратт засунул оружие за пояс брюк и зашел на веранду, молча слушая и глядя на дождь, который полил сильнее, стуча по крыше. Кальвино вернулся с бутылкой скотча и наполнил стаканы. Ноги у него болели после игры в сквош.

– Платформа и стрела. Помнишь эту фразу? – спросил он.

Пратт кивнул; он помнил, как читал записи на экране в квартире Бена Хоудли, стоя рядом с Кальвино.

– У меня есть план, Пратт. Тебе нужен Нара? Он твой. Ты хочешь изгнать бирманцев из Клонг Той? Ты это можешь. Все, что мне нужно, это грузовик с платформой, подъемный кран и стадо деревянных бирманских слонов.

– Нара убьет тебя, чтобы доказать свою доблесть.

Кальвино ухмыльнулся.

– Это будет все равно что трахнуть Бетти через стеклянную дверь. Потому что я буду ждать его напротив полицейского управления. Я заказал специальное снаряжение. Знаешь, я заплатил за него своей карточкой «Виза». Таиланд быстро модернизируется, Пратт.

Глава 20

След длиной в тысячу миль

Вывеска над баром «Доставлен мертвым в Бангкок» выглядела как-то иначе в облаках белого пара, поднимавшегося над крышками люков. Лампочка в букве «А», наверное, перегорела, сказал себе Кальвино; это было логичное, рациональное объяснение ее отсутствия в красном свечении оставшихся букв вывески. Винсент заколебался, понимая, что ничто не исчезает без явных причин. Он мог, если бы захотел, найти внутри объяснение исчезновению буквы «А».

Кальвино вошел в бар сквозь столб пара и оказался возле стойки. На ней находилось то, что он принял за большой черный раскрытый зонт. Но когда сыщик подобрался ближе, то услышал звуки, будто кто-то сосал, глотал и лизал и хлопал развернутыми крыльями: огромная летучая мышь перебралась на другое место, стуча острыми когтями по полированной поверхности. Над стойкой бара Кальвино увидел пустую клетку, ее скрипучая дверца громко хлопала о металлические прутья. Летучая мышь вытянула шею и посмотрела на Кальвино. Кровь и жирная плоть покрывала ее пасть. У нее было лицо Ламонта, а ниже лежал труп Чанчая, его плоть была изодрана в клочья и сорвана с костей.

– У меня для тебя есть сделка, – сказала похожая на летучую мышь тварь. – Смотри! – взвизгнула она, отрыгнула пулю и плюнула ею в Кальвино.

Пуля пролетела в дюйме от его головы. Он пригнулся и упал на пол. Стоя на коленях, медленно вытащил револьвер, глядя вверх, на стойку бара. Недостающая красная неоновая буква «А» была прикреплена в середине лба Чанчая.

– Вот за чем ты пришел. Вот она. У меня для тебя есть сделка. Я могу тебе рассказать, что она означает. Поэтому ты и пришел. Ты хочешь знать, – произнесла летучая мышь механическим голосом. – Я тебе намекну. «А» означает арсенал.

Она вырвала из тела Чанчая еще одну пулю и выпустила ее в Кальвино. Та просвистела мимо его уха. Смеющеся лицо Ламонта превратилось в маску с неровными острыми зубами и ввалившимися желтыми глазами.

– Но это еще не все, Вини. Давай попробуем: «А» – означает аскет и Антигона.

Кальвино выстрелил в летучую мышь. Она выплюнула пулю обратно. Пел хор таких же механических голосов, как у твари. Он резко обернулся и увидел, что к нему приближается небольшая плотная группа людей, одетых в лохмотья, у которых отсутствовали некоторые части тела – или были раздроблены, или изувечены; от них пахло огнем и дымом.

– «А» – означает авантюра и аристократия, – произнес Джефф Логан.

– «А» – означает алчность и агрессия, – произнес Вичай.

Красное неоновое «А» на лбу Чанчая засияло ярче.

– «А» – означает амнезия и апоморфин, – произнес Бунма.

– «А» – означает Аполлон и архангел, – произнес Бен Хоудли.

Теперь эта комната была освещена только красным неоновым светом, который все разрастался и пульсировал, как бьющееся сердце, расширяясь и сжимаясь в такт пению голосов.

– «А» – означает антиматерия и аллергия, – произнесла Тик.

– «А» – означает апокалипсис и адвокат, – произнес Лек.

Все было залито сверкающим красным светом, омывающим лица хора. Они придвигались все ближе, окружали его. Он ждал, его руки и ноги не двигались, он пытался поднять голову вверх, чтобы увидеть красное неоновое «А», которое исчезало в небе у него над головой. Он не мог пошевелиться.

– «А» – означает аннигиляция и Армагеддон, – произнесли хором все мертвецы.

…Винсент резко вскочил с кровати, обливаясь потом, с дрожащими руками. Кико, положив голову на подушку, смотрела, как он встал с постели, вытерся полотенцем и подошел к окну. Он казался маленьким и одиноким в своей наготе. Темнота уже почти исчезла. Второй раз ночные кошмары заставили его вскочить с кровати и искать подтверждения, что мертвецы существуют только в мире его снов. Но он увидел только первый свет раннего рассвета, встающего за окном спальни.

* * *

Закон Кальвино для профессиональных киллеров гласил: подобно метеоритам, они оставляют след длиной в тысячу миль. Это впечатляет, пока не сравнишь с размерами вселенной. Метеориту легко исчезнуть на огромном пространстве космоса, и то же применимо к хитроумному, с хорошими связями, организованному криминальному предприятию. Винсенту уже попадался раньше тип Ламонта. Ничего особенного, не считая преувеличенного чувства собственной исключительности. Его связи с Чанчаем и Нарой, местными, которые держатся особняком, – вот что было необычным. Каким-то образом ему удалось подключиться к операции бирманцев по контрабанде наркотиков и остаться в живых. Он играл жизнью, как играл в сквош – жестко и быстро и с явным намерением всегда выигрывать. Английское самомнение, которое некогда создало империю. Его след длиной в тысячу миль дугой пересекал небо, только Кальвино не замечал его до той ночи, когда сгорела «Африканская Королева».

Филип Ламонт выбился из китайской брокерской фирмы на Силом-роуд. Его титул был скромным: аналитик. В Бангкоке брокеры-фаранги зарабатывали много денег, жили в дорогих апартаментах, имели машины с шоферами, и у них в раздевалке было полно женщин. Было 9.15 утра, когда Кальвино поднялся в лифте на восьмой этаж дома Ламонта, постмодернистской обувной коробки, поставленной на торец и оснащенной затемненными окнами, похожими на темные очки байкеров. Он вошел в главный офис в конце коридора. Брокеры в белых сорочках, узких галстуках, темных брюках и начищенных узких туфлях пробегали мимо него. Они носили пластиковые карточки с именами. Здесь царила атмосфера командного центра, подвергшегося атаке. Стресс звучал в их голосах и резких командах.

Секретарь приемной посмотрел на визитную карточку Кальвино, потом позвонил Ламонту. Через несколько минут вышла его ассистентка и поздоровалась с Винсентом. Это была молодая китаянка в туфлях на высоких каблуках, узкой юбке и шелковой блузке. Волосы ее были стянуты в пучок на затылке, из середины которого торчал синий гребень с белыми орхидеями, похожий на украшение на свадебном торте. Под мышкой она держала несколько офисных папок. Ассистентка смерила Кальвино взглядом, в котором смешалось изумление и пренебрежение, пытаясь понять, как ему удалось договориться о встрече с мистером Ламонтом. Судя по деловитому выражению ее лица, она прикинула, что он не слишком важная и влиятельная персона, иначе Ламонт вышел бы к нему сам. Она слегка, нехотя улыбнулась ему и жестом пригласила следовать за ней.

Они миновали торговый зал, и ассистентка оставила в одном из офисов свои папки. Шум стоял, как в букмекерской конторе, такой, в которой когда-то работал его дядя возле Канал-стрит. Ряды брокеров говорили по многочисленным телефонам за большим стеклянным окном. Соединенные друг с другом столы были завалены бумагами, часть бумаг устилала пол. Ниже брокеров около сотни хорошо одетых тайцев китайского происхождения, вооруженные пейджерами и мобильными телефонами, наблюдали, как четверо или пятеро парней в темных слаксах и белых рубашках орудовали маркерами и тряпками, выписывая и стирая цифры заявок, предложений и продаж для компаний «Сити Семент», «Бангкок Бэнк», «Нава» «Стар Блок» и десятков других акций на белых досках, занимающих три стены. Инвесторы – состоятельные китайские домохозяйки в шелковых блузках с бриллиантовыми серьгами в ушах – пили чай и сидели со своими бланками купли-продажи, обменивались сплетнями и вручали бланки посыльным, которые передавали эти распоряжения через стеклянное окно. Спрос вырос на двадцать пунктов.

У Ламонта был личный кабинет над торговым залом с двумя компьютерными экранами, телевизором и четырьмя телефонами. Он склонился над круглым столом, листая номер «Эйжн Уолл-стрит джорнал». Сбоку лежал экземпляр местной газеты с фотографией мертвого Чанчая на заднем сиденье своего автомобиля на первой странице. Его голова была повернута под странным углом; лицо, лежащее на плече, окровавлено; распухшие губы слегка приоткрыты, обнажая сломанные желтые зубы.

К каждому уху Ламонта была присоединена трубка мобильного телефона. Он диктовал данные по электрической компании в одну трубку, а данные по продовольственной компании – в другую. Прервав разговоры, Филип жестом пригласил Винсента войти в офис и сесть в мягкое кожаное вращающееся кресло, из которого, как из ложи, открывался вид на столпотворение внизу. Кальвино взял газету со стола Ламонта и подошел к окну. В статье говорилось, что в автомобиль попали 117 пуль. И уже по всему городу люди покупали лотерейные билеты с номером 117, номером машины Чанчая, датой дня рождения Чанчая – ему был пятьдесят один год – и различными комбинациями этих цифр. Это было традицией, такой же, как приносить пожертвования в дома духов.

Изолированный в помещении за огромным односторонним стеклом, Кальвино наблюдал за происходящим в зале. Он понимал, что люди будут так же покупать и продавать акции, руководствуясь созвездием цифр, связанных с гибелью Чанчая. Офис Ламонта был звуконепроницаемым, прохладным и комфортабельным. Винсент изменил свое мнение. Дом биржи – это не букмекерская контора дядюшки Вито в Маленькой Италии; это VIP-зал, устроенный по образцу казино Лас-Вегаса. Нечто вроде утробы, где появлялись на свет планы, зарождалась прибыль, ставились на кон состояния и срезались углы. Место, где Нара мог взять грязные деньги и сделать их пусть не обязательно чистыми, но безопасными для использования.

Происходящее в торговом зале напоминало цирковое представление, конные бега или нечто более существенное и фундаментальное, возможно, здесь проявлялся менталитет Филипа Ламонта «девять-ноль». Это была ярмарка, где делали ставки и старались одолеть соседа, где сотня людей была втиснута в помещение размером с корт для сквоша.

– Что вы думаете о нашей маленькой конторе? – спросил Ламонт, кладя телефоны.

– Хорошее помещение для того, чтобы сломать дорогую ракетку, – ответил Кальвино.

Филип рассмеялся.

– Хорошее чувство юмора для янки. Акции выросли на двадцать пунктов. Деньги, деньги, деньги. На Таиландской фондовой бирже несколько месяцев дела шли вяло. А теперь все опять завертелось. Жаль, что Бен не дожил до этого. – Он помолчал, лицо его стало задумчивым. – Он гораздо лучше разбирался в компьютерах, чем в том, как работают рынки.

– Или в друзьях, если уж на то пошло, – прибавил Кальвино.

Ламонт поднял взгляд от кофейной чашки и улыбнулся.

– В каком-то смысле это правда. Но почему бы нам не перейти к делу, как говорят у вас в Нью-Йорке? Если вы хотите действительно говорить о деле.

Винсент положил газету перед Ламонтом.

– Неприятная картина, – сказал он.

Секретарша, согнувшись в поклоне, словно просительница, приблизилась к Ламонту, будто тот был священником, готовым положить ей на язык тело христово. Ставя чашку кофе перед Кальвино, она отвела глаза в сторону.

Ламонт смотрел на снимок места гибели, барабаня пальцами по стеклянному столу.

– Он был неосторожным человеком.

– Что он сказал вам на похоронах Бена?

Филип усмехнулся, переворачивая газету и открывая деловую страницу.

– Он сказал, что могут возникнуть неприятности. Неосторожный, да. Но тем не менее оказался пророком.

– Я думаю, он сказал вам, что слышал, будто Нара желает вашей смерти. И я думаю, что вы платили Чанчаю именно за подобную информацию. И я думаю, это была часть сделки, которую вы заключили в «Африканской Королеве».

– Вы много думаете, мистер Кальвино. Тайцы говорят, что думать слишком много вредно. Для здоровья.

Винсент пожал плечами и устало наклонился, чтобы размешать сахар в чашке с черным кофе.

– Многие вещи вредны для здоровья. Выпивка, загрязнение воздуха на Сукхумвит, киллеры Клонг Той, девушки из бара и бирманская контрабанда наркотиков. После всего этого в список можно внести привычку думать.

– Ладно, хватит. Один вопрос. Что произошло с деньгами? – спросил Ламонт.

Это был вопрос, которого Кальвино ожидал от брокера.

– Бен летал в Чанг Май. Он заказал у местного ремесленника трех восьмифутовых слонов. Консультировался и с астрологами, и с брокерами. Он искренне верил в рынок в этом мире и в следующем. Он был натуралистом, который стал фундаменталистом мира духов. Бен договорился о доставке слонов в натуральную величину в Эраван.

Ламонт кивал, пока Кальвино говорил. Характеристика Бена явно казалась ему правдоподобной. Однако сам Винсент верил в нее только наполовину.

– Кто ему помогал? – быстро спросил Ламонт. Его реакция была мгновенной; Бен не смог бы провернуть аферу самостоятельно. У Кальвино было ощущение, что он пытается найти ответ на вопрос о 64 000 долларов, но это ему никак не удается.

– У меня нет прямой связи с миром духов, поэтому я не могу дать вам имя или адрес.

– Бен слетел с катушек или зарылся в землю, как червяк. Он был совершенно ненормальный. Даже в школе он играл с бабочками, червяками, жуками. Он был сумасшедшим тогда, и время его не излечило.

Ламонт заводил сам себя, как делают люди, когда понимают, что то, что они искали, все время было у них под носом. Рациональным объяснением было иррациональное поведение. Бен действовал под влиянием странного очарования другим миром, миром духов. Как и идеи многих людей, идеи Бена считали глупыми и безумными, и Ламонт одним из первых отвергал их. Кальвино представлял себе, как он называет Бена глупцом, бросает ему вызов, он делал это всегда, еще со школьных времен. Ламонт полагал, что все на свете руководствуются его мотивами. Он считал, что Бен действовал преднамеренно, из жадности, чтобы забрать себе всю прибыль. Более вероятно, думал Кальвино, что Бен действовал так просто для того, чтобы показать своему старому соученику, что он не глупец и может победить его в его собственной игре.

– Слоны обошлись ему примерно в двадцать пять тысяч долларов.

– Черт, – сказал Ламонт и стукнул кулаком по столу. – Он выбросил деньги на ветер.

– Это еще не всё. Бен нанял десятиколесный грузовик с платформой, чтобы отвезти весящих каждый по тонне слонов из Чанг Май в Бангкок и доставить их в святилище Эраван. Я поговорил с резчиком по дереву в Чанг Май. Он рассказал мне, что Бен попросил сделать полость в животе у каждого слона, потайной люк. При помощи ручного сканера я обнаружил внутри слонов, как мне кажется, большую сумму наличных.

Ламонт ничего не ответил. Он играл ручкой и невидящими глазами смотрел через окно VIP-помещения на торговый зал. Он представлял себе деревянных слонов, и его душила ярость. Бен выставил его глупцом.

– Маленький говнюк, – произнес он тихо и гневно.

– Он вас поимел, – продолжал Кальвино. – Он в конце концов обошел Дебила. Эраван находится прямо напротив полицейского управления. Ваш друг Нара много месяцев смотрел из своего окна на слонов – и не видел их.

– Почему вы пришли ко мне? Почему не действовали сами?

– Потому что Нара или бирманцы меня прикончили бы, – ответил Кальвино. – А без нужных связей никто не может вывезти такое количество денег из страны. Думаю, вы знаете китайцев, которые проводят такие операции. Поэтому сделка с вами обеспечит мне хотя бы часть этих денег. Иначе я не получу ничего, – ответил Кальвино.

– И вы доверяете мне заботу о том, чтобы вы получили свои сорок процентов?

– Мои пятьдесят процентов. Кроме того, я принял некоторые меры предосторожности. – Винсент бросил на стол Ламонта конверт.

Тот поджал губы.

– Я не люблю сюрпризов.

– Я тоже не люблю. Откройте конверт, – сказал Кальвино.

Ламонт разрезал конверт по краю и достал оттуда отпечатанный на глянцевой бумаге снимок размером восемь на десять дюймов. Вид у Филипа в тот момент был более безрадостным, чем у любого приговоренного к пытке. Мужество покинуло его, и к горлу подступила горечь. Наконец он поднял взгляд на сыщика, который внезапно показался ему гораздо более массивным и сильным, чем за мгновение до этого.

– Регистрационный номер соответствует фургону, который убирает трупы в городе. Разумеется, негатив находится в надежных руках. Несколько отпечатков были отправлены в соответствующие места с распоряжением хранить их одну неделю, и если я не перезвоню, конверты будут открыты. И имя Ламонт появится в компьютерах Интерпола в качестве разыскиваемого по делу об убийстве. Но, конечно, до этого не дойдет.

Филип смотрел в окно, наблюдая за происходящим в зале. Затем отвернулся от окна.

– Ладно, по рукам.

– Говорят, одна фотография стоит десяти тысяч слов, – сказал Кальвино. – Красота этой фотографии в том, что эта история стоит два миллиона долларов.

Манеры Ламонта стали более почтительными.

– Как вы сказали вчера вечером, инвестиционный клуб был отвлекающим маневром. Пока Бен не стал принимать себя настолько всерьез, – сказал он.

Кальвино кивнул, глядя на инвесторов, которые сновали по торговому залу. Жадность заставляла людей потеть и щурить глаза.

– Вы фабриковали бухгалтерские книги, – сказал он. – Как я и говорил вчера вечером. Вот почему вы занервничали. Вам следовало уже давно быть в Лондоне. Рано или поздно аудиторы заглянут в эти книги. И есть еще Нара, который ждет своих денег. А тайцы очень не любят, когда их обманывает фаранг.

Кальвино бросил на стол два авиабилета первого класса.

– Мы летим на «Бритиш Эруэйз» в эту пятницу, беспосадочный рейс из Бангкока в Лондон.

Ламонт открыл обложку билета, прочел свое имя и кивнул:

– Вы подумали обо всем. Когда мы идем в Эраван?

Винсент взглянул на часы. Они остановились в два часа ночи. На мгновение перед его глазами промелькнул сон в баре «Доставлен мертвым в Бангкок», и он вспомнил тварь, похожую на летучую мышь с лицом Ламонта, плюющуюся пулями, вырванными из тела Чанчая. Филип ждал.

– Да, время?

– Встречаемся в два часа ночи, – сказал Кальвино; картинка исчезла так же быстро, как появилась. – Подъемный кран и грузовик прибудут к этому часу. Вы найдете нам китайского джентльмена, который возьмется перевезти тяжелый груз наличных денег.

– Вы слишком быстро двигаетесь, мистер Кальвино.

– По-моему, вы сказали, что сквош – быстрая игра.

– Это правда.

– А жизнь еще быстрее. И я подозреваю, есть и другие участники, о которых вы мне не сказали. Так зачем давать им время среагировать? Если я разгадал аферу Бена, сколько времени потребуется Наре, чтобы сделать то же самое?

Винсент протянул руку и взял билеты на самолет. Затем встал с кресла и сунул их в карман пиджака.

– Я думал, что один билет для меня, – произнес Ламонт, в его голосе послышались недовольные нотки.

– Так и есть. Возможно, вы не придете или передумаете и заберете себе билет. Поэтому я придержу их до пятницы, – ответил Кальвино.

– В два часа? – спросил Ламонт.

Винсент обернулся, стоя у двери.

– В Эраване в это время спят.

– Я бы ни за что на свете не пропустил такое, – сказал Ламонт.

Сыщик снял руку с ручки двери.

– Еще одно. Чья была идея сделать этот снимок?

Филип начал рвать фотографию на мелкие кусочки.

– Полковника Нары. Это было доказательство доброй воли.

Крохотные обрывки полетели в мусорную корзинку. Но четкое, безошибочно узнаваемое изображение поддельного номера американского посольства, Чанчая и его самого, с улыбкой глядящего в камеру, ясно стояло перед ним, как полная луна в День всех святых.

Ламонт взял телефон и, глядя прямо на Кальвино, сказал секретарше:

– Пожалуйста, соедините меня с мистером Лю в Гонконге. Да, из торгового банка. Скажите ему, что это срочно.

* * *

Старик Хоудли и его жена заняли номер-люкс в «Дусит Тхани». Из него открывался широкий вид на угол парка Лумпини с бронзовой статуей короля Рамы VI на коне, в королевском одеянии. Кальвино приехал на встречу с супругами Хоудли после ланча.

– Мы с Бетти приняли общее решение, – сказал старик, сжимая руку жены. – Мы хотим прекратить дальнейшее расследование.

– Нашего сына больше нет, – прибавила миссис Хоудли. – Мы с Льюисом считаем, что полиция арестовала виновного.

– Можно спросить вас, как вы пришли к такому решению?

Хоудли откашлялся.

– Вчера вечером мы ужинали с Филипом.

– Вы знали, что они с Беном вместе учились в Хэрроу? – спросила миссис Хоудли.

Кальвино кивнул и внезапно почувствовал на своих плечах всю тяжесть мира. Ему следовало догадаться об этом. Ламонт отправился прямо за машиной после похорон, когда он, Винсент, вернулся в квартиру Кико. Он выругал себя за такое непрофессиональное поведение. Подозревая, что произойдет дальше, сыщик винил во всем только себя.

– И Филип уверен, что тайская полиция арестовала правильного человека, – произнес Кальвино, заполняя пробел. – А этот человек мертв.

– Мы это поняли, – сказала миссис Хоудли.

– Значит, вы разговаривали с Филипом? – спросил мистер Хоудли.

– У нас была беседа.

– Он был самым близким к Бену человеком в Бангкоке. Возможно, будучи американцем, вы недооцениваете связи, которые формируются в наших средних школах, – сказал старик Хоудли.

– Разумеется, мы так называем школы, которые у вас называются частными, – объяснила миссис Хоудли. У англичан были самые лучшие намерения, но их ограниченный взгляд на мир заставлял их считать, будто на них возложена особая обязанность объяснять другим, особенно американцам, значение английских слов, словно их язык выше понимания других англоязычных народов.

– Бен очень интересовался природой, – сообщил старик Хоудли.

– Но мы его не одобряли, – прибавила миссис Хоудли. – Садоводство – очень милое занятие, я сама люблю возиться в саду. Но оно совсем непрактично, не так ли? Нужно добиваться успеха в жизни. Прилагать к этому усилия.

Старик Хоудли достал чековую книжку.

– Вы сказали, триста фунтов в день плюс расходы. Это будет семь раз по триста, или две тысячи сто фунтов. Могу я просить вас прислать мне счет на ваши расходы?

– Триста пятьдесят батов, – ответил Кальвино. – Плата за лодку на канале, несколько поездок на такси и полкоробки патронов.

– Простите, – удивился старик Хоудли. – Какой последний пункт?

– Платы за лодку и такси будет достаточно, – ответил Винсент, надувая щеки. Ему хотелось убраться из этой комнаты.

– О, должна сказать, это очень разумная цена, – заметила миссис Хоудли.

– Вы ведь сказали – триста фунтов в день, мистер Кальвино?

Сыщик вздохнул, переступил с ноги на ногу.

– Я сказал триста. Фунтов, долларов, батов. Как хотите. – Он встал и пошел к двери.

Раздражение в собственном голосе рассердило его. Ему хотелось поспорить с ними. Но к чему это приведет? Действительно ли для них имеет значение, кто убил их сына? Бен стал полоской дыма в небе над Бангкоком. Все кончено. Им хочется уехать домой, заплатить детективу и постараться забыть всю обиду и боль.

Старик Хоудли выбежал следом за Кальвино, дуя на чек, чтобы высохли чернила. Он протянул ему чек. Две тысячи сто фунтов. При образе жизни Винсента этих денег хватит на шесть месяцев, чтобы заплатить за жилье и еду. Каждый раз, когда он видел на чеке цифру, которая продержит его на плаву еще полгода, его охватывала легкая дрожь и хотелось выпить. Он не знал почти никого, разве что нескольких пьяниц на Вашингтон-сквер, на чьей жизни висел бы ярлык с такой низкой ценой.

– Прошу вас, возьмите деньги, мистер Кальвино.

Старик протянул ему чек. Винсент посмотрел на свои туфли. Они были потертые, а каблуки стоптались.

– Мне очень жаль, что так случилось с вашим сыном, – сказал сыщик. – У меня не было возможности сказать это вчера. Я рад, что он оставил вам хорошие воспоминания.

Старик Хоудли сунул чек в карман пиджака Кальвино и пожал ему руку.

– Спасибо, что вы все устроили. Мы с женой очень довольны службой в Ват Монгкут.

Кальвино вышел из «Дусит Тхани» с большим чеком и явственным ощущением, что супруги Хоудли считали его не столько частным детективом, сколько чем-то средним между гробовщиком и похоронным агентом. В его мозгу звучал голос Ламонта на корте, с усмешкой произнесший: «Девять-ноль, старик». У него в жизни была значительная цепочка маленьких побед, а в мире, где жизнь большинства представляет собой длинную цепочку постоянных поражений, он достиг впечатляющих результатов.

* * *

Во время двадцатиминутной поездки на такси до Сой Миа Ной Кальвино смотрел на чек, который старик Хоудли засунул ему в пиджак. Его отстранили от работы, с ним рассчитались; у него больше нет задания, и то, что толкало его вперед, больше не было связано со смертью Бена Хоудли. Ламонт виновен в том, что он, Винсент, стал свободным агентом. Старый школьный друг Бена знал, на какие кнопки нажать, как апеллировать к клубному мышлению англичан Хоудли, к чувству превосходства их расы, образования, класса и происхождения. Отношение четы Хоудли олицетворяло еще один закон выживания Кальвино, подтверждающий самые худшие подозрения циника о том, как легко восприятие реальности обычными людьми меняет красивая и элегантная ложь.

Винсент обошел главное здание кругом и подошел к участку Даенг с тыла. Спрятавшись возле рощицы зрелого бамбука, он наблюдал за суетой у гаража, стоящего в глубине участка. Несколько молодых тайцев в шортах и пластиковых сандалиях грузили ящики с деревянными слонами, размером с портфель, в фургон. На фургоне красовались фальшивые номера американского посольства с теми же цифрами, что на фото Чанчая и Ламонта. Сыщик тихо вернулся к основному зданию и вошел через главный вход. Даенг находилась в своей гостиной. Она сидела, сдвинув колени, между супругами-немцами, лет сорока с небольшим. Немка с длинными русыми волосами и широким ртом – довольно привлекательная – была одета в шорты, и лучи дневного света освещали щетину на ее ногах. Ее муж закинул ногу на ногу, держал на колене блюдце и пил черный кофе. Даенг совершила прыжок от коллекционеров, владеющих дорогими немецкими машинами, и перешла прямо к немцам, подумал Кальвино.

Клиенты, приехавшие из Франкфурта, с уважением кивали, пока Даенг показывала им фотографии больших старых деревянных повозок для риса. Когда антиквар подняла глаза и увидела в двадцати шагах Кальвино, она слегка растерялась. Тот сделал вид, что рассматривает бронзовую гирьку весов для опиума в форме цыпленка. Даенг пыталась объяснить коллекционерам ценность повозок. Немцы настаивали, что они серьезные коллекционеры и хотели заказать такую повозку для своего сада. Кальвино уронил одну из больших бронзовых гирек для опиума на пол, и она упала с глухим стуком.

– Ох, простите, – сказал Винсент. – Если она разбилась, я за нее заплачу.

– Никаких проблем, – ответила Даенг.

– Я люблю слонов. Деревянных слонов, больших и маленьких, – сказал он, руками показывая слона примерно такого размера, каких на его глазах только что грузили за домом.

Даенг уже не могла сосредоточиться на немцах. Те задавали вопросы, а она не отвечала. В конце концов она попросила их прийти завтра. Проводила немцев до дверей и, когда они ушли, повесила табличку «Закрыто».

– Я прервал нечто важное? – спросил Винсент.

– Что вам нужно, мистер Кальвино? – спросила Даенг ледяным тоном.

– Слоны. Я хочу поговорить о слонах.

– У меня нет на это времени, – ответила она, стоя у двери лицом к улице.

– Именно так сказала миссис Лин. Она не хотела говорить о слонах. Потом она передумала. Перед ее домом произошел небольшой инцидент. Спасибо, что познакомили меня с нею. Астролог Бена много рассказала мне о бирманских слонах. Она довольно странная гадалка, – сказал Кальвино. – Но кто ее осудит? Она рассказала мне, что Бен сделал с деньгами.

– Я вам не верю, – сказала Даенг, но голос ее звучал неуверенно.

– Забавно. Миссис Лин сказала, что вы спрашивали ее об этих деньгах. Но она вам не сказала. Не знаю, почему. Может, она вам не доверяла. Или думала, что вы ее соперница в отношениях с клиентом. Правда, я не могу представить себе, что Бен хотел трахнуться с миссис Лин.

– Где деньги? То есть если вам это известно.

Кальвино сделал вид, что шокирован.

– Вы хотите сказать, что Филип вам не рассказал? Я удивлен.

– Что не рассказал? – Она начала потеть и отошла подальше от дверей. – Прекратите эти глупые игры и уходите.

– Пока вы не рассердились, да?

Винсент показал ей билет на самолет первого класса на имя Филипа Ламонта. Она уставилась на него так, будто боялась к нему прикоснуться.

– Это всего лишь билет на самолет. У него нет зубов, он не вооружен, – сказал Кальвино. – В отличие от некоторых людей.

– Билет куда?

– Билет Филипа до Лондона, в один конец.

Даенг взяла билет, прошла в комнату и села на диван. Кальвино последовал за ней и сел напротив.

– Я и раньше вас огорчал, правда? – спросил Кальвино, окидывая взглядом комнату. Она зашла так далеко, и вот где это закончится, подумал он.

– Если я позвоню в полицию, они могут доставить вам неприятности, – сказала Даенг.

Он кашлем замаскировал смех, который так и рвался из его горла.

– Неприятности – правильное слово. Филип сказал, что полковник Нара один раз уже прекратил дело о контрабанде против вас. На меня это произвело впечатление.

– Он вам это сказал?

Ее лицо залилось краской, когда сыщик кивнул.

– Что еще вам рассказал Филип?

Кальвино подался вперед.

– В контрабандных операциях приняли участие новые партнеры. И все были одной счастливой семьей, пока Бен не устроил исчезновение четырех миллионов долларов. Это большая цифра. Я попытался представить ее в реальности. Возьмем проститутку… назовем ее Тик. Тик уходит с клиентом каждую ночь, по двадцать долларов с клиента. Чтобы заработать четыре миллиона, ей нужно обслужить клиента двести тысяч раз. Это очень много походов в «Отель восемьдесят шесть». Тик должна работать каждый день в течение пятисот сорока семи лет, чтобы заработать четыре миллиона долларов, которые вы сделали за год или меньше.

– Бен рассуждал так же, как вы, – сказала Даенг.

Он посмотрел ей в глаза.

– Пока кто-то не вышиб ему мозги.

Она вспомнила, каково ей было продавать себя, подумал он. Ненависть и гнев превратили ее глаза в щелочки, излучавшие настоящую ярость. Даенг закурила сигарету и положила серебряную зажигалку на диван.

– Он был глупцом. – И выпустила из носа струйку дыма.

– Бен спрятал деньги в Эраване, – сказал Кальвино.

– Это похоже на Бена. – Она погасила сигарету и откинулась на спинку дивана.

– Наркотики привозили в слонах, и он спрятал деньги в слонах, – сказал Кальвино. – Его британское чувство юмора.

– В каких слонах? – спросила Даенг, протянула руку к зажигалке и закурила еще одну сигарету.

– В трех деревянных слонах по тонне весом, в Эраване. Он пользовался грузовиком с подъемным краном, и все думали, что он делает подношение духам этого храма, а он все время показывал нос Наре, Ламонту и вам.

– Черт, – сказала она. – Мне следовало знать, что он сделает нечто подобное.

Ее реакция напомнила ему о том, как Ламонт воспринял ту же информацию. Они не могли поверить, что Бен, человек, которого все они недооценивали, выставил их глупцами. Когда они ясно это поняли, то увидели след длиной в тысячу миль, который все время был у них перед глазами. Они совершили путешествие в пространстве ума, мыслей и мечтаний Бена – и вернулись с пустыми руками.

– Вы вернете эти деньги за шесть месяцев, – сказал Кальвино, вставая со стула. Обернулся и посмотрел на нее сверху. – Может, быстрее.

Даенг сменила позу, протянула руку и осторожно ухватила его между ногами. Старые навыки умелой миа ной не умирают; они спят до тех пор, пока их не пробудит жест, слово или звук, который намекнет на то, что мужчина ее использовал. Даенг поджала губы и притянула его ближе. Гнев, застывший в ее глазах, смягчился и ушел в сторону от Кальвино, а потом, подобно шторму, надвинувшемуся с новой силой, обрушился на Ламонта, Бена и каждого из других мужчин, которые ее использовали, избили и бросили в эмоциональной пустоте.

– Я хочу заняться с тобой любовью, – сказала Даенг.

Она хватала их всех, одного за другим, подумал он. Она свела их вместе, держала их вместе, и они возвращались к ней, чтобы услышать ту же фразу: «Я хочу заняться с тобой любовью». Эти слова имели такую силу и работали так иррационально в рамках той власти, которую давали, и только Бен Хоудли, скрыв деньги, бросил ей вызов и нашел способ прорваться сквозь защитную стену желания, которую она возводила вокруг мужчин.

Кальвино медленно отвел ее руку от своей промежности и опустился на колено, прижимая ее красные ногти к губам. Ее безупречное, совершенное тело перегнулось в талии. На секунду он представил себе, как входит в нее, движется на ней; представил очертания ее тела, когда она будет тяжело дышать, прижавшись к его телу. Ее мокрый язычок прошелся по мочке его уха и провел медленную мокрую дорожку по его шее сбоку. Даенг тихо застонала, опускаясь вниз и расстегивая молнию на его брюках. Ее рука мягко скользнула к его восставшему члену; его охватило ощущение, что он пересекает границу, где все предостерегало его, что надо вернуться, но его промежность подавила его волю к сопротивлению. Винсент откинулся назад и стащил пиджак через голову, как свитер. Когда он бросил его на диван, чек от старика Хоудли плавно взлетел и опустился на голову Даенг, склонившуюся над ним. Кальвино медленно открыл глаза, уставился на свое имя и имя Хоудли на чеке и расхохотался, а к тому моменту, как он закончил смеяться, на его глазах выступили слезы, и в соседней комнате звонил телефон. Даенг вытащила чек из волос и яростно замахнулась на Кальвино. Он увернулся, и она снова попыталась его ударить. На этот раз он схватил ее за запястье. Ее глаза наполнились ненавистью.

– Убирайся! – крикнула она, а телефон продолжал звонить.

Пока Винсент шел к выходу, она побежала следом за ним с чеком старика Хоудли в руке.

– Оставь себе, – сказал сыщик. – Я вернусь поздно ночью.

Служанка принесла ей телефон.

– Филип, – произнесла она, глядя на Кальвино и высовывая дразнящий язычок. – Я только что думала о вас. Правда. От меня как раз уходил клиент.

Глава 21

Слоновья тонна

Лиза вернулась из школы с тетрадкой в руке. Войдя в дом, она швырнула ее на пол, расплакалась и, вся в слезах, побежала в свою спальню. Хлопнула дверь. Кальвино нагнулся и поднял измятую тетрадку. Лицо Кико скривилось от боли, как у матери, чувствующей боль своего ребенка и ответственность за то, что не уберегла его от обид мира. Винсент открыл отброшенную тетрадку, вышел на балкон Кико, сел на плетеный стул и стал листать страницы; они были заполнены датами и заметками учительницы из Международной школы. Он прочел заметку, подписанную и датированную этим утром.

«Лиза не делает успехов. Ее английский не становится лучше. Она рассеянна на уроках и сдает домашнюю работу поздно и не в полном объеме. Уровень ее английского языка ниже уровня остальных детей в классе, и Лиза все больше отстает».

Кико вышла на балкон минут через десять с покрасневшими глазами.

– Это все ее английский. Я знаю. Я должна прекратить говорить с ней по-японски. Это плохо для нее.

– Завтра Лиза начинает посещать Разговорную английскую школу Кальвино. Уроки начинаются в четыре часа дня.

Она села рядом с ним, схватила тетрадку, закрыла ее и положила на маленький столик. Глядя на изображение Микки Мауса на обложке тетрадки, улыбнулась. Потом подняла глаза на Кальвино

– Вини, мне предложили работу.

Кальвино вытянул руки над головой, зевнул и одним быстрым движением пересадил ее со стула к себе на колени. Кико обвила руками его шею, прижала свой нос к его носу. Он почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь.

– Это замечательная новость, – прошептал он.

– Эта работа в Австралии.

– В Австралии?

– Зарплата выше в два раза. И в англоязычной стране. Лизе придется говорить по-английски. – Ее голос был грустным и тихим.

Кальвино отстранился и посмотрел на нее. Она пыталась прочесть то, что было в его глазах. Чувства в них она не поняла – это могли быть печаль, облегчение, шок или недоверие. Настороженные, бдительные глаза – глаза, которые она помнила в тот момент, когда он целился из пистолета в лодку у дома миссис Лин. Глаза, которые одновременно успокаивали и тревожили. Она отвела взгляд. Кальвино указательным пальцем медленно поднял ее подбородок, пока их глаза не оказались на одном уровне.

– Ты хочешь ехать в Австралию?

Она покачала головой.

– Нет. То есть да. Я не знаю, что я хочу и что правильно. Знаю только, что это должно быть правильно для Лизы. Я должна думать о ней.

– Никто не просит тебя перестать думать о ней.

– Спасибо, – сказала Кико, кладя голову ему на грудь.

– Я забыл кое-что спросить у тебя в тот день. Помнишь, когда мы ходили в Эраван? Ты зажигала курительные палочки и свечи. Раскладывала цветы. Ты усердно молилась на жаре. Ты мне так и не сказала, о чем молилась.

Выражение ее лица смягчилось. Она подняла руку и погладила его по щеке.

– Я просила духа позаботиться о тебе. Защитить тебя, сохранить тебя. Потому что ты – хороший человек.

– И ты веришь, что этот дух тебя слушал?

Кико улыбнулась.

– Конечно, дух слушал.

* * *

Он приехал к Эравану после полуночи и устроился на мраморной скамье позади шеренги слонов. К часу ночи приехал грузовик с платформой с возгласом Клинта Иствуда на брызговиках «Не обгонять!» и припарковался позади крана со стрелой на другом грузовике. Оба водителя грузовиков и оператор крана присели на корточки на платформе, курили сигареты и передавали друг другу маленькую бутылочку «Меконга». Несколько десятков посетителей бродили кругами по святилищу и вокруг трех бирманских тиковых слонов Бена с четырьмя миллионами долларов внутри. Они несли свечи, курительные палочки, белые и лиловые орхидеи. В такое позднее время никто из них не походил на офисного служащего. Когда время приблизилось к двум часам ночи, в храме остались в основном инь, крестьяне в выгоревших голубых рубахах, водители тук-туков и такси и пара нищих.

Чем больше Кальвино изучал обряды дома духов, наблюдая за тонкостями ритуалов, выполняемых каждым из ночных молящихся, тем меньше он верил, что Бен Хоудли когда-либо был одним из них. Святилище Эраван – дом духов напротив Главного полицейского управления – было идеальным укрытием. Дело было не только в том, чтобы присвоить деньги; надо было доказать Ламонту, что у него есть яйца, доказать Даенг, что его яйца от нее не зависят, и доказать Наре, что он готов ими рискнуть. Никто не заподозрил бы фаранга, что он использует дом духов с преступными целями. Его партнеры совершили обычную ошибку – недооценили его способности, решимость и коварство.

Это был блестящий план. Бену требовались лишь рудиментарные актерские способности, которых хватило, чтобы убедить Даенг и Ламонта, что он окончательно свихнулся и погрузился в царство мирских богов, живущих во времени и пространстве. Ему нужно было показать – и миссис Лин была готова ему помочь, – что он ушел от мира материальных привязанностей и стал компьютерным монахом, погруженным в мир вечности; что он получил доступ к душе машины. Пока Бен проводил время с миссис Лин, участвовал в сеансах, впадал в транс в общественных местах, делал заявления в духе дзен насчет духов и призраков, Даенг и Ламонт подыгрывали ему, давали ему время и думали, что он опомнится. Они поверили спектаклю Бена. Вероятно, он использовал миссис Лин: он должен был понимать, что она не согласилась бы сознательно участвовать в афере, затрагивающей святилище Эраван. Кальвино посмотрел на слонов – наследство, оставленное Беном этому миру. Его личная шутка, которая обернулась против него самого. Кико считала, что смерть Бена была предостережением, знаком гнева богов. Но ведь она была верующей, подумал Кальвино.

Он откинулся на спинку и поднял взгляд на залитый светом прожекторов «Гранд Эраван Хайатт», который возвышался на огромных белых колоннах, и святилище Эраван выглядело рядом с ним карликом. Прямо напротив сияющего белого отеля маячило в темноте Главное полицейское управление, его угольно-черные окна были пусты и безжизненны. А между ними находилось святилище Эраван. Кальвино улыбнулся и потрогал левой рукой правую бровь: заранее обусловленный сигнал, что все идет по плану.

Пратт с группой спецназа занял позицию в зоне плавательного бассейна отеля. Оттуда открывался вид на святилище и дороги с обеих сторон. Ему удалось подобрать команду из двух человек, нигде не числившихся. Один человек держал видеокамеру с мощным объективом, нацеленную на святилище внизу. Другой его человек пришел со снайперской винтовкой, оборудованной прицелом ночного видения. Пратт стоял на коленях, держа бинокль обеими руками. Он увидел сигнал Кальвино, потом повернул бинокль в сторону грузовиков и водителей на улице.

Примерно за пятнадцать минут до двух часов Ламонт, одетый в серый деловой костюм с красным галстуком, вошел через главный вход с цветами в руках. С минуту он бродил по храму, пока не увидел Кальвино, сидящего за слонами.

– Я видел грузовики, – произнес Ламонт, садясь на скамью и кладя цветы.

– Ваш друг из Гонконга вывезет деньги из Таиланда? – спросил Кальвино.

Кажется, этот вопрос вызвал у Ламонта чувство облегчения. Ему понравилось чувство легкой неуверенности, которое предполагал этот вопрос. Оно давало ему ощущение власти над Кальвино, который слишком быстро обнаружил свой страх.

– У меня все под контролем, – ответил Филип.

– Приступим к работе? – спросил Винсент.

Он пошел на рассчитанный риск, обратившись к Даенг. Ламонт позвонил ей по телефону, когда он выходил от нее. Все, что ей нужно было сделать, это произнести три слова: «Кальвино был здесь». Винсент догадывался, что она не скажет эти слова. Основу их отношений вряд ли составляли преданность или дружба; они были основаны на выгоде. Но стоило Ламонту совершить хотя бы небольшой промах, тогда, каким бы умным человеком он себя ни считал, он мог принять руку Даенг, играющую у него в штанах, за нечто имеющее отношение к сексу и к страсти к нему лично. То, что Даенг ничего не сказала, указывало, что она никогда еще не была так растеряна. Бывших миа ной не существует, подумал Кальвино. Это образ мыслей относительно функции мужчин, денег и возможностей. Она сказала Ламонту по телефону, что клиент ушел. Но она не сказала, что он, Винсент, тоже был клиентом.

– Вы уверены в том человеке из Гонконга? Он нас не надует?

– Если бы он подумал, что ему это удастся, то мог бы. Но он знает, что не может меня надуть, – ответил Ламонт, с каждым мгновением становясь все более уверенным. – Ну, хорошо, давайте это сделаем, – сказал он.

Кальвино встал со скамьи и подошел к железной ограде, отделяющей святилище от тротуара и улицы сзади. Он подал знак тайцам, сидящим на корточках с колодой карт и пустой бутылкой из-под «Меконга» на грузовике с платформой. Оператор подъемного крана соскочил вниз и побежал к ним, щелкая подошвами сандалий о собственные пятки. Он ухватился руками за железные прутья ограды. Его кривая ухмылка пахла «Меконгом» и дешевыми тайскими сигаретами. Потом он отпустил прутья и автоматически сделал вай святилищу. Он был слегка пьян и спутал порядок вещей, но чувствовал себя хорошо. Движение на улицах замерло.

– Приведи кран, – велел ему Кальвино.

Через несколько секунд таец забрался в кабину крана и запустил моторы стрелы. Показал Винсенту поднятые большие пальцы. Сыщик оглянулся и увидел Ламонта, который казался маленьким и неожиданно испуганным на мраморной скамье. Он не шевельнулся, и Кальвино начал сомневаться, мог ли Ламонт подойти сзади к Бену Хоудли и прикончить его. Когда стрела крана медленно повернулась, полицейский в форме из кирпично-цементной будки дорожного регулировщика перед святилищем Эраван вышел из-за угла, подбоченился и что-то крикнул на тайском языке оператору крана. Тот испуганно указал на Кальвино, и Винсент улыбнулся полицейскому, который подошел ближе к ограде.

– Что вы делаете?

– Перевозим слонов.

– У вас есть разрешение?

– От Ват Монгкута.

Кальвино подал полицейскому копию письма Бена, которое получил от монаха, сбежавшего из Ват Монгкута. К обратной стороне письма были приколоты скрепкой две банкноты по пятьсот батов. Письмо выглядело достаточно официальным, и в темноте дорожный регулировщик не мог отличить копию от оригинала. Он посмотрел на подпись монаха, потом сквозь ограду на Кальвино. Письмо разрешало вату принять трех восьмифутовых тиковых слонов, весом около тонны каждый. Кальвино оглянулся на Ламонта, который стоял в тени слонов; одну половину его лица освещал прожектор, и оно было бледно-серого цвета, на оттенок светлее, чем его костюм. Филип вытер очки носовым платком, и, когда он откинул полу пиджака, Кальвино увидел наплечную кобуру и пушку. Стоящий выше Пратт смотрел на Ламонта сверху под углом, и его наполовину скрывали слоны. Вряд ли полковник заметил оружие: пиджак Филипа приподнялся на секунду, а потом снова опустился. Вероятно, Пратт наблюдал за полицейским, читающим письмо. Кальвино начал думать, что он ошибся в Ламонте. Баллистическая экспертиза его оружия и пули, вынутой из головы Бена, дала бы ответ на этот вопрос. С другой стороны, Ламонт был достаточно умен, чтобы выбросить орудие убийства в клонг Чайнатауна. Юрист в Кальвино заставлял его обдумывать возможности: с одной стороны – это, с другой стороны – то.

Полицейский-регулировщик медленно читал письмо под уличным фонарем и, когда закончил, с улыбкой поднял глаза. Он отдал Кальвино письмо с по-прежнему приколотой к нему тысячей батов и произнес, приподняв брови на долю секунды:

– Желаю удачи.

Винсент не мог знать наверняка, но предположил, что этот полицейский тоже из людей Пратта.

– Спасибо, начальник.

– Без проблем. Забирайте.

Коп был вооружен «кольтом» сорок пятого калибра с кусочком красной липкой ленты на рукоятке, которая торчала наружу, как у ковбоя, из кобуры у бедра. Не существовало полицейского стандартного вооружения, и каждый выбирал себе оружие сам, отчего создавалось впечатление, что в Бангкоке ковбои вооружены лучше всех в мире.

Держа одну руку на своем «кольте» у бедра, коп жестом велел оператору крана вернуться к работе. Мотор взревел, и струя серого дыма вылетела из выхлопной трубы. Оператор передвинул рычаги внутри кабины и начал осторожно перемещать длинную черную ребристую стрелу над святилищем. Кальвино руками подавал сигналы оператору, пятясь назад, как матрос на палубе авианосца. На большом металлическом крюке висели грузозахватные стропы. Оператор медленно опустил металлический крюк и стропы. Задачей Винсента было надеть стропы на слона, подать сигнал, что все готово, и отступить в сторону, когда оператор крана поднимет тонну тика из святилища и поставит на платформу грузовика.

Подняв обе руки над головой, Кальвино обвил стропами каждую ногу слона; остальная их часть легла на деревянную спину, подобно огромной летучей мыши. В его голове сверкнули красные неоновые буквы вывески бара «Доставлен мертвым в Бангкок».

– Ну, чего вы ждете? – спросил Ламонт.

Винсент огрызнулся в ответ, оглянувшись через плечо:

– Помогите мне!

– Куда вы уставились только что? – спросил Ламонт.

– Просто вспоминал.

– Что вспоминали?

Кальвино смотрел на него, вспоминая его лицо на похожей на летучую мышь твари, которая поедала тело джао по.

– Вашу с Чанчаем фотографию. Проблема с преступниками в том, что они не доверяют таким людям, как они сами, потому что считают, что другой думает так же, как они.

– Вы действительно хотите довести это до конца? – спросил Ламонт.

– А что я, по-вашему, собираюсь делать?

– Надуть меня.

Винсент открыл защелки и подтянул пряжки на стропах.

– Поэтому вы носите пушку? – спросил он Ламонта.

– А вы разве нет? Вы такой же, как Хоудли. Еще один глупый червяк.

Кальвино спустил пиджак с плеч. Его белая рубашка насквозь промокла от пота.

– Вы видите оружие, Филип?

Ламонт вздохнул, плотно сжал губы и покачал головой.

– Извините меня. Меня нервирует, что мы стоим здесь у всех на виду. Я хочу убраться отсюда. Чего вы от меня хотите?

– Зайдите с другой стороны.

Ламонт быстро обошел слона и встал по другую сторону. Небольшая группа зевак собралась посмотреть, как двое фарангов в деловых костюмах стонут, потеют и трудятся, закрепляя огромного бирманского деревянного слона в путанице кожаных ремней и строп. Несколько инь забавлялись, хихикая и перешептываясь, совершенно забыв о своей цели прихода в Эраван. Одна из них отпустила шуточку, что хорошо бы переспать с большим, высоким фарангом, у которого член и яйца как у слона. Другая ответила, сравнив его размеры с водяным буйволом.

– Проверьте, хорошо ли натянута стропа под правой ногой, – приказал Кальвино. – Затяните ее как следует, до упора.

– Понятно, – ответил Ламонт.

Винсент услышал громкий щелчок, когда последний ремень встал на место. Сыщик обошел вокруг слона, дергая за каждый ремень, провел ладонью по толстой шее и двинулся вокруг задней части, вдыхая запах горящих курительных палочек. Было уже почти полтретьего, когда Кальвино повернулся в сторону улицы и дал знак оператору крана поднимать слона. Он стоял, придерживая рукой левую заднюю ногу статуи. Лебедка крана начала медленно наматывать трос. Подошел Ламонт, наблюдая, как сначала задние, а потом передние ноги приподнялись над бетонной площадкой святилища. Все глаза смотрели вверх на неуверенный подъем слона в небеса над Бангкоком. Операция шла идеально. План Пратта сработал как часы. Ламонт казался довольным, и победная улыбка вернулась на его губы.

– Хорошо сделанная работа, – заметил он.

– В Лондоне я хочу отыграться на корте, – сказал Кальвино, следя за покачивающимся на стропах слоном, который уменьшался в размерах на фоне широкого неба.

– Вы выиграли одно очко, – сказал Ламонт. – Может, вам следует остановиться, пока вы впереди?

– Вы правы, – ответил Винсент. – Я не хочу испортить вашу жизнь в стиле «девять-ноль». Как ту идеальную игру, в которую вы сыграли со стариком Хоудли.

– Вы помните Дамбо? – спросил Ламонт.

Мультфильм Уолта Диснея «Дамбо» шел в Бруклине, вспомнил Кальвино. Только эти деревянные слоны не махали ушами, а у одного живот был набит деньгами, и они выглядели неподвижными и мертвыми, как резное пятисотлетнее дерево.

– Я помню «Дамбо».

– Американцы создали культуру «Дамбо». Она сделала всех тупыми. В том числе, боюсь, моих собственных соотечественников. Поэтому мистер Хоудли меня слушался. Зачем ему было слушать вас?

– А почему вы это делали?

– Потому что знал, что могу одержать верх над вами. У меня была одна неделя форы. Полно времени, чтобы сменить страну раньше, чем вскроют ваши фотографии.

Когда слон поднялся примерно на двадцать футов вверх, лебедка крана остановилась, и слон застрял наверху, подобно пассажиру «чертова колеса» после отключения электричества.

– Не разочаровывайте меня играми, мистер Кальвино, – сказал Ламонт, глядя на слона, тихо качающегося над головой.

– Командуйте, Фил. Вы хотите, чтобы я поговорил с тем парнем, или вы сами хотите с ним поговорить?

– Он говорит по-английски? – спросил Ламонт, глядя на далекую фигуру оператора крана в его кабинке.

– Он говорит по-тайски. Это Таиланд. Я говорю по-тайски. Как вы хотите сыграть?

– Выясните, почему он остановился.

Кальвино приложил ладони ко рту и позвал оператора крана. Ответа не было, и сыщик попытался снова.

– Он меня не слышит, – сказал он наконец. – До него целая миля. Почему вы беспокоитесь? У вас есть оружие. Что мне сделать? Воткнуть курительную палочку вам в глаз?

И как только он это произнес, вспомнил катои по имени Бунма в коридоре над баром «Африканская Королева» с ручкой, вошедшей в мозг через глаз.

– Идите, – сказал Ламонт и сунул руку в карман пиджака.

Винсент подошел к железным прутьям и поднял руки ладонями вверх, затем указательным пальцем сделал жест, изображающий вертолет. Оператор по-прежнему не отвечал. Он сидел с остекленевшим взглядом в кабине подъемного крана.

– Что он сказал? – крикнул Ламонт. – Гребаный тайский кретин.

– Ему плохо. Его выворачивает наизнанку. Они с приятелями до этого сильно нагрузились «Меконгом».

– Гребаные тайцы, – процедил Филип. – Тупые, невежественные, проклятые тайцы. Деревня долбаная.

Когда Ламонт закончил, перед ним стоял таец в выгоревшей крестьянской рубахе и мешковатых брюках.

– Мать твою, – произнес этот человек.

– Нара, – сказал Ламонт, щеки его пожелтели и ввалились. – Спасибо за фотографии, друг.

– Всегда пожалуйста, Филип.

Кальвино вспомнил этого парня в крестьянской рубахе; он стоял на коленях у алтаря с закрытыми глазами, молитвенно сложив руки перед грудью, босой, сжимая в обеих руках горящие курительные палочки, склонив голову в полупоклоне. Водитель тук-тука, пришедший попросить духов святилища о выигрыше в лотерею, подумал тогда Кальвино. Он выглядел набожным и искренне верующим. Последним человеком, которого можно заподозрить в том, что он выхватит большой нож.

– Я рад, что вы присоединились к нам.

– Все в порядке, я тоже рад тебя видеть, – ответил полковник Нара.

– Деньги здесь. Маленькая шутка Бена. Он спрятал их напротив вашего офиса. Каждый день вы ходите мимо, гадая, где эти деньги. И я думал, Нара умный, он их найдет. Мы заключили сделку. Но вы меня надули, как и предупреждал меня Бен, – сказал Ламонт, пятясь от клинка.

Нара ухмыльнулся, гусиные лапки появились в уголках каждого его глаза.

– Фарангу здесь не место, – сказал он, слегка постукивая себя по сердцу свободной рукой; другая рука с ножом свободно болталась у его бока, пока он приближался коротким шажками. – Ты жадный человек. Для тебя это очень плохо. Друзья тебе помогают. Но разве ты помогаешь друзьям? Я так не думаю.

Ламонт с трудом сглотнул.

– А вы помогли своим друзьям? Бирманским друзьям – может быть. А как насчет Чанчая? Или тех мальчишек, который вы убили в Клонг Той? Чанчай сказал мне, что я буду следующим.

– Чанчай умер, как старая баба.

– Даенг сказала, вы собираетесь в Бирму, – сказал Ламонт.

– Она права. Здесь все кончено. У нас заказан чартерный рейс в Рангун. К сожалению, ты с нами не летишь.

Лицо Нары излучало страшный гнев человека, переступившего грань разумного, которым движет слепая ненависть и ярость; этот человек наступал, стиснув зубы, с побелевшими костяшками пальцев, сжимая рукоятку ножа.

Ламонт принял позу, которую натренировал на теннисном корте.

– Иди к черту, Нара, – произнес он.

Послышались два резких щелчка, словно воздух вспорол длинный кнут, и Нара упал на одно колено, а потом уткнулся лбом в цемент. Ламонт стрелял гораздо лучше, чем мог ожидать Кальвино от ученика английской частной школы. Нара стоял близко и был легкой мишенью; промахнуться было почти невозможно.

– Ты дерьмо. Ты паршивое дерьмо, – процедил Филип сквозь зубы, резко обернулся и прицелился в Кальвино.

– Эй, Фил. Не надо волноваться. Мы сможем уладить это вместе.

Винсент стоял от него меньше чем в двадцати шагах. Ближайшие к ним тайцы разбежались кто куда. Держа руки в карманах, Кальвино стоял и ждал. В любой момент, думал он, снайпер снимет Ламонта. Секунда мелькала за секундой, Филип подходил все ближе. Для Винсента было уже слишком поздно. Его охватило чувство обреченности, он понял, что умрет в доме духов. Ничего особенного. Безумные, хаотичные мысли мелькали в его сознании. Какое значение будет иметь в 126462 году, умрет он сейчас или на сорок лет позже? У него в желудке поднимался легкий холодок смирения. Не такое уж это плохое место. Кальвино вспомнил о Мелоди, о старой юридической практике, о Пратте, играющем на саксофоне в джазовых клубах в Гринвич-Виллидж, и о том, как волосы Кико рассыпаются по подушке, когда она спит. Двадцать секунд произвольных картинок; никаких мыслей, просто визуальные образы. Он чувствовал извне свое тело, которое приближалось к бару «Доставлен мертвым в Бангкок», ощущал запах пепла и дыма, и заказывал «Меконг», и спотыкался о ведро с угрями, оставшееся после шоу…

Филип Ламонт прицелился и спустил курок. Щелк. Его пушка дала осечку. Он снова прицелился, держа оружие двумя руками, нажал на спуск, но и во второй раз выстрела не получилось.

У него хватило времени на третью попытку. Время помчалось вперед, и казалось, что все происходит одновременно. Кальвино нырнул головой вперед за алтарь, а Ламонт попытался броситься вслед за ним. Толпа ахнула; большинство людей стояли на коленях, глядя поверх опрокинутых алтарей, деревянных слонов меньших размеров, перевернутых стульев и скамеек. Невероятно громкий удар сотряс всех в святилище; содрогнулась земля, цветы, свечи и курительные палочки разлетелись во все стороны, как во время землетрясения. Все затаили дыхание. Супружеская пара тайцев за спиной у Кальвино бормотала, что это гнев духа Эравана. Когда Винсент медленно поднялся, он увидел расставленные ноги Ламонта под огромной деревянной тушей Дамбо. Фальшивое дно треснуло, и из-под слона в ночное небо вылетали тысячи и тысячи ночных мотыльков. Некоторые верующие упали на колени перед святилищем, словно при виде чуда. Ночное небо заполнили бурые мотыльки, тучами летящие к уличным фонарям.

– Девять-ноль, подача Дамбо, – пробормотал сыщик себе под нос, обходя вокруг слона, который сбил полдюжины других деревянных статуй, упавших в странных позах, будто перебили целое стадо слонов.

Он поднял свой пиджак и перебросил через плечо. Полицейские заполнили территорию святилища. Два копа направились прямо к Кальвино и прижали его к ограде. Одним из них был тот сержант, который остановил Винсента у квартиры Бена. Пратт послал его тогда вниз с четвертого этажа подбирать письмо, которое тот выбросил во двор.

– Ты вляпался в большое дерьмо, – сказал сержант.

– Потише. Потише с наручниками, – ответил Кальвино, стряхивая нескольких мотыльков с пиджака.

Копы действовали умело. Когда они завели руки Кальвино за спину и надели на него наручники, с другой стороны показался Пратт. Он улыбался. Сержант ударил Кальвино коленом в поясницу.

– Ты хорошо смотришься в этих украшениях, – произнес полковник. – Не так жестко, сержант.

Частью инсценировки было надеть на Кальвино наручники и арестовать его как подозреваемого. Пратту и так предстояло многое объяснить по поводу несанкционированной операции, не хватало еще и появления на сцене фаранга. Кальвино сдался полицейским, и его увели, с опущенной головой, с униженным видом. Они разыграли неплохой спектакль, подумал Винсент.

– Проверьте оператора подъемного крана, – сказал он, когда Пратт подошел поближе к ограде. – У него в кабине кто-то есть.

Пратт быстро отдал резкие приказы на тайском полицейским, которые уже собирались пустить в ход кулаки и отделать Кальвино. Те мягко оторвали его от ограды и повели из святилища – вполне учтиво, – усадили его на заднее сиденье полицейской машины с мигающими красными огнями на крыше и закрыли дверцу. Впереди стояли еще несколько полицейских автомобилей. Копы перекрыли дороги вокруг Эравана. Было три часа ночи. Два копа, один из них Пратт, провели мимо него Даенг в наручниках к соседней машине. Она на мгновение встретилась взглядом с Кальвино.

– Может, займемся любовью в следующей жизни, – сказал Винсент.

Она плюнула в окно и закричала на него. Ее безупречное, прекрасное лицо исказилось и превратилось в маску ярости. Она пыталась вырваться из рук двух полицейских в форме. Ударила ногой в заднюю дверцу полицейской машины. Машина слегка качнулась. Один из полицейских оттащил ее назад, и она била ногами по воздуху, как капризный ребенок, которого оттаскивают от аттракциона в парке, а он орет и лягается.

– Ладно, мы не будем заниматься любовью в следующей жизни, – сказал Кальвино, когда копы утихомирили ее.

Люди Пратта обнаружили Даенг на полу в кабине оператора крана. Она скорчилась в углу с сигаретой, держа на коленях маленький пистолет. Когда копы открыли дверь кабины, она попыталась его выбросить. Оператор крана был без сознания, в него стреляли. Он сидел, уткнувшись лбом в лобовое стекло. Он пролежал без сознания десять минут.

Двое из бригады медиков отвезли оператора через дорогу в госпиталь. Через несколько минут нашли человека в Главном полицейском управлении, который умел управлять подъемным краном. Он забрался в кабину и за несколько минут поднял Дамбо, освободив тело Ламонта. Толпа подалась вперед, наблюдая, как слон раскачивается над святилищем. Мотыльки продолжали вылетать из его брюха. Ламонт оказался погребенным под небольшой горкой вонючей, липкой слизи – органического перегноя, кишащего тысячами личинок. Оставшиеся медики отступили назад, охваченные ужасом. По другую сторону от железных прутьев ограды стоял фургон для перевозки трупов, и служители уставились сквозь ограду, понимая, что полицейские не позволят им подойти к мертвому телу внутри. Кальвино хотелось увидеть фотографию, приклеенную липкой лентой в витрине «похитителей трупов», и толпу офисных сотрудников, поедающих шашлык из цыпленка и рассматривающих Ламонта под толстым слоем червей.

Пратт, качая головой и улыбаясь, вернулся к полицейской машине. Винсент с застенчивой улыбкой высунулся из окна.

– Это ночные мотыльки, – сказал он, когда одного из них принес порыв ветра. – Они едят почти все.

Сыщик вспомнил книги о бабочках и мотыльках, которые видел в квартире у Бена Хоудли. Тогда он не понял их значения. Бен хотел увидеть выражение лица Ламонта, когда откроют слона. Но ему это не удалось. В конце концов, он почти взял реванш, когда его мотыльки и личинки погребли Ламонта в Эраване.

Когда полицейская машина отъехала, Пратт обернулся и посмотрел на толпу сзади. Многие проведут эту ночь на дежурстве. Они получили инструкции собрать в мешки весь мусор и доставить его в Главное полицейское управление. Двое друзей сидели молча, пока не загорелся зеленый свет светофора.

– Тебе повезло, что ты жив, – заметил Пратт.

Кальвино наморщил лоб.

– У Ламонта заело затвор. И ты хочешь сказать мне, что у снайпера тоже заело винтовку?

– Завтра я прикажу проверить эту винтовку, – ответил полковник, будто это должно все уладить. – И пистолет, который мы отобрали у Даенг, – продолжал он, показывая ему маленький серебряный пистолет с перламутровой рукояткой.

– У меня странное чувство, что это калибр девять миллиметров, – сказал Кальвино, рассматривая оружие.

Пратт кивнул, глядя на ствол пистолета. Он казался озадаченным, когда увидел, что Винсент рассматривает обойму.

– Пушка Ламонта дала две осечки. Ты владеешь какой-то магией, амиго.

Кальвино заметил еще один дом духов из окна машины. Он был освещен, как рождественская елка.

– Ламонт был биржевым маклером. Что они знают о чистке оружия? Если не чистишь пушку, она не работает.

Глава 22

Дзен денег

Новости, застрявшие на этом участке суши, расположенном между тропиком Рака и экватором, часто выглядят более осмысленными после нескольких доз спиртного или нелегальных наркотиков; на трезвую голову их редко удается понять. Понемногу факты вышли наружу; после нескольких волн отрицания и отказа от прежних обвинений они проскользнули в листву подобно неким ползучим тварям, поедающим тепличные растения. Для местных жителей истина, смешанная с личным моментом, часто была не намного лучше. В конце концов, все свелось к тому же выводу: Бена прихлопнули, как какого-то смертоносного тропического паука. Чтобы найти его убийцу в многочисленных извилистых норах Бангкока, требовалось не только мастерство, но и удача. Люди, давно живущие в Юго-Восточной Азии – если им удавалось прожить долго, – понимали, что бо́льшая часть рода человеческого запрограммирована на развлечения, а их часть света эксплуатирует экзотические наклонности иностранцев. То же самое Пратт думал о Западе. Он также знал, что англичане питают особое пристрастие к убитым и к призракам.

Через неделю вслед за тем, что в прессе называли «Смерть в Эраване», новости в газетах подтвердили успех Пратта в подаче этой истории. В статьях обыгрывалась история о том, как восьмифутовый тиковый слон упал и убил Филипа Ламонта, которого представили в качестве мозгового центра операций по контрабанде тика. В статье в «Бангкок пост» о так называемой «Странной попытке кражи из Эравана» поместили снимок полковника Нары. На высоком уровне в Управлении было принято решение об освещении его смерти после просмотра его досье и видео, представленного Праттом. Поэтому, когда репортерам из «Пост» сказали, что полковник Нара работал под прикрытием с целью ликвидации шайки контрабандистов, они получили в доказательство этот видеофильм. Но не обнародовали пленку с записью разговора Нары с Ламонтом перед тем, как тот его убил.

Статья в «Пост» превратила Нару в героя. Его представили полицейским, который пожертвовал своей жизнью, чтобы помешать обокрасть дом духов: он действовал от имени духов этого святилища. Статья получилась удачной: плохие фаранги покушаются на природные ресурсы Таиланда. И на короткий период эта история отодвинула на задний план операции контрабандистов через порт Клонг Той.

Филип Ламонт, английский специалист по ценным бумагам, был раздавлен; в соответствии с местными мистическими верованиями, дух Эравана в порыве гнева наказал вора-фаранга, похоронил его в могиле из личинок и выпустил тысячи мотыльков, чтобы отпраздновать его гибель. На подписи к снимку после его имени однажды поставили двоеточие со словами: представитель поколения жадных. Никто не упомянул о том, что он был отличным игроком в сквош. Или что он прозвал Бена Хоудли «Червем». Пресса сделала Ламонта мошенником и грабителем святилищ. Читая эти статьи, Кальвино понял, как мало реальных фактов проникло в официальные объяснения. Насильственная смерть, связи и взаимоотношения тесно переплелись и были принесены в жертву более высокой цели. Эта версия была компромиссом, при помощи которого удалось избежать ущерба для репутации лиц из полицейского управления и правительства. А бирманцы сохранили свое реноме. Три бирманца уложили вещи и без лишнего шума вернулись в Рангун. Об их отъезде ничего не сообщалось, будто они никогда не приезжали и не уезжали.

На страницах газет печатали интервью с экспертами об ужасах вырубки и контрабанды тиковых деревьев. Цитировали высказывания о ценности больших деревянных слонов. Тот, который убил Филипа, предположительно мог стоить 25 тысяч долларов, и правительство назначило комиссию для разработки мер по усилению охраны святынь, таких, как Эраван, от дальнейших покушений жадных международных торговцев. Учитывая всю шумиху, пожертвования больших слонов в Эраван решили приостановить. Грузовики с платформами и подъемными кранами приезжали почти ежедневно, так как богатые торговцы настаивали на подношении вырезанных из дерева слонов весом в тонну в качестве дани уважения духу Эравана.

Неделей позже «Пост» напечатала отдельную историю о Даенг, женщине, торговавшей антиквариатом, которая призналась, что она убила своего английского любовника в приступе ярости. Она признала свою вину в одном убийстве и получила пожизненный тюремный срок. Ратана отправила газетную вырезку об убийце Бена Хоудли его родителям. Через две недели Кальвино получил короткий ответ от старика Хоудли: «Для нас было бы лучше, если бы вы оставили все, как было раньше».

Пратт выполнил обещание и провел баллистическую экспертизу пистолета Даенг; он совпал с орудием убийства Бена Хоудли. Даенг предъявили доказательство. Она сломалась и призналась, что пришла к Бену домой в ночь его убийства – просто поговорить. Она расстегнула молнию на его брюках и массировала его член, и в тот момент, когда ее рот начал опускаться, Бен ее оттолкнул.

Она сказала Бену:

– Ты жалкий червяк. Я делала это ради Филипа. Иначе я бы к тебе не прикоснулась.

Выбор фразы оказался неудачным, он привел Хоудли в ярость. Он дал ей пощечину.

– Сука, – обозвал он ее. – Шлюха. Продажная шлюшка. Ты трахаешься с Дебилом или с Червем. Лишь бы они платили наличными. Не в кредит и не чеком.

– Отдай деньги, Бен, – сказала она.

Он снова дал ей пощечину.

– Иди к черту.

Именно Бен год назад познакомил Даенг с Ламонтом в Британском клубе. Филип намеренно увел ее у него. Он вспомнил все свои старые школьные унижения. Шесть месяцев спустя Даенг познакомила Филипа Ламонта с полковником Нарой. «Полезное знакомство в управлении полиции», – это были ее слова. Она спала с Нарой до того, как познакомилась с Беном и Ламонтом. Даенг одновременно спала и с Беном, и с Ламонтом. Эта женщина обладала большим запасом энергии и амбиций. И Кальвино гадал, не ей ли, в конечном счете, недоставало восторга старой жизни на лезвии бритвы. Ее трио – Нара, Ламонт и Хоудли – нуждалось в ней: это она удерживала их вместе, и какое-то время им казалось, что их бизнес будет продолжаться вечно. До тех пор, пока Бен не повел себя с деньгами как глупый школьник. Никто не ожидал такого от Бена, никто не понимал той волны гнева и ненависти, которая захлестывала его все эти годы из-за публичного унижения, которому подвергал его Ламонт.

И никому не нужны были неприятности, сказала она Пратту. И Нара, и Ламонт были уверены, что она ртом и языком убедит Бена правильно поступить с деньгами, которые он спрятал. Возможно, с их стороны было бы умнее устранить миссис Лин, астролога. Кальвино считал, что, начавшись как шалость, как шутка, увлечение Бена приняло более серьезное направление. Его затянул мир духов, и божества этого мира обещали новых невидимых друзей (как те, о которых он всегда мечтал в школе), которые помогут ему вести битву против Ламонта. У Даенг не было ни одного шанса добиться успеха. Даже самая лучшая проститутка не сможет справиться с человеком, который стремится найти силы, чтобы отомстить своему вечному обидчику. Возможно, Хоудли нашел то, что искал: новых союзников в тайском духе. Умный способ осуществить мщение, которое унизит его старого мучителя, Филипа. На одной стороне будет натуралист Бен и мир духов, на другой – Ламонт. Конечно, Бен дурно обошелся с Даенг в ночь своего убийства. Он забыл, что находится в Таиланде, и если ублажать духов в одном месте, это не послужит защитой от личного оскорбления, а вызовет смертельный ответный удар.

Даенг прервала его работу с компьютером и сорвала расписание работы. Бену надо было успеть в срок сделать свою компьютерную колонку. Она донимала его насчет денег. Ей не удалось его возбудить. Он дважды нанес удар по ее безупречному лицу.

– Ты говоришь, как шлюха, – передала она слова Бена. – Существует старая камбоджийская поговорка: «Рыбу находишь в море, а женщину – возле денег».

– Филип недоволен, – сказала она.

– Так трахни Дебила и сделай его довольным.

– Не говори так, Бен.

– Ты помнишь мою шлюшку, Тик?

Даенг хорошо ее помнила. Бен однажды привел ее на новогоднюю вечеринку, это была глупая шутка. Никто, кроме пары других британцев, не счел ее смешной.

– Она идет ко мне. Она умеет делать первоклассный минет. И я не хочу, чтобы шлюха Филипа была здесь, когда она придет.

– Что ты сказал? – крикнула Даенг.

– Шлюха Дебила. Он мне рассказал, что трахал тебя. Он мне все рассказал. Сколько раз вставлял тебе. Как трахал тебя сзади. Он сказал, что трахал тебя целый час. И Филип сказал, что ты говорила, будто мой член не годится для секса. Шлюха Филипа.

Это стало последней соломинкой. Даенг вышла из себя; она набросилась на Бена, ударила его по спине кулаком. Он повернулся и толкнул ее так, что она упала. И велел ей убираться из его квартиры. Она достала из сумочки пистолет и, не теряя самообладания, уверенно подошла к Бену сзади и выстрелила ему в затылок. Сунула оружие обратно в сумочку и тихо вышла из квартиры. На выходе из лифта Даенг столкнулась с Тик, которая уехала из бара «Принц Йоркский» на Вашингтон-сквер и приехала на свидание к Хоудли. Она отвела Тик в сторонку и сказала ей, что Бен заболел и уехал в госпиталь.

Даенг подбросила Тик обратно на Вашингтон-сквер и дала ей тысячу батов, чтобы та забыла, что ездила домой к Бену Хоудли. По дороге они говорили о ночной жизни. Как иногда случаются нехорошие вещи и что так уж устроен мир. Разговор перешел на «несчастные случаи» с клиентами, и Даенг призналась, что чувствует себя в Бангкоке одинокой и боится. Это сразу же вызвало к ней сочувствие. Тик понимала, что она имела в виду: Джефф Логан был таким «несчастным случаем». После него было много других «несчастных случаев», и Тик объяснила, как она боится одного джао по по имени Чанчай. Даенг ее успокоила, сказала, что в жизни один гангстер сменяет другого, и главное – это позаботиться о матери и о себе самой. Когда появился Кальвино и начал расспросы, Даенг занервничала, что Тик, которая говорила так откровенно тогда в машине, может что-то ему рассказать. Тик позвонила ей из бара и попросила совета и денег взаймы. Она хотела поехать в глубь страны и навестить мать. Кальвино расспрашивал ее о смерти Бена.

В обмен на признание Даенг, сотрудничество и молчание по поводу роли полковника Нары ей обещали смягчение приговора. Через пять лет она снова окажется на свободе и будет продавать антикварные украшения.

Через две недели после взрыва в Эраване Управление посмертно наградило полковника Нару медалью за доблесть. Полковнику Пратту вернули его должность и звание и тоже вынесли благодарность по Управлению за ликвидацию банды, занимающейся контрабандой тикового дерева. Также был отмечен благодарностью в приказе уличный регулировщик на посту у Эравана. Это был тот парень с красной липкой лентой на рукоятке револьвера, который прочел письмо Кальвино из Ват Монгкута и дал знак оператору крана начинать операцию. Этого регулировщика официально назначили тем, кто опустил стрелу крана на Ламонта. В истории с Эраваном Управление предстало образцом эффективности, организованности и единства. Пратт, надо отдать ему должное, ни разу не произнес дурного слова в адрес Нары.

* * *

Вечером после церемонии награждения Пратта Кальвино приехал к полковнику домой вместе с Кико и Лизой. Мани с детьми вернулась в Бангкок уже почти две недели назад. Дом вернулся к обычному состоянию хаоса: дети носились из дома и в дом, хлопая дверьми, на лужайке валялись разбросанные игрушки. Кико с Мани пили вино на кухне. Лиза бегала по саду с двумя детьми Пратта и Мани, они визжали и смеялись. Кальвино решил, что Лиза вполне справится, когда она спросила по-английски у Сучина: «Сколько тебе лет?»

Сучин, точная уменьшенная копия своего отца, рассмеялся:

– Десять. Эй, а мама не сказала, что ты говоришь по-английски.

– Вини, у меня для тебя хорошая новость и плохая новость, – сказал Пратт, когда принес Кальвино в сад свежий напиток.

– Какая новость хорошая?

Пратт вручил ему пять тысяч батов. Кальвино заморгал и поднял глаза, пытаясь разгадать шутку.

– Ты выиграл пари. За убийство Хоудли арестовали не того человека. Я предоставлю тебе право пожертвовать эти деньги в благотворительный фонд по твоему выбору.

– А плохая новость?

– Твой чек на две тысячи сто фунтов от мистера Хоудли. Здесь может возникнуть проблема.

Кальвино залпом проглотил свой скотч.

– Тот, который ты отобрал у Даенг и собираешься отдать мне, – сказал он, но не слишком уверенно.

– Тот, деньги с которого Даенг перевела на свой счет.

– У нее не было на это времени.

Пратт покачал головой и посмотрел на лужайку.

– Она воспользовалась банкоматом по дороге в Эраван.

– Ненавижу компьютеры, – сказал Кальвино. – Две тысячи сто фунтов – самая дорогая плата за свидание с проституткой в моей жизни.

Пратт обнял Винсента за плечи, и они подошли к пруду. Китайские карпы и большие золотые рыбки плавали под водой, энергично шевеля толстыми губами.

– Даенг сказала, что именно этот чек убедил ее в том, что ты говоришь серьезно. Она поняла, что ты не шутишь. Никто, сказала она нам, не выбрасывает на ветер такие деньги, если не собирается вернуться.

– Она забрала мой гонорар?

Пратт кивнул головой и улыбнулся.

– Весь целиком. Но как бы это получше выразиться… Деньги пошли на нужды закона.

– Что она сделал с моим гонораром?

– Она оплатила услуги своего адвоката.

Чем больше Кальвино смотрел на рыб Пратта с их толстыми причмокивающими губами, тем больше ему казалось, что они с ним разговаривают своими полными губами. Китайские карпы и золотые рыбки твердили одно слово: простофиля, простофиля, простофиля.

Дети бросили диск-«фрисби», и он упал в пруд. Пратт встал на колени и достал его. Потом оглянулся вокруг.

– Еще одно. Насчет оружия Филипа Ламонта. Мы провели серию тестов. Я сам стрелял из него. И не обнаружил никакой неисправности. Камера чистая, механизм в хорошем состоянии. Я стрелял больше двадцати раз в тире. Я проверил снайперскую винтовку. И то, и другое оружие должно было сработать. И дало осечку.

Он бросил «фрисби» обратно детям, и те со смехом подпрыгнули вверх. Сучин, на полголовы выше ростом, поймал диск и побежал, преследуемый двумя девочками.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Читай Шекспира, – сказал Кальвино.

Пратт пожал плечами и сделал глоток из своего бокала. Он знал, что Винсент иногда нелогично смотрит на большинство очевидных связей, существующих между людьми.

– Так что ты хочешь сказать? Некий дух или призрак вложил свой палец в дуло пистолета Ламонта? Пи пришел ко мне на помощь, потому что Кико сделала небольшое пожертвование, и этот дух сказал: «Да, надо будет забронировать немного времени для шоу Вини»?

– Читай Шекспира. – Пратт рассмеялся, зная, чего ждать от Кальвино. И он не разочаровался.

– Я тебе говорил, что ты так скажешь. Эй, я родом из Бруклина. Никто не читает Шекспира, и никто не верит в духов…

Кальвино замолчал и стал смотреть на «фрисби», летящий высоко над его головой. Тот завис на мгновение, вращаясь, потом исчез за стеной участка, а дети побежали дальше, круг за кругом по лужайке, хохоча и слабея от этого хохота. Надвигались тучи, быстро катясь по небу с запада. Тучи были такого же цвета, как дым от мертвецов. А дети продолжали смеяться и гоняться друг за другом, описывая круги, как будто никогда не будет ни дождя, ни грома.

* * *

– Кхан Уини, – услышал Кальвино свое имя в бесформенной пустоте глубокого сна. – Кхан Уини, вы вставай. Вам звонить телефон.

Примерно через месяц после того, как состоялся последний разговор Нары и Ламонта с небом Бангкока, Кальвино выполнил два мелких поручения от местной юридической фирмы. Он выследил пару китайских видеопиратов – и подарил Пратту десять копий «Полуночной жары». Когда Винсент услышал свое имя, во сне его позвал представитель той юридической фирмы; ему снилось, что ему поручили еще одно дело. Он открыл один глаз и посмотрел на часы. Было семь часов утра. Юристы в Таиланде не начинают работать так рано. Миссис Джэмтонг принесла телефонный аппарат, за ней тянулся спутанный и завязанный в узлы десятиметровый провод. Кальвино прижал трубку к уху. Звонила его бывшая жена с требованием денег. Миссис Джэмтонг с удовольствием ответила на звонок.

– Чертова задница, – произнес знакомый женский голос. Он сразу же понял, что звонят из Нью-Йорка. – Твоя дочь выплакала все глаза, потому что ты ей не писал. Что ты за отец? Тебе наплевать на твою собственную плоть и кровь? Тебе от жизни ничего не нужно, только болтаться в вонючем Таиланде, чтобы иметь возможность пить и развратничать. Кусок тропического дерьма. С меня хватит. Больше не пиши Мелоди. Да, так будет лучше. Ей не нужен отец, который забывает о ней. Ты считаешь, что достаточно посылать этот чертов чек? Ну, так у меня для тебя есть новости, Вини. Ты ни к черту не годишься как отец. Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь, Вини. Будь ты проклят. Поговори со мной. У тебя сейчас в постели шлюха. Поэтому ты мне не отвечаешь, да?

Кальвино посмотрел на Кико, лежащую на боку. По ее дыханию он понял, что она не спит.

– Сделайте два кренделя с мягким сыром, – велел Кальвино, кладя трубку на рычаг так, словно она была отравлена.

– Это твоя бывшая жена, – сказала Кико.

– Она считает, что мне не хватает политкорректности, поэтому я дурно влияю на дочь, – ответил Винсент. – Она считает меня немного помешанным. Может, мне следовало рассказать ей о прошлой ночи… Безумен ли я? Я нес целую охапку деревянных слонов размером с пуделя к святилищу Эраван в качестве подношения мирским богам. Потому что Кико заключила договор с духом, который там обитает, чтобы он меня защищал.

Кико ногами сбросила с себя простыню и перевернулась на спину, обнаженная. Заложила руки за голову, выгнула дугой спину. Уставилась в потолок, с ее губ медленно исчезала улыбка. Слышалось только гудение кондиционера в окне над кроватью. Закон вероятности Кальвино гласил, что Кико думает о том, подходящий ли сейчас момент, чтобы сообщить ему о своем решении принять работу на Золотом Берегу в Австралии. Это висело в воздухе. Он придвинулся ближе и провел языком по ее соску.

– Мани сказала мне, что из Эравана забрали около пяти тысяч долларов, – сказала Кико, по-прежнему глядя в потолок, ее сосок стал твердым у него во рту. Он приподнялся, опираясь на руки, и склонился над ней.

– Из четырех миллионов. Мотыльки едят стодолларовые купюры, как конфеты.

Закон вероятности Кальвино начинал разваливаться.

Кико обвила руками его шею, приподнялась и поцеловала.

– Пратт все ей рассказывает. Она сказала, что Пратт устроил так, чтобы ты мог уйти с ними. И что никто об этом не узнает.

На слове «узнает» ее голос взлетел вверх на октаву, потому что Кальвино вошел в нее. Кико закрыла глаза и застонала, чувствуя его тело на себе. Нежное, осторожное движение, похожее на дождь. Он был глубоко внутри нее, смыкаясь и размыкаясь с нею, его сознание отключалось. Она обвила его руками и сжала. Ее груди у его груди были твердыми и влажными. Из ее горла вырвался беспомощный, непроизвольный стон. Глаза на мгновение открылись, потом закрылись. Губа раздвинулись, тело погрузилось в его тело, бедра прижимались к его бедрам, и они вместе переступили порог и оставались там, пока не прекратилась сильная дрожь, и тишину нарушало только их дыхание.

Кико открыла глаза и улыбнулась, покачала головой и погладила его по затылку. Разговор вернулся к прежней теме.

– Почему ты их не взял?

Кальвино перекатился на бок, нагнулся к ней и поцеловал кончик ее носа.

– Ты не юрист.

– Ты тоже. Теперь.

– Но как бывший юрист я знаю, что налоги на пять тысяч долларов ужасны. Лучше я скормлю их птицам.

– Мани говорила, что ты скажешь что-то в этом роде.

Он пожал плечами, играя ее грудями.

– Девушки болтают.

– Женщины. Не девушки. И дело не в этом. Я рассказала ей о работе в Австралии. И о большой зарплате. Я сказала, что только глупец отказался бы от нее. И знаешь, что ответила Мани?

– Она в жизни встречала много глупцов, – попробовал угадать Кальвино, зная чувство юмора Мани.

Кико рассмеялась.

– Она сказала, что это была идея Винсента Кальвино пожертвовать эти деньги Фонду Клонг Той. От имени Вичая. И что ты просил ее поговорить со мной об этом. Вот почему мы приехали в их дом. Чтобы узнать, согласна ли я передать им эти деньги в качестве пожертвования. Что мне с тобой делать? – спросила Кико, смахивая с глаз слезы. – Она сказала: возьми такого глупца, как Вини Кальвино. Он получает несколько долларов. И что он с ними делает? Он их отдает. Как я могу после этого ехать в Австралию?

– Мани все преувеличивает. Это была идея Пратта. Даенг призналась в убийстве Бена. Она умная деловая женщина. Сознавшийся в преступлении получает пятидесятипроцентную скидку с приговора. Она меня вдохновила. Я попытался уговорить Пратта на эту сделку. Пятьдесят на пятьдесят, сказал я ему. Легкие деньги. Никто не узнает, сказал я ему. Ты когда-нибудь пыталась убедить тайца? Забудь рациональные объяснения.

– Она говорила, что ты скажешь что-то в этом роде.

– Ты ей поверишь?

Кико кивнула.

– Ставлю твой последний доллар.

– С каких это пор ты начала говорить по-бруклински? – спросил Кальвино, втаскивая ее на себя как раз в тот момент, когда миссис Джэмтонг окликнула его из-за двери.

Служанка подала свежевыжатый апельсиновый сок, горячий кофе и утренний выпуск «Бангкок пост». Она ждала, пока они закончат заниматься любовью, чтобы объявиться, как в прежние дни, подумал Кальвино. Он перегнулся через край кровати и посмотрел прямо в дуло своего револьвера. Машины не всегда работают, подумал Кальвино. Оружие дает осечку. Случаются плохие ситуации. В дверях он видел тень представительной фигуры миссис Джэмтонг, стоящей по ту сторону тонкой занавески.

– С тобой все в порядке? – спросила Кико, свешивая голову с края постели.

– Да, просто задумался, вот и всё… – Он заговорил с миссис Джэмтонг на тайском языке: – Возьмите еду, кофе и газету и отнесите всё в дом духов. Скажите этим ребятам – если вы их увидите, – что завтрак оплатил я, Вини Кальвино.

– Что ты ей сказал? – спросила Кико, обвивая ногой его талию, и потянула его вниз.

– Ладно, я велел ей послать за пончиками и копченой лососиной с мягким сыром – и не возвращаться до полудня.

Примечания

1

Инь – женщина (от китайского символа женского начала). Наиболее адекватно на русский это слово в данном контексте можно перевести как женьшеня.

2

Фаранг – слово, используемое тайцами для обозначения европейцев. Слово прочно вошло в обиход среди туристов и европеоидного населения, постоянно проживающего в Таиланде.

3

Уважительное обращение к собеседнику.

4

«Меконг» – популярная марка тайского виски, изготавливаемого из сахарного тростника и риса.

5

Исан – крупный регион на северо-востоке Таиланда.

6

Барристер – категория адвокатов в Великобритании.

7

Экспат – слэнговое сокращение слова «экспатриант», т. е. человек, вынужденный временно или постоянно проживать за пределами своей родины.

8

Клонг, кхлонг – общее название для каналов центральной равнины Таиланда.

9

Здесь и далее: в данном случае имеется в виду тайская мера веса для драгоценных металлов и монет под названием бат (или тикаль), примерно равная половине тройской унции, т. е. порядка 15 г.

10

Имеется в виду Гринвич-Виллидж, район Нью-Йорка.

11

У. Шекспир, «Макбет», акт 3, сцена 4. Перевод М. Лозинского.

12

Катои – название «третьего пола» в Таиланде, к которому относят транссексуалов (мужчин, сменивших пол на женский) и трансвеститов, принимающих женский облик.

13

Пали – язык буддистского канона, родственный санскриту.

14

«Быки» и «медведи» – биржевые брокеры, играющие, соответственно, на повышение и на понижение.

15

«Гоу-гоу-бар» – бар со стриптизом.

16

Вай – знак выражения почтения в Таиланде.

17

Пер. М. Лозинского.

18

Джули Элизабет Эндрюс (р. 1935) – британская актриса, певица и писательница; обладательница премий «Эмми», «Грэмми», «Золотой глобус» и «Оскар».

19

Улица в Нью-Йорке.

20

Сорт датской водки.

21

У. Шекспир. «Кориолан», акт 3, сцена 11. Пер. М. Лозинского.

22

Срединный путь – одно из базовых буддийских понятий. Следовать срединному пути – значит держаться золотой середины между физическим и духовным миром, между аскетизмом и наслаждениями.

23

«Нью-Йорк Янкиз», «Торонто Блю Джейс» – популярные бейсбольные клубы, играющие в североамериканской Главной лиге бейсбола.

24

Филип Гласс (р. 1937) – выдающийся американский композитор; стилистику его музыки традиционно определяют как минимализм.

25

Лига плюща – объединение старейших и самых престижных учебных заведений США.

26

Хэмптонс – популярное курортное место на Лонг-Айленде, Нью-Йорк.

27

Калибр 6,35 мм. Надо заметить, что пистолет Коровина, да еще и в Таиланде – большая редкость, поскольку в СССР его прекратили выпускать в 1935 г.

28

Американский профессиональный футбольный клуб (американский футбол).

29

Раи – тайская мера площади; 1 раи = 1600 м^2.

30

Тайское название геккона.

31

Акт 5, сцена 4. Пер. Б. Пастернака

32

Там же, акт 5, сцена 7.

Content

Кристофер Дж. Мур
Дом духов

Предисловие

Глава 1 Пробуждение

Глава 2 Офисная политика

Глава 3 Раскрашивание по номерам

Глава 4 Ду́хи фарангов

Глава 5 Песнопения монахов

Глава 6 Вашингтон-сквер

Глава 7 Умиротворение духов

Глава 8 «Африканская королева»

Глава 9 Киллер за 28 долларов

Глава 10 Сой Миа Ной

Глава 11 Дзен и сила света

Глава 12 Отель 86

Глава 13 Астролог с Чао Прайя

Глава 14 Слезы крокодила

Глава 15 Кошка на свалке

Глава 16 Иностранные корреспонденты

Глава 17 Фотофиниш

Глава 18 Решающее очко

Глава 19 Последний обряд

Глава 20 След длиной в тысячу миль

Глава 21 Слоновья тонна

Глава 22 Дзен денег

Примечания