Юлия Галанина

Бретонская колдунья

© Галанина Ю., 2012

© DepositPhotos.com/Simone van den Berg, обложка, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2012

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Книга первая

Бретонская колдунья

Часть первая

Аквитания

Глава I

Франция. Гиень. 1486 год

Только Жаккетта наворотила побольше сена на вилы и уже собиралась перенести его, как в сарай влетела взбудораженная матушка. Достаточно было взглянуть на ее разгоряченное, потное лицо под большим, сбившимся набок чепцом, чтобы понять: произошло что-то сверхъестественное.

– Жаккетта, доченька, бросай это чертово сено! (Прости, Господи, Владычица Небесная, не хотела, а согрешила словом!) Госпожа Изабелла берет тебя в замок! – И госпожа Рено с размаху плюхнулась в сено, утирая лицо краем фартука.

Тетушка Фелиза была права: это событие было счастьем для их семьи и непонятным чудом для всей остальной округи. Хотя на взгляд местных парней Жаккетта была девушкой хоть куда – природа щедро наделила ее телесными достоинствами, – но, по мнению женской части деревни, она была чересчур проста, толста и грубовата.

– И что нашла в этой кадушке госпожа Изабелла? – удивлялись местные кумушки, чьи дочки были несправедливо (как им казалось) обойдены.

Причина, однако, была достаточно проста, но имела небольшую предысторию.

Несколько недель назад мадам Изабелла, графиня де Монпезá, владелица всей округи, одна из самых родовитых сеньор Аквитании, заполучила назад в родовое гнездо свою единственную дочь, которая до этого воспитывалась в монастыре урсулинок.

Вполне заурядное событие.

Молодая графиня покорила всю округу надменной красотой и изысканными нарядами. Хрупкая материнская любовь мадам Изабеллы (которая во время нахождения дочери в монастыре посещала ее не чаще одного раза в полгода, не считая, конечно, больших праздников) поначалу распустилась пышным цветом, видя такой успех, но потом получила сильнейший удар.

Этот удар нанес не кто иной, как сердечный друг графини, ее великовозрастный паж Робер. На балу, данном в честь возвращения единственной наследницы славного рода де Монпезá в родные пенаты, Робер так открыто посылал в сторону Жанны восхищенные взгляды, что это заметило большинство присутствующих, а мадам де Сент-Оле доверительно шепнула соседке:

– Посмотрите, милочка, какое бесстыдство! Этот красавчик Робер времени не теряет. Как, вы не знаете его историю?! Я сейчас вам все расскажу! Покойному графу в последние годы жизни стали поднадоедать женщины, которых у него было великое множество, уж можете мне поверить! Кстати, про графиню я и не говорю. К ней он испытывал неодолимое отвращение уже через год после свадьбы. Да она и не страдала. Так о чем это я? Ах да… Граф взял этого юного красавчика оруженосцем, но мы-то с вами знаем, каким оруженосцем он его взял! Мерзость, верно?! Не прошло и года после этого, как граф от беспутной жизни скончался, и тут осиротевшего Робера пригрела графиня… Из оруженосцев в пажи, где такое видано?[1] А теперь он подбивает клинья к дочери – всю семейку хочет обслужить. Только зря он старается… Скажу исключительно вам… По секрету… Моя дочь тоже у урсулинок, так она говорит, что такой гордячки, как эта Жанна, свет не видывал! Ведет себя так, как будто она принцесса крови! Все уши девочкам прожужжала про то, что она прямая наследница Элеоноры Аквитанской. А какая там прямая – все по младшей линии, да и Элеонора эта, говорят, ведьмой была. После мессы на освящение даров никогда не оставалась, сразу после Евангелия уходила. А попробовал как-то муж удержать – в окно вороной улетела. Благочестивые люди помалкивали бы о таком родстве!

Мадам Изабелла тоже заметила авансы своего ветреного дружка в сторону дочери, и в ее сердце вспыхнула черная ярость. Положения не исправил даже тот факт, что Жанна всем своим видом дала понять пажу, что в ее глазах он стоит, конечно, выше клопа, но значительно ниже таракана.

Догадливый Робер все понял и отправился в опочивальню мадам Изабеллы замаливать грехи. Грехи ему отпустили, но ярость графини переросла в холодную неприязнь к дочери-сопернице. Поэтому-то, подбирая Жанне необходимый штат прислуги, графиня включила в него (конечно же, абсолютно непреднамеренно) самых нелюбимых камеристок и в горничные выбрала наиболее непрезентабельную девицу, которую только могла вспомнить…

* * *

Папаша Рено разбудил Жаккетту до свету: пешком до замка было не близко. Плотненько закусив перед дальней дорогой (особо налегая – для аппетита – на чеснок), они отправились в путь. Мамаша Рено от неожиданно свалившегося счастья занемогла и проводить дочку не смогла.

Первый час Жаккетта шла в полусне. Еще бы! За всю ночь ей удалось поспать всего ничего: на берегу речки она прощалась со своим сердечным дружком, пастухом Дедье. Сначала прощание было тихим, торжественным и грустным. Дедье целовал ее в полные губы и мрачно спрашивал:

– Не забудешь?

Но потом в вырез горловины полотняной рубашки Жаккетты заполз муравей…

Некоторое время спустя пение цикад и журчание реки заглушил грудной смех, чертыханье запутавшегося в юбках Дедье и шум буйного поединка. Победила Жаккетта – она смогла первой подняться с искатанной полянки и, выбирая из волос колючки, листву и прочую дребедень, заспешила домой. Пастух же остался лежать, не в силах двинуть ни одной конечностью.

* * *

И совсем немудрено, что теперь она спотыкалась о каждый камешек.

Простодушный папаша Рене даже воскликнул:

– Ну вы, женщины, и дуры! Любое событие выбивает вас из колеи. Мамаша, вон, свалилась от радости, ты небось всю ночь провертелась с боку на бок от волнения. Идешь, зеваешь! Вот я всегда сплю крепко, что бы ни случилось!

Жаккетта лишь согласно кивнула головой.

Июньское солнце уже изрядно напекло им плечи и спину, а до замка было идти да идти.

Он, как страж, возвышался над долиной. Построенный на холме, замок был почти неприступен, поэтому во время Столетней войны на него точили зубы и англичане, и французы, и всякий наемный сброд, но безуспешно.

С того времени прошло полвека и Гиень постепенно привыкла быть французской провинцией, но никогда не забывала о своем прошлом…

* * *

В это утро Жанна пребывала в весьма кислом расположении духа.

Тому способствовал ряд причин: и неприятный сон, и растяпа камеристка, подавшая не то платье, и вчерашняя записочка с объяснением в стихах от этого плюгавого красавчика, матушкиного утешения на старости лет. У Рюделя скатал, сердцеед недоделанный! А самое интересное, матушка вообразила, что ей, Жанне, нужен ее сладострастный Тристан, провались он со всеми потрохами, и теперь только и слышно: ах, какая прекрасная партия сосед справа, ах, какая прекрасная партия сосед слева! Совсем голову потеряла! Лишь бы сбагрить дочь побыстрее да подешевле!

Поэтому, сидя рядом с матерью в Большом зале и слушая (точнее, делая вид, что слушает) отчет управляющего, Жанна капризно надула губы и, постукивая камнем перстня о подлокотник, глядела прямо на плешь господина Шевро. Тот ежился под ледяным взглядом младшей графини и (небывалое дело!) старался не слишком завираться. Жанна же думала о своем.

«Замуж выходить, конечно, надо. Никто и не спорит. Но стоит довериться матушке – и быстро окажешься владелицей захудалого фьефа[2] по ту сторону Гаронны, где только и разговоров: «Ах, какой прекрасный виноград был в прошлом году, а в позапрошлом вот не уродился… А помните, как сеньор Реджинальд на охоте упал с коня?» Бр-р… Единственным событием за всю жизнь, кроме бесконечных родов, будет паломничество в Компостеллу к святому Иакову. Нет уж, увольте!

Настоящую жизнь, изысканное общество и галантные развлечения можно найти только при королевском дворе. Был бы жив отец…

Господи Боже! Ну почему так? Все нормальные девицы с детства сосватаны и не тревожатся за свою судьбу. А этот придурок, за которого меня просватал покойный батюшка, полгода назад свернул себе шею. И ведь все давно было улажено: и приданое, и место молодоженам при после во Флоренции. Набралась бы итальянского шику, а потом назад, к королевскому двору… Неуклюжий болван положил конец всем мечтам и надеждам. Из окна, видите ли, выпал, урод!

Теперь все заново: поиски мужа, хлопоты о приданом, которое загадочно уменьшилось… А тут еще матушка на каждом шагу палки в колеса ставит. Бабушкино, мне завещанное колье прикарманила!»

Господин Шевро физически почувствовал, как нацеленный на его лысину взгляд из ледяного стал обжигающе-горячим. Он завертелся, как грешник на сковороде, но тут, на его счастье, доложили о приходе в замок селянина Рено с дочерью.

– Введите, – с облегчением приказал управляющий и пояснил мадам Изабелле: – Это та девушка из деревни.

Дядюшка Рено и Жаккетта робко вошли. Весь зал наполнил забористый запах чеснока и пота. Отец и дочь с явным восхищением оглядывали пышное убранство стен, тканные шелком шпалеры и красочные щиты с яркими эмалями гербов.

– Дочь моя, позвольте представить вам вашу новую горничную. Жюльетта… Нет?.. Ах да, Жаккетта Рено! – с высоты своего кресла-трона милостиво возвестила мадам Изабелла.

Жанна с ужасом увидела, как эта воняющая чесноком, упитанная коротышка, безмятежно тараща на нее синющие глаза, изобразила нижней частью туловища какое-то замысловатое движение, вероятно означающее придворный реверанс.

Ну, это уже чересчур!

И Жанна оскорбленно упала в обморок – в знаменитый обморок, который воспитанницы монастыря святой мученицы Урсулы месяцами тщательно отрабатывали по ночам. По преданиям, подобное лишение чувств безотказно действовало на недогадливых кавалеров и неуступчивых родителей.

Но мадам Изабелла четверть века назад воспитывалась в этом же монастыре…

Поэтому она холодным взглядом остановила метнувшихся было к ним служанок и, продолжая любезно и снисходительно улыбаться папаше Рено и Жаккетте, прошипела сквозь зубы:

– Стыдитесь, дочь моя! Благородные дамы никогда не обнаруживают своих чувств перед простолюдинами. Это больше пристало сельским пастушкам!

После такой отповеди уязвленной Жанне пришлось очнуться и изобразить на перекошенном от ярости лице кисло-любезную улыбку.

А Жаккетта с восторгом рассматривала невиданно красочное великолепие вокруг, сидящих на возвышении выхоленных дам, разодетых в шелк и бархат. Когда одна из них, закатив глаза, обмякла в кресле, Жаккетта подумала:

«Ух ты! Тут красивше, чем в нашей церквушке! Вот так, наверное, выглядит рай, про который всё кюре[3] толкует. А люди-то какие забавные, ну и весело будет!»

И гордо сделала еще один реверанс…

Глава II

Следующая неделя в роли горничной молодой графини для чуть более утонченного и впечатлительного создания показалась бы адом.

Жанна твердо решила извести непрезентабельную особу, навязанную ей матерью. В ход пошли все те хитрые, невинные с виду методы истязания, которые обычно дают прекрасные результаты.

Но на беду Жанны, в родительском доме Жаккетты несколько лет гостила старая, давно овдовевшая тетя из Бордо. Тетушка была о себе самого высокого мнения и отличалась на редкость мерзким характером. Она ежедневно третировала приставленную за ней ухаживать Жаккетту, проявляя при этом удивительную изобретательность.

Поэтому сейчас Жаккетта даже не поняла, что ей объявили войну. Она машинально ловила роняемые флаконы, уклонялась от шпилек, вовремя убирала руки-ноги – и все это с таким безмятежно-счастливым видом, что госпоже Жанне делалось дурно.

А потом положение вещей изменилось…

* * *

Как-то ранним утром у ворот замка возник странный, ярко раскрашенный фургон. Парусиновые полотнища бортов весело развевались, и казалось, что его принес, как каравеллу, свежий ветер с Атлантики.

Это были везде желанные гости – странствующие жонглеры[4] и акробаты. В здешние места такие люди забредали нечасто, предпочитая давать представления при более богатых дворах. И поэтому каждый приезд актеров был большим событием для всей округи. К тому же, как выяснилось из дикого рева толстого здоровяка, труппа долго колесила по долине Луары и, значит, могла сообщить самые свежие сплетни о жизни королевских особ.

Дорогих гостей самолично встретил управляющий. Отдав распоряжение, чтобы труппу накормили и устроили на отдых, он помчался докладывать графине.

Мадам Изабелла принимала поверенного господина Лебрэ – известного бордоского суконщика и торговца тканями. Поверенный прибыл с приятным известием, что в лавку пришел груз прекрасного генуэзского бархата.

Графиня мучительно размышляла, сколько же бархату взять: очень не хотелось тратиться на платье дочери. А с другой стороны, попробуй не купи – мерзкая девчонка устроит скандал на всю Гиень. Сплошной тупик, а бархат лежать не будет… Вот тут-то и появился сияющий господин Шевро.

Мадам Изабелла сразу же поняла, что это знамение Божие и помощь Пресвятой Девы, которой она вчера долго молилась.

В самом деле, представление – прекрасный повод созвать соседей. Кроме этого объявить турнир (как в старые добрые времена при живом графе), за турниром бал – глядишь, какой-нибудь рыцарь и покорит надменное сердце Жанны. Свадьба осенью, после сбора урожая. А к холодам, когда дочь уже мужу будет отравлять жизнь, придет черед и новым теплым бархатным платьям!

– Передайте господину Лебрэ, что я беру на два. Он знает сколько. Вот этот вишневый – и к нему розовый шелк. И пожалуй, темно-зеленый, с бледно-желтым шелком на нижнее. Пусть он передаст в мастерскую Мадлен и скажет, чтобы начали шить. Тесьму на отделку я привезу сама, – распорядилась довольная собой графиня.

* * *

После долгих споров под представление решили отвести большой зал старого донжона[5] – тот самый, в котором в 1324 году, в Аквитанскую кампанию, пировали граф Раймон и английский наместник герцогства мессир Бассе.

Служанкам пришлось изрядно попотеть, очищая зал от многолетних залежей грязи. А потом плотники под руководством толстяка (оказавшегося главой актеров) стали сооружать подмостки.

Уже на следующий день стали съезжаться оповещенные гости.

Первым прибыл шевалье дю Пиллон, благо его захудалый замок находился в нескольких часах неторопливой езды.

Бесконечные войны предков под любыми знаменами, будь то с Англией против Франции или с Францией против Испании, и громкие любовные похождения самого дю Пиллона порядком подыстощили его кошелек. Но ведь это был потенциальный жених для Жанны – поэтому мадам Изабелла встретила шевалье с удивившим его радушием.

Дю Пиллон не ставил перед собой великих целей: он хотел лишь осчастливить своим вниманием пару-тройку хорошеньких акробаток, но после такого теплого приема в голове у сообразительного шевалье зароились интересные мысли о штурме добродетелей и самой графини Изабеллы.

Подъехало семейство де Ришар.

Из поколения в поколение они были вассалами графов де Монпезá. Рене де Ришар, старшая из семи юных отпрысков, воспитывалась в монастыре вместе с Жанной и была ее близкой подругой, поскольку ни красотой, ни характером, ни состоянием не могла соперничать с молодой графиней. Рене оттеняла ее великолепие и, казалось, была полностью довольна такой участью.

С солидной свитой родственников и знакомых нарисовалась редкая в Гиени гостья – баронесса де Шатонуар.

Она была стариннейшей, еще со времен юности, приятельницей мадам Изабеллы, но в своих родных местах бывала редко, предпочитая проводить время в разъездах между дворами Англии, Франции, Бургундии, Германских земель и ведя бесконечные тяжбы о наследстве земель покойных супругов. (Безутешная, но все еще очаровательная вдова недавно проводила в мир иной четвертого мужа.)

А потом многочисленные гости полностью запрудили повозками и конными носилками дорогу к замку.

Наконец, всех разместили и устроили, и на вечер третьего дня было назначено первое представление.

* * *

Во время утренней трапезы глава труппы торжественно объявил госпоже графине, что все готово и артисты горят желанием показать свое искусство сильным мира сего. Большое представление будет вечером, а днем, для разминки, акробаты, танцовщицы и жонглеры выступят с несколькими номерами для мелкого люда на площади, чтобы никто не чувствовал себя обойденным.

Гости встретили слова толстяка гулом одобрения, и многие дамы поспешили завершить завтрак, чтобы за такой ничтожно малый срок успеть приготовиться к вечернему празднику.

Оставшиеся всем своим видом показывали, что это просто неприлично – так спешить к туалетному столику. Красота, которая стоит столь длительных усилий, наверняка фальшивая.

Наконец мадам Изабелла встала и тем подала сигнал остальным. Гостей как ветром сдуло. Кто пошел поспать для здоровья и бодрости духа, кто ринулся проверять дорожные сундуки с нарядами. Благородные рыцари отправились на конюшню обсудить стати своих боевых коней (а заодно и возлюбленных). А большинство дам, после непродолжительной прогулки, улеглись на кровати с намазанными сметаной лицами, чтобы к вечеру покорить кавалеров неземной нежностью бархатной кожи.

– Прости, Господи, меня, грешную! – ругалась на кухне тетушка Франсуаза, гремя сковородками и раздавая подзатыльники поварятам. – Всю сметану на свои бледные морды извели, хуже чумы египетской! А ведь такая нежная сметана получилась, хоть Пресвятой Деве подавай, и все коту под хвост! Тьфу!

* * *

К сильнейшей зависти всех местных красавиц, мадам Изабелла имела в замке личного мастера дамских причесок и, по совместительству, астролога итальянца Марчелло Ламори.

Мессир Марчелло был великим кудесником женской красоты, и в последние годы большей частью своего успеха увядающая графиня была обязана только ему. Поэтому мадам Изабелла цепко держалась за такое сокровище, и если на составление гороскопа для некоторых соседей она со скрипом соглашалась, то уж к чужим головам итальянца ни под каким предлогом не допускала.

Сегодня великой чести быть причесанной им удостоились лишь сама графиня, Жанна и баронесса, но и это был адский труд даже для такого мастера.

Обиходив за четыре часа почтенных дам, мессир Марчелло приступил наконец к сотворению на голове Жанны своего знаменитого шедевра – прически «Флорентийский каскад».

* * *

Отряд камеристок и горничных напряженно замер в ожидании приказаний мастера. Жанна надменно застыла в кресле перед венецианским зеркалом. В другом углу, в таком же кресле перед зеркалом с рамой попроще сидела Рене де Ришар. Ее должна была причесывать, глядя на работу итальянца, Бенедикт – наиболее искусная камеристка Жанны.

Мессир Марчелло приготовил гребни и зажимы, проверил щипцы для завивки, пробормотал коротенькую молитву и с воздетыми руками начал подступать к креслу…

…Но торжественный момент внезапно нарушил громкий стон: Бенедикт, резко побледнев, схватилась за живот, а затем бросилась вон из комнаты, зажимая рот руками. Выбежавшая вслед за ней горничная через несколько минут вернулась и сообщила, что у Бенедикт расстройство живота и вернуться к своим обязанностям она не сможет.

Все взоры невольно устремились на бедную Рене. Она сидела по-прежнему прямо и неподвижно, не шевельнув ни одним мускулом лица, но всем было ясно, что итальянец не успеет до представления причесать и ее, а значит…

– Не волнуйтесь, моя дорогая, – мелодичным голосом произнесла Жанна. – Жаккетта! Займи место Бенедикт. Приступайте, мессир Марчелло!

Надо заметить, что Жанна не испытывала никаких угрызений совести. Наоборот, она была в полном восторге, что представилась возможность, да еще такая прекрасная, припереть ненавистную коротышку к стенке. Когда Жаккетта изуродует головку Рене де Ришар, ее хорошенько высекут на заднем дворе. А бедняжка Рене… Да какая, в сущности, разница, как она будет причесана? Сегодня, всю неделю и всегда королевой общества, что бы там себе другие ни воображали, будет она, Жанна.

Страсти понемногу улеглись, и мессир Марчелло смог приступить к делу.

Это было похоже на колдовство: руки мастера летали, укладывая прядь за прядью, плетя жгуты и косы, втыкая шпильки с жемчужными головками. Камеристки и горничные, как поднятые ветром листья, сновали вокруг кресла, подавая все необходимое.

Два часа пролетели как один миг.

Наконец итальянец в последний раз придирчиво осмотрел творение своих рук, снял с Жанны защитную накидку, отступил в сторону, церемонно поклонился и скромно застыл в ожидании похвал.

Общий вздох восхищения пронесся по комнате. В этот раз мессир Марчелло превзошел самого себя.

В темно-лазоревом платье, расшитом золотой нитью ажурными завитками, с жемчужным ожерельем, на котором висел крохотный, но массивный крестик, увенчанная короной из белокуро-золотистых кос и жгутов Жанна выглядела просто по-королевски. Она удовлетворенно смотрела в зеркало, величественно принимая всеобщие восторги. Мессир Марчелло с невозмутимым видом укладывал в футляры инструменты.

Когда первая волна восхищения схлынула, все повернулись в сторону Рене и Жаккетты, предвкушая не менее интересный скандал.

Жаккетта не то напевала, не то что-то бубнила себе под нос и тоже наносила последние штрихи на созданный ею шедевр. Ее спина полностью загораживала от присутствующих голову Рене. Зрелище было очень комичным, и Жанна снисходительно-холодно улыбнулась. Стоящие за ее креслом камеристки, уловив реакцию хозяйки, дружно прыснули со смеху.

Не обращая на них никакого внимания, Жаккетта на минуту задумалась, почесала затылок и решительным движением воткнула в макушку жертвы последнюю шпильку. Затем, подражая итальянцу, сняла с Рене накидку и отступила в сторону, изобразив свой немыслимый реверанс.

Бледная Рене де Ришар сидела в кресле, закрыв глаза. Очевидно, она зажмурилась с самого начала и все это время с трудом сдерживала слезы. Но к великому удивлению присутствующих, работа Жаккетты была ничуть не хуже, чем прическа Жанны. Более того, «Флорентийский каскад» придал чертам Рене обворожительную миловидность, подчеркнув природное изящество лица.

Пока девушки, раскрыв рты, рассматривали это чудо, мессир Марчелло разразился восхищенной тирадой на родном языке. (У понимавшей итальянский Жанны покраснели уши, так щедро мастер снабдил свою речь отборной моряцкой руганью.)

В этот миг судьба Жаккетты круто перевернулась. Быстро соображающая Жанна сразу поняла, какая жемчужина отыскалась среди деревенского навоза. Итальянец подучит девчонку своим премудростям, и она не уступит лучшим мастерам. Редкая удача!

В этот момент в комнату величаво вплыли мадам Изабелла и баронесса де Шатонуар. Они уже успели начерно обсудить последние сплетни и теперь зашли за девушками, чтобы всем вместе идти в зал.

Баронесса долго жила в Северной Италии и очень хорошо поняла все, что сказал мессир Ламори. Судя по тому, как заблестели ее глаза, она была бы не прочь услышать такие же комплименты в свой адрес.

Сообразительный итальянец тут же углядел какой-то непорядок в локонах мадам де Шатонуар, кокетливо выбивавшихся из-под накрученного из восточных шелков тюрбана. Кланяясь обеим дамам, дико вращая черными глазами и трагически прижимая руки к груди, мессир Марчелло заявил, что если госпожа баронесса в таком виде выйдет к гостям, то его, как виновника случившегося, нужно будет сбросить с донжона.

Жанна уступила свое кресло баронессе, которая, томно прикрыв глаза, еще раз отдалась во власть ловких рук мастера. Тот вдохновенно исправлял несуществующий беспорядок и что-то страстно бормотал на своем родном диалекте. Мадам де Шатонуар улыбалась и изредка вздыхала. Догадливым присутствующим (а таких было большинство) стало ясно, что сегодняшней ночью скучать и мерзнуть баронесса не будет.

Мадам Изабелла, несколько раздосадованная неожиданной задержкой, нервно поиграла пальцами, проверила, на месте ли серьги, поправила колье. Не зная, чем бы еще занять время, немного повосхищалась работой мессира Марчелло. (Высказав, правда, при этом некоторое неодобрение современным модам: «Если дело так дальше пойдет, то скоро весь лоб дамам волосами завесят, вот уж уродство-то будет!»)

Наконец ее терпение полностью иссякло и она, озабоченно поправляя колье во второй раз, величественно сказала в пространство:

– Пойдемте, дамы, пора!..

Мессир Марчелло чутким ухом уловил угрожающие нотки в тоне хозяйки и молниеносно завершил работу. Разнежившаяся баронесса неохотно покинула кресло. Излучая доброту ко всему миру, она мимоходом поправила Рене сережку и проворковала:

– Какие у вас дивные белила, милочка! Пойдемте, пойдемте, дорогие мои!

Рене, чуть порозовев, встала и сделала реверанс.

Но теперь Жанна обнаружила в своем туалете какой-то беспорядок и, отдавая приказания засуетившимся камеристкам, сказала матери:

– Ступайте без нас, матушка. Мы сейчас подойдем.

* * *

Как только за графиней и баронессой закрылась дверь, Жанна насмешливо фыркнула:

– Госпожа Изабелла совсем одичала в нашей глуши. Матушка, видимо, собирается просидеть в кресле до начала представления, приветствуя все захудалые семейства, входящие в зал. Фи-и, госпожа графиня!.. Вы ведете себя не как благородная сеньора, а как кумушка в деревенской церквушке. Пойдем, Рене, я покажу тебе потайной ход в стене донжона – он как раз ведет на левый балкон зала. Посмотрим оттуда, какое нынче общество собралось, а спустимся, когда факелы гасить начнут.

Рене уже сообразила, что сегодня она не только не пострадала, но и, пожалуй, может посоперничать с подругой. Поэтому она охотно подхватила:

– К тому же нас оттуда будет лучше видно. Местные простушки внизу веера себе пообкусывают с досады! – и победно рассмеялась.

Девушки набросили на головы прозрачные вуали с двойной каймой и, подхватив длинные юбки, направились к выходу.

* * *

Старый потайной ход пронизывал в толще стен весь донжон сверху донизу.

Узкие потайные коридорчики ответвлялись от основного прохода и выходили в самые неожиданные места башни. Мало кто в замке знал ход полностью: смельчаков шастать по темным и страшноватым коридорам особо не находилось. Да и жизненной необходимости не было: это триста лет тому назад по нему, в случае осады, можно было покинуть замок. Теперь же построенные в прошлом веке стены перекрывали путь старому ходу. В их толще тоже змеились потайные проходы, словно туннели, прогрызенные в бревне короедами.

Все это Жанна рассказывала Рене, ведя ее на балкон. Впереди них шел слуга с факелом.

С балкона действительно открылся прекрасный вид на зал. Плотники постарались на славу. Они построили крепкую сцену и возвели три высоких помоста-ложи для особо важных гостей. Публика попроще – в основном окрестные однопоместные дворяне – сидела на наспех сколоченных скамьях, накрытых для убережения известных частей тела от заноз чистой парусиной.

Почти все места были заняты, пустовали лишь отдельные кресла в ложах.

Внизу, на скамьях, царило непринужденное веселье, порхали фривольные шуточки и дружеские приветствия, но на помостах чувствовалось напряжение: тому причиной было весьма интересное расположение приглашенных.

Госпожа Изабелла, твердо решившая полностью использовать такой удобный момент, плюнула на все приличия и тонкости и пригласила в свою ложу практически всех потенциальных женихов для дочери. Поэтому на соседних помостах мужчин явно не хватало. Прелестные дамы кисло шушукались между собой о таком неслыханном и бесцеремонном нахальстве со стороны графини и бросали выразительные взгляды в сторону центральной ложи.

Как и предсказывала Жанна, мадам Изабелла, напряженно выпрямившись, сидела в высоком кресле и приветствовала всех входящих, упорно не замечая разящих взглядов из соседних лож.

Появление на балконе юной графини с подругой не осталось незамеченным.

Многочисленные мужские глаза, будь то в партере или в ложах, вспыхнули восторженным блеском при виде изящных фигурок. Женская же половина зала разделилась на два лагеря: кумушки на скамьях принялись завистливо обсуждать цвет, покрой и цену платьев этих модниц, а обиженные дамы в ложах всем своим видом стремились показать, что такое эффектное появление перед собравшимся обществом не произвело на них ровно никакого впечатления.

Жанна и Рене в свою очередь принялись сверху насмешливо осматривать собравшихся, не забывая при этом очаровательно улыбаться благородным сеньорам и рыцарям.

– Смотри, смотри! Эта старая клуша, тетушка Аделаида, воображает, что сейчас начало века. Посмотри, какие рога из кос она себе накрутила! А эти ужасные грубые шпильки в ее жидких волосенках! И отсюда видно, что ни на одной нет даже маленького камешка или жемчужинки! – Жанна хихикнула в круглый веер.

– Ну и воротник у нее, как деревянная колодка! Наверное, поэтому она так чопорно себя держит, словно курица на яйцах, – добавила Рене, любезно улыбаясь тетушке Аделаиде. – А что это за гордячка с выпяченным подбородком? Вон, в правой ложе. Я ее не знаю.

– А-а, эта… Бланш де Нешатель. Она с севера. Должно быть, гостит у дяди. Смотри, смотри, делает вид, что нас не видит. Помнишь, на день святого Людовика нас отпустили домой, а после того, как виноград убрали, в Градиньяне была ярмарка? А на поле около бенедектинцев устроили большой турнир. Тебя тогда не было, а мы сидели в одной ложе. Так она мне все уши прожужжала, что ее бабка – незаконнорожденная дочь Карла VI или VII, не помню уже. Да и не важно! Сплошное вранье! Всем известно, что ее почтенная бабушка – дочь суконщика из Брюгге. Я ей рассказала про нашу родословную, так она сразу заткнулась!

– Неужели дочь суконщика?!! Фи, как это низко и подло… А почему ее дед женился на простой горожанке?

– Да он, бедняга, и не знал. Она как-то подцепила нищего дворянчика из Австрии, а уже овдовев, вышла замуж за Симона де Нешатель. Вот скандал-то был, когда узнали, кто она на самом деле! А Бланш, говорят, каждое утро сбривает волосы надо лбом на два пальца, аристократка суконная. Представляешь?

– Да-а… А издали посмотришь – голубая кровь, герцогиня, да и только! Дочь суконщика, надо же! – Рене фыркнула в веер и принялась осматривать очередную жертву. – Посмотри, неужели та белесая крыса и есть хваленая англичаночка шевалье Аржанона? Она что, в монахини собралась? Вся в сером, как мышь!

– Да ну ее! – отмахнулась Жанна. – Лучше посмотри, какой красавчик пожаловал! – показала она на вошедшего мужчину.

* * *

Жаккетта в этот час тоже не скучала.

Итальянец удалился вслед за дамами, и после его ухода горничные и камеристки обступили ее со всех сторон, горячо поздравляя с победой. Своим простым и добродушным характером Жаккетта многим пришлась по душе, и ее искренне жалели, видя, как ополчилась против нее Жанна. Но, боясь, как бы неприязнь хозяйки не перекинулась и на них, девушки старались не общаться с новенькой, тем более что управляющий поселил ее отдельно, в маленькой каморке наверху.

В самый разгар веселья притопала Крошка Аннет – весом с доброго бычка – и передала приказ идти всем вниз помогать готовить зал для пира.

Спускаясь в зал, девушки подробно обсуждали приехавших актеров. Бойкая Маргарита уже договорилась с управляющим, что остатками яств с пира попотчуют труппу вместе со слугами. Управляющий уже положил глаз на гибкую акробатку и поэтому охотно согласился.

– Вот и славненько! – заключила Маргарита. – Остатками ужина попируем, остатками косметики накрасимся, а Жаккетта остатками сил нас причешет. Чем не праздник?

Камеристки прыснули и стали выкладывать ей в передник свою добычу. Пока мессир Марчелло и Жаккетта колдовали над волосами, не одна баночка с белилами или румянами поубавила свое содержимое в коробочки служанок.

Все Маргарита отнесла в свою каморку, где в страшной тайне хранилось величайшее сокровище – осколок зеркала.

(Получен был этот кусочек при весьма драматических обстоятельствах: бедовая Маргарита давно с интересом приглядывалась к господским зеркалам и как-то раз решительно уронила одно из них. Скандал получился громадный. После порки спина девушки заживала несколько недель. Все остальные камеристки два дня держались за исхлестанные щеки, но один осколок из покоев мадам Изабеллы бесследно исчез.)

– Быстрее шевелитесь, остальные заняты! – встретил девушек на пороге зала управляющий. – Столы ставьте, скатерти стелите – накрывать пора!

– Успеем, господин Шевро, – успокоила его тетушка Франсуаза, неся большую стопу скатертей. – Пусть парни нам козлы расставят, – не женское это дело, такую тяжесть таскать, а столешницами мы уж сами накроем.

Жаккетта носила вместе с Крошкой Аннет массивные столешницы и радовалась суете, царящей вокруг. Она не особо задумывалась над тем, что произошло, но чувствовала, что стала в замке своей.

* * *

…Вошедший красавец был не кто иной, как барон де Риберак, главный соперник дю Пиллона в деле завоевания женских сердец. Из-за плохой дороги он запоздал и явился сразу к представлению.

Взглядом профессионала барон окинул женскую половину зала, уловил бурный всплеск интереса к собственной персоне, надменно усмехнулся и наконец заметил девушек на балконе.

Одиноко скучавшие дамы в ложах встрепенулись, страстно надеясь, что красавец барон присоединится к ним. Де Риберак оценивающе осмотрел их лица, еще раз бросил взгляд на балкончик и, чуть снисходительно раскланявшись в сторону мадам Изабеллы, неожиданно развернулся и исчез за дверью.

Не успели Жанна с Рене удивиться такому странному баронскому поведению, как на лестнице, ведущей к балкону, раздался топот сапог. Через минуту великолепный барон появился перед девушками, сжимая могучей дланью тощую шею трясущегося от страха слуги.

– Мое почтение, прелестные дамы! – густым красивым басом пророкотал де Риберак. – К моему негодованию, я увидел, что здешние мужчины – жалкие трусы! Они, как овцы в загоне, сбились за хлипкой загородкой и оставили двух самых очаровательных в мире девушек погибать в одиночестве на полуразрушенном, просто опасном для жизни балконе! Пресвятая Дева, Заступница Пречистая! Одно ваше слово – и я вызову на бой всех, сколько бы их тут не набилось!

– Могу я идти, господин барон? – просипел полузадушенный слуга. – Я же показал дорогу… Кхе… Кхе… Кхе…

– Можешь!

Барон, не глядя, разжал ладонь и выпихнул лакея в темноту коридора.

Вскоре отдаленный грохот костей возвестил, что слуга достиг конца лестницы.

* * *

Между тем в зале нетерпение нарастало.

На скамьях уже успели перездороваться друг с другом и теперь все чаще поглядывали на сцену.

В ложах дамы окончательно приуныли, видя, что красавчик сбежал к бесстыжим вертихвосткам на балконе.

Но досадная заминка получилась совсем не по вине артистов. Слуга, которому поручили наполнить лампады рампы маслом, перебрал винца, кретин, и, споткнувшись на дрожащих ногах, разлил все масло, паразит! Пришлось срочно бежать за новым, а зрители томились в ожидании. Наконец все привели в порядок и начали гасить факелы.

Увидев это, барон де Риберак галантно предложил девушкам спуститься в зал. Ведя их по грубым ступенькам, он так хитро расточал веселые, хоть и грубоватые комплименты, что каждая занесла его в свой список сердечных побед.

Глава III

…Огоньки ламп потрескивали, образуя вдоль сцены неровную сверкающую дорожку, отделяющую реальный мир от волшебного.

На авансцену мячиком выкатился расфуфыренный толстяк и торжественно-завывающим голосом объявил начало представления:

– Благородные господа и дамы! Сегодня вы, благодаря усилиям нашей скромной труппы служителей искусства, проведете незабываемый вечер! Не впадая в грех лжесвидетельства, скажу, что мы прославились своим умением творить прекрасное во многих городах Франции и Италии. От Тосканы до Брюсселя – везде нас встречали бурными восторгами. И восторги эти всегда оправдывались с лихвой! Сейчас мы покажем вам небольшое представление, где акробаты, жонглеры и фокусники потешат вас своими удивительными трюками, а вслед за этим вашим благородным взорам предстанет новая, абсолютно неизвестная во Франции греческая пьеса «Ливистр и Родамна» с драматическим сюжетом, трагическими сценами, но со счастливым концом!

Половина зрителей на скамьях (да и в ложах тоже) ни слова не поняла из этого завывания. Вторая половина догадалась, что сначала будут трюкачи, а потом сказка, но, глядя на махающего, как мельница, руками толстяка, все решили, что будет интересно.

Пока одетые в разноцветные трико акробаты карабкались по длинному красному шесту, катались колесом по сцене, ходили на руках, жонглировали шарами и горящими факелами, а цыганского вида фокусник оживлял жареную курицу, которая до этого мирно лежала лапами вверх на большом оловянном блюде в окружении слив и инжира, политая дивным бархатистым соусом, барон де Риберак ловко вклинил трехногий табурет (кресла для него не осталось) между креслами Жанны и Рене и громовым шепотом, слышным ползалу, принялся комментировать происходящее.

Жанна холодно-благосклонно воспринимала реплики барона, внимательно глядя на сцену, а Рене тихонько смеялась над его остротами в адрес актеров.

Наконец комедианты самыми причудливыми способами покинули сцену, и занавес закрылся.

Перед закрытым занавесом опять утвердился толстяк и теперь уже более человеческим голосом начал рассказывать завязку пьесы.

– Итак, благородные сеньоры, в одной далекой стране жил прекраснейший юноша Ливистр, который был чист душой, как родник, и смел сердцем, как сокол. Однажды он увидел во сне юную деву, красивую, как утренняя роза в росе. Ливистр влюбился в нее всей душой и, проснувшись, затосковал по незнакомке. Самые прекрасные дамы той страны не могли рассеять печаль юноши. Отец его, сиятельный герцог, видя, как сын чахнет на глазах, разрешил ему отправиться в путешествие по свету, чтобы любящее сердце привело его к той, без которой он не может жить!

Заинтригованные началом зрители завороженно замерли, глядя в рот рассказчику, и над залом нависла благоговейная тишина.

– Два года странствовал по свету влюбленный юноша и наконец попал в благодатную страну. Там, в серебряном дворце Аргирокастрон, Ливистр увидел ту, что полонила его сердце!

Занавес разъехался, и взволнованные зрители увидели в углу сцены серебряный дворец Аргирокастрон в виде одинокой башни, увенчанной зубчатым парапетом, сделанный из раскрашенной парусины, натянутой на реечный каркас. В другом углу возвышалась скала и торчало одинокое деревце. На втором этаже «дворца» было прорезано окошко, обрамленное широкой деревянной рамой. Из него выглядывала грубо раскрашенная девица – неземная любовь прекрасного Ливистра.

На сцену вышел все тот же толстяк в восточном полосатом балахоне и ярко-малиновом тюрбане с пером. За ним семенил смуглый слуга, тот самый, что показывал фокусы. Он обмахивал толстяка опахалом.

– Дочь моя, благородная принцесса Родамна! – воззвал толстяк девице. – Я вынужден оставить тебя одну и на время покинуть наш серебряный дворец Аргирокастрон, дабы встретить в гавани египетский флот, на котором в нашу страну приплыл египетский король!

– Хорошо, отец мой, благородный король Крис! Дни нашей разлуки покажутся мне годами! – довольно равнодушно отозвалась девица.

Папочка-король, сопровождаемый слугой, важно удалился за левую кулису, а из правой вышел прекрасный Ливистр, довольно смазливый парень пажеского вида в обшитом кружевом коротеньком плаще и маленькой круглой итальянской шапочке. За плечом у него болтался небольшой колчан со стрелами, а в руке он сжимал крохотный лук.

В полном изнеможении Ливистр оперся о скалу и принялся вытирать несуществующий пот.

Увидев в башне свою долгожданную неземную любовь, он сначала бросился перед ней на колени, а затем принялся с помощью лука обстреливать красавицу записочками.

Прекрасная, но неприступная Родамна всякий раз инстинктивно вздрагивала, когда обвязанная бумажкой стрела вонзалась рядом с ее ухом в деревянную раму, а потом с величайшим презрением, не читая, рвала послание и выкидывала обратно стрелу.

Сраженный усталостью двухгодичного скитания и твердостью гордой красавицы, несчастный Ливистр изящно опустился на пол сцены у дерева и, приняв грациозную позу, заснул.

Любопытная, как и все женщины, Родамна не удержалась и вышла посмотреть поближе на настырного воздыхателя. Судя по выразительным жестам, зрелище потрясло принцессу до глубины души. Но тут юноша зашевелился, и Родамна опять удалилась в свой серебряный дворец Аргирокастрон.

Освеженный сном Ливистр с новыми силами бросился на штурм неприступной твердыни.

Он привязал к очередной стреле новое послание и опять пустил ее в Родамну. Но теперь надменная принцесса развернула письмо, беззвучно шевеля губами, прочитала и, глядя в зал, громко продекламировала:

– К небу взывала я, клялась облакам, земле и воздуху, что никогда не склонюсь перед силой любви! Теперь же я вижу, что гордыня моя сломлена, что свободная доныне становлюсь я рабой твоих желаний!

Общий женский вздох зала подтвердил мудрость этого откровения.

Ливистр переместился к краю сцены, чтобы его было лучше видно и слышно, и в таком же возвышенном тоне ответил возлюбленной:

– Клянешься небу и облакам… Но ведь ты сама частица этого неба, рожденная облаками и спустившаяся на землю с небес!

Ободренный предыдущим успехом, барон де Риберак попытался комментировать также и пьесу, но Жанна решительно пресекла эти попытки, прикрыв губы барона своей узкой ладонью. Де Риберак замолчал, но от языка слов перешел к языку жестов, накрыв ладошку Жанны своей и нежно ее целуя.

* * *

На сцене страсти бушевали вовсю.

В разгар нежного объяснения влюбленных некстати появился король Крис в компании со смуглым и тощим египетским королем Вердерихом и предложил дочери выйти за гостя замуж во имя благоденствия родной страны.

Прекрасная Родамна наотрез отказалась и сообщила удивленному папаше, что любит Ливистра и только его, и предложила благородным рыцарям сразиться за ее руку и сердце.

Покладистого короля Криса такой вариант тоже устраивал, и он охотно согласился на поединок.

Храбрый Ливистр, конечно же, наголову разгромил хилого египтянина, и тот с позором удалился. А великолепный победитель преклонил колено перед королем Крисом и торжественно попросил руки его дочери.

Добрый король с радостью согласился, пригласил дочь спуститься к ним из серебряного дворца Аргирокастрона и под деревцем торжественно соединил руки образцовых влюбленных.

Занавес закрылся.

Под бурные восторги зрительного зала первая часть спектакля окончилась.

Вылезший из-за занавеса толстяк пообещал, что завтра покажут вторую часть пьесы, еще более интересную, чем первая. Зрителей это очень обрадовало, и они шумными криками выразили свое одобрение.

Ободренный таким успехом толстяк потрусил в ложу к мадам Изабелле и сообщил ей, что труппа во время пира может, разумеется, за отдельную плату, разыграть с помощью марионеток забавные сценки из жизни королевского двора и покойного короля Людовика.

Графиня первым делом узнала цену, поколебалась и, махнув рукой на непредвиденный расход, согласилась.

Глава IV

В тонкостях моды и хорошего вкуса камеристки разбирались получше своих хозяек. Маргарита и так, и этак крутилась перед небольшим осколком зеркала, тщательно располагая нужным образом складки платья. Убирая перед представлением госпожу Изабеллу, она и вполовину так не старалась. Платье, конечно же, было не шелковым и без шлейфа, запрещенного простолюдинам, но издалека не хуже королевского!

Аньес пудрила Жанниной пудрой свое миловидное, обрамленное природными локонами личико. Отпихнув Маргариту от зеркала, она посмотрела на себя и, довольная результатом, стала белить и румянить всех желающих.

Шарлотта торопливо выдергивала щипчиками лишние волоски, добиваясь безупречно тонких бровей, и попутно внимательно осматривала подбритый до нужной высоты лоб.

Поднимая юбками пыль, принеслась Анна-Мари с долгожданным сокровищем: она тайком, в отсутствие госпожи Изабеллы проникла в ее заветную шкатулочку с благовониями и надушила кусок полотна бензоем.

Теперь этот благоухающий кусочек осторожно разрезали на лоскутики и спрятали в склянку, за исключением нескольких, которые девушки поместили каждая по своему разумению: кто замаскировал в прическе, кто засунул в вырез на груди.

– Жаккетта, ты чего в углу, как мышь, затаилась? – Аньес вытащила Жаккетту в центр каморки.

– Да нет у меня ничего такого нарядного! – отмахивалась Жаккетта. – Я лучше посмотрю.

– Как это посмотрю? – возмутилась Маргарита. – Ты теперь не какая-нибудь горничная, ты – камеристка госпожи Жанны, а значит должна быть на высоте. Аньес, тащи свое красное платье и нижнюю рубашку захвати! Жаккетта, садись на табурет!

Девушки столпились вокруг силком усаженной Жаккетты и принялись обсуждать, как получше принарядить ее.

– Лоб низковат! – авторитетно заявила Шарлотта. – Всего четыре пальца, а нужно шесть. А еще лучше восемь, но сейчас подбривать некогда, не успеем… И, извини, конечно, Жаккетта, но посмотри на благородных дам, что нынче собрались. Самые красивые – госпожа Жанна, госпожа Рене, госпожа Бланка, госпожа Анна. Видишь, какие они все худые да бледные? Это очень красиво!

– Отстаньте от девки! – прикрикнула тетушка Франсуаза, появляясь на пороге каморки. (Аньес была ее младшей дочкой.)

Тетушка принесла несколько платьев и стала примерять их к Жаккетте:

– Никаких ей ваших выкрутасов не нужно. Мало ли как благородные дамы выглядят – вы-то, прости Господи, не благородные! Раскудахтались тут: толстая, не толстая. Одно дело – господское тело, а другое – крестьянское. Много ты с такими благородными мослами у очага настоишь или в поле напашешь? Главное, чтобы мужики на твое тело поглядывали, а парней у Жаккетты небось поболе, чем у тебя было, дорогая Шарлотта!

Тетушка Франсуаза выбрала самое широкое платье и вручила его Жаккетте.

– На вот! А этим вертихвосткам не верь, им бы все графинь да баронесс изображать, нахватались в покоях благородного лоска. Ну не смех? Аньес прискакала, красное, говорит, для Жаккетты возьму. Да оно же на тебе по швам треснет!

– И все-таки лучше бы красное, но и это неплохо… – оглядев принаряженную Жаккетту, решила Маргарита. – Ладно, пойдемте глянем, что там на пиру делается.

* * *

Пробраться к залу, где пировало высокое общество, оказалось очень трудно – все подходы к дверям и окнам были забиты слугами. Быстро сориентировавшись в ситуации, Маргарита повела девушек к боковой двери, которую оккупировали свободные от караула охранники замка.

– Ребята, мы тоже хотим посмотреть! – звонко крикнула она.

– Смотри, какие красотки пожаловали, прямо клумба с цветами! – Балагуря и отпуская грубые, но очень точные комплименты, солдаты расступились и пропустили девушек поближе.

Дверная арка была явно недостаточной для такого количества людей. Жаккетту сжали со всех сторон пахнущие кожей и дегтем солдатские тела, а впереди она упиралась носом в обтянутые синим платьем ребра Шарлотты и ничегошеньки не видела.

– Эта славная малышка слишком низка, чтобы из-за наших спин что-то увидеть! – прогудел над ухом Жаккетты Большой Пьер, тот самый, что в одиночку поднимал, вращая ворот, подъемный мост замка.

Не успела Жаккетта и охнуть, как он вскинул ее на свое широкое плечо. Теперь она разглядела весь зал.

Вдоль длинных сторон зала располагались столы для публики попроще – тех, кто во время представления сидел в «партере». А в конце зала на возвышении разместились гости из лож.

Такого наплыва народа лет десять не было, и тарелок не хватало. Поэтому, следуя похвальной старинной традиции, гости, сидя попарно – кавалер с дамой, – вкушали яства с одного блюда.

Молодых это устраивало, пожилых не всегда: тетушку Аделаиду посадили за одну тарелку с господином д’Онэ, а он, как на грех, отличался пристрастием к жгучему перцу. Тетушка же Аделаида перец терпеть не могла и весь вечер с кислым лицом ковыряла с краешка жаркое, всем своим поведением показывая, что мирской удел для нее слишком тяжек.

Барон де Риберак окончательно угнездился около Жанны, и довольная мадам Изабелла уже подсчитывала в уме, когда же лучше всего сыграть свадьбу.

На другом конце зала, напротив «высоких» столов, актеры установили ширму и небольшую сцену и с помощью грубо вырезанных марионеток вовсю посвящали восхищенных зрителей в самые сокровенные тайны королевского двора.

Как раз в этот момент показывали очередную скандальную историю. Кукла в темной мужской одежде, но с короной на голове, говорила кукле в женском платье и остром колпачке, изображающем эннен[6]:

– Дочь моя, благородная принцесса Жанна, сейчас твой законный супруг Людовик Орлеанский придет исполнять свой священный супружеский долг.

– Хорошо, отец мой, – покорно говорила Жанна и, припадая на один бок, шла к сделанной из реек кровати и забиралась на нее.

С другой стороны появлялись четыре солдата с пиками, которые под конвоем вели Людовика Орлеанского.

Нацелив на узника пики, они заставляли принца тоже забираться на кровать к принцессе.

Сверху спускалась занавесочка, изображающая балдахин, и солдаты вставали по углам кровати на караул, а король, под дикий гогот пирующих, подсматривал в щелочку.

Затем король торжественно объявлял:

– Супружеский долг исполнен!

Занавесочка приподнималась. Принц, как затравленный заяц, спрыгивал с кровати и сломя голову убегал. А принцесса оставалась сидеть, закрыв лицо ладонями.

Пирующим эта скабрезная пьеска так понравилась, что они требовали повторить ее еще раз.

В дверях представление тоже комментировали на свой манер:

– Ну и падаль этот король, надо же родную дочь так позорить! И чего это он над ними так измывается? Прямо сарацин какой-то!

– А это который король? Неужто нынешний? Или, может, вообще не наш?

– Ну, ты и скажешь! Наш это король, только не нынешний Карл, он еще совсем молоденький, а папаша евойный, Луи который. Ну, Людовик Одиннадцатый. А принцесса, надо понимать, сестрица сейчашнего короля.

Большой Пьер в молодости повертелся с покойным графом и в Бургундии, и в королевских землях, и знал эту пикантную историю. Поэтому он охотно объяснил суть ситуации:

– Вишь, этот Людовик Орлеанский – первый наследник на королевство после Карла, сынка покойного короля Людовика, если у Карла, опять же, наследник не народится. Карл-то у нас нынче король, а тогда он еще под стол пешком ходил. За то, что трон может к Орлеанскому перейти, король Людовик-то принца и невзлюбил. А Жанна его, младшая дочь, калека калекой. Вот король-то и задумал их поженить, чтобы деток у них не было. А чтоб святейший отец это безобразие не прекратил, король таким манером их сводил: мол, живут честь по чести, все как положено. Но как только Людовик на небеса отправился, Орлеанский и на пушечный выстрел к жене не подходит. Так она, бедняга, соломенной вдовой и живет, пока муж под чужие юбки лазит. Нечего второй раз на эту пакость смотреть, сменяться пора. Пошли, ребята!

Он бережно спустил Жаккетту на пол и, топая на весь коридор, пошел в казарму. Жаккетта тоже не стала задерживаться и отправилась на кухню, потому что после всей этой суеты и беготни у нее от голода отчетливо урчало в животе.

* * *

Ночная пирушка прислуги и актеров по изысканности манер и тонкости обращения с дамами ничуть не уступала господскому пиру. И актеры, и камеристки понимали толк в благородном поведении.

Длиннющий стол посередине кухни ломился от объедков, и еще много всяких вкусностей пряталось до времени в буфете.

Во главе стола восседал толстяк и задавал тон всему веселью. Сидевшая неподалеку Шарлотта зазывно стреляла в его сторону карими глазами.

Мужская часть прислуги – очень, кстати, немногочисленная, – допущенная на этот праздник жизни, чувствовала себя несколько неуютно, видя такое великосветское обхождение и слушая напыщенные разглагольствования толстяка:

– Позвольте нам выразить сердечную признательность за такое теплое отношение к скромным служителям муз. Хотя мы и привыкли присутствовать на королевских и герцогских пирах и получать заслуженные награды из рук самых благородных людей Франции, но и такие сельские застолья греют душу актера своей простотой и искренностью. А посетить здешний солнечный край, знаменитый своими винами и красавицами (он сделал поклон в сторону зардевшихся от удовольствия камеристок), было вдвойне приятно не только нашим кошелькам и желудкам, но и, конечно же, душам! Поэтому я не устану рассыпаться в благодарностях радушным хозяевам сегодняшнего пира…

Через четверть часа на оратора перестали обращать внимание и занялись своими делами, а через полчаса, когда толстяк сделал краткую паузу, чтобы промочить пересохшее от словесных извержений горло, он заметил, что никто, кроме подсевшей поближе Шарлотты, не слушает, и его внимание полностью переключилось на взирающую на него с немым восхищением девушку. Простодушно хлопая ресницами, она задала давно волнующий ее вопрос:

– Господин Лакруа, скажите, а у придворных дам лоб слишком отличается от моего?

На что толстяк нежно взял ее ручку в свои пухлые ладони и, глядя ей в глаза, проникновенно сказал:

– Душечка моя, ни у одной благородной дамы, будь то даже королевы, принцессы крови и герцогини, я не видел такого чудесного, безупречного своей чистотой, высотой и линиями лба!

Огонь торжества в глазах Шарлотты мог посоперничать с пламенем факела!

Актеры были почти в полном составе: отсутствовали лишь Ливистр, Родамна и самые красивые акробатки, которые наверняка предпочли кухонной попойке приятное времяпрепровождение в обществе отдельных благородных особ.

Покровительствуя сегодняшнему собранию, управляющий замком надеялся, что его достойная, частенько прихварывающая супруга по своему обыкновению рано ляжет спать и он сумеет повеселиться в компании с хорошенькой танцовщицей Жоржеттой, чьим согласием он уже успел заручиться.

Но в самый ответственный момент, когда почтенный господин Шевро примостился около кокетливой красотки и, поднатужившись, пытался выдать лихой комплимент, на пороге кухни возникла дородная госпожа Шевро и изъявила желание присоединиться к присутствующим, положив тем конец всем радужным мечтам супруга.

Несчастному управляющему пришлось проводить жену к столу, после чего он уселся рядом с ней и под насмешливым взглядом Жоржетты принялся заливать свое горе вином. Чуть посидев за столом, супруга управляющего увидела, что ее половина быстро превращается в бочонок позапрошлогоднего «Шато Монпезá», сочла, что общество для ее положения все-таки низковато, и увела господина Шевро домой.

Их уход только развеселил сдружившуюся компанию.

По столу, между блюд, кубков и кувшинов, важно расхаживала жареная курица фокусника. Сейчас она была жива-живехонька, только ни перьев, ни пуха на ней не было. Чтобы Нинетта – так называл ее фокусник – не застудила свое прекрасное тело и выглядела не хуже прочих квочек, он обрядил ее в странный лоскутный балахончик, из которого торчала только ее лысая голова и голенастые лапы.

Фокусник сидел рядом с Жаккеттой и, приобняв ее за плечи, распевал веселую, не совсем приличную песенку, отбивая такт кружкой.

– Милая, у тебя такие круглые, удивленные глаза. С моей стороны неучтиво не разрешить тебе задать вопрос. Спрашивай! – закончив песенку, сказал он.

– Как ты оживляешь курицу? – спросила Жаккетта.

– Тебе, прекрасное созданье, на все вопросы мирозданья отвечу я, но не на этот! – продекламировал фокусник и, отхлебнув полкружки, пояснил: – Это страшная тайна! Давай договоримся: при следующей встрече я ее тебе раскрою!

– Хи-и-итрый! – обиженно протянула Жаккетта. – Знаешь, что никакой следующей встречи не будет – вы сюда теперь сто лет не заглянете! Небось, всем так обещаешь. А откуда ты родом?

– Надо же, и в такой глуши встречаются сообразительные девушки! – расхохотался во весь голос фокусник.

Я родился в дороге и в дороге помру.

Я живу под звездою

И с звездою по жизни иду!

Я – Франсуа, чему не рад,

Ведь ждет петля злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея!

Заметь, первые строки сочинил я сам, последнюю – мой тезка, весельчак Франсуа Виньон, который, наверное, давно болтается в петле. Как и предрекал. Конечно, положа руку на сердце, надо сказать, что соединение «живу» и «по жизни» не совсем удачное. Что поделать, хотя мы оба Франсуа, но старик Виньон пишет почему-то лучше. Кстати, у меня появилась гениальная мысль, маленькая аквитанская красавица. Давай прихватим этот славный кувшинчик, пойдем в твою лачужку и будем любить друг друга нежно и страстно. Хочешь?

– Не-е! – решительно отказалась Жаккетта. – Ты мне нравишься, Франсуа, правда нравишься… Но сегодня я так умаялась, что не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Сейчас я просто хочу спать. Одна.

– Малютка! А ты высказала еще более прекрасную мысль, чем моя! – неожиданно обрадовался фокусник. – Только нелегкий долг галантного кавалера и слава неутомимого бойца на сердечном поле подвигли меня сделать тебе такое предложение! Честно говоря, я тоже больше всего хочу просто выспаться. Но в нашем углу сегодня это невозможно, и, кроме того, у этой пьяной братии всякий раз к концу попойки возникает ужасная идея по-настоящему зажарить и съесть мою драгоценную Нинетту. Не найдется ли у тебя скромного пристанища двум бедным странникам на эту ночь? – Он скорчил такую жалобную рожу, что Жаккетта рассмеялась.

– Ладно, – сказала она. – Если тебя устроит куча соломы…

– Благодетельница! – заорал фокусник. – Припадаю к твоим стопам. Цып-цып-цып-цып-цып, Нинетта, сюда!

Он схватил подошедшую курицу и, показывая на Жаккетту пальцем, громко ей прошептал:

– Она святая!

Затем, сгребя в свой мешок остатки еды и прижав к груди почти полную флягу, сказал:

– Веди же нас в это райское место!

Пирушка явно угасала. Кто, упившись, лежал под столом, кто из последних сил продолжал тянуть остатки вина. Большинство парочек уже разлетелось по укромным уголкам, а последние оставшиеся тоже собирались уходить.

Жаккетта привела фокусника в свою каморку.

Он тут же с блаженным видом растянулся на соломе, а ощипанная Нинетта примостилась рядом. Не обращая на него внимания, Жаккетта забралась под свое покрывало. Когда она почти заснула, с соломы раздалось:

– Но завтра, если ты захочешь убедиться в моих достоинствах пылкого и галантного кавалера, коими не брезговали даже очень знатные дамы, я всецело к твоим услугам, дорогая!

– Я подумаю-ю-у… – сквозь сон ответила Жаккетта.

* * *

Аквитанская ночь была хороша.

Ярко светила луна, и под ее волшебным светом большая часть замка была погружена в беспробудный сон.

Но в саду, примыкающем к дамским покоям, для этого времени суток наблюдалось весьма оживленное движение народа.

Барон де Риберак, залегший в кустах в очень изысканном наряде, с неодобрением наблюдал, как какая-то мужская фигура штурмует стену здания.

Пока барон размышлял, не конкурент ли это и не стоит ли остудить его пыл, фигура, цепляясь за каменные финтифлюшки и плети плюща, добралась до второго этажа и исчезла в окне спальни баронессы де Шатонуар.

«Вот теперь и мне пора», – решил барон.

Внезапно из соседних кустов выбралась вторая мужская фигура и направилась к стене.

Де Риберак узнал вечного соперника дю Пиллона.

– Ах, недоносок! – прорычал разъяренный барон и, выскочив из засады, преградил дорогу наглому ловеласу.

– И куда это вы собрались, шевалье? – ласково осведомился он. – Костюмчик помнете, ни к чему это. У вас их и так немного.

– У меня свидание с графиней, и я на него попаду! – сквозь зубы процедил дю Пиллон, готовясь к обыкновенной плебейской драке: никакого оружия при нем не было.

– Да-а? – издевательским тоном спросил де Риберак. – А она об этом знает? Насколько мне помнится, за графиней ухаживаю я. И не без успеха. Так что с дороги!

– Да вы что, барон, с ума рехнулись?

Даже при зыбком свете луны было видно, что лицо дю Пиллона покрылось пятнами.

– Вы же госпоже Изабелле и пары слов за вечер не сказали! С вашей стороны это уже не наглость, а тупость!

– Э-э, господин дю Пиллон, да мы, оказывается, штурмуем с вами разные крепости! – расхохотался барон. – Вы – старшую, я – младшую. Желаю успеха!

Больше не обращая на шевалье никакого внимания, он полез накатанной дорожкой по плющу к окну Жанны. Но несостоявшийся соперник был полегче и первым добрался до своей цели.

* * *

Сердечный друг графини, паж-красавчик Робер, хозяйским шагом, со скучающей миной на безусом лице направлялся в покои мадам Изабеллы.

«Опять эта липучка будет козочку изображать, дура старая», – привычно думал он, берясь за ручку двери и готовясь к тому, что мадам Изабелла, как обычно, бросится к нему навстречу.

Но дверь не поддавалась – она была крепко заперта с той стороны.

Полчаса Робер топтался у входа в спальню, не решаясь громко стучать, чтобы не разбудить нежелательных свидетелей.

После получасовых умственных и физических усилий он понял, что открывать ему сегодня не собираются, и в полном расстройстве чувств побрел обратно.

* * *

Барон преодолел последние метры до желанного окна и, подтянувшись на сильных руках, перекинул тело через подоконник.

Жанна лежала на широкой деревянной кровати, украшенной изящной резьбой, и, несмотря на теплую ночь, была до горла укрыта богато расшитым покрывалом монастырской работы.

Она не спала и внимательно смотрела на влезающего в комнату де Риберака.

Опытный в таких делах мозг барона просигналил своему владельцу, что что-то здесь неладно, но барон решил не отступать и бросился на колени у изголовья кровати.

– Только преклонение перед вашей божественной красотой заставило меня совершить сей дерзкий поступок и явиться в ночной час в вашу спальню! – пылко воскликнул он привычные слова.

– Господь с вами, барон! – насмешливо улыбнулась Жанна. – Если бы все, кто преклоняется перед моей божественной красотой, повинуясь этому благородному порыву, пробрались сюда, то здесь дышать было бы трудно. Так что, смею надеяться, вас привело желание не только преклоняться?

Сбитый с толку де Риберак замер, не зная, как оценить такое заявление: как поощрение его действий или наоборот.

Жанна откинула покрывало, и барон с удивлением увидел, что она лежит полностью одетая – в домашнее, но достаточно официальное платье, безо всякого намека на фривольность.

Поднявшись с кровати, Жанна аккуратно обошла коленопреклоненного кавалера и подошла к окну. Посмотрев на луну, она села в стоящее рядом с окном кресло, расправила подол платья и приказала:

– Рассказывайте, зачем вас сюда занесло.

Пытающийся правильно сориентироваться в ситуации де Риберак очень медленно поднялся с колен и опустился в кресло напротив.

– Я прошу вашей руки, графиня! – торжественно-печальным голосом возвестил он.

– Очень хорошо… – Судя по тону, это сообщение Жанну ничуть не удивило, не огорчило и не обрадовало. – И как вы представляете нашу совместную жизнь? Вы понимаете, о чем я говорю?

– Я прекрасно понимаю, графиня. У меня замечательный замок и неплохие земли, дающие хороший доход. С вашим приданым получится солидный фьеф. В Аквитании вам не будет равных и вы сможете держать не очень большой, но изысканный двор, – в тон Жанне официально ответил барон.

Жанна ласково улыбнулась де Рибераку и спросила:

– Значит, как я поняла, дальше Гиени ваши мысли не распространяются, и вы не считаете, что кое-что в нашем краю можно было бы изменить? Ведь графства как такового уже больше нет и большая часть земель, которые я могла унаследовать, после войны отошла короне. Но дело не безнадежно…

– Зачем? Я люблю наш край виноградников и песчаных дюн и ненавижу все эти придворные штучки-дрючки. Что корона захватила, то она не отдаст. А наши соединенные земли значительно перекроют бывшие размеры графства. Но вы меня, право, поразили, госпожа Жанна! Редко встретишь женщину такой красоты и такого ума! – Успокоенный барон решил от скучных деловых переговоров (кстати, довольно странных для юной девушки!) перейти к более волнующим темам.

«Скорее всего, Жанна просто из тех девиц, которым прежде всего нужны уверения в законности галантных намерений со стороны кавалера. Боится продешевить, вот и предприняла такой экстравагантный демарш, маленькая дурочка!» – насмешливо подумал он.

Но Жанна выпрямилась в кресле и, холодно глядя в лицо де Рибераку, отчеканила:

– Земли ваши не так обширны и дела вашего баронства не так блестящи, как вы это представляете! А при отсутствии честолюбивых устремлений вы на всю жизнь останетесь всего-навсего захолустным дворянином даже с моим неплохим приданым! Меня это не устраивает, и я отказываю вам! Покиньте мои покои!

– Жанна! – воскликнул ошарашенный барон. – Вы рассуждаете не как юная благородная девица, а как старый ломбардский купец! Брак – это соединение двух сердец, а не двух кошельков! Подарите мне эту ночь, и утром, клянусь, вы измените свое решение!

– Или через месяца три-четыре, когда новенький барончик де Риберак будет весело прыгать в моем чреве! – ехидно подхватила Жанна. – Большое спасибо!

– Пресвятая владычица Эмберская! Подобные слова больше пристали прачке, чем графине! – рявкнул взбешенный отпором де Риберак.

– Я не знаю, как отвечают прачки на подобные предложения… – абсолютно спокойно отпарировала Жанна. – Но, судя по всему, вы частенько слышали из их уст отказы, поэтому я охотно вам верю. Спокойной ночи, барон! Долг учтивого кавалера – повиноваться желаниям дамы, а мое желание вам известно.

Благородный барон был учтивым кавалером лишь до определенного предела. Он небрежно развалился в кресле и надменно спросил:

– Прошу прощения, прекрасная дама, но я немного запамятовал, о каком желании идет речь?

– Господин де Риберак! Не будьте смешным и не заставляйте меня прибегать к крайним мерам. Если сегодня я не высплюсь, то завтра меня будет шатать от усталости. И я, конечно же совершенно случайно, могу задеть ваш шлем, выставленный перед турниром[7].

Угроза была очень серьезной: такой поступок Жанны был бы равен публичному заявлению, что де Риберак вел себя недостойным для рыцаря образом, и по строгим правилам турнирного искусства ни один уважающий себя рыцарь не скрестил бы с бароном копья. А если бы барон все же рискнул показаться на ристалище, то его бы прилюдно опозорили.

Поэтому барон процедил сквозь зубы:

– Прощайте, прекрасная дама! – и направился к окну.

Когда уже все его тело переместилось наружу, на стену, и только голова торчала над подоконником, де Риберак напоследок сообщил Жанне:

– Хотя всю вашу женскую породу я изучил вдоль и поперек, но в жизни такой расчетливой и холодной особы не встречал. С подобными замашками вы далеко пойдете, божественное создание! Или, может, дьявольское?

Невозмутимая Жанна подошла к подоконнику со словами:

– Я так и сделаю, барон! – и, нежно поцеловав его в лоб, очень обидно рассмеялась.

– Ну и ведьма! – только и нашелся де Риберак.

Глава V

Когда Жаккетта думала, что предыдущий день был тяжелым, она глубоко заблуждалась.

Чуть свет всех камеристок созвали в кладовую нарядов. Заспанные, зевающие во все горло девушки медленно собрались, недоумевая, что они тут забыли в такую рань?

Появилась свежая, как после прогулки, Жанна и велела:

– Маргарита! Неси одеться и причеши! Остальные доставайте все мои платья, отрезы шелков! Да быстрей шевелитесь, куры заспанные!

Под ее ледяным взглядом проснулись даже самые невыспавшиеся и кинулись открывать сундуки.

Голосом полководца на поле брани Жанна командовала:

– Оставьте синее, лазоревое тоже, зеленое не пойдет, белое обязательно… Куда, дура, понесла?! Оставь, говорю! Розовое положи рядом с белым!

Когда платья были отобраны, пришел черед и шелкам.

Подбирая по цвету подходящие к нарядам, Жанна рассуждала вслух:

– У меня на завтра четыре платья. По два рукава – это восемь штук. Так. Более-менее приличных рыцарей на турнире будет около тридцати, значит, двадцать пять минимум.

– Никак у госпожи Жанны помутнение рассудка! – шепнула злая от недосыпа Маргарита нервно хлопающей глазами Аньес. – С чего это она так уверена, что господа ринутся за ее рукавами, словно за пасхальными булочками?

Тем временем Жанна закончила расчеты и приказала:

– К синему и лазоревому – по три пары рукавов, к белому и розовому – по четыре. Отправляйтесь наверх и пока работу не закончите, чтобы ни одна и носа не смела высунуть! И никому не открывайте, кто бы ни стучал!

– А госпоже Изабелле? – пискнула испуганная Аньес.

– Матушке – в первую очередь! – отрезала Жанна. – Молчите, словно вас и нет!

– Да мы же с голоду помрем! – заявила хмурая Маргарита.

– Не помрете! Обед тетушка Франсуаза вам принесет. А я приду с ней и проверю, заслужили вы его или нет. Да смотрите мне! Чтобы швы были аккуратными, а к платьям приметывайте на самый тонкий шелк, чтобы сразу отрывалось, не как у дурочки Бланки!

Камеристки, взяв в охапку платья и ткани, понуро побрели наверх.

Весь день насмарку – и это когда в замке актеры! Ну не подло?!!

– А что это за дурочка Бланка? – тихонько спросила Жаккетта у Аньес.

– Да в прошлом году был большой турнир в Бордо. А эта Бланка поздно узнала, и ей не успели рукава специальные сделать, над какими мы сейчас до утра пластаться будем. А платье, мне потом ихняя кухарка говорила, ей из бабушкиного перешили. Шелк-то поизветшал за столько лет. Стала она избраннику рукав отрывать, да с рукавом весь перед и оторви! Вот смеху-то было!

Но сейчас девушкам было не до смеха.

Маргарита с ожесточением кромсала шелка и парчу, кроя заготовки. Жаккетта крупными стежками сметывала, а Аньес, Шарлотта и Бриджитта в три иглы стачивали рукава. Но все равно дело двигалось очень медленно.

– Когда настроения нет, так хоть не берись… – Шарлотта со вздохом стала вставлять новую нитку в иглу. – Сегодня даже пальцы как чужие! Так мы и за три дня не управимся. Везет же Анне-Мари: сегодня она госпожу Изабеллу утром оденет и до вечера свободна…

Маргарита вырезала последний рукав и с яростью шваркнула ножницы о каменный пол.

– Мы – как каторжники на галерах! Тех хоть за преступления взяли, а нас за что? Я есть хочу, провалиться им всем со своим турниром! Вон уже к завтраку трубили…[8]

– Вот погоди, скоро хозяйка заявится и скажет, что наша работа никуда не годится. Она явно что-то задумала, видели, как из глаз молнии бьют? – «утешила» ее Шарлотта, с пятой попытки попав ниткой в ушко.

– А может, и госпожа Изабелла нагрянет… Вот скандалу-то будет! Госпожа Жанна не зря нас раньше не дергала: так бы и дала ей госпожа графиня лучший шелк по ветру пускать. А теперь госпожа Изабелла занята… И такое обилие рукавов у дочки будет на турнире для нее бо-о-ольшим сюрпризом, вот увидите! Она эти шелка хотела на выходное платье пустить, а мы крайними будем!

Уныние облаком нависло над комнатой. Казалось, девушки шьют не воздушные одеяния, а грубые паруса. Почему-то ломались иголки, рвались нитки, и работа двигалась вперед черепашьими шажками. Низко склонив головы над ненавистной работой, камеристки молчали.

* * *

– Пресвятая Анна! Глазам не верю – целая куча скромных овечек шьет и молчит! Чур меня, чур! Это колдовство! – раздался знакомый веселый голос.

Как по команде подняв головы, девушки увидели удобно расположившегося на подоконнике фокусника с объемной корзинкой в руках. От неожиданности они побросали шитье и с визгом кинулись врассыпную.

Но бежать было некуда: Жанна лично заперла дверь, и камеристки сгрудились в самом дальнем от окна углу комнаты. Все, кроме Жаккетты, сразу узнавшей своего постояльца Франсуа.

– Чего вы? – крикнула она подругам, спокойно продолжая шить. – Это ведь фокусник, ему раз плюнуть.

– Моя маленькая швея, меня восхищает твоя слепая вера в мои безграничные возможности, но увы… Это не чудо, а работа моих же бедных, усталых конечностей! – отозвался с окна Франсуа и спрыгнул на пол. – Я надеялся на более теплый прием. Ведь, кроме того, что я доставил вам счастье лицезреть меня, я также доставил подкрепление для ваших голодных животиков…

Услышав последние слова, девушки с точно таким же визгом кинулись обратно.

Франсуа с блаженным видом принимал их восторги и подставлял щеки для поцелуев.

Через минуту все рукава были скинуты со стола и на их месте развернулся веселый пир. Горести вмиг забылись, и жизнь опять стала прекрасной!

Фокусник королем сидел в торце стола и, подкрепляя свои слова винцом прямо из фляжки, рассказывал:

– Этим утром я проснулся, томимый двумя нуждами. Первую я скромно опускаю, нечего про малую нужду распространяться, тем более что я давно ее справил. А вот вторая нужда была куда величественней: восславить доброту приютившей меня Жаккетты! Но принцессы не было в замке, и кровать ее давно успела остыть…

– Держать ночью надо было крепче! – ввернула пришедшая в прежнее жизнерадостное состояние Маргарита.

– Милая дама, вы меня обижаете! Я честно предложил Жаккетте галантный турнир, но она отказалась, слава Богу, чему я был очень рад, так как сил поднять копье у меня не было… Увы! Но сегодня я грозный боец и предлагаю всем желающим дамам поединок во имя Любви! Это к слову, а наша баллада продолжается. Томимый голодом я спустился в кухонный рай, где добрая женщина по имени Франсуаза поведала мне грустную историю о том, как злой дракон похитил и заточил в неприступную башню пять наипрекраснейших дев. Мое горячее сердце не могло не возмутиться такой несправедливостью, и, подкрепившись восхитительным местным блюдом – бобами с «гасконским маслом», – я преисполнился решимости проникнуть в цитадель и спасти плененных дев от тоски и голодной смерти. К вашим услугам, прекрасные дамы, я – ваш преданный рыцарь и трубадур:

Боярышник листвой в саду поник,

Где донна с другом ловят каждый миг.

Вот-вот рожка раздастся первый клик!

Увы, рассвет, ты слишком поспешил…[9]

Я хотел бы усладить ваш слух подобными балладами и канцонами[10], но, увы, цитра в корзину не влезла. Позвольте же стать вашим менестрелем и развлечь вас прелестной и поучительной историей о Флуаре и Бланшфлер! Берите-ка в свои крохотные проворные пальчики иголки и разрешите покорному слуге занять вон ту симпатичную подстилку.

– А что сегодня в театре будет? – спросила Аньес, опять загружая стол шитьем.

– О! Сегодня мы продолжим пьесу о Ливистре и Родамне, и там я буду играть далеко не последнюю роль. Советую посмотреть – король бы не отказался!

Франсуа растянулся на коврике в углу, где громоздились кучи лоскутов, подложив под голову мешок с тряпьем.

– Ну да! – отозвалась Маргарита. – Король, может, и не отказался, а мы от силы семь рукавов сделали. Еще больше двадцати осталось. Не успеем.

– С такой прекрасной историей, как моя? – возмутился фокусник. – Вы и опомниться не успеете, как нашьете платьев на всю округу! Это вам не какое-нибудь простонародное фаблио[11], а настоящий благородный рыцарский роман!

– Ух ты! – воскликнула Бриджитта. – Я страсть как люблю такие романы слушать. Сразу представляешь себя королевой или там прекрасной дамой, и рядом красавчик рыцарь в разноцветных перьях, совсем как у мессира де Риберака на прошлом турнире!

Она приложила к себе белое платье, к которому пришивала рукав, и, подражая походке мадам Изабеллы, павой прошлась по комнате.

– А по мне лучше простые истории… – пробурчала себе под нос Жаккетта. – Веселей слушать, а в этих романах одни вздохи да слезы рекой!

Но ее никто не услышал.

– В давние-давние времена жила-была в Риме благородная супружеская пара, – начал свой рассказ Франсуа. – Все у них было: и любовь, и достаток, но не имели они детей. И печальные муж с женой уже готовились встретить одинокую старость…

– Бедненькие-е… – шмыгнув носом, прошептала Аньес. – И то правда, счастье не счастье без детишек.

– Но однажды супругам было чудесное видение: во сне к обоим спустилась с золотого престола Пресвятая Дева, протянула им прекрасную белую розу и сказала: «Если вы совершите паломничество к святому Жаку в Компостеллу, то он даст вам дитя!» А когда они проснулись, то увидели, что на розовом кусте, стоящем на окне спальни, распустилась белая роза! Возблагодарив Господа и Деву за это чудо, супруги с небольшой свитой присоединились к паломникам, идущим в Компостеллу.

Вот теперь иголки действительно мелькали в руках. Затаив дыхание, девушки слушали звучный голос Франсуа.

– Но только паломники прошли перевалы, на них напал свирепый король сарацин Филипп и всех их захватил в плен. Муж не вынес тягот плена и скончался, а его благородную супругу взяла простой служанкой сарацинская королева Лариса. Королева почувствовала в своей горничной знатную даму и приблизила ее к себе. В одно время они родили: королева – мальчика, а римлянка – девочку. Но королева родами умерла, и римской синьоре пришлось выкармливать сразу двух младенцев. Помня о своем видении, о Деве и Белой Розе, она назвала дочку Бланшфлёр, а новорожденного принца назвали Флуаром. С рождения они росли вместе и, повзрослев, пылко друг друга полюбили. Но свирепый и коварный король сарацин взбесился от ярости, когда узнал о дружбе своего сына с дочерью пленницы-служанки. И решил навсегда разъединить влюбленных!

– Подлюка! – смахнула слезу Бриджитта, у которой в жизни была подобная драма, если заменить прекрасного принца краснощеким увальнем, а свирепого сарацина пузатым мясником.

– Король призвал к себе Флуара и повелел ему направиться в соседнее королевство, населенное такими же неверными, и при тамошнем дворе учиться благородному искусству править государством. Не смея отказаться, Флуар в великой печали пошел к любимой с грустной вестью. Обливаясь горькими слезами, они сидели в саду у фонтана и прощались. Бланшфлёр дала возлюбленному волшебное кольцо, которое становилось тусклым, когда ей грозила беда, и они поклялись друг другу Пречистой Девой, что будут верны своей любви до гроба.

Уже не одна Бриджитта украдкой смахивала слезы. Крепилась только Маргарита, но и она покусывала губы.

– Не успел принц со свитой выехать за ворота города, как кольцо стало тусклым, как старая миска. Вихрем вернулся Флуар во дворец и в ужасе увидел, как его любимая стоит на костре и палач готовится поджечь поленья. Разметав стражу, принц освободил уже бесчувственную девушку и понес ее к королю, требуя справедливости. Хитрый король сказал, что одна из служанок обвинила Бланшфлёр в колдовстве. Но добрые люди притащили эту мерзкую старуху к трону, и все увидели, что настоящая ведьма она сама! Королю Филиппу ничего не оставалось делать, как снять с девушки обвинение и затаить свою злобу под добрым обхождением. Успокоенный принц уехал, не подозревая об отцовском коварстве.

– Король сарацин дождался, пока не прибыл гонец с известием о том, что принц благополучно добрался до соседнего королевства, а потом тайно продал Бланшфлёр левантийским купцам. И когда Флуар, предупрежденный кольцом, добрался до дома, его любимая была уже далеко. Безутешный юноша пустился в долгое странствие, чтобы отыскать свою даму сердца. Много земель, населенных самыми разными людьми, прошел он, пока наконец не достиг великого города Вавилона. Там, на базаре, он услышал рассказы о прекрасной, как белая роза, девушке-пленнице, которая отвергла любовь грозного эмира и теперь заточена в высокую башню. Каждое утро эмир посылает красавице корзину цветов, стремясь смягчить неуступчивое сердце. Флуар бегом направился к башне эмира и там, подкупив за сто золотых флоринов стражников, забрался в корзину. Счастью Бланшфлёр не было предела, когда она увидела своего любимого среди колючих роз. Забыв обо всем на свете, они бросились друг к другу в объятия и предались самой упоительной, самой сладостной любви, которую только можно представить!

Франсуа сам увлекся своим рассказом и уже не лежал на подстилке, а вихрем носился по комнате, махая руками и корча гримасы, чтобы лучше изобразить описываемые события.

– Но в разгар страсти в комнату ворвались стражники с эмиром во главе. Эти продажные твари, иуды, не имеющие понятия о чести и истинной вере, отправив Флуара в башню, тут же ринулись к своему хозяину, надеясь и от него получить сто монет. Разъяренный эмир приказал сжечь влюбленных на костре в присутствии всего города. Их облачили в грубые дерюги и сковали одной цепью. Посадили на грязную повозку и под нещадно палящим солнцем повезли на базарную площадь, где уже горел костер высотою с ваш донжон!

Слезы по нежным щечкам текли рекой. Девушки, заслушавшись, незаметно завершили работу и теперь полностью упивались рассказом, искренне переживая все приключения героев.

– Эмир повелел явиться на казнь всем придворным, всем зажиточным людям той страны, всем иностранным послам и купцам. Янычары собрались бросить пленников прямо в огонь, как вдруг из толпы вельмож выступил посол из страны короля Филиппа. Он узнал давно пропавшего принца! Посол загородил янычарам путь и спросил эмира, по какому праву он хочет сжечь наследника престола его, посла, государства и невесту наследника.

В коридоре раздались негромкие шаги, и чуткое ухо актера уловило их. Прервавшись на полуслове, он громким шепотом объявил:

– Кажется, идет огнедышащий дракон! Милые дамы, разрешите откланяться!

Франсуа схватил корзинку с пустыми фляжками и мисками и исчез за окном. И когда уже даже вихров его не было видно над подоконником, девушки услышали последние слова:

– Влюбленные поженились и жили долго и счастливо. А Флуар стал ко-ро-лем!

Когда Жанна вошла к своим узницам, даже в ее непробиваемом алмазном сердце шевельнулась какая-то жилка укора: девушки сидели с грустными, залитыми слезами лицами над грудой сшитых рукавов, а в углу красовалось четыре полностью готовых платья.

– Ну, чего разнюнились? – холодно бросила она, стараясь скрыть чувство неловкости. – Идите-ка на кухню, перекусите, а вечером скажите Большому Пьеру, что я разрешила, и он проведет вас на балкончик.

Вот так, благодаря вовремя пущенной слезе, камеристки получили возможность не хуже самых благородных особ насладиться спектаклем.

* * *

Поскольку девушки не были вчера на представлении, свободный от караула Большой Пьер охотно остался с ними и объяснил им сюжет и характеры действующих лиц:

– Вот эта вертлявая – главная и есть. Ейный папаша, ну вон тот толстяк, что сейчас на подмостках торчит, полностью у дочурки под каблуком. Кинулся ей женихов искать, но, видать, бестолковый совсем: нашел какого-то хмыря тощего, да басурмана к тому же! Дочка-то давно поняла, что на старика надежда слабая, засела на самой верхотуре и давай молодцов выглядывать. Вон тот размалеванный, в кудрях, мимо проходил. Отдохнуть остановился – она шасть к нему и охмурила враз. А тут папаша с хмырем подоспели. Эта стерва женихов лбами и столкнула: «Желаю, говорит, посмотреть, кто из вас меня поболее достоин!» Они друг дружку мутузили-мутузили, но размалеванный дохляка-хмыря все-таки замочил. Тут папаша малость ожил и молодца с дочкой повязал, обвенчал то есть.

Получив такую исчерпывающую информацию, девушки уже не путались в героях и наравне со всеми с интересом следили за дальнейшим развитием событий.

Как и было обещано ранее, сюжет опять завернулся в тугую петлю.

Тощий хмырь – египетский король Вердерих – не забыл ни чар красавицы, ни обиды поражения и коварно похитил прекрасную Родамну из супружеских объятий.

Как точно заметил Большой Пьер, Родамна, несмотря на красоту, была сама хозяйка своей судьбы. Менять прекрасного Ливистра на полудохлого египетского владыку она совсем не желала, невзирая на все его сказочное богатство и безграничную власть. Ничуть не запугали ее и угрозы, визгливо выкрикиваемые Вердерихом. Улучив удобную минутку, она поменялась со служанкой плащами и спокойно покинула место заточения.

В это время возле серебряного же дворца Аргирокастрона шел военный совет. Ливистр решил отправиться в дальний путь в сопровождении вовремя появившегося друга Кливтоса.

Покинув дворец Вердериха, практичная Родамна не кинулась наобум в родные земли, а решила немного поправить свое финансовое положение и в относительном комфорте дождаться любимого супруга. Поэтому из гордой принцессы она безболезненно превратилась в бойкую хозяйку придорожной гостиницы на оживленном перекрестке. Расчет Родамны был верным: каким бы путем супруг ни направился на ее поиски, миновать перекресток он не мог.

Тем временем доблестные освободители находились уже в непосредственной близости от гостиницы, но упорно не глядящий под ноги Ливистр запнулся об единственный булыжник на сцене, да так и остался лежать около него, томно стеная прямо в зал.

Кливтос кинулся за помощью к гостинице, но, увидев там смазливую хозяюшку, решил чуть подзадержаться и познакомить ее с интересными эпизодами своей биографии. Родамна вполуха слушала, больше озабоченная, если верить ее лицу, расчетами, сколько же содрать за ночлег с подвернувшегося постояльца, но при упоминании имени Ливистра дикой кошкой кинулась на ошарашенного Кливтоса.

– Где он? Где он? Как ты мог бросить его одного, о чужеземец?! – закричала Родамна, вцепившись в испуганного такой реакцией Кливтоса, и, внезапно вспомнив, что она еще и принцесса, лишилась чувств.

В конце концов, благодаря титаническим усилиям друга Ливистра, супруги смогли соединиться вновь и обрести столь долгожданное счастье.

Такой хороший финал зрители встретили бурными воплями одобрения, и большая часть зрителей уже обдумывала, как на протяжении долгих лет они будут много-много раз рассказывать эту прекрасную историю по вечерам у очага, каждый раз добавляя: «…И клянусь Святым Причастием, я видел это сам, в театре, в тот год, когда госпожа Жанна вернулась из монастыря!»

* * *

– Глядите, глядите! Этот Кливтос-то – Франсуа! – Маргарита все-таки разглядела под толстым слоем грима истинное лицо Кливтоса.

Девушки загомонили. Теперь пьеса показалась еще интересней, если это только возможно: ведь такую важную роль в ней сыграл человек, который еще утром спас их от голода и скуки.

Чудеса, да и только!

– Пойдемте, красавицы, пойдемте! Вам завтра еще раньше вставать, чем сегодня! – Большой Пьер каким-то загадочным образом знал все, что происходит в замке, но предпочитал особо не распространяться…

Вслед за ним камеристки заторопились с балкона. Всем им резко захотелось спать.

Причиной тому была даже не физическая усталость, а соприкосновение за один день аж с двумя произведениями искусства.

Глава VI

Наконец наступил долгожданный день турнира. После скоротечной утренней мессы благородное общество устремилось на ристалищное поле, безупречно сделанное по любым строгим турнирным правилам.

На огороженном, вытянутом прямоугольнике было где развернуться и паре рыцарей, и всем участникам сразу (в стычке отряд на отряд). Двойная изгородь надежно защищала участников от азартных зрителей, а трибуны для знати и скамьи для простого люда позволяли в полной мере насладиться захватывающим зрелищем (да и себя показать во всей красе).

Для рыцарей-участников около коротких концов поля были поставлены шатры, а сразу за почетными трибунами такие же шатры были раскинуты для полуденного отдыха дам.

В рыцарских шатрах оруженосцы последний раз проверяли доспехи и оружие своих господ, наводя окончательный лоск на и без того сверкающую амуницию. А в роскошном шатре графинь де Монпезá (над которым гордо реял фамильный белый единорог) уже с раннего утра сидели камеристки Жанны и, в тайне от остальных, держали наготове платья, нитки и иголки – оружие, которым их хозяйка намеревалась сразить собравшихся.

Все трибуны, скамьи и пространство перед внешней оградой быстро заполнились народом. Дамы уже успели осмотреть друг друга, но лишь так, на скорую руку, потому что на поле выехали разодетые герольды.

Герольды, по обычаю, объявили условия турнира и рыцарей-участников. Главным рыцарем-зачинщиком был, конечно же, не кто иной, как барон де Риберак: он считался не только отъявленным сердцеедом, но и лихим рубакой. Поэтому он первым появился на ристалище и направился к трибунам собирать сладкую дань из рукавов и сердец.

Зрители приветствовали его восторженными криками, отдав должное как былым турнирным подвигам барона, так и его роскошным доспехам и наряду. Облаченный поверх фигурных отполированных лат в яркую красно-желтую тунику, всю в фестонах и зубчатых вырезах, и увенчанный над шлемом султаном великолепных страусовых перьев, также выкрашенных в алый цвет, барон казался объятым пламенем.

Трепещущие дамы отвязывали, отпарывали, с мясом вырывали свои рукава и вешали их на копье рыцаря. Их красноречивые взгляды говорили, что в придачу к этим кусочкам парчи, шелка или бархата они отдают красавцу воину и свои нежные сердца.

Объехав половину трибун, барон собрал неплохую жатву, и его турнирное копье стало напоминать палку-вешалку какого-нибудь торговца вразнос женскими фитюльками.

Наконец, неаполитанский боевой жеребец (разукрашенный не хуже хозяина) неторопливым шагом доставил барона к центральной трибуне, которую занимали хозяйки праздника.

На фоне кричащего разноцветья трибун Жанна резко выделялась из общей пестрой массы. Она была одета в ослепительно-белое платье с тонкой золотой вышивкой, затянутое тяжелым золотым поясом, а ее роскошные локоны, слабо перевитые жемчужными нитями, падали на грудь и были единственным, но неотразимым украшением.

– Фи… Будто в траур вырядилась, крыса белобрысая! – откомментировала этот наряд с соседней трибуны Бланш де Монфуа. – Тоже мне, белая королева[12]! – Но в ее словах зависти было больше, чем правды.

Мужской же половине Жанна казалась ангелом, спустившимся с небес. Между тем барон де Риберак поравнялся с трибуной, почтительно приветствовал мадам Изабеллу и, держа копье вертикально вверх, подчеркнуто пренебрежительно проехал мимо Жанны.

В наступившей тишине отчетливо ступали конские копыта.

Подъехав к соседней трибуне, де Риберак медленно склонил копье перед растерявшейся от такого неслыханного счастья Бланш.

Даже если бы в центре поля шлепнулось невесть откуда взявшееся раскаленное ядро, даже это не произвело бы такого переворота. Еще бы! Почти готовый жених первой невесты округи демонстративно ее объезжает! Пахнет пикантным скандалом!

Бланш лихорадочно отдирала заветный рукав, изо всех сил улыбаясь барону. Наконец, присоединив и свой трофей к разноцветному вороху, она горделиво выпрямилась, послала де Рибераку воздушный поцелуй и обернулась в сторону поверженной и всенародно втоптанной в грязь задаваке в белых тряпках, демонстративно поправляя левой рукой (с которой так не хотел отрываться верхний рукав) затейливую прическу.

Но втоптанная в грязь задавака, казалось, и не заметила, что барон проехал мимо нее, и улыбалась направо и налево какой-то очень довольной улыбкой, от которой Бланш даже затошнило.

– Ну и нахалка! – прошипела Бланш сидящим рядом подругам. – Воспитанная дама хоть в обморок бы упала, а то и вовсе прямо с турнира в монастырь ушла, а этой бесстыднице и горя мало! Ну да пусть теперь посмотрит, как МОЙ де Риберак победит всех рыцарей и поднесет мне корону королевы турнира!

Она опять села и, расправляя юбки, продолжила:

– Я, правда, всегда знала, что он эту кривляку бросит, когда поближе узнает. Ведь у нее ни рожи ни кожи, только спесь одна! А мужчинам нравится природное благородство манер и изысканное изящество, недаром моя бабка – плод любви нашего государя Карла V и моей прабабки, уж король-то дурнушку не выберет, хоть она там какая угодно графиня будет! – просвещала Бланш полностью с ней согласных подруг. – Да и Жанна только хорохорится на людях, наверняка на душе кошки скребут. Вон ее прилипала Рене как скисла! Та-то попроще.

Кроткая Рене и в самом деле испугалась такого баронского демарша и, чуть не плача, шептала Жанне:

– Господи, да что же он, чуть не в лицо тебе плюнул! Позор-то какой!

– Да успокойся ты, курочка боязливая! – решительно оборвала ее причитания Жанна и весьма довольным тоном добавила: – Все идет расчудесно! Бедняга де Риберак точно такой дурак, как я и думала. Видишь, как наши клуши зашевелились? Бланш на подушке, как на сковородке, вертится! Скоро юбки на заду от волнения протрет. Вон какие гордые взгляды бросает – Агнесса Сорель[13], да и только!

Весть о небывалом инциденте сладким яблоком упала в души участников турнира. Каждый рыцарь сообразил, что хваленый сердцеед получил отпор, и лелеял теперь надежду на благосклонность Жанны, выраженную в виде заветного кусочка шелка. Только правила выезда на ристалищное поле удерживали рыцарей от того, чтобы не кинуться всей толпой наперегонки к ложе графинь де Монпезá.

Выехавшие вслед за де Рибераком шевалье дю N и шевалье де L чуть не галопом ринулись к центральной трибуне. Жанна величественным движением оторвала и вручила каждому рыцарю по рукаву, снабдив рукава напутствием:

– Я вручаю, мой благородный рыцарь, с этим знаком расположения к вам и свое сердце! Сражайтесь доблестно, во славу и защиту моей чести!

Рыцари отъехали с твердым намерением открутить де Рибераку шлем вместе с головой.

К великому изумлению соседней трибуны, других рукавов под оторванными (как у большинства красивых дам) у Жанны не оказалось. А на поле выехало еще несколько рыцарей.

– Тю-тю рукава-то! Нечего больше на копья вешать! – злорадствовали юные дамы, готовясь одарить избранников.

Но Жанна внезапно исчезла и через минуту сидела в кресле уже в новом платье.

По накалу страстей подобного турнира никто припомнить не мог. Большая часть зрителей, не отрываясь, смотрела, как рыцари потоком текут к ложе графинь и Жанна безжалостно отдирает рукава с платья, исчезает и опять появляется уже в новом.

Все без исключения рыцари, питавшие хоть крохотную надежду на успех, получили по драгоценному для них куску ткани. Де Риберак, как загнанный волк в кольце флажков, оказался окруженным со всех сторон рукавами Жанны, реющими на копьях соперников.

Наконец, последний участник турнира отъехал от центральной трибуны.

Камеристки в шатре, обессиленно свесив руки, сидели в блаженной тишине. Им не верилось, что вся суматоха позади и не надо торопиться, как загнанным ланям, снимать с Жанны одно платье, быстро натягивать другое, прихватывать к сброшенному новые рукава, опять раздевать, одевать, пришивать…

– У меня всю ночь перед глазами иголка с ниткой плясать будут! – пожаловалась Аньес. – Я и сейчас-то глаза закрою, и все по новой вижу. Надо же! С госпожой Жанной не соскучишься, не то что с госпожой Изабеллой!

По сути, турнир еще и не начинался, а у зрителей сложилось впечатление, что самая главная схватка уже состоялась. Как бы то ни было, но его все-таки следовало начать, и по отработанному веками ритуалу на поле опять выехали герольды. Не жалея глоток, они объявили, что сегодня состоится первая часть турнира – «joute»[14], – где рыцари будут сражаться один на один. Лучший боец выберет королеву турнира, а завтра участники будут сражаться отряд на отряд и королева турнира вручит приз победителю.

Затем вперед выдвинулся мессир д’Онэ, устойчиво восседая на солидном тяжеловозе. За знание всех тонкостей поединков и большой боевой опыт, последние десять лет его всегда выбирали ристалищным королем – то есть распорядителем турнира.

Почти не напрягая горла, он принялся читать текст присяги:

– Слушайте меня, высокородные сеньоры, бароны, рыцари и оруженосцы, кои прибыли на сей турнир! Да будет вам угодно поднять правую десницу к небесам и всем вместе поклясться, что ни один из вас на упомянутом выше турнире не будет разить противника в желудок или ниже пояса. Сверх того, ежели случится с чьей-то головы шлему слететь, то никто из вас того не тронет, пока сей шлем одет не будет, а ежели станете действовать иначе, то лишитесь оружия своего и боевого коня своего и будете при помощи глашатаев изгнаны со всех турниров, кои еще состояться имеют быть. Итак, поклянитесь в том Святой Верой и вашей честью! – звучные, на старинный манер произносимые слова были слышны во всех уголках поля.

Рыцари подняли правые руки и дружно прокричали:

– Святой Верой клянемся!

Глашатаи вызвали на ратное поле первую пару: рыцаря-зачинщика барона де Риберака и шевалье дю Пиллона, бросившего ему вызов. Турнир начался.

* * *

В этот день де Рибераку пришлось несладко. Что до того, что отшлифованные тысячами турниров правила старались как можно лучше соединить две несовместимые задачи: дать возможность бойцам продемонстрировать все их умение и предотвратить убийство. Ведь если противники настроены друг против друга серьезно, то никакие правила не защитят слабейшего бойца.

А слабейшим все чаще оказывался де Риберак. Да, он превосходил по умению, силе и ловкости почти каждого соперника, но ведь вызовы следовали один за другим, и бойцовская (да и просто мужская) гордость не позволяла их не принять: в центральной ложе опять в белом платье сидела и насмешливо улыбалась Жанна, вызывая даже у юнцов, обычно далеко стороной обходивших щит матерого барона, дикое желание скрестить с ним копья, мечи, кинжалы – что угодно, лишь бы понравиться Прекрасной Даме.

Правда, союзников у де Риберака было побольше, чем у Жанны: все юные и не очень юные дамы страстно поддерживали его, но барону-то от этого легче не становилось…

Вот если бы турнир превратился в сельский праздник с состязанием парней на палках, тогда бы дамы, не стесненные строгим воспитанием, предрассудками и условностями высшего общества, задали бы жару этой мерзкой пиявке. Уж они-то воздали бы ей по заслугам: наставили тумаков и шишек и проредили чересчур густую шевелюру, но увы… Приходилось терпеть, стискивать в руках шарфики и бессильно смотреть, как гибнет под численным перевесом та-а-акой мужчина – воистину отрада женских сердец!

Полуденный отдых ничего не решил, и пальму первенства в этот раз получил шевалье де Лэгль, рыцарь Зеленого Орла. Он выбрал королевой, конечно же, Жанну.

Увенчанная старинной (по преданию, сделанной для турниров Черного Принца[15]) короной, королева турнира пригласила всех после пира на танцы и в сопровождении дам удалилась.

За ней потянулись остальные. Трибуны и лавки пустели, зрители расходились, обмениваясь по пути впечатлениями.

Тетушку Аделаиду судьба, как на грех, опять свела с мессиром д’Онэ.

– Ах, дорогой господин д’Онэ! Современные турниры совсем не сравнить с прежними. Такого блеска уже не будет. И молодые дамы ведут себя просто непристойно, никакого воспитания! – пожаловалась она, чтобы завязать приличный разговор.

– И не говорите, дорогая госпожа Аделаида! Где это видано?! Центральные трибуны заняты девицами, а судей упихнули в боковую. Это же курам на смех! Раньше было строго: судьям центральную, а бабское отродье пусть в боковых сидит, все равно ни черта не понимают! Из-за этого дурацкого места я проглядел, кто первым потерял стремя, когда копья де Риберака и дю Пиллона разом треснули! Проклятье всем юбкам сразу!

Вот вам и светская беседа…

* * *

Отмокая в чане с горячей водой, барон де Риберак обдумывал события последних часов. Монастырская выпускница и богатая невеста оказалась кладезем сюрпризов и непредсказуемых гадостей.

Получить в мужья красивого, умного и достаточно состоятельного рыцаря этой холеной деве мало. Обозвала провинциальным дворянчиком! Ну и гонор… Да любая другая голову бы потеряла от счастья, обрати он благосклонный взор в ее сторону даже без всяких намеков на супружеские узы! Надо же, почти всех участников турнира сумела натравить на него! Как котята кинулись за ее рукавами! Этой заносчивой гусыне надо преподать красивый урок, а для этого нужно, кровь из носу, победить завтра!

Пока барон так размышлял, сидя по шею в мыльной воде, часть прекрасных дам сумела привести в чувство своих ополоумевших от чар Жанны избранников и направить их на путь истинный. Поэтому в отряд де Риберака записалось много хороших бойцов. Увидев это, барон окончательно вернул себе хорошее расположение духа и, отказавшись от публичного ужина и танцев, пошел отсыпаться перед схваткой.

Глава VII

Второй день турнира начался без происшествий. Мессир д’Онэ отвоевал все-таки нижнюю часть центральной трибуны для судей и теперь, довольно потирая руки, приговаривал:

– Уж сегодня-то мы посмотрим на этих голубчиков! Пальчиком незаметно не шевельнут! Ох и люблю я, когда отряд на отряд бьется! Ничего краше в жизни не видел!

Действительно, на такое зрелище стоило посмотреть: кавалькада рыцарей попарно выехала на поле. Там они разделились на два отряда и застыли в противоположных концах, ожидая сигнала.

Замерли зрители, напряженно вглядываясь в стройные ряды и узнавая своих любимцев. Замерли конные оруженосцы, держа наготове запасные копья и готовые тут же примчаться на зов господина. Замерли упакованные в сталь рыцари, готовясь к тому моменту, ради которого и стоит жить на этом свете. Замерли все.

И над этим оцепенением рыкнул бас мессира д’Онэ:

– Руби канаты!

Рассеченные полосатые змеи упали в пыль, и с тяжелым (как отдаленные раскаты грома) грохотом шеренги схлестнулись и разбились друг о друга на мелкие осколки.

Вот теперь барон де Риберак отыгрался за все свои вчерашние поражения. Он вышибал противников из седла копьем, уминал палицей их роскошные латы в бесформенные комки, превращая грозных кентавров в поверженных божьих коровок. Ни у зрителей, ни у судий, ни у самих сражающихся рыцарей не было и тени сомнений, кто сегодня победитель.

В лучах слепящего полуденного солнца нежная, словно сошедшая с иконы дева вручала мужественному коленопреклоненному рыцарю в алом плаще золотой кубок. Эта идиллическая картинка так и просилась быть нарисованной в каком-нибудь рыцарском романе в обрамлении роскошной рамочки из затейливых узоров, диковинных зверей и прекрасных цветов.

Турнир завершился. Унесли покалеченных, помятых, перегревшихся в глухих панцирях. Оруженосцы бегали от шатра к шатру, ведя переговоры о выкупе коней, оружия и доспехов побежденных рыцарей.

Сами же рыцари, кто был в состоянии шевельнуть хоть какой-нибудь конечностью, собрались в громадном шатре с чанами воды и там, смывая боевую грязь и блаженно потягивая вино, обсуждали прошедший бой. Повседневные заботы, жены, дети, домочадцы, любимые женщины и собаки – все осталось там, за тонкими полотняными стенами. А здесь царила атмосфера настоящего мужского братства, где только удаль и честь имели цену.

«Вот так! – думал де Риберак, принимая поздравления с победой. – Я-то доказал, что являюсь рыцарем не на словах, а на деле. А вот вечером я, уважаемая королева турнира, устрою вам небольшой сюрприз. И посмотрим, выдержите ли вы испытание на звание первой дамы Аквитании, которую вы из себя упорно изображаете!»

Турнир закончился, но праздник между тем продолжался.

Простой люд валом валил на свои любимые развлечения: борьбу на палках, поднятие булыжников, лазанье по гладко обтесанному столбу. А главным состязанием была стрельба из лука. На благодатной земле Гиени в дни Столетней войны осело много английских лучников, которые наградили свое многочисленное потомство не только светлыми, а часто и рыжими, волосами, но и пристрастием (да и умением) к этому нелегкому искусству.

Быть может, пышности и благородной учтивости на этих состязаниях было и поменьше, зато веселья от души куда больше!

Пользуясь удачным моментом, чуть в сторонке актеры раскинули свои пестрые подмостки, веселя зрителей сочными, грубоватыми шутками и прибаутками.

Франсуа-фокусник переоделся цыганом и, скаля все тридцать два зуба, передразнивал соревнующихся лучников, борцов и столболазов: с надменным видом долго целился в большую круглую мишень, но попадал почему-то в пышную (щедро подбитую паклей) попу Коломбины, напропалую кокетничающей с Турком. Или бессильно прыгал вокруг шеста, изображающего столб, а потом, воровато озираясь и прикладывая палец к губам, подтаскивал к нему лестницу.

Все его движения сопровождались гоготом толпы. Не смеялись только сами участники состязаний. Фокусник изрядно действовал им на нервы, ловко замечая и безжалостно копируя все их огрехи. Несколько парней сбились в небольшую компанию и в перерыве с помощью глазевшего на представление мальчишки вызвали Франсуа.

Очутившись в окружении могучих, с налитыми плечами, спинами и руками серьезных молодцов, фокусник ни на секунду не утратил ни нахальства, ни самоуверенности, хотя рядом с ними казался тощим и хилым подростком.

Ловким сальто он выскочил из круга и, оказавшись вне досягаемости увесистых кулаков, молча поманил парней за собой. Те чуть растерянно двинулись следом, недоверчиво глядя на выкрутасы акробата и готовые в любой момент кинуться за ним в погоню, если он попытается улизнуть.

Франсуа бесцеремонно распихал толпу у столба, с которого только что свалился очередной неудачник. И, не успели зеваки и рта раскрыть, как он уже обхватил столб руками и ногами и быстро добрался до вершины. Отцепив заветный мешочек с медяками, фокусник помахал им над головой и, заткнув за пояс, съехал вниз.

Затем, опять же кривляясь, но не говоря ни слова, Франсуа добрался до стрелков и там остановился, озираясь в поисках лука. Пожилой лучник, с интересом смотревший на его подвиги, протянул фокуснику свой. Не целясь, Франсуа спустил тетиву, и свистящая стрела вонзилась в мишень – пусть не в яблочко, но все-таки ближе к центру, чем к краю.

Покончив со стрельбой из лука, фокусник кивнул в сторону громадных каменюк, которые тягали дюжие силачи (в основном молотобойцы, мясники и прочие уважаемые люди, постоянно имеющие дело с тяжестями). Он оголил свой тощий торс и, проведя пальцем по выступающим ребрам, как по прутьям корзины, отрицательно покачал головой. Но в искуплении этого неумения Франсуа удивил всю поляну цепочкой акробатических прыжков, кувырков и хождением на руках.

Хмурые лица парней постепенно разглаживались – фокусник и вправду имел право высмеивать неудачливых молодцов. Так уж и быть: учить уму-разуму через спину его не придется.

А Франсуа вытащил выигранный мешочек и, позвенев медяками, впервые за все их знакомство открыл рот.

– Ну, ребята, где тут можно выпить хорошего винца? Угощаю! – сказал он.

И уже лучшими друзьями они направились к ближайшему кабачку.

* * *

К вечернему балу в замке Монпезá готовились особенно тщательно: он был не только послетурнирным, но и прощальным. Завтра гости разъедутся по домам, разнося по своим землям рассказы, сплетни и слухи о прошедшем празднике.

* * *

Мадам Изабелла понимала, что выпустила ситуацию из-под бдительного контроля, но что поделать – негаданный роман с шевалье дю Пиллоном основательно выбил ее из колеи.

Теперь собственных проблем и переживаний хватало, чтобы еще следить и за Жанной, хотя и затевалось все ради ее замужества.

Совсем неожиданно графиня почувствовала себя не солидной вдовой с взрослой незамужней дочерью на руках, а молодой беспечной девицей, флиртующей направо и налево. И весь турнир, находясь в полной прострации ко всему остальному миру, она не отрывала глаз от поля, следя за черно-желто-красными цветами шевалье.

Это любовное приключение заставило ее по-новому взглянуть на отношения с Робером.

Действительно, этот мальчишка, который ничуть не старше, если не моложе Жанны, вообразил себя незаменимым и в последнее время ведет себя с ней, своей благодетельницей, не как с трепетной возлюбленной, а как со старой, давно надоевшей женой. Наглый щенок! А если прибавить к этому все те мерзости с покойным графом, о которых тайком судачат на всех перекрестках и которые, как это ни печально, чистая правда…

Боже! Как она была слепа! А ведь сколько этот негодяй вытянул у нее денег, драгоценностей и прочих подарков?! Не-е-ет, определенно дорогой Робер засиделся в пажах!

А за Жанну беспокоиться нечего. Как мило смотрелись они с бароном в момент награждения, да и дю Пиллон шепнул ей на ушко, что в ту ночь де Риберак, как и сам шевалье к ней, спешил в комнату Жанны, а он такой милый, шевалье дю Пиллон, Арман, мой Арман!..

* * *

Вечером звучные рога возвестили начало бала. Гости направились в парадный зал, где их уже ждали хозяйки замка. Под торжественную музыку они важно шествовали парами по направлению к графиням. Ради последнего бала все постарались разодеться в пух и прах. Со дна дорожных сундуков доставались лучшие, надежно спрятанные костюмы, надевавшиеся один-два раза в год.

По традиции бал открыли старинным каролем. Ведущим был ристалищный король мессир д’Онэ. Как и в турнирных схватках, в кароле дядюшка д’Онэ был большим спецом. Он затянул песню и повел танцоров по залу. «Открытый круг»[16] закручивался в спираль, вился змейкой… То под убыстряющуюся песню несся вперед, то топтался на месте под тянучий напев.

Да, господин д’Онэ заставил всех попотеть, и после такого кароля требовалось время, чтобы прийти в себя.

– Вот так танцевали мы в дни моей молодости. Как сейчас помню, в пятьдесят четвертом году я попал аккурат к королевскому двору, когда там давали представление «Пир Фазана». После него так и хотелось нашить на плащ белый крест и отправиться в поход на Святую землю. Ну и танцы там были, скажу я вам! Я тогда стоптал свои новехонькие пулены, а ведь только перед пиром забрал их у башмачника! – Довольный дядюшка д’Онэ оттирал зубчатым краем консты[17] пот со лба. – Ну а теперь пусть молодежь трудится, а мы, старики, отдохнем!

Заиграли приглашение к эстампи[18]. Барон де Риберак пригласил Жанну с Рене, и они образовали первую тройку. Этот танец был внове для большинства присутствующих, поэтому к ним присоединились только три тройки, в каждой из которых кавалер, высоко приподняв руки, вел двух дам.

Танцующие образовали большой квадрат, и при первых тактах танца две тройки, стоящие по диагонали, двинулись друг к другу. Дамы шли церемонными плавными шажками, изящно приподняв спереди подолы юбок и волоча по полу тяжелые шлейфы, соприкасаясь с кавалером лишь кончиками тонких пальцев. Встретившись в центре, тройки обогнули друг друга и вернулись обратно на свои места. Теперь такой же маневр проделали другие. Первая фигура завершилась.

– Ах, как это прекрасно, Беатриса! – восторженно шепнула подруге мадам Изабелла. – Ты не находишь? Как ты думаешь, барон будет неплохим супругом для Жанны?

– А с чего ты взяла, что будет? – спросила мадам Беатриса, поправляя головной убор.

– Но как же, он ведь от нее не отходит! Сама не видишь?! – обиделась грубому вопросу графиня.

Баронесса де Шатонуар удивленно посмотрела на подругу и спросила:

– Милая моя, ты не заболела часом? Уж не знаю, что у них произошло, но на турнире барон как-то забыл принять рукав от своей, как ты утверждаешь, невесты. А она на него чуть охоту не устроила. Да что с тобой, ты же рядом сидела? Кстати, я и не знала, что у тебя водятся такие прекрасные шелка. Я и в Париже таких не видела.

– Какие шелка? – машинально спросила мадам Изабелла, чувствуя, что пропустила что-то очень важное и все окружающие видят совсем иную картину бала, чем она.

– А те, что на рукава Жанне пошли. Двадцать восемь рукавов, если я не ошибаюсь… – любезно проинформировала ее мадам Беатриса.

Вот теперь мадам Изабелла припомнила кое-какие вчерашние события, которые она все-таки заметила краем глаза, хоть смотрела исключительно в сторону красавца дю Пиллона. Ей все стало ясно.

Мерзавец барон не поладил с этой негодницей, и на турнире вся округа наблюдала, как они выясняют отношения. А мерзавка Жанна, умом пошедшая, конечно, в мать, но характером в своего невыносимого папашу, кидала направо и налево, на любое захудалое копье рукава из ее, мадам Изабеллиного, лучшего шелка! Сейчас выяснение отношений продолжается, иначе дочь так мило бы не улыбалась, и все это может завершиться громадным скандалом! Господи! Зачем ты придумал детей?!!

– Дорогая, пойдем подкрепимся! – понимающе глядя на ее искаженное лицо, предложила мадам Беатриса.

* * *

Бал шел своим чередом. Все с нетерпением ждали темноты, чтобы перейти к любимому развлечению. Наконец, за окнами окончательно стемнело, слуги строем внесли в зал пылающие факелы.

Со всех сторон раздались крики:

– Басданс с факелами! Басданс с факелами!

Кавалеры выхватывали у лакеев факелы и приглашали дам, у которых от восторга горели глаза. Танец с факелами должен был вести рыцарь-победитель и королева турнира. Вот этого-то момента и ждал со вчерашнего поражения барон де Риберак.

Держа в одной руке факел, а в другой прохладную узкую ладонь Жанны, он встал во главе парной колонны.

Заиграла музыка. Скользящими шагами танцующие двинулись по залу. Де Риберак закрутил первую фигуру, и в задних парах раздался женский смех: теперь все следили, как дамы управляются со своими хвостами – ведь высший шик танца дамы состоял в том, чтобы на поворотах красиво закруглить шлейф, не отрывая его от плит пола. Именно в этом танце проверялось, кто настоящая дама, а кто так себе, тщеславная выскочка.

Чутким ухом де Риберак уловил, как подкупленные им музыканты стали играть все быстрей, и в такт музыке ускорил шаг. Ведя танцоров очередным кругом по залу, он начал делать повороты, заворачивая колонну то вправо, то влево. Смех стих. Теперь дамам требовалось все умение, чтобы подчинить своим движениям непокорный край платья. Несколько шлейфов оторвалось от пола, к великому стыду их хозяек.

Труднее всего, и это все знали, приходилось Жанне: ведь ее графский шлейф был самым длинным, и управлять шестью локтями весомой неодушевленной ткани было ничуть не легче, чем боевым бронированным, но все-таки живым конем.

Вошедший в раж де Риберак начал закладывать такие виражи, что половина дам окончательно потеряла связь со своими взлетающими над полом хвостами. Но Жанна, как ни в чем не бывало, продолжала танец, с большим искусством управляя тяжелым шлейфом, и опять, как на турнире, насмешливо улыбалась. С каждым поворотом улыбка становилась все ехидней, и наконец Жанна сказала:

– Не нервничайте так, дорогой барон. А то наш басданс с факелами превратится в галоп. И не старайтесь зря: мой шлейф от пола не оторвется. Ведите-ка нас во двор, а то уже скучно восьмой круг здесь топтаться.

Де Риберак уже понял, что испытание Жанна выдержала и дальше он действительно становится смешным, и вывел колонну во двор. Музыканты сбавили темп, напряжение танцующих спало. Опять всем стало весело, и под дружный хохот огненная змейка долго кружила под звездным небом по дворикам и закоулкам замка.

Глава VIII

Вместе с рассветом по утренней бодрящей прохладе фургон бродячих актеров покинул гостеприимный замок.

– Побродим по Пуату[19], а там, глядишь, и опять пойдем по Луаре колесить, – решила труппа.

Франсуа сидел на задке повозки в обнимку со своей лысой Нинеттой, а камеристки гурьбой шли рядом с медленно катящимся фургоном, провожая полюбившегося им балагура.

– Эх, красотки! – вздохнул Франсуа. – Если бы не мой беспокойный характер, я бы остался в вашем благословенном краю. Попивал бы чудесные бордоские вина и любил бы вас на сеновале.

– Надорвался бы, дружок! – расхохотались девушки. – Обещался, обещался все свое умение показать, да так и не собрался! Знать, на ярмарке толстые тетки были слаще, чем мы? Хвастун ты, Франсуа!

– Но, но! Сударыни, только нерасположение к моей персоне всесильных звезд помешало мне проявить всю свою прыть! – отбивался фокусник. – Да и вы, прямо сказать, своим адским трудолюбием не располагали к любовным утехам: хорошо любить девицу, бездельничавшую весь день, тогда она способна достойно ответить на мой безудержный пыл!

– Да ладно, не заливай! Возьми-ка лучше свеженького! – девушки совали Франсуа припасы на дорожку. – Все-таки ваше ремесло хоть и веселое, но уж больно ненадежное и опасное. Мало ли лихих людей на дорогах?

Сложив подарки из девичьих корзинок в объемистый холщовый мешок, Франсуа пристроил среди россыпей пожитков сонную Нинетту и спрыгнул с фургона.

– Ну все, – объявил он. – Будем целоваться, а то вам обратно пора. Боже мой, ну почему я не петух и у меня нет такой красивой стайки разноцветных курочек?!

Девушки с визгом и хохотом колотили его по спине корзинками, вырываясь из цепких объятий. Не обойдя никого вниманием, Франсуа попрощался с каждой и напоследок дополнительно чмокнул Жаккетту в нос:

– Прощай, моя маленькая аквитаночка! Если мои зоркие глаза опять увидят твою сдобную фигурку, то обязательно расскажу тебе секрет оживления Нинетты!

* * *

Чуть позже начали отъезжать гости благородных кровей.

Первым покинувшим почти родной для себя кров был экс-паж Робер.

За годы пребывания под теплым крылышком семейства де Монпезá он обзавелся солидными пожитками, и теперь слуги укрепляли на задке и крыше экипажа многочисленные сундуки и дорожные мешки.

Сама графиня, неприступная в холодном величии, с материнской заботой в голосе напутствовала отставного любовника:

– Дорогой Робер! Увы, но годы твоей юности позади, и тебя теперь ждет путь взрослого мужчины. Я, как о родном ребенке, заботилась о тебе, но дети улетают из родительских гнезд. Разумно распоряжайся отцовской землей, так как ее мало, и будь дворянином в любой ситуации. Удачи тебе…

Робер с кислой миной слушал напутствия графини и думал, что этот мир мерзок, несправедлив и жесток. А он-то отдал этой старой козе свои лучшие годы!

Гости и слуги из всех щелей смотрели на такое диво, и многие непосвященные искренне недоумевали, почему это красавчика, цепко державшегося за графинин подол, выпинывают в большой мир.

* * *

А дело было так.

Во время бала мадам Изабелла, разъяренная новостями баронессы, не успокоилась и после принятия большой дозы подогретого вина с пряностями. Распирающий душу гнев требовал какого-то иного выхода, и тут на глаза графине попался Робер.

Топчась у закрытых дверей спальни в ту ночь, паж умудрился простудиться и на несколько дней слег в постель, ни сном ни духом не ведая, какие тучи над ним сгустились.

К балу он малость оклемался, облачился в свое лучшее ми-парти[20] и выполз на люди с твердым намерением потребовать у графини объяснений по поводу этого неслыханного инцидента, но сначала хорошенько ее проучить, оказывая внимание хорошеньким девушкам и тем самым вознаградить себя за тяжкий постельный труд.

Увидев, как разноцветные коленки Робера глубоко утонули в пышной юбке молоденькой девушки из окружения Бланш де Нешатель, с которой он уединился в укромной нише, графиня взбеленилась, как хороший андалузский бык.

Она встала позади увлекшейся парочки, чуть не пуская пар из раздутых ноздрей. Если бы глупый паж имел глаза на спине, он бы понял, что судьба его решена окончательно и бесповоротно.

Когда же он все-таки обернулся, мадам Изабелла ласково поздравила его с выздоровлением и сообщила, что огорчена его решением завтра уехать домой, но понимает его чувства, раз он хочет получить шпоры, как и подобает мужчине, и стыдится в таком возрасте оставаться пажом.

Ужас и остолбенение от своих великих планов, появившиеся на лице Робера, немного порадовали графиню, но бурю гнева не потушили, и она отправилась дальше, горя желанием кого-нибудь покусать.

Гостей от увечий спас шевалье дю Пиллон, очень вовремя ее разыскавший.

Он увлек графиню в освободившуюся нишу, из которой девица отправилась танцевать басданс с факелами, а паж топиться в пруду, и там основательно ее обезвредил.

Так что каждый в конце концов нашел занятие по душе: большинство гостей топтало камни двора в колеблющемся свете факелов; графиня и дю Пиллон страстно целовались, полуприкрытые портьерой, а Робер плюхался в липкой жидкой грязи, поскольку перед турниром из пруда спустили всю воду, так как мадам баронесса на прогулке, по ее словам, уронила в него свою рубиновую шпильку…

* * *

…К обеду разъехались все гости. Осталась только баронесса, каждую ночь принимавшая куафера[21] графини и потому решившая погостить в замке подольше.

Объяснения с дочерью мадам Изабелла отложила на завтра: руки Жанны попросило несколько вполне достойных людей и обсуждение этого важного дела требовало свежей головы.

Глава IX

Повинуясь строгому приказу сверху, с утра пораньше в каморку к Жаккетте пришла внушительная госпожа Шевро, жена управляющего.

Постно поджав губы, она критически осмотрела комнатку и саму Жаккетту. Потом, медленно цедя слова, сообщила, что Жаккетту переводят в комнату Аньес, чтобы камеристки госпожи Жанны были под рукой, и, кроме того, теперь она, Жаккетта, каждый день будет ходить к мессиру Ламори для обучения его ремеслу.

* * *

Итальянец занимал отдельную башню, и это никого не удивляло: слишком ценным субъектом для графини был мессир Ламори.

Помимо непревзойденного мастерства в деле украшения женских голов, он кое-что смыслил и в астрологии, впрочем, особо не афишируя это свое искусство, дабы не дразнить волков – сиречь доминиканцев.

Башня его полностью устраивала, там он варил свои тайные притирания и бальзамы, составлял для нужд мадам Изабеллы гороскопы и неплохо приторговывал по мелочам, толкуя за сходную цену сны для всей челяди. Люди куафера побаивались и без дела около башни не шныряли.

* * *

Чем ближе подходили Жаккетта и жена управляющего к башне, тем медленнее шла мадам Шевро.

Наконец она и вовсе остановилась.

– Теперь не заблудишься! Вон, прямо иди и в итальяшкину дверь упрешься, – махнула госпожа Шевро рукой куда-то вбок и, подозрительно быстро развернувшись, легким галопом, довольно странным для ее лет и комплекции, понеслась обратно.

– Никак на плите что забыла? – удивилась такой резвости Жаккетта и, подойдя к забранной железом двери, постучала по ней ручкой – резным кольцом в виде свернувшейся змеи.

Дверь чуть приоткрылась, и сильная мужская рука, схватив Жаккетту за ладонь, затащила ее вовнутрь.

После яркого солнечного света Жаккетте показалось, что она ослепла, так темно было в башне, чьи и без того крохотные оконца-прорези в тесаном камне были закрыты глухими ставнями.

Не тратя времени на разговоры, мессир Ламори тянул ее куда-то вглубь башенки мимо странных предметов на длинных дощатых столах.

Когда глаза девушки немного привыкли к полумраку, она различила вереницу колб, ступок, разноцветных баночек… То тут, то там горели небольшие жаровенки, курясь ароматными дымками, а впереди угадывался большой камин с грудой ярких углей.

Около камина и закончилось их краткое путешествие по башенке. В этом месте, как в центре паутины, находилось сосредоточие жизнедеятельности итальянца.

В глаза первым делом бросался большой прямоугольный стол, полностью закрытый алой суконной скатертью и заваленный свитками, книгами и чистыми листами бумаги. Рядом стоял небольшой книжный шкафчик, сработанный местным умельцем, и глобус на громадной ноге. (Графиня специально посылала человека в Брюгге, свято уверовав в теорию мастера, что глобус и удачная прическа неразрывно связаны. Впрочем, так оно, наверное, и было.) К столу было придвинуто высокое важное кресло, а еще одно кресло, даже не кресло, а скорее лежанка – мягкое, обитое в тон скатерти красной кордовской кожей, – стояло перед камином.

* * *

Куафер наконец отпустил руку Жаккетты, и она осталась стоять у стола, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Минуту спустя решив, что видала места позапущенней и поинтересней, как, например, чердак старосты, куда позапрошлым летом она лазила с младшими братьями, Жаккетта принялась поправлять сбившуюся верхнюю юбку.

– Cara mia, тебя не пугает эта комната? – спросил внимательно наблюдавший за ней мессир Ламори. – Невежественный местный люд утверждает, что так же выглядит и преисподняя.

– А чего тут страшного? – удивилась Жаккетта. – Преисподняя выглядит совсем не так. Там большие чаны с кипящей серой и черти туда-сюда шмыгают. Ой, извините, сеньор, я хотела сказать, что эта комната меня не пугает, – поправилась она, вспомнив о хороших манерах.

– Ну и замечательно! – усмехнулся итальянец. – Тогда приступим к уроку. Начнем с малого, и постепенно я выучу тебя всем премудростям, необходимым камеристке знатной дамы.

Он подошел к одному из столов и принялся доставать с висящей рядом полки какие-то скляночки.

– Cara mia, принеси мне с кресла платок! – приказал мессир Марчелло девушке.

Жаккетта послушно подала ему алую шелковую косынку.

«Надо же, все красное!» – подумала она.

Итальянец обвязал косынку вокруг головы и сразу стал походить на пирата.

Он протянул Жаккетте чашечку с порошком и сказал:

– Это мука из люпина, попробуй. Готовишь ее тщательно. Обязательно просеешь через самое мелкое сито из генуэзской наилучшей кисеи. Смешаешь с соком свеклы, чтобы вышла жидкая кашица, и будешь мыть голову госпоже – волосы станут пышными. Все поняла? Теперь приготовь!

Жаккетта послушно терла крупную свеклу, отжимала сок, мешала его с люпиновой мукой и чувствовала, что сама становится похожей на ярко-вишневую свеклу. Пот тек по спине между лопаток, подбираясь к пояснице.

Наконец мессир одобрил приготовленную бурду.

– А госпожа Жанна с этой свеклы, часом, не покраснеет? – робко спросила Жаккетта, утирая передником мокрый лоб.

– Не бойся, сполоснешь ромашкой – и все в порядке!

Мессир Марчелло похлопал Жаккетту по попке и изящным движением отправил всю эту кашицу в помойное ведро.

– Теперь запоминай, что делать, если у госпожи начнут волосы выпадать.

Оказывается, пока Жаккетта воевала со свеклой, куафер закрепил в таганке над жаровней небольшой котелок, в котором уже начала закипать вода.

– Возьми мерную чашечку, вот она, и отмерь одну часть ладана и три части розового масла. Смешай. Вода закипела? Лей!

Жаккетта стала осторожно переливать в кипящую воду сладко пахнущее масло с ладаном, а мессир Марчелло, встав за ее спиной, прямо в ухо ей командовал:

– Теперь сыпь две горсти миртовых листьев и помешай, чтобы все они в воду ушли. Хорошо, подожди чуток… Теперь кидай горсть хмелевых шишек и мешай, мешай. Быстрее!

Жаккетта перемешивала булькающее варево и чувствовала, как ее руки наливаются усталостью.

Неожиданно ладошка Жаккетты утонула в широкой ладони итальянца. Он стал водить ее рукой, заставляя ложку выписывать восьмерки, закручивая в котелке маленькие водовороты. В другой руке мессира Марчелло оказалась небольшая бронзовая кочерга, которой он ловко разгреб угли так, что они стали слабо мерцать, понемногу отдавая свой жар котелку.

– Вот теперь зелье должно долго кипеть на слабом огне, а мы успеем хорошо отдохнуть. Я вижу, как устала маленькая девочка воевать с котелками и терками.

Руки итальянца угнездились на тугой груди Жаккетты, он тесно прижался к ее спине и принялся страстно целовать в шею около маленького уха. От накатившей усталости и такого неожиданного напора Жаккетта как-то резко ослабла и, полузакрыв глаза, сквозь ресницы смотрела на мерцающие угли жаровни.

В голове ее лениво плавала довольно странная в этой ситуации мысль: «Листья мирта должны быть свежими…»

Тем временем мессир Марчелло очень мягко, но настойчиво разворачивал Жаккетту к себе лицом и, наконец, добившись своего, жадно прильнул к ее губам. Не переставая целовать, он подхватил девушку на руки и понес к креслу у камина…

* * *

«…И святая Агата не помогла! – мрачно думала Жаккетта, из-под опущенных ресниц наблюдая, как взлетает над ней искаженное страстью лицо итальянца. – Теперь надо молиться святой Агнессе…»

Мессир Марчелло оказался на редкость страстным и любвеобильным кавалером.

Понемногу и Жаккетта включилась в захватывающую игру, резонно рассудив, что раз святая Агата дело проиграла, а святая Агнесса за него еще не бралась, то она, Жаккетта, предоставлена самой себе, а значит, не грех и поразвлечься.

От чистой, гладкой кожи итальянца пахло мускусом и еще чем-то очень приятным, а ловкие руки куафера, оказывается, умели управляться не только с женскими волосами…

Котелок с учебным варевом булькал уже часа три, а прекращать свои атаки итальянец, судя по всему, и не собирался.

«Ну и силен мужик! – с уважением подумала подуставшая уже Жаккетта. – А с виду не скажешь. Нашим парням до него далеко!»

Внезапно ее плечо что-то укололо. На ощупь пошарив там ладонью, Жаккетта зацепила какую-то небольшую, но острую штучку в щели между спинкой и сиденьем и осторожно зажала находку в кулак.

Мессир Марчелло наконец-то решил, что на сегодня любви хватит, и с видимым сожалением оторвался от Жаккетты.

Выудив откуда-то из-под кресла бутылочку вина, он налил девушке в изящный, явно из графских запасов, бокал. А сам, особо не церемонясь, принялся употреблять божественный нектар из горла.

Жаккетта потихоньку тянула кларет, отдыхая после такого бурного событиями урока. Разжав ладонь, она украдкой посмотрела на свою находку. В руке поблескивала искорками рубиновая шпилька баронессы де Шатонуар.

Когда куафер пошел проверять котелок, Жаккетта спрятала шпильку в замшевый мешочек на поясе и, убедившись, что он ничего не заметил, принялась шнуровать платье, приводя себя в порядок.

– Смотри, Cara mia! Ты приготовила отвар для ращения волос. Его втирают вечером и выдерживают до утра. – Мессир Марчелло принес ей котелок. – Сейчас он будет остывать, а потом я перелью его в бутыль темного венецианского стекла. Гости разъехались, значит, будем пользовать этим отваром госпожу Изабеллу. На сегодня все. Мне, как и отвару, надо остыть. Завтра в это же время я тебя жду.

«А мне будто не надо!» – так и вертелось на языке у Жаккетты.

Но она со скромным видом еще раз оправила юбку, проверила, все ли на месте, и двинулась к выходу вслед за итальянцем, который опять повел ее извилистым лабиринтом между столов, сундуков и прочей дребедени. У самого выхода он нежно обнял ее и припал к губам долгим прощальным поцелуем.

Но потом объятия из легких превратились в весьма ощутимые, а поцелуй больше стал походить на встречающий.

«Неужто все опять по новой!» – встревожилась Жаккетта.

Но мессир Марчелло, сам удивленный своим порывом, отпрянул от нее и воскликнул:

– Клянусь Пасхой Господней! Ты необычная девушка, малышка! Меня опять тянет к тебе с такой силой, словно я женщин год не видел!

– Да обыкновенная я, обыкновенная! – буркнула Жаккетта, пытаясь поскорее открыть неподатливую дверь. – Вы, видать, с утра паштета из щуки переели, вот и все. Нормальное дело. До завтра, мессир Марчелло.

Дверь наконец поддалась, и Жаккетта с облегчением выскочила на свежий воздух.

Отойдя подальше от башни, она присела на камешек и принялась размышлять, что же делать дальше:

«Итальянец теперь от меня не отстанет, это ясней ясного. Но он мужик вроде неплохой, хоть и ученый больно. А вот что со шпилькой делать?»

* * *

Из-за этой шпильки перед турниром осушили пруд и долго-долго обшаривали дно, а баронесса, закатив глаза и заломив руки, с надрывом рассказывала, как она гуляла по саду и решила полюбоваться водой с мостков, когда рубиновая безделушка выскользнула из ее прически.

* * *

«Значит, госпожа Беатриса гуляла не по саду, а по креслу итальянца попой, это как пить дать. Сунешься к ней с находкой – она визг на весь замок поднимет, ежели правду скажешь. А коли соврешь, что из пруда… Так ведь она вроде успокоилась, что не нашли. Не буду отдавать!» – здраво рассудила Жаккетта.

Она вынула шпильку из мешочка и сунула в щель между камнями. Залепила получившийся тайничок комочком глины и пошла в свою каморку.

* * *

Войдя в комнатенку, Жаккетта застала там Аньес, которая пришла ей помочь перебраться к себе и теперь сидела на лежанке и болтала ногами.

– Ты чего какая-то кислая? – спросила она. – Радоваться надо, из этой норы в нормальную комнату выберешься, к людям поближе!

– Чего-чего… – пробурчала Жаккетта. – Не каждый день, небось, вместе с учебой еще и трахают почем зря! Ты бы, небось, не веселилась, если бы тебя ни с того ни с сего завалили на травку!

– Ой! Да что ты такое говоришь! – всполошилась Аньес. – Кто?!

– Кто, кто… господин Марчелло, вот кто!

– Врешь! – неожиданно надула губки Аньес.

– Ну, здрасьте! – удивилась Жаккетта. – Меня, значит, три часа по лежанке возили туда-сюда, и я же вру! Больно надо…

Аньес соскочила с лежанки и обошла Жаккетту кругом, внимательно ее рассматривая, словно пытаясь увидеть в подруге что-то новое, неизвестное ей.

Ничего не найдя, она села обратно на кровать и задумчиво сказала:

– Извини, Жаккетта, но сама посуди: мессир Марчелло появился здесь три года назад. И за все это время до нас, служанок, ни разу не снизошел. Да ему не больно-то надо. К нему дамы пачками рвутся, не только как к астрологу. Вон баронесса за ним бегает, только шум стоит. И он к ней ночевать в окошко лазит – зря она, что ли, осталась! Да и кто из местных красавиц, которые благородные и все такое прочее, у него в башенке не побывал. У Маргариты кузина в камеристках у госпожи де Пуа, так вот эта госпожа, Маргаритина сестра, говорила, отравиться хотела, когда он ее бросил. Говорят, он та-а-акой кавалер! – Она лукаво посмотрела на невозмутимую Жаккетту.

– Наши девчонки знаешь как бы хотели его подцепить? Маргарита уже год перед ним юбками крутит – и все без толку, а она в замке первая красавица, ну среди нас. И вдруг ты такое говоришь! Да еще, мол, без авансов с твоей стороны! Я, ей-богу, не пойму, что он в тебе нашел, ты уж извини…

– Да чего там! – отмахнулась от последних слов Жаккетта, нисколько, видно, не удивленная, что перебежала дорожку первой красавице. – Ты лучше скажи: знаешь, которая статуя в часовне святая Агнесса будет?

– Знаю.

– Покажи мне, очень надо. Прямо сейчас!

– Зачем, Жаккетта? Ты какая-то ненормальная, ей-богу! Я тебе такие вещи рассказала, а ты как будто так и надо! Говорю тебе: он только с благородными да красивыми спит. Ты первая сподобилась, хоть не благородная, да и не красавица!

– Я-то знаю почему! – отрезала Жаккетта. – Сказала же, в часовню надо. Отведи!

– Ну, нет! – глаза у Аньес загорелись. – Ты расскажи сначала, почему знаешь! Да и что на вечер глядя к святой идти. У нее, наверное, уже голова кругом идет от молитв и просьб. Ничего не вымолишь – точно говорю! С утра и сходим, я всегда так делаю!

– Ну ладно! Не отвяжешься ведь…

Жаккетта забралась с ногами на ложе и, довольно уютно устроившись в уголке, потребовала:

– Только клятву дай, что не расскажешь никому!

– Пресвятой Девой клянусь! – начала Аньес.

– Нет, не пойдет! – оборвала ее Жаккетта. – Пресвятая Дева добрая, она простит, даже если нарушишь. Ты мне вот так поклянись: «Святым Бавоном клянусь, что не выйду замуж, если разболтаю эту тайну». Бавон – мужик серьезный и за клятвой проследит.

– Ладно… Святым Бавоном клянусь, что не выйду замуж, если проболтаюсь. Рассказывай!

– Я давно это знаю, уже года полтора, наверное. Вот как стали меня родители на улицу, на гулянье пускать – в деревне ни у кого из девчонок столько дружков не было, сколько у меня. Они даже косились… А что я? Я же парней не отбивала у других, сами липли, как мухи на мед. Поначалу-то я ничего не подозревала, думала, нравлюсь, потому как не кривляюсь, не строю из себя святую, как некоторые… Вот дружок всегда и есть. Наш старенький кюре в ту пору помер, и прислали нового, молодого. Пошла я как-то к нему на исповедь. Поначалу все было как положено… Слушал он, слушал, да вдруг как накинется с поцелуями!

– Да ты что?! – в тон рассказу охнула Аньес, в полном восторге от такого захватывающего начала.

– Кюре, видно, и сам испугался: оторвался от меня и к кресту кинулся. Схватился за него, а самого аж трясет! Я жуть как перепугалась – и в рев! А меня мой дружок Николя провожал, он услыхал и ворвался, как бешеный. Сообразил, видать, в чем тут дело, и на кюре чуть с кулаками не накинулся. Но тот трястись перестал, наперсным крестом во все стороны машет и вопит, что дело серьезное: не то дьявол во мне сидит, не то еще что. Николя, он вообще отчаянный, давай в ответ орать: «Что, мол, святой отец, коли девка не дала, так ее сразу на костер, как ведьму?! Я тебе все кости переломаю, не посмотрю, что в сутане!»

Жаккетта перевела дух и продолжила:

– Тут кюре меня из церкви выпихнул. «Иди, – говорит, – дочь моя, погуляй немного!» А сам с Николя заперся. Долго они там мои косточки перемывали. Николя говорит, падре у него всю подноготную выспросил, такие вопросы задавал, что у Николя уши от стыда горели. Потом они меня позвали, и кюре говорит: «Так и так, Жаккетта, оказывается, я не первый мужчина, у которого ты вызываешь дикое желание тобой обдл… олбд… он тогда такое слово завернул… а-а, вот: «об-ла-дать»! Я должен познать тебя, как мужчина женщину, и понять, от Бога у тебя сие или от диавола!»

– И ты согласилась?! – Аньес вцепилась в свои коленки и, открыв рот, слушала исповедь Жаккетты.

– А то… Попробуй не согласись – инквизицией ведь пахнет и Псами Господними… Да я и не жалею – ты что, он таким ловким э-э, ну этим самым оказался… – Жаккетта запнулась, пытаясь найти благопристойное определение кюре.

– Амантом! – помогла Аньес.

– Во-во, никогда бы не подумала! Почти как мессир Марчелло – видать, ученость не последнее дело. Неделю он, значит, в храме при свечах проверял меня вдоль и поперек, а дальше Николя на него уже косо посматривать стал, пришлось проверку заканчивать. Так ему, бедняге, не хотелось – глаза тоскливые стали, как у собаки. И вот что он сказал…

Жаккетта изо всех сил зажмурилась и стала монотонно повторять накрепко затверженные слова:

– «То, чем ты обладаешь, дочь моя, не от дьявола – ибо никакой дьявол не сможет так проявлять свою силу в святой церкви, в присутствии Господа Бога, Девы Марии и всех присных. (И никакой дьявол не даст такого божественного наслаждения…) Но и не Господь Бог ниспослал тебе этот дар, ибо с дьявольской силой тянет об-ла-дать тобой вновь и вновь. Я думаю, тебе чьим-то попущением досталось то, чем жены человеческие привлекают мужей человеческих, и одна ты получила, что предназначалось десяти божьим душам!» Он много еще чего говорил… – Жаккетта открыла глаза. – Но я запомнила, что от меня навроде как жаром пыхает, как от очага, – мужики-то и ломаются. И жар этот иногда больше, а иногда меньше, во как!

– Здорово! Счастливая ты, Жаккетта! Маленькая, толстенькая, лицо простое – а ни один парень не устоит! – заявила Аньес.

– Да ты что! – возмутилась Жаккетта. – Это хуже клейма! Ведь я не выбираю, кто от меня обалдеет, и этот чертов жар не могу, как нарядную косынку, снять да до лучшего дня спрятать. Тебе бы понравилось, если бы на тебя мужики ни с того ни с сего кидались? – Она сердито вздохнула. – Кюре это раньше меня сообразил и велел молиться всяким святым по очереди, глядишь, какая и поможет. Выбрал он мне несколько, и начали мы со святой Агаты. Она тоже от мужского племени натерпелась, должна мое положение понимать. Ведь ее какой-то римский наместник домогался, а она ни в какую! Вон ей, даже грудь щипцами вырвали, вот ведь до чего дело дошло! Сначала-то она хорошо справлялась, вон сколько продержалась, но, видно, выбилась из сил совсем. Теперь святой Агнессе молиться надо. Кюре говорил, ее голой в бордель засунули, так она враз волосами по пятки обросла! А сеньор, который к ней приставал, и вовсе ослеп!

– Ты думаешь, она мессира Марчелло уймет? – с сомнением спросила Аньес.

– Да нет, этот уже по уши увяз. Да я, в общем-то, не против… Все равно дружка у меня сейчас нет… Просто я боюсь, что ежели от меня опять этим самым жаром пыхать начало, то бед не оберешься. Замок-то не деревня, народу вон сколько толчется!

– А ты свой жар с мессиром гаси! – хихикнула Аньес. – А как же Николя?

– У человека горе, а тебе смешно! – обиделась Жаккетта. – Дай Бог, чтобы святая Агнесса помогла! Завтра молить буду, пусть защитит… А Николя ушел в море, тесно ему в нашей деревне было. А потом у меня Жак появился, потом Жерар, потом Дедье…

– И как же ты с таким хозяйством не беременела каждый месяц? – поинтересовалась Аньес.

– А! – махнула рукой Жаккетта. – Кислых яблок и уксусу ведь полно. Меня сестра научила, я только ей из родни открылась.

В дверь задолбил тяжелый кулак.

– Вы чего там, заснули или вшей считаете? – раздался рев Крошки Аннет. – Госпожа Жанна вас ищет, а вы тут лясы точите! Быстро наверх бегите!

Жаккетта подхватила узелок со своим скудным добром, и девушки заторопились в покои Жанны.

Аньес так и распирало от узнанных новостей.

Она горько сожалела, что опрометчиво дала такую страшную клятву и теперь вынуждена молчать про захватывающую тайну Жаккетты. Но, правда, даже просто новость, что сегодня мессир Ламори и Жаккетта занимались любовью во время ее учения и, судя по всему, их связь будет довольно постоянной, должна надолго отбить сон у остальных камеристок, а особенно у Маргариты.

Красота!

Глава X

Мадам Изабелла нервно ходила по истертым плитам пола, подметая пыль своим шелковым подолом.

Мадам Беатриса меланхолично жевала леденцы, которые она доставала из подвешенного к поясу изящного омоньера. (Монетки для милостыни, для которых, в принципе, этот парчовый мешочек и был сшит, посещали его крайне редко.) И попутно рассматривала развешанные по стенам и расставленные по углам трофеи крестовых походов, в которых принимали участие мужчины рода де Монпезá.

Через несколько мгновений предстояло трудное совещание, где надо будет определить дальнейшую судьбу Жанны. Нечего ей на материнской шее сидеть, раз несколько благородных шевалье просят ее руку.

Торг предстоял нешуточный, и мадам Изабелла волновалась с утра. За Жанной давно послали, и она должна была вот-вот появиться.

* * *

Чтобы придать совету надлежащую случаю торжественность и обезопасить себя от любопытных ушей, дамы решили устроить его в византийском зале.

Зал этот был средних размеров комнатой в верхнем этаже старого донжона, где хранилась боевая добыча графов-крестоносцев. Львиную долю составляли трофеи легендарного Буйного Гюго, закадычного друга и соратника Бонифация Монферратского.

Когда отличавшийся несколько неистовым характером граф отправился в дальние земли, все графство с облегчением вздохнуло и начало истово молиться, чтобы неутомимый сюзерен подольше шастал в чужих краях и обрушивал свой крестоносный пыл на тамошних жителей.

Гюго своих подданных не подвел и вместе с Бонифацием славно обчистил град Константинов. Ходила даже легенда, что во время очередной попойки граф чуть не выиграл в кости у маркиза Монферратского острова Крит и Корфу, захваченные накануне. И если бы звезды в тот вечер были поснисходительней, а рука Гюго не так тряслась от сильных возлияний, то эти славные островки принадлежали бы не хитрым венецианцам, а доблестным графам де Монпезá.

Невыносимо грустно, конечно, от такой потери, но и без этого награбленного византийского добра граф Гюго приволок достаточно много. Со временем бóльшая часть трофеев где-то рассеялась, но и то, что осталось, впечатляло. Разумеется, держать такое старье в покоях мадам Изабелла считала признаком дурного вкуса, поэтому все снесли в донжон, где трофеи прекрасно разместились.

Стены зала были увешаны золототканой узорной парчой и цветастыми восточными шелками, до сих пор даже не выцветшими. Тут и там громоздились золотые и серебряные чаши, кубки, блюда; дамасское, изысканно-коварное оружие; диковинный китайский нефритовый лев; подбитый соболем полосатый зимний халат какого-то богатого бухарского или ургентского бая, страстно любимый молью, – все, что столетия притягивал Константинополь со всех краев ойкумены. И крохотную чешуйку с этого золотого дракона один из муравьев-победителей приволок в свою норку.

На почетном месте лежали два громадных, греческим языком писанных Евангелия (у сообразительного графа достало ума прихватить их целиком, а не только отдирать богатые крышки переплета, как поступали его товарищи).

Но главной ценностью коллекции была массивная кровать на четырех львиных лапах, с витыми столбиками, поддерживающими полог, с полным набором перин и подушек и богато вышитым прелестным покрывалом: на весеннем лугу сидели стайкой серые куропатки. В общем, чудо, а не кровать!

Вернувшиеся из похода оруженосцы рассказывали, что на этой самой постели граф усиленно обращал в истинную веру хозяйку кровати, тонколицую большеглазую византийку. И даже подумывал взять эту даму в качестве трофея домой, но потом из двух чудес выбрал все-таки кровать, решив, что она ценнее.

* * *

Госпожа Беатриса все это с интересом рассматривала, коротая время в ожидании Жанны. Она, в отличие от подруги, была безмятежно спокойна: своих детей у нее не было и материнские муки были ей неведомы.

Наконец Жанна появилась.

Она нарочно постаралась задержаться подольше, чтобы дамы потомились в ожидании, и поэтому раза три меняла платья. В конце концов она надела нижнее шелковое белое, с узкими длинными рукавами платье и верхнее голубое, отделанное по подолу и вырезу горловины тонкой серебряной тесьмой и таким же узким поясом. Волосы приказала просто завить и расчесать на прямой пробор, закрепив цепочкой.

Чувствуя себя в весьма боевом настрое, она довольно осмотрелась в зеркале.

– Ну вот, теперь и поговорить можно! – усмехнулась Жанна своему отражению и пошла в донжон.

– Наконец-то, Жанна, где вы пропадали? – Графиня нервным жестом предложила дочери занять место у круглого столика, где для поддержания сил во время нелегкого разговора было сервировано небольшое угощение из фруктов и сладостей.

Баронесса с сожалением оторвалась от щупания дивного покрывала и тоже заняла место за столиком.

Военный совет начался!

– Жанна! Мой святой материнский долг – устроить вашу дальнейшую судьбу. К сожалению, смерть моего дорогого супруга и вашего достойного отца свалила на мои хрупкие плечи тяжкую ношу забот. Если бы ваш батюшка был жив, конечно, никаких затруднений не возникло бы и вы были бы обеспечены супругом, всецело достойным вас. Сейчас наши дела не столь блестящи – это удел вдов и сирот, на все воля Божия… – несколько сбивчиво начала графиня, пытаясь сразу дать понять дочери, что лезть из кожи вон ради ее замужества не будет, с места трогаться не желает, и подвести ее к мысли, что надо жить по средствам, выбирая супруга из реально предложенных кандидатур.

Но на Жанну это вступление никакого впечатления не произвело.

Она резко, в лоб, спросила мать:

– И кого же из местных дворян вы прочите мне в мужья, матушка?

– Барон дю Санглиэр попросил вашей руки. Он, конечно, староват – все-таки двадцать пять лет разницы, но у нас в Гиени он пользуется влиянием, и земли у него неплохие – а какой виноград на них вызревает! И поверьте женскому опыту вашей матери, мужчины в этом возрасте полны жизни… – пустила пробный шар мадам Изабелла.

Жанна на секунду скривила губы и, опять невозмутимо глядя на мать и баронессу, сказала:

– Ну, во-первых, он безнадежно молод для меня. Господина барона даже привлекательным назвать трудно, а мужчины в этом возрасте полны жизни, как вы сами говорите. Что касается влияния… Любой торговец сукном из Бордо, живущий на Английской улице, имеет бóльший вес в наших краях, чем уважаемый барон. Да и вино его – кислая дрянь, прости Господи! То же самое я могу сказать и про господина дез’ Арбриссо, и про господина де Грева, которые чересчур дерзко для их скромного положения попросили моей руки. Покойный батюшка не одобрил бы ни одного из этих браков! В нашем захолустье людей, равных нам по происхождению, нет, матушка, вы же сами прекрасно знаете. Подобные мезальянсы лягут грязным пятном на наш герб, и мы не сможем носить наш древний девиз «Безупречный по праву!».

Графиня чуть сжалась от такого полного и логического отпора и примирительно (против девиза не возразишь!) сказала:

– Ну хорошо. Давайте отправимся ко двору Наваррского короля. Имя графов де Монпезá там в большом почете.

– Вы лучше сразу скажите, матушка, что хотите, чтобы я ушла в монастырь! – обозлилась Жанна. – Жители Наварры и Беарна годами не видят своего дорогого короля, который порхает по всем королевским дворам Европы, но почему-то упорно минует свой! Кроме того, меня и здесь-то убивает запах чеснока от наших горничных, а там, говорят, и от придворных дам несет, как от деревенских кумушек на свадьбе. Покойный граф, ваш достойный супруг и мой дорогой отец, ОЧЕНЬ не одобрил бы этого поступка.

– Хорошо, а что же одобрил бы покойный граф де Монпезá, мой дорогой супруг и ваш достойный отец? – ледяным тоном процедила мадам Изабелла, покрывшись красными пятнами.

– МОЙ ДОРОГОЙ ОТЕЦ желал бы видеть свою единственную дочь и наследницу дамой при королевском дворе Франции, где она найдет общество, достойное нашей фамилии, матушка! – отрезала Жанна.

– Дорогие мои, не горячитесь! – выступила в роли миротворца мадам Беатриса. – Ты, Изабелла, вспомни себя в этом возрасте: все мы стремились к сияющим вершинам. Да и странно было бы слышать от представительницы рода де Монпезá иные речи. Жанна вся в покойного графа! А ты, Жанна, не злись на мать. Она знает жестокий мир и хочет уберечь свое единственное дитя от беспощадных ударов судьбы. Поэтому не вини ее, что сияющим, но зыбким вершинам она предпочитает видеть тебя дома, в родной Аквитании, где, может, и нет такого блеска, но есть твердая уверенность в завтрашнем дне. Разреши задать тебе всего один вопрос: где сейчас находится королевский двор?

Жанна задумалась: «А действительно, где? Покойный Людовик XI жил в Плесси-ле-Тур…»

– Не отвечай, милочка, я недавно из тех краев и расскажу, что творится во Французских землях, – опередила ее баронесса. – Нам с твоей матушкой посчастливилось провести свою юность при блистательнейшем дворе Европы, где в ту пору находились самые красивые и изысканные дамы и самые галантные кавалеры. Я имею в виду Бургундию при неотразимом герцоге Шарле[22]. Теперь такого блестящего двора не найдешь, одни моды чего стоили – верх совершенства! Но бедняжка Шарль убит, Бургундию растащили на куски, и от былой славы остались лишь лохмотья. Таков удел земной! Христианнейший король Людовик, эта Вселенская Паутина[23], тоже отдал концы, несмотря на все свои молитвы. И теперь официально нашим славным королевством правит его хилый сынок Карл. А на самом деле его старшая сестрица госпожа де Божё, мадам регентша. И вот что я тебе скажу, дорогая Жанна: королевского двора у нас нет и делать там молодой незамужней девице нечего!

Баронесса промокнула платочком лицо и продолжила:

– Посуди сама: Анна со своим братцем сидит в Амбуазе, и двором тамошнее общество назвать трудно. Еще бы! Госпожа де Божё истинная дочь своего отца. А уж в покойном-то короле и капли рыцарства да галантности не было. Да и чего ждать от этой семьи? На досуге я расскажу вам всю правду, вы ахнете!.. А уж про подружек нашего Луи я и не говорю! Пресвятая Дева! Все эти Югетты и Жигоны – да им бордель больше пристал, чем королевская опочивальня. А Перетта, притча во языцех?! Помнишь, Изабелла, когда мы ездили в Париж, как раз во времена этой пикантной связи, там из всех окон сойки да вороны в клетках на все лады склоняли ее имя?

Дамы посмеялись, и баронесса продолжала:

– Ну уж об искусстве одеваться наш любезный король и вовсе не подозревал. Про его линялую шляпу с оловянными образками судачила вся Европа. Невыносимо думать, что такой сморчок тайными интригами и хитрыми кознями свел красавца Шарля, настоящего рыцаря и правителя, в могилу, расправившись с ним чужими руками… Да… И Анна Французская вся в своего папашу. Если бы ей пришлось думать, куда потратить некую сумму денег, будьте уверены – она, вместо того чтобы купить себе новое платье, купила бы нового шпиона! Хотя этих шпионов у ней куда больше, чем платьев. Да что говорить! – махнула ручкой баронесса. – Год назад я, через своего старинного знакомого сенешаля Гастона (Изабелла, ты должна его помнить!) добилась аудиенции у регентши, чтобы разрешить кое-какие вопросы о землях, оставленных мне моим дорогим Анри (это мой третий покойный супруг). Так вот, пока искали нужные бумаги, мы втроем – я, Гастон и Анна – сидели в малом кабинете. И какой беседой они меня потчевали? Думаете, о поэзии или галантных увеселениях двора? (Как подобало бы благородным воспитанным людям!..) Как бы не так! Госпожа Анна и господин Гастон оживленно обсуждали, какую замечательную породу гончих они выведут из шести щенков, появившихся на свет в результате любви регентшиной выжловки Бод и гастоновского Сульяра. (Сенешаль уверяет, что этого пса подарил ему покойный король, хотя я уверена, что, скорее всего, Гастон просто выклянчил собачку!)

Мадам де Шатонуар перевела дух и отпила хороший глоток кларета:

– Мои дорогие, я не ханжа и не избалованная неженка! И тоже люблю благородное искусство охоты. Тем более что привалы в лесах, ночевки в охотничьих домиках дают чудесную возможность завязать отношения с интересующим тебя кавалером… Но даме обсуждать собачьи стати и достоинства?! Немудрено, что после Генеральных Штатов[24] благородные сеньоры обходят Амбуаз стороной. Ах, если бы тогда регентом стал душка Людовик Орлеанский, мы бы вспомнили, что такое настоящая придворная Жизнь! Вот уж кто понимает толк в увеселениях и красивых дамах! Но и он, и другие принцы, герцоги и графы стараются в королевской резиденции не задерживаться, хотя некоторые знающие люди говорят, что Анна не прочь заполучить своего главного противника в свою постель. Но красавец Луи бегает от нее, как от чумы: дочери покойного короля ему не по вкусу – что жена, что свояченица. Ах да, я чуть не позабыла, что мы имеем королеву Франции. Почти имеем. Разумеется, свой двор есть и у малютки Марго Австрийской, которая должна выйти замуж за Карла по Аррасскому договору[25]. Но там больше дрессированных зверюшек, чем кавалеров… А самой старшей придворной даме лет тринадцать от силы, не считая этих вездесущих статс-старух. Конечно, если ты хочешь запинаться там о козлят и барашков и играть целыми днями в мячик… Но мужа там найти трудно… – усмехнулась баронесса. – И, кроме того, дорогая Жанна, не забывай, что ты – аквитанка. Наш край, слава Богу, всегда жил собственным умом, и Англия нам ничуть не дальше, чем Франция. Эта мерзкая война, которую англичане позорно проиграли, нанесла Гиени непоправимый урон. Где то золото, что текло в Бордо из английских карманов? Благодарение Господу, Аквитания потихоньку оправилась от присоединения к французской короне, но до былого величия нам как до Рима пешком. А потом, уже в наше время, разве можно было назвать твоего отца, милочка, преданнейшим слугой короля? Я помню те дни, когда в каждом замке на все лады кричали: «Лига, Лига!»[26] И если бы наши грозные мужчины были воинственны на деле так же, как и на словах, и тратили свой боевой пыл не только на дижонских потаскушек, но и на дела… То не пришлось бы мне сейчас вымаливать у семейства де Божё то, что и так принадлежит мне по полному праву вдовы. Хитрюга Людовик обвел их всех вокруг пальца! Уж он-то, в отличие от бедняжки герцога, полагался на свою голову, а не на мешок с алмазами[27], которые Шарль таскал с собой! Попомни мои слова, Жанна! Как только ты появишься при дворе, твое имя и твоя красота быстро заставят зловредных дам регентшиной свиты вспомнить, за какие грехи у вас отняли ваши земли и оставили угасать великий род на крохотном клочке графства. А Анна Французская весьма подозрительна и мстительна…

– И все-таки лучше мне уйти от греха подальше в монастырь! – насмешливо закончила Жанна, очень внимательно слушавшая баронессу, но делавшая в уме свои выводы.

Мадам Беатриса, покочевавшая по всем мало-мальски пристойным дворам Европы, была, в отличие от мадам Изабеллы, закалена в словесных дуэлях, поэтому на насмешку и бровью не повела. Выпив для подкрепления сил еще один бокальчик, она с новым пылом ринулась в бой.

– Совсем нет, дорогая. Ты мне как родная дочь, и мой христианский долг помочь тебе и твоей матери в этом сложном деле. Я просто делюсь с тобой своими впечатлениями. Думаю, что блистательный бургундский двор канул в Лету. Настоящий французский королевский двор появится только тогда, когда Карл примет из рук сестры бразды правления страной и вступит в брак. В Англии смута, туда даже соваться не стоит. Но остался еще один весьма приличный двор, который, как мне кажется, прекрасно тебе подойдет. Я говорю о герцогстве Бретонском!

– Еще одно захолустье! – фыркнула Жанна и взяла миндальную лепешечку.

– О нет, моя девочка! Посуди сама: герцогство – единственная независимая французская земля, которую проныра Людовик не смог захапать. Поэтому с ней считаются и Франция, и Англия, и Германские земли. Самое же главное для тебя – у герцога нет сына, и Бретань наследует его старшая дочь, госпожа Анна. Кто получит ее руку, тот получит Бретань. Поэтому в Ренне толпятся благородные сеньоры со всех концов и окраин. И каждый, заметь, с подобающей его положению свитой. Вот там ты не будешь чужой. Бретань, Аквитания и Бургундия всегда были связаны общими интересами.

– Кроме того, Жанна, – вступила в разговор мадам Изабелла, – ваш отец был хорошим другом Франсуа II Бретонского. В Ренне у нас есть небольшой, но приличный отель, пожалованный графу герцогом в пору их дружбы. (За какую-то сверпокладистую шлюху! – добавила она про себя.)

– И благородное французское дворянство, создавшее Лигу Общественного Спасения[28], направленную на то, чтобы оградить нашего юного короля от тирании этой мерзкой семейки де Божё, охотнее проводит время в Ренне, нежели в Амбуазе!

Этими пророческими словами баронесса завершила свое страстное выступление и полезла в омоньер за очередной карамелькой.

Жанна совсем не торопилась с окончательным ответом.

С одной стороны, мадам Беатриса нарисовала весьма убедительную картину. Если так обстоят дела, то соваться в королевскую резиденцию действительно особого смысла нет. Южная провинциалочка из нелояльного королевской фамилии рода. Видимо, в самом деле придется начать с Бретани.

С другой же стороны матушка явно заинтересована в Ренне, поэтому надо поторговаться.

– Хорошо, я согласна. Но с таким гардеробом, как у меня, появляться при герцогском дворе просто позорно! Нужно сшить несколько платьев (кстати, хорошо, что бархатные уже шьются у Мадлен!), подкупить теплых тканей, мехов – ведь в вашей хваленой Бретани холодно и сыро! – наконец отрезала она.

Мадам Изабелла поняла, что спорить опасно, и без слов, утверждающе склонила голову.

– Вот и прекрасно! Милые дамы, я тоже поеду с вами до Ренна, там у меня несколько дел! – подытожила совещание довольная баронесса.

Пришедшие к долгожданному соглашению высокие договаривающиеся стороны с облегчением накинулись на угощение.

Бедная Бретань еще и не догадывалась, что ее собрались покорить серьезные аквитанские дамы.

* * *

Известие о том, что в скором времени мадам Изабелла и мадам Жанна намерены ехать в Бретонское герцогство ко двору герцога Франсуа, оживленно обсуждалось вечером того же дня на кухне, где трапезничала челядь замка, свободная в этот час.

Само собой разумеется, это был страшный секрет и жгучая тайна.

В отличие от камеристок, несколько испуганных, но восхищенных такой смелостью графинь, тетушка Франсуаза была настроена очень мрачно, если не сказать трагично.

– Виданное ли дело! – голосом Дельфийской сивиллы вещала она, ожесточенно кидая в миски тушеные бобы и поливая их «гасконским маслом». – Не нашли лучшего места, куда податься! Добром это не кончится, помяните мое слово!

– Это почему же? – добродушно спросил Большой Пьер, а девушки возмущенно загалдели.

– Потому! – решительно отрезала тетушка Франсуаза, сунув ему миску с бобами. – Самое треклятое место! Нарочно искать станешь, а хуже не сыщешь!

Она резко махнула рукой и чуть не сшибла миску со стола.

– Всякий знает, что около ихней Бретани волшебный остров стоит, где феи одни только и живут. Оттуда-то они по всему королевству и расплодились. Ладно у нас они все больше в родниках сидят, гор-то нет, как они привыкли. А уж в Бретани шагу ступить нельзя, чтобы на фею не наткнуться. А по ночам эти старухи в лохмотьях шныряют во всех деревнях, в дома невесть как забираются. Никакой запор их не удержит. И поди разберись, какая к тебе фея забрела – та, что по хозяйству помогает, или злыдня зловредная. А бретонцы эти, даром что христиане, таскают им своих младенцев народившихся, чтобы те их по-своему окрестили. Тьфу! Ровно еретики какие! И море там другое, неправильное. Не то что наше. Скалы, острова – и у каждого острова хозяйка есть. Белая там дама, черная, серая – на любой цвет. Как луна полная, так они и носятся над волнами и рыбаков от рыбы отворачивают.

– Ах, мама, ты все перепутала! – вмешалась в страстный монолог матери Аньес.

Она, как и тетушка Франсуаза, была большой любительницей и великим знатоком по части фей, эльфов, кобольдов, гномов и прочей волшебной магии и нечисти. Но если тетушка Франсуаза черпала сведения из чистого народного источника, то Аньес серьезно обогатила их еще и слушанием многочисленных романов и поэм в покоях графинь.

– Феи вовсе не шныряют по Бретани. Они переселились на север, на остров яблок Авалон, и там у них королевство. В их домах и замках крыши золотые, а в стены вделаны изумруды, топазы и гиацинты. Туда попадают благородные рыцари, где они и живут, не зная горестей и забот. А правит ими король Артур, которого фея Моргана перенесла туда и залечила волшебством его ужасные раны. А феи, которые живут у нас во Франции, вовсе не сморщенные злые старушки. Это прекрасные дамы в богатых платьях. Они выходят замуж за самых благородных рыцарей, но связывают своих супругов клятвой. И раз в неделю, когда остаются совсем одни, превращаются в кого-нибудь. Или запрещают мужу видеть себя без одежды. Мелузина, вон, каждую субботу превращалась в крылатую змею. И вообще, неприлично и старомодно называть их феями. Надо говорить «Дама Абонда»!

– Может, для госпожи Жанны фея и Дама Абонда, а нам, вилланам, лучше держаться от них подальше. Надежней будет! И народ бретонский совсем дикий: нахлещутся своего ужасного сидра – а доброго вина там не найти! – и давай в свои мешки с трубками дудеть. Хлебнете вы там горя, ой хлебнете! Живыми бы хоть вернулись когда-нибудь! – Тетушка смахнула уголком фартука слезу.

Рассказ дочери ее ничуть не успокоил, и она твердо стояла на своем:

– Нет чтобы тут замуж спокойно выйти, детишек нарожать да нянчить – все здешние господа от госпожи Жанны без ума, – нет, надо нестись куда-то к черту на кулички. Совсем мозги от гордости посвертывались!

– Да что вы такое говорите, тетушка Франсуаза? – засмеялся Большой Пьер. – Бывал я с покойным графом в Бретани. И не раз. Никаких страстей, о которых вы толковали, не заметил. Народ чудной, это верно. И говорят не по-нашему, но больше по деревням, в городах-то нормально. И сидр у них неплохой, когда привыкнешь. Сыро только и холодно, с нашими местами не сравнить. Но не всем же так везет, а жить можно, точно вам говорю.

Гул одобрения пронесся над мисками, и тетушка Франсуаза осталась в меньшинстве. Махнув рукой, она молча подсела к столу и, ковыряя бобы, стала думать, какие ладанки, амулеты и кусочки мощей надо раздобыть, чтобы надежно оградить Аньес от колдовских и людских напастей в далеком чужом краю…

* * *

Куда ехать за семейным счастьем, наконец решили. Теперь надо было подумать как.

На следующее утро в Бретань неторопливо отправилась крепкая повозка с несколькими расторопными парнями, чтобы проверить дорогу и привести реннский отель в порядок. Половина слуг должна была вернуться, а остальные оставались дожидаться приезда хозяек.

И замок Монпезá понемногу стал готовиться к предстоящему отъезду графинь и баронессы.

* * *

Как и предполагала Аньес, известие о внезапной и необъяснимой близости мессира Марчелло и Жаккетты серьезно попортило кровь молодому женскому населению.

Такое возмутительное событие не лезло ни в какие ворота. Три дня Жаккетта перемещалась по замку под беспощадным обстрелом любопытных глаз, проникающих в нее до костей. Но даже самые дотошные исследовательницы не могли найти в ней той искры, что могла зажечь разборчивого итальянца.

Ну хоть убейте, колесуйте или сожгите, не обладала эта деревенская плюшка ни легкостью и детской игривой лукавостью Аньес; ни жизнерадостной, победной, плещущей через край красотой Маргариты; ни заимствованной у благородных дам изысканной манерностью Шарлотты!

Спросить мужской пол о достоинствах Жаккетты прекрасная половина обитателей замка почему-то не догадалась. А на женский взгляд она была удручающе, просто безнадежно проста.

– Ничего не пойму! – первой сдалась и отказалась от дальнейших раздумий Маргарита, когда девушки в который раз сообща пытались понять это чудо. – Ну ладно, понимаю, когда мессир Марчелло и баронесса. Она хоть в два раза старше, но в пять раз красивее Жаккетты. А Жаккетта, хоть и неплохая девчонка, но так же изящна и привлекательна, как кованый гвоздь!

Все с ней согласились, и мудрый инстинкт самосохранения наконец подсказал камеристкам две возможные, приятные для самолюбия версии: или итальянец малость свихнулся, глядючи по ночам на звезды; или, как истинному гурману, Жаккетта нужна ему как противовес мадам Беатрисе, чтобы острей ощущать изысканность последней.

У Аньес язык чесался рассказать тайну, но старой девой оставаться не хотелось, поэтому она, стиснув зубы и кляня в душе страшную клятву, молчала.

Унося в растрепанных душах недоумение по поводу загадочной мужской натуры, девушки разошлись, так и не приблизившись к разгадке.

* * *

А Жаккетта, по своему обыкновению, и не заметила, что ее достоинства подвергаются всестороннему анализу, и не изображала ни особой радости, ни особого горя по поводу своей волнующей весь замок связи.

Да и какая тут радость: мессир Марчелло оказался не только страстным партнером, но и строгим, дотошным учителем. И во время их занятий учил и любил на совесть, так что Жаккетта после визитов в башню чувствовала себя выжатым лимоном. В непривычной к таким усилиям голове путались и переплетались многочисленные рецепты. Руки ныли от причесываний, начесываний, расчесываний, зачесываний, а уж коленки – те просто дрожали и подгибались от всего остального.

Этого нельзя было не заметить: за неделю Жаккетта заметно похудела и лицо ее осунулось. И (редкий случай в практике женских отношений) недоумение и зависть девушек сменились сочувствием.

Но постепенно к концу недели Жаккетта стала понемногу втягиваться в непривычное дело. Руки приобрели сноровку, рецепты запоминались все легче и уже не наводили прежний ужас своей сложностью.

Да и неутомимый итальянец малость выдохся, работая сразу на два фронта, благо баронесса была тоже дама не промах и поблажек ему не давала, и поэтому жизнь для Жаккетты опять приобрела прежнюю привлекательность.

Глава XI

– Хоть убейте, а я не пойду! – почти кричала басом обычно молчаливая Крошка Аннет. – Уж лучше свинарники чистить!

Жаккетта, отзанимавшись с куафером и пропустив обед, торопилась на кухню, чтобы чем-нибудь перекусить. В этот час там должно было быть немноголюдно: посуду после полуденной трапезы уже вымыли, а готовить ужин еще рано.

Возглас Крошки Аннет перебил угрожающий тенорок управляющего:

– Я тебя, дорогуша, не свинарники чистить, я тебя тюремный подвал убирать поставлю. Через денек с повинной приползешь, а поздно будет!

Господин Шевро, видно, тоже обозлился и решил поставить Крошку Аннет перед каким-то очень неприятным выбором.

«Чего она так боится?» – удивилась Жаккетта.

Торчать у входа в кухню, когда от голода урчит в животе, было не в ее привычках, и она пихнула тяжелую, чуть приоткрытую дверь.

Поначалу спорящие даже не заметили ее появления.

– Значит. И под юбку. Честной девушке. Лазить – Аннет?! И к колдуну. Проклятому. Идти. Опять Аннет?! – перешла Крошка Аннет в наступление, видимо панически боясь неведомого поручения. – Кто. Мне. Позавчера. Весь. Зад. На мессе. Исщипал?! Говорят. У госпожи Шевро бальзам есть. От синяков. Пойду попрошу. А то ведь. Сесть трудно!

Тут уж струхнул господин Шевро, вспомнив о беспощадных кулаках своей драгоценной половины.

Скрип дверных петель привлек его внимание, и он испугался еще больше, сообразив, что появился нежелательный свидетель.

Но, увидев на пороге всего лишь Жаккетту, ушлый управляющий тут же догадался, как выкрутиться из неприятной и опасной ситуации, ибо Крошка Аннет намертво вросла в каменный пол увесистыми ступнями, полная испуганной решимости не соглашаться на страшное дело.

– Жаккетта! – сведя брови к переносице, грозно воззвал он.

– Чего вам, господин Шевро? – Жаккетта затормозила свой путь к очагу и с любопытством уставилась на управляющего.

– Ты в замке новенькая, поэтому получишь особое поручение. С завтрашнего дня будешь относить кузнецу Жаку утром и вечером по корзине свеженьких булочек. Четыре недели. Поняла?

– Ладно, – кивнула Жаккетта. – Только если госпожа Жанна разрешит отлучаться из замка.

«И из-за этой пустяковины крик стоял?» – поразилась она.

Господин Шевро даже растерялся от такого легкого согласия и с огромным облегчением докончил:

– Все остальное тебе расскажет тетушка Франсуаза. Ступай, милая девочка, ступай!

– Я поесть пришла, у меня урок только кончился! – возмутилась Жаккетта.

– А-а, ну кушай, кушай! Пойдем, Аннет, не будем мешать… Про какие там синяки ты говорила?

* * *

Тетушка Франсуаза хлопотала около печки, где сидели пышные сдобные булочки. Жаккетта пристроилась рядом с ней на трехногий табурет, держа в руках пустую плетеную корзинку.

Разговор, конечно же, шел о жизни.

– Я этих новомодных штучек не люблю! – рассуждала тетушка Франсуаза, поправляя нижний платок своей любимой романской повязки, туго охватывающей ее полный подбородок и упитанные щеки.

– По мне, нечего простой женщине шею, уши да волосы всему свету казать. Девчонки да благородные дамы еще могут голышом покрасоваться, а на кухне незачем непокрытыми космами трясти. И нашей повязки ничего лучше не придумали, что бы там Аньес про мою отсталость ни болтала. Жаккетта, дочка, присмотри – я на минуту отойду! Вот наказание Господне, проспала, собиралась второпях, так не поверишь, будто кто в голову репьев накидал!

Тетушка Франсуаза отошла от печки, закрыла дверь кухни засовом, чтобы не ворвался непрошеный гость, и с облегчением сняла платки. Вытрясла хорошенько. Расправила и, пригладив волосы, принялась заново надевать.

Для начала она ловко обернула шею и голову нижним прямоугольным платом, оставив открытым лишь лицо, и туго сколола концы на макушке. Затем поверх накинула второй кусок полотна и аккуратно закрепила его у висков.

Жаккетта с интересом наблюдала: полдеревни, и ее матушка в том числе, давно перешли на чепцы, щеголяя друг перед дружкой их белизной и отделкой.

Тетушка Франсуаза же упорно держалась старой моды. Посмотревшись в до блеска начищенную крышку котла, тетушка поправила несколько складок и уже куда более довольная собой вернулась к булочкам.

– Вот только ума не приложу, чего это господин дю Пиллон так озаботился питанием нашего кузнеца. Ведь это он попросил госпожу Изабеллу, чтобы мы ему сдобу пекли. А так я сроду не помню, чтобы кузнецу булочки корзинами таскали… Так ты, дочка, говоришь, что тебя послали? Крошка Аннет наотрез отказалась?

Жаккетта согласно кивнула, втягивая носом божественный аромат стряпни.

– Оно и немудрено. Наш кузнец такое же пугало для людей, как и итальянец госпожи Изабеллы. У которого ты навроде как в подмастерьях нынче. Только, вишь, мессир-то Марчелло почти благородный. Студентом небось был. В книжной премудрости разбирается и потому с господами на короткой ноге. И вообще он птица не нашего полета. А кузнец-то простой, хотя и нездешний. Хоть и зовут его люди Жак Кривая Нога, а на самом деле он Джекоб Смит. Англичанин, стало быть. А родился здесь. И отец его, да. И дед. Да и прадед, пожалуй. Они тут еще со времен Черного принца осели. Но держатся особняком, жен себе в Англии берут и ту свою родню не забывают. Помню, покойница Мери, Жакова жена, пятнадцать лет тут прожила, а говорить толком не научилась – все будто рот у ней кашей забит. А боятся Жака недаром: он и не скрывает, ирод, что всякую нечисть в своем ремесле использует. Знает, греховодник старый, что искуснее его нету мастера, хоть в Бордо съезди. Так что никто о его колдунских замашках святой церкви не доносит. Кузнечество ведь и так дело темное, а у Кривой Ноги покровители больно высокие – почитай всей Гиени оружие и доспехи делает. Да и в церковь ходит – исправней некуда! С кюре они вообще дружки не разлей вода. Вместе кузнецово вино по вечерам тянут. Так что это не деревенскую кумушку ведьмой объявить, как в позапрошлом году. Слыхала, небось?

– А почему он Кривая Нога? – спросила Жаккетта.

– В молодости на выучку в Испанию шатался. В Толедо или еще куда. У мавров, говорят, три года сидел – там-то ему ногу и подрубили. Вот и пошло: Кривая Нога да Кривая Нога… Любит Жак людей пугать. Как начнет про всяких бесов рассказывать, какие в его роще живут и ему прислуживают, так хоть уши затыкай и беги куда подале. Потому-то без дела к нему в кузницу и калачом не заманишь. Управляющий вон какую обузу на тебя свалил и рад-радешенек. А ты не бойся. Крестик в руке зажми – Пречистая Дева в обиду не даст. Гляди-ка, вынимать пора!

Румяные золотистые булочки остывали на столе, заполняя дразнящим душу запахом всю кухню. Опять крепко-накрепко закрыв дверь, Жаккетта с тетушкой Франсуазой с наслаждением угостились парой булочек за счет кузнеца.

– Ты там своего итальянца поспрошай, пусть он мне амулет хороший для Аньес подыщет, – наказала тетушка Франсуаза, смахнув крошки с фартука в ладонь и отправив их в рот. – Горемыки вы мои… Почитай все, кто поедет, вернутся вскорости, только вы с Аньес при госпоже Жанне останетесь. Она за тряпками, ты за волосами смотреть. Так и будете, как ниточка с иголочкой!

* * *

Кузница Кривой Ноги стояла совсем недалеко от замка, в густой дубовой рощице.

«Странно, – думала Жаккетта, пробираясь по узкой тропинке. – Другие кузни на дорогах ставят, на перекрестках. Чтобы люди мимо не прошли. А этот как будто нарочно от людей хоронится!»

Подходя ближе к кузнице, она сморщилась: в нос ударил едкий, очень неприятный запах.

Кузнец, нестарый еще, но уже весьма потрепанный годами сутулый мужчина с тяжелым взглядом и громадными узловатыми руками, ждал ее на тропке, буровя исподлобья блекло-карими глазами.

«Святая Агнесса, спаси и сохрани! – заранее взмолилась Жаккетта. – Не дай в обиду, от мессира Марчелло-то еле живая хожу!»

– Булочки принесла? – глухим голосом спросил кузнец. – Что так поздно?

– Только спеклись, господин Жак. А чего это тут воняет? – с ходу задала Жаккетта интересующий ее вопрос.

– Сейчас узнаешь. Пошли! – хромая на кривую ногу, кузнец направился в обход кузницы на зады своего «хуторка».

Там, среди могучих дубов, стоял большой, низкий, мрачный сарай.

Под деревьями было прохладно, и Жаккетта с удовольствием бы скинула башмаки и босиком пошлепала по прошлогодней листве. Но, в противовес красоте рощи, мерзкий запах становился все сильнее и сильнее, даже глаза стало пощипывать от такой вони.

– Заходи.

Кузнец отворил ветхую дверь сарая, и волна смрада чуть не сбила Жаккетту с ног.

Отрицательно замотав головой, она, вся сморщившись, схватила конец фартука и зажала им нос. Чуть-чуть полегчало.

– Да не бойся ты, дура деревенская! – глухо захохотал Кривая Нога и закашлялся. – Это мой домашний дьявол смердит. Он мне по хозяйству помогает, приказы мои исполняет. Я его крепко держу, не выскочит. Пошли!

Схватив за плетеную ручку, он втащил упирающуюся Жаккетту вместе с корзиной в сарай.

* * *

Когда глаза привыкли к полумраку, Жаккетта с ужасом различила в глубине сарая черного клочкастого козла в железной клетке.

Клетка была приподнята над землей на опорах, а под ее мелкосетчатым полом стоял большой чан, откуда и воняло так невыносимо. Рядом с клеткой на помосте лежала куча папоротника, которую козел, просунув точеную морду сквозь прутья, лениво жевал.

Увидев непрошеных гостей, он презрительно осмотрел их янтарными глазами. Коротко, но противно мемекнул и, потеряв к ним всякий интерес, решил справить малую нужду. Пенистая струя полилась сквозь сетку прямо в чан.

– Поняла, дуреха? Вот он, мой помощничек. Хорош? А теперь сюда глянь! – Кривая Нога ткнул пальцем в другой угол.

Жаккетта развернулась и, заметив еще одну клетку с чем-то живым и темным, завизжала во весь голос и, выпустив корзину, сломя голову понеслась к выходу.

Цепкая железная лапа кузнеца безо всяких видимых усилий поймала ее за юбку, вторая впилась в плечо и вернула на прежнее место.

– Пусти, ирод! – визжала Жаккетта. – Набил чертями весь сарай, колдун проклятый!

– Говорю же, не бойся, клуша толстомясая! Это не черт, а человек!

Жаккетта недоверчиво глянула в страшный угол.

Действительно, из тесной клетки на нее уставились большие лупастые глаза с яркими белыми белками. Постепенно она различила отдельные части тела: голову, руки, ноги – и разобрала, что в крохотную узкую клетку втиснут чернокожий человек. Клетка же для него настолько мала, что незнакомец может в ней только лежать, почти не шевелясь.

– Вот этому булочки носить будешь. Принесешь, корзину рядом ставь, вон, где кувшин с водой, чтобы он дотянуться смог. И свободна. Поняла? – Убедившись, что девушка больше не вырывается, кузнец отпустил ее.

– Да!

Жаккетта подняла уроненную корзинку, поставила ее вплотную к клетке и со всех ног кинулась к выходу.

Позади опять раздался переходящий в кашель глухой смех кузнеца.

* * *

– Господи, пресвятые угодники! – бормотала Жаккетта на бегу, несясь подальше от сарая. – Свихнуться можно! Козлы, черные люди, все в клетках, вонища адская! Нипочем больше не пойду, пусть запорют!

Ей казалось, что она от пяток до макушки насквозь пропиталась вонью сарая.

«Так в замок идти нельзя!» – решила Жаккетта, остановилась и огляделась.

Но тут стало понятно, что она побежала не по той тропинке и теперь находится в незнакомом месте.

В глубине рощи бил родничок и, спеша к опушке, превращался в небольшую речку. Найдя подходящий омут, Жаккетта скинула с себя всю одежду и принялась яростно ее полоскать в проточной воде.

Потом, разложив на солнечном пригорке платье, рубашку и фартук для просушки, с наслаждением погрузилась сама в холодную воду.

Несколько раз окунувшись с головой, Жаккетта, стоя по грудь в воде, перекинула копну волос на лицо и принялась яростно тереть их друг об друга, чтобы противный запах начисто смылся.

«Эх, мыла нет!» – пожалела она, жулькая темные пряди.

Вдруг рядом с ней в ручей плюхнулась какая-то крупная фигура, подняв тучи брызг.

Ничего толком не видя из-за завесы волос, Жаккетта решила, что это дьявол вырвался из кузнецова сарая и примчался по ее душу. В испуге она дернулась обратно на берег, поскользнулась на мокром камешке, опрокинулась обратно в воду и захлебнулась…

* * *

…Очнулась Жаккетта грудью на чьем-то мокром колене. А увесистый кулак молотил ее по спине, выгоняя воду, которая ручьем лилась изо рта и носа.

– Ты чего, совсем сдурела? – раздался отлично знакомый голос. – Утопла бы счас, как курица!

– Привет, Жерар! – прохрипела Жаккетта.

– Ну, слава Богу, очухалась! – Рука Жерара перестала дубасить ее спину, переместилась чуть пониже и принялась оглаживать пухлые выпуклости. – А то у меня душа в пятки ушла, думал, утопилась.

– Кончай мой зад уминать, это тебе не подушка! – потребовала Жаккетта, сползла с гостеприимного колена и уселась на пригорок.

Ее чуть подташнивало. В голове шумело, и перед глазами маячили какие-то оранжевые круги.

Нащупав свою влажную рубашку, Жаккетта, морщась, натянула ее и спросила своего предпоследнего (перед уходом в замок) сердечного друга:

– Ты чего тут ошиваешься?

– Да я ведь в молотобойцах у Кривой Ноги!

Жерар с сожалением смотрел, как она одевается:

– Уже с полгода, почитай. Я тебя сразу увидел, когда ты пришла. Тоже удивился, что ты теперь в замке живешь. Думал, поболтаем, как от корзины избавишься. Да только ты вылетела из сарая как ошпаренная и совсем не той дорожкой побежала. Я за тобой пошел. Смотрю, такая справная девица в ручье голышом сидит. Кто же тут удержится? Вот и сиганул к тебе. А помнишь наш сеновал? Я как из деревни ушел, так с месяц тебя каждую ночь видел. А чё ты так испугалась?

– Испугаешься тут! – Жаккетту опять затрясло от пережитого. – Этот кузнец твой сам дьявол и есть! И козел его, и этот черный в клетке – кругом нечистая сила! Я так и подумала, когда ты плюхнулся, что кто-то из них за мной пришел, в преисподнюю уволочь!

Жерар загоготал во всю глотку, колотя кулаками по коленям. Отсмеявшись, он снисходительно объяснил:

– Оно, конечно, дело непривычное. Особенно для женской породы. Никакие это не черти, просто господин Жак подшутить над дурачьем любит. Козел взаправдашний, хоть и хитрый, скотина!

– Ну да! – не поверила и обиделась Жаккетта. – А за каким он тогда в клетке сидит и в чан мочится? Пасся бы себе на травке…

– Это секрет! – сделал важное лицо Жерар. – Но тебе, так и быть, скажу. Все равно ты в этом ни черта не соображаешь! Видала, он один папоротник жрет? Ничем другим не кормим. А потом в его моче господин Жак мечи закаливает, поэтому они такие крепкие да острые. Да и люди боятся – прям как ты! – а значит, уважают. Господин Жак в обиду себя не даст!

– А черный страшила в клетке? Врет он, таких людей нету!

Жаккетта натянула почти просохшее платье и пальцами пыталась распутать волосы.

– Темнота! Это нубиец. Народ такой, по ту сторону Средиземного моря живет. Нехристи, одним словом, поганые. Господин дю Пиллон захотел меч. Не хуже дамасского, чтобы легко мог и шелковый платок разрубать, и бревно толстенное. А такой меч без нубийца не сделаешь.

– Что, вместо козла мочиться заставите?! – фыркнула Жаккетта. – А сами не можете?

– Не ехидничай! Нужен нубиец – и все тут! Господин дю Пиллон вот этого у пиратов в Марселе купил. Теперь он будет в клетке сидеть, чтобы шелохнуться не мог, и булки жрать, которые ты носишь. Недельки через две-три он, знамо дело, зажиреет, как боров. И когда луна полная будет, господин Жак выкует длинный меч для господина дю Пиллона и закалит его в теле нубийца.

– Как это? – не могла сообразить Жаккетта.

– Как, как! – Жерара возмутила чисто женская непонятливость. – Вонзит ему раскаленный клинок в брюхо да распорет до горла. И все дела. Вот тогда толк от меча будет! Ты чего засобиралась? Давай еще посидим, дом вспомним!

– Да нет, я пошла! Если опоздаю, крика не оберешься: меня ведь куаферскому делу учат!

Жаккетта поспешно нацепила фартук и поднялась:

– Проводи меня до опушки, а то я все равно боюсь!

– Пойдем… – с сожалением поднялся с травки Жерар. – Хорошо, сегодня денек свободный выдался, а так я с утра до вечера из кузницы не вылажу.

Он догнал Жаккетту и приобнял за плечи.

– Ты-то сейчас свободна или уже дружком там у себя в замке обзавелась?

– Занята, занята! – смахнула его руку Жаккетта.

Возобновление прежних отношений с Жераром ее совсем не прельщало.

– И ревнивый – страсть! Коли дознается, голову открутит. Так что извини…

* * *

Весь остаток дня Жаккетта ходила как в тумане. Ее то бросало в жар, то начинал бить озноб. К вечеру ей стало так плохо, что тетушка Франсуаза, потрогав лоб Жаккетты, сказала:

– Э-э, дочка, да у тебя лихорадка! Ложись-ка ты в кровать да пропотей хорошенько. Аньес тебе травяное питье даст, хорошо хворь выгоняет. А булочки этому ироду я сама отнесу.

Жаккетта с радостью легла, надеясь забыться во сне. Но и сон не принес ей облегчения.

Стоило опустить веки – и перед глазами опять вставал страшный сарай и черный козел. И клетка с черным человеком в углу. А потом Жаккетта сама оказывалась черным человеком, и Жерар выводил ее на лысую поляну при мертвом свете полной луны. Заведя ей руки за спину, заставлял опуститься на колени. Угрюмый кузнец хромал к ней с пылающим мечом в руке и, глухо хохоча, с размаху вонзал меч в ее живот.

Жаккетта слабо помнила, что спит, но не могла проснуться, истошно кричала и видела, как ее дымящаяся горячая кровь заливает неживую темно-серебряную траву…

Встревоженная Аньес сильно трясла ее за плечи, вытаскивая из кошмара, и давала целебное питье.

Послушно выпив, Жаккетта опять обмякала и погружалась в жаркое забытье.

И опять перед глазами вставал сарай, и она сидела в той тесной клетке, сжатая со всех сторон острыми гранеными прутьями, и не могла шевельнуться. Клочкастый козел, гремя копытами, скакал по железной сетке и уплетал румяные булочки…

Потом в маленьком окошке под самой крышей показывался полный лик луны, и при ее свете Жаккетта видела, что вместо рогов у козла раскаленные, брызгающие искрами клинки.

Ехидно улыбаясь и мемекая, козел выскакивал из клетки и, опустив голову, шел на нее, а за стеной сарая смеялся и кашлял кузнец…

Захлебнувшись криком, Жаккетта опять просыпалась, разбуженная испуганной Аньес. Опять пила. И, не в силах сопротивляться смыкающему веки забытью, опять опускалась на дно липкой, зыбучей трясины сновидений.

И опять все повторялось заново с тошнотворным постоянством. Но теперь душа Жаккетты раздваивалась и одна половинка, порхая в воздухе, наблюдала, как ее, Жаккетту, ведут на заклание. А вторая в ужасе металась по телу, чувствуя в горле раскаленный добела клинок. И тут же первая половина видела радостное лицо Жерара за Жаккеттиной спиной.

Пытаясь как-то спастись, Жаккетта бросалась бежать. Но ноги, точно налитые свинцом, не отрывались от земли. Она падала в острую стальную траву, и опять над ней висела улыбающаяся полная луна, а уши резал кашель кузнеца и хохот Жерара…

Чувствуя, что еще немного – и ее сердце лопнет от ужаса, Жаккетта из последних сил приподняла голову к луне и закричала: «Пресвятая Дева Мария, спаси-и-и!..» – и резко, точно выдернутая за шиворот из кровавого омута, проснулась и села на постели.

В окошко ласково светил тоненький серп месяца, мерцали звезды, трещали цикады, и пахло теплой ночью.

Напротив, на своей кровати тихонько посапывала умаявшаяся Аньес.

Жаккетта дрожащей рукой нашарила в изголовье кувшин и долго-долго пила, наслаждаясь безопасной тишиной.

Она душой чувствовала, что Дева Мария незримо стоит за ее плечом, и ощущала ее прохладную ладонь на своей макушке.

Вдруг с руки Богоматери в ее голову разноцветной змейкой скользнула какая-то мысль и начала крутиться там колечком. Жаккетта решила, что это очень важная мысль и надо поймать ее за зеленый хвостик и понять.

Наконец ей это удалось, и все стало просто и ясно.

«Даже ради самого лучшего в мире меча нельзя распарывать людей от живота до горла!»

Словно какой-то тугой обруч, больно стягивающий голову, лопнул от этой мысли, и Жаккетта почувствовала чудесную легкость и покой во всем теле. Теперь она знала, что ей надо сделать.

Успокоенная своим открытием, Жаккетта допила кувшин до дна и уже безбоязненно легла в постель. Лишь только ее голова коснулась подушки, как она провалилась в глубокий, лишенный всяких сновидений сон.

Проснувшаяся на рассвете Аньес подошла к Жаккетте и, потрогав ее лоб, с удивлением обнаружила, что он прохладный.

Лихорадка прошла.

Глава XII

Теперь каждое утро и вечер Жаккетта ходила к кузнецу с новым чувством.

Почти без страха оставляла возле клетки с нубийцем полную корзину и забирала пустую, стараясь не попадаться на глаза ни кузнецу, ни его подмастерьям.

Страх к козлу она загнала на самое дно души и, проходя мимо его вонючего обиталища, демонстративно разжимала и показывала рогатому ладонь, где (по совету тетушки Франсуазы) лежал серебряный крестик. Козел равнодушно смотрел и на Жаккетту, и на крест, жевал себе папоротник и делал свое мокрое дело.

* * *

– Эх! Говорил бы ты по-нашему! – как-то раз вздохнула безнадежно Жаккетта, обращаясь к пленнику.

– Я мало-мало говорить! – внезапно отозвался нубиец, вращая глазами.

– Ой, мама! – от неожиданности отскочила Жаккетта. – Помру я в этом сарае от разрыва сердца! А чего молчал?

– Зачем говорить? Все враги… Все ненавидят Абдуллу, я понимаю! – печальный голос нубийца был высокого, но приятного тембра.

– Ну и молодец, что понимаешь! Лежи смирно, я тебе помогу.

Жаккетту так обрадовала эта неожиданная возможность общаться с черным человеком, очень упрощавшая дело, что она даже осмелилась протянуть руку и пальцем потрогать его плечо.

– Ничего, вроде людское!..

– Зачем поможешь? Я – чужой для тебя… – безнадежно ответил нубиец.

– Затем! – отрезала Жаккетта. – Моду взяли некоторые здешние в людей, как в поросят, ножи тыкать. Лопай булочки и жди. Я скоро чего-нибудь надумаю. Не пропадешь!

– Ты чудной! Я враг. Я – чужая вера. Я – другой кожа. Зачем для тебя беда? – нубиец с непониманием и жалостью глядел на девушку.

– Дева Мария велела! – чуть гордясь собой и своей миссией, сообщила Жаккетта. – Сам ты чудик! Его спасают, и он же недоволен! Ну пока, до вечера.

Уходя, она внимательно осмотрела клетку со всех сторон и убедилась, что та сделана на совесть.

* * *

В замке дела шли своим чередом. Понемногу паковались вещи, на конюшне тщательно готовили экипажи к долгому путешествию.

Теперь, утром возвратясь из кузницы, Жаккетта отмывалась в прачечной и спешила наверх, где под строгим руководством мессира Марчелло укладывала волосы госпоже Изабелле, госпоже Жанне и госпоже Беатрисе.

Дамы млели от удовольствия, видя, какие чудесные прически возникают на их головах под ловкими руками Жаккетты. А камеристки во все глаза наблюдали, на кого чаще бросает взгляды мессир Марчелло: на баронессу или свою ученицу.

Прошла уже неделя, а Жаккетта никак не могла придумать, как же ей вызволить бедолагу из клетки. Перед глазами маячила картина, как она, обливаясь потом, пилит громадной пилой прутья решетки или дужку замка. Но где взять такую пилу и долго ли ей придется пилить, Жаккетта не знала.

Она набралась смелости и сходила в замковую кузницу, благо сломался замок ее сундучка. Увидев там, как долго перепиливал мальчишка-ученик тонюсенький пруток, Жаккетта расстроилась.

«Нет, это не то! – решила она. – Хоть я, хоть сам нубиец – провозимся до Рождества. А ему через неделю-другую уже брюхо вспорют и кишки выпустят. Ключ нужен!»

* * *

Проклятый ключ камнем сидел у Жаккетты в голове, когда она в очередной раз подходила к кузнице. На тропинке стоял Жерар с охапкой папоротника в руках.

– Привет, Жерар! – радостно поздоровалась она, но мысленно напомнила своей заступнице: «Святая Агнесса, огради и защити!»

– Приветик! – расплылся тот в улыбке. – Пошли, я как раз козлу продовольствие несу.

– А чего ты? – полюбопытствовала Жаккетта.

– Да я же новенький, да чужой вдобавок. Вот и валят мне на плечи всякую дрянь. Козлу папоротник таскать, орешки убирать… – он показал большое кольцо, где болталось два ключа.

– И за нубийцем орешки убираешь? – хихикнула в рукав Жаккетта.

– Ну да, ты меня уже совсем за человека не считаешь?! Загордилась там, в своем замке! Я его вывожу пару раз до кустов – и все дела!

– А он не сбежит?

– Зачем? С такой черной образиной ему податься некуда: в любой деревне за черта примут и сразу камнями забьют.

– Это хорошо. А то я всегда боюсь, что он вырвется. Все-таки он дьявол, что бы вы там с кузнецом ни говорили. Раз уж ты к козлу, то и булочки этому отдай! Я тебя здесь подожду.

Жаккетта уселась на бревнышко у сарая и продолжала болтать с Жераром через открытую дверь.

– Ладно, я еще как-то к этой вони притерпелась, не так в нос шибает. А как в замок прихожу, так с мылом каждый раз отмываюсь. И платье меняю, как к госпоже Жанне в покои идти. Скоро, наверное, дырки на себе протру… Такая чистая теперь хожу – страсть!

– Да ну?! – несказанно удивился Жерар. – Каждый день два раза мыться – да это же все здоровье уйдет! А я вони и не чувствую уже. Притерпелся. Слушай, а нубиец-то толстеет на глазах!

– Еще бы! Знаешь, сколько яиц, сметаны да сахару тетушка Франсуаза в тесто вбивает? Как на Пасху! Угостись булочкой – язык проглотишь! Меня бы так кормили!

– Ты сама как булочка! Слушай, и вправду вкусно! Вот так всегда: всякую нехристь булками ублажают, а честный работяга серые лепешки ест!

– Но зато и распарывать тебя не будут!

– Это точно. – Жерар выставил Жаккетте пустую корзинку и занялся уборкой козлиной клетки.

– А чего болтают, – спросил он, сметая с сетки помет, – будто графини в дальние края намылились? Ой! Вот паскуда рогатая, бодается, сволочь!

– Ты его крести, – мудро советовала снаружи Жаккетта.

– Какое крести! Его надо крестом промеж рогов двинуть, тогда враз Святым Духом проникнется! – заорал разозленный наскоками козла Жерар.

– Не богохульствуй! – одернула его набожная Жаккетта. – Лучше вон палку возьми!

– Помоги, раз такая умная! – злился бывший кавалер, пытаясь добраться до дальнего угла клетки, где лежала солидная куча орешков, которую зловредный козел решил почему-то защищать до последнего.

– Еще чего! Чтобы я к дьяволу подошла! Твой кузнец с ним целуется, пусть он и подходит! – отрезала Жаккетта.

Нубиец равнодушно лежал в своей клетке, меланхолично жевал осточертевшие булочки и в перепалку не встревал.

Наконец Жерар отбил у рогатого его драгоценный навоз и с облегчением закрыл клетку.

– Легче с быком управиться! – вздохнул он и поплелся к выгребной яме.

Вывалив содержимое ведра, он уже куда более веселый вернулся к скучающей на бревнышке Жаккетте.

– А чего сарай без замка? – спросила она, нехотя вставая. – Вдруг сопрут что?

– А что тут красть? – удивился Жерар. – Только козел да чернокожий заперты. Кому такое хозяйство нужно? Пошли провожу. Только ключи повешаю.

Они дошли до кузницы, и Жаккетта увидела, как Жерар с порога вешает кольцо с ключами на гвоздь где-то у входа. В глубине кузницы мускулистые молотобойцы ахали громадными молотами по железяке, лежащей на наковальне. Жак Кривая Нога, вцепившись клещами в край железки, поворачивал ее под ударами и что-то командовал. По лицам и телам, отливающим в свете горна кирпично-красными тонами, тек пот.

– Так правда уезжаете или врут? – возвратился к столь грубо прерванной козлом теме Жерар, подхватывая Жаккеттину пустую корзину.

– Уезжаем, – подтвердила Жаккетта. – Госпожа Жанна решила в Бретани жениха искать. Там, говорят, они попородистей и побогаче, чем наши.

– А ты тоже едешь или останешься?

Жерар опять, как при первой встрече, якобы машинально положил свободную руку на Жаккеттино плечо.

Ради пользы дела Жаккетта решила пока не обращать на этот жест внимания, полагаясь на защиту святой Агнессы и близость опушки рощи.

– Обязательно поеду! Я ведь госпоже Жанне волосы укладываю. Способней меня среди камеристок нету! – похвасталась она. – Так что я теперь везде с ней. А ты домой скоро собираешься?

– Да, может, в воскресенье пойду. Отцу мотыгу отнесу – сам ковал!

– Здорово! Я тебе узелок дам, моим занесешь. Сегодня вечером и отдам.

– Сегодня не получится. – Жерар, не выпуская корзины из рук, почесал в затылке и еще сильней обнял Жаккетту. – Господин кюре решетку привез чинить – до ночи провозимся.

Роща кончилась. Жерар с сожалением выпустил из-под руки Жаккетту.

– Ну ладно, тогда завтра занесу! – Жаккетта забрала свою корзинку и заторопилась домой.

* * *

К вечеру наползли нежданные тучи и разразилась сильная гроза.

– Христианское ли дело, по такой погоде невесть куда девчонку гнать? – риторически спрашивала тетушка Франсуаза затылок господина Шевро, который грелся у очага с полной кружкой в руках. – Вообще полный срам: как проклятая, два раза тесто заводи, булки пеки – ни днем, ни ночью покоя нет. Где такое видано – два раза в день сдобу печь? Что, один нельзя? И главное, зачем?! Дьяволу в пасть. Расскажи-ка, Жаккетта, кому ты корзины с моей стряпней таскаешь!

– У кузнеца в сарае два черта сидят! – наверное, в пятнадцатый раз, но от этого не менее охотно, чем в первый, начала просвещать всех присутствующих Жаккетта. – Один – вылитый козел, второй – навроде человека, но оба черные, как закопченный котел! Булками кузнец того, который как человек, ублажает. Я без креста и молитвы в этот проклятый сарай и не вхожу. Знала бы заранее, что к дьяволу пошлете, господин Шевро, нипочем бы не согласилась!

– Обе дуры! – не снизошел до пререканий с женщинами управляющий. – Если человек монетой платит, так хоть пять раз в день печь будете, ежели понадобится! А ваши россказни про дьявола – глупая ерунда! Сколько черных козлов по дворам – и все черти? Жак просто попугал вас, чтобы любопытные бабские носы не совались по чужим углам. А про черного человека то вообще не ваше дело! И нечего глупые языки распускать. Булки готовы? Так иди, девочка, иди. Плащ возьми да корзину получше закутай, чтобы стряпня не дай Бог не промокла. А ты, дорогуша, и так не размокнешь, не сахарная!

* * *

Выбравшись за крепостную стену, Жаккетта подставила разгоряченное кухонным чадом лицо тугим прохладным струям.

«Не иначе Пресвятая Дева знак подает! – подумала она. – Сейчас надо нубийца вытаскивать!»

Бурым стожком сена в большом, до пят, плаще подобралась Жаккетта к приоткрытым дверям кузницы и затаилась в кустах, гадая, как же ей взять ключ со стены.

Кривая Нога и подмастерья возились у кованой церковной ограды, крепя завитушки и фигурные кресты. Подобраться поближе незамеченной не было никакой возможности.

«Так и простою здесь до скончания века!» – уныло подумала Жаккетта, чувствуя, как промокает спина.

Но на ее счастье, с крыльца дома неуклюже спустилась необъятная кузнецова служанка и неторопливо поплыла к кузнице. Встав на пороге руки в боки, она зычно крикнула:

– Жрать идите!

Кузнецы охотно оставили работу и, как утята за матушкой уткой, потянулись за гром-бабой к жилому дому.

Убедившись, что за последним голодным закрылась дверь, Жаккетта выбралась из кустарника и метнулась к кузнице. Кольцо с ключами спокойненько висело на том же гвозде, куда утром его поместил Жерар.

Схватив ключи, Жаккетта заспешила к сараю.

– Ну все, Абдулла, кончилось твое заточение! – радостно сообщила она, открывая клетку.

Но нубиец выбираться не спешил.

– Над каждой земной тварью Аллах установил фатум. Судьба. Мой судьба – умереть в твой страна. Этот место! – сообщил он в ответ.

– Ну и дурак! – возмутилась Жаккетта. – Твой судьба – убежать из этот место! Тьфу, язык сломаешь! Говорю тебе, Дева Мария велела тебя освободить, значит, твоя судьба – бежать! Чего артачишься?! С Аллахом твоим она договориться! Не видишь, даже грозу послала! А где это видано, в такое-то время гроза! В том году ни дождичка за все лето! Смотри, рассердится на тебя, дурака безмозглого, что ее волю не исполняешь и бежать не хочешь!

В подтверждение ее слов ослепительная молния ударила в могучий дуб рядом с сараем.

От ужасного грохота заложило уши, и Жаккетте показалось, что она оглохла. Закрыв лицо руками, она замерла на месте, чувствуя, что какая-то странная, но сильная боль пронзила ступню.

Когда стало тихо и слух вернулся, Жаккетта убрала ладони с лица и увидела, что нубиец лежит зажмурившись и заткнув уши. А земляной пол сарая взрыт глубокой бороздой, идущей снаружи, из-под стены.

Траншея прошла рядом с ногой Жаккетты и, не доходя до помоста с козлом, оканчивалась небольшой воронкой.

– Вот видишь?! А я что говорила! Уже злится!

Жаккетта сама со злости топнула больной ногой и чуть не закричала.

– Из-за тебя и мне досталось – ступня вся горит! Вылазь, а не то побью!

Нубиец не решился дальше спорить ни с разгневанной Пресвятой Девой, ни с разъяренной от боли Жаккеттой и покорно, хоть и неохотно, вылез из своей тюрьмы.

– Теперь помоги!

Жаккетта скинула тяжелый мокрый плащ и сняла холщовый передник.

– Лезем на помост, козла ловить будем! – объяснила она нубийцу.

Тот равнодушно кивал головой, двигаясь, как вареная рыба.

Забравшись на помост и открыв клетку, Жаккетта ловко и привычно набросила фартук козлу на рога так, чтобы он прикрыл морду.

– Тащи его вниз! – приказала она.

Отъевшийся на свежих сдобных булках Абдулла довольно легко поднял козла и снес с помоста.

– Засовывай в свою! – как заправский полководец с холма или капитан с мостика, командовала сверху Жаккетта, замыкая бывшее обиталище рогатого.

Затем она, прихрамывая, слезла с помоста и, подойдя к клетке, сдернула передник с острых рогов.

Козел недоуменно осматривал новое жилище.

Закрыв и этот замок, Жаккетта оглядела дело рук своих и осталась очень довольна.

– Пошли! – дернула она безвольно привалившегося к стенке Абдуллу.

* * *

Выбравшись из сарая, беглецы увидели, что молния ударила в соседний дуб, винтом прошлась от его макушки до середины, врезаясь в древесную плоть. А на середине ствола точно гигантским топором палача отсекла от великана хороший кусок и от корней расползлась во все стороны змеистыми траншеями. (Одна такая борозда и прошла как раз под сараем, задев разрядом ступню Жаккетты.)

– Стой тут!

Бросив Абдуллу на тропе, Жаккетта заспешила обратно к кузнице, молясь, чтобы кузнецы еще ели.

Там действительно было пусто, работники все еще наслаждались ужином. Повесив кольцо на прежнее место, Жаккетта с облегчением перевела дух. Пока все шло нормально.

Вернувшись к нубийцу, она повела его к опушке рощи.

Дождь по-прежнему хлестал землю косыми струями, и ни одна живая душа, кроме беглецов, на свежий воздух не рвалась, предпочитая сидеть в каком-нибудь укрытии.

Добравшись до опушки, Жаккетта свернула с тропки в кусты, где она оставила корзину.

* * *

Замороченный событиями сегодняшнего вечера, Абдулла понял это так, что его освобождение закончилось.

Безнадежно глядя на залитые дождем в серой вечерней дымке поля и мокрый, темной горой возвышающийся замок, он сказал:

– Спасибо-о… Я свободный?.. Я пошел…

И, ссутулившись, грустно побрел вдоль опушки в никуда, загребая землю босыми ногами.

– Э-эй! Ты куда? – всполошилась Жаккетта. – Сбрендил от счастья?

Подобрав плащ и юбки, она кинулась за нубийцем.

Догнав беглеца, схватила его за руку и, как маленького, привела опять на тропу.

– Держи! – Жаккетта сердито вручила нубийцу корзину. – У тебя, видать, мозги жиром заплыли от булок! Сейчас мы идем в замок. Там я тебя схороню до поры. Чего ты все боишься? Тебя же Святая Дева опекает! Мне бы такую заступницу… Пошли!

* * *

В прежние, буйные и бурные на войны и стычки годы такой фокус, как проведение в замок незнакомца, Жаккетте вряд ли бы удался.

Но сейчас времена были мирные и дураков торчать под дождем среди охранников замка не было. Поэтому никто и не заметил, как в наступающей темноте две фигуры, одна низенькая и прихрамывающая, другая в лохмотьях и с корзиной, через боковую калитку попали прямо в замковый сад.

– Сейчас я тебя на кладбище отведу, – толковала Абдулле Жаккетта. – Ты там в графском склепе схоронишься. Несколько дней пересидишь пока… От голода не помрешь – вон булок сколько! Сразу не сжирай, теперь такого богатства не будет. А потом я приду и тебя перепрячу. Понял?

– Ага… – кивнул нубиец.

Кладбище и склеп в качестве убежища его полностью устроили.

В большом склепе, где покоилось пока только тело мертвого графа, мужа мадам Изабеллы и отца Жанны, было даже уютно. Жаккетта выложила на каменную плиту булочки, закрыла корзину и критически осмотрела забившегося в уголок насквозь мокрого Абдуллу.

– Да… Так ты ночь не пересидишь! – решила она. – Ладно. Сейчас я на кухню быстро, потом госпожу Жанну ко сну расплетать. А потом тебе кое-какого тряпья принесу. Потерпи немного!

Забежав на кухню и оставив там корзину, Жаккетта понеслась мыться и переодеваться.

Когда она, уже свежевымытая, надевала чистое платье, за ней забежала нервная Шарлотта: из-за дождя Жанна решила лечь пораньше и Аньес уже раздевала ее.

Пришлось снова бегом мчаться наверх. Разобрав дневную прическу, Жаккетта расчесала и заплела волосы госпожи в косу, а затем шепнула Аньес:

– Пойду помолюсь святой Агнессе! – и исчезла.

Спустившись опять в прачечную, Жаккетта в каморке для грязного белья отыскала пару ветхих дерюжек и свернула их в тугой узел. Спрятав его под плащом, она пошла к склепу.

* * *

Абдулла лежал в той же позе, в какой Жаккетта его оставила, и клацал зубами от холода.

Постелив одну дерюжку на землю, Жаккетта заставила нубийца перелечь и прикрыла его второй дерюгой. Затем, для большего комфорта, накинула на образовавшуюся дрожащую кучку грязного тряпья еще и роскошный алый бархатный покров с вышитыми вензелями и белыми единорогами рода де Монпезá с графского гроба.

Постепенно Абдулла согрелся и, тяжело вздыхая, заснул.

Жаккетта подоткнула со всех сторон необычное покрывало, чтобы нубийцу было еще теплей, и пошла в часовню, где от души поблагодарила и Пресвятую Деву, и святую Агнессу за отличное руководство.

Дева Мария, молитвенно сложившая тонкие руки, и святая Агнесса, прижавшая к груди белого ягненка, ласково смотрели со своих высоких постаментов мраморными глазами на смешную толстушку, стоящую перед ними на коленях в лужице набежавшей с плаща воды.

* * *

Жаккетта думала, что после таких богатых на беготню событий всю ночь не сможет спать и будет мучиться от боли в раненой ноге.

Ничего подобного! Во время бега по лестницам боль утихла. И только Жаккетта донесла голову до подушки, как провалилась в глубокий сон, да такой крепкий, что утром Аньес с трудом ее разбудила.

Зевая во весь рот, Жаккетта спускалась к кухне и прикидывала, как бы, придя в сарай, погромче завизжать, изображая испуг. Да так, чтобы у всех, находящихся в роще, уши бы полопались! А главное, чтобы до печенок проняло Кривую Ногу!

И надо же – первым, кого она увидела, был господин Джекоб Смит собственной персоной.

Он, словно провинившийся школяр, с убитым видом сидел у стола, зажав мозолистые руки между коленями.

А над ним, как строгий учитель или безжалостный королевский судья, возвышалась чем-то очень довольная тетушка Франсуаза.

Сбоку примостился полусонный управляющий, комкающий в руках ночной колпак и время от времени ошарашенно моргающий редкими ресницами.

Из посудомоечного закутка выглядывали любопытные лица кухонной прислуги.

– Радуйся, дочка! – скрестив руки на груди, возвестила тетушка Франсуаза. – Не придется теперь тебе дьяволу булки таскать!

– А чего? – Жаккетту удивило и встревожило раннее появление кузнеца в замке.

Тот открыл было рот, но тетушка Франсуаза убийственным взглядом пригвоздила его к скамье и ядовито пояснила:

– Погостил он у господина Жака, отъелся на нашей стряпне да к другим дуракам в гости отправился! Правда, где он еще таких дурней найдет, чтобы булки ему корзинами таскали? Чай, в преисподней его так не ублажали, как здесь! А может, Жак, ты его чем обидел? Молился хоть иногда Господу? Или на шабаши не ходил?

– Ну что ты несешь, Франсуаза?! – кузнец потерял весь свой гонор и тихим хриплым голосом оправдывался. – Никакой это не черт!.. То есть я думал, что не черт, а он на самом деле черт, но я же не знал!

– Погодите, господин Смит! – управляющий запутался в чертях и нечертях. – Расскажите все по порядку, что там у вас стряслось!

– Господин дю Пиллон привез мне сарацина черного, которого он у пиратов купил. Для важного дела привез, не просто так. Этот черный сидел в клетке, в сарае, и козел там сидел…

– И оба черные! – подхватил господин Шевро, вспомнив рассказ Жаккетты. – Ну и что?

– А то, что сегодня утром пошел я в сарай, а черный исчез! И козел в его клетке сидит! И обе клетки закрыты честь по чести, и замки целы!

– А ключи? – поинтересовался управляющий.

– И ключи на месте, в кузнице висят, как обычно…

– Да и зачем черту ключи?! – радостно подхватила тетушка Франсуаза. – Когда он сквозь стены только так сигает?! И нечего врать нам в глаза, отпираться, что, мол, не знал, не ведал! Кто Жаккетту этим чертом пугал?! Скажи, дочка!

– Да вы же сами, господин кузнец, говорили, что черт у вас домашний и заперт крепко! – охотно подлила масла в огонь Жаккетта. – Черный человек с булок растолстел, вот вашему дьяволу и приглянулся… Тому, поди, надоело один папоротник жрать, вот он черного-то и слопал!

– Дуры вы темные! – на остатках былого гонора попытался огрызнуться кузнец.

Но доказательства его неправоты были налицо (сам же и рассказал), поэтому тетушка Франсуаза даже не обиделась, а с превосходством в голосе победно отчеканила:

– А коли мы дуры, чего приперся? Иди-ка подобру-поздорову, мил человек, нечего нам лапшу на уши вешать! У нас черти из запертых клеток не сбегают!

На втоптанного в грязь кузнеца было страшно смотреть. Казалось, его сейчас хватит удар или он разрыдается в голос.

Видя такое горе, сердобольная тетушка Франсуаза немного отмякла и, пожалев бедолагу, налила ему для успокоения солидную кружечку.

– Гордыня твоя, Жак, тебя и погубила! – толковала она кузнецу. – Возомнил себя выше Господа, над людьми потешался, козла за дьявола выдавал – вот Господь от тебя и отвернулся. А дьявол сразу углядел твою червоточину и шасть прямиком в козла или в черного – уж и не знаю в кого, может, и в обоих. Покайся, грехи отмоли, службу отслужи, кузницу святой водой от нечисти очисти – и живи, как все люди, добрым, веселым католиком!

– Да не за христианским напутствием я пришел! – забубнил из-за кружки малость оживший кузнец. – Дьявол он или человек, вы все-таки посматривайте – может, попадется. А мне, господин Шевро, свинья теперь позарез нужна!

– Ну что ты за человек, Жак! – всплеснула руками тетушка Франсуаза. – Неужто не образумишься?! То козел, то свинья – так и мудришь, так и мудришь! Воистину, горбатого могила исправит!

– Раз сарацина нет, без свиньи не обойтись! – не желая раскрывать тайн ремесла, глухо и непонятно объяснил кузнец.

Господин Шевро быстро сообразил, что это дельце можно выгодно провернуть, поэтому грозно обвел опухшими глазами кухню, погрозил всем кулаком и, прихватив флягу с кружками, сказал:

– Пойдемте, господин Смит, потолкуем спокойненько у меня!

* * *

– Какая вы, тетушка Франсуаза, смелая! – восхищенно сказала Жаккетта, когда за управляющим и кузнецом закрылась дверь. – Так хорошо с этим грубияном говорили! Всю правду ему в глаза высказали, да так складно! А господин Шевро одно заладил: «Господин Смит, да господин Смит».

– Может, для кого Кривая Нога и «господин Смит», – хмыкнула тетушка Франсуаза. – А только с той поры, как тридцать лет назад мы с ним в кустах целовались, так он для меня Жаком и остался, ирод колченогий! И тогда он надо мной не верховодил, а уж сейчас и подавно!

* * *

Через день вся округа доподлинно знала, что же произошло в кузнецовой роще: Кривая Нога давно спутался с дьяволом, который управлялся за него по хозяйству.

До поры до времени кузнец и дьявол ладили. Но Кривая Нога вошел во вкус легкой жизни, и одного рогатого ему показалось мало.

Недолго думая, он обзавелся и вторым. Да, видать, хилого сторговал, потому что принялся его наилучшей стряпней прямо с графиньского стола откармливать.

Первому черту показалось обидным, что новичка булками потчуют, он и решил поквитаться.

Дождался грозы – и давай выяснять, кто главней! Вон, когда молнии били – это черти на огненных хлыстах сражались.

Но первый силы свои не рассчитал. Второй-то на сдобе отъелся и давай его мутузить. Пришлось первому бежать.

Скользнул змеей вокруг дуба – а второй его и настигни! В дуб загнал, исхлестал и в клетку свою (для пущего позора) запер.

Сам же в преисподнюю подался – перед другими бесами хвалиться!

«А коли не верите – подите посмотрите, как черти у сарая по земле когтями скребли и дуб пополам развалили!»

Маловеров не находилось.

Желающих впустую тратить собственное здоровье и рисковать конечностями, чтобы вернуть кузнецу сбежавшую нечистую силу, тоже не нашлось.

Больше ради порядка стражники обошли замок, лениво тыкая копьями в темные углы. На кладбище никто, конечно же, не заглянул: всем известно, что никакой дьявол по доброй воле у часовни прятаться не будет. Что он, совсем чокнутый?

На всякий случай окропили жилые покои святой водой и на том успокоились.

Пусть кузнец волнуется, раз такой непорядок в хозяйстве завел. Так ему, злыдню ехидному, и надо!

Некоторые (на голову бойкие) так даже загордились чуток: в каких еще землях услышишь, что местный кузнец двух чертей дома держал, а они передрались, по лбу его треснули и удрали!

Не одну полную кружку первоклассного вина можно таким рассказом честно заработать…

Опять же уважение кругом. Особенно если небрежно упомянешь, что помогал нечистую силу искать.

И даже застукали их, голубчиков, в старом овине. Но хитрые черти начали кидать в кюре прелую солому и, пользуясь суматохой, выскочили через дыру в ветхой крыше…

Глава XIII

Важные новости разлетаются быстрее перелетных птиц.

Уже вся Гиень знала, что графини де Монпезá вот-вот покинут родные края и отправятся в дождливый Ренн.

Спеша засвидетельствовать свое почтение и пожелать счастливого путешествия, со всех концов небольшими группками опять потянулись гости.

Первыми, как обычно, нарисовались де Ришары, дю Пиллон и несколько ближних мелких дворян.

Впавшая было в тоску перед непонятным будущим, мадам Изабелла несколько воспрянула духом, и небольшое общество принялось развлекать себя, чем возможно в такое жаркое время.

Из-за этой гостевой суматохи Жаккетта никак не могла попасть в склеп, где несчастный нубиец уже третьи сутки сидел на диете из засохших булок.

* * *

Вот и сегодня: вместо того чтобы разбрестись по комнатам и спокойно подремать при закрытых окнах, общество решило предаться одному из самых прекрасных искусств – музицированию.

Расклад музыкантов вышел такой: мадам Изабелла играла через пень-колоду (что поделать, трудное детство), мадам Беатриса не отличалась ни слухом, ни голосом, шевалье дю Пиллон наизусть помнил только непристойные, разухабистые песенки, чета де Ришаров тоже особыми талантами в этой области не блистала, а уж обо всех остальных гостях и вышеперечисленного сказать было нельзя!

Поэтому все они охотно остались слушателями, предоставив молодежи показывать свое умение.

* * *

Жанна села за столик, на котором стоял маленький, отделанный перламутром и слоновой костью клавикорд. Рене расположилась рядом, с лютней в руках. И девушки приятным дуэтом (в монастыре умели вбивать в будущих дам основы хороших манер) начали концерт.

Теплый, живой тембр клавикорда и серебристое звучание лютни хорошо гармонировали с небольшими, но красиво окрашенными голосами девушек, унося слушателей в романтические дали.

Пасторали[29] сменялись меланхоличными серенами[30] и грустными альбами[31]. Элегии перемежались балладами и сирвентами[32] прошлых веков, и все присутствующие млели от удовольствия.

Камеристки примостились позади гостей, около дверей, и тоже наслаждались пением.

Все, кроме Жаккетты. Она, сидя на низеньком табурете и изобразив полное внимание, пыталась думать.

С непривычки дело шло довольно туго, но Жаккетта не сдавалась. Поняв, что упрямая голова словами думать не хочет, она заставила себя рисовать в мозгу картинки возможных событий.

* * *

Думала же Жаккетта о том, куда девать нубийца и как его кормить.

Сначала возникла довольно интересная картина: Абдулла сидит в конюшне и увлеченно жует овес и сено.

Но Жаккетта, изругав на все корки свою глупую голову, решительно ее стерла.

Вторая картина была пореалистичней: Абдулла сидит в кладовой и жует аппетитный окорок. За продуктами к праздничному ужину входят тетушка Франсуаза, повара и управляющий…

Вторая картина Жаккетте тоже не понравилась.

Картина третья перенесла нубийца в их (Жаккетты и Аньес) комнату: Абдулла сидит под Жаккеттиной кроватью и жует Жаккеттин же обед. Входит Аньес, заглядывает под кровать и падает замертво при виде сбежавшего от кузнеца дьявола. Жаккетта, плача, стоит над свежей могилой подруги…

Картина четвертая засунула несчастного нубийца в потайной ход под башней.

Жаккетта с корзинкой съестного тычется во все закоулки, напрочь забыв верную дорогу в тех лабиринтах, и в конце концов натыкается на труп истощенного, умершего от голода Абдуллы…

Бедная Жаккеттина голова так измучилась, выдавая различные ужасы, что стала трещать по всем швам.

«Да ну его! – отказалась от дальнейших раздумий Жаккетта, уставшая от видений. – Пусть сидит в склепе, чай граф его не покусает! А молиться в часовне святой Агнессе я каждый день могу, когда время есть. Кто мне запретит?»

* * *

Медленно возвращаясь в реальный мир, она услышала последний куплет элегии Ричарда Львиное Сердце, который проникновенно пела Жанна:

Напрасно помощи ищу, темницей скрытый,

Друзьями я богат, но их рука закрыта,

И без ответа жалобу свою

Пою…

Как сон, проходят дни. Уходят в вечность годы…

Но разве некогда, во дни былой свободы,

Повсюду, где к войне лишь кликнуть клич могу,

В Анжу, Нормандии, на готском берегу,

Могли ли вы найти смиренного вассала,

Кому б моя рука в защите отказала?

А я покинут!.. В мрачной тесноте тюрьмы

Я видел, как прошли две грустные зимы,

Моля о помощи друзей, темницей скрытый…

Друзьями я богат, но их рука закрыта,

И без ответа жалобу свою

Пою…[33]

– Вот-вот! – тихонько пробурчала Жаккетта, совсем забыв, где находится. – Друзей полна коробка, а поди монетку выпроси! Сидит, бедолага, и поет с горя. Холодный и голодный – только петь и остается…

Сидевшие впереди господа услышали ее резюме и чуть не покатились со смеху, смазав торжественный финал.

* * *

– И поэтому я решила, что двор герцога Франсуа мне подходит!

Жанна с Рене в наступающих сумерках гуляли по саду, рассказывая друг другу последние новости.

– Я сейчас хочу такое важное дело успеть! Представляешь, как будет красиво, если мои камеристки, лакей и кучер будут одеты в парадные платья моих цветов? – взахлеб рассказывала Жанна.

– Это будет великолепно! – охотно согласилась Рене. – Мало кто в наших местах может себе такое позволить. А какого фасона?

– Вот я уже несколько дней и думаю. Ну, лакею с кучером обыкновенный. Ми-парти не хочу. Говорят, при королевском дворе никто уже не носит, но это не важно. Главное – для камеристок подобрать. Я кое-что придумала: само платье темно-лазоревое, а камиза[34] под него тончайшего белого полотна. Лиф впереди шнурованный золоченым шнуром…

– А рукава какие?

Девушки даже остановились, обсуждая захватывающую тему.

– Наверное, разрезные вдоль. И удобно им будет, и красиво. Один большой разрез от плеча через локоть до кисти и несколько маленьких по бокам от него в верхней части, чтобы рубашка выглядывала. И тоже шнуром отделанные. Вот вырез горловины какой сделать?

– О! Сделай квадратный! Мы в Бордо ездили, для приданого тканей взять. Я там говорила с женой суконщика, а они недавно из Флоренции вернулись, так вот она рассказала, что там все спереди поголовно носят квадратное декольте! Треугольных и в помине нет, только на спине и остались…

Сначала плавно-дугообразная бровь Жанны несколько приподнялась при упоминании Рене своего приданого (неужели и она рассчитывает выйти замуж в ближайшие пять лет?), но секунду спустя Жанна осознала всю важность сообщения.

– Что ты говоришь! Правда, квадратное? Я так и знала!.. А наши уцепились за свои треугольные, не отцепишь! Вот так всегда: все самое важное узнаю в последний момент! Приеду теперь в Ренн дура дурой! Все платья с треугольными декольте!

Жанна в полном расстройстве опустилась на скамью.

– Да не расстраивайся ты так! Где Флоренция, а где Бретань? Там еще дольше, чем у нас, будут по старинке одеваться! Никто, наверное, о квадратных и не слышал, – утешала ее Рене. – Кое-что тебе Аньес прямо там перешьет, что-то закажешь – и все будет в порядке!..

* * *

Мимо них серой мышкой прошмыгнула Жаккетта, торопясь в склеп к голодному Абдулле.

– А ты куда? – грозно остановила ее обозленная на весь мир Жанна.

Жаккетта замерла, нехотя развернулась, изобразила подобие реверанса и, предельно честно и правдиво глядя широко открытыми глазами в лицо своей хозяйки, сказала:

– Я иду в кладбищенскую часовню, госпожа Жанна!

– А наша церковь тебя почему не устраивает? – нахмурилась та, чувствуя в словах служанки некий подвох.

– Так ведь там нету святой Агнессы? – искренне удивилась Жаккетта.

– Как это нет? – вмешалась Рене.

– Да нету, и все! – Возмущенная непонятливостью дам, Жаккетта насупилась, как бычок, и принялась объяснять: – Тут, в часовне, она с барашком стоит на каменюке, а там нету. Я все обсмотрела – ни ее, ни барашка!

– В церкви все святые незримо присутствуют, даже если их статуй там нет! – попыталась объяснить Рене, но Жаккетта стояла на своем:

– Но тут-то она стоит. И барашек при ней! А там ее не видно, может, она ушла куда по делам, или обедает?..

– Иди куда шла! – рявкнула Жанна, схватившись за виски.

А когда обрадованная Жаккетта припустила по дорожке, Жанна, глядя ей вслед, простонала:

– Приеду к герцогскому двору в платье с немодным вырезом, да еще с этой неотесанной дурой в камеристках! Боже, за что мне это наказание?!

– Не говори так! – Рене сладко вспомнила, какой дивный «Флорентийский каскад» был на ее голове в тот день. – Зато руки золотые, а в паре с Аньес на нее никто и внимания не обратит. А почему она с узелком молиться пошла? Что она, барашка святой Агнессы кормит?

– Тогда уж нечистую силу кузнеца! – махнула рукой Жанна, поднимаясь со скамьи.

Она и не подозревала, как близко к истине была ее шутка.

* * *

Стоя у ограды кладбища, Жаккетта с тревогой ждала, что будет делать дальше госпожа Жанна. Убедившись, что девушки, метя шлейфами дорожку, удалились, она пошла в часовню и там хорошенько помолилась святой Агнессе, благодаря ее за отведение чуть не случившейся беды. Потом спустилась в склеп.

– Привет! – поздоровалась Жаккетта с нубийцем, завернутым, как в кокон, во все тот же многострадальный покров с гроба: от тесаных камней склепа тянуло холодной сыростью.

Стараниями хозяйственной Жаккетты мрачно-торжественный склеп превратился в довольно уютную холостяцкую берлогу на два спальных места, самое удобное из которых (по праву хозяина) занимал покойный граф.

– Здравствуй! Я тебя давно слышу. Ты был не один? – встревоженно спросил Абдулла.

Постепенно он смирился с навязанной ему ролью беглеца и начал питать слабенькую надежду на то, что эта странная девица с помощью девы Мариам, мамы пророка Исы, действительно сможет его спасти.

– Да, еле отвязалась. Госпожа Жанна с госпожой Рене по саду шастали. И охота им подолы о траву марать? Привязались – куда идешь да зачем, еле отстали.

В склеп отдаленно донесся звук рога к вечерней трапезе.

– Не бойся, они ужинать пошли. На вот, лепешек поешь!

Изголодавшийся и давно сбросивший наетый на булках жирок Абдулла выпростал из нагромождения алых складок смуглую руку, пристроил на коленях миску и стопку лепешек и с жадностью накинулся на еду.

– Ты потерпи чуток. Скоро отсюда уедем. Из Бретани-то тебя легче будет на корабль определить. Там о твоем бегстве не знают.

Жаккетта присела на ступеньки и, подперев щеку, смотрела на жующего нубийца.

– Никакой капитан меня не возьмет – золото нужен! – вздохнул Абдулла, выскребая последним кусочком лепешки остатки «гасконского масла». – А золото нет. Ах, сколько золото я имел дома… Много!

– Расскажи немного про себя, про свою страну… – попросила Жаккетта.

Абдулла мечтательно закрыл глаза и, покачивая головой из стороны в сторону, начал говорить:

– О!.. Мой страна так далеко… Так далеко… Вы говорите, я нубиец… Это правда и неправда… Для вас – я нубиец, для себя – я шиллук. Давно, когда я быть маленький, по нашему стране тек Господин Река. Мы сажали овощи и пасли скот, имели золото, железо… О-о!.. Как хорошо!.. Потом… Потом был война… Мама-папа убили… Я, брат, сестра – много штука – продали… Я попал в дом моего Господина… Получил имя Абдулла… Научился верить в Аллаха… Был верный раб для Господина…

– А что за Господин?

Жаккетта уже привыкла к речи нубийца и легко ее понимала.

– Нельзя! Господин – это Господин! – благоговейно ответил Абдулла.

– Ладно. Нельзя так нельзя. Мне с ним детей не крестить! – отмахнулась Жаккетта. – А у тебя семья есть? Жена, дети?

– Я не имей жена, дети. Я евнух. Мой семья – Господин! – открыл глаза Абдулла.

С таким словом Жаккетта еще никогда не сталкивалась.

– А что это евнух? – заинтересовалась она. – Навроде наших монахов, что ли?

– Детки не имей, с жена не спи: чик-чик копье для любовь отрезай! – объяснил нубиец. – Ваш папа, который в Рим живет, много такой мальчик имеет: большой хор. Поют тоненько… О-о!

– Ой! – поразилась Жаккетта. – Бедны-ы-ый!.. Плохо, небось, поди? А?

– Хорошо… – пожал алыми, в графских вензелях плечами Абдулла. – Привык давно, еще совсем мальчик был, когда сделай из меня евнух.

– Неужто совсем отрезали? – допытывалась неугомонная Жаккетта. – Под самый корень?

– Нет, все как у человека, только с женой спать не моги! – лаконично описал свое состояние Абдулла.

– А домой, к своему народу ты не хочешь?

Жаккетте было так жалко нубийца, что она твердо решила принести ему в следующий раз что-нибудь особенно вкусненькое. Надо же, как человеку не повезло: и родителей в войну убили, и женщин любить не может, и в плен попал, чуть мечом пополам не распластали, да и дальше неизвестно что будет. Вот беда-то!

– Мой народ после тот война ушел совсем другой место. Я не знаю куда. Теперь я чужой!

Абдулла поплотней закутался в нагробный покров и зевнул.

– Ты иди. Пора!

– Господи, времени-то сколько прошло? – опомнилась Жаккетта и вскочила. – Ладно, завтра попытаюсь прийти. Спи, Абдулла!

* * *

Мало-помалу отъезд становился все ближе.

Главной фигурой в замке стал мессир Ламори: мадам Изабелла категорически отказывалась трогаться с места, пока домашний астролог не сообщит наиболее благоприятную дату для начала путешествия.

Мессир Марчелло, не споря, прихватил Жаккетту (как он объяснил, «для варки нужных ингредиентов метафизической композиции анализа небесных сфер и светил» – все рты так и раскрыли) и заперся с ней на трое суток в своей башне, оставив дамские головы на произвол судьбы.

Но, несмотря на ропот плохо причесанных неумелыми камеристками дам, мадам Изабелла была тверда как гранит и готова была грудью лечь на порог, но не дать оторвать мастера от наиглавнейшего дела!

* * *

Три дня и две ночи у астролога и Жаккетты ушли, естественно, на пылкую любовь.

Мессир Марчелло развернул во всю ширь свой неукротимый итальянский темперамент и проявлял такие чудеса нежности, изобретательности и фантазии, что Жаккетта только диву давалась, открывая все новые нюансы возможностей приятного времяпровождения с противоположным полом. Наверное, в башне не осталось местечка, где бы мессир Марчелло не любил Жаккетту.

В перерывах они подкрепляли силы изысканными яствами с графского стола и итальянец смешил Жаккетту, рассказывая ей разные байки из жизни во Флоренции, Генуе, Падуе и других городах своей родины.

* * *

На исходе третьего вечера мессир Ламори нехотя оторвался от Жаккетты и, сварганив в камине какую-то адскую смесь из трав и вина, полез в толстенный пыльный манускрипт.

Прочитав пару страниц, итальянец захлопнул том, зажал его под мышкой, другой рукой обнял Жаккетту за талию и со словами:

– Давай-ка, малышка, поглядим на звезды! – направился в такой теплой компании на смотровую площадку башни.

Но к жуткому разочарованию мессира Ламори, именно в эту роковую ночь небо затянулось тучками.

Жаккетта чуть хмыкнула, вспомнив, какие яркие звезды были вчера и позавчера, когда она, совершенно обнаженная, лежала на спине в объятиях астролога и наблюдала, как покачивается Млечный Путь.

– Да… – почесал в затылке мессир Марчелло. – Надо было тебя вчера сверху пристроить. – Может быть, что и разглядел бы… Не учел! Ну ладно, так напишу!

Прежним манером он спустился обратно, держа одной рукой книгу, другой Жаккетту.

– Свари, Cara mia, что-нибудь поесть… – попросил мессир Марчелло, нехотя водружая себя за стол. – Черт, голова трещит, сил нет! Принеси-ка вон тот платок…

Туго повязав больную голову, астролог на секунду задумался…

– Поскольку Солнце, находясь под влиянием Юпитера, проходя меж рогов Козерога, попадает в левую чашу Весов, это указывает на наступление периода, благоприятного для… – начал он бойко строчить заказанный гороскоп. – Cara mia, так госпожа Жанна за мужем в Бретань собралась?

– Да, там она найдет себе равного, – подтвердила Жаккетта, колдуя над горшком с похлебкой, куда она сложила все, что смогла найти после их трехдневной осады: кусочек копченой свиной грудинки, четыре морковки, пару луковиц, репку, несколько горстей фасоли.

Похлебка уже начала закипать, распространяя сытный аромат, а Жаккетта принялась лущить в подол гороховые стручки, намереваясь закинуть в варево и зеленый горошек, чтобы уж ничего не пропало зря.

Мессир Марчелло втянул крупным носом запах и одобрительно заметил:

– Вкусно пахнет! А госпожа Изабелла как?

– Чего ей в какую-то Бретань рваться, не она ведь девица на выданье! Да тем более от нового дружка… – простодушно раскрыла сердечные тайны графини Жаккетта.

– Ага, теперь понятно…

Мессир Марчелло бросил перо на стол, нимало не обращая внимания на то, что чернила капают на скатерть, и принялся рассуждать вслух.

– Госпожа Жанна обладает столь твердым характером, что даже если все светила ополчатся против нее, мужа она себе отвоюет. На месте бретонцев я не стал бы испытывать судьбу и ввергать герцогство в пучину бедствий, а быстренько сосватал бы ей подходящего супруга… А что касается госпожи Изабеллы – если уж она ехать не хочет, никакой самый благоприятный в астрологическом плане день не убережет ее от несчастий и разочарований. Поэтому выехать можно в любое время… А ты, малышка, когда хочешь?

Жаккетта с ответом не торопилась. Она прикинула и так и этак, вспомнила, что надо будет как-то прятать в обозе Абдуллу, и, ссыпая из подола горох в булькающую похлебку, сказала:

– По мне, так лучше где-то в новолуние или сразу после него.

– Cara mia! Да ты прирожденный астролог! – воскликнул довольный итальянец. – Эти дни можно прекрасно обосновать, и я уже вижу, какая славная речь получается! Иди ко мне! С этими дурацкими расчетами я уже два часа не испытывал дивного чувства блаженства, лаская тебя! Сейчас мы наверстаем чуть было не упущенное навсегда время любви, а потом отдадим должное твоему аппетитному супу!

* * *

– …Двигаться в путь следует в первый день нового лунного месяца, ибо как тоненький серп превращается в полную луну, так и хрупкие замыслы и мечты с каждым днем наливаются силой и обретают плоть творения. Рожденным под знаком Кентавра этот день сулит исполнение всех их надежд и чаяний, если они не убоятся временных преград и смело будут их преодолевать и если Юпитер не вступит в тень Водолея. Родившимся под знаком Скорпиона он сулит долгое путешествие со многими встречами. Но родившимся под знаком Девы еще до Рождества надлежит вернуться под отчую крышу, иначе звезды лишат их своего благорасположения! – с пафосом закончил свой доклад великолепный, хоть и невыспавшийся мессир Ламори.

Заказчики были в полном восторге.

Жанна поняла, что звезды ей помогают, мадам Изабелла – что надо как можно скорей вернуться домой, шевалье дю Пиллон – что разлука с дамой сердца будет не очень долгой. Мадам Изабелла принялась гадать, кого же из знакомых она увидит в Ренне, а остальные просто наслаждались красивой и ученой речью астролога. Успех гороскопа был налицо.

До отъезда остались считаные дни…

Глава XIV

Хотя путешествовать с удобствами любят все, в силу ряда причин не всем это удается.

Мессир Ламори был редким исключением, поэтому ему удалось выторговать для себя и своего имущества целую половину громадного, громоздкого рыдвана, вторую часть которого занимали сундуки и кофры с гардеробами и туалетными принадлежностями графинь.

Это сошло ему с рук потому, что мадам Изабелла брала с собой не только камеристок, повара, лакеев – в общем, целый штат обслуги, но и личного куафера и астролога, намереваясь ни на секунду не выпадать из-под благосклонного расположения светил. Так что мессир Марчелло мог ставить условия.

Упаковывать повозку пришлось Жаккетте: никого другого итальянец и близко бы не подпустил к своим склянкам, книгам и коробкам. (Да и никто не рвался таскать чародейские штучки: себе дороже!)

Жаккетте пришлось выполнить двойную работу.

Сначала они с Аньес наилучшим образом размещали сундуки с платьями мадам Изабеллы и Жанны. Размещали так, чтобы даже в дороге можно было сменить туалет согласно желаниям графинь. Они начали после полудня и провозились с этим трудным делом почти до вечера. Изредка подбегала посмотреть, как идет дело, Маргарита, остальные камеристки в покоях упаковывали все, что бралось в дорогу, и тоже почти не отдыхали.

Наконец все уложили и счастливая Аньес отправилась собирать собственные пожитки. А повозку вместе с Жаккеттой откатили к башне итальянца.

В гордом одиночестве она принялась вносить и складывать в задней половине экипажа бесчисленное количество мешков, коробок и коробочек с атрибутами как причесочного, так и астрологического дела.

Сам мессир Ламори был затребован в господские покои, дабы после вечернего прощального пира развлечь благородное общество ученой беседой о роли светил на судьбу человека. А после беседы (в частном порядке) просветить мадам Беатрису в вопросе, чем отличается любовь астролога от любви куафера.

Жаккетту это очень устраивало – теперь она могла без помех осуществить свой план.

* * *

…На безлунном небе поблескивали только крохотные звездочки, когда две темные фигуры в плащах неторопливо прошли к повозке…

Жаккетта разместила нубийца в узком промежутке между ящиками с утварью графинь и коробками мессира Ламори – на некоем подобии нейтральной полосы, которую она предусмотрительно оставила, загружая повозку.

Замуровав Абдуллу в багаже, как в крепостной стене, Жаккетта проверила, можно ли общаться с узником через небольшую дыру между ящиками. Как оказалось, вполне. Конечно, окорок или кувшин с вином безнадежно бы застряли, но звук, воздух и пища небольшими порциями проходили беспрепятственно.

Упаковав нубийца, Жаккетта принялась пристраивать на ноги туфли мадам Изабеллы, которые та носила в ранней юности. (Чтобы придать юной Изабелле величавость и модный рост, подошва на туфлях была в ладонь толщиной.)

Теперь Жаккетта была ростом с Аньес. Накинув плащ, она покинула повозку, оставив Абдуллу заниматься важными вещами: выпиливать в деревянном полу отверстие для отправления естественных нужд и думать о судьбе и жизни.

Она медленно проковыляла через большой двор и с облегчением проскользнула за дверь черного хода. Сбросив там натершие ногу «котурны», Жаккетта быстро поднялась в свою комнату, где оставила плащ Аньес. Сама Аньес в это время была у матери и получала последние ценные наставления и амулеты на все случаи жизни.

Почти неразличимая в ночи новолуния в темно-сером платье, Жаккетта по стеночке прокралась обратно в повозку. Надев уже свой собственный плащ, она пошла по второму разу тем же путем.

Около кухни ей встретился Большой Пьер, который ласково заметил:

– А что это вы с Аньес от повозки поврозь идете? Так дружно в ту сторону шли – и на тебе! Поссорились, что ли? И плащи понацепили, в такую-то теплую ночь!

– Да ты что, Большой Пьер! – засмеялась Жаккетта. – Просто у меня работы побольше: я ведь вещи и мессира Ламори укладываю. Мы весь день надрывались, пропотели все, вот и в плащах. А ну как продует, это на дорогу-то глядючи? Аньес хорошо, она сейчас свое соберет – спать можно. А я перехвачу чего-нибудь пожевать и опять туда пойду. Управиться бы за ночь… Знаешь, сколько барахла еще надо погрузить?! Даже кресло!..

– А чего сам итальянец отлынивает?! Почему ты надрываешься, а не он? – возмутился Большой Пьер.

– Он господ звездами развлекает! – объяснила Жаккетта. – А ведь трогаться-то завтра.

– Давай-ка я тебе помогу. Не девичье это дело – мебеля таскать! – предложил Большой Пьер.

– Помоги! – обрадовалась Жаккетта.

Ее и в самом деле не прельщало перетаскивать в одиночку тяжеленное черное кресло.

– Сейчас я поем и пойдем!

Большой Пьер значительно облегчил работы Жаккетте. Он перетащил все, что осталось. Поэтому, когда появился мессир Марчелло, раздраженно потирая солидный укус на шее, нанесенный зверски страстной баронессой, укладка вещей была почти закончена.

(Сначала Жаккетта немного побаивалась, что нубиец обнаружится, но Абдулла сидел в своем убежище тихо, как застенчивая моль.)

Мессир Марчелло придирчиво осмотрел результаты их труда. В благодарность за помощь вытащил из винного погребка в подземелье башни холодный кувшинчик вина, который они тут же, на травке, с удовольствием распили. А потом прогнал помощников спать, заявив, что грубую черновую работу они сделали, а теперь он по-настоящему, как надо, заново уложит весь багаж.

Жаккетта совсем не тревожилась: сил мессира Ламори на то, чтобы разрушить возведенную ею баррикаду, защищающую нубийца, явно не хватит.

Поэтому она спокойно побрела досыпать краткую ночь, смутно понимая, что надо бы погрустить перед отъездом из родных мест, но чувствуя, что сон сильнее грусти…

Часть вторая

Бретань

Глава I

Утренняя месса была короткой. Большую часть в ней занимало напутствие путешествующим.

Сразу же после мессы большой караван экипажей покинул цитадель рода де Монпезá.

* * *

В ту минуту, когда окованные задние колеса последнего экипажа с грохотом съехали с подвесного моста, гордо реющий над донжоном флажок с единорогом упал, возвещая, что сеньора (а в данном случае, сеньоры) нет в замке.

* * *

Караван получился очень впечатляющим.

Первым ехал неуклюжий, но вместительный дормез, запряженный шестеркой лошадей, не отличавшийся особой красотой, но достаточно комфортный. Его короб был, как колыбель, подвешен к шасси и не боялся мелких дорожных выбоин.

В дормезе находился салон благородных дам. Проводить графинь, благо это было по дороге к родным поместьям, собрались и дю Пиллон, и тетушка Аделаида, и семейство де Ришар, и господин д’Онэ. Всем им хватило места с удобством разместиться в экипаже.

Следом ехала повозка с кухонными припасами и утварью. В ней же сидели слуги, чтобы по первому требованию примчаться к господскому дормезу, тем более скорость обоза была такова, что быстро идущий человек мог вполне его обогнать. Как и у остальных хозяйственных колымаг, кузов повозки был поставлен прямо на оси, так что сидевших в ней славно потряхивало.

За ней катила фура с бочками лучшего вина.

За вином, четвертой по счету, была повозка с платьями графинь, принадлежностями куаферного и звездочетского ремесла, итальянцем, Жаккеттой и потайным пассажиром Абдуллой.

А за ними следовали прогулочная карета из приданого Жанны, экипаж баронессы и дорожные колымаги гостей.

Солидную процессию охранял хорошо вооруженный копьями и арбалетами отряд под предводительством Большого Пьера, способный дать отпор любому посягательству на жизнь и имущество путешествующих дам.

* * *

…Когда Жанна в окошечко дормеза увидела, как постепенно уменьшаются башни и крыши замка, у нее защемило, затосковало сердце, постылой и враждебной стала далекая дождливая Бретань. Захотелось никуда не ехать, а остаться дома, выйти замуж за этого дурака и сердцееда де Риберака и жить, как все, размеренной, скучной жизнью…

Но только замок исчез за поворотом, сердце тут же забыло прежнюю печаль и устремилось к будущим блестящим высотам.

* * *

В каждой повозке зарождалась своя дорожная атмосфера.

В дормезе, в продолжение вчерашнего разговора, мессир Марчелло развлекал общество беседой о магических науках.

– Существует великое множество наук, или, точнее сказать, искусств, позволяющих так или иначе пронзать взором толщи времени! – рассуждал он, подкрепляя свои слова энергичными жестами. – Таковы, к примеру, онирократия – искусство толкования сновидений; хиромантия – искусство предсказывания характера и судьбы по ладони; физиогномия – искусство делать то же самое по голове и лицу. Помимо этих больших искусств есть множество более мелких: гадание на картах, искание кладов и воды посредством магического прута, угадывание вора и места украденных вещей с помощью бобов… Но королевой этого царства является астрология!

– И все они отдают ересью и очень близко стоят к дьявольским козням! – поджала тонкие губы тетушка Аделаида, разобиженная тем, что в прошлый приезд маг не нашел времени, чтобы в долг составить для нее гороскоп.

– Что вы, госпожа Аделаида! – замахал руками итальянец. – Конечно, нельзя отрицать, что существуют колдовские науки, напрямую связанные с дьяволом и всяческой нечистью, несущие людям зло, – но то черная магия. А все те искусства, которые я назвал, причисляют к белым, ведь даже отцы церкви советуются с астрологами, а самые знаменитые толкователи снов – библейские патриархи Иосиф и Даниил!

Библейских патриархов и отцов церкви тетушке Аделаиде крыть было нечем, и она замолкла, недобро поблескивая острыми глазками из своего кресла, как крыса из норки.

– А откуда появилась астрология? – поинтересовалась мадам Изабелла.

– О! Астрология родилась в незапамятные времена. На равнинах Халдеи ее тайнами владели маги-звездочеты, которые потом принесли свои знания в Египет. Из Египта астрология попала в Древний Рим, где завоевала умы и сердца просвещенных людей. Тогда это было искусство для немногих избранных, отмеченных печатью Божией. Чтобы постигнуть его азы, нужно было отдать много лет усердным занятиям, и только самые высокомудрые мужи достигали заветных высот. Ими-то, в сочувствие и помощь нам, грешным, были составлены звездные таблицы, благодаря которым из этого таинственного источника смогли испить знаний и простые смертные, как ваш покорный слуга!

– А-а!.. Все это ерунда! Россказни для ублажения женских особ! – отрезал скептик и прагматик господин д’Онэ. – Господь наделил человека свободной душой, и я чихаю, потому что мне так хочется, а не потому, что этот ваш Козерог пощекотал рогами Деву!

Дамы прыснули от такого приземленного истолкования загадочной науки, а мессир Ламори, нимало не смущаясь, отпарировал:

– Но и отрицать влияние звезд на судьбы людей нельзя. Учеными мужами давно доказано, что важнейшие события, кои случились со дня сотворения мира, произошли благодаря особому положению светил в тот момент. Смешно не верить, что соединение Сатурна и Юпитера в созвездии Тельца, которое происходит раз в девятьсот шестьдесят лет, сопровождается величайшими событиями. Ведь именно в эти года родились Моисей, Александр Македонский и Магомет. А не произойди соединение Марса с Меркурием в созвездии Рыб, не случился бы и Великий Потоп!

– Ах, мессир Ламори! – кокетливо заметила баронесса. – Почему же вы, человек, наделенный столь глубокими знаниями и умениями, прозябаете на берегу Атлантики, не ища положения, которое, конечно же, больше соответствует вашим достоинствам!

Мадам Изабелла нахмурилась: мало того что эта хитрая бестия Беатриса крутит шашни с ее итальянцем, отрывая его от важных дел, так она его еще и переманить вздумала! «ПРОЗЯБАЕТ»! Надо же ляпнуть такое! Ну змея-я-а!

Мессир Марчелло секунду помолчал, а потом задумчиво сказал:

– Еще в ранней молодости я узнал о поучительнейшей истории моего земляка Чекко из Асколи, и этот рассказ, запав в мою юную душу, уберег меня от многих жизненных невзгод. Если благородное общество позволит, я поведаю эту историю…

– Конечно, конечно! – раздалось со всех сторон.

– Дело было так. Будучи еще совсем молодым человеком, Чекко достиг таких высот знания, что приобрел славу первого астролога своего времени. Но ему было мало… Гордыня заполонила его сердце, и он захотел, чтобы мир признал его не больше и не меньше, как величайшим астрологом со времен Птолемея. Знатнейшие мужи удостоили его своим расположением. Он сделался придворным астрологом Карла Калабрийского, сына неаполитанского короля. Но не ценя великих милостей, которые ему оказывали сильные мира сего, Чекко был надменен, самонадеян и насмешлив до крайности. Конечно же, с такими талантами он не долго продержался при дворе. После ухода с должности придворного астролога Чекко перебрался в Болонью, где решил удивить ученый мир, и написал толкования на знаменитую книгу «Сфера» маэстро Сакрабоско. В своих «Толкованиях» он осмелился утверждать, что с помощью чар при нужном сочетании светил можно заставить злых духов совершать чудеса. Сим постулатом очень заинтересовалась святая инквизиция и привлекла автора к суду. Чекко отделался легким испугом: его заставили отречься от всех заблуждений и выдать астрологические книги. Но вместо того чтобы опомниться и жить спокойно, а главное, тихо, он покидает Болонью, перебирается во Флоренцию (которой тогда правил его давний покровитель Карл Калабрийский) и, как ни в чем не бывало, принимается за старое. Когда войска Людовика Баварского вошли в Италию, Чекко предсказал, что Людовик займет Рим и будет там коронован. Не надо быть провидцем, чтобы понять, что без последствий такое заявление не останется. Флорентийская инквизиция арестовала Чекко, пытала. Его судили и сожгли.

– Коли уж он был таким великим звездочетом, что же он по звездам не узнал свою судьбу? – хмыкнул господин д’Онэ.

– Увы… Незнание собственной судьбы – удел всех астрологов, – вздохнул мессир Марчелло. – И именно поэтому я в большей степени полагаюсь на куаферское ремесло, нежели на астрологию. И предпочитаю украшать прелестные головки наших дам, находясь под щедрым, теплым, заботливым крылом моей благородной патронессы госпожи Изабеллы. И не хочу иной участи!

Встрепенувшаяся графиня победно посмотрела на баронессу и, лучась довольством, предложила устроить прощальный пикник.

* * *

Во второй повозке центром компании стала Аньес – непревзойденная рассказчица страшных историй про нечистую силу и прочие чудеса.

При полном внимании затаивших дыхание слушателей Аньес рассказывала:

– Поспорили как-то в одном монастыре два монаха. Вконец разругались и разошлись в разные стороны. Один монах пошел в лес. Идет себе, идет… Вдруг видит странного человека. Борода черная, лицо неприятное, глазами так и зыркает. И платье у него, значит, до полу. Но монах расстроенный был и всего этого не заметил. «Куда идешь?» – спросил он. Человек сказал, что он упал с лошади и теперь, значит, ищет ее. Пошли они дальше вместе. Идут – а на пути река. Монах решил разуться, чтобы перебрести реку, но странный человек сказал: «Не надо, я перенесу тебя!» Монах-то был доверчивый и, значит, залез ему на спину. Человек вошел в воду. А чтоб одежду не замочить, полы приподнял… Монах сидит себе на спине у незнакомца и ничего плохого не думает. Посмотрел вниз – а у того человека вместо ног копыта козлиные! (Слушатели ахнули.) Монах, значит, сильно испугался… Схватился за крест и давай читать молитву. Дьявол услышал святые слова и забрыкался, словно необъезженный конь. Скинул монаха в воду и поскакал прочь! А по пути он повалил громадный дуб, так что все ветки на нем переломались!..

Аньес немного перевела дух.

– А однажды один человек пошел по делам в соседнюю деревню. По пути он, значит, встретил всадника. «Давай подвезу!» – говорит. Человек с радостью забрался позади всадника на коня. Но только он, значит, ухватился за всадника, тот исчез совсем! А конь заржал, взвился в воздух и полетел, как птица! Человек давай кричать от страха не своим голосом, а конь под ним поднялся выше деревьев и сбросил седока на землю! Человек так расшибся, что только проходившие день спустя люди и спасли его: на носилках домой унесли!

* * *

В третьей повозке булькало вино в бочках.

* * *

В четвертой Жаккетта кормила Абдуллу, пользуясь отсутствием мессира Марчелло.

Медленно крутились большие, в пять ободов окованные колеса. Легкий ветерок колыхал парусиновую крышу…

Покончив с едой, Жаккетта вытащила из поясного кошелька тщательно завернутую в кусочек кожи рубиновую шпильку баронессы, которую заблаговременно изъяла перед поездкой из тайничка.

– Посмотри, Абдулла! Может, этой штуки хватит, чтобы тебя взяли на корабль? – передала она шпильку нубийцу.

Благодаря парусиновой крыше даже в застенке Абдуллы было достаточно света. Нубиец развернул кожу и долго рассматривал изящную безделушку.

– Пожалуй, хватить… Рубин хороший… Где ты взять? Украсть? Вдруг тебя поймать? – отозвался он.

– Да нет, Абдулла. Это одна дама оставила, которая к мессиру Марчелло таскается. Их у нее целая пригоршня, про эту она и забыла давно.

– У потаскуха не может быть такой дорогой вещь. Она тоже украсть! – убежденно сообщил Абдулла.

– Да нет, ты меня не понял! Она богатая и знатная, просто спит с мессиром! – уточнила Жаккетта.

– Значит, он потаскуха? Шпилька у женщина за любовь берет? – не унимался Абдулла.

– Да нет! – вконец запуталась Жаккетта. – Никто не потаскуха, просто баронесса потеряла эту шпильку в башне, а я нашла, а она думает, что потеряла в пруду. Ты меня совсем уморил! Скажи лучше, как ты в плен попал.

– Я плыть по делу для Господин на корабль… Нападать пират. Я сражаться. Он накинуть сеть – я добыча. Продать другой пират. Тот пират привезти в Марсель. В Марсель рыцарь из отсюда узнать: я – нубиец. Купить. Я думать – я будет слуга. Рыцарь посадить я в клетка на убой. Странно… Глупо убивать дорогой раб… Зачем?..

– Меч в тебе закалить. Вишь, только нубийцы для этого дела подходят да свиньи! – просветила его Жаккетта. – Слышишь, вроде останавливаемся?.. Сиди тихо, я побегу узнаю.

* * *

На второй день гости оставили караван и разъехались по своим усадьбам.

Мстительная мадам Изабелла, до глубины души оскорбленная попыткой подруги переманить мессира Ламори, твердо решила всеми силами препятствовать их свиданиям, чтобы пресечь повторные попытки увода, и заказала мастеру составить свой гороскоп на ближайшие три месяца с подробными указаниями, какие платья и драгоценности в какой день надевать.

Итальянца это вполне устраивало: помимо значительной материальной выгоды, сопутствующей заказу, были и другие причины. Он и сам не хотел всю дорогу бесплодно созерцать прелести дам, не имея возможности поразвлечься, а предпочитал с комфортом ехать в своей половине повозки, попивая винцо и общаясь с Жаккеттой.

* * *

Предоставленная самой себе, баронесса, скуки ради, решила сделать исторический экскурс в недавнее прошлое Франции и опытной рукой сорвать все покровы с грязных делишек королевской семьи.

Теперь из колыхающегося дормеза с утра до вечера раздавался резкий голос госпожи Беатрисы:

– …И что самое интересное, они этого даже не скрывают. Вселенская Паутина прилюдно заявлял, что его бабка была первой потаскушкой королевства и он не знает имени своего деда! Каково?! Хотя это чистая правда!.. Вы и эту историю не слышали? Нет?! Ну, ничего! Я вам расскажу подлинные события, без тени вымысла.

Когда Карла VI женили на Изабелле Баварской, королевская чета очень недолго жила в относительном согласии, плодя наследников короны. Молодая королева достаточно быстро показала свой нрав и свой характер, так что за ней намертво закрепилось имя Изабо. Прямой намек на то, что только настоящие дамы имеют право носить полное имя, а не какие-то там подстилки, будь они хоть королевской крови… Изабо быстренько закрутила амурные истории со многими людьми своего двора, не обойдя вниманием и младшего брата короля, красавца Луи Орлеанского.

Уж на что Карл был дурак, но и он заметил, какие рога у него наросли! Он приказал сбить с королевской колыбели свой герб и отселился с какой-то служаночкой подальше от гулящей жены. Так что Карл VII родился под черно-белыми ромбами герба баварского дома, королевских лилий там и в помине не было!

Одни говорят, что его отцом был Луи Орлеанский. И это было бы неплохо, все-таки королевская кровь. Но другие (довольно здраво) замечают, что Изабо, наверное, и сама не знала, кто же из любовников отец ее ребенка. Ведь тогда, в Блуа в двадцатом году, она открыто признала Карла незаконнорожденным, но отца его так и не назвала. А это, согласитесь, говорит о многом. Ну, если говорить о предполагаемом прадеде нынешнего короля, Луи Орлеанском, то этот вообще отличался темпераментом жеребца и изрядной долей бесстыдства. Это надо же додуматься, отдать своего бастарда на воспитание собственной жене! Ну, вы понимаете, что я говорю о красавчике Дюнуа…

Мадам Изабелла в такт рассказу и колыханиям дормеза кивала головой, охотно слушая разоблачения баронессы и радуясь, что подложила ей хорошую свинью.

Жанна краем уха цепко выхватывала нужные ей факты, пропуская едкие комментарии мадам Беатрисы, и параллельно размышляла, в каком платье совершить первый выход.

* * *

Во второй повозке неутомимая Аньес продолжала вчерашнюю эпопею:

– Один человек из Риберака приехал в Бордо к своей родне погостить. И вот как-то ночью сидит он у окна и слышит, что кто-то зовет на помощь. Он, значит, кинулся туда и видит: какого-то юношу волочет страшная, вся косматая образина! Человек схватил юношу и, значит, стал тянуть в свою сторону. А на улице темно, только луна светит, и нет, кроме них, никого… Образина была жутко сильная и почти затянула их в полуразрушенный дом, темный совсем. Человек перепугался до смерти и давай громко молитвы творить! Косматое чудовище как завоет – и исчезло! А парень, которого он спас, рассказал, что он плохо относился к своим родителям, а сегодня так им нагрубил, что они выгнали его из дома. Только он очутился на улице, как эта тварь накинулась на него и потащила куда-то, наверняка в преисподнюю! А в одной деревне жила девушка…

* * *

В третьей повозке булькало вино.

* * *

В четвертой мессир Марчелло учил Жаккетту играть в карты и хохотал над ее ошибками. Жаккетта уже проиграла Африку, французскую корону, право на торговлю в городе Марселе, три горшка супа, пять поцелуев и глиняную кружку.

Абдулла в своем узилище меланхолично грыз морковку.

* * *

Через несколько дней дорожный быт вошел в колею и стал более-менее привычным.

Из дормеза неслось:

– И именно с того момента обострилась вражда между королевской семьей и Орлеанской ветвью Валуа. Законным претендентом на корону должен был стать Карл Орлеанский, сын Луи, а никак не бастард Изабо Баварской! О! Это понимали все заинтересованные стороны. И тут страшную глупость совершила Англия. Англичане решили как можно дольше задерживать на своем сыром острове герцога Орлеанского, чтобы у французов не возникало соблазна объединиться вокруг законного наследника трона. Карл сидел пленником в Лондоне, писал с горя баллады и серены, а партия дофина не дремала. Заправляла всем его теща, Иоланта Анжуйская, которой мало было своих четырех корон. Она спала и видела свою дочь на французском престоле. Но тут, дорогие мои, дело (как ни странно) осложнил сам дофин. К его чести надо сказать, он страшно терзался тайнами своего происхождения и не чувствовал за собой морального права быть королем. А кто мог разрешить эту дилемму? Только Господь Бог. И вот, будто по заказу, нарисовалась посланница Божия, некая Дева Жанна… Крестьяночка из забытой Богом деревни. Но облеченная Господом высокой миссией спасти несчастную Францию от англичан и дать ей, Франции, короля в лице дофина. С чем она, Жанна, блистательно справилась, пройдя с шайкой своих головорезов почти половину страны.

– Ну, подумайте сами, мои дорогие, – баронесса на секунду замолкла, выбирая образ поубедительнее. – Если, к примеру, вдруг ваша Жаккетта станет ясновидящей, сможет ли она тут же надеть латы и взобраться на боевого коня? Никогда! Даже если Господь будет вещать ее устами, ни знатной дамой, ни рыцарем женского пола она от этого не сделается! И рядиться, как эта Орлеанская Дева, в капюшоны с золотыми лилиями, доспехи за сто турских ливров и прочие роскошества ей и в голову не придет! Только наивные простаки верят в сказочку про нежданную-негаданную Спасительницу, которую ловко состряпала королевская фамилия. Орлеанская Дева не кто иная, как родная сестра Карла VII и самая младшая дочь Изабо Баварской и Луи Орлеанского! – Баронесса с торжеством хлопнула веером по ручке кресла.

На этом месте у дам от изумления открылись рты.

– Да, да, дорогие мои! Обстановка вокруг их скандальной связи тогда настолько накалилась, что даже эта бесстыжая бестия не рискнула оставить новорожденную во дворце, как предыдущих детей. Объявили, что родился мертвый мальчик, его назвали не то Филиппом, не то Генрихом и быстренько захоронили. А девочку отдали на воспитание мелким дворянам д’Аркам, которые изо всех сил выслуживались перед дворцом, надеясь, что королева посодействует возвращению их герба. За что их его лишили, не помню уже деталей… Так вот, спасти младшенькую дочь Изабо удалось, но вот любовника она не уберегла. Говорят, именно после того свидания, когда они отмечали удачное пристройство малютки, Луи, возвращаясь домой, неожиданно напоролся на чей-то загадочный кинжал. Очевидно, это был привет жене от короля!

И вот эта девчонка лет с тринадцати стала слышать разные голоса. Это вообще в Баварской линии не редкость. То один помешанный, то другой… Да и как ни крути, а король-то, брат Луи и супруг Изабо, был дурак!..

И когда Изабо отпихнула сыночка от трона, в чьей-то умной голове зародилась гениальная мысль о Деве-Спасительнице. Исподволь внушить Жанне ее задачу было, наверное, не так уж трудно. Эти святые и ясновидящие просты, как дети! Тут же прокатилось пророчество, что, мол, Женщина погубила Францию, а Дева ее спасет! Жанна окончательно уверилась в своей святой миссии. А как только она объявила о себе, как о Деве, ее с такой скоростью доставили к дофину, что просто диву даешься! И она вела себя с окружением дофина так, будто он один ей ровня, а все остальные чуть ли не сервы…

* * *

Во второй повозке Аньес покончила с историями типа «Жил один человек…» и переключилась на истории о таинственных сокровищах и загадочных кладах:

– Давным-давно, где-то в горах между Индией и Персией жил великий индийский колдун, вроде нашего итальянца, только куда могущественней. Он наколдовал себе целую кучу золота, алмазов, изумрудов, рубинов, жемчуга и серебра. И спрятал все это в неприступный горный замок. Охранять же сокровище поставил страшных демонов – ну, ихних дьяволов. Король той страны захотел завладеть этими сокровищами и, значит, послал туда войска. Но демоны посбрасывали их в пропасть. Тогда персидский король позвал своих магов-чародеев. Они пытались победить демонов и выгнать их из замка, но ничего у них не вышло. Тогда король позвал хитрых еврейских колдунов. Те, значит, целую неделю читали свои заклятия, но бесы только посмеялись над ними и закидали грязью и, м-м-м, навозом… С горя король вспомнил, что в его стране живут и добрые католики. И попросил тамошнего епископа отогнать демонов. Святой отец согласился и, не взяв никакой помощи, один, значит, пошел в горы. Там, у заколдованного замка, он отслужил мессу, и испуганные демоны с визгом убежали в чистилище. А король завладел замком и всей этой горой сокровищ!..

* * *

В третьей повозке булькало вино.

* * *

В четвертой Жаккетта и мессир Марчелло упоенно целовались, лежа на пушистом ковре, всю дорогу исполнявшем роль постели.

Абдулла, скорчившись червячком, мирно спал, видя во сне своего Господина.

Бретань становилась все ближе.

Глава II

Карета баронессы де Шатонуар неспешно катилась по улочкам Ренна.

Со дня приезда в Бретань пошли третьи сутки. Дамы направлялись с визитом к могущественной фаворитке Франсуа II – и это благодаря усилиям мадам Беатрисы. Весь вчерашний день она пропадала в городе и в дворцовом замке и вернулась поздно ночью, переполненная боевым духом, впечатлениями и новостями.

Сейчас она возбужденно, насколько это позволяли приличия, рассказывала:

– Ах, милые дамы, за что я так люблю жизнь при дворе – все так и кипит, так и меняется! Пока мы с вами безмятежно нежились под солнцем нашей Гиени, тут та-а-акое произошло! Луи Орлеанский заключил союз с герцогом Бретонским. Теперь у нас коалиция!

Жанну несколько удивило слово «нас». Создавалось впечатление, что мадам Беатриса была чуть ли не главным участником заговора.

– Принц пытался похитить короля! – продолжала мадам Беатриса. – Вырвать несчастного юношу из цепких лап мадам де Божё и открыть ему глаза на злодейства сестрицы. Но, к сожалению, мерзавка хитра, как сто чертей!

Мадам Изабелла испуганно перекрестилась.

– Она вместе с королем покинула Амбуаз и увезла его в Монтаржи: знает, стерва, что оттуда их не выкурить!

Жанна ехидно подумала, что мадам Беатриса, как говорящий дрозд, дословно повторяет разглагольствования какого-нибудь лихого вояки.

– Луи решил приструнить наконец эту заносчивую особу и написал послание парламенту, где изложил все ее грязные делишки. О-ла-ла! Там было все: и то, что эта бестия нарушает решения Генеральных Штатов, одаривает любимчиков пенсиями и транжирит королевскую казну как хочет, – а для удовлетворения своих непомерных запросов повышает налоги, заставляя страдать наш бедный народ!

В этом месте в голосе мадам Беатрисы прозвучала искренняя озабоченность страданиями несчастного народа.

– Она даже велела страже в Амбуазе присягнуть ей на верность! Каково? Ей! Будто она уже королева! Я вам прямо скажу, мои дорогие, это тирания! Да, да! Бедный король!.. Но вы же знаете наш трусливый парламент – он и пальцем не пошевелит, чтобы защитить закон, порядок и юного короля! Вся Франция стонет от тирании четы де Божё, а эти люди, ничтожные люди, отписывают принцу: «Постарайтесь, мол, уберечь Французское королевство от расколов и не нарушайте мира в обществе». Это принц, что ли, его нарушает? Если бы эта семейка де Божё не цеплялась так за короля, никаких волнений, расколов и в помине бы не было. Все, чего добивается благородный Луи, – это соблюдение его законных прав, назначения главой Регентского Совета – и тогда во Франции воцарится мир, покой и закон! В общем, мои дорогие, сейчас у нас война с регентшей. Вот-вот подъедет сам Луи, он собирает армию. Говорят, Максимилиан Австрийский тоже будет на нашей стороне. И Англия, возможно, поможет. В покоях герцога ни о чем другом и не говорят: война, война, кругом война! Все настроены очень решительно, у всех куча дел. Мне с громадными трудностями удалось добиться сегодняшней аудиенции у Антуанетты де Меньле!

– Дорогая, но, может, лучше было сначала представиться мадам де Фуа? – робко спросила госпожа Изабелла, растерявшаяся от обилия новостей и почувствовавшая себя не в своей тарелке.

– Ах, Изабелла, не будь настолько наивной! – раздраженно отмахнулась мадам Беатриса. – Ну, кто такая Маргарита де Фуа? Всего лишь жена Франсуа II, мать его дочерей, Анны и Изабеллы. Ничтожество…

– А Антуанетта? – спросила Жанна.

– О! Антуанетта – душа и сердце герцога. Ее появление в Бретани, кстати, довольно интересно. Она была фавориткой Карла VII после смерти Агнессы, а когда король скончался, Антуанетта была вынуждена покинуть Францию, чтобы избежать притеснений со стороны нового короля: Вселенская Паутина терпеть не мог любовниц своего отца. Да и они его тоже. Правда, некоторые говорят, что Людовик сам послал красавицу в Ренн в качестве шпионки и поручил ей завоевать сердце герцога. Но с другой стороны, когда Франсуа сильно нуждался в деньгах, Антуанетта продала свои драгоценности, чтобы помочь ему. Поручения поручениями, но, чтобы добровольно расстаться с собственными украшениями, нужна серьезная причина или серьезное чувство… В общем, если мы хотим видеть Жанну в числе фрейлин наследницы Бретонского герцогства, герцогини Анны, то надо просить госпожу де Меньле. Я с ней, слава Богу, в неплохих отношениях!

* * *

Может, баронесса де Шатонуар и была в хороших отношениях с фавориткой герцога Бретонского, но на то, что мадам Антуанетта как-то об этом не догадывалась, указывал такой красноречивый факт, что дам заставили довольно долго томиться в приемной.

Госпожа де Меньле не спешила увидеть заезжих провинциалок.

Скрашивая затянувшееся ожидание, мадам Беатриса, в продолжение своих дорожных рассказов, решила для полноты картины поведать и о гадостях из биографии Луи Орлеанского, главы новоиспеченной коалиции.

Глядя на дверь, ведущую в комнаты госпожи де Меньле, она трагическим шепотом рассказывала:

– Как обычно, официально принц Людовик – сын Карла Орлеанского, нашего венценосного поэта и трубадура. Он продолжатель Орлеанской ветви Валуа и первый среди принцев крови претендент на престол. Но это официально… На самом же деле, когда Карла Орлеанского так ловко обошли с короной Франции, он, естественно, любовью к Карлу VII и Людовику IX не запылал. Он ведь вернулся из английского плена стариком. Детей у него не было, и всем было ясно, что с его кончиной Орлеанская ветвь засохнет. Но самого Карла эта ясность не устраивала. Он хотел отомстить королевской семье любой ценой. И нежданно-негаданно (для общества) взял и женился на молоденькой Марии Клевской. Мужчиной в свои почтенные годы он был никаким, но досадить королю (к тому времени уже Людовику IX) хотелось… И поэтому Карл чуть ли не открыто разрешал своей жене крутить романы с молодыми людьми своей свиты, лишь бы появился наследник! Первый залп оказался неудачным. Мария родила девочку. Но затем некто Рабадаж (то ли камергер, то ли мажордом) помог Карлу Орлеанскому получить долгожданного сына. И на крестинах довольный Карл насмешливо наблюдал, как орущий тезка короля обмочил взбешенного Людовика IX. А после смерти Карла Мария Клевская на весь мир протрубила о своей постыдной связи, выйдя за этого Рабадажа замуж. Вот так, мои дорогие! Бастарды каких-нибудь лакеев правят королевствами, а дамы безупречных кровей вынуждены томиться в передней у куртизанок и шпионок!

Мадам Изабелла вздохнула, кивком подтверждая эту печальную истину. Жанна же лишь мило улыбнулась, вслушиваясь в приближающиеся за дверью шаги.

И точно, дверь раскрылась. Величественный лакей пригласил дам в будуар.

Мадам Антуанетта встретила гостий любезно, но холодно. За всеми ее приветливыми фразами читалось одно: «Стоило ли переться в такую даль?»

В поведении мадам Беатрисы произошла интересная метаморфоза: не то мыслями она была уже вся в новой коалиции, не то решила все-таки ответить местью за месть, но она полностью выключилась из беседы, бросив приятельницу одну беспомощно барахтаться в липкой трясине вежливых, но равнодушно-неприязненных фраз.

– Да, дорогая графиня, – говорила мадам Антуанетта, с почти нескрываемой жалостью глядя на угловатый головной убор мадам Изабеллы, именуемый «кораблик».

Мадам Изабелла надела его, несмотря на все возражения Жанны, твердо веря, что, раз двадцать лет назад это было верхом шика, то и сегодня произведет впечатление.

– Я много раз слышала от Франсуа о вашем покойном супруге. Ах, как нам не хватает сейчас его, неустрашимого бойца и блестящего стратега! Но раз мы в состоянии войны, то герцог резко уменьшил расходы на содержание двора… Что поделать, война стоит дорого! Возможно, через год-другой мы сможем принять вашу очаровательную дочь в свиту Изабеллы, младшей дочери герцога…

Жанна (опять как на турнире) безмятежно улыбалась, словно эти разговоры ее не касались, пряча за приветливым выражением лица кипящую ярость: «Надо же, одолжение! Да этой малявке, наверное, и пяти лет нет! Матушка совсем раскисла, придется самой пристраивать себя!»

– Как прошло ваше путешествие? – всем своим видом заканчивая разговор, поинтересовалась мадам Меньле.

Вообще-то, по правилам учтивой беседы, эту фразу приличия требовали произносить в начале. Но мадам Антуанетта умышленно перенесла ее на конец, чтобы сначала отказать невесть откуда свалившимся просительницам, а затем уж слушать жалобы на плохую дорогу и долгий путь сюда.

Мадам Изабелла раскрыла было рот, намереваясь описать путешествие в трагических красках и разжалобить сердце надменной фаворитки, но Жанна опередила ее.

– Путешествие было замечательным! – таким ангельским голосочком пролепетала она, что мадам Беатриса от неожиданности чуть не икнула, а мадам Изабелла так и осталась сидеть с открытым ртом.

– Кровь крестоносцев, текущая в нас, учит не бояться дальних дорог. Вот только фура с вином нас несколько задержала: колесо отвалилось, пришлось ждать…

Мадам Беатриса и мадам Изабелла недоуменно посмотрели друг на друга: никакое колесо и не думало отпадать.

А Жанна, полностью в рамках приличий, но достаточно нагло глядя в лицо госпожи де Меньле, продолжала:

– Конечно, глупо было везти такое количество бочек, но мы, аквитанцы, любим отменные вина. Это наша слабость…

Ноздри мадам Антуанетты чуть дрогнули.

– Да, потомки доблестных освободителей Святой земли, как и их героические предки, не боятся лишений, – подтвердила она. – Я вспомнила, что одна истерическая девица из свиты госпожи Анны, убоявшись войны, покинула нас. Я думаю, что если юную графиню де Монпезá не испугает бряцанье доспехов и звон оружия, то она может занять ее место!

* * *

Винная фура из обоза графинь, всю дорогу ехавшая третьей по счету, стала на несколько бочек легче…

* * *

Большой Пьер узнал о коалиции и надвигающейся войне куда раньше баронессы.

Она не успела еще объехать и половины намеченных для беседы жертв, как Пьер, с утра уйдя в город, к обеду уже вернулся. И на кухне Аквитанского отеля (как прозвали их особняк соседи) рассказывал своим:

– Вперлись мы прямо в заварушку. Принц Орлеанский попытался украсть короля, да сестра, госпожа регентша, не дала. Увезла его подале… Здешний герцог принца поддержал, еще пара-тройка государей присоединилась – на всех улицах судачат. Да пусть хоть языки протрут, а я вот что скажу: дурак герцог Франсуа, хоть и в летах уже! Орлеанскому-то что! Он как был принцем да зятем короля, так им и останется, что бы ни случилось. А вот герцог свою Бретань потеряет это как пить дать! Госпожа Анна, дочка покойного короля, баба серьезная и спуску всем им не даст. Разобьют ихнюю лигу или коалицию – как уж они в этот раз обозвались, не знаю! К чертовой бабушке расколошматят!

Чуть позже вернулась с рынка Аньес, вся в слезах.

Отшвырнув пустую корзинку в угол, она села за стол, обхватила голову руками и заревела в голос.

Те, кто находился в кухне, испуганно столпились вокруг нее, пытаясь успокоить и дознаться, что же случилось. Услышав рев подруги, со второго этажа прибежала Жаккетта. Бесцеремонно распихав всех мешающих, она пробралась к столу и обхватила Аньес. Прижав головой к своему фартуку, принялась гладить по волосам.

Прорыдавшись в Жаккеттин передник, Аньес постепенно затихла и успокоилась настолько, что смогла рассказать, что же произошло.

– Ни в жизнь в этот треклятый город не выйду, пропади он пропадом! – всхлипывала она. – Только на рынке к луку прицениваться начала, как подвалила толпа солдат. Человека три. И да-а-авай пристава-а-ать! И не наши вовсе – говорят, будто лают!

– Это немецкие наемники, – авторитетно пояснил подошедший Большой Пьер. – В городе много всякого отребья собралось.

– Вот-вот! – кивнула Аньес. – Один меня как ухватит за талию – мол, пойдем с нами… А дружки его гогочут во все горло! Ну, все, думаю, пропала: сейчас за угол заведут и… Я со страху как вцеплюсь ногтями в его щеку! Этот изверг от неожиданности руки-то и разжал! Я бегом – куда глаза глядят! В такое место забралась – никогда, думала, не выберусь! А кого ни спросишь, все не по-нашему бормочут!

– Так то ж бретонцы! – опять пояснил Большой Пьер. – У них язык не наш, совсем чудной.

– В общем, пока дорогу домой нашла – натерпелась страху! – Аньес совсем успокоилась и почти не плакала. – А все потому, что матушкин амулет не взяла, от лихих людей! Но теперь даже спать с ним буду!

– Ну и правильно! – подытожила Жаккетта. – А на базар, к амулету в придачу, Большого Пьера бери. Или, вон, Ришара: парень здоровый, у любых лиходеев охоту лезть отобьет. А то давай вместе ходить будем.

Аньес вытерла слезы и, почему-то засмущавшись, тихо сказала:

– Тогда уж лучше пусть Ришар нас охраняет, чего Большого Пьера от дел отрывать!

– Ришар так Ришар. Вот повезло парню! И почему я не такой молодой! – засмеялся Большой Пьер.

* * *

Не одна Аньес, а вся челядь графинь де Монпезá чувствовала себя в Ренне неуютно: все было чужим, не похожим на родину.

Аквитанский отель казался осажденной неприятельским морем войск крепостью. Одна Жаккетта да, пожалуй, еще Большой Пьер не ощущали неудобств.

Большой Пьер – потому что был старым воякой и привык чувствовать себя как дома в любом месте, где была еда, питье и охапка соломы для ночлега, тем более что в Бретани он был в молодости.

Жаккетте же было просто некогда отвлекаться на такие пустяки, хотя, кроме родной деревни и замка Монпезá, она ничего больше не видела.

Со дня приезда Жаккетта ломала голову над новой проблемой: как извлечь Абдуллу из повозки и поместить его в безопасное место и где это самое место найти.

Пока экипаж нераспакованным стоял во дворе. Мессир Марчелло, не тратя времени на переезд в дом, быстро составлял заказанный трехмесячный гороскоп. Жаккетта кусачим цербером охраняла его покой, никого не подпуская к повозке и самолично выдавая Аньес и Шарлотте нужные для графинь платья и сопутствующие мелочи.

Жаккеттой руководила, конечно же, не любовь к мастеру, а голый корыстный расчет: пока Абдулла был в относительной безопасности. Но такое положение должно было вот-вот кончиться: мессир Марчелло дописывал последние листы.

От частых теперь упражнений по раздумью голова Жаккетты натаскалась по части разумных идей и, поднатужившись, выдала вариант: надо посмотреть чердак – идеальное место для духов, призраков, разноцветных дам и беглых нубийцев.

* * *

Чердак оправдал ожидания Жаккетты: там было пыльно, паутинно и темно. Кругом валялась какая-то старая рухлядь, наверняка еще с тех времен, когда отель принадлежал не графу де Монпезá, а другим хозяевам.

Стоя по щиколотку в бархатно-пушистой пыли, Жаккетта прикидывала, в какой угол поселить нубийца и как всю эту многолетнюю грязь хоть частично убрать.

Вошедшая во вкус думания Жаккеттина голова неожиданно выдала сразу две умные вещи. Для начала надо на чердаке устроить место сушения трав для кудрей Жанны – под это святое дело госпожа мигом прикажет вычистить чердак и запретит соваться туда посторонним. А Абдуллу можно обрядить в женские тряпки – и готова Черная Дама Абонда!

Спускаясь вниз, Жаккетта отчаянно чихала от набившейся в нос пыли и сильно уважала свою умную голову.

* * *

По времени драматический визит со счастливым концом оказался не столь долгим, и к полудню дамы вернулись домой.

Баронесса, сославшись на неотложные дела, тут же куда-то уехала. Судя по всему, она наконец-то почувствовала себя в родной стихии.

Мадам Изабелла, вконец расстроенная ужасным утром, даже не пообедав, отправилась спать, заказав мессиру Ламори успокоительный настой.

Так что итальянцу пришлось бросать недоконченный гороскоп и переквалифицироваться в лекаря.

Довольная победой Жанна поела в своих наспех обставленных покоях и занялась хозяйством: приказала отправить вино госпоже де Меньле.

Тут, в разгар хозяйственной деятельности, подоспела Жаккетта с претензиями на чердак. Дело действительно было стоящее, и шестеро молодцов, чихая во все горло, принялись скрести многолетнюю грязь.

* * *

Только к вечеру трио путешественниц опять собралось вместе на вечерней трапезе, но мысли и желания у всех были совершенно разными.

– Ах, мои дорогие, что я узнала! – со страшно загадочным видом щебетала баронесса. – Оказывается, красавчик Луи Орлеанский тайно обручился с герцогиней Анной! Это при живой-то жене! Надеется, что папа согласится расторгнуть его брак с Жанной Французской… Вот почему герцог так охотно ему помогает! Завтра я вас, к сожалению, покину. Мне надо ехать дальше. Личные дела должны отступить перед общественным долгом, а коалиции нужны и мои слабые руки! Через несколько месяцев я вернусь в Ренн. Надеюсь, к тому времени наша Жанна будет чувствовать себя в герцогском дворце как дома!

У мадам Изабеллы тоже с каждой минутой крепло убеждение, что надо ехать. Домой.

Причины? Да сколько угодно!.. Война. Суматоха. Живот болит от здешней пищи. А главное, эта герцогская подстилка осмелилась недоуменно воззриться на ее любимый «кораблик», мерзкая шлюха!

– Дочь моя! – нервно крутя тонкими пальцами ложечку, обратилась она к Жанне. – Война – дело не женское и очень скучное. Госпожа Меньле, хоть я и не одобряю скандального поведения этой особы, была права: надо вернуться домой и переждать досадную заваруху!

– Ах, что вы, матушка! – церемонно ответила Жанна. – Я не могу столько ждать!

«Не за горами и старость», – добавила она про себя.

– Но вы правы. Вы должны выехать обратно немедленно! Мы не можем подвергать наши земли риску, столь долго оставляя их без госпожи, раз уж началась новая усобица. Да и ваше здоровье, я вижу, заметно пошатнулось в здешнем климате. Мессир Ламори был, как всегда, прав. И пока военные действия не развязаны, вы должны как можно скорее вернуться в Гиень.

Мадам Изабелла очень растрогалась и чуть не прослезилась от неожиданной чуткости дочери.

– Но, Жанна, как же я вас оставлю? – спросила она.

– Раз я теперь фрейлина Анны Бретонской, то большую часть времени буду проводить во дворце, так что волноваться за меня нет абсолютно никаких причин. Завтра мы будем представлены герцогу и герцогине, а послезавтра вы покинете Ренн, – рассудительно сказала Жанна, внутренне ликуя: «Война – это же здорово! Это множество кавалеров, множество интриг! Вихрь событий, пьяные от побед мужчины! Матушка со своим глупым «корабликом» была бы только помехой!»

* * *

– …И запомни, Cara mia, как настанут холода, смазывай лицо госпожи маслом из лилий или нарциссов. Если же летом на солнце долго пробудет и кожа станет сухой и шершавой, смешай розовое масло, яичную муку и выжимку из дыни. Намажь на вечер… Если же госпоже Жанне приспичит совсем белокурой стать, возьми смолы сосновых шишек и розового масла по одной мере. И две меры осадка старого вина. Смешай хорошенько и нанеси на волосы. Пусть три дня так ходит, не стонет. Правда, потом отмывать замучаешься… Эх, наши итальянские донны лучше делают: надевают широкополые шляпы – одни поля, тульи нет – волосы по этим полям ровно раскладывают, смачивают морской водой и на балкон или на крышу… Под летнее солнышко. Сидят, выгорают… Потом долго-долго отполаскивают волосы в ромашке, потом в слабом уксусе. И опять в морской воде… И на крышу… Бросить бы все это к чертовой бабушке, забрать тебя и вернуться на родину… – напоследок учил и философствовал мессир Ламори, обнимая в повозке Жаккетту.

Ему так и не пришлось перебираться в дом.

Содержимое повозки уменьшилось только на сундуки Жанны да на нубийца, уже заселившегося прошлой ночью на чердак. (По пути он чуть не столкнулся нос к носу с вышедшей по неизвестным надобностям госпожой Изабеллой. Только темнота спасла Абдуллу от разоблачения, а графиню от нервного припадка и седых волос.)

Жаккетте тоже было жалко расставаться с итальянцем, к которому она очень привязалась.

С утра ее сердце грызла ноющая тревога: теперь она останется одна, и, значит, святой Агнессе придется в меру сил отгонять от нее, Жаккетты, неизбежных ухажеров (если их можно будет так вежливо назвать). А надолго ли хватит сил у святой? В том-то и дело…

Она плотней прижалась к мессиру Марчелло и грустно сказала:

– Не врите уж себе-то, мастер. Ну куда вы вернетесь без денег? Вам еще лет пять копить надо, а то и шесть. И меня никто не отпустит. Ерунда все это!

– Вот те на! Такое впечатление, Cara mia, что ты заглядывала в мой кошель! – удивился мессир Марчелло. – Откуда такая хозяйственность?!

– А! – мотнула головой Жаккетта. – Много ума не надо. Я же не слепая, вижу, какое добро у вас есть и сколько монет госпожа Изабелла вам отстегивает. Да и не рветесь вы, господин Марчелло, на родину. Боитесь чего-то…

– Так… Я, оказывается, все это время общался с ясновидящей девицей! – скрывая смех, процедил итальянец. – Может, вы, милая дама, подскажете и мое будущее?

Обиженная Жаккетта высвободилась из объятий мессира Ламори и уселась на большой сундук (тот самый, что был краеугольным камнем в баррикаде, отделявшей Абдуллу от итальянца). Повернувшись к мастеру спиной и пристально глядя в дощатую стенку повозки, она сказала:

– А чего его предсказывать? Опять будете в башне сидеть, к благородным дамам в окошки сигать да простых людей пугать своими ремеслами. А мой вам совет: к Маргарите приглядитесь. Давно она по вам сохнет, а вам и горя мало!.. Одни баронессы на уме!

– Так-так… Теперь уже не только ясновидящая прорицательница, но и милосердная христианка, направляющая грешника на путь истинный. То есть на достойных любви девиц!

Развеселившийся мессир Марчелло подсел к Жаккетте и, прижавшись к ее спине, положил голову на Жаккеттино плечо. Посидев так минут пять (Жаккетта, надув губы, продолжала пялиться в одну точку), итальянец, посерьезнев, сказал:

– Ты угадала, малышка. Жаль, ты не слышала той истории, что я рассказывал в пути дамам. Но суть одна: святая инквизиция стала дышать мне в спину… Пришлось покинуть гостеприимную Флоренцию и затаиться где подальше. Я с этими людьми не борец: уж слишком много костров я видел на площади моего родного городка… Раз уж мы сегодня обмениваемся советами на прощание, то вот тебе мой: держись подальше от людей в сутанах. Ведь они, в конце концов, тоже мужчины. Но то, что для меня было райским наслаждением… Ты понимаешь, о чем я?

– Угу! – кивнула Жаккетта. – Только говорить не буду, слово больно неблагородное…

– Да? – удивился мессир Марчелло. – Тогда скажи двумя словами: «занятие любовью». Ведь так?

– Угу! – еще раз кивнула Жаккетта.

– Ну так вот, то, что для меня было райским наслаждением, в их исхлестанных догмами и запретами умах примет вид бесовского наваждения. Я думаю, вряд ли Господь Бог, создавая землю и наделяя мужчину и женщину способностью любить друг друга, думал, что устами его служителей это будет называться грехом… Святые отцы инквизиторы, поскольку они люди и наделены плотью, часто свои грязные похотливые желания приписывают демоническим чарам несчастных жертв, попавших им в когти… Сколько красавиц только из-за этого сгорело живьем! А твои возможности пополнить их число очень велики. Ведь ты и сама прекрасно знаешь, что вызываешь желание обладать тобой практически у каждого мало-мальски нормального мужчины… Как видишь, я тоже ясновидящий! Что-то очень грустное прощание у нас вышло… Выше нос, малышка, тебе повезло! В придачу к такому опасному сокровищу Создатель наделил тебя на редкость здравым умом, крепкими нервами и большим запасом физической прочности! Так что уповай на себя и не пропадешь! Поверни, наконец, свое личико! Я совсем запамятовал: ведь на сундуке мы любовью не занимались! Как же можно упустить такое необычное наслаждение?!

* * *

…Слезая с повозки, Жаккетта пыталась успокоить упорно терзаемую тревогой душу, говоря себе, что ничего страшного, в сущности, не произойдет, даже если мессир Марчелло уедет. Святая Агнесса начеку и в обиду не даст.

Но только она, отряхивая фартук, подошла к черному ходу, как от ворот отделился один из остающихся при госпоже Жанне копейщиков, стоявший в карауле. Сально усмехаясь мясистым ртом, он игриво сказал:

– Что, красотка, ты теперь свободна? Может, покувыркаемся вечерком, а? Я жеребец что надо, не хуже всяких итальянских колдунов!

Жалея, что не умеет сжигать или, как святая Агнесса, ослеплять взглядом, Жаккетта молча осмотрела наглеца от пяток до макушки и, стиснув зубы, молнией взлетела по крутым ступенькам. Уже оказавшись в коридорчике, она несколько раз, чуть не ободрав ребро ладони до крови, яростно стукнула кулаком по стене.

Спокойная жизнь под надежным прикрытием внушавшего страх своими загадочными занятиями итальянца закончилась…

Глава III

Безмерно счастливая тем, что наконец-то вернется в родной тихий замок, подальше от северных смут и междоусобиц, мадам Изабелла спешно покинула столицу Бретонского герцогства.

Жанне оставалась часть людей, привезенное имущество и довольно крупная сумма денег.

Полегчавший обоз уехал, и Аквитанский отель стал потихоньку приноравливаться к новой жизни. Помимо Жаккетты и Аньес остались Большой Пьер, Ришар-конюх, пять копейщиков, два лакея и кучер. Горничных и кухарок Жанна решила нанять из местных.

Мало-помалу самостоятельная жизнь без родительской опеки начала входить в нормальную колею.

* * *

Жанна быстро освоилась при герцогском дворе.

Это было нетрудно. После такого гадюшника, который царил в женском монастыре, девиц не пугало ни одно общество. Кусаться и брызгать ядом они могли в совершенстве.

Герцог Франсуа на первом же приеме сам узнал ее и громогласно объявил, что Жанна – вылитая копия отца. Под покровительством герцога она быстро вписалась в свиту юной герцогини Анны – любимицы всей Бретани.

Жанну поразило недетское выражение лица девятилетней хорошенькой девочки. Анна уже прекрасно знала, кто она и почему со всех концов Европы, как мухи на мед, слетаются искатели ее руки.

Несмотря на лицемерное заявление мадам де Меньле о сокращении расходов в связи с военными действиями, пока недостатка в деньгах не было, и двор весело проводил время, устраивая охоты, пиры, балы и маскарады.

Армия коалиционеров понемногу продвигалась к Парижу. Серьезных стычек с королевскими войсками еще не было. Анна де Божё, казалось, чего-то выжидала, и счастье, похоже, было на стороне заговорщиков.

* * *

Первым делом убедившись, что ее туалеты по новизне и красоте ничуть не уступают нарядам других дам (слава Богу, квадратный вырез горловины сюда еще действительно не дошел и, значит, можно будет первой блеснуть новинкой итальянской моды!), Жанна кинулась в водопад развлечений.

Но одно обстоятельство сильно ее тревожило: подходящего жениха на горизонте пока не было.

Нет, конечно, кавалеры имелись в достаточном, даже избыточном количестве! Она уже получала и страстные сонеты, и изысканные монограммы, и льстивые анаграммы… А на последнем турнире два шевалье славно сцепились на ристалищном поле, добиваясь ее благосклонного взгляда. Но все это было не то!

Приходилось ждать…

* * *

– Ума не приложу, что мы эту неделю есть будем?

Жаккетта только-только управилась с грязной посудой после завтрака и теперь скоблила ножом струганый стол в кухне, за которым ели слуги.

В обязанности камеристок такие занятия, в общем-то, не входили.

Но сейчас тому была своя причина: хитрая Жанна отказалась брать с собой горничных и кухарок, говоря, что наймет местных, – и под это дело взяла определенную сумму у матери.

На самом деле она рассчитывала нанять слуг за половину денег, а остальные пустить на покупку всяких мелочей к нарядам, наличие которых всегда выгодно подчеркивает разницу между элегантной дамой и наивной простушкой, чего матушка не понимает и денег на такую, по ее мнению, ерунду, ни за что не даст.

План был неплохой, но слугам, находящимся сейчас в наличности в Аквитанском отеле, пришлось попотеть.

Пока Жанна пыталась найти горничных и кухарок подешевле, их обязанности исполняли лакеи и камеристки. Жан и Робер, ругаясь про себя нехорошими словами, уныло наводили порядок в доме, а Жаккетта и Аньес надрывались на кухне, кляня свою несчастную судьбу.

– Госпожа Жанна на завтра холодную утку с соусом из апельсинов и вишни затребовала. Ладно, утку мы сделаем, а вот мужчин чем кормить? Хоть в харчевню их отправляй! Каждый день столько варить да еще посуду мыть – это же с ума сойти!

Аньес с отвращением чистила песком жирную сковороду.

– У меня после этой сковородки руки никогда не отмоются! Вот заляпаю жиром все платья, тогда госпожа Жанна узнает, как камеристок на кухню отправлять! Хоть бы посудомойку наняла! Ей, наверное, денег жалко – хочет их на наряды извести, а мы надрывайся!

Назревал кухонный бунт.

Девушки не успевали распаковывать и приводить в порядок платья госпожи, одевать и причесывать ее и к тому же готовить на двенадцать человек прислуги, восемь из которых были любившими вкусно покушать мужчинами.

Требовалось придумать что-то серьезное.

– Слушай, у нас ведь там гуси в чану солятся. Давай их в жиру потушим – моя матушка всегда так делала! Знаешь сколько они потом хранятся! Если надо – достал кусок, разогрел. Чечевицу к нему или горошек зеленый… Или фасоль – тоже хорошо! Вот неделю-то на гусях и протянем.

– Тогда давай я утку буду делать, а ты гусей! – лукаво прищурившись, сказала Аньес, быстро прикинувшая, что утка-то всего одна, а гусей – полный чан. – Я их по-вашему, по-деревенски, готовить не умею: мы ведь какое поколение в замке живем! Привыкли к дворянскому столу.

– Ну и хорошо, – охотно согласилась простодушная Жаккетта и пошла за припасами.

* * *

Стол поделили пополам.

Теперь на правой половине красовался аппетитный натюрморт из уже выпотрошенной, вымытой и насухо вытертой утки, сала двух видов, коробочек соли и перца, кувшина сухого белого вена, луковицы, четырех морковок, нескольких зубчиков чеснока, кучки шампиньонов, двух апельсинов, миски вишни, бутылки вишневого сиропа и букетика душистых трав: сельдерея, укропа и чабера.

На левой половине гордо возвышался одинокий чан, в котором лежали четвертинки гусей, еще три дня назад натертые солью, и большой горшок с топленым нутряным гусиным жиром.

Правая половина поражала многообразием продуктов и изысканностью их подбора, зато левая брала реванш солидностью продовольствия и основательным его количеством.

Для начала Жаккетта поставила в уголке очага замоченную со вчерашнего вечера фасоль, чтобы та потихоньку напревала к обеду, и девушки приступили к готовке.

Аньес принялась натирать утку солью и перцем. Натерла, сняла с апельсина цедру и положила ее вовнутрь тушки. Связала ножки и крылышки утки тряпочками и отложила ее в сторону.

Затем принялась готовить бульон: растопила в котелке сало, кинула туда мелко нарезанного лука и утиных потрохов. Нарезала и добавила две морковки, петрушку, укроп, шпик. Добавила соли. Подождала, пока все подрумянится, и влила кружку вина. Когда продукты чуть потушились в вине, Аньес долила воды и пододвинула котелок к Жаккеттиной фасоли, чтобы бульон потихоньку кипел, пока она дальше занимается уткой.

Жаккетта на своей половине вынимала четвертинки гусей из чана, резала их на куски поменьше и плотно укладывала в громадную гусятницу. Набив ее доверху, принялась заполнять вторую, пока гуси не кончились. Всего вышло три чугунные посудины.

Чан исчез со стола, пришла очередь глиняного горшка. Залив все три гусятницы доверху жиром так, чтобы ни один кусочек не высовывался, Жаккетта закрыла их крышками и водрузила на огонь, довольно сообщив подруге:

– У меня все! Теперь три часа тушиться будут. Вкуснятина-а!

Аньес горестно вздохнула: ее утка не приблизилась и к середине готовки.

Она поставила на огонь утятницу и положила в нее немного свиного топленого сала, соль, перец, нарезанные лук, морковь и грибы, толченый чеснок и веточку чабера.

Как только жир растопился, в утятницу отправилась и сама Госпожа Утка, затребовавшая столько забот.

– Теперь я понимаю, почему матушка так уставала на кухне! – вздохнула Аньес, утирая обильный пот. – Ведь сегодня эту тварь я не сделаю: сейчас она тушиться будет, потом еще ночь в утятнице лежать. Завтра же чуть свет я должна выложить ее на блюдо, а из гущи, апельсинового сока, цедры, вишни и сиропа соус сделать…

– И как вы на такой еде выжили? – удивилась Жаккетта. – Ладно, благородным господам вся кухня готовит, а если простому человеку одну утку два дня мурыжить, так он ведь ноги с голоду протянет.

Сначала Аньес не поняла, о чем это Жаккетта. Но потом вспомнила их разговор о том, что кому готовить, и залилась смехом:

– Да ты что, Жаккетта, думаешь, матушка нам такие разносолы готовила?! Ну ты даешь! У меня же и прабабка, и бабка, и мама на кухне работали. Мы и ели все, что от господских трапез оставалось. Это только я в камеристки выбилась!

Между тем утка, не подозревая, что ее обсуждают со всех сторон, стала покрываться румяной корочкой. Как только ее бока позолотились, Аньес влила в утятницу кружку вина.

Оставив на время утку в покое, она опять занялась бульоном: он уже проварился и его требовалось процедить. Жаккетта принялась помогать.

– А ты почему мрачная ходишь? – спросила Аньес, наклоняя котелок над металлическим ситом на длинной ручке, которое держала Жаккетта.

– С чего же веселиться? – вздохнула Жаккетта. – С тех пор как мессир Марчелло уехал, сдается мне, что святая Агнесса из последних сил борется, меня защищая. Один из солдат, противный такой… Губастый… Ну, Шарло, который… Проходу совсем не дает! Так бы и плюнула в его мерзкую рожу!

Словно услышав слова Жаккетты, на пороге кухни возник копейщик Шарло собственной персоной.

Делая вид, что не замечают пришедшего, девушки повернулись к очагу и занялись своими делами: Аньес добавляла в утятницу бульон, а Жаккетта, сняв со стены длинную двузубую вилку, принялась протыкать куски аппетитно шкворчавшей в жиру гусятины, проверяя их готовность.

– Э-эй, мордашки! Чего отвернулись? – нимало не смутясь, воззвал Шарло. – Ежели вы так к мужикам относиться будете – просидите в старых перечницах до седых волос!

– Не твоя печаль! – отрезала Аньес, возмущенная грубым тоном.

– А ты вообще помолчи, – посоветовал копейщик, приближаясь к очагу.

От него сильно несло дешевым сидром и желанием покуражиться.

– Я вон с той, толстозадой, побеседовать хочу! Чё-то строит из себя, немую изображает! Небось с итальяшкой так не ломалась, сама юбку задирала? А для меня чистая, что ли, слишком?

Аньес уже испуганно прикидывала, как бы пробраться мимо пьяного верзилы и крикнуть кого-нибудь на помощь.

Разгоряченный спиртным Шарло, чуть покачиваясь, встал за спиной Жаккетты.

– И во-о-обче! Кто так гостя принимает? – выплевывал он слова, упиваясь собственным всевластием в пустой кухне. – Хоть бы пожрать дали, хозяйки хреновы!

– На! – Жаккетта круто развернулась и вложила ненавистному приставале в согнутую ковшом лапу огненно-горячий, в шипящих пузырях жира кусок гуся.

От чудовищной боли копейщик дико заорал и моментально протрезвел.

Отшвырнув жгучий кусок, он с искаженным лицом шагнул было к Жаккетте, намереваясь измочалить, растерзать, стереть эту паскуду в порошок. Но резко отшатнулся, увидев, какой яростью полыхают глаза девушки.

Чуть согнув ноги в коленях и пошире расставив их для устойчивости, так, что натянувшаяся юбка обрисовала бедра и голени, держа двузубую вилку нацеленной прямо в выпирающее над ремнем брюшко копейщика, Жаккетта мелкими, но очень решительными шажками наступала на Шарло. Глаза ее были прищурены, верхняя губа зло вздернута. Так, наверное, ходили с вилами на медведя крестьяне, когда деваться было некуда.

Обезумевшая от ужаса Аньес с криком бросилась прочь из кухни, представляя, как сейчас копейщик живьем сожжет Жаккетту в очаге или Жаккетта пропорет ему насквозь живот. Уже во дворе, визжа на всю округу, она с разбегу врезалась в Большого Пьера, который спокойно шел куда-то по своим делам.

Вцепившись в него, Аньес махала рукой в сторону кухни и продолжала визжать так, что закладывало уши. Уж на что закаленным в передрягах человеком был Большой Пьер, но и он немного испугался, гадая, что же могло произойти на кухне.

На свое счастье, Шарло не успел перепиться до такой степени, чтобы совсем потерять инстинкт самосохранения. Или же просто его ноги были умнее головы, и, усмотря угрозу внутренностям, по сравнению с которой обожженная ладонь – детская забава, они поспешили унести незадачливого ухажера подальше от разбушевавшегося объекта его чувств.

Так что Шарло тяжелым галопом выскочил из кухни, оря на ходу:

– Придурошная баба! Ведьма чертова!

Увидев бегущего копейщика, Аньес решила, что он уже прикончил Жаккетту, и ее визг перешел в терзающий душу вой.

Большой Пьер, единственный сохранивший в этом бедламе здравый ум, схватил извивающуюся девушку в охапку и понес ее в кухню, чтобы там отпоить и наконец самому увидеть, что же творится за обычной кухонной дверью.

По сравнению с сошедшим с ума двором кухня показалась Большому Пьеру тихой и мирной. Невозмутимая Жаккетта снимала с огня вкусно пахнущие гусятницы и выставляла их в ряд на каменные плиты.

Увидев подругу живой и невредимой, Аньес отцепилась от безрукавки Большого Пьера и кинулась к Жаккетте, уже смеясь сквозь слезы.

Большой Пьер недоуменно рухнул на дубовую скамью.

– Ну, девки! Вы меня уморите вконец! В скольких баталиях был, а такого страха нигде не натерпелся, как сейчас. А ну рассказывайте, что тут было? Ты что, Жаккетта, на метле летала или еще чего, раз люди из кухни как ошпаренные выскакивали?

– Да ну его! Чуть из-за этого дурака гуси не пригорели! – совсем невпопад объяснила Жаккетта, выкладывая куски гусятины на поднос, чтобы они обсохли.

Судя по ее виду, ничего больше говорить она не собиралась, считая, что и так все сказала, подробней некуда.

К чести Аньес, она быстро пришла в себя и принялась сама объяснять Большому Пьеру.

– Тут этот приперся. Шарло ваш. Пьяный в стельку. И давай к Жаккетте приставать. Он к ней давно лезет, гад противный! Давай обзываться, оскорблять нас по-всякому! Из кожи вон лез, как мог! Под конец стал есть требовать. Ну, Жаккетта не выдержала и горячего гуся ему в руку всунула! А потом чуть вилкой его не пропорола. Хорошо, что этот дурак убежать догадался!

– А чего же ты орала как резаная? – удивился Большой Пьер.

– Вы бы видели, как они тут друг напротив друга стояли, тоже бы заорали! Я думала, они поубивают друг друга насмерть!

Громко, во все горло, так, что отдавалось в кухонных сводах, Большой Пьер захохотал. Засмеялась и Жаккетта, прыснула в передник Аньес. Неприятная история осталась позади, и они, кто вспоминая, а кто представляя происшедшую сцену, веселились от души.

Отсмеявшись, Большой Пьер сказал:

– Так вот кого надо в караулы ставить. Вы любого врага сковородками раскидаете. Но вилка, Жаккетта, ненадежное оружие!

– Еще как надежное! – не согласилась Жаккетта.

– На кухне – может быть. У Шарло ты надолго охоту к женскому полу отбила, но ведь кроме него найдутся желающие. Не будешь же ты всюду эту вилку таскать. Что-то поудобней тебе надо, раз уж парни так заглядываются.

– Ага, пушку чугунную! – мрачно заявила Жаккетта. – На веревочке таскать буду – враз разбегутся.

Она принесла из кладовой кувшины с деревянными пробками и принялась складывать туда подсохшие куски.

Большой Пьер взял кусочек на пробу и, жуя хорошо протушившегося гуся, вслух рассуждал:

– Вот бы тебе такую штуку, кинжал не кинжал, но что-то такое, что и вреда сильного не нанесет, но и проучит наглеца как следует…

У Аньес утка тоже сготовилась, она унесла ее прямо в утятнице в кладовую, чтобы та отлежалась за ночь в жирном наваре, и принялась толочь разопревшую фасоль, делая гарнир к тушеной гусятине.

– Я попрошу Ришара, пусть он Жаккетте хлыст подберет! – подкинула она неожиданно здравую идею. – И обращаться с ним научит. Ришар говорит, хлыстом даже волка убить можно – значит, и противного ухажера отогнать тоже! Ведь правда, Большой Пьер?

– А, пожалуй… – солдат задумался и почесал макушку. – Я видел, как кнутом с человека кожу ремнями сдирали. Страшное зрелище. Давайте-ка я сам с Ришаром потолкую.

– Ладно, это не к спеху… – недоверчиво заметила Жаккетта.

Она процедила жир, в котором тушились гуси, залила им кувшины по горлышко и плотно забила деревянные крышки. Из отложенных к обеду кусков она выбрала самый маленький, кинула его в глиняную миску, добавила туда половник приготовленного Аньес пюре из фасоли, сунула ложку и прикрыла все пресной лепешкой.

– На! – протянула она миску Большому Пьеру. – Отнеси этому извергу, чтобы он мне на глаза не показывался. И есть понемногу всех зови. Сейчас мы кувшины в погреб спрячем и на стол накрывать будем.

Большой Пьер ушел.

Аньес понесла два первых кувшина. А резко уставшая Жаккетта на минутку присела у стола и задумалась: может, и правда, какой-нибудь хлыст поможет ей и святой Агнессе держать оборону?..

* * *

– Видите вон тот колпак? – спросил компанию конюх Ришар, показывая рукояткой бича на свой бегуин, висящий на гвозде, вбитом в поддерживающий балки перекрытия конюшни столб.

Не откладывая дела в долгий ящик, Большой Пьер вечером переговорил с Ришаром, и сегодня с утра, как только Жанна уехала в замок, Аньес с Жаккеттой и Большой Пьер собрались в каретном сарае.

Как настоящий знаток своего дела, Ришар сначала захотел показать, что можно делать кнутом.

Из висящей на стене коллекции кнутов, кнутиков, бичей, хлыстов и плеток он выбрал довольно невзрачный, с корявым кнутовищем, бич и вышел с ним на середину просторного, высокого сарая.

Зрители нашли себе места по душе. Аньес с Жаккеттой забрались на старую телегу, а Большой Пьер присел на мешок с сеном. Они с любопытством наблюдали за действиями конюха.

Правда, Жаккетта была настроена довольно скептически, с недоверием поглядывая на увлеченных друзей: бич казался ей слишком несерьезным оружием.

Разминаясь перед выступлением, Ришар сделал легкий, но резкий взмах рукой, и бич ожил, зазмеился и с сухим треском щелкнул, словно взорвалась петарда.

– Ап!

Конюх опять взмахнул бичом, и не успели зрители что-нибудь понять, как он уже держал в руках свой бегуин.

– Давай, Аньес, – кивнул он.

Раскрасневшаяся Аньес принялась вынимать из корзинки, в которую она до представления упорно не давала заглянуть, куриные яйца и раскладывать их по всему сараю на достаточном удалении от Ришара. Под конец она вытащила несколько свечей.

Заинтересовавшийся Большой Пьер отобрал у нее свечи, сам принес лестницу и расставил их на балке.

– Сейчас зажечь или как? – крикнул он сверху.

– Сейчас! – ответил конюх, поигрывая бичом.

– Прямо балаган! – шепнула Жаккетта севшей обратно на телегу Аньес. – Как на ярмарке! Я смотрю, ты быстро с Ришаром поладила – всего-то пару раз на рынок сходили!

Аньес пихнула ее локтем в бок.

Наконец декорации к представлению установили.

Ришар, стоя в центре, как укротитель, высматривал начальную жертву.

Первый взмах – и первое яйцо разлетелось на мелкие осколки и липучие брызги! Еще взмах – и второе яйцо взорвалось, забрызгав желтком сено. Ришар, ни на шаг не сходя с места, словно невидимой рукой, дотягивался бичом до нужных ему мест.

Когда все яйца из корзинки Аньес были расщелканы, конюх принялся посылать извивающийся конец бича в сторону шеренги свечей, взмах за взмахом гася огоньки пламени и не задевая при этом самих свечек.

– Ух ты! – восхитилась поверившая в достоинства бича Жаккетта. – Как дракон языком пламя слизывает!

– Это только цветочки! – услышав ее возглас, довольно сообщил конюх. – То простой бич, а теперь посмотрите кнут со свинчаткой.

Ласковыми движениями он аккуратно свернул и повесил любимый инструмент на место и снял другой. У этого кнута в конец сужающегося плетеного хвоста был вплетен кусочек свинца.

Конюх согнал Большого Пьера с мешка с сеном и прислонил этот мешок к столбу. Затем опять вернулся в центр сарая.

Взмах! В дерюжном боку упитанного куля лопнула дыра, из которой полезло сено.

Еще взмах! Еще дыра. Под ударами кнута мешок на глазах разлетелся в клочья, раскидав ошметки сена вокруг столба.

– Вот так! – чуть надменно сказал Ришар.

– Вроде простая штуковина – веревка на палке… А не хуже меча мешок разодрала! – уважительно сказала Жаккетта. – А почему так получается?

Конюх взъерошил затылок пятерней и пожал плечами.

– А кто его знает? Только с веревки толку не будет. Видишь, как кнут плетен? У кнутовища толстый, а к концу совсем сходит, ровно хвост у морковки. Сдается мне, когда махнешь кнутовищем, вся сила на конец хвоста стекает и там уже бьет во все стороны. Сама сейчас попробуй.

Жаккетта слезла с телеги, сняла приглянувшийся ей бич с красивой резной рукоятью и, подражая Ришару, взмахнула им.

Но бич, вместо того чтобы красиво щелкнуть, почему-то змеей обвился вокруг ее ног, спутав их не хуже аркана.

Жаккетта сердито его распутала, взмахнула еще раз… Но простой с виду предмет оказался на деле хитрым и коварным. И слушаться не хотел.

– Не-е, этот плохой, испорченный какой-то! – с досадой сказала она.

Ришар очень ловко примостился около Аньес и что-то ей нашептывал.

– Это рука у тебя непутевая! Пока… – отозвался он и, спрыгнув с телеги, взял неправильный кнут.

Тот взорвался щелчками, полностью послушный Ришару.

– На! – вложил он рукоятку в руку Жаккетты. – Смотри лучше: вот так держишь, взмах легкий. Руку, как деревяшку, не зажимай. Пробуй!

Под его строгим надзором кнут постепенно стал подчиняться Жаккетте, и скоро она защелкала, как заправский пастух.

– Будешь пока этим руку набивать, а на днях я тебе подходящий хлыст сплету, – конюх опять подсел к Аньес.

Большой Пьер тоже решил поиграть бичом, и они с Жаккеттой по очереди безуспешно пытались сбить с гвоздя капюшон под тихое воркование Аньес и Ришара.

Глава IV

К концу недели Жанна, вконец объевшаяся холодной уткой с апельсинами и вишней (которую ей регулярно подавали) и не в силах больше видеть мрачные лица прислуги, все-таки наняла кухарку, посудомойку и горничную.

Сначала, распрощавшись с горшками и кастрюлями, камеристки облегченно вздохнули, но тут обнаружилось новое неудобство. Бретонская кухарка готовила пищу на свой манер, и привыкшим к большим количествам чеснока аквитанцам ее стряпня казалась безнадежно пресной и невкусной.

Поэтому, когда уж становилось совсем невмоготу, Аньес с Жаккеттой спускались на кухню и под косым взглядом кухарки Филиппы (вот уж людям делать-то нечего!) готовили такое родное, такое вкусное «гасконское масло».

На знакомый чудесный аромат как по волшебству изо всех углов и закоулков отеля сползались страждущие этой амброзии.

В очередной раз, когда теплая компания, истосковавшаяся по родной пище, млея от удовольствия, уминала бобы с масляным чесночным соусом (под аккомпанемент неодобрительного грохота сковородками кухарки и посудомойки), на кухню разъяренной гарпией ворвалась только что вернувшаяся из замка Жанна.

– Так!.. – зловеще процедила она, стоя на пороге. – А я-то все думаю, почему это, как к нашему отелю подъезжаешь, чесноком аж на улице разит! Впредь чтобы ни от кого… Слышите?!! Ни от кого даже намека на вонь чеснока не было! А не то я вам всем покажу! Жаккетта, Аньес! Быстро наверх! И рты сначала прополощите!

Наградив напоследок всех убийственным взглядом, Жанна, подобрав подол, круто развернулась и исчезла.

Аньес с Жаккеттой недоуменно переглянулись и пожали плечами.

– Ну все, теперь всю жизнь преснятиной питаться будем… – вздохнула Жаккетта. – Ты уж извини, Филиппа, просто мы в Гиени по-другому готовим.

Она отчаянно боролась с искушением насухо вылизать миску, зная, что с таким грозным приказом это последнее в ближайшее время «гасконское масло».

Не в силах удержаться от соблазна, Жаккетта нашла компромисс, показавшийся ей более благородным, чем облизывание посуды. Она принялась водить пальцем по стенкам миски, собирая остатки соуса, и слизывать соус уже с пальца.

Над столом повисло похоронное молчание.

Кто растягивал последние ложки бобов, кто, отставив пустую посуду, просто смотрел в столешницу, вспоминая гостеприимную кухню замка Монпезá, где тетушка Франсуаза так щедро добавляла всем желающим дивные чесночные соусы и подливки…

– Последнюю радость в жизни отняли! – сплюнул Большой Пьер. – Пойти, что ли, вечерком в «Жирную хавронью» сидру дернуть?

* * *

– Вы обленились вконец! С сегодняшнего дня будете сопровождать меня в герцогский замок, а то я больше похожа на бедную бюргерскую дочку, чем на девицу знатной фамилии! – объявила камеристкам Жанна.

Она пристально изучала свое лицо в ручное зеркальце, словно видела его в первый раз.

– Сегодня вечером бал, и я должна быть на нем самой привлекательной!

– А что случилось, госпожа Жанна? – робко спросила Аньес.

Такой близкой подруги, как Рене, в Бретани у Жанны пока не появилось, поэтому она поделилась захватывающей новостью с камеристками.

– Кажется, я нашла мужчину, достойного быть моим супругом!

– Он молодой, знатный и красивый? – Аньес перенесла достоинства Жанны на неведомого жениха.

– Конечно нет, глупая! – рассмеялась Жанна. – Он очень знатный, старый и богатый. Второе качество в нем особенно ценно. Это герцог де Барруа, сегодня он приехал с послом Максимилиана Австрийского. Максимилиан тоже, в числе прочих, сватается к Анне Бретонской. А его дочь должна стать женой Карла VIII. Герцогство же Барруа находится в Лотарингии. Кстати, деревушка, в которой провела детство Орлеанская Дева, как раз находится на землях герцогства. Интересно, зачем я все это вам рассказываю? В общем, я должна быть настолько привлекательной, чтобы у герцога сердце в груди заскакало галопом. Аньес, приготовь темно-синее платье! Ну то, шитое золотом… Подбери к нему пояс и украшения! Жаккетта, завьешь меня волнами! И шевелитесь, времени мало!

Аньес кинулась в гардеробную, Жаккетта – к сундуку с куаферскими принадлежностями. Вынув оттуда кожаный футляр, Жаккетта достала из него U-образные загогулины, напоминающие громадные, толстые шпильки. Эти устрашающие предметы, навевающие мысль о пыточном подвале, были всего лишь приспособлениями для создания волнистых локонов.

Пока Жаккетта накручивала на загогулины влажные пряди волос госпожи, Жанна (продолжая рассматривать свое лицо) рассуждала вслух:

– Сегодня я буду с ним танцевать… Жаккетта! Сделаешь мне брови потоньше – опять как беличьи хвосты стали! Завтра, после официального приема, будет большая охота… С лошади, что ли, упасть… Да нет, не пойдет. Сразу набежит такая толпа спасителей, что герцог, бедняжка, и не пробьется сквозь этот заслон! Жаккетта! Будешь сидеть наготове в охотничьем домике – вдруг охота затянется и придется там ночевать! Говорят, сегодня должен подъехать сам принц Орлеанский… И цвет лица какой-то серый… Принц, утверждают некоторые дамы, такой любвеобильный кавалер, мимо новенькой юбки нипочем не пройдет… Черт! Если бы не замужество… Ай! Жаккетта! Поосторожней, корова ты этакая! Кстати… (Жаккетта насторожилась.) Что за имя у тебя дурацкое?

– В честь святого Жака из Компостеллы! – невнятно пробормотала Жаккетта, держа в зубах зажимы.

– О Господи! Ну и челядь у меня! Чесночным перегаром от них за лье несет, имена какие-то придурошные! Любого герцога отпугнут! Жак на немецкий манер это Якоб… Значит, так. Будешь теперь Якобиной!

– Никакая я не Жакобина, я – Жаккетта! – пробовала протестовать новоиспеченная Якобина, но Жанна ледяным взглядом заставила ее замолчать.

Глава V

Принаряженная Жанна и камеристки, одетые в новые, еще не ношенные платья, отправились на бал покорять герцога де Барруа.

– По замку не шнырять! Сидите там, где велено! – отдавала последние распоряжения натянутая, как струна, Жанна. – Господи, помоги мне, грешной!

* * *

Появление юной красавицы аквитанки в бальном зале не прошло незамеченным. От такого массированного натиска расчетливой красоты половина мужских сердец, как перезрелые абрикосы, упала к ногам божественной Жанны.

Жаккетта, сидя в комнате для камеристок, растерянно держала в руках омоньер Жанны, похожий сейчас на раздувшуюся вареную колбасу – так плотно он стал набит нежными посланиями, которые вручали камеристкам для передачи госпоже.

Аньес приносила все новые и новые порции заарканенных сердец, которые уже не влезали в распухший от бумаг парчовый мешочек. И Жаккетте приходилось складывать их в подол, так как времени пристроить послания не было. Жаккетта сидела как на иголках и, по своему обыкновению мрачно, стреляла глазами по сторонам.

– Закрывай лавочку, не могу больше! – сказала она Аньес. – Беги к нашему возку и бери у Жерара мешок из-под овса. В него бумажки кидать будем! А самого герцога ты видела?

– Ага! – Несмотря на грозный запрет, Аньес уже побывала во многих местах и видела почти всех гостей. – Он, кстати, очень приятный – такой задумчивый весь и галантный! А одет как красиво! Неужто он не женат?

Жаккетта, хоть и сидела как приклеенная, тоже кое-что разузнала:

– Вдовый два раза! – сказала она. – Госпоже Жанне как раз в отцы годится, а то и в деды.

* * *

В танцевальном зале победное шествие Жанны по поверженным мужским сердцам продолжалось.

Герцог отнюдь не был исключением среди сильной половины и пригласил ее на танец. Танцуя, он не уставал делать изысканные комплименты на старинный манер ее красоте (чуть-чуть, правда, отдававшие охотничьими терминами) и после танцев даже проводил к накрытым столам, развлекая по пути небольшим анекдотом:

– Это было давно, очень давно, милое создание! Больше ста лет назад… Как-то раз в Париже герцогиня Беррийская давала в своем отеле бал. Четверо ветреных молодых людей захотели поэпатировать публику, переоделись в какие-то шкуры и устроили танец дикарей, совершенно неприлично прыгая и кривляясь… Герцог Орлеанский решил узнать, кто это, снял со стены факел и подошел к танцорам поближе. Но случайно пламя факела лизнуло шкуру одного молодого человека, перекинулось на другого, запылал третий – и все четыре юноши сгорели живьем… От огня пострадало и много гостей. Эту грустную историю назвали «маскарадом пламенных»…

Но тут герцога нечестно, просто из-под носа у Жанны, увела вдовая баронесса де Круа (тоже имевшая на него свои виды).

* * *

На следующий день официальный прием послов от Максимилиана Австрийского плавно перешел в чествование побед коалиционеров во главе с очаровательным Луи Орлеанским (весьма, кстати сказать, скромных). И закончился довольно поздно.

Вечером в замок явился лучший пикер Франсуа Бретонского и сообщил своему герцогу, что его любимая нормандская гончая Красотка взяла след матерого самца оленя. Место его жировки определено, и с утра можно начинать гон.

* * *

…Несмотря на то что на охотах Жанна бывала довольно редко – после смерти графа мадам Изабелла совсем не поощряла это благородное занятие, а про монастырь и говорить нечего, – она уверенно сидела в новом седле из оленьей кожи на отцовском боевом жеребце Громобое. С возрастом Громобой подрастерял былую прыть и вполне годился на роль верховой лошади для молодой охотницы.

Помимо рыжих бретонских гриффонов герцога Франсуа, в охоте участвовала стая сан-гуверов герцога Барруа (которых он привез с собой) и несколько стай других рыцарей. Среди них выделялись красивые белые гончие маркиза де Портелу – та самая новая порода, которую вели от Сульяра Людовика XI – и маркиз хвастался, что его собаки лучше королевских.

Впрочем, так утверждал каждый владелец стаи, твердо уверенный, что только его собаки настоящие гончие, а все остальные – безносые пустолайки!

Наконец, по сигналу кавалькада всадников углубилась в лес. Большинство охотников, забыв про все на свете, кинулось по следу оленя.

Жанна с такими же чувствами напрямик поскакала в сторону герцога де Барруа. Она вспомнила рассказ баронессы о ее аудиенции у мадам де Божё и рассудила, что раз принцесса так разбирается в собачьих статях, то ей интересоваться гончими тоже никто не запрещал!

– Доброе утро, герцог! – поздоровалась она, чуть осаживая Громобоя. – Какие у вас интересные собаки! В Гиени я таких не видела.

– Доброе утро, прелестная графиня! – герцог с удовольствием приветствовал очаровательную всадницу. – Как отрадно видеть, что юная дама любит и понимает высокое искусство охоты! Ничего удивительного, что в своих родных краях вы не видели гончих святого Губерта. Сейчас они не в моде, и поэтому только мы, дворяне Бургундии, Лотарингии, Фландрии и Гайнау, любим и ценим нашу древнюю породу гончих!

– О, как это интересно! Мой предок, граф Гюго, друг Бонифация Монферратского, перед каждой охотой загонял всю стаю гончих в церковь и кропил святой водой! Но он вообще отличался экстравагантностью!.. Дорогой герцог, расскажите, пожалуйста, о ваших сан-гуверах!

Жанна чуть не с мольбой смотрела на герцога, всем своим видом давая понять, что он единственный в мире человек, способный удовлетворить ее страсть к изучению истории этой породы.

Герцог де Барруа был заядлым охотником и страстным любителем охотничьих собак, поэтому он с удовольствием пустился в рассуждения, галантно придерживая бег своего скакуна, чтобы даме было удобнее следовать рядом.

– Эту породу черно-подпалых гончих вывел сам святой Губерт, понимавший толк в хороших собаках, и первые стаи гончих у французских королей, милая графиня, были сплошь из сан-гуверов. В десятом веке от Рождества Христова король Луи перенес мощи святого Губерта в Арденнский лес и основал там монастырь его имени. Самые чистокровные гончие оттуда. Каждый год настоятель посылает к королевскому двору шесть собак – такова подать монастыря. Но на вкус и цвет, как говорится, товарища нет: Людовику Святому больше нравились серые брудастые гончие, и он охотился именно с ними, отдавая сан-гуверам всего лишь роль ищеек. А когда с нашими освободителями Гроба Господня в Европу хлынуло из заморских стран множество диковинных гончих и борзых, сан-гуверы вообще остались в тени… Что поделать, госпожа Жанна! Некоторым людям, почему-то воображающим себя охотниками, глубоко наплевать на рабочие качества собаки, лишь бы она была новомодной породы да причудливой окраски!

Как нарочно, мимо скакал маркиз де Портелу, отчаянный приверженец белых грефьеров и хорошеньких девушек, во все горло оравший: «Алла-ли, алла-ли!»

Увидев Жанну, он сбавил ход и прекратил улюлюканье, поэтому расслышал последние слова герцога. И ринулся в спор:

– Мое почтение, прекрасная Жанна, сегодня красотой вы спорите с рассветом! Дорогой герцог, ваши сан-гуверы безнадежно устарели! Что это за собаки – воды боятся, холода тоже, быстроногую дичь не любят!

– Полноте, уважаемый маркиз! – взвился задетый за живое герцог. – Где вы найдете среди своих новомодных пустолаек таких чутьистых собак, как сан-гуверы?! А ваши хваленые гревьеры только вид имеют изящный (вот уж воистину секретари!), а пусти их по матерому волку, так они первый день еще бегут, зато уж потом их три дня не поднимешь! А то, что сан-гуверы воды и холода боятся – слуг порите, чтобы собак не портили! Мои – в любой мороз бодры!

– Возможно, белые по волку действительно плохо идут, зато оленя гонят впереди английских, дорогой герцог! – отпарировал маркиз. – А ваши черно-подпалые в хвосте плетутся!..

– Сан-гуверы – собаки серьезные! По волку, лисе, кабану идут как никто другой! Хоть и ноги коротковаты, не такие ходули, как у грефьеров. Зато если на след встанут – только держись! А ваши белые, говорят, овсянку апельсиновым соусом поливать требуют, уважаемый маркиз!

– Не больше, чем сан-гуверы, дорогой герцог, не больше! Может, ваши по вонючему зверю и хороши, но для оленной охоты они мало пригодны. Смешно сказать – гонного оленя держать не могут, а коли свежий след тропу перебьет, вообще встают ни туда, ни сюда!

Еще немного – и спор кончился бы поединком.

Жанна решила обратить на себя внимание забывших про нее спорщиков и, с натугой вспомнив один охотничий термин, с видом знатока спросила:

– А какая паратость у этих пород?

– О! Милая графиня! – взорвался фонтаном радости маркиз. – Конечно же, белые грефьеры куда резвей сан-гуверов! Просто никакого сравнения! Вы, прелестная Жанна, смотрите прямо в корень! Паратость – основное качество для гончих!

Герцог оскорбленно замолчал, поправляя свою охотничью шляпу, надетую на бегуин.

«Вот дура набитая! – последними словами ругала себя Жанна. – Вылезла, называется! Кокетничай теперь с этим дураком в подбитых паклей чулках!»

* * *

…Наверное, черт дернул Жаккетту выйти из охотничьего домика.

Ничего ей снаружи не требовалось, просто надоело сидеть в четырех стенах и захотелось подышать лесным воздухом, обойти вокруг домика – очень, кстати, солидного: каменного, двухэтажного, с вместительным пиршественным залом и уютными комнатами для отдыха благородных охотников.

Выйдя черным ходом, Жаккетта неторопливо пошла меж буков. Солнце золотило их листву, и было тихо. Охота умчалась далеко.

Жаккетта вспоминала родной дом, представляла себе лица родных: отца, матушки, братьев, сестры… Хорошо вспоминалась даже противная тетя, теперь казавшаяся не такой противной…

Внезапно над ее ухом раздался повелительный мужской голос:

– Ты служанка одной из дам?

От неожиданности Жаккетта вздрогнула. Вернувшись из воспоминаний, она обнаружила рядом с собой лошадь, на которой сидел всадник в красивом, но полностью заляпанном грязью охотничьем костюме.

– Да, господин! – подтвердила она, гадая, откуда он появился и что ему надо.

– Вот и прекрасно! Поможешь мне добраться до комнаты. Я подвернул ногу.

– Может, позвать ваших слуг? – спросила Жаккетта.

– Еще чего! Через час вся округа будет рассказывать друг другу, что я чуть не свернул себе шею на охоте! Проведешь меня черным ходом!

Он направил лошадь к домику.

У черного хода было пустынно и тихо.

Большинство слуг в отсутствие хозяев трепалось на кухне, рассказывая байки из жизни своих господ. Часть безмятежно спала где придется, пользуясь свободной минуткой, и лишь несколько человек сидело у главного входа на случай появления кого-нибудь из охотников.

Всадник спрыгнул с лошади на одну ногу. И, обхватив Жаккетту левой рукой за плечи, похромал с ее помощью к двери. Разница в росте была велика – почти фут, – и незнакомец просто навис над девушкой, тяжело опираясь на нее, как на трость.

С великим трудом они поднялись на второй этаж к покоям для отдыха. Незадачливому охотнику, по-видимому, стало чуточку легче, потому что его лицо перестало кривиться при каждом шаге.

Жаккетте же казалось, что она взобралась на крутую гору с тяжелым мешком муки на плечах.

Радуясь, что ее помощь заканчивается, она завела незнакомца в указанную им комнату. Комната была рассчитана на важную персону: пол был устлан медвежьими шкурами, а стены увешаны рогатыми и клыкастыми трофеями.

Исполняя долг вежливости, Жаккетта сказала:

– Как жалко, господин, что сегодняшняя охота на оленя для вас завершилась падением!

– Ничего страшного, милая, зато охота на куропаток началась! – улыбаясь, сообщил ей незнакомец. – У тебя замечательная, упругая грудка! Я хочу познакомиться с ее родной сестренкой!

Оказывается, пока Жаккетта, надрываясь, добросовестно тащила незнакомца наверх, его левая рука, поначалу безвольно лежавшая на ее плече, чуть продвинулась и удобно угнездилась на Жаккеттиной левой груди, вовсю ее исследуя. Жаккетта, полностью занятая подъемом, слишком поздно обнаружила захват.

Не теряя понапрасну времени, резко оживший незнакомец правой рукой обхватил ее за пышную попку и очень умело переместил в горизонтальное положение. С ловкостью незаурядного бабника он моментально высвободил обе девичьи груди из матерчатых оков платья.

Опрокинутая, как майский жук, лапками кверху, Жаккетта отчаянно жалела, что хлыстом нельзя отходить благородного человека. И что ее новая красивая (казенная!) юбка будет испорчена липкой грязью костюма незнакомца.

На ее относительное счастье, незнакомец не любил делать дел наполовину, и очень скоро вся одежда Жаккетты, как и костюм всадника, лежала в сторонке.

Почувствовав даже что-то вроде благодарности за такую предупредительность, Жаккетта уже с меньшим возмущением наблюдала, как вишенка ее правой груди исчезает во рту незнакомца, атакуемая его вибрирующим языком.

Над колыхающейся на медвежьей шкуре парочкой святая Агнесса безнадежно махала белым флагом…

* * *

К безмерной радости Жанны, сан-гуверы герцога Барруа смогли исправить ее непростительный промах насчет паратости.

Произошел тот самый случай, о котором упомянул маркиз, перечисляя пороки гончих святого Губерта. След старого оленя, которого гнали с утра, пересекся свежим следом молодого, и гончие дружно двинулись по нему.

Все, за исключением равномерно трусивших в арьергарде собак герцога. Те (словно в пику утверждению маркиза) не дали себя провести и упорно продолжали держаться старого следа.

Основная часть охотников унеслась за бретонскими гончими и белыми грефьерами, но опытный в таких делах герцог, всецело доверявший чутью своих собак, спокойно пропустил их всех и насмешливо объяснил Жанне с маркизом:

– Вот чего стоят ваши хваленые носы, да и охотники тоже. Слепому видно, что старый олень прошел здесь! Смотрите, на какой высоте обломаны его рогами ветки на этой тропе и на какой сшиб их резвый, но низкорослый молодец там, куда умчалась вся эта свора горе-охотников!

– Браво, герцог! – искренне восхитилась захваченная азартом охоты Жанна. – Скорей за ним!

И первая пустила коня по старому следу.

Воодушевленный герцог ринулся вслед за ней.

Маркиз, недоверчиво хмыкавший себе под нос, скептически осмотрел обе тропы, обшарил взглядом стройную фигуру удаляющейся Жанны, мысленно ее раздел и, поправив некрасиво завернувшийся плащ, поскакал вдогонку.

* * *

После того как герцог, благодаря чутью и упорству своих собак, к вечеру все-таки загнал и по всем правилам охотничьего искусства заколол старого оленя, он стал героем охоты. И на вечернем пиру в охотничьем домике довольно парил в лучах славы.

Но если охота на оленя завершилась, то на самого герцога она была в самом разгаре!

С одной стороны Жанна мило улыбалась герцогу, направо и налево рассказывая, каким он был героем.

С другой стороны баронесса де Круа, на охоте отставшая от всех, бросала на него томные взгляды и восхищенно ахала в драматических местах Жанниного рассказа.

Отдав должное ужину из добытой дичи, охотники и охотницы отдыхали, слушая менестреля (не забывая налегать на вино). Атмосфера в зале становилась все теплее.

За окнами вечерело.

В большом камине пылали поленья, стреляя искрами, и яркое пламя отбрасывало красноватые блики на пол, мебель, лица… Факелов не зажигали, и в уютном сумраке зала над пирующими парил чистый звонкий голос, поющий о любви.

Быстро образовывались случайные и неслучайные парочки, совместно исчезавшие в неизвестном направлении…

Взгляды баронессы стали уже огненно-страстными и громадными буквами призывали герцога унестись с ней в сладкую голубую даль…

Жанна, стиснув зубы, продолжала мило улыбаться, поскольку приличия не позволяли незамужней девице прибегать к таким же приемам, как вдовой матроне.

Тем более что рядом сидел маркиз и, опрокидывая рог за рогом, не хуже баронессы молил глазами Жанну унестись, для разнообразия, в сладкую розовую даль.

Один герцог сидел бодрый, как огурчик, и нахваливал своих замечательных собак.

– Ах, дорогой герцог! – уже прямым текстом открыто намекала подвыпившая баронесса. – Вы такой бесподобный мужчина!.. На вашем счету, наверное, бездна сердечных побед! У вас такие обаятельные манеры, что ни одна дама не устоит!

И она игриво коснулась кончиками пальцев его манжета.

– Милая госпожа де Круа… – спокойно отозвался герцог, никак не отреагировавший на ее пассаж. – Время моих любовных турниров прошло! Увы… Я уже немолод годами и не могу, как прежде, одерживать победы над прекрасными противницами… Теперь, видя красоту и молодость, – он галантно поцеловал сначала ручку Жанне, а затем баронессе, – я чувствую только платоническую радость от созерцания прекрасного и не ощущаю того божественного пыла, который толкал меня на дерзкие подвиги! Еще раз увы…

У Жанны после этих слов внутри все оборвалось.

«Это конец! – пронеслось у нее в голове. – Полный! Такого под венец не затащишь!»

Резко почувствовав страшную усталость, она тихо сказала:

– Проводите меня, дорогой герцог. Девушке нельзя столь долго задерживаться на пиру, пора на покой.

– Давайте я вас провожу, графиня! – встрял уже совсем пьяный маркиз. – Лучшего защитника вам не найти!

– Нет, милый маркиз, только герцог, в силу обстоятельств, о которых он нам рассказал, может, не вызывая пересудов и кривотолков, проводить меня. Если пойдете вы, многими это будет неправильно истолковано. Спокойной ночи, дорогая баронесса, так приятно было провести время в вашем обществе!

И расстроенная Жанна в сопровождении герцога удалилась.

Глава VI

Вернувшись с охоты, Жанна в полном расстройстве чувств заперлась в своих покоях.

Нужно было лечить обветренную, воспалившуюся с непривычки кожу и успокаивать растревоженную душу.

За первое дело взялась Жаккетта. Для начала она сделала госпоже ванну из ромашки, мяты и крапивы. Пока Жанна отмокала в целебной воде, Жаккетта, выстроив перед собой крепостную стену из склянок и водрузив на стол корзину со свежайшими яйцами, еще мрачней, чем обычно, колдовала над снадобьями, которые должны были вернуть коже госпожи былую нежность, а волосам – утраченный блеск.

Жаккетта тоже находилась в препаршивом настроении.

После того как святая Агнесса не сумела защитить ее от посяганий неизвестного шевалье и бесславно сдала вверенную ей цитадель, она, Жаккетта, закончив знакомство с телесными достоинствами незнакомца, пулей вылетела из комнаты, кое-как натянув на ходу платье.

Добравшись до покоев дам, Жаккетта просидела там до самого отъезда, боясь даже высунуться за дверь, чтобы не натолкнуться на других любителей охоты на куропаток.

– Отвоевалась святая Агнесса! – лаконично объяснила она Аньес. – Святую Анну о защите просить придется…

Аньес хотела разузнать, кто этот незнакомец, но пока они с Жаккеттой оттирали все-таки немного запачкавшуюся юбку, вернулись охотники и камеристкам пришлось переодевать Жанну к ужину, а затем до ночи возиться с ее охотничьим костюмом, приводя его в порядок. Поэтому в разговорах девушек неузнанный охотник так и остался «вывихнутым всадником».

Сейчас Жаккетта хотела побыстрее добраться до церкви и умолить святую Анну о помощи. Но пока госпожа Жанна мокла в ванне, об этом и думать было нечего. Оставалось, стиснув зубы, ждать.

Угрюмая Жаккетта замешала из яичных желтков и миндального масла смесь по рецепту мессира Марчелло и принялась намазывать ее на лицо госпожи.

Довольно скоро из ванны торчала жутковатая (для непривычного глаза) голова: на застывшей глянцево-желтой маске неестественно выделялись натуральные глаза, брови и рот. Затем Жаккетта натерла кисти рук Жанны розовым маслом и упаковала их в специальные перчатки.

Осталось обиходить только волосы. Ливанув в оставшиеся желтки крепкого рому, Жаккетта хорошо взболтала гремучую смесь и прядь за прядью стала наносить ее на волосы.

Жанна, не открывая глаз, дернула желтым носом и спросила:

– Это что, ром? Налей немного!

Аньес, в обязанности которой сейчас входило следить за тем, чтобы вода в ванне не остыла, кинулась к поставцу и принесла оттуда крохотную рюмку венецианского стекла.

Жаккетта плеснула туда рому и вложила рюмочку в перчатку госпоже.

Жанна открыла один глаз, скептически осмотрела предложенную дозу и ровным, бесстрастным голосом сказала:

– По-твоему, недотепа деревенская, это немного? – и с размаху хлестанула рюмку о стену.

Пришлось нести и наполнять бокал.

Такая емкость Жанну устроила, и она принялась усиленно топить в ней свое горе, врачуя истерзанную душу.

Горе оказалось строптивым и тонуть не хотело. Наоборот, оно упорно рвалось и из бокала, и из души на свет божий.

– Сволочь этот герцог! Такой подлости я от него не ожидала! – еле шевеля ртом, стянутым засохшим желтком, косноязычно сказала Жанна.

– А что произошло, госпожа?

На всякий случай Аньес встала за спиной госпожи рядом с Жаккеттой, чтобы, если Жанне придет охота запустить в нее бокалом, можно было бы увернуться.

На ее счастье, Жаннино горе решило излиться в широкий мир. Поэтому довольно миролюбиво Жанна сказала:

– Этот подонок уже не может, видите ли, общаться с женщинами тет-а-тет. У него, мерзавца, время любовных турниров прошло, а значит, удочерить меня он, может быть, и согласится, но вот обвенчаться – никак! Правда, баронесса тоже села в лужу! – хихикнула она, вспомнив вчерашний вечер. – Но герцога это никак не оправдывает. Такой замечательный замысел погубил своей мужской немочью! Наверняка в молодые годы скакал, как жеребец, под юбки, вот и выдохся к концу. Осел винторогий!

– Ослы безрогие, – пробурчала Жаккетта и поплатилась: бокал полетел в нее.

Она машинально увернулась и даже не расплескала месиво для волос. Не обращая особого внимания на разбушевавшуюся в ванне госпожу, принялась надевать на измазанные липкой, но страшно полезной смесью волосы колпак и укутывать это сооружение кипой полотенец.

Внезапно, глядя на вышитый на верхнем полотенце герб де Монпезá, Жаккетта радостно сообщила:

– Госпожа Жанна, а винторогий осел это единорог!

– Я тебя когда-нибудь прибью! – прорычала Жанна. – Катись со своим винтоногим ослом сама знаешь куда! Тут не представляешь, что делать, а эта дубина широкомордая лезет со своими дурацкими сообщениями! Ну, герцог, ну удружил! Хоть к колдунье какой обращайся, да где их найдешь!

– На соседней улице одна живет, – пискнула Аньес, осторожно доливая в ванну кувшин горячей воды.

– Что ты сказала? А ну повтори!

Жанна рывком высунулась из ванны.

Аньес с испугу чуть не выронила кувшин в воду.

– А я что, я ничего, – пролепетала она. – Это не я, это Филиппа говорит!

– Что говорит твоя Филиппа?! Жаккетта, живо сними с меня свою липучую гадость! Сил никаких эту мерзость терпеть нет!

От усиленной жестикуляции гладкая корочка яичной маски стала трескаться, как подсохшая глинистая грязь в выбоинах дорог после дождя.

Жаккетта, с видом мученицы за веру, стала смывать хорошо приставшую маску.

А Аньес, пригвожденная к полу взглядом Жанны, поеживаясь, рассказывала:

– Мне Филиппа говорила, что самая известная здесь колдунья живет на соседней улице. Ее зовут Мефрэ. И мать ее Мефрэ звали, и бабку… А эта бабка душегубу Жилю де Ре детишек поставляла для его злодейств. А когда его казнили, сухой из воды вышла, потому как с дьяволом еще в более тесной дружбе, чем Жиль, была. И эта Мефрэ, которая внучка, что хочешь может: хоть грозу послать, хоть приворожить кого. Все к ней ходят, когда нужда приспичит…

* * *

Оказывается, Аньес с Филиппой легко нашли общий язык на почве россказней о колдовстве, волшебстве и чародействе.

Когда выдавалась свободная минутка, они отводили душу, ублажая друг друга историями о чертях, злых и добрых духах, оборотнях и привидениях.

* * *

Отмытая до блеска Жанна отправилась в постель.

Долгое измывание над лицом и телом принесло свои результаты. Кожа, благодарная за то, что ее наконец-то больше не мучают, стала нежной и мягкой, а волосы пышными и блестящими.

Нежась под шелковым покрывалом, Жанна сонно прикидывала и так и этак, что же делать дальше… Подумав, решила, что особого вреда не будет, если разок сходить к колдунье… Ну просто так… Поинтересоваться… Только осторожно…

И заснула.

* * *

– Ой, пресвятая Анна, мне так тяжко!

Наконец-то освободившаяся Жаккетта выбралась в церковь и истово молила святую о помощи.

– Тебе, наверное, святая Агата и святая Агнесса уже все рассказали? Если нет, то послушай: мужики да парни ко мне липнут, как мухи к навозу. Без святого заступничества житья мне не будет. Святая Агата сперва защищала, потом святая Агнесса… Тяжело им, бедным, было, сколько могли – держались, а все зря! Молю тебя, защити и огради, ведь ты бабушка Господа нашего, а значит, часть его божественной силы и на тебе есть! С простыми-то парнями я, может, и сама бы как-нибудь разобралась, вон хлыст Ришар сделал, но с благородными без твоей помощи – никак! Я все понимаю, дел у тебя великое множество. Бретани покровительствуешь, герцогова дочка в твою честь названа, тоже догляд нужен… Но хоть одним глазком за мной присматривай! Пожалуйста!..

* * *

– Ну чего ты стоишь как вкопанная? Пойдем!

– Да не пихайте вы меня, госпожа Жанна, не колдуньин это двор!

Стоя у чистенького домика, переругивались Жанна и Жаккетта.

Несколько дней прособиравшись с духом, Жанна решилась таки пойти за помощью к колдунье. Ближе к вечеру она надела плащ, взяла Жаккетту в качестве щита и тарана и отправилась на соседнюю улицу.

Но там указанный Филиппой аккуратный дом в качестве жилища для ведьмы Жаккетту не устроил. Уж теперь-то, после многочисленных рассказов Аньес, она доподлинно знала, как выглядят настоящие дома колдунов: страшные, ветхие, с совами на чердаке и змеями в подполе.

А тут все как у людей, даже получше, чем у некоторых.

Их спор прервала появившаяся на улице хозяйка дома.

– Вам чего? – нелюбезно спросила она.

– Это ты Мефрэ? – тоже не утрудила себя вежливостью Жаккетта. – Дело есть.

– Заходите.

Женщина повернулась и пошла во двор.

Жаккетта, критически осмотревшая ее неброское, но дорогое шерстяное платье, тонкое полотно чепца, полнощекое лицо, убежденно прошептала Жанне:

– Да нет, наврали… Какая она колдунья! У нас дома была одна: нос крючком, космы седые, зубов нет совсем. И ходила в лохмотьях. Сразу было видно – ведьма!

У идущей впереди женщины чуть дернулись лопатки.

* * *

Хозяйка провела их мимо дома в птичий дворик, где важно расхаживал красавец петух и суетились пестренькие курицы. Жестом указав девушкам на лавочку, она вернулась к прерванному делу: принялась раскидывать курам мелко рубленную травку.

– Ну что, девицы, вам от меня понадобилось? – чуть насмешливо спросила она.

– А ты точно та самая Мефрэ? – решила уточнить Жаккетта.

– Та самая… – спокойно подтвердила женщина.

– И бабка твоя Мефрэ? – не унималась Жаккетта.

– И мать, и бабка, и я Мефрэ!

В ответах хозяйки чувствовалось, что она забавляется страхом и недоверчивостью глупых посетительниц.

– Что там у вас? Парень стороной обходит или ребеночка сделал, да бросил?

– Ты можешь сделать так, чтобы пожилой мужчина, потерявший способность любить женщин, опять ее приобрел?

Неразличимая под плащом Жанна медленно роняла слова, неотрывно глядя в воду каменного корытца, из которого пили домашние птицы.

– Я тебе хорошо заплачу.

Женщина, не торопясь, бросила последнюю горсть травы курам, аккуратно вытерла руки о фартук и, смерив взглядом фигуру Жанны, сказала:

– Да, госпожа графиня. Я могу сделать так, что герцог Барруа обретет утраченную способность любить молоденьких девушек. Но это будет дорого стоить!

Вот тут-то Жаккетта поняла, что перед ними настоящая колдунья! Да еще какая! Враз отгадала, кто они и для кого нужно зелье!

А поняв, решила сбежать от греха подальше и подождать госпожу на улице.

Но Жанна вцепилась ей в локоть и, как якорь, держала ее.

– Я согласна…

Жанна откинула ненужный теперь капюшон.

Она тоже удивилась и испугалась, как быстро колдунья узнала ее, но отступать было поздно.

– Задаток сейчас! Пойдемте!

Колдунья направилась прямо в курятник.

Удивленные девушки, приподняв юбки и осторожно обходя куриные подарки, последовали за ней.

В темном, усыпанном перьями и уляпанном пометом углу, куда по доброй воле, без нужды, ни один бы человек не сунулся, обнаружилась незаметная крохотная дверь.

Крутые ступеньки увели куда-то вглубь, не то в подвал, не то в землянку.

Подземная каморка уже больше походила на ведьмовское пристанище.

Пока Жанна выкладывала на грубо сколоченный стол золотые монеты, Жаккетта с любопытством и страхом озиралась. Кругом висели пучки сухих трав, какие-то причудливые коренья, плотно набитые мешки и корзины. Под одной корзиной нашлась и черная толстая кошка, позыркивавшая на посетительниц желтым глазом.

Приметив в углу новенькую метлу, Жаккетта так и ахнула в душе:

«Ну точно, на шабаш на ней голой летает!»

После осмотра стен ее взгляд наконец зацепился за стол, и Жаккетте стало по-настоящему страшно: подсвечником свече служила скрюченная, высохшая человеческая рука, точнее кисть руки. Обтянутые темной кожей кости цепко охватывали толстую восковую свечу, горевшую ярко и ровно.

Колдунья перехватила ее взгляд и, улыбаясь, пояснила:

– Это рука повешенного. Когда его повесили поближе к небу, я отрезала у него руку, плотно запеленала ее в кусок савана, чтобы кровь ушла, засолила и высушила. Теперь она мне верно служит. За своим зельем придете послезавтра.

* * *

…Выйдя за ворота, Жанна и Жаккетта, не сговариваясь, припустили так, что пятки засверкали. Но путь их лежал не к отелю: они торопились к ближайшей часовне.

* * *

– Ну а как же! Какая колдунья да без мертвой руки?

Аньес выслушала рассказ Жаккетты с видом учителя, принимающего урок у ученика.

– А еще у нее обязательно есть свеча, сделанная из жира, натопленного с удавленных, воска и северной травы. Она вставит эту свечу в мертвую руку, зажжет, и все вокруг оцепенеют – делай что хочешь! А еще она, наверное, оборачивается черной кошкой и бегает по ночам по соседским крышам. А может, наоборот: подсовывает кому-нибудь заколдованную вещь или еду – и тот человек становится зверем, ну хоть той же курицей… Кто знает, может, это люди заколдованные ей яйца несут? Ты уж там не трогай ничего, от греха подальше, вдруг тоже закудахтаешь! А что на шабаш летает – и разговору нет! Филиппа рассказывала, что ее кума говорит, что соседка кумы сама видела: как-то ночью она шла из кабачка, а эта Мефрэ на метле куда-то неслась, голышом и простоволосая! А вокруг нее дьявол так и вился, так и вился!

* * *

Пузатая скляночка темного стекла стояла на столе, поблескивая в огоньке свечи выпуклым боком.

– Ложку снадобья подольешь в питье, и твой герцог запрыгает козликом. – Колдунья пересчитала принесенные монеты и опустила в свой кошель.

Она стянула двумя завязками его матерчатое горло, ограниченное посеребренным кольцом, довольно покачала увесистый мешочек в ладонях и повесила обратно на пояс.

– И постарайся его вашей бордоской кухней угостить – это ему тоже пылу прибавит. Вино, рыба, пряности…

– Дорогое у тебя ремесло, но опасное. Не боишься? – не удержавшись, спросила Жанна.

Ее возмущал тот снисходительный, чуть презрительный тон, с которым простая горожанка, пусть и колдунья, разговаривает с ней, придворной дамой.

«Тыкает, как равной, ведьма чертова!» Но Жанна нуждалась в услугах колдуньи куда больше, чем та в деньгах (если судить по округлости ее кошелька). Приходилось терпеть.

– Потому и дорогое, – усмехнулась Мефрэ. – Все мы под Богом ходим…

Набитый кошель приятно тяжелил ей бок, и она немного разговорилась:

– Раньше, при одном из прежних герцогов, Артуре, тяжело таким, как я, было. Жгли пачками. Сейчас легче. Все хотят мандрагору иметь, да не одну. А к кому за ней идут? Ко мне. Хоть герцог, хоть виллан. И зелья приворотные-отворотные кто сварит? Мефрэ, опять же… Вот что, госпожа Жанна, если еще золотой дашь, скажу что-то интересное для тебя.

Но у Жанны больше монет не было, а в третий раз прийти сюда она ни за какие бы блага не согласилась. Поэтому она не узнала, что за час до нее такой же пузырек с таким же содержимым получила баронесса де Круа.

На выходе из курятника на девушек внезапно напал колдуньин петух.

С наскоку долбанув клювом в ногу Жанну, он отскочил и с боевым видом стал подбираться к Жаккетте.

– Ах ты, сволочь!

Жаккетта ухватила попавшуюся под руку жердь и заняла оборонительную позицию, оберегая скривившуюся от боли госпожу.

Драчливый петух после каждого ответного выпада Жаккетты еще больше рвался в бой. Он топорщил яркие перья и боком-боком подступал к девушкам.

Прижав под плащом к груди заветный пузырек, Жанна поспешно дохромала до выхода. Жаккетта, прикрывавшая ее отход с тыла, спиной выбралась к уличной ограде и, с облегчением запустив в хвостатого забияку жердиной, нырнула в калитку.

Стоя на пороге курятника, колдунья смеялась в фартук.

Глава VII

Ну где же подсунуть герцогу бодрящее мужское естество питье, как не на пиру?

А где должен быть пир с бордоской кухней, как не дома, в Аквитанском отеле?

И делать вечеринку надо как можно скорее, пока зелье не прокисло.

Слава Богу, мадам Изабелла не забыла про дочь и на прошлой неделе прислала новый запас вина и домашних вкусностей. Прекрасный повод.

Одним из многочисленных достоинств Жанны была решительность. Пришлось Аньес и Жаккетте опять спуститься на кухню; благодаря их ценным указаниям, Филиппе удалось соорудить что-то отдаленно напоминающее блюда родной Гиени.

Ради пира даже для такой маленькой компании – человек двадцать, не больше, – пришлось изрядно попотеть всем обитателям отеля.

Кроме Абдуллы, конечно. Он тихонечко сидел на чердаке в дамском, до смерти ему надоевшем платье, сортировал и сушил травы, приносимые Жаккеттой, очень облегчая своей помощью ее работу.

Абдулла, конечно же, давно бы сбросил женские обноски. Пугать было некого, на чердак и так никто не рвался. Но уже стояла осень, не за горами была и зима… С каждым днем становилось все прохладнее и прохладнее. Мужской же одежды у Жаккетты не было, приходилось терпеть такой маскарад.

Время шло, а возможности выбраться к ближайшей гавани – Нанту – не представлялось.

– Ты не грусти! – утешала нубийца забежавшая на секундочку перед пиром Жаккетта. – Сейчас госпожа своего герцога охмуряет, ей не до того. А как под венец его запихает, так обязательно в Нант поедем, помяни мое слово. Да может, и раньше, коли герцог Франсуа всем двором туда двинет. Ты шпильку-то не потерял?

Абдулла погладил висящий на шее мешочек:

– Вот он. Я крепко прятать.

– Ну и ладно. Пошла я. Госпожа Жанна с утра не своя: нафуфырилась вся, аж блестит! Минутки посидеть не дает, всех загоняла!

* * *

Гости не заставили хозяйку томиться в ожидании.

К неудовольствию и тревоге Жанны, герцог де Барруа и баронесса де Круа явились вместе. И в глазах герцога поблескивал огонек оживления.

Объяснялось это достаточно просто.

Баронесса квасить такое дорогое средство взбадривания мужчин тоже не собиралась, и герцог, неосторожно нанесший ей визит перед пиром, уже получил одну ложку колдуньиного зелья.

Но к счастью Жанны, для немного перезревших прелестей баронессы этой дозы оказалось недостаточно. Герцог хоть и пришел в чудесное расположение духа, большого интереса к достопримечательностям вдовы не проявил, и баронессе оставалось надеяться, что на пиру, хватив отличного бордо, он дойдет до нужного состояния.

* * *

Слуги постарались на славу, создавая необходимую обстановку для вечера, и гости чувствовали себя, как дома.

Они дружно налегали на мясо под соусом бордолез, да так, что за ушами трещало, несмотря на все попытки соблюдать приличия и умеренность.

(Для соуса Жаккетта утром дробила мозговые кости. Грохот стоял на всю округу. На шум из конюшни явился встревоженный Ришар. Узнав, в чем дело, он спас барабанные перепонки жителей Аквитанского отеля и соседей, прогнав Жаккетту, и сам осторожно добыл нужное количество костного мозга.)

Пирующие хором восхищались качеством и количеством вина, и довольно скоро (как надеялась Жанна) должна была воцариться атмосфера всеобщей раскрепощенности.

– А знаете, дамы и господа, я занялся сельским хозяйством! – развлекал соседей по столу маркиз де Портелу.

– Да что вы говорите! – ахнула баронесса. – Гусей сами пасете или репу в замке посадили?

– Дорогая баронесса, вы меня прямо обижаете! – возмутился маркиз. – Я, если хотите знать, не чужд и наукам! По латыни читаю не хуже местного архиепископа! – врал он напропалую. – И последний трактат, на который я потратил бессонную ночь, был посвящен агрономии!..

На самом деле маркиз пропьянствовал эту ночь в кабачке с залетными студиозусами, из чьих речей он и почерпнул нужные сведения.

– Мы с вами живем дикари дикарями. Хозяйства пущены на самотек, а ученые мужи гово… пардон, пишут, что все должно быть разумно и с пользой. Культурно надо вести поместья, в ногу со временем! Я вчера приказ отправил управляющему: срубить все дубы и засадить те места сосной, как советуют ученейшие авторитеты. Надо жить по науке!

Гул одобрения встретил его слова.

Ай да маркиз! Ну все человек умудряется успевать!

Жанна тут же предложила тост за облагороженные культурным вмешательством земли маркиза.

Когда же все выпили за процветание его сосновых боров, она, сделав слугам знак разливать, стала обходить гостей с подносом, говоря:

– Друзья мои, по нашему обычаю хозяйка должна сама поднести каждому гостю бокал лучшего в замке вина.

На это мужчины дружно заявили, что кроме вина хозяйка должна дарить и поцелуй в придачу. Жанна не протестовала.

Бокал герцога был первым…

* * *

Непринужденный разговор, легко порхавший по столу, неожиданно (как это бывает) от воспоминаний о знаменитых праздниках перекинулся на знаменитого местного злодея, негодяя с общеевропейской известностью, Жиля де Ре.

– И все-таки, что ни говорите, самая пышная мистерия – это «Пир Фазана», которую барон де Ре устроил в честь Орлеанской Девы. Это представление влетело ему в копеечку, но ничего более дивного за свою долгую жизнь я не видел! – бросил камень в омут герцог де Барруа.

И пошли круги по воде.

– Разве этот душегуб мог создавать что-то прекрасное? – несказанно удивилась баронесса.

– Не скажите, госпожа де Круа, не скажите! Пока он стоял под стягом Девственницы и служил королю, это был безупречный воин, разве что чуть более жестокий, чем подобает истинному рыцарю! – вмешался маркиз.

– И вдруг он сразу стал душегубом, святотатцем и извергом! Не смешите!

– Верьте больше глупым россказням!

Разговор мячиком заметался по столу.

– Вас послушать, так все – глупые россказни. Значит, колдовские печи в Тиффоже не пылали? И истерзанные детишки не погибали в страшных муках?

– И вы все это своими глазами видели? Барон де Ре не был святым человеком, но и исчадием ада тоже. Как может внучатый племянник коннетабля Дюгесклена связаться с Сатаной? Человек, в чьих жилах течет кровь Монморанси и Краонов? Кто знает, сколько чужих преступлений на него повесили.

– Но обвинялся-то он в колдовстве?

– Все это чепуха, он такой же колдун, как мы с вами!

– Раз обвиняли, значит, было за что! И он все признал! А что до родства… Супруга Дюгесклена, леди Тифана, тоже ведь общалась с духами. Может, он по ее стопам пошел.

– Видения леди Тифаны от Бога были, она с серебряным крестом не расставалась, не путайте сюда ее имя! А под пыткой вы бы тоже признали все его грехи!

– А я слышала, что итальянец-астролог его с толку сбил!

– Барон могущества и власти захотел, вот дьявол и поймал его на крючок. И со всеми так будет, кто с мандрагорой не расстается, философский камень ищет да свинец в золото обращает!

– А говорят, у этого итальянского некроманта и черт домашний был, монеты для них воровал.

– Зачем? У Жиля подвалы от золота трещали.

– И совсем не трещали, он потому к дьяволу и обернулся, что мошна опустела!

– А раз Дева Жанна была ясновидящей, что же она слугу дьявола рядом не разглядела? Они, говорят, в походе и спали в одной постели!

– А хотя бы и спали! Господь Бог ее изначально на всю жизнь девственницей сделал, во имя пророчества. Так что никакого греха в этом не было, не надейтесь! И солдаты, когда в плен ее у Компьена взяли, не смогли с ней позабавиться, как это водится. А там такие мастера были – ни одной деревни на этот счет не пропускали.

На этом интересном месте разговора Жаккетта, стоявшая на подхвате, мысленно воскликнула: «Вот счастливая, везет же некоторым!»

– Когда он королю служил, может, и был порядочным человеком. Но как только в замке заперся да книжки стал читать, тут и с нечистой силой связался. Чтение никого до добра не доводило! От всех наук, кроме богословия, ересью несет!

– Это, как я понимаю, камешки в мой огород, дорогой сосед? – возмутился маркиз. – Если у человека душа больная да завистливая, он и без чтения прекрасно в ад попадет!

– Тише, господа! – положил конец спорам герцог. – Я старше всех вас, а значит, стою ближе к тем далеким событиям и знаю побольше вашего. Конечно, наклонности у барона де Ре были не такими, какие подобают доброму католику, но он до поры до времени мог их обуздать, отдавая свои силы служению Франции. В его оправдание, вернее в понимание его пороков, можно сказать, что он рано лишился родителей. Без твердой отцовской руки Жиль вел праздную и разгульную жизнь, что и довело его до таких ужасных вещей. Барон и сам это признавал в письме королю.

Добрый духовный наставник и ученый лекарь, может быть, исправили бы положение, когда барон покинул королевский двор и засел в своих владениях, но ни того, ни другого рядом не оказалось. Жиль предался мотовству и распутным злодеяниям, закладывая для удовлетворения своих прихотей замки и земли, точнее сказать, он их продавал соседям, но с условием обратного выкупа. Вот это-то, по моему мнению, его и сгубило: дикий своевольный нрав, склонность к порочному времяпрепровождению и заклад земель.

Почему заклад земель? Потому что часть продаваемых владений купил герцог Бретонский Иоанн, часть его – канцлер епископ Нантский Малеструа и часть – казначей герцога Феррон. И все они, конечно, не были заинтересованы в том, чтобы барон откупил назад свои поместья.

Слухи о преступлениях Жиля де Ре давно ходили по округе, а тут еще у барона вышла ссора с братом казначея – лицом, замечу, духовным. Жиль похитил святого отца и заточил в подземелье. Возник крупный скандал: и без того такой разбой вещь некрасивая, а кроме этого, человек духовного звания – лицо вдвойне неприкосновенное. За дело взялись и герцог, и епископ Малеструа. Если с герцогом Жилю удалось помириться, то духовная власть надругание над священником не простила.

Жиля арестовали и предъявили ему обвинения по всем его злодействам, но главным пунктом было сношение с дьяволом, под пыткой он признал все и был сожжен…

Но мне кажется, что это слишком неприятная история для такого веселого застолья, особенно в присутствии наших прекрасных дам. Я предлагаю ненадолго оторваться от этого роскошного стола и немного потанцевать. Я привез дивных флорентийских музыкантов!

* * *

Предложение было принято с восторгом. Герцога тут же пленила баронесса, и расстроившейся Жанне пришлось танцевать с маркизом.

«У-у, кобыла старая, мое зелье на себя переводит! От этих вдовых баронесс житья нет! Тоже, наверное, как госпожа Беатриса, не одного муженька своим нравом в могилу свела, карга мерзкая!» – яростно думала Жанна, закладывая затейливые фигуры и краем уха слушая глупости маркиза.

Довольная собой и качеством зелья, мадам де Круа во время танца поняла, что герцог наконец-то дозрел. И ощутила острейшее желание остаться с ним наедине.

Танец окончился, и баронесса индюшкой порхнула к Жанне.

– Дорогая, перед пиром вы показывали мне прекрасные шпалеры и коллекцию оружия вашего отца. Герцог обязательно должен на них взглянуть!

– Ну конечно, госпожа де Круа. Ведь там прекрасные образцы клинков! Пойдемте, друзья! На оружие, привезенное из Азии и Африки, стоит посмотреть! – воодушевленно сказала Жанна, кровожадно при этом подумав:

«Тебя бы этим клинком отходить, жаба разряженная!»

И любовный квадрат прошествовал в угловую гостиную смотреть шпалеры.

* * *

Расчет баронессы был прост: после осмотра достопримечательностей они с герцогом чуть задержатся у какого-нибудь заслуживающего особого внимания меча и присоединятся к гостям позже.

Маркиз думал точно так же в отношении Жанны.

* * *

Под предлогом слабого света (а маркиз галантно взялся сам нести двусвечник) баронесса клещом вцепилась в герцога, картинно ахая и запинаясь на ровном месте, но удивительно точно, несмотря на шлейф, проходя ступеньки и порожки.

Жанна шла с маркизом первой парой и спиной чувствовала, как эта греховодница без стыда и совести провоцирует несчастного герцога на действия, которые на самом деле он не хочет совершать, просто снадобье может толкнуть его в объятия этой прожженной шлюхи, а еще баронесса, бывают же такие бесстыжие…

Слава Богу, их шествие вскоре окончилось. Они пришли в угловой зальчик. Здесь, по примеру зала трофеев в замке Монпезá, Жанна устроила выставку небольшой, но прекрасно подобранной коллекции мечей, сабель, ятаганов и кинжалов.

– Вот это, – гордо рассказывала она, – испанский клинок. Настоящая толедская сталь. Отец победил на турнире одного благородного идальго из Кастилии, и этот «кинжал милосердия» так ему приглянулся, что он оставил его себе, несмотря на большой выкуп, который давал за него кастилец. Отец тогда, кстати, сражался на Громобое, и резвее и послушнее коня в тот день на ристалище не было!

Тут баронесса сделала озабоченное лицо и виновато сказала:

– Дорогая моя, вы, наверное, клянете в душе мое несносное любопытство? Я совсем запамятовала, что юность горит ненасытной страстью к танцам! А я вас оторвала от веселья и затащила в какой-то темный угол! Прошу вас, не обращайте на нас внимания, вы уже с лихвой выполнили долг гостеприимства, идите танцуйте! Мне так стыдно, что из-за меня вы пропустили столько танцев! Я покажу герцогу шпалеры, и мы присоединимся к вам, благо дорогу назад я уже запомнила.

Жанна соляным столбом застыла на месте, не зная, что ответить на такое откровенное выпроваживание, но решила умереть, а не допустить герцога к рассматриванию шпалер.

Взрывоопасную ситуацию разрядил сам герцог. Кинжал его очень заинтересовал, и, рассматривая его, он прослушал слова баронессы.

– Так, значит, Громобой – боевой конь? Я еще на охоте обратил внимание, что для изящной девушки он крупноват. Как он себя чувствует? – спросил герцог, возвращая кинжал на место.

Как за соломинку, схватилась Жанна за эти слова и, подхватив герцога под локоть, со слезами в голосе пролепетала:

– Ах, герцог! Мой мальчишка-конюх утверждает, что с ним все в порядке, но мне кажется, что он болен! Он иногда места себе не находит, мечется в стойле! Посмотрите на него, пожалуйста, может, вы поймете, в чем дело? Извините, дорогая баронесса, через несколько минут я верну вам вашего кавалера! Пойдемте, герцог, пойдемте!

* * *

Неожиданно оставшиеся в одиночестве баронесса и маркиз посмотрели друг на друга и поняли, что найдут общий язык.

«Подразмяться можно и на костях баронессы, чтобы время зря не пропадало!» – думал маркиз.

«Маркиз немного собьет мой любовный пыл, чтобы герцог, бедняжка, не надорвался часом!» – рассуждала баронесса.

* * *

Герцог с Жанной спустились во двор.

По периметру он был освещен глиняными плошками с жиром. Так что прямоугольник брусчатки, ограниченный отелем, стеной ограды и хозяйственными постройками, оказался окаймленным тонкой цепочкой огоньков. Этот прием Жанна подсмотрела на одном из последних маскарадов в замке герцога Бретонского, и он ей очень понравился.

Сейчас ею владела лишь одна мысль: увести герцога подальше от любвеобильной баронессы.

Поэтому она решила провести его в конюшню через каретный сарай, а потом другим ходом вернуться в пиршественный зал, оставив баронессу сидеть в одиночестве у шпалер.

Стояло полнолуние.

Света и без цепочки огоньков хватало. Луна заглядывала прямо в раскрытые двери сарая, рисуя на полу большое светлое пятно.

Подобрав шлейф праздничного платья, Жанна первой шагнула в его сумрак. Задевая подолом клочья сена, она осторожно, боясь в темноте ненароком зацепиться и порвать нарядную ткань, пошла к входу в конюшню.

Как оказалось, именно сеновала и не хватало, чтобы в распаленном двойной дозой адского подогрева герцоге не взорвался вулкан плотских страстей.

Тело герцога (совсем без участия его головы) вспомнило, какое множество девушек Лотарингии, Бургундии, Артуа, Турени и других земель любил он в походах на стогах, копнах и зародах, в сенных сараях, конюшнях и устланных сеном телегах.

В знакомой обстановке старый инстинкт воскрес, как феникс из пепла. И не успела Жанна даже ахнуть, как герцог безупречно освободил ее от такого неудобного, труднохранимого и скоропортящегося груза, как девственность…

* * *

Именно этот момент, которого она, в сущности, и добивалась, представлялся Жанне совсем по-другому.

Никаких конкретных картин в ее голове не возникало, но казалось, что все должно быть очень торжественно и возвышенно, под балдахином, на шелковой ароматной простыне, отделанной по краям серебряной вышивкой. И за стеной обязательно должны играть арфа, флейты и лютня.

Сейчас ей было нечисто и больно. Мерзкое сено набилось под платье и противно кололо. По ногам текло что-то омерзительно липкое… И вообще, все это было не то и не так!

Поэтому неподдельные слезы хлынули рекой:

– Я думала… думала… герцог… А вы!.. А говорили… А сами!.. Ой… ма-а-а-ма-а-а…

Герцог Барруа был истинным рыцарем до мозга костей и настоящим мужчиной.

Он не стал падать на колени и молить обесчещенную деву о прощении, целуя край ее платья и посыпая голову сенной трухой в качестве пепла. Герцог просто присел рядом с ревущей Жанной, обнял ее и грустно сказал:

– Душа моя, сделанного не воротишь… Я не лгал, когда говорил, что давно не любил женщин, поверьте… Но ваша молодость и красота вернули мне силы и юношеский задор. Единственное, чем я могу хоть немного искупить теперь свою вину, – это предложить вам стать моей супругой. Я не молод ни телом, ни душой. Неизвестно, сколько лет жизни отпустил мне еще Господь. Но клянусь, что пока я дышу, более верного рыцаря вы не найдете! Право выбора за вами. Я понимаю, что мое предложение – лишь ничтожная, жалкая попытка загладить причиненный мною непоправимый урон вашей чести и вашей девственности… Решайте, Жанна. Я прошу вашей руки!

– Я согласна-а-а… – шмыгая носом, сказала Жанна.

* * *

Даже после столь крупного события, знаменующего переворот в их дальнейшей судьбе, герцог не забыл про первопричину, приведшую его сюда. И все-таки дошел до конюшни.

Убедившись, что Громобой здоров как бык, он сказал Жанне:

– Старый вояка грустит о битвах и турнирах. Почаще с ним выезжать – и он перестанет беспокоиться! Пойдем, душа моя, объявим о нашей помолвке и предстоящей свадьбе.

* * *

…Звучала строгая, даже суровая музыка.

По старинному обычаю герцог медленно подносил своей невесте обручальное кольцо на рукояти меча.

Бледная Жанна стояла как во сне, не видя ничего кругом, кроме этой тяжелой, сделанной под широкую мужскую руку в боевой перчатке рукояти с вделанными в нее частицами Креста Господня. И маленького золотого колечка на ней, такого крохотного и беззащитного, как капля росы на острие копья…

Колечко покинуло грозный меч и скользнуло на ее палец, на тонкой девичьей руке сразу став массивным и весомым.

Поцелуй и удар по рукам скрепили помолвку.

Жанна де Монпезá официально стала невестой Филиппа де Барруа.

* * *

Еда относится к одной из главных радостей жизни – это Жаккетта знала твердо.

Жизнь Абдуллы на чердаке совсем не изобиловала радостями, и Жаккетта изо всех сил старалась его чем-нибудь порадовать.

Поэтому, только гости покинули столы и принялись утрясать содержимое своих желудков в танце, она быстро побросала в подвернувшуюся корзину без ручек того-сего и поспешила на чердак.

Лунные квадраты на полу чередовались с продолжительными темными пространствами, но Жаккетта привыкла ходить без свечи и мышкой шуршала по коридорам.

Маркиз де Портелу галантно скучал у дверей угловой гостиной. После захватывающей встречи тет-а-тет мадам де Круа попросила оставить ее ненадолго одну и принялась восстанавливать утраченный лоск.

Маркиз был не совсем доволен подвернувшимся развлечением: баронесса оказалась костлявее, чем он предполагал.

Шорох юбки заставил его обернуться, и он увидел силуэт Жаккетты, как раз проходящей по освещенному луной месту. Мелкие детали облика девушки были неразличимы, но широкие бедра и упитанные ягодицы бросались в глаза, являя прекрасный контраст с тазовыми костями баронессы.

«Самое то! – подумал обрадовавшийся маркиз. – Есть что потискать. Прикажу проводить меня обратно в зал и по пути прижму где-нибудь в углу!»

– Эй, ты! – воззвал он к Жаккетте из темноты.

Жаккетта страшно испугалась материализовавшегося из темноты человека и рванула с места, как плащеносная ящерица, прижав корзину к груди и почему-то растопырив локти.

Не ожидавший подобной реакции маркиз кинулся за ней, крича на ходу:

– Стой, дура! Куда дернула?

Слыша такие вопли за спиной, Жаккетта только прибавила ходу. Не размышляя, что же будет дальше, она бежала к чердаку, инстинктивно надеясь закрыться там. (О том, что можно спрятаться в закоулках отеля где-нибудь поближе или вообще не прятаться, а бежать прямо к пирующим, Жаккетта даже не подумала.)

Отставший сначала маркиз постепенно разошелся и стал понемногу нагонять девушку, предвкушая ее поимку и все сопутствующие действия.

До чердака оставалось совсем немного, когда Жаккетта на бегу наступила на собственную юбку и с размаху плашмя растянулась на полу, выронив корзину. Прямо на лунном квадрате.

Маркиз тоже остановился и, уже не спеша, двинулся к беззащитной жертве.

– Ну вот, моя цыпочка, а ты убегала! – промурлыкал он, производя на ходу кое-какие изменения в своем туалете.

Но тут чуть дальше опрокинутой девушки, на грани темноты и света возникла безмолвная фигура, разглядев которую маркиз моментально протрезвел.

Из темного провала капюшона, в котором угнездилась непроглядная чернота, сверкали громадные глаза.

Маркиз застыл на месте.

Не двигалась и жуткая фигура.

От этого маркизу было еще страшней. Его правая рука судорожно металась по телу и никак не могла решить, что же делать: то ли хвататься на нательный крестик, то ли привести сперва нижнюю часть костюма в нормальное состояние.

Вселенское оцепенение продолжалось несколько секунд.

В пещере капюшона начали медленно обнажаться крупные белоснежные зубы, пока не возникло замогильное подобие улыбки.

Этого натянутые нервы маркиза уже не выдержали. С визгливым всхлипом он развернулся и ринулся прочь, не разбирая дороги.

Удача, сопутствующая дуракам и пьянчугам, не подвела и привела его обратно в веселящийся зал.

Трясущимися руками маркиз кое-как привел себя в порядок и, прошмыгнув к столам, припал к кувшину с вином. Заглушая пережитый ужас, он, как сухой песок, впитывал божественную влагу. В результате чего упился свинья свиньей, свалился под стол и уснул.

* * *

…Закутанный в старый плащ Абдулла, смеясь, помог подняться Жаккетте.

– Ты сильно ушибся? – заботливо спросил он.

– А-а, пустяки! – весело ответила Жаккетта. – Ты молодец, до смерти напугал маркиза. А как ты здесь очутился?

– Я слышал топот. Решил спуститься. Если чужой – я встану в угол. Темнота. Не видно. Если ты – помогу. Как вкусно пахнет! Это еда с пира? Для я? – сказал нубиец, принюхиваясь к аромату высыпавшихся из корзины кусков угощения.

– Да, тебе, – подтвердила Жаккетта. – Только что теперь из них получилось, не знаю. Сплошная каша, наверное.

Она собрала высыпавшуюся еду обратно в корзину и вручила корзину нубийцу.

Проводила Абдуллу до лестницы и напоследок сказала:

– Это святая Анна шепнула тебе, что мне нужна помощь. А сдается мне, Абдулла, что Аквитанский отель сегодня получил настоящее привидение. Видишь, как хорошо все вышло! А ты в женские тряпки рядиться не хотел!

Глава VIII

Как ни странно, но этот, казалось бы, неравный союз молодости и зрелости получился весьма гармоничным.

Герцог очень гордился красотой своей юной жены и с удовольствием наблюдал, как грациозно она танцует, сидит в седле и молится в церкви.

Жанна была страшно довольна, что теперь она супруга герцога. Появляясь на балах и приемах, выезжая на охотах и торжественных процессиях, она свысока посматривала на незамужних девиц и мило приветствовала баронессу де Круа при каждой их случайной встрече.

Вслед за герцогом Жанна полюбила охоту, постоянно сопровождала его в лесных экспедициях и еще жарче, чем он, доказывала всем преимущества сан-гуверов перед остальными породами.

С супружескими отношениями тоже получилось как нельзя удобней. Герцог, в меру сохранившихся сил, старался доказать, что он достоин столь молодой супруги. А Жанна, познав этот, ранее не очень известный ей аспект жизни, считала, что было бы еще лучше, если бы сна было побольше, а любви поменьше.

* * *

Жанна довольно примеряла новенький чепчик.

Изящно выгнутый, он точно повторял сооруженную Жаккеттой прическу с двумя валиками над ушами. Отделанный золотой сеточкой и украшенный жемчужинками подарок супруга был чудо как хорош.

– А как он к вашим серьгам подойдет! – восторженно воскликнула Аньес, державшая зеркало так, чтобы госпожа могла разглядеть себя со всех сторон.

– И правда… – задумчиво сказала Жанна, не отрывая взгляда от своего изображения.

Она неторопливо поворачивала голову из стороны в сторону, любуясь изящной безделушкой, и лениво рассуждала:

– В дороге я его носить, конечно же, не буду. А вот по приезду в Нант сразу надену… Как хорошо, что двор перебирается в Нант! Там, говорят, можно с заходящих в порт кораблей купить прекрасной ткани. Кипрский шелк, атласы… И куда дешевле, чем у этих хитрых торгашей в городе! У госпожи Антуанетты есть почти такой же чепец, но куда грубее… Вот она обозлится! Жаккетта, тьфу ты, Якобина, серьги давай!

– Так вы же сами их ювелирщику на прошлой неделе снесли! – фыркнула обиженная онемеченным именем Жаккетта, вкалывая в правый валик еще одну шпильку.

– Ой, точно… Я совсем забыла с этим отъездом! – расстроилась Жанна. – Они уже два дня, как готовы, надо было давно забрать. А завтра с утра выезжаем… Яко… да ладно, Жаккетта! беги к ювелиру и забери их!

– А почему я? – попыталась отвертеться Жаккетта. – Уже темнеет, госпожа Жанна, я боюсь!

– Молчи, дура! – стукнула кулачком по подлокотнику Жанна. – Кому же еще идти, раз когда я серьги чинить отдавала, ты со мной была? Никому другому ювелир и не отдаст. Неси бумагу и чернила!

Черкнув несколько строк, она сложила записку и скрепила своей печаткой с помощью восковой свечки.

– А чтобы не бояться, возьми кого-нибудь, кто свободен! – сказала Жанна, отдавая Жаккетте письмо. – И шевелись быстрее – ты мне вечером понадобишься!

* * *

Легко сказать – возьми кого-нибудь свободного!

Все свободные были при деле, не говоря уж про занятых. Готовились к отъезду в Нант. Большой Пьер, на которого возлагала надежду Жаккетта, вообще исчез, пользуясь привилегиями начальника. (Последний месяц он вечерами регулярно испарялся из отеля.) Более-менее незанятым был только Шарло.

«Ну его, такого провожатого, к дьяволу! – подумала Жаккетта. – Обойдусь как-нибудь и одна».

В ее планы тоже входило вернуться пораньше: ведь надо было опять куда-то пристраивать нубийца, чтобы он незамеченным доехал до места.

* * *

Лавка золотых и серебряных дел мастера располагалась в центральной части города, в небольшом тупичке, который вся округа звала «Жирный Тупик». Там держали свои конторы и лавки почтенные горожане, знавшие звон денег не понаслышке.

Сухонький старичок ювелир, казалось, совсем утонул в тяжелых складках своего суконного, отороченного мехом нарамника[35]. Он уютненько дремал в кресле у прилавка, изредка шевеля во сне узловатыми пальцами.

Звук дверного колокольчика разбудил его, и ювелир недоверчиво осмотрел Жаккетту, бесцеремонно сунувшую ему прямо под нос записку от госпожи.

Чуть не скрипя на ходу всеми конечностями, старичок достал из ящичка стола и надел очки в простой железной оправе. Морщась, словно жуя неспелый виноград, он начал медленно читать письмо.

Чтобы скрасить ожидание, Жаккетта потихоньку оглядывала внутреннюю обстановку лавки. Кроме нее и ювелира здесь еще находились только два человека. Приказчик обслуживал какую-то женщину, тоже, как и Жаккетта, полностью закутанную в теплый плащ.

Покупательница, по-видимому, была переборчива, потому что приказчик доставал и раскрывал перед ней все новые и новые футляры, стараясь найти то, что понравится капризной клиентке. Весь прилавок перед женщиной был уставлен квадратными, круглыми, прямоугольными коробочками.

Старичок наконец прочел послание и, закончив читать, чуть ли не обнюхал его со всех сторон.

По-прежнему брезгливо морщась, вяло махнул рукой – приказчик, почти спиной стоявший к ним, в мгновение ока возник около ювелира и почтительно склонился над плечом хозяина. По его знаку он принес изящную коробочку, где лежали, как новенькие, искусно отремонтированные серьги Жанны.

– Скажешь госпоже… – прошелестел ювелир, – пусть заглянет, как вернется из Нанта. Я отложу для нее прекрасное кольцо, как раз в пару к серьгам.

На пороге лавки неожиданно возникла грязная фигура в вонючем рванье, резко диссонирующая с неброским, но солидным и опрятным убранством ювелирной лавки.

– Подайте Христа ради!.. – загнусавила фигура, стреляя по сторонам бесоватыми глазами, поблескивающими из-под сальных сосулек волос, закрывающих половину лица.

– А ну пошел вон, разбойник! – взвился над прилавком приказчик, и нищего как ветром сдуло.

Получив сережки госпожи, Жаккетта благопристойно отошла в уголок и стала прятать футляр в мешочек, подвешенный к поясу под юбками на голое тело. (Надежней места она и представить не могла.)

Когда Жаккетта стала поднимать подол платья, ее плечо, казалось, просверлил чей-то любопытный взгляд.

Скосив глаза, она увидела, что покупательница наконец выбрала понравившееся ей украшение и теперь расплачивается с приказчиком, доставая монеты из кошелька, чем-то смутно знакомого Жаккетте.

А приказчик, машинально принимая плату, просто приклеился взором к ее, Жаккеттиным, ногам и жадно пожирает глазами как весь процесс помещения сережек в матерчатый тайничок, так и открывающиеся при этом детали, обычно скрытые от посторонних глаз.

Жаккетта мысленно выругалась совсем не теми словами, которые пристало знать воспитанной девице, и постаралась побыстрее вернуть подол на место.

Женщина уже выходила, и Жаккетта чуть не бегом кинулась к выходу вслед за ней, смерив напоследок нахала убийственным взглядом.

Улица встретила их настороженной темнотой.

Жаккетта старалась держаться как можно ближе к идущей впереди женщине. Настолько, насколько это было возможно, не нарушая приличий. Ей было страшно.

«Странно… – думала она, непроизвольно приноравливаясь к шагам женщины. – Эта-то чего одна идет? Богатая, небось, вон сколько в побрякушках ковырялась! Надо было все-таки хоть Шарло взять… Ничего, не облезла бы за дорогу… Зато не так страшно…»

Внезапно перед выходом из тупичка на камнях мостовой опять возникла та же фигура нищего, загораживая узкий проход.

Жаккетта машинально принялась нашаривать мелкую монетку для милостыни в поясном кошельке и почти врезалась в спину резко остановившейся женщине.

Еще не сообразив, в чем дело, она тоже остановилась и даже при тусклом свете тонюсенького месяца увидела, как из лохмотьев оборванца чуть поблескивает нацеленное на них лезвие ножа.

– Давайте все, что унесли из лавочки этого золотого паука! – полусвистящим голосом сказал нищий. – И ваши денюжки вместе с кошельками, кисоньки. Быстро!

Странное дело: умом Жаккетта боялась, но руки так и чесались кинуться в драку. Темнота и нищий грабитель были партнерами. Но темнота с ее воображаемыми ужасами показалась Жаккетте страшнее, чем реальный нож в руке оборванца.

Пока голова безнадежно думала: «Ну вот, серьги отберет, снасильничает в подворотне и прирежет прямо тут же!» – правая рука осторожно сняла с пояса висящий у кошелька кнут, подаренный Ришаром.

– Быстрее копошитесь! – потерял терпение нищий и шагнул к ним.

Поначалу он ничего не понял. Резкая боль пронзила руку, и выбитый нож без видимых причин отлетел на мостовую.

Недоумевающий оборванец кинулся за своим оружием и получил второй удар хлыста, заставивший его отшатнуться. А стоящая рядом с Жаккеттой женщина неожиданно ловким движением ноги отправила нож в сточную канаву.

Моментально уразумев, что расстановка сил переменилась не в его пользу и беззащитные женщины смогут постоять за себя, нищий зло выплюнул:

– Ну берегитесь, телки! Кишки выпущу! – и исчез за углом.

– Бежим! – Сильная рука схватила Жаккетту за запястье, не дав даже убрать на место хлыст. – Он сейчас дружков приведет!

Поддерживая левой рукой подол и ничего толком не видя из-за сразу наползшего на глаза большого капюшона, Жаккетта во всю прыть неслась, увлекаемая женщиной, мимо уже спящих домов.

Они недолго бежали в одиночестве.

Минуту спустя позади стали слышаться пересвистывание и шарканье бегущих подошв.

Отчаянно вывернув голову в закрывшем лицо капюшоне, Жаккетта на бегу увидела, что их постепенно нагоняют три оборванца, лохмотьями похожие друг на друга, как орехи.

Дыхания уже не хватало, и вечерний воздух обжигал высохшее горло. Грудь резала острая боль, и ноги все труднее поднимались, с каждым шагом наливаясь свинцовой тяжестью.

На их счастье, из открытой настежь двери какого-то дома лилась дорожка теплого света. Запахло жареным мясом с луком, и стали слышны веселые голоса.

Из последних сил Жаккетта и женщина вбежали в спасительный кабачок.

«Это же «Жирная Хавронья»! – вяло удивилась Жаккетта, пытаясь отдышаться и прогнать режущую боль из груди. – С Жирного Тупика попали в «Жирную Хавронью»! Дела… А может, тут нас еще быстрее обдерут, чем в тупике… А!.. Больше не побегу, пусть грабят!»

Она скинула замучивший ее во время бега капюшон и левой рукой с наслаждением принялась убирать с потного лба прилипшие прядки волос. Правую все еще держала женщина, которая привалилась к стене и, полусогнувшись, заходилась свистящими вздохами.

– Лопни мои глаза! Жаккетта! Ты что здесь делаешь? – раздался над головами сидящих голос Большого Пьера.

Теперь уже Жаккетта поволокла еле переставляющую ноги женщину к столу, где в гордом одиночестве сидел Большой Пьер.

– Здрасьте-пожалуйста! Ты чего это с кнутом в руке по улицам в такую пору носишься? В лошадку и кучера играли? – веселым тоном Большой Пьер скрывал свою встревоженность загнанным видом Жаккетты.

Понимая ее состояние, он протянул ей кувшин.

Женщина наконец отпустила запястье Жаккетты. И Жаккетта принялась тушить полыхающий в горле пожар. В кувшине оказалось совсем неплохое вино, явно не из той бочки дрянного пойла, что глушили остальные посетители кабачка.

Честно отпив только половину, Жаккетта отдала кувшин женщине, рухнула на табурет рядом с Большим Пьером и, не сводя тревожного взгляда с входа, принялась рассказывать:

– Меня госпожа Жанна за своими сережками к ювелиру в Жирный Тупик послала. Я сдуру одна и пошла. А как только из лавки вышла, так какой-то оборванец чуть не прирезал, за здорово живешь! Кнутом-то я его отогнала, так он за дружками кинулся. Еле мы убежали. Они, наверное, где-нибудь поблизости затаились. Я так неслась, что у меня коленки трясутся от усталости. Что делать будем, Большой Пьер?

– Не бойтесь, сейчас домой пойдем! При мне они не посмеют показаться! – Старый воин довольно погладил рукоять клинка. – А подружка твоя кто?

Женщина уже отдышалась, выпила кувшин до дна и тоже откинула капюшон, внимательно глядя на Жаккетту.

Жаккетта оторвалась от слежения за входом и посмотрела на невольную попутчицу. Ужас почище недавнего приморозил ее к табурету.

Это была колдунья Мефрэ собственной персоной.

* * *

Сначала Жаккетта хотела завизжать, чтобы Большой Пьер прогнал ведьму прочь, но некстати вспомнила, что, как ни крути, а колдунья спасла ей жизнь – ведь пока она, Жаккетта, копошилась бы у выхода из Жирного Тупичка, переживая после нападения, нищий бы вернулся с подмогой и никакой хлыст не помешал бы им перерезать Жаккетте горло.

Поэтому она хрипло выдавила:

– Это наша соседка, тоже из лавки шла…

– Госпожа Андриё! – церемонно представилась Мефрэ и опять накинула капюшон.

* * *

Под надежной охраной Большого Пьера они беспрепятственно покинули кабачок и пошли домой. Но Жаккетте все время казалось, что из подворотни в подворотню за ними крадутся три темные тени, и она постоянно оглядывалась.

Но стоило ей посмотреть на спокойно идущего Большого Пьера, как взгляд натыкался на шагающую по другую сторону от него колдунью и сразу вспоминались слова Аньес: «Бегает по крышам черной кошкой и людей в зверей обращает!»

Мефрэ тоже изредка поглядывала на нее и, как тогда, во время визитов за любовным зельем, чуть презрительно улыбалась.

На последнем перекресте перед Аквитанским отелем она остановилась и сказала:

– Спасибо за охрану, здесь я уже одна дойду.

Жаккетта очень обрадовалась, что проклятая ведьма оставит их в покое, но с громадным удивлением услышала собственный голос:

– Еще чего! Прирежут у самого дома – и все дела! Мы вас лучше до калитки доведем!

И совершенно несчастная от своих же слов, первой обреченно пошла к дому колдуньи.

Часть третья

Инквизиция

Глава I

Жаккетта с Абдуллой сиротливо стояли в шумном порту Нанта, втиснувшись в узкое пространство между крепостной стеной и деревянной башней подъемного крана.

Уже в третий раз они приходили сюда в надежде, что подвернется какая-нибудь оказия и нубиец наконец сможет покинуть Французские земли.

Первые два похода оказались неудачными, несмотря на то, что у причала стояло несколько венецианских и генуэзских кораблей, вполне пригодных, чтобы подбросить Абдуллу к североафриканскому побережью.

Но, глядя на лощеные лица купцов с хитрыми глазами, Жаккетта никак не могла отделаться от мысли, что нубиец, попав на любой из этих кораблей, очень быстро опять превратится в живой товар.

С каждым днем Абдулла становился все грустнее. Сегодня он уже не верил в удачу.

– Но тогда я вообще никогда не уплыву! – говорил он, прислонившись к холодной стене и мрачно глядя из-за их укрытия на колыхающую мусор воду. – Где взять другой лицо? Весь купец такой!

– У этих рожи скользкие! – стояла на своем Жаккетта. – Опять в клетку захотел? Я тебя на первый попавшийся корабль не пущу, и не думай! Пока Дева Мария не скажет мне, что можно. И отлепись от стены – Ришарово блио[36] попачкаешь! Как маленький, ей-богу!

Последние фразы Жаккетты объяснялись следующим образом.

Явиться в порт в женском платье Абдулла не мог, и Жаккетте пришлось ломать голову, где же достать мужскую одежду. На ее удачу, отношения между Ришаром и Аньес потеплели настолько, что однажды Жаккетта застала подругу убирающей узелок с запачканной одеждой конюха в свою корзинку для грязного белья.

– Постираю Ришару, – скромно объяснила Аньес, опуская глаза и розовея до ушей. – А то он, бедный, та-акой одинокий… Даже позаботиться о нем некому.

И в конечном итоге к проблемам Жаккетты прибавилась еще одна головная боль: как пристроить нубийца на корабль, но одежду конюха в прежнем виде вернуть обратно, пока ужасная кража не обнаружилась.

Поэтому Жаккетта отогнала Абдуллу от стены и принялась чистить испачканный рукав.

* * *

Вчера в Нант пришел еще один торговый корабль, вот почему они и оказались в порту при первой же возможности.

Но тут Жаккетта с Абдуллой чуть не столкнулись нос к носу с герцогом и Жанной, которых приглашал именно на этот корабль разодетый купец.

От крайне нежелательной встречи их спасла толчея на причале, а затем они укрылись за старым подъемным краном.

Кран представлял собой высокий дощатый сарай с выброшенной в сторону воды «рукой», с конца которой свисали прочные подъемные канаты. Большое ступенчатое колесо (очень похожее на те, с помощью которых черпают воду в колодцах) приводили в ход несколько человек, ступая внутри него. Кран позволял бочкам и тюкам перемещаться с палуб и из трюмов прямо на причал порта, минуя потные спины грузчиков. Крану было больше ста лет, но прекращать работу он не собирался.

Жаккетта недолго выдержала в укрытии и решила посмотреть, где сейчас госпожа. Осторожно высунувшись, она увидела, что Жанна с супругом в сопровождении торговца шествуют к кораблю.

Рядом с герцогом, строго одетым в скромный упленд[37] темного бархата, купец казался королем.

Поверх роскошного зеленого бархатного кафтана он набросил длинное, до пят, алое парчовое одеяние без рукавов и застежек. Поверх золотых узоров одеяние дополнительно было расшито толстым золотым шнуром. На фоне всего этого кричащего великолепия особенно бросался в глаза дорогущий белоснежный нагрудник из тончайшей ткани.

Ведя сиятельную пару к сходням, купец обстоятельно перечислял товары, которые он привез:

– Высокородная донна, вам очень повезло! Мы везем товар с Фессалоникской ярмарки. Фессалоникийцы устраивают ее в честь покровителя своего города святого Димитрия, и слов нет, чтобы описать все великолепие тамошних товаров. Специально для дам я закупил на ярмарке отрезы великолепного атласа, бумазеи, бархата, сирийских тканей. Есть также шелк-сырец золотистого цвета, тончайшие вуали. Для украшения платьев не забыл я прикупить и мишуры, и золотой пряжи! Особо рекомендую сукно. Помимо обычного, мантуанского и падуанского, я привез штуку прекраснейшего «бастарди скарлатини». Есть большая партия отличного гаэтского мыла – такого вы во Франции не найдете! Ступайте осторожно, сеньор, здесь коварная качка. Прошу вас в мою каюту! Пока принесут образцы товаров, имею честь предложить вам бокал кипрского вина и восточные сладости!

– Надо же, он их как нарочно именно на тот корабль повел! – с досадой сказала Жаккетта. – Придется ждать, пока госпожа с герцогом уйдут! А посмотри-ка, Абдулла, какой красивый этот корабль!

Корабль действительно был красив.

В отличие от остальных судов в порту, он имел три высокие мачты вместо обычных одной или двух. А нос и корма его поражали высокими расписными надстройками в несколько этажей.

Для сухопутной Жаккетты, знать не знавшей всяких морских тонкостей, любое судно было просто кораблем, но Абдулла был осведомлен больше, поэтому он объяснил:

– Это каракка. Добрый корабль!

– Смешной какой-то! – хмыкнула Жаккетта. – Для чего-то домики спереди и сзади… А почему каракка? Все остальные здесь тоже эти твои каракки?

Абдулла, как черепаха из панциря, высунул голову из-за сарая и оглядел порт.

– Нет. Каракка один. Я вижу когг, хольк. Каракк больше нет. Его мало. Это новый корабль. Совсем новый. У каракка другой обшивка. Видишь, его сосед, куда бочка грузят, – обшит доска на доску. Как чешуя у рыбы. А у каракки борт гладенький!

– Ну да, скажешь тоже! Гладенький! – возмутилась Жаккетта. – Вон какие-то доски, как ребра, только по вдоль идут!

– Да, это есть ребро для корабля! – подтвердил Абдулла. – Чтобы крепкий был. У холька два якоря. У каракк три. С каждого бока и один на нос.

– Это который к той палке прикреплен? – Жаккетте понравилось разбираться в конструкции каракки, и она воодушевленно махала руками. – А почему сетки какие-то с мачт до бортов натянуты?

– Палка на нос – это бушприт, – терпеливо объяснял Абдулла. – Другой корабль на него парус весит, блинд называется. Каракка якорь. А сетки зовут ванты. По ним моряк наверх бегает. Ваш христианский моряк еще зовет такие ванты «Лестница святой Жак».

– Лестница святого Жака? Ишь ты! – поразилась Жаккетта. – Значит, святой Жак и за морями присматривает. Надо же, какой у купца кораблик славный! А удобно-то как! Ни лошадей тебе, ни овса им! Плыви куда хочешь, торгуй где хочешь!

– Это не торговый судно… – внезапно сказал Абдулла. – Военный. Смотри – вверх у его борт заваливается внутрь. Зачем? Так тяжелые пушки и арбалеты стоят у середины палубы. Если большой волна, корабль качает, качает, но он не тонет! Купец такой корабль не имеет!

– Как же не имеет, когда именно купец на корабле приплыл? – возмутилась Жаккетта. – Слышал же сам, что он госпоже Жанне заливал: «Атласы, мишура, мыло заморское!» С кем ему тут воевать?

– Я не знаю! – пожал плечами Абдулла. – Но это корабль для хороший война! Что говорит твоя Дева Мариам? У этот купец такой же скользкий рожа?

– Ничего не говорит! Надо подойти поближе, когда госпожа Жанна уйдет, тогда скажет! – Жаккетта надула губы, обидевшись неверием Абдуллы в возможности Девы Марии.

Она немного подождала и еще раз выглянула в сторону каракки.

В это время над бортом мелькнули темнокожие курчавые головы, оживленно между собой переговаривающиеся.

– Гляди-ка! – удивленно воскликнула Жаккетта, мигом позабыв про обиду. – Там по кораблю парни шастают, ну вылитые ты, Абдулла!

Нубиец не очень доверчиво подошел к ней и поглядел туда, куда нацелился указательный палец девушки.

* * *

Раньше Жаккетта не верила, что люди могут неузнаваемо меняться буквально на глазах. Особенно те, которых вроде бы знаешь неплохо. Но, увидев, как вечно сонный и вялый Абдулла вдруг ожил и пулей кинулся к кораблю, она остолбенела и безоговорочно уверовала в эту истину.

Нубиец мчался, как носорог, словно боясь, что каракка исчезнет в любую минуту, и на ходу громко кричал на непонятном языке.

Курчавые головы на палубе дружно повернулись в сторону бегущего. Встречающиеся на пути нубийца люди старались свернуть в сторону, от греха подальше.

Абдулла взлетел по сходням на палубу и очутился в любопытствующем кольце темнокожих моряков.

Жаккетта услышала, как один из них на том же языке спросил задыхающегося от стремительного рывка нубийца.

Абдулла севшим голосом что-то просипел в ответ, и моряки дружелюбно загомонили. Всей толпой, поддерживая кто под локти, кто под спину, они повели его куда-то вниз.

Жаккетта осталась одна на берегу.

Как испуганная мышка, заметалась она туда-сюда.

То, тревожась за Абдуллу и костюм Ришара, подбегала к кораблю, то, вспомнив, что в любой момент на палубу может выйти госпожа, отшатывалась обратно к убежищу за краном.

Наконец она устала носиться по причалу и присела на камешек около стены, не сводя глаз с корабля.

* * *

Сидеть ей пришлось долго.

Жаккетта успела несколько раз осмотреть каракку от ватерлинии до верхушек мачт и в обратном порядке, а Абдуллы все не было. Госпожи с герцогом тоже.

Зато на самой верхней площадке кормовой надстройки появился еще один моряк и, облокотившись о балюстраду ограждения, как со смотровой площадки донжона, стал лениво оглядывать снующую по пристаням разношерстную толпу.

Чтобы скрасить затянувшееся ожидание, Жаккетта принялась разглядывать и этого человека.

Первое, что сразу бросалось в глаза, – золотисто-рыжая шевелюра, которая так и поблескивала в лучах солнца каждым волоском.

Моряк был одет безо всякого шика, в потертую кожаную куртку, затянутую широким поясом, отделанным металлическими бляхами. По-видимому, он больше заботился об удобстве и надежности одежды, чем о ее красоте.

В придачу к волосам необычным был и загар незнакомца: в отличие от обычных медно-красных или шоколадных тонов, он был теплого золотисто-коричневого оттенка. Понравились Жаккетте и прямой, с легким намеком на горбинку, нос и глубоко посаженные глаза, твердая линия скул и очень четко обрисованный рот.

«Красивый!.. – вздохнула она про себя. – Солнечный весь… Небось в каждом порту красотки гроздьями на шею вешаются!»

Рассматривать рыжего моряка понравилось Жаккетте больше, нежели его корабль, но появились госпожа Жанна с герцогом и стали спускаться на причал. За ними спешил нагруженный мальчишка. По всему было видно, что кошелек герцога полегчал, зато сундук Жанны стал куда тяжелее, чем прежде.

* * *

Жаккетта еще немного подождала и решительно двинулась к кораблю, намереваясь потребовать у команды отчета, куда они дели бедного Абдуллу.

«Уж я им покажу!» – твердила она на ходу.

Каракку от разрушения грозной Жаккеттой спас сам Абдулла.

Он появился на палубе в тот момент, когда Жаккетта уже занесла ногу над сходнями.

Теперь бывшего узника кузнеца, предназначавшегося для закаливания меча, было не узнать.

И дело было совсем не в том, что нубиец щеголял новой одеждой – белоснежной долгополой хламидой и тюрбаном, – сразу сделавшей его важным и солидным. Нет. Главное – изменилось выражение лица Абдуллы: с него исчезла апатия и грустная безнадежность. Изменилась и его походка. Из устало-заплетающейся она превратилась в уверенную и упругую.

Он наконец-то попал в свой мир. И в этом мире был явно не последним человеком.

Жаккетта даже заробела, увидев его преображение, и решила первой не заговаривать.

– Твой Дева Мариам – Великий Женщина!

Абдулла выдержал значительную паузу, позволяя Жаккетте налюбоваться его новым обликом, а потом расплылся в широченной улыбке.

– На этот каракка плыть мой друг. Большой друг и много друзья! Я прямо не верить, что все позади! Ты меня спасти, как и обещать!

– Я-то что, это все Дева Мария, – заскромничала Жаккетта, недоверчиво щупая полу его одеяния. – Ишь ты какая шерсть хорошая! А точно довезут, куда надо? Надежные люди?

– Очень надежный. Возьми одежда. – Абдулла сунул Жаккетте узелок с вещами Ришара. – Я теперь у друг, возьми тот шпилька, что ты мне дал!

– Вот еще! – не согласилась Жаккетта. – Тебе до дома плыть и плыть. С ней надежней, мало ли что в пути…

Абдулла не стал настаивать и с хитрым видом выудил из складок хламиды небольшой мешочек.

– Тогда возьми это. Маленький подарок для ты. Финик сушеный. Вкусно!

– Спасибо! – растрогалась Жаккетта. – Пойду я, наверное, уже хватились… Ты уж с корабля не сходи… Лучше поберегись лишний разок! Прощай, Абдулла! Счастливого тебе пути!

* * *

Жаккетта медленно шла в шумной портовой толчее, жуя на ходу липкие финики.

На душе у нее было легко, но пусто. Она настолько привыкла к присутствию Абдуллы, к тому, что его надо прятать и заботиться о нем, что теперь ей было очень одиноко и как-то неуютно.

«Не обидел бы его по пути кто!» – думала Жаккетта, выходя к рынку на припортовой площади. – Надо Деве Марии помолиться, чтобы приглядывала за ним, все-таки божья душа… На ихнего Аллаха надежды мало, одно слово – нехристь!»

Финики были вкусные, тянучие и медово-сладкие.

Съев почти весь мешочек, Жаккетта почувствовала, что пустота в душе улетучилась, уступив место приятной тяжести в животе.

Теперь весь мир вокруг казался добрым и радостным, люди приветливыми, святая Анна – самой надежной защитницей от напастей и бед. Хотелось не то петь, не то танцевать веселый бранль.

Внезапно Жаккетта, как ужаленная, подскочила на месте и усомнилась в доброте мира.

Кто-то сильно и больно ущипнул ее за попу, грубо вернув с небесных высей на грешную землю.

Развернувшись, она чуть не уткнулась носом в потертую кожаную куртку. Подняв голову, Жаккетта увидела смеющееся лицо того самого солнечного моряка.

Чуть не плача от обиды, она зло крикнула:

– Козел рыжий!

И, подобрав юбки, шмыгнула в узкий проход между лотками торговцев рыбой.

* * *

– Ну и синяк у тебя! – покачав головой, сказала Аньес, осматривая багровый урон чести, понесенный Жаккеттой. – Давай примочку приложим!

– Давай, – хмуро согласилась Жаккетта.

Через минуту она лежала на кровати с мятной примочкой на левой ягодице и через губу рассказывала Аньес эпизод на рынке, опуская все остальное.

– И чего тебя на рынок занесло? – удивилась Аньес. – Ты вообще сегодня какая-то не такая! Весь день пропадала где-то… Благо, что госпожи Жанны не было. Знаешь, какие красивые ткани ей господин герцог купил! Глаз не оторвать!

– Я за травками ходила да на рынке снадобья искала. Вон, почти все миндальное масло извели, да и розовое тоже на донышке. Скоро госпожу мазать нечем будет! И герцог требует, чтобы я ему отвар сделала.

– Какой? – Аньес расправила юбку Жаккетты и присела рядом. – Завтра стирку устрою. Поможешь?

«Фу-у, пронесло…» – расслабилась Жаккетта (узелок с одеждой уже вернулся в корзинку).

– Конечно, помогу, а отвар от лысины, – объяснила она. – Ну, то есть чтобы плешь обратно заросла или хотя бы не увеличивалась…

– А у него плешь есть? – страшно заинтересовалась Аньес. – Нипочем не скажешь!

– Есть маленькая, когда зачесана, то не видно. Мессир Марчелло говорил, что в таком случае лучшее средство – настойка на жгучем перце, а он дорогущий… Сегодня денег не хватило…

Жаккетта положила голову на руки и постепенно начала уплывать в сон.

– А ты, никак, ревела? – приглядевшись, спросила Аньес. – Вон дорожки от слез остались. А что, красивый тот моряк был?

– Красивый, сволочь! – вздохнув, уже сонно сказала Жаккетта. – Это-то и обиднее всего… Конечно, ревела. Словно за сердце ущипнул, паразит рыжий, до сих пор щемит…

Глава II

Как раз в это время, когда Жанна пожинала плоды охоты на супруга, а Жаккетта устраивала судьбу беглого евнуха, Бретонское герцогство медленно, но неотвратимо вступало не в самый светлый период своего существования.

Можно сказать, один из самых темных.

* * *

Неожиданно скончалась Маргарита де Фуа, жена Франсуа II Бретонского. Анна и Изабелла, дочери герцога, осиротели. Старшей, Анне, не было еще и десяти лет…

Двор погрузился в траур.

Не радовали и успехи армии коалиционеров. Успехов попросту не было. О продвижении к Парижу больше никто и не заикался. Анна Французская начала воевать всерьез.

Не обошла беда стороной и Аквитанский отель.

Неизвестно, что было тому причиной: то ли молодая жена подорвала силы герцога, то ли просто судьба такая, но на одной из охот герцог де Барруа простудился и, вернувшись домой, в три дня сгорел от лихорадки на руках у Жанны.

Жанна стала вдовой. Траурное платье надолго заняло главное место в ее гардеробе.

* * *

Не успел Бретонский двор опомниться от этих утрат, как скончалась Антуанетта де Меньле, всего лишь на несколько месяцев пережив Маргариту де Фуа.

Франсуа Бретонский потерял и жену, и любимую женщину…

Тучи над Бретанью сгущались.

* * *

Почти год после смерти герцога Жанна провела в каком-то сером унынии.

Она сама удивлялась своему состоянию: ведь старость герцога была главным из его достоинств, когда Жанна избрала его своим будущим супругом. Рано или поздно, но такой конец был неизбежен.

Но оказалось, и знание это пришло, как всегда, слишком поздно, что впервые в сознательной жизни, после сурового монастыря и родного дома, где она была непристроенной обузой, Жанна попала в теплые руки человека, который ее по-настоящему любил и заботился о ней.

Теперь ей казалось, что она второй раз потеряла отца…

Вдовое положение Жанны было сложным.

Кроме нее у герцога было достаточное количество законных наследников, не считая многочисленных бастардов, а поскольку брак был коротким и ребенком не увенчался, то, кроме небольшого денежного вспомоществования, рассчитывать на что-то еще просто наивно и опасно. Примерно так ей объяснил положение дел вестник из герцогства.

Ноющее сердце Жанны подсказывало, что это еще не все беды.

Но даже горести и неприятности, если они длятся долго, становятся привычными и в их русле человек опять начинает находить маленькие радости, выводящие его в светлую полосу жизни.

Жанна нашла свою первую любовь…

* * *

Небольшой неофициальный вечер был устроен в честь прибытия посла Венецианской республики во Франции Дзаккарии Контарини.

Двор давно отказался от помпезных развлечений. И из-за траура по жене и любовнице герцога Франсуа, и из-за того, что «безумная война», как ее уже окрестили в кулуарах, поглощала все больше средств.

Поэтому развлечения двора приобрели оттенок камерности. Недостаток денег возмещался всплеском культуры. Разговоры вертелись в основном вокруг литературы и музыки. (Что весьма, правда, не устраивало многих придворных, вынужденных ломать мозги, читая заумные произведения и заучивая нужные цитаты.) Зато посещающие Бретань гости поражались изысканной атмосфере двора.

Жанна чуть запоздала к началу, потому что новое платье, которое привезли буквально час назад, оказалось чуть длинноватым и пришлось его срочно укорачивать.

Впрочем, она задержалась бы и подольше, если бы не боязнь пропустить что-нибудь интересное.

Жанна вошла в зал с задумчивым и чуть печальным выражением лица, которое появилось у нее после смерти герцога. И очень ей шло.

Она, конечно же, прекрасно об этом знала и менять его на более веселое в ближайшее время не собиралась.

Буквально с порога к ней попытался подольститься хлыщеватый шевалье из числа тех, что сонмом роились вокруг молодой красивой вдовы, вызывая чувство раздражения у остальных дам.

Завывая на весь зал, юноша прочел (как он скромно пояснил) плод исканий нескольких ночей:

На Жанну Аквитанку эта

Кансона льется вашей славе вслед,

Скрывая лучезарный ваш портрет

Под позолотой каждого куплета![38]

И замер, ожидая похвал.

– Спасибо, дорогой Жан, вы мне льстите! – улыбнулась Жанна. – Правда, я всегда думала, что Раймбаут Вакейрасский в своей «Песне о величии и непобедимости любовного чувства» писал: «На Беатрис из Монферрата эта кансона льется вашей славе вслед». Видимо, вы невнимательно искали…

Пойманный за руку плагиатор, под хохот окружающих, с пунцовыми ушами скрылся в толпе.

Венецианский посол с поклоном приветствовал Жанну и, целуя кончики ее пальцев, спросил:

– Дорогая госпожа, откуда у столь прелестной дамы такие глубокие познания в поэзии Раймбаута? Я предполагал, что он является нашей средиземноморской знаменитостью, а вы, на севере Франции, о нем и не подозреваете.

– Раймбаут был другом маркиза Бонифация Монферратского и графа Гюго де Монпезá, моего предка. У нас в замке сохранилось несколько кансон, написанных его рукой! – охотно ответила Жанна.

– О! Ваша земля имеет или имела владения в Латинской Романии? – поинтересовался посол.

– Нет, граф Гюго считал, что негоже поборнику Святой Веры обзаводиться землями, пока Святая земля и Гроб Господень в руках неверных. Увы, он погиб рядом с Бонифацием Монферратским, как нам известно, так и не увидев осуществления своей мечты…

Жанна решила несколько причесать разухабистую биографию Буйного Гюго и умолчала, во-первых, о том, что все свои завоеванные земли граф по пьяной лавочке проиграл, и, во-вторых, умер он за день до той смертельной для Бонифация битвы с болгарами в 1207 году. Умер, когда немного возмущенный крестьянин, чью жену Гюго посетил в овине, подпер двери и поджег строение, искренне сожалея, что так рано становится вдовцом.

Вот так мило беседуя, они подошли к группе, слушающей трагическую балладу о Розе, рассказываемую одной из дам. Запомнить ее в оригинале стихами она не успела, поэтому излагала, как могла, прозой:

– Роза была прекраснейшей из трех сестер и стала возлюбленной дамой одного могучего короля, императора Востока и Запада. Злая королева, узнав об их любви, решила в отсутствие супруга погубить его даму сердца. Первый раз она пригласила Розу во дворец и, скрывая клокочущую в душе злобу, обращалась с ней как с родной сестрой. Весь день королева была приветлива, делила с гостьей трапезы, гуляла по саду. И только при расставании она не ответила на слова прощания прекрасной Розы. Обидевшись, та неосторожно воскликнула: «И об этой беззубой, мужиковатой, сиплоголосой королеве рассказывают, что она прекрасна!..»

Жанна незаметно рассматривала венецианских гостей, сравнивая их с придворными.

Почти все итальянцы, кроме самых пожилых, были одеты в короткие широкие бархатные куртки с просторными рукавами и большими отложными воротниками. Никаких вычурностей типа длинных носов обуви или зубчатых краев одежды, которыми еще щеголяли местные модники, в их облике не было. В легких переглядах итальянцев читалась некоторая насмешка над отставанием местных фасонов от итальянских.

Жанна порадовалась, что на ней платье вполне флорентийского стиля (с пресловутым квадратным вырезом горловины, попортившей много крови местным портным).

Успокоившись на свой счет, она чуть склонила голову к левому плечу, чтобы усилить эффект задумчивости, и опять сосредоточилась на пискляво-высоком, на кого-то обиженном голосе рассказчицы.

– …И теперь королева совсем не церемонилась, оттаскала ее за волосы и приказала готовиться к смерти. Король почувствовал, что с его возлюбленной беда, и в мгновение ока прискакал из дальних стран. Но прекрасная Роза была уже обезглавлена. Он прогнал злую королеву из дворца, а тело своей дамы сердца похоронил с царскими почестями. Вот такая печальная история, дамы и господа… – плаксиво закончила она.

– А какова мораль сей баллады? – спросил посол.

Дама скисла окончательно. Несмотря на то что мораль следовало запомнить в первую очередь, она в ухоженной головке почему-то совсем не задержалась.

– Пусть долго живут те, кто услышит эту песню, и пусть все, кто услышал, уронят две слезы. И пусть все, кто услышал, будут счастливы, а тот, кто женат, пусть простится с любовью! – неожиданно раздался мужской голос.

Жанна взглянула на незаметно подошедшего к их компании молодого человека и впервые в жизни почувствовала, как бешено застучало сердце и тепло охватило все сердце расслабленной истомой.

– История, которая положена в основу этой прелестной баллады, произошла у нас на острове. Если позволите, дамы и господа, я вам ее расскажу! – продолжил незнакомец.

Несогласных слушать продолжение не оказалось.

– Это было во время правления короля Пьетро I. Он страстно полюбил и добился взаимности Жанны д’Алеман, вдовы сира Жана де Монтолифа, сеньора Хулу. Однажды король отправился, как и мы, во Францию, а дама Жанна ждала ребенка. Королева Элеонора Арагонская была напугана тем, что у короля может появиться наследник не от нее, а от другой женщины, и решила действовать. Не желая отягощать свою душу грехом убийства, она пригласила Жанну во дворец и, по прибытии той, приказала ее пытать, чтобы вызвать преждевременные роды. Но эти гнусные меры ни к чему не привели. Тогда королева приставила к Жанне двух служанок, которые, как только она разрешилась от бремени, доставили ребенка во дворец. Больше о нем никто не слышал… Жанну же королева Элеонора велела бросить в подземелье замка Кирении, без пищи и постели, где бедная узница жестоко страдала, постепенно умирая от голода и холода. Король узнал о случившемся и срочно отправил супруге письмо. Он написал, что узнал про все ее злодейства, и посоветовал спешить сделать все худшее, что она может, ибо скоро он вернется домой и тогда воздаст ей по заслугам. Элеонора Арагонская, получив такое предупреждение, испугалась и освободила Жанну из подземелья, но заставила ее уйти в монастырь Святой Клары. Когда король Пьетро вернулся, он бросился в монастырь и забрал оттуда свою даму сердца, вознаградив ее за страдания крупной суммой денег. Преданный королю, домоуправитель Джованни Висконти изобличил королеву Элеонору, помимо прочих ее злодеяний, еще и в супружеской неверности. Желая быть справедливым, чтобы не по гневу, а по делам покарать Элеонору Арагонскую, король собрал Высокий Суд баронов. Но трусливые бароны, зная, что королева из знатного каталонского рода и что ее родственники мстительны и беспощадны, испугались нашествия испанцев и предпочли осудить на смерть невинного домоуправителя. Честный Джованни Висконти за преданность королю был уморен голодом в тюрьме Буффавенто, а король Пьетро проникся неистребимой ненавистью к своим подлым вассалам и принялся всячески их преследовать, почему и сложил вскоре голову. Увы, в жизни зло не удалось покарать, как оно того заслуживало… Вот не менее печальная история, господа и дамы! – закончил незнакомец.

– Позвольте вам представить Марина Фальера! – отрекомендовал посол столь эффектно подавшего себя молодого человека. – Он сын Марко Фальера, крупного кипрского землевладельца, принадлежащего к лучшим венецианским фамилиям. А его дед, Марин Фальер, гордость и слава Кипра, его лучший поэт! Он скончался двенадцать лет назад.

– О! Так вот почему вы так образованны и сведущи в литературе! – пискляво возмутилась дама без морали, давая всем своим видом понять, что при таком дедушке она бы еще и не то выдала.

Во время рассказа Жанна, оцепенев, смотрела на красивое бледное лицо Фальера с черной гривой тщательно ухоженных кудрей и темными пламенными глазами. Эти страстные очи резко контрастировали с холодной бледностью кожи, делая его в глазах дам вдвойне привлекательнее.

«Боже, как он прекрасен!» – колоколом звенело в голове Жанны, и она завороженно впитывала его голос, жесты, улыбку…

Но восклицание плаксивой особы выдернуло ее из блаженного состояния, и Жанна печально, но решительно двинулась к киприоту.

– Вы познакомите нас, дорогой господин Фальер, с произведениями вашего деда? – произнесла она и вопросительно подняла на него прекрасные, подернутые дымкой грусти глаза, весь вечер до того задумчиво опущенные.

– О, Донна миа! – внезапно воскликнул восхищенный Фальер. – Да вы же вживую сошедшая с полотна «Мадонна с гранатом», которую я видел в мастерской Сандро Боттичелли.

– А кто этот Боттичелли? – недовольно скривила губки плаксивая дама. – Никогда о таком не слышала… Это у вас, на Кипре?

– Нет, сеньора! – неприкрытая жалость к отсталости дамы прозвучала в словах Фальера. – Сандро Боттичелли – искуснейший художник Флоренции и мой хороший приятель. Он расписывал виллы герцогов Лоренцо и Джулиано, для лучших домов Флоренции написал прелестные тондо[39], а в доме мессира Джованни Веспуччи, что живет на виа деи Серви, он выполнил картины в ореховых рамках в виде бордюра и шпалер.

– Обнаженных женщин он ловко рисует! – усмехнувшись, подтвердил посол. – И вы уж простите меня, старика, но личиками они немного напоминают прелестную даму Жанну, будто и вправду с нее писаны. Хотя болтают, что натурщицей была любимица герцога Джулиано. Но кто поймет этих художников – их души бродят по всему свету в поисках прекрасного! – Он галантно склонился над ручкой Жанны. – Я видел две его картинки в Кастелло, на вилле герцога Козимо, где он под видом новомодных языческих богинь изобразил нежных прелестниц Флоренции. Чудное зрелище!

– А это тондо, где Мадонна окружена ангелами, Сандро пишет для Палаццо Веккио. Говорят, оно будет украшать зал для аудиенций… Но Боже, какое поразительное сходство с вами, госпожа Жанна!.. Скажите, вы давно покинули Флоренцию?

– Я никогда не была в Итальянских землях, хотя, конечно, и горю желанием их увидеть, – несколько удивилась Жанна. – А почему вы так решили?

– Но у вас платье точно такого фасона, какой недавно стали носить модницы Флоренции. В других местах он еще не так распространен… – растерялся Фальер.

Глаза Жанны полыхнули.

Теперь три козыря в игре завязывания знакомств были на ее руках:

модное платье,

интригующая внешность

и, наконец, козырной туз – ну, конечно же, родовая гордость Буйный Гюго, который, возможно, при жизни и причинял окружающим массу неудобств, но зато после смерти стал просто незаменим в примерах, упоминаниях и ссылках на славное прошлое семейства де Монпезá.

Ни секунды не колеблясь, Жанна решила бить тузом и, нагло проигнорировав попытки других дам завязать с чернокудрым красавцем беседу, с легкой скорбью на лице вытянула его на пространство побезлюдней, говоря:

– Ах, дорогой господин Фальер, после смерти моего горячо любимого супруга я привыкла к одиночеству. И время от времени мне необходимо покидать общество… Проводите меня, пожалуйста, до портретной галереи – там душевные силы быстро восстанавливаются от созерцания полотен. А знаете, мой предок, граф Гюго, во время Четвертого крестового похода посещал ваш остров и был от него в полном восторге! А ваша семья когда на нем осела? Расскажите мне, пожалуйста, о Кипре! Почему его называют сладкой землей? И зовите меня, пожалуйста, просто Жанной…

Последняя фраза, которую удалось услышать любопытствующим от диалога покидающей зал пары, была:

– Тогда, дорогая Жанна, называйте и меня просто Марином! Наш остров потому и зовется сладкой землей, что он так же бесподобно прекрасен, как и вы…

* * *

Жанна отсутствовала всю ночь. Видимо, в галерее оказалось больше портретов, чем она предполагала.

Наутро, уже дома в Аквитанском отеле, когда Жаккетта разбирала ее растрепавшуюся прическу, она, счастливо улыбаясь в зеркало, поймала взглядом фигуру Жаккетты и в который раз критически ее осмотрела.

Понимая, что здесь она бессильна что-либо изменить, Жанна опять прицепилась к имени камеристки:

– Ну почему у всех девушек имена как имена, и только у тебя за лье коровником несет! Жак-простак, да и только! Ну ладно, не расстраивайся… Ты теперь будешь на итальянский манер Жаккеттиной. Это куда благозвучней! Поняла?

– Я же Якобина… – Жаккетта совсем не обрадовалась новому облагораживанию своего имени. – Сами говорили…

– Была Якобина, теперь Жаккеттина! Что тебе не нравится? Ты камеристка не где-нибудь, а у вдовы герцога, сама соображать должна! Приготовь мне постель, спать хочется жутко…

Жаккетте оставалось только надеяться, что госпожа сама же первая забудет о второй реформе ее имени.

Глава III

Между тем в большом мире «странная война» продолжалась.

Королевские войска, руководимые хладнокровной Анной де Божё, упорно и неуклонно теснили разношерстную армию коалиционеров. Поражение следовало за поражением, и довольно скоро заговорщиков оттеснили к Нанту.

Герцогский двор безвылазно засел в Ренне, фактически находясь на осадном положении. В городе опять появились отряды наемников, теперь, правда, больше похожие на банды разбойников.

Они требовали от герцога денег, денег, денег…

Брюссельские и ломбардские купцы, державшие свои филиалы в Ренне, все неохотнее ссужали под громадные залоги скромные суммы, которых все равно ни на что не хватало.

Семь женихов Анны Бретонской больше заботились о том, чтобы никто из них не обошел остальных в сватовской гонке, где призом победителю была суверенная Бретань, и гораздо охотнее ставили друг другу палки в колеса, чем сражались против общего противника.

* * *

В Аквитанском отеле только Большой Пьер сознавал, какие тяжелые времена могут скоро наступить, и, не жалея сил, превращал дом в подобие крепости.

– Уж вы мне поверьте, госпожа Жанна, – доказывал он, – что бы там ни случилось, а запас дому не помешает! По всему видать, война эта – дело дохлое! Госпожа, женихи одеяло на себя тянут, а пользы шиш! Я с вашим батюшкой не в одной баталии побывал, и сколько живу, вижу, что где война, там и голод, и холод, и прочие напасти! Так что я еще зерна подкуплю?

Жанна только кивала согласно головой: надежней Большого Пьера во всей Франции не было.

Но отлучаться из отеля он продолжал почти каждый вечер…

* * *

– Что-то мне не нравятся исчезновения Большого Пьера, – решительно заявила Аньес Жаккетте. – И ты мне тоже не нравишься, подруга называется!

– Ты чего? – удивилась Жаккетта, слизывая капающее сладкое масло.

Они шли с рынка и уплетали горячие вафли.

Пришлось до хрипоты сбивать цену с яиц у громогласной торговки, но зато и на вафли осталось, и на яркую ленточку в сундучок с приданым Аньес.

Молчаливый Ришар нес корзину с покупками и ревниво оберегал Аньес от посторонних мужских взглядов, с угрозой посматривая на проходящих молодцов.

– А того!

Аньес, в подражание благородной даме, вытащила носовой платочек (за ветхостью подаренный ей Жанной) и аккуратно вытерла губки.

– Будто я не знаю, что перед тем, как мы в Нант ездили, когда ты вечером за сережками бегала, на обратном пути вы с Большим Пьером колдунью Мефрэ до дому провожали. Чем она вас заколдовала?

– А, это…

Жаккетта дожевала последний кусочек и без церемоний вытерлась подолом фартука.

– Все времени не было, да и болтать о таком не хотелось. Зачем лишний раз былье ворошить?

– О чем? – Аньес не устроил уклончивый ответ, и она решила выпытать уЖаккетты все до конца. – Рассказывай по порядку, все равно не отстану!

– Да ну тебя! – Жаккетте очень не хотелось вспоминать тот вечер, но она знала, что Аньес не отвяжется.

– Я с этой ведьмой в лавке столкнулась, она тоже чего-то там покупала. А на обратном пути нас один оборванец чуть на нож не посадил, пришлось его кнутом проучить, а потом деру дать от его дружков…

– А почему не взяла с собой никого?! – Ришар от возмущения даже остановился. – Как стрекотать с утра до вечера – вы умные, а как до дела дойдет, хуже детей малых! Надо же додуматься, одна вечером в такую даль поперлась!

– И правда… Мы думали, ты сразу с Большим Пьером ушла! – поддержала друга Аньес.

– Да не было его! – с досадой объяснила Жаккетта. – Один Шарло без дела слонялся… Вот я и пошла одна. Чего разорались, я еще не все рассказала. Кинулись мы убегать, и эта Мефрэ меня, как лошадь, до «Жирной Хавроньи» доволокла. А там Большой Пьер как раз сидел. Он нас до дому и довел. Не могла же я ему сказать, что она ведьма, ведь эти изверги по пятам шли…

– Ну и прирезали бы чертовку, тебе-то что? – удивился Ришар. – Ведьму пожалела, ну и дела!

– Не пожалела… Не знаю… – отбивалась Жаккетта, искренне возмущенная таким глупым предположением.

Не зная, что сказать в свое оправдание, она надулась и замолчала, но секунду спустя сообразила, как можно выкрутиться, и радостно воскликнула:

– Если бы я сказала Большому Пьеру, что она ведьма, то пришлось бы объяснять, откуда я ее знаю!

Аньес испугалась, что Жаккетта проболтается об истории с любовным зельем, и незаметно, но ощутимо ущипнула ее. На это Жаккетта и рассчитывала.

– Ну, все и так понятно! – строго заявила Аньес, уходя от опасной темы. – Ты лучше скажи, Большой Пьер до ведьмы дотрагивался?

– Да… Она в темноте перед самым своим домом споткнулась, чуть нос о камень не расшибла. Он ей подняться помог, – вспомнила Жаккетта.

– Ну вот, все ясно, я же говорила! – торжествуя от собственной проницательности, изрекла приговор Большому Пьеру Аньес. – Она его заколдовала! Чего ей спотыкаться – колдуньи в темноте как кошки видят! Теперь он под ее властью, что хочет, то и ворочит!

– Ой, мама! – не на шутку испугалась Жаккетта. – Она же и меня за руку сколько держала!

– Не бойся! Вы же тогда убегали, ей не до того было. А чуть очухалась, опять злодействовать принялась! – «успокоила» ее Аньес. – Филиппа говорит, по этой ведьме один парень так сильно сох, аж почернел весь от любви. Наверняка приворожила.

– И что? – сразу представила драму Жаккетта. – Петухом в ее курятнике стал или повесился от любви?

– Да нет, дом ее поджег, чуть всю улицу не спалил. И к кокийарам[40] ушел!

Глаза Аньес блестели, щеки разгорелись.

Теперь даже суровые взгляды Ришара не удерживали встречающихся на их пути мужчин от восхищения такой красивой девицей.

Нахмурившийся Ришар переложил для надежности корзину в левую руку…

– Но не в этом парне дело! Просто совсем не по-христиански бросить Большого Пьера в лапах Сатаны! – продолжала Аньес. – Надо ему обязательно помочь и вырвать из ведьминых чар.

Жаккетта поежилась…

Трех встреч с колдуньей ей хватило за глаза.

– А вдруг она нас тоже заколдует? – на всякий случай спросила она.

– Да нет, мы с тобой всякие оберегающие штуки возьмем, к нам так просто не подступишься! Самого Пьера насчет этого пытать бесполезно, он и не знает, не чувствует, что околдован. Ты же видела: к вечеру становится беспокойным, если уйти не может – ходит чернее тучи. Значит, чары с темнотой действовать начинают. Сегодня все приготовим, а завтра…

– А как же мы его расколдуем?

У Жаккетты холодок полз по спине, но раз подруга так загорелась бороться против ведьминого злодейства, признаваться в собственном страхе было стыдно. Оставалось уповать на то, что Аньес и вправду знает, как уберечься от колдуньи и спасти Большого Пьера от лиходейки.

Ришар же их спора не слышал: от ревности он весь был как натянутая тетива. Долго ждать выстрела не пришлось.

Они подошли к мясной лавке. Сам мясник стоял на мостовой и гордо оглядывал свисающие с крюков свеженарубленные куски свинины, говядины, баранины и тушки самой разнообразной битой птицы. Стоял он не просто так, а по делу, давая какие-то ценные указания своему помощнику.

Увидев идущую троицу, мясник подтолкнул своего собеседника и, ухмыльнувшись, сказал:

– Смотри-ка, какая милашка в середке шагает! Спорим, мясцо у нее понежнее, чем у молочного поросеночка? Не то что моя дражайшая засохшая подметка! И вторая ничего, аппетитные окорочка!..

Закончить гастрономические сравнения ему помешал кулак Ришара. Молча накинувшись на мясника, Ришар принялся молотить его с такой лютой яростью, что со стороны казалось, будто мясник сам превратился в окорок, истекающий от страха жиром.

На вопль помощника выскочили дюжие подмастерья и кинулись скопом спасать хозяина.

Жаккетта, вручив Аньес корзинку, которую ей сунул на ходу Ришар, воодушевленно бросилась на помощь приятелю и принялась колотить парней по спинам метелкой, подхваченной у входа в лавку.

В разгар битвы подоспела и «засохшая подметка».

Встав на пороге руки в боки, она внесла большое разнообразие в потасовку, на все лады обзывая своего супруга и повелителя и подбадривая Ришара.

– Так его, молодец, так! Проучи его, борова жирного! Небось опять на чужих баб зарился, а законную жену стороной обходит, морда толстомясая! Ну что это за мужик, прости Господи, люди добрые, коли у него с женой любиться то грех, то пост, то еще какая лихоманка! Врежь ему, милок, так, чтобы он и думать забыл на сторону бегать, кобель клочкастый! Убавь ему, козлу вонючему, пыла, только спасибо скажу! Люди добрые, посмотрите на этого прохиндея: как за соседками таскаться, он жеребец здоровый, а как супругу уважить – сразу мерин сивый!

Распалившись своими воплями, супруга мясника перешла от слов к делу и кинулась помогать Жаккетте, дубася сковородой всех кого ни попадя!

Наконец, в основном благодаря ее усилиям, враждующие стороны разбежались кто куда.

Жаккетта и Аньес увели с поля боя клокочущего гневом Ришара и, немного отойдя от лавки, принялись врачевать его раны.

Аньес своим платочком вытирала ему лицо, и Ришар млел под ее ласковыми руками. Было видно, что теперь ему от жизни ничего не надо.

Жаккетта выбрала среди синяков самый заметный и приложила оставшийся медяк.

– Сковородка бы лучше помогла! – вздохнула она.

– Нет уж, отходили меня сковородкой, хватит! – отказался Ришар. – А что вы там про Большого Пьера чирикали?

– Большого Пьера спасать надо от ведьминых чар. Завтра и пойдем. Аньес – главнокомандующий! – пояснила Жаккетта.

– Да, дела… – пробурчал Ришар.

Поморщившись, он ощупал сбитую скулу.

– Тогда соблаговолите, непобедимые воины, принять меня в ваши ряды скромным младшим оруженосцем!

– Принимаем! – величественно кивнула Аньес.

* * *

Вечером следующего дня только человек с сильнейшим насморком, проходя по соседней с Аквитанским отелем улице, не обнаружил бы засаду на Большого Пьера: такая сшибающая с ног волна чесночного аромата неслась от заросших кустами развалин.

Борцы с ведьмой притаились в очень удобном месте: как раз напротив жилища колдуньи, у ограды заброшенного дома.

Аньес шепотом пояснила, что это дом того самого парня, который из-за навороженной любви чуть не сжег пол-улицы.

После смерти его родителей селиться здесь, можно сказать, перед самым носом ведьмы, никто из родственников не захотел, покупателей тем более не было, вот дом и стоял пустой, ветшая и разрушаясь год от года.

Заросли лопухов, бурьяна и крапивы и разросшиеся кусты позволили Аньес, Ришару и Жаккетте расположиться очень удобно, коротая ожидание в тихой беседе.

Чесноком от них благоухало недаром.

Аньес применила все известные ей средства против колдовства.

Первейшим наинадежнейшим был как раз чеснок. Так как его ни один дьявол и на дух не переносил.

Чесноком с хлебом наелись от души. Так, что во рту горело.

Кроме того, целые головки висели у каждого на поясе, отгоняя всякую нечисть своим видом, и чесноком же были натерты подошвы башмаков.

Вторым важнейшим средством был, естественно, святой крест.

Помимо обычного нагрудного, Аньес велела повесить всем еще по кресту на спину, чтобы и грудь, и спина были надежно защищены.

Жаккетта ежеминутно поправляла врезающийся в шею шнурок, основательно перекрывавший ей дыхание. Грубый массивный крест, который удалось раздобыть у посудомойки Марго, оказался страшно тяжелым. А поменять кресты местами Жаккетта боялась.

Кроме этого, Ришар утром углем исчеркал крестообразно подолы подкладок их плащей.

Третьим, тоже достаточно надежным средством, были браслеты и ожерелья из гальки, набранной в ближайшем ручье: против окатанной водой камней ни одна ведьма устоять не могла.

Жаккетта с Аньес долго ломали голову, как, не просверливая дыр, сделать из галек подобия бус, и в результате так обмотали веревками, что за переплетениями узлов камней не видно было.

Для страховки место засады Аньес окружила веревочным кольцом. Веревка, конечно же, тоже была натерта чесноком!

Вот так, грозно вооруженные против всей преисподней, они сидели в веревочном круге и ждали появления Большого Пьера.

– Хорошо еще, что ты его весной надумала спасать, а не зимой! – поежился Ришар, продрогший на еще по-зимнему холодном вечернем воздухе.

– Отогревай теперь, в наказание! – прижал он к себе Аньес. – Иди к нам, – по-дружески пригласил Ришар и Жаккетту. – Костер все равно жечь нельзя. Окоченеешь, сидя.

– Нет уж! – наотрез отказалась Жаккетта. – Я не вы, ледышки, мне так жарко даже – от страха!

Несмотря на хорошее покровительство святой Анны, Жаккетта не собиралась искушать судьбу и доставлять ненужные проблемы Ришару, лишая его верного счастья с Аньес.

Луна поднялась высоко и светила вовсю.

В ее мертвом свете дом колдуньи Мефрэ казался еще безлюдней, чем заброшенная хижина, возле которой притаилась засада.

– Только он у дома ведьмы появится, – объясняла план операции Аньес, – мы его, взявшись за руки, окружим кольцом, ну, как в бранле, и начнем читать Ave Maria, только сначала надо семь раз сказать «amen». Тогда чары с него падут… И ни в коем случае нельзя рук разжимать, чтобы зло не прорвалось. После этого отведем его на церковную паперть, там он помолится, а утром на мессу. Вот тогда ему бояться нечего!

– А почему мы сейчас за руки не беремся? – опять на всякий случай спросила Жаккетта.

– Сейчас нас веревочный круг ограждает! – успокоила ее страхи Аньес. – Мы вообще для нечистой силы не видны.

* * *

За разговором они и не заметили, когда на улице появилась крепко сбитая, высокая фигура.

– Ой, вот он! – первой опомнилась Аньес. – Шляпу-то как низко на лоб надвинул, идет, наверное, ничего не видя. Как во сне!

От ее неожиданного возгласа Ришар испуганно дернулся и свалился с камня, на котором сидел, держа Аньес на коленях. Упав спиной в колючий куст не то боярышника, не то еще чего, ощутимо придавленный сверху подругой, он сдавленно зашипел, борясь с желанием заорать во все горло.

Пока Жаккетта поднимала Аньес, а потом они вдвоем выпутывали бедолагу из колючек, Большой Пьер успел войти в калитку.

– Хорошо еще, что нас не заметил! – облегченно прошептала Жаккетта. – Ты чего дергаешься, как полоумный?

– Орите больше! – огрызнулся Ришар, выдирая шипы из штанов. – «Вот он, вот он!» От неожиданности всякий свалится! Черт! Мне крест так в спину вдавился, что теперь неделю синяк не сойдет!

– Совсем с ума сошел?! – накинулась на него Аньес. – Кто же в таком месте черта поминает?! Накличешь на нашу голову!

Но потом ее мягкое сердце взяло верх и она сменила гнев на милость:

– Подождем, может, скоро выйдет!

И снова пристроилась под крылышко Ришара.

Большой Пьер действительно задержался у колдуньи совсем недолго.

Не успела Жаккетта хорошенько замерзнуть, как дверь в колдуньином доме опять открылась.

– Сейчас выйдет, бежим! – подала сигнал Аньес, и они дружно кинулись к калитке.

Как только высокий человек в надвинутой низко шляпе шагнул на улицу, три благовоняющие на всю округу фигуры в плащах с поднятыми капюшонами и крестами поверх плащей на груди и спине, окружили его и принялись водить хоровод, как вокруг майского дерева.

«Амен, амен, амен, амен…» – громко при этом шептали они.

В первую секунду человек ошарашенно застыл, но потом прорычал:

– Это еще что за шуты? – и потянулся к клинку у пояса.

Аньес испуганно взвизгнула: это был голос не Большого Пьера!

Круг распался, фигуры замерли.

Ришар схватил человека за руку, не давая выхватить кинжал, и быстро сбил с него шляпу.

Под шляпой оказалась круглая, абсолютно лысая голова со злющими глазами и крючковатым носом.

Совершив сей героический поступок, конюх тоже замер, не зная, что же делать дальше и как объяснить незнакомцу, что они ошиблись.

В этот трагический момент на крыше колдуньиного дома дико взвыли коты, повинуясь древнему весеннему инстинкту, наступающему у них в этом месяце.

Вопль котов и развязал запутанную ситуацию.

Отряд борцов с чарами кинулся врассыпную, оставив недоумевающему клиенту Мефрэ (он пришел за средством для ращения волос) только запах чеснока и ожерелье из мелких булыжников, развязавшееся и свалившееся с шеи Ришара.

* * *

Под покровом темноты три жалкие тени осторожно пробрались по неосвещенному двору Аквитанского отеля и шмыгнули в комнату камеристок. Там они принялись грустно складывать в углу испачканные плащи, каменные ожерелья и чесночные пояса.

Жаккетта с наслаждением стянула чуть не придушивший ее во время бега наспинный крест и рухнула на кровать.

– Весь подол в угле… – мрачно подытожила она приключение. – Хорошо, платье старое… Пойду воды принесу, чтобы сполоснуться, да молока – чеснок перебить[41]. Веревку жалко, там ведь осталась. Надо завтра забрать.

Она вышла.

Заробевший в девичьей комнате Ришар осторожно присел на старенькое, но очень приличное кресло (выделенное как-то раздобрившейся Жанной) и растерянно ковырялся в затылке.

Аньес же застыла у стола, невидящими глазами глядя сквозь кучу сложенных на столешнице крестов.

Жаккетта вернулась с ведром воды и кувшином молока.

На звук открывающейся двери Аньес обернулась. Обвела комнату расширенными глазами и с холодной убежденной тоской сообщила:

– Все ясно! Эта тварь заколдовала Большого Пьера куда сильней, чем мы думали! И он приходит к ней в зверином обличье. Он оборотень!

Кувшин выпал из рук ужаснувшейся Жаккетты.

* * *

Новый план спасения Большого Пьера и превращения его из заблудшего оборотня в доброго католика был таким:

– Как только Большой Пьер выйдет со двора, мы пойдем за ним. Когда он превратится в зверя, надо плеснуть на него святой водой и стукнуть по спине крестом – тогда он из оборотня опять превратится в человека!

Своими знаниями по части борьбы с нечистой силой Аньес могла поспорить с коллегией инквизиторов.

Вечером пошел не сильный, но затяжной дождь.

В такую погоду уютнее всего сидеть у очага, закутавшись во что-нибудь теплое и пушистое, смотреть на пляшущие язычки огня, слушать монотонное шуршание капель за стеной и шум внезапных порывов ветра, радуясь, что все это там, а ты здесь…

Не обращая никакого внимания на погоду, принаряженный Большой Пьер накинул плащ, надвинул поплотней шляпу с перышком и исчез за воротами.

Следивший за ним весь день Ришар кликнул девушек, и летучий отряд борцов с колдовством кинулся в дождь на охоту за оборотнем.

* * *

Большой Пьер не спеша шел по безлюдной улочке, изредка поеживаясь от забрасываемых в лицо порывом ветра капель, и, если верить его виду со спины, пока ни в кого превращаться не собирался.

Он и не подозревал, что на расстоянии нескольких туазов за ним крадутся его лучшие друзья.

Ришар шагал первым, сжимая в руке крест, готовый в любой момент огреть им солдата, и сквозь стиснутые зубы бормотал:

– Уж я его так приложу, что никакая ведьма обратно не превратит!

За ним семенила Аньес, неся склянку со святой водой и амулет против оборотней (и такой имелся в ее обширной коллекции).

Замыкала шествие Жаккетта.

Она очень радовалась, что под плащом у нее теплое платье и два вязаных платка, один на плечах, другой на бедрах, а в башмаках шерстяные носки.

«Только бы он обращался в кошку или птицу! – в такт шагам думала Жаккетта. – Только бы не в волка или змею! Только бы в кошку или птицу, а лучше в мышку, на худой конец в крысу!»

– Оборотни превращаются в зверей на кладбище или пустыре. Интересно, где он будет? – спокойно сказала Аньес.

Она оставалась самой невозмутимой. Не то надеялась на амулет, не то на силу Ришара.

– Слава богу, кладбища в той стороне нет! – радостно выдохнула Жаккетта. – А вот пустырь скоро будет… Даже не пустырь, а плешь такая, как раз на задах «Жирной Хавроньи».

– Неужто туда двинет? – Ришар не отрывал взгляда от Большого Пьера. – Точно, свернул. Давайте-ка поднажмем! Под ноги смотрите, лужи кругом!

Вслед за Большим Пьером они свернули в узенький проулочек, выводящий на зады харчевни.

Жаккетта неправильно назвала плешью небольшое пустое пространство, на которое выходили задние пристройки «Жирной Хавроньи» и соседних с ней домов. На самом деле это было маленькое болотце.

Днем здесь обычно паслись и плескались шипучие гуси, а сейчас, под дождем, оно раскисло и превратилось в истекающую грязью лощину.

Единственным выходом отсюда был тот самый проулочек, по которому они пришли (этим путем из «Жирной Хавроньи» частенько уходили посетители, не желающие мозолить глаза прохожим у главного входа).

* * *

Когда охотники, обходя лужи, добрались до пустыря, Большой Пьер бесследно исчез.

– Уже превратился! Наверняка в кого-нибудь маленького, а то мы бы увидели. Давайте искать! – скомандовала Аньес. – Жаккетта, стой на выходе!

Жаккетта послушно застыла между лужами, а Аньес и Ришар, взяв по жердине, с двух сторон принялись обходить болотце. Они шли вдоль построек, заглядывая и проверяя палками все щели и уголки.

Дождь продолжал сочиться из низких туч.

Где-то рядом шумной, бурлящей жизнью жила «Жирная Хавронья». Но отголоски гомона ее посетителей доносились на пустырь, словно с другого края земли.

Светло-серая мгла превратилась в серую, а потом и в темно-серую.

Все кругом было мокрым и холодным, въедливая сырость настойчиво заползала под плащ, пытаясь выгнать тепло.

Помимо Аньес, Жаккетты и Ришара, единственной живой точкой в этом закутке было светящееся теплым красновато-оранжевым светом свечи окошко второго этажа строения напротив проулка.

Жаккетта поглядывала на окошко и думала, что за ним, в теплой комнате, сухо и уютно…

Пока охотники никого не нашли – все живое сидело по укрытиям, норкам и конуркам и вылазить под дождь не желало.

Еще пару туазов – и Аньес с Ришаром встретились бы как раз под светящимся окном. Уже не веря в успех сегодняшней охоты, Аньес лениво тыкала палкой в углубления под стеной свинарника.

Вдруг, после очередного тычка, из устланной соломой ямки выскочил крупный угольно-черный кот.

– Вот он! – взвизгнула Аньес, отпрыгивая назад.

Котяра кинулся прочь, в сторону Ришара.

Тот приготовился его схватить, но хитрый кот проскочил между ногами конюха, даже растерявшегося от такой прыти.

– Держи его! – кинулась за оборотнем Аньес, маша палкой.

Беглец оказался странным: вместо того чтобы спокойно уйти от преследователей по заборам и крышам, он помчался к проулку, где скучала Жаккетта.

Недолго думая, кот решил повторить тот же прием, что и с Ришаром, – и с размаху влетел Жаккетте в юбку.

Пока подоспели друзья, кот уже ухитрился сильно располосовать Жаккетте руку, но она, не обращая внимания на дерущую боль, туго запеленала его в свой подол, оставив на свободе только шипучую черную голову.

– Ага, попался, оборотень! – воскликнул подбежавший Ришар. – Подставляй-ка спину под крест!

– Дай лучше мне! – израненная Жаккетта гневно смотрела на кота. – Друг называется, когти как бритвы! У-у, рожа усатая! Врежу вот крестом по морде, сразу опомнишься!

– Не орите!

Сосредоточенная Аньес приступила к Таинству.

Она накинула на шею кота свой амулет против оборотней. По ее знаку Ришар осторожно выпутал пленника из Жаккеттиной юбки и крепко ухватил за лапы, не давая коту шелохнуться.

Что-то шепча под нос, Аньес начала поливать кота святой водой от носа до кончика мечущегося хвоста.

Коту было наплевать, дождь его мочит или что другое, – он продолжал шипеть.

Когда святая вода закончилась, в действие вступила Жаккетта и с размаху огрела несчастного оборотня крестом.

Кот дурно взвыл, но в человека не превратился.

Подождав чуток, Жаккетта приложила его крестом еще раз. С тем же результатом.

– Не-е, кот натуральный! – разочарованно вздохнула она.

– Да, пожалуй… – нехотя согласилась Аньес и сняла с вопящего зверя амулет. – Отпусти его, Ришар…

Выпущенный на свободу, насквозь мокрый кот пулей ускакал в проулок.

– Не мог же Большой Пьер испариться? – недоуменно произнес Ришар. – Здесь и спрятаться-то негде…

– Пойдемте домой… – устало сказала Аньес.

– Сейчас, гляну напоследок вон в то окно и пойдем!

Ришар двинулся к светящемуся окошку.

Девушки неохотно пошли за ним.

Как раз под окном к стене дома прилепилась небольшая пристройка, что-то вроде дровяного сарайчика. Ришар легко забрался на нее и подкрался к окошку.

– Идите сюда! – позвал он девушек.

Путаясь в плащах и юбках, они забрались на крышу пристройки и тоже уставились в окно.

* * *

В небольшой, но симпатичной каморке Большой Пьер и миловидная женщина любили друг друга. И им было хорошо.

Обычно суровое лицо солдата было по-детски радостным и безмятежным.

Личико Аньес стало красным, просто малиновым. Упорно не глядя по сторонам, она стала слезать с крыши.

Жаккетта, за компанию, тоже немного покраснела и спустилась вслед за подругой, хотя ей очень понравилось увиденное и она была не прочь чуть подзадержаться и понаблюдать.

Когда Ришар присоединился к ним, по нему было видно, что он окончательно утратил и без того небольшую веру в умственные способности женского пола.

Оглядев пристыженно уставившихся на свои заляпанные грязью подолы охотниц за оборотнями, он презрительно процедил:

– Одно слово, бабы!

И первым пошел с пустыря.

Аньес и Жаккетта молча потянулись за ним.

Уже на подходе к Аквитанскому отелю Ришар еще раз оглянулся на сопящих ему в спину понурых девиц и саркастически обронил:

– Она хозяйка «Жирной Хавроньи».

– Так вот почему тогда у него в кувшине вино такое вкусное было! – неизвестно чему радуясь, воскликнула Жаккетта.

Глава IV

Небесное счастье Жанны с Марином Фальером длилось недолго.

В начале июля 1488 года он получил послание от родителей с приказом закончить заграничный вояж и вернуться к родным пенатам.

Как почтительный и послушный сын, он тут же собрал пожитки и галантно распрощался с Жанной, горячо ее уверяя,

что, во-первых, скоро вернется,

что, во-вторых, в разлуке с возлюбленной сердце его высохнет от тоски,

что, в-третьих, его заветная мечта – сделать Жанну королевой Кипра и всего Востока.

После чего отбыл на свой солнечный остров.

Был конец июля.

* * *

– Наваждение какое-то! Муж скончался, любовник сбежал! – мрачно охарактеризовала свое положение Жанна, пытаясь вернуть себе бодрое расположение духа. – Значит, настало время заняться общественной жизнью и политикой. Жаккеттина, ты теперь опять Жаккетта! Вели подать экипаж, мы едем в замок слушать последние новости про поражения наших войск. Не может же быть, что только мне одной было плохо!

* * *

Мрачная шутка оказалась правдой.

Герцогский двор гудел, как растревоженный улей. Новостей было с избытком, и все, как на подбор, одна хуже другой.

Как сообщил прибывший с плацдарма боевых действий гонец, двадцать восьмого июля в Сент-Обен-дю-Кормье войска противоборствующих сторон схлестнулись в решающем бою.

Королевская армия, как раскаленный утюг насекомых, уничтожила войска коалиции.

Де ла Тремуй увенчал и без того блистательную победу пленением Луи Орлеанского. На первое время принца упекли в темницу замка Лузиньян, дальнейшую его судьбу будет решать регентша.

Сейчас королевские войска идут маршем на Сен-Мало.

Король находится в замке Верже, что в Анжу, и с воодушевлением наблюдает за успехами своей армии, готовый в любую минуту двинуть на помощь де ла Тремую расквартированный в Верже резерв.

* * *

Да… Новости были, что называется, убийственные.

Бледное личико герцогини Анны стало непроницаемой маской, взрослой и невозмутимой, лишь глаза с тревогой и состраданием следили за отцом, подавленным лавиной плохих известий.

– Луи взял в плен Луи! – состроумничал на ухо Жанне маркиз де Портелу. – Теперь принцу остается уповать только на фею Мелузину[42] – раз уж она все равно взяла привычку облетать свой замок крылатой змеей, может, прихватит и его, да унесет в безопасное место. Лично я сегодня уезжаю домой. Может, и вы, прекрасная Жанна, посетите скромное жилище отшельника? Охота в моих лесах бесподобна!

– В каких лесах? – не удержалась от ехидной шпильки Жанна. – Дубовые вы вырубили, а в ваших сосновых борах пока даже зайцу трудно укрыться. Нет, дорогой маркиз, я предпочитаю остаться тут, рядом с госпожой Анной!

– Ваш порыв благороден, но я не рискую находиться рядом с человеком, который расплачивается со своими солдатами кожаными деньгами… Да и дома дел невпроворот! – И, откланявшись, маркиз отправился искать в спутницы более сговорчивую даму.

* * *

Через несколько дней пал и Сен-Мало.

Бретань оказалась разрезанной пополам, как головка сыра.

Не имея больше ни армии, ни крепостей, ни денег, герцог Франсуа отправил парламентеров с белым флагом к королю в Верже.

Там их заставили до дна испить горькую чашу унижения.

На заискивающие слова послов:

– Герцог был бы рад, если бы эта война закончилась… – король холодно ответил:

– Возможно… Но не забудьте ему напомнить, что я был не рад, что она началась!

Парламентеры молча проглотили пилюлю и отправились обратно докладывать герцогу о согласии Карла VIII начать мирные переговоры.

Судили и рядили недолго.

Уже девятнадцатого августа французский король и бретонский герцог подписали договор. По этому договору герцог Франсуа был обязан изгнать со своей территории иностранных принцев и их войска и не выдавать замуж своих дочерей без согласия короля Франции.

Как и предсказывал Большой Пьер, герцог, ввязавшись в чужую авантюру, в результате потерял больше всех.

Было от чего прийти в отчаяние. Видимо, поражение в войне стало последней соломинкой, сломавшей спину верблюду.

Вернувшись с переговоров, подавленный Франсуа II Бретонский слег пластом и седьмого сентября скончался.

В одиннадцать лет Анна Бретонская стала герцогиней суверенной Бретани. И круглой сиротой.

Вступление во владение герцогством никакой радости ей не принесло. Какая уж тут радость – женихам никакой договор был не указ, они и не собирались покидать гостеприимную бретонскую землю. Наоборот, галантный натиск на сердце юной герцогини удвоился.

Некоторое время Анна Бретонская просто убегала от настойчивых ухажеров, переезжая из замка в замок. Из этой когорты только Луи Орлеанский был ей небезразличен, но его уже перевели под надежные своды каземата в Бурже.

* * *

Трясясь по ухабистым дорогам в экипажах, многие придворные дамы хныкали, но Жанне нравилась такая кочевая жизнь. Благодаря титаническим усилиям Аньес и Жаккетты, она всегда выглядела прекрасно и несколько бравировала своей неприхотливостью перед остальными.

Двор метался по стране, а иностранные принцы вольготно расположились в бретонских крепостях, как в собственных замках.

Каждый был сам себе господином и чихать хотел на обязательства покойного герцога по договору в Верже.

Война опять возобновилась.

Королевские войска осадили Нант, который оборонял один из претендентов на руку герцогини, Ален д’Альбрэ.

Своих войск у Анны Бретонской не осталось.

Нужно было определяться в женихах и просить помощи у кого-то одного… У кого?

* * *

С тех пор как пал Сент-Обен-дю-Кормье, Жаккетта ходила сама не своя, чувствуя себя впрямую виноватой за беды Бретани.

Наконец она, замученная укорами совести, собралась с духом и пошла в церковь Святой Анны.

– Знаешь что, пресвятая Анна! – так начала она свою молитву. – Лучше тебя мне заступницы не найти. За тобой я как за каменной стеной. Да… Только сдается мне, трудно тебе сейчас приходится: и за Бретанью приглядывать надо, и моими бедами заниматься – это ведь никаких сил не хватит! Я так думаю: больно уж много напастей на герцогиню Анну навалилось, взрослому впору взвыть… Ни отца теперь, ни матери… А что дядя рядом, да что дядя… Не отец ведь, так душа болеть, как у родного, не будет! Давай уж ты ей помогай получше, не надо обо мне заботиться… Невелика птица, не пропаду… Святую Бриджитту Шведскую попрошу – она женщина серьезная, ученая. Опять же, недавно в святых. Вроде и ста лет не прошло. Дел, наверное, поменьше, чем у тебя… – не зная, что дальше сказать, Жаккетта замолкла и, шумно вздыхая, немного постояла в раздумье, что бы еще умного добавить.

Не найдя нужных слов, она в полном расстройстве махнула рукой и пошла обратно в Аквитанский отель.

Глава V

– Дорогая моя девочка! Знала бы ты, какое это огромное счастье, наконец-то увидеть родное лицо!

Еще не совсем проснувшаяся, а точнее, совсем не проснувшаяся Жанна с изумлением смотрела на неизвестно откуда свалившуюся баронессу де Шатонуар, по-хозяйски расположившуюся в ее будуаре.

Уже больше полутора лет баронесса отсутствовала (хотя и пообещала при отъезде вернуться через несколько месяцев). Но сейчас она сидела с таким видом, словно и не уезжала никуда.

– Ах, как я рада вновь посетить милый Ренн, но здесь столько всего поменялось, просто ужас, а ты теперь настоящая придворная дама, просто не узнать, хотя, должна заметить, несмотря на перемены, дороги в Бретани все те же, просто кошмар, пока я не приму ванну и не смою с себя корку грязи, я буду чувствовать себя просто отвратительно! – строчила мадам Беатриса без остановок, налегая на слово «просто». – Просто чудо, что ты еще в Ренне, я слышала, двор, ну просто как цыганский табор, разъезжает по всей стране, ручного медведя только не хватает!..

Щебет баронессы прервала Аньес, доложившая, что ванна готова.

Мадам Беатриса отправилась смывать дорожную грязь, а Жанна постаралась побыстрее проснуться.

* * *

За завтраком пошел более связный разговор.

Правда, баронесса упорно обходила тему своей жизни за время отсутствия, лишь мельком обмолвившись:

– Ах, Жанна, ты представить себе не можешь, какие подлые и нечестные люди, родственники моего покойного Анри! Он и при жизни был единственным светлым пятном на их грязном, уродливом фоне… Но я не какая-нибудь провинциальная дурочка и ущемлять свои права никому не позволю! – И тут же принялась настойчиво расспрашивать Жанну про ее жизнь: – Ты, говорят, вышла замуж за герцога Барруа? Поздравляю, прекрасная партия!

– Да, и уже успела овдоветь. К сожалению, это произошло очень быстро… – развела руками Жанна.

– Но как вдова герцога, ты, надеюсь, владеешь теперь многими землями и получаешь солидный доход? – баронесса умудрялась одновременно и есть, и спрашивать.

Жанна вздохнула.

– Увы… Там и без меня наследников пруд пруди… Того, что мне досталось в наследство после смерти Филиппа, не хватит даже уйти с почетом в монастырь, чтобы оплакивать там свое вдовство и прославиться богоугодными делами, как это модно сейчас у некоторых святош. Вот если бы родился ребенок, другое дело…

– Дорогая моя, да они просто воспользовались твоей молодостью и обобрали тебя до нитки!

Баронесса от возмущения швырнула вилочку на стол.

– Уж если бы я была на твоем месте, я заставила бы их считаться с собой и расставила бы все по своим местам, можешь мне поверить! Вот негодяи! Боже, ну разве в мою молодость было возможно такое, чтобы вдову герцога обрекли на нищету! А что до ребеночка… – баронесса снисходительно улыбнулась: – В сущности, ты еще неразумное дитя. И пока не знаешь, что было бы желание дать супругу наследника, а все остальное приложится! Будь ты поопытнее, через девять месяцев после кончины герцога его наследник или наследница уже сучил бы ножками и пускал пузыри в колыбельке. В том-то, моя дорогая, и преимущество положения жены, что, сколько бы муженек ни таскался по любовницам, законных наследников рожаешь ему только ты! Хотя, возможно, и без его участия! – довольная собой и своей речью, баронесса захрустела печеньицем.

– Но почему же вы, госпожа Беатриса, не воспользовались этим надежным средством? Ведь, как я понимаю, у вас такие же проблемы, как и у меня?

Видимо, баронесса давно смирилась с положением вещей, поэтому она без тени огорчения объяснила:

– Ах, моя дорогая, я как последняя дура честно рожала своим супругам законных детей. Но они не задерживались на этом свете, как и мои мужья… После четвертого ребенка я, к сожалению, навсегда потеряла способность плодить потомство. Но при здравой голове и без этого можно прекрасно закрепить свое положение. В следующем браке я буду умней и не допущу прежних ошибок. Но бог с ними, с этими приземленными речами! Я рада, что с тобой уже можно разговаривать, как со взрослой женщиной. Почему ты одна? В таком цветущем возрасте просто опасно для здоровья не иметь кавалера!

– Мой прекрасный рыцарь со сладкой земли Кипра отбыл к родным берегам, и сердце пока не подобрало ему замену! – рассмеялась Жанна. – Да сейчас как-то и не до этого…

– Да… Столько утрат!.. – в тон вздохнула баронесса, ковыряя ложечкой крем. – Страшно подумать, совсем недавно и герцог, и Антуанетта Меньле были живы, и госпожа де Фуа… Как резко все изменилось… А теперь к бедной девочке сватаются все кто ни попадя, а по полям Бретани маршируют убийцы, хоть и непрямые, ее отца…

Баронесса промокнула губы и, легко взглянув на Жанну, спросила:

– Герцогиня Анна уже решила, женой какого государя Европы она будет?

– Да, она уже написала о своем согласии Максимилиану Австрийскому! – беззаботно открыла политическую тайну Жанна. – Но это пока секрет!

– О чем ты говоришь! – слегка обиделась баронесса. – Я все прекрасно понимаю. Это хороший выбор. Помимо массы военных и политических достоинств, которыми он обладает, Максимилиан к тому же удивительно красив и застенчив. Интересное сочетание, правда? Став его женой, малютка Анна, дай Бог, в скором времени сделается императрицей Священной Римской империи и мачехой королевы Франции.

Завершая завтрак, Жанна спросила:

– Надеюсь, вы погостите у нас подольше, госпожа Беатриса?

– О нет, я птица перелетная! – засмеялась баронесса. – Если ты меня приютишь, то сегодня я переночую у тебя, а завтра в путь! Ты, я вижу, торопишься? Езжай, не думай, что со мной делать и как развлекать! Я с удовольствием загляну в несколько лавок, а потом буду с наслаждением отдыхать от бесконечной дорожной тряски последних недель. Что поделать, душа рвется путешествовать, а тело стенает и ноет!

* * *

Масляно-желтая луна, как ей и положено, заливала ночным светом пустые улицы и погруженные в сон дома Ренна. Серебрила листву и траву, придавая ночному пейзажу какое-то оцепенение.

Группка прекрасно одетых молодых людей, в количестве четырех человек, стояла у спящего темного Аквитанского отеля и о чем-то тихо совещалась.

Эта компания состояла из молодых придворных, имевших знатных родителей и солидный гонор, но пока не успевших приобрести ни громких титулов, ни собственных земель.

Довольно унылая в последнее время атмосфера герцогского двора заносчивую молодежь не устраивала, и они веселились по ночам самостоятельно, в меру своих сил и фантазий.

К Аквитанскому отелю компанию привело несколько необычное пари.

Жан, тот самый, что скромно выдал кансону Раймбаута Вакейрасского за свою, решил красиво отомстить надменной Жанне за позор и поспорил с друзьями на приличную сумму, что проникнет к ней в спальню. (Для чего – нетрудно догадаться!)

Надо сказать, замысел этот зрел в голове Жана давно, и он заблаговременно принял кое-какие меры для беспрепятственного попадания в охраняемый отель.

Поэтому, вместо того чтобы карабкаться на стену ограды, рискуя в любой момент получить стрелу из арбалета (как с радостной надеждой ждали друзья, желавшие вволю повеселиться), Жан спокойно и открыто подошел к калитке, которая гостеприимно отворилась рукой щедро подкупленного накануне Шарло, который сегодня стоял в карауле.

Жан уже бывал пару раз в Аквитанском отеле, на изредка даваемых Жанной пирах, и знал расположение комнат.

На цыпочках он крался по лестнице на второй этаж, вздрагивая от каждого шороха.

Шевалье прекрасно помнил неясный и сбивчивый рассказ маркиза де Портелу, как-то проболтавшегося о том, что видел здесь собственными глазами призрачную черную даму, страшную, как сама смерть.

Старый дом, казалось, вздыхал во сне. Где-то в темноте шуршало, шелестело, поскрипывало…

Жану казалось, что кто-то следует за ним по пятам, но обернуться было невыносимо страшно.

Ах, как пригодился бы в этот момент Абдулла, чье появление навсегда отучило бы шевалье навещать спальни ничего не подозревающих дам, но нубиец был уже далеко… Поэтому Жан беспрепятственно добрался до заветных дверей.

Они не были заперты.

На трясущихся ногах ночной обольститель втянулся в покои Жанны и в изнеможении замер, прислонившись к стене.

Первое время он не видел и не слышал ничего, полностью занятый биением своего испуганного сердца.

* * *

В комнате было темно.

Роскошные плотные портьеры не пропускали ни единого лунного лучика. Терпко пахло какими-то восточными благовониями, не то сандалом, не то жасмином.

Половину совсем немаленькой комнаты занимала огромная кровать с пышным балдахином. Из-под опущенных штор балдахина слышалось легкое посвистывание и даже, пардон, похрапывание.

Постепенно Жан успокоился и обрел способность снова двигаться и соображать…

Давно желанная цель безмятежно храпела в пяти шагах от него. Надо было действовать.

Первым делом Жан осторожно запер дверь, благо ключ беспечно торчал в замочной скважине.

Затем обеспечил себя доказательством пребывания в столь интимной обстановке: глаза его немного привыкли к темноте и стали кое-что различать, поэтому, где с помощью зрения, где на ощупь, он нашел и нагло похитил из разложенных предметов женского туалета одну подвязку.

Пора было приступать к главной части операции.

Сдерживая растущее волнение, Жан полностью разделся и, раздвинув полотнища штор балдахина, медленно забрался на вместительное ложе.

Шторы сомкнулись за его голыми пятками.

* * *

Кровать была не менее полутора туазов в ширину.

Жан медленно пополз на четвереньках к середине кровати, где лежала она.

Подобравшись вплотную, он осторожно стянул со спящей одеяло и резко рухнул на обнаженную добычу, одной рукой зажимая ей рот, а другой обезвреживая руки.

Главной задачей шевалье было занять такое положение, при котором малейшее движение жертвы только углубило бы близость.

– Не волнуйтесь, прелестная Жанна, это всего лишь я! – произнес он заранее придуманную на досуге фразу. – Прошу вас, постарайтесь расслабиться, чтобы получить такое же удовольствие, какое получу сейчас я от обладания вашим пре… Ой!

Объект нежных чувств Жана очень быстро пришел в себя и сильно укусил зажимающую рот ладонь, одновременно рывком высвобождая руки.

Жан понял, что его карьера насильника стремительно завершается.

Но вместо того, чтобы сбросить наглеца с себя и вызвать слуг, бывшая жертва неожиданно обхватила хилый торс шевалье крепким объятьем, превращая теперь его самого в добычу.

– Ты еще совсем невоспитанный кавалер, малыш! – промурлыкала баронесса де Шатонуар, которой Жанна, повинуясь долгу гостеприимства, выделила лучшую комнату для отдыха – свою спальню.

– Разве можно так набрасываться на даму?! – продолжала она, очень довольная подвернувшимся развлечением. – Если ты будешь себя хорошо вести, я тебя, может быть, прощу… Сейчас мы неплохо повеселимся… Начинай!

Задним умом, который, как известно, крепок, шевалье Жан горько пожалел, что собственной рукой запер дверь…

* * *

Развеселой компании пришлось очень долго томиться в ожидании у Аквитанского отеля.

Сначала они развлекали себя плоскими шуточками о забавах Жана и Жанны.

Затем – грязной руганью на этот же счет.

Потом, утомившись, просто тупо ждали.

Ночь прошла впустую – без драк, вина и девиц.

Уже почти на рассвете наспех одетый Жан на трясущихся от слабости ногах выковылял из калитки отеля, являя собой живой ключ к разгадке тайны, почему же так недолго жили мужья баронессы.

* * *

«Корень лопуха – первейшее средство от выпадения волос!»

С этим мудрым изречением мессира Марчелло, как с девизом, Жаккетта отправилась в экспедицию за город.

Надо заметить, что выгодное и почетное ремесло куафера таило в себе и опасные стороны.

Жаккетта на собственном опыте поняла, откуда за мессиром Ламори тянулась слава колдуна: собирая травы, нужные для поддержания пышной шевелюры госпожи, она ловила косые взгляды прохожих.

Жаккетта не обижалась. И правда, кто же с первого взгляда поймет, честная ли девица на хорошее дело или колдунья для лихих целей траву режет. Но старалась выбираться в места побезлюднее, подальше от недобрых глаз.

Сегодня же ей особенно хотелось прогуляться и подумать над новым происшествием, свалившимся на головы обитателей Аквитанского отеля.

Дело было так.

Когда выжатый как лимон шевалье Жан вырвался на волю из цепких объятий темпераментной баронессы, он поспешил покинуть спящий сладким предутренним сном отель.

Похищенную повязку мадам Беатрисы он повесил на держатель факела у входа, резонно полагая, что таким сувениром хвалиться перед друзьями не стоит. (У придворных дам герцогини Анны лиловые повязки были не в почете. Так что выдать вещицу баронессы за Жаннину все равно бы не удалось.)

Утром одной из первых захлопотала по хозяйству кухарка Филиппа.

Она-то и обнаружила на вделанном в каменную ограду держателе эту лиловую штучку, чуть колыхающуюся от легкого утреннего ветерка.

Недолго думая, Филиппа решила, что это чудо, ниспосланное Пресвятой Девой, бухнулась на колени и принялась горячо молиться.

В таком виде ее застал конюх Ришар, вставший пораньше, чтобы загодя накормить лошадей баронессы. Просвещенный Аньес по части колдовства и проделок нечистой силы, он сделал прямо противоположный вывод и объявил находку кознями дьявола.

Утро разгоралось, разгорались и страсти.

Во двор спустилась Аньес, придирчиво осмотрела ленточку, поклялась, что у госпожи Жанны такой сроду не было, и присоединилась к мнению Ришара.

Филиппа стояла на своем.

Подошедшие лакей и посудомойка примкнули к ее лагерю.

Услышав шум, вышла на свежий воздух Жаккетта. Ни та, ни другая версии ее не устроили, и она заняла пока нейтральную позицию.

Решив, что дело серьезное, Аньес кинулась будить госпожу.

Жанна, услышав про происшествие, зевнула, сказала, что всыплет караульным, принимающим шлюх по ночам, повернулась на другой бок и снова уснула.

Мадам Беатриса вообще крепко спала, утомленная ночными забавами, не обращая внимания на переполох во дворе.

Ее камеристка не вытерпела и тоже спустилась посмотреть на чудо. Изучив взглядом подвязку, она испуганно созналась, что подобные есть у ее хозяйки.

Но чтобы такая пикантная часть туалета солидной дамы оказалась в столь неподобающем месте в столь неподобающее время?! Быть такого не может!

Правда, у Аньес зародилось подозрение, уж не ведьмует ли мадам Беатриса по ночам… Но, вспомнив позорный провал с оборотнем, она промолчала.

Молчал в тряпочку и Шарло, больше всех осведомленный о событиях этой ночи.

Поэтому собрание единогласно решило, что мадам Беатриса здесь ни при чем.

Ее камеристка спорить не стала и пошла укладывать вещи. Она обнаружила пропажу одной подвязки, но благоразумно решила, что это не ее дело и лучше помолчать.

В общем гаме Жаккетта никак не могла определиться, чью же сторону принять, поэтому она решила соединить два полезных дела и отправилась копать корни, благо госпожа Жанна с утра никуда не собиралась.

* * *

За раздумьями работа шла споро, и мешок быстро наполнялся.

Набив его доверху, Жаккетта перекусила захваченной с кухни лепешкой, запила ее холодной водичкой из ручья, вышла на дорогу и отправилась в обратный путь.

Она шла и думала.

Если бы в карауле в эту ночь стоял не Шарло, а кто-нибудь другой, Жаккетта бы тоже поверила в чудо или проделку дьявола. Но к Шарло веры у нее не было, и она подозревала, что в этом деле он свою руку обязательно приложил.

С другой стороны, Шарло страшной клятвой поклялся, что никаких женщин сегодня ночью не принимал, вот и думай, что же произошло!

Почти у самого Ренна Жаккетту нагнала небольшая процессия.

Увидев копья, щиты, флажки, гербы и кресты, Жаккетта уважительно сошла на обочину.

Мимо нее чинно проехали медленным шагом копейщики, неся на флажках копий, упертых в стремена, значки епископа Реннского. Его же герб был и на конных носилках, которые перемещали раскормленные нормандские тяжеловозы. Позади катился неуклюжий экипаж куда более скромного вида.

За раздернутыми шторками носилок были видны два монаха, ведущие беседу.

Старший, упитанный не хуже своих лошадок, блистал лиловой роскошной сутаной и подбитой мехом мантией того же цвета.

Его молодой прыщавый спутник был в обычном черном одеянии.

Кланяясь епископскому поезду, Жаккетта, приоткрыв рот, смотрела на переливы лилового цвета епископских одежд. Потеснив все остальное, в голову ворвалась шальная мысль, что загадочная подвязка принадлежит именно этому лиловому патеру.

Мысль ворвалась и прочно засела в мозгу.

Но как столь деликатная вещь из гардероба епископа могла попасть во двор Аквитанского отеля, Жаккетта не смогла себе объяснить. Просто поверила и на том уперлась.

* * *

Когда Жаккетта вернулась домой, там по-прежнему царили разброд в умах и шатание по двору без дела.

Ну какая же тут работа, когда непонятно, кто из высших владык христианского мира почтил своим вниманием Аквитанский отель – Мать Божия или Враг Человеческий?

Помимо этого философского вопроса возник и чисто практический: что же делать со злополучной находкой?

Лиловая полоска ткани по-прежнему сиротливо висела на факельном держателе. Снять ее оттуда смельчака ни из той, ни из другой партии не находилось.

Проветрившаяся на природе Жаккетта предложила здравую идею.

– А давайте ее в собор отнесем? – сказала она Ришару и Филиппе. – Коли это Пресвятая Дева потеряла, то в церкви ей самое место. А коли черт подсунул – тем более под святую защиту снести надо.

Мысленно же добавила: «Ну, уж если епископ посеял, пусть сам решает, что с ней делать!»

– И верно, как это я сама не догадалась! – обрадовалась Филиппа. – Сейчас бархатную подушку у Аньес спрошу. Ту, что госпожа под ноги кладет. На ней и понесем!

– И крестом сверху придавим, от греха подальше! Все-таки дьявольские козни! – добавил Ришар.

Филиппа кинулась за подушкой, а Ришар принес из конюшни вилы и ими осторожно стал подцеплять подвязку, бормоча при этом «Ave Maria» в очень вольном переводе с латыни на французский:

– Радуйся, Мария благородная… нет, благодатная! Ты, короче, между женами одна такая и плод живота твоего… то есть Иисус Христос тоже того, благословлен… Черт, зацепилась, прости, Господи!.. Что же там дальше? Мария, Божия Матерь, молись за нас, грешных, и, значит, сейчас и в час, когда мы помрем! Амен!

Ришар снял подвязку на вилы, но Филиппа где-то задержалась.

Несчастный конюх застыл изваянием с поднятыми вверх вилами, боясь сделать что-нибудь неверное и этим навсегда погубить свою душу, став рабом Сатаны. Вцепившись в древко так, что пальцы побелели, он, как заклинание, обреченно бормотал:

– Спаси, Господи, Царица Небесная, раба твоего Ришара, спаси, Господи, Царица Небесная, раба твоего Ришара, спаси…

– Ну вылитый Георгий Змееборец! – восхитилась вернувшаяся с чердака Жаккетта и, пожалев друга, самоотверженно предложила:

– Давай я подержу.

Ришар с облегчением сунул ей вилы и кинулся на поиски Филиппы.

Наконец он, кухарка и Аньес появились, чуть не вырывая друг у друга подушку.

Жаккетта скинула на нее повязку. Ришар придавил, как припечатал, тяжелым крестом, и вся прислуга Аквитанского отеля торжественной процессией прошествовала с подушкой к собору.

Жанна, глядя из окна на то, что вытворяют ее слуги, покрутила пальцем у виска, но мешать не стала.

* * *

По пути к ним присоединялись зеваки, дети и нищие, так что к собору подошла уже солидная толпа.

Только что вернувшийся с прогулки епископ самолично вышел навстречу, чтобы узнать причину крестного хода, и несколько растерянно принял от светящейся благочестием Филиппы дамскую подвязку.

Когда довольные исходом дела простолюдины удалились, епископ приказал сжечь эту странную находку, а любопытствующим говорить, что подвязка исчезла.

Так и было сделано, но страсти еще долго не улегались.

Те, кто верил в чудо, окончательно убедились в своей правоте:

– Пресвятая Дева гуляла с придворными дамами по облачному саду и уронила со своей божественной ножки подвязочку… – рассказывала при каждом удобном случае Филиппа. – Она и попади к нам в отель. А когда мы ее в собор отнесли, Дева Мария ее обратно на небо забрала!

Сторонники версии козней дьявола остались при своем мнении.

Для них исчезновение подвязки из собора было самым убедительным доказательством того, что ленточка побывала в лапах Сатаны.

Жаккетта же убедилась, что епископ прибрал свою вещицу.

«Небось обрадовался, что нашлась!» – думала она.

* * *

Баронесса уехала.

Через несколько дней пришло известие о сдаче Нанта королевским войскам.

Вскоре на всех углах шептались, что перед этим событием Алена д’Альбрэ посетила некая загадочная дама.

После ее визита он во всеуслышание объявил, что раз герцогиня Анна предпочла сделаться супругой Максимилиана Австрийского, то он, Ален д’Альбрэ, покидает Лигу и дело покойного герцога пусть защищает официальный жених. А ему, Алену д’Альбрэ, с королем делить нечего!

Таким образом, второй по значению город Бретани попал в руки Карла VIII.

* * *

На душе у Жанны было мерзко и гадко: по всем описаниям загадочная дама очень походила на мадам де Шатонуар.

«Вот дура! – запоздало злилась на себя Жанна. – Размякла, разболталась, как последняя простофиля! Подруга матушки, видите ли! И ведь за руку не схватишь! “Ах, милочка! Ах, дорогуша! Да я на твоем месте! Да тебя обобрали! Ну о чем ты говоришь, будто я сама не понимаю!” Ведьма двурушная!»

* * *

Падение Нанта серьезно осложнило положение Бретонского герцогства: под контролем короля оказались водные ворота Бретани. Ее окно в широкий мир.

Горечь от предательства Алена д’Альбрэ немного скрасило появление австрийского гонца с важной бумагой.

Дело было в том, что когда герцогиня Анна отправляла австрийскому императору письмо со своим согласием стать его женой, все заинтересованные и незаинтересованные стороны знали, что, пока идет война, Анна с Максимилианом встретиться не смогут.

Бретань это обстоятельство очень огорчало, Францию радовало.

Но хитроумный Максимилиан Австрийский не собирался откладывать такое важное дело в долгий ящик и решил жениться по доверенности.

Эту-то доверенность и привез гонец.

Надо было оформить бракосочетание.

Как и положено при любой свадьбе, епископ Реннский торжественно обвенчал Анну Бретонскую с Максимилианом Австрийским, чью роль играл посол с доверенностью наперевес. Но этого было мало.

Для того чтобы брак был официально заключен, нужно было, кровь из носу, соблюсти правило брачной ночи.

* * *

Среди молодых фрейлин никто толком не знал, как это делается, а важные сановники и статс-дамы, организовавшие церемонию, не снисходили до каких-либо объяснений.

В покоях герцогини порхали разные догадки и предположения на тему, как же далеко может зайти посол, реализуя законные права своего господина.

Юную Анну Бретонскую это тоже тревожило: ведь и ей никто не удосужился объяснить, почему обязательно нужна брачная ночь. Для взрослых, серьезных людей она была лишь символом герцогства, живым олицетворением куска суши.

«Так надо для блага Бретани!» – эти слова были клеймом, хлыстом и уздой для маленькой девочки, отказывая ей в праве быть просто ребенком.

По торжественности обстановки и количеству народа это мероприятие мало напоминало ночное свидание молодоженов, скорее уж официальный обеденный прием.

В пышно убранной комнате празднично одетую невесту уложили в постель, у изголовья которой почетным караулом выстроились ее приближенные дамы. Остальные свидетели стояли поодаль.

Жанна, стоя в середине шеренги, во все глаза смотрела, что же будет дальше: положит ли посол бумагу на постель или же сам займет место рядом с невестой.

Но все оказалось куда интересней, чем она предполагала.

Чтобы наглядно продемонстрировать воссоединение молодоженов на брачном ложе, фон Польхейн обнажил свою правую ногу и на несколько секунд сунул ее под покрывало.

Фрейлины стояли с каменными лицами…

Исполнив таким образом супружеский долг, посол надел чулок, обулся, почтительно попрощался с герцогиней Анной и торжественно (как на параде) вышел.

За ним потянулись и остальные.

Как только спальня герцогини опустела, оставив Анну Бретонскую и ее дам одних, раздался дружный женский смех.

Но как бы то ни было, а герцогиня Анна стала теперь замужней женщиной.

Глава VI

В обычный для визитов час в Аквитанском отеле появился необычный посетитель.

Когда лакей возвестил: «Господин Балдуин Дюбуа!» и на пороге возник прыщавый молодец в сутане, Жанна, с недоумением глядя в незнакомое лицо, стала лихорадочно вспоминать, где ее дорожка могла пересечься с монахом.

– Здравствуйте, госпожа Жанна! Я к вам с поклоном и письмом от вашей матушки! – поклонился юноша.

Жанна с облегчением вспомнила, что под пышным именем Балдуин скрывается племянник мессира д’Онэ, с детства пошедший по духовной стезе.

– Здравствуйте, дорогой господин Дюбуа! – сказала она. – Я, признаться, сразу не узнала вас, вы так возмужали! Какими судьбами вы в Ренне?

Юноша польщенно улыбнулся и снова принял заученный высокомерно-бесстрастный вид.

– Я теперь в Ренне надолго… – начал он.

– Ни слова больше! – замахала руками Жанна. – Сначала вы разделите со мной трапезу. Я угощу вас прекрасным рыбным паштетом, а потом мы наговоримся вволю. Я так рада видеть земляка!

* * *

Отсутствием аппетита Балдуин не страдал.

Уничтожив все мало-мальски съедобное на столике, он вздохнул (не то от сытости, не то от разочарования количеством пищи) и принялся речитативом сообщать Жанне новости из дома, одну интереснее другой:

– В наших краях, госпожа Жанна, пока, слава Господу, все тихо-мирно. Виноград, правда, уродился меньше обычного, ваша матушка здорова, очень помолодела после такого приятного события в ее жизни…

– Какого? – удивилась Жанна, гадая, с каких это пор неурожай винограда стал приятным событием и почему он вызвал такую странную реакцию у мадам Изабеллы.

– Ах, вы же еще не читали письма… Ваша матушка, госпожа Изабелла, сочеталась законным браком с господином дю Пиллоном.

Рот у Жанны непроизвольно открылся.

– Но это не единственная свадьба в наших краях. Месяцем раньше господин де Риберак тоже женился. На вашей подруге, госпоже Рене.

Теперь у Жанны округлились глаза.

– А ваша тетушка, госпожа Аделаида… – продолжал Балдуин.

– Постойте, я сама угадаю! – немножко пришла в себя от таких сногшибательных новостей Жанна.

Тетя Аделаида, чей жизненный путь был строг, благочестив и прям, никаких фортелей выкинуть была не должна. И Жанна уверенно докончила фразу монаха:

– Ушла в монастырь, как и грозилась.

– Не угадали! Мессир д’Онэ…

– Тоже, как и прочие (что там у нас, свадебная холера напала?), сочетался с ней законным браком? – встревожилась Жанна.

– Нет! – победно улыбнулся довольный монашек. – Госпожа Аделаида судится с дядей, обвиняя его в нарушении обещания жениться. И настроена весьма решительно. Дядюшка д’Онэ категорически все отрицает!

– Фу-у… А я уж подумала, что они живут во грехе! Да уж, тетя Аделаида на коне! – восхитилась Жанна. – Я была уверена, что она уже давно в монастыре. Надо же! Оказывается, в ее груди пылает пламень жгучих страстей! Бедный мессир д’Онэ… Он, наверное, сказал что-нибудь безобидное в ее присутствии, а уж тетушка постаралась истолковать это в свою пользу. Не знаю, как он теперь выкрутится: у тети Аделаиды хватка, как у сен-гувера! Остается уповать на Бога и здравомыслие судей. И от барона де Риберака я такого поступка не ожидала… Рене, конечно, славная девушка, но уж очень тихая и бесцветная… Совсем не в его вкусе! – добавила она, чувствуя почему-то сильнейшую досаду, словно де Риберак обманул ее.

Про замужество мадам Изабеллы Жанна решила вслух ничего не говорить. На уме у нее на этот счет вертелись пока одни ругательства.

– А вы чем занимаетесь? – спросила она у Балдуина. – Ваша учеба уже закончена?

– О да! – приосанился монашек. – Я, госпожа Жанна, вступил в ряды братьев-доминиканцев и являюсь теперь помощником Реннского инквизитора брата Жиля. После того как я в достаточной степени овладею этим ремеслом, а точнее, искусством (ведь это настоящее искусство, видели бы вы, госпожа Жанна, брата Жиля в деле!), то намереваюсь вернуться домой и там, занимая пост инквизитора, буду ограждать наш край от всякой нечисти во Славу Господню! Без ложной скромности должен вам сказать, я подаю большие надежды, – об этом все говорят! А господин епископ даже удостоил меня личной беседы несколько дней назад во время поездки по епархиям. Я как раз ехал из дома к месту служения и нагнал его кортеж. Он был очень ласков со мною, потому что знает нашу великую миссию. Мы – молодые Псы Господни – призваны обновить святую инквизицию и стать верной защитой Его Святейшества и всего христианского мира. Уже почти пять лет прошло с того момента, когда святой отец Иннокентий VIII опубликовал свою буллу «Summis desiderantes»…

– С величайшим рвением? – немного неуверенно перевела Жанна.

– Да, да, госпожа Жанна, и с величайшим рвением призвал направить карающую десницу Господа против чародеев, колдунов и ведьм. Скажу вам по секрету, дорогая госпожа Жанна, армады ведьм и колдунов с Сатаной во главе буквально захлестывают нас, грозя великими бедами христианскому миру. Но пока на страже мы, святая инквизиция, этому не бывать!

Огонь фанатизма загорелся в глазах Балдуина, превращая глуповатого монашка со смешной свежевыбритой тонзурой в беспощадного, не знающего сомнений и жалости палача.

Такое превращение Жанне очень не понравилось, особенно когда она вспомнила о своих визитах к колдунье.

– Уже восемь лет в Испании действует новая инквизиция с братом Томасом во главе! – продолжал Балдуин. – Им тяжелей, чем кому-либо: страна полна лживых морисков и марранов! Но ведомый волей Господней брат Томас не дает уйти от суда Божьего ни якобы крещеному иудею, ни хитрому, притворяющемуся католиком мусульманину! Но знали бы вы, госпожа Жанна, как трудно выискивать и судить ведьм! Светские судейские крючкотворы имеют десятки томов и комментариев, наставлений и пособий, а бедные инквизиторы зачастую вынуждены слушать только голос Господа в сердце, обороняющий нас от козней диявола! Но скоро появится книга «Melleus maleficarum», которую в помощь всем нам пишут ученые мужи, мои братья по ордену, Григорий Инстисторис и Иоанн Шпренгер, живущие в Немецких землях. И эта книга будет воистину Великий Труд! «Melleus maleficarum», госпожа Жанна, это «Молот ведьм». Брат Жиль посещал брата Иоанна в Равенсбурге, где знакомился с отрывками из будущей книги. Он говорит, что не читал в своей жизни ничего более полезного! Сам Господь направляет брата Иоанна по святой стезе и открывает его взору то, что недоступно глазам несведущих! За короткое время он арестовал и отправил на костер в своем маленьком Равенсбурге сорок восемь ведьм. Это ли не доказательство его святости? А недавно… – разошедшийся Балдуин взмахом рукава смел на пол бокал и, отчаянно покраснев, растерянно замолчал.

Жанна несказанно обрадовалась наступившей тишине.

Страстная речь будущего инквизитора ее напугала и утомила.

– Вы идете правильным путем, дорогой Балдуин! – ласково сказал она, думая: «Да когда же ты уберешься, осел прыщавый! Волосы дыбом встают от твоих речей!» – Видит Бог, мы еще увидим вас Папой Римским! А пока мой дом всегда открыт для вас! Приходите, не стесняйтесь! Ваши речи так интересны и поучительны – ну просто готовые проповеди. Ваш дядя недаром гордится вами!

Выпроводив Балдуина, Жанна села читать письмо мадам Изабеллы, гадая, какие же неприятности принесет в будущем неожиданное матушкино замужество.

* * *

Месса подходила к концу.

Жанна сидела на скамье почти у клироса, рядом с одной из фрейлин герцогини Анны, Франсуазой де Ларю. Подругами они не были, но поболтать друг с другом любили.

Позади шушукались их служанки, державшие плащи, подушечки для коленопреклонений и прочие мелочи. (В церковь Жанна всегда брала Аньес, куда более соответствовавшую облику служанки знатной дамы, нежели неотесанная Жаккетта.)

В соборе собрались сливки общества, и Жанна, постреливая по сторонам глазами, прикидывала, с каким кавалером пококетничать по окончании мессы.

Ее взгляд скользнул по разноцветью одежд и зацепился за новый роскошный жакет[43] зеленого бархата с алой атласной отделкой и алым же поясом.

В жакете находился шевалье Жан.

– Смотрите, Франсуаза, с чего это красавчик Жан так разоделся? Пытается склонить чье-то неуступчивое сердце? – насмешливо шепнула Жанна соседке.

Та немного недоуменно посмотрела на нее и тоже шепотом спросила:

– Так вы уже расстались?

– Что? – не поняла Жанна.

– Ну-у, дорогая, не делайте удивленное лицо! Шевалье Филипп, приятель шевалье Жана, рассказал мне, что Жан поспорил с ними на крупную сумму денег насчет вашей благосклонности. И выиграл пари, проведя ночь у вас. Они же стояли на улице. Я вам завидую: молодая вдова может позволить себе повеселиться, не то что мы, девицы! Видимо, этот костюм и приобретен на выигранные деньги… Но я думала, вы продолжаете встречаться.

У Жанны от ярости и гнева спазмом сжало желудок, вызвав приступ тошноты.

Она быстро связала воедино ночь баронессы в своей спальне, подвязку, появившуюся утром у ворот, удовлетворенный вид мадам Беатрисы за завтраком и поняла подоплеку сплетни.

– Я не буду клясться честью, ибо не вижу причин оправдываться, но этот подонок, пардон, господин, НИКОГДА не был со мной близок, дорогая Франсуаза! Боюсь, свое пари он выиграл, общаясь с более покладистой дамой! Или вообще соврал! – прошипела она, искоса сверля убийственным взглядом фигуру шевалье.

– Соврать он не мог! – хихикнула в молитвенник Франсуаза. – Филипп говорил, что бедняжка Жан несколько дней замазывал белилами следы поцелуев и лепил пластыри на укусы. Филипп просто поразился вашей страстности, извините, я теперь понимаю, что не вашей…

И тут ярость по-настоящему заполонила каждую клеточку Жанниной души и тела!

Обстановка и необходимость соблюдать приличия не давали гневу выплеснуться, и Жанна чувствовала, как буквально закипает изнутри, горя желанием испинать, исцарапать, исхлестать мерзкого хлыща!

Она с трудом дождалась конца мессы, первой окропила пальцы святой водой и вышла из собора, стремясь быстрее добраться до дома и дать там волю чувствам. Растерявшаяся Аньес, то и дело роняя подушку на пол, поспешила за ней.

Сразу уехать Жанне не удалось: на ступеньках к ней подбежал сияющий Балдуин Дюбуа.

– Доброе утро, госпожа Жанна! – радостно поздоровался он. – Я так рад вас видеть!

– Доброе утро… – равнодушно сказала Жанна, высматривая свой экипаж. – Как ваши дела?

– О! У меня большая новость! – расцвел Балдуин. – Пришла бумага с предписанием задержать баронессу де Шатонуар. Ее родственники, точнее родственники последнего супруга, обратились в инквизиционный суд с заявлением. Они утверждают, что госпожа баронесса колдовством извела всех своих мужей. К сожалению, она успела уехать.

Жанна даже не слушала монашка, погруженная в свои переживания.

– О, это интересно! – растянув губы в фальшивой улыбке, сказала она. – Извините, дорогой Балдуин, я очень спешу. Приглашаю вас в следующий четверг отобедать со мной. Приходите, я представлю вас нескольким влиятельным господам. До свидания!

Подоспевшая Аньес накинула ей на плечи плащ, и Жанна чуть не бегом поспешила к экипажу.

* * *

Но и дома ярость не улеглась.

Жанна мерила шагами спальню, пинала мебель, швыряла в стенку фрукты из вазы – ничего не помогало.

Она наяву видела, как вцепляется своими отполированными ногтями в подрумяненные щечки шевалье и резким движением оставляет ему на память кровавые полосы. Пальцы сами собой напрягались, словно лапа пантеры перед ударом.

«Нет, я так свихнусь!» – поняла Жанна и, сделав над собой усилие, крикнула Аньес:

– Скажи, чтобы Громобоя седлали! И неси костюм для верховой езды!

«От быстрой скачки полегчает!»

* * *

Она долго носилась галопом по улицам Ренна, с мрачной радостью наблюдая, как шарахаются от Громобоя люди и, вереща, улепетывают поросята из-под копыт.

Позади, еле успевая за хозяйкой, скакали Большой Пьер и один из солдат.

Ветер, бивший в разгоряченное лицо, постепенно ее успокоил, и Жанна, уже медленней, поскакала обратно к отелю.

Внезапно впереди мелькнула ненавистная зелено-алая спина.

Увидев злодея, Жанна без раздумий направила коня прямо к нему.

– Доброе утро, милый Жан! – приветствовала она шевалье, испуганно обернувшегося на приближающийся цокот копыт.

– Доброе утро, прелестная Жанна… – растерянно ответил он, пятясь от надвигающегося громадного жеребца.

Тесня его конем, Жанна, улыбаясь, спросила:

– А как ваше самочувствие? Следы от поцелуев уже сошли?

– К-каких поцелуев?

Громобой почти придавил Жана к стене дома, загнав его в вонючую лужу помоев.

– А тех, что я вам дарила, когда вы выигрывали пари, чтобы обновить свой сундучок!

Жан понял, что сейчас будут бить, и не ошибся.

Хлыст в руке Жанны обрушился на его плечи. От боли и страха шевалье стал зеленее своего костюма. Он скорчился у стены, закрыв голову руками, и изредка вскрикивал.

– Простите, госпожа Жанна! – проскулил он. – Это была ошибка!

– За ошибки надо платить! – ласково объяснила ему Жанна. – И за оскорбление чести дамы тоже. Вы, кажется, еще не рыцарь? Жаль… Ну ничего, не тревожьтесь, я исправлю вашу ошибку!

Бросив униженного шевалье барахтаться на склизких объедках, Жанна вернулась домой и, переодевшись, поехала в замок.

В покоях герцогини Анны она появилась в распрекрасном настроении, и через час весь двор хохотал над приключениями шевалье Жана в объятиях баронессы де Шатонуар.

Только вечером, уже засыпая, Жанна вспомнила встречу с монашком и поняла, что он сказал…

* * *

Жаккетта сидела на чердаке среди сушеных трав и грустила.

В таком состоянии она в последнее время пребывала довольно часто: не то время свободное появилось, не то еще что…

Если говорить честно, то она даже не грустила. А, как бы поточнее выразиться, недоумевала.

У нее зародилось страшное подозрение, что она неправильно молилась святой Бриджитте и та не так поняла обращенную к ней молитву.

Ведь Жаккетта просила оградить ее только от нежелательных ухажеров, а похоже, что святая Бриджитта отгоняет скопом всех мужчин.

Думы, одна страшней другой, витали в голове Жаккетты.

Может быть, святая вообще не признает несупружеских отношений?

А может, исчезло то самое, божьим попущением приобретенное свойство Жаккетты, а без него ни один парень на нее и не посмотрит?

Или она просто стареет – ведь двадцать лет не за горами?

«Дома, небось, все ровесницы детишек нянчат, даже косоглазая сплетница Мари! Аньес со дня на день за своего Ришара замуж выйдет, даже Большой Пьер и то свое счастье нашел… Только я – одна! Не с противным же Шарло якшаться!» – думала Жаккетта, теребя в руках какой-то корешок и отрешенно наблюдая, как падают с него в подол кусочки кожуры.

– Жаккетта! Куда эта корова запропала? – раздался снизу вопль Жанны. – Жаккетта!

«И чего это госпожа разоралась? – вяло удивлялась Жаккетта, спускаясь. – И не лень же ей горло драть. Колокольчика, что ли, нет?»

* * *

– Долго, скажи на милость, тебя искать?! Я чуть руку не оторвала, пока колокольчик трясла! – накинулась на нее Жанна. – Приходила горничная от Франсуазы. Скорее беги в лавку Жана Лебрэ, там появились венецианские сеточки для волос. Сама выберешь, какая мне больше подойдет, и купишь одну! Да смотри поторгуйся!

– Так мы же ему еще с прошлого раза не заплатили?

– А-а, какая ерунда! Скажешь, что скоро заплачу! Пошли, причешешь меня скорее, я и так опаздываю!

В лавку так в лавку.

Молниеносно управившись за каких-то полтора часа с прической госпожи, Жаккетта (нога за ногу) поплелась куда велено.

Она шла по мостовой и прикидывала, как бы поделикатней намекнуть святой Бриджитте, что она, Жаккетта, не против того, чтобы к ней приставали. То есть не то чтобы не против, а точнее, не совсем против. Ну, то есть в каждом случае надо посмотреть, против она или все-таки не против.

Сама запутавшись в многочисленных «против» и «не против», Жаккетта плюнула на раздумья и принялась с любопытством разглядывать людей на улочке.

Этот район, средоточие лавок, был одним из самых оживленных, и публика шастала там самая разнообразная: от новеньких бархатных и суконных костюмов до драных дерюжных рубищ.

Впереди Жаккетты шествовала ярко разодетая и приторно благоухающая на весь квартал девица.

Ее платье, выглядывавшее из-под короткого коричневого плаща, обшитого потрепанной малиновой бахромой, было сшито из простой, даже не шерстяной материи. Но зато выкрашено в абсолютно дикий оранжевый цвет. Неряшливо завитые локоны и накладные косы были украшены лентами цвета подгнившего салата.

Девица плыла, как каракка по волнам, покачивая и одновременно виляя бедрами при каждом шаге.

«Ух ты!» – восхитилась своеобразию походки Жаккетта и попыталась несколько шагов пройти так же.

Попытка чуть не закончилась плачевно: с непривычки и от неумения Жаккетта запуталась в собственной юбке, ее ноги сбились с прямого курса и повели куда-то в сторону.

Сбоку, из темного зева скобяной лавки вынырнул толстенький, прилично одетый господин, в которого Жаккетта чуть не врезалась в конце своего загогулистого виража.

– Скучаешь, красотка? – спросил он, подмигивая.

Жаккетта перешла на обычный шаг. Холодно, прямо как госпожа Жанна, осмотрела незнакомца и отрезала:

– Ничуть! По делу иду!

– Вот и славно! – обрадовался толстячок. – Я тоже люблю деловой подход, безо всяких там кривляний и ужимок. Моя плата – восемь денье[44].

– Чего? – не поняла Жаккетта.

– А что? – удивился в свою очередь господин. – Не экю же с солнцем[45] тебе платить? Твоя товарка и на половину сейчас согласится! – Он махнул в сторону разряженной девицы.

Около той семенил кривоногий молодчик.

Выгнутые колесом ножки не облагораживали даже толстые слои пакли, вшитые в алые чулки. После коротких переговоров он по-хозяйски облапил девицу за бедра и повел в какую-то подворотню.

«Так это же шлюха на промысле… – запоздало поняла Жаккетта. – И этот боров меня за такую же принял! Вот козел!»

– А что же вы к ней не подошли, раз дешевле? – поинтересовалась она, глядя прямо в лицо собеседнику.

– А ты мне больше по вкусу. Люблю таких сдобненьких! Так и быть, еще две монетки накину, – решил, что дело на мази, толстяк.

– Обращаться с подобными гнусными предложениями к честной девушке из приличного дома подло и недостойно порядочного человека! – в лучших традициях мадам Изабеллы, нравоучительно изрекла Жаккетта и, прибавив шагу, оставила позади растерявшегося толстяка.

Теперь ее апатии и грусти как не бывало!

Жаккетта лихо мела юбкой пыль, а душа ее пела:

«Работает! Не надо со святой Бриджиттой говорить! Никуда это не делось! Клевали парни на меня и будут клевать!»

Глава VII

Главным блюдом небольшого застолья в четверг Жанна решила сделать Балдуина Дюбуа.

«Раз уж все равно придется терпеть его болтовню о великой роли инквизиции и ее слуг, то хоть не одной. Пусть развлекает гостей. Да и нужно узнать, кстати, что там за дела с баронессой де Шатонуар. Это же надо придумать, колдовством извела своих супругов! Видимо, родственники решили раз и навсегда вывести ее из игры. Очень ловкий ход… интересно, как мадам Беатриса будет выкручиваться? Она дама с опытом, хотя какой опыт поможет против святого розыска?..»

Подобные раздумья настроения Жанне не прибавили, но и на внешнем облике не отразились.

Усилиями Жаккетты окончательный глянец из притираний и белил скрыл даже намеки на то, что в головке Жанны когда-либо гостили мысли.

* * *

Гостей собралось больше, чем предполагалось. Взглянуть и послушать диковинку захотели многие. Тем более что всерьез ученика инквизитора никто не принимал.

Франсуаза привела даже шевалье Филиппа. Тот, впрочем, без малейшего стеснения раскланялся перед Жанной, сравнил ее с амазонкой и вообще проявил полное равнодушие и пренебрежение к судьбе наказанного друга, шевалье Жана.

Балдуин не подвел ничьих ожиданий и, как глухарь на току, самозабвенно рассыпал перед ехидно переглядывающимися слушателями алмазы своего красноречия.

Разговор начала баронесса де Круа, после смерти герцога считавшая Жанну чуть ли не родственницей.

– Дорогой господин Дюбуа, а вы не боитесь иметь дело с колдунами? Ведь они могут заколдовать кого угодно!

– Нет, госпожа баронесса, – снисходительно улыбнулся Балдуин. – Как только чародей попадает к нам в руки, дьявол отступается от них и они становятся кроткими, как телята. Ну и, конечно же, мы принимаем меры безопасности.

– Какие? – в меру округлила глаза баронесса.

– Главное, это не позволить арестанту взять что-либо с собой из дома: любая вещь может быть амулетом. И обязательно нужно первым увидеть колдунью, прежде чем она бросит на тебя взгляд, – тогда она не сможет воспользоваться своими чарами.

Порхая серебряной вилочкой над салатом, Франсуаза вскользь заметила:

– А я слышала, господин Дюбуа, что некоторые отцы церкви не верят в колдовство…

– Всякого, кто не верит в колдовство и чародейство, святой отец объявил еретиком! – отрезал Балдуин.

– А почему же, несмотря на усиленную борьбу ваших братьев по ордену с этим злом, оно все больше ширится и процветает? – насмешливо спросил шевалье Филипп, поправляя роскошный пояс.

– А потому, что нет числа козням Сатаны и многие души, горящие греховными желаниями, прельстившись его посулами, встают в ряды нечестивого воинства, и имя им Легион! Как же не радоваться Врагу Человеческому, если некоторые человеки больше думают о красе одежд, нежели о спасении души? – Воинственный вид монашка говорил, что он считает свою сутану более весомой в этом мире, чем все придворные наряды собравшихся щеголей.

От его страстных слов «некоторые человеки», особенно дамы, заметно смутились.

– Когда пастырь пасет свое кроткое стадо на зеленых лугах, злые волки, затаившись в оврагах, готовы разорвать агнцев на части. Но верные пастушеские псы вступают в бой с серыми хищниками и, самоотверженно охраняя стадо, дают ему возможность мирно пастись на тучных угодьях в достатке и сырости. Так и пастыри духовные хранят свои стада божьих душ с помощью нас, Псов Господних, и нет ноши почетней этой! – перешел на язык образов Балдуин.

– Святые слова, святые слова! – лицемерно подхватил шевалье Филипп. – Но скажите мне, брат Балдуин, слышали ли вы об аррасском деле? Лет этак тридцать назад оно было. Я упомянул о нем, потому что немного в курсе тех событий…

– Очень мало… – насторожился монах.

– Я вам расскажу. Я знаю об аррасском деле, потому что тогда пострадал мой родственник по материнской линии – господин Пайен де Бофор. Ему тогда было семьдесят лет, и его (в числе прочих знатных и богатых людей города) обвинили в колдовстве. Его – человека, который на собственные деньги основал три монастыря и среди нашей, довольно легкомысленной родни отличался особым благочестием и глубиной веры!

– Дьявол могущ и умеет совратить даже благочестивые души… – спокойно сказал Балдуин.

– Возможно… Но вслед за де Бофором арестовали почти весь городской магистрат. Жизнь в городе замерла: горожане боялись и носа высунуть. Аррас объезжали стороной, как зачумленный! И все эти страсти свалились на город благодаря показаниям одной распутной девки и одного аббата, стукнутого еще в детстве по голове. Чтобы скончаться в своей постели, дядюшке Бофору пришлось отдать все свое состояние. Поубавились денежки и в кошельках остальных. Так, может, все их преступление было только в их богатстве? – Шевалье Филипп поигрывал столовым ножичком и, нехорошо усмехаясь, смотрел на монаха.

– Не нам судить деяния Господа и слуг его! И пусть пострадают десять невинных, но не уйдет от кары один виноватый, ибо от рождения страдание – удел наш земной! – пошел пятнами Балдуин, с ненавистью глядя на шевалье.

Тот бросил ножичек на скатерть и небрежно заметил:

– Конечно, конечно, но дядюшка заплатил восемь тысяч ливров штрафа и четыре тысячи ливров персонально герцогу Филиппу Доброму, который держал руку на пульсе этого процесса. А процесс, кстати, вышел преинтереснейший! Дело вели инквизитор брат Жан и юрист Жак Дюбуа – я это знаю, потому что с детства питаю слабость к запоминанию имен и фамилий. Многие заключенные добровольно признали свою вину, но потом случился небольшой конфуз: когда грешников приговорили к смертной казни, они в один голос кричали, что вышеупомянутые господа обещали им полное прощение в обмен на признание вины. Их, разумеется, сожгли… Господин юрист не приходится вам родственником?

Балдуин Дюбуа резко встал и, с грохотом отодвинув кресло, звенящим голосом сказал:

– Госпожа Жанна, я прощаю этого человека, потому что он не ведает, кто сейчас говорит его устами, но я покидаю ваш дом, ибо в моем лице оскорбляют святую инквизицию!

Гости оцепенело замерли.

Жанна, испуганно моргая, хотела что-то сказать, но монашек уже развернулся и с каменным лицом пошел к выходу.

Шевалье Филипп улыбнулся дамам, опять взял ножичек и, спирально срезая кожуру с груши, заметил в пространство:

– Не всем правда по вкусу…

Балдуин никак на это не отреагировал и исчез за дверью.

После такого скандала разговор как-то не клеился и гости быстро разъехались.

От переживаний у Жанны разболелась голова.

Выпроводив последними Франсуазу и шевалье Филиппа (мысленно желая ему шлепнуться по дороге в грязь с головой), она поднялась к себе в спальню и села в кресло у горящего камина.

Жаккетта осторожно разбирала ее прическу, вынимая шпильки и гребни, а затем принялась легонько массировать голову, прогоняя боль.

«Ну вот, все насмарку! – думала Жанна, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. – Про баронессу узнать не удалось, два придурка именно здесь сцепились насмерть. Вот подлец этот Филипп! Нашел место, где правду резать! Такое застолье испортил! Что он, что Жан – одного поля ягоды. Поэтому и дружки! Надо к нему на пирушку попасть и тоже какую-нибудь гадость сделать! А может, и к лучшему все? Теперь оскорбленный Балдуин не будет хоть своими визитами тоску наводить…»

Из зала пришла Аньес и принесла забытую кем-то книгу.

– А-а… Это миссал[46] господина Дюбуа! – глянув на нее, сказала Жанна. – Жаккетта, отнеси ему завтра!

Угли потрескивали, рождая волну тепла.

Боль прошла, и Жанна задремала прямо в кресле. Ей очень не хотелось идти в пустую кровать. Так и представилось, что появляется Марин, берет ее на руки, относит на постель и ночь отступает…

Глава VIII

Жаккетта, держа под плащом завернутый в чистую тряпочку молитвенник Балдуина, нерешительно топталась у входа в палаты инквизиции.

Добровольно идти туда страсть как не хотелось…

Помаявшись с полчаса, она наконец собралась с духом и толкнула дверь.

– Ты куда? – спросил ее скучающий караульный.

– Мне к господину Дюбуа… – робко сказала Жаккетта.

– За углом первая дверь по эту сторону, – махнул рукой солдат и потерял к посетительнице всякий интерес.

Стараясь не топать, Жаккетта дошла до указанной двери и заглянула внутрь.

Лысый монах в такой же, как у Балдуина, сутане сидел за столом и листал какую-то папку.

– Что тебе надо, дочь моя? – удивился он.

– Мне господину Дюбуа книгу передать… – жалобно протянула Жаккетта.

– Оставь здесь, он заберет, – указал на стол доминиканец.

– Не могу, мне самому ему передать надо, госпожа приказала!.. – еще жалобней сказала Жаккетта, по-прежнему не входя в комнату.

– Ну что же, воля твоя! – усмехнулся монах. – Он в подвале. Пойдешь прямо и упрешься в ступеньки. Спустишься по ним. Внизу скажешь караульным, они тебя пропустят.

* * *

…Ступеньки были совсем истерты и кое-где выщерблены. На стенах и сводах выступала соль, медленно, но неотвратимо съедавшая кирпич.

Лестница уперлась в крохотную привратную площадку. На ней при свете чадящего факела резались в кости два караульщика.

– Смотри! – пихнул один другого локтем при виде спускающейся Жаккетты. – Первый раз вижу, чтобы баба сюда сама шла. Обычно волокут.

– Эй, красотка, ты что здесь потеряла? – подхватил второй, противный на вид молодец, весь заросший черным сальным волосом.

– Я должна передать господину Дюбуа ихний миссал! – заявила Жаккетта.

– Чего?! – солдаты явно не знали такого слова.

– Ну, требник его! – сердито объяснила Жаккетта.

– Не положено! – опять начал трясти стаканчик с костями волосатый.

– Мне ваш лысый монах разрешил! – возмутилась Жаккетта. – Я ему пожалуюсь!

– А-а, ну так бы и сказала…

Не прекращая трясти кости, караульный ногой пихнул полукруглую дверь.

– Иди.

Жаккетта нырнула в низенький проем и очутилась в большом, но не высоком подвале.

Пузатые колонны поддерживали нависавший свод и, казалось, проседали под его тяжестью.

Это был пыточный подвал, и сейчас он использовался по своему прямому назначению.

Трое обнаженных по пояс молодчиков суетились около лежащей на животе поперек скамьи женщины. Голова ее почти достигала пола, изо рта и носа лилась вода.

– Сейчас очухается, и повторим, – сказал один. – Крепкая стерва – почитай полночи и все утро с ней возимся, а ей все нипочем! Только-только говорить начала.

Очень довольный Балдуин примостился за столом и быстро гонял перо по листу, записывая показания, вырванные только что под пыткой.

* * *

Стараясь не глядеть по сторонам, Жаккетта выпростала книгу из-под плаща, освободила ее от тряпки и скованно подошла к столу.

– Это вы вчера забыли, – сунула она миссал под нос монашку.

– А-а, спасибо! Мой поклон госпоже Жанне! – сдвинул его на край стола Балдуин и сказал палачу: – Жак, давай-ка ее сейчас на колесе прокрутим. К воде она уже притерпелась. Что сама созналась, это очень хорошо. Пусть теперь соучастников называет!

В его голосе чувствовалась радость человека, выполняющего любимую и нужную работу.

Женщина глухо закашлялась.

Жаккетта машинально повернулась, – и ее пятки примерзли к полу.

В подвале пытали колдунью Мефрэ.

Ватными ногами Жаккетта сделала один крохотный шажок к двери, другой… Ей казалось, что у нее на лодыжках чугунные гири. Сердце металось в груди, колотя по ребрам.

Наверное, через столетие она достигла выхода.

Очутившись за дверью, Жаккетта на секунду прислонилась к сырой стене, чувствуя, как мелкой дрожью трясутся коленки.

Караульщики по-прежнему резались в кости.

И тут из подвала раздался дикий, истошный женский крик.

От рвущего сердце ужаса Жаккетта закрыла ладонями уши и кинулась по неровным ступенькам наверх, подальше от этой преисподней.

Позади хохотали довольные развлечением караульные.

На улице силы ее покинули, и Жаккетта, привалившись к стене, расширенными глазами глядела, как дрожат руки, которые она отняла от ушей и держала перед собой, не зная, что с ними делать.

Немного отдышавшись, Жаккетта неверными шажками пошла домой, не видя ни солнечного утра, ни оживленной улицы, а чувствуя только черный ужас, крадущийся за ней по пятам.

«Сейчас ей дробят кости и она называет сообщников… – тихо шевелила губами Жаккетта, то развязывая, то опять завязывая тесемки плаща. – Сообщников… Госпожу Жанну и меня. И того лысого, наверное, которого мы за Большого Пьера тогда приняли…»

* * *

Жанна нежилась в постели, слушая легкомысленный щебет снующей по комнате Аньес.

Вставать ей совсем не хотелось, и она приказала подать завтрак в постель.

Мысли были такими же солнечными, как утро, и такими же легкомысленными, как щебет Аньес.

«Сегодня маскарад, это так здорово! Говорят, скоро прибудет войско от Максимилиана и война наконец-то завершится. Тогда будет настоящая свадьба герцогини Анны и австрийского императора… Обязательно нужно новое платье! А сколько новых кавалеров появится! Ужас, до чего надоела эта скучная жизнь! Скорее бы перемены, интриги, приключения…»

* * *

В комнату на негнущихся ногах вошла Жаккетта, даже не сняв плаща.

Жанна с изумлением смотрела, как камеристка с отрешенным выражением лица присаживается на краешек постели, прямо на вышитое покрывало.

– Ты что, с ума сошла? – спросила Жанна, не веря своим глазам.

Жаккетта охотно кивнула и, подперев рукой щеку и покачиваясь из стороны в сторону, задумчиво сообщила:

– Сегодня ночью арестовали колдунью Мефрэ. Сейчас ее пытают насчет сообщников.

Светлое утро зачеркнулось навсегда.

– Ну вот и все, прощай, маскарад! Зато перемен и приключений выше крыши! – сквозь зубы сказала, как сплюнула, Жанна. – Да не сиди ты с выпученными глазами, как лягушка! – накинулась она на Жаккетту. – Иди на кухню, поешь – и будь уж так добра, приди в себя! Тоже мне, мировая скорбь нашлась! Или нет, сиди. Аньес! Принеси ей что-нибудь, да хоть мой завтрак! Мне что-то есть расхотелось.

Испуганная Аньес убежала.

Жанна выскочила из постели и, как была голой, кинулась к туалетному столику.

Прихватив оттуда две шкатулки и бросив загадочную фразу:

– Семейные хроники великая вещь! – она вернулась обратно.

Недрогнувшей рукой высыпала содержимое шкатулок на покрывало и принялась сортировать.

– Прямая дорожка за баронессой де Шатонуар! – бормотала Жанна, раскладывая драгоценности на две неравные кучки. – Колдовством мужа завлекла, колдовством и извела. И никакой ведь кретин не поверит, что я больше потеряла со смертью Филиппа, чем приобрела! Да, герцог поступил не по-рыцарски, совсем неблагородно, что умер так рано! Просто подло с его стороны! Слезь с моей кровати, корова! – заорала она на Жаккетту. – Расселась тут! Для твоей толстой задницы цветы вышивали?! Давно, говоришь, пытают про соучастников?

– Только начали…

Жаккетта немного пришла в себя, сняла плащ и переместилась на кресло.

Прибежала Аньес с подносом, уставленным тарелками. Поставив его Жаккетте на колени, она схватила домашнее платье и принялась одевать госпожу.

Подавая ей то одну, то другую руку, подставляя голову, Жанна методично распределяла по кучкам серьги, браслеты, перстни, ожерелья, шпильки с камешками и жемчугами, черепаховые гребни с самоцветами.

Жаккетта в кресле заинтересованно занялась подносом, уминая с тарелок все подряд.

Аньес же стояла у кровати и теребила в руках пояс от платья госпожи.

– Дверь запри! – приказала ей Жанна, вертя в руках цепочку с кулоном из большого изумруда.

Выронив пояс, Аньес подошла к двери и трясущимися руками принялась совать ключ в замочную скважину, никак не попадая.

– Значит, так, мои ненаглядные! – отправила кулон в меньшую кучку Жанна. – Про то, что мы у колдуньи были, ни одна живая душа в отеле, я надеюсь, не знает? И знать не должна! В Бретани мне сейчас оставаться нельзя, то есть придется бежать. Я беру с собой Жаккетту.

Аньес наконец справилась с дверью:

– А мы, госпожа?

– А вы останетесь здесь! – отрезала Жанна. – Будем надеяться, что через некоторое время страсти улягутся и я вернусь. А может, и нет, – там видно будет!

– Госпожа Жанна! – залилась слезами Аньес. – А я, а мне, а он…

– Они с конюхом пожениться хотели, – подала голос из кресла в помощь подруге Жаккетта.

– Ну и женитесь, черт с вами! – отмахнулась Жанна. – Неси парадный наряд и начинай укладывать дорожный сундук. Отнесете его в экипаж и на сиденье поставите так, чтобы снаружи не было видно. На обратном пути возьмите большой кувшин с плотной крышкой. И рты держите закрытыми! Жаккетта, быстро делай мне прическу, с которой не стыдно появиться перед герцогиней!

Жаккетта к этому моменту плотно наелась и немного приободрилась.

Госпожа Жанна, судя по всему, не собиралась безропотно попадать в застенки инквизиции, глядишь, и удастся им выбраться из этой передряги.

На сытый желудок жизнь перестала казаться безнадежной штукой, а значит, надо шевелиться.

Вдвоем с Аньес они всунули Жанну в роскошное платье. Жаккетта накинулась с гребнем на кудри госпожи, а Аньес принялась кидать в сундук наряды.

Через полчаса они управились и отнесли вещи в карету.

Одетая и причесанная Жанна вышла через заднюю дверь в сад.

Аньес стояла на страже, а Жаккетта умело орудовала лопатой.

Не мудрствуя лукаво, Жанна решила спрятать кувшин с большей частью своих драгоценностей в перекопанной на зиму цветочной клумбе, чтобы не возиться с заметанием следов.

– А чего мы все с собой не берем? – спросила Жаккетта, врезаясь лопатой в клумбу.

– Не храни яйца в одной корзине! – снизошла до объяснений Жанна. – Охраны не будет, обчистят по дороге – и все дела!

Кувшин с украшениями погребли в яме, и клумба опять вернулась в прежнее перекопанное состояние.

Узелок Жаккетты присоединился к сундуку Жанны. Пора было ехать.

– Большой Пьер, будешь сопровождать нас в замок! – приказала Жанна. – Ришар, ты сегодня будешь за кучера!

Услышав последние слова, Аньес побледнела и вцепилась в фартук, делая вид, что все идет, как обычно.

Жаккетта успокаивающе гладила ее локоть, а Жанна, нахмурившись, выразительно поглядывала в их сторону.

Кроме них троих, никто не подозревал о беде, ворвавшейся в Аквитанский отель: по-прежнему хлопотала на кухне бретонка Филиппа, несли службу караульные, пошла выбивать ковер горничная… Спокойно седлал коня Большой Пьер.

Только Ришар заподозрил неладное и все оборачивался в сторону Аньес.

Но около экипажа величественно, как памятник сама себе, застыла Жанна, и ее взгляд отбивал всякую охоту интересоваться чем-либо, кроме своих прямых обязанностей.

– Ну ладно, даст Бог, свидимся! – шепнула Жаккетта Аньес и на мгновение прижалась щекой к ее щеке. – Не паникуй. Ришар скоро вернется.

Жанна заняла свое место в экипаже, Жаккетта пристроилась рядом с ней, так как другое сиденье полностью занимал сундук.

– Стойте, не уезжайте! – пискнула Аньес. – Я сейчас!

Она опрометью кинулась в дом и через несколько минут примчалась обратно, тяжело дыша открытым ртом.

– На!

Встав на подножку, Аньес сунула Жаккетте через окошко маленький предмет на кожаном шнурке, перекрестила их напоследок, спрыгнула на землю и пошла обратно, не оглядываясь, чтобы не разреветься в полный голос.

Открыли ворота.

Ришар тронул коней, и Аквитанский отель остался в прошлой жизни.

Жаккетта задумчиво качала на ладошке знакомый амулет.

– Что это? – спросила Жанна.

– Талисман от дорожных напастей, – поглаживая пальцем округлый бок медной фигурки, ответила Жаккетта.

* * *

Ронять слезу на осколки разбитой вдребезги жизни и стенать по поводу утрат было некогда.

В экипаже беглянок царил дух неприлично здорового практицизма.

– Так… Вещи тут. Деньги и драгоценности тоже. Гребни ты, надеюсь, не забыла? – вслух перечисляла взятое Жанна.

– И гребни взяла, и сеточки. Притирания в боковом отсеке. Жаль, бензоя мало, – подтвердила Жаккетта, ковыряясь в сундуке.

– Ах да, чуть не забыла. – Жанна краем платочка принялась тереть глаза.

Через минуту веки припухли и покраснели.

– Похожа я на убитую горем?

– Нет, – чистосердечно ответила Жаккетта, закрывая крышку. – Больше похоже, будто вы глаза песком засорили!

– Ну и дура! – не поверила Жанна и кончиками пальцев, смоченными в слюне, увлажнила уголки глаз.

– Дай зеркало, сама погляжу!

Получив маленькое зеркальце на ручке, она осмотрела свое лицо.

– Сойдет! – решила Жанна. – Подождешь меня в карете, и упаси тебя бог раскрыть рот в мое отсутствие!

* * *

Известие о том, что Жанна должна срочно ехать домой к тяжело заболевшей матушке, герцогиня Анна встретила с сочувствием и состраданием.

Она без разговоров отпустила свою придворную даму, вытерев напоследок ей заплаканные глаза собственным платочком.

Принимая соболезнования со всех сторон, обрадованная Жанна поспешила обратно.

Пока все шло хорошо, но на выходе встретилась Франсуаза, которая намертво вцепилась Жанне в локоть и трагическим шепотом сообщила:

– Моя дорогая, что я сейчас пережила! Представляешь, по пути сюда я заехала к баронессе де Круа и на моих глазах инквизиция арестовала ее! Среди бела дня! Я чуть в обморок там не упала! Это так чудовищно, до сих пор поверить не могу!

Осторожно, но решительно высвобождая свой локоть, Жанна в свою очередь сообщила:

– А у меня, дорогая, такое несчастье! Пришло известие, что матушка слегла… Спешу сейчас домой, боюсь, не опоздаю ли… Так не хочется уезжать, но даже на маскарад задержаться не могу! А насчет баронессы ты права – это чудовищно! Наверное, произошла какая-то ужасная ошибка и скоро все разъяснится! Прощай, дорогая, я надеюсь, что скоро вернусь!

Промокнув платочком сухие глаза, Жанна поспешила к выходу.

«Надо же, как быстро работают, – думала она. – Скорее из города! Баронессе хорошо: ее многочисленные родственники поднимут такой шум, что в самом крайнем случае госпожу де Круа упекут в монастырь замаливать многочисленные грехи, будь она хоть сама Сатана! А обо мне, кроме меня, и позаботиться некому! Пока все складывается одно к одному: Мефрэ начала выдавать своих клиентов, а их у нее было полгорода. Большую часть припугнут, обезденежат и отпустят. Но вот когда всплывет мое имя… Вот тут соберут все в кучу: и дружбу с беглой госпожой де Шатонуар, и знакомство с арестованной госпожой де Круа, и подозрительно скорую смерть мужа! А на пытке я, конечно же, сознаюсь, что регулярно участвовала в шабашах и воздавала богомерзкие поклонения дьяволу. Откупиться нечем. Дурак Балдуин оскорблен до глубины души и с радостью отправит на костер всех, присутствовавших вчера на пирушке. Вывод один: надо незамедлительно уносить ноги из Бретани, не то в один прекрасный момент я обнаружу себя стоящей на куче дров. Такого незаслуженного конца мне не надо, и теперь моим домом надолго станет дорога… Ну и пусть! В этой дыре сидеть тоже радости мало!»

– Выбирайся на Нантский тракт! – приказала она кучеру.

* * *

Ришар в этот момент смотрел на воробьев, сновавших между лошадьми и затевавших буйные драки из-за овса.

Он и Большой Пьер поспорили на двух драчунов. Солдат ставил на забияку с хорошо прореженным хвостом, а конюх на толстого крепыша.

Жаккетта тоже подсматривала за дракой одним глазом из-за кожаной шторки.

Забияка был проворней и постоянно наскакивал на противника. Но крепыш, возмущенно чирикая, отбивал его атаки. Так продолжалось довольно долго, но наконец переменчивое военное счастье улыбнулось и крепышу, когда задира сам выдохся от своих же наскоков и замедлил броски. Теперь толстячок пошел в наступление и прогнал ощипанного забияку от заветной пригоршни овса.

Довольный Ришар занял место кучера, недовольный Большой Пьер вскочил в седло. И карета поехала прочь из города.

Они даже не догадывались, что для Жанны и Жаккетты это не просто загородная прогулка, а начало длинного пути.

* * *

Вот и пригороды остались позади…

Пока экипаж громыхал колесами по мостовым Ренна, беглянки с замиранием сердца ждали, что карету сейчас остановят и неприметная черная фигура одним словом перечеркнет жизнь с ее надеждами, радостями и горестями, оставив лишь короткий промежуток времени перед уходом в Вечность, заполненный страхом, страданиями и дикой болью.

Не прошло и полдня с того безоблачного раннего утра, когда Жаккетта отправилась возвращать миссал забывчивому помощнику инквизитора, но по накалу страстей и событий словно месяц пролетел!

– Ришар, ищи место для прива-а-ала! – крикнула Жанна конюху и, палец за пальцем снимая перчатку, буднично и устало сказала Жаккетте: – Доставай дорожное платье, на голову что-нибудь и обувь потеплее. Пора соответствовать дороге.

Ришар высмотрел удобную полянку и направил туда коней.

Пока Жаккетта переодевала госпожу, Большой Пьер разжег костер, подвесил над огнем котелок с водой и со вздохом подставил крепкий лоб под проигранные щелчки Ришару.

Занятая с головой Жаккетта, держа в зубах шпильки, выставила им корзинку. Жестами велела приготовить из ее содержимого что-нибудь съедобное и опять исчезла в чреве экипажа.

Хотя его никак нельзя было сравнить с обширным дормезом мадам Изабеллы и тем более с дамским будуаром, Жанна упорно не хотела выбираться на уличный холод, предоставляя Жаккетте возможность проявлять чудеса изобретательности.

Вжимаясь в обивку стенки кареты, Жаккетта стягивала с госпожи пышное придворное платье из золотистой парчи.

Платье занимало больше места, чем Жаккетта и сундук, вместе взятые.

С грехом пополам Жанна все-таки высвободилась из наряда. Жаккетта надела на нее «скромное» бархатное платье, зашнуровала, упаковала жесткое парчовое великолепие, и сразу стало просторней.

В теплом платье Жанна согрелась и, к облегчению Жаккетты, накидывать плащ отправилась на свежий воздух.

Выполняя продовольственный приказ, Ришар с Большим Пьером не вдавались в тонкости кулинарии.

Они просто покидали в котелок найденные в корзине бобы, вареные яйца, копченое мясо, сыр, лук, морковь, немного проварили и теперь пытались выдать получившееся кушанье за «рагу по-деревенски».

В отличие от остальных, Жанна сегодня не ела, поэтому она безропотно потребляла похлебку, не протестуя против плохо очищенных целых луковиц и изредка попадающихся кусочков скорлупы.

Сытая Жаккетта оказалась куда более вредной и, обнаружив в своей миске яйцо в скорлупе, молча выудила его и плюхнула в миску Ришара, забрав оттуда взамен очищенное. И лишний кусочек мяса в счет морального ущерба.

Жанна наелась первой и теперь, потягивая специально подогретое для нее вино, задумчиво разглядывала слуг.

Пора было заканчивать идиллию и открыть им глаза на жизнь.

– Мы едем в Нант! – объявила она Ришару. – А ты, Большой Пьер, возвратишься в Аквитанский отель.

Вздрогнувший от неожиданности Ришар угрюмо промолчал, но старый солдат спокойно сказал:

– Это еще почему?

– Потому что я имела неосторожность раз воспользоваться услугами одной ведьмы… – так же спокойно ответила Жанна. Большой Пьер был вправе требовать объяснений. – А не сегодня завтра она сгорит живьем. Но прежде выложит имена всех своих соучастников, то есть клиентов – и меня в числе прочих. Первая жертва уже есть.

Большой Пьер бывал во стольких передрягах, что это неожиданное сообщение его не удивило.

– Но в Нанте королевские войска, – заметил он. – И туда сейчас так просто не попасть. Мы же все-таки в состоянии войны. Почему Нант?

– А куда прикажешь бежать? – разозлилась Жанна. – Теперь везде королевские войска! А ехать в Брест, где придется сидеть и ждать у моря погоды, так же опасно, как и оставаться в Ренне! Зато в Нанте инквизиция меня так быстро не достанет, и там я спокойно сяду на корабль! Я хоть и придворная дама Анны Бретонской, но все мои земли на территории Франции – ведь дражайший супруг не оставил мне ни клочка болота в Лотарингии! Так что я осталась графиней де Монпезá и подданной Французской короны!

– Королевским наемникам, когда они увидят одинокий экипаж с двумя дурочками и мальчишкой кучером, будет все равно, подданные вы короны или нет! – рявкнул Большой Пьер.

– И что ты предлагаешь? Вернуться в отель, переодеться в рубище и ждать ареста? – всхлипнула Жанна.

– Не дурите, госпожа Жанна! – стукнул кулаком по колену Большой Пьер. – Я поеду с вами!

– А что подумают в отеле? Кроме Аньес, никто ничего не знает. Шуму будет на весь город. Слепой и глухой догадается, что дело нечисто! – утирая слезы, возразила Жанна.

Большой Пьер почесал в затылке, помял нос, поскреб подбородок и наконец решил так:

– Пока мы здесь поблизости, съезжу-ка я обратно в город да передам через своего знакомца, чтобы они там не трепыхались. Мол, в гости вы за город поехали. Обычное дело. Надо же додуматься – тайком все в кузов покидать! Сразу бы мне еще дома сказали, уложились бы без спеха. Небось барахло захватили, а нужное позабыли! Я через час-другой подъеду.

– А если нет? – прямо спросила Жанна.

– Тогда едьте без меня. Но это вряд ли…

Жаккетта очень радовалась, слыша их разговор. Уж Большой-то Пьер в обиду никому не даст. С таким другом и инквизиция не страшна.

– Ты не бойся! – шепнула она впавшему в уныние Ришару, утешая его, как и Аньес. – Из Нанта вы домой вернетесь, дальше мы одни поплывем. А по приезду вы с Аньес сразу обвенчаетесь – госпожа разрешила! Она тебя поэтому-то и взяла: ты теперь свой человек!

У Ришара, видимо, отлегло от сердца, и он с облегчением пошел перемещать сундук Жанны на запятки кареты.

* * *

Большой Пьер вернулся, как и обещал.

– Там пока все тихо, – сказал он. – Трогаем помаленьку!

* * *

Монотонность дороги всегда рождает раздумья у встревоженных людей.

Спокойных душой она просто убаюкивает.

Покачиваясь в такт колыханиям экипажа, Жанна унеслась мыслями в деяния своих титулованных предков.

Через полдня воспоминаний выяснилось, что если рассматривать их жизнь под углом зрения сегодняшнего Жанниного положения, то многие в роду Монпезá были в натянутых отношениях с церковью.

Самых ярких представителя было два: Элеонора Аквитанская и Буйный Гюго. Как всегда.

Элеонора Аквитанская негласно считалась ведьмой и имела милое обыкновение вываливать на своего духовника такое количество грехов на почве сердечных страстей, живописуя их при этом в стиле своего прославленного деда Гильома XI Аквитанского, что у бедного святого отца глаза становились, как «розетки» Перигорского собора.

Ну а притча во языцех, Буйный Гюго, просто не мог не конфликтовать с властью духовной! Такой уж характер… Пару раз его отлучали от церкви за постоянное богохульство и оскорбление действием, сиречь вульгарное избиение, соседа-аббата.

Остальные родственники, хоть и не в таких масштабах, тоже немало накуролесили. Благочестивая троюродная бабушка Мари на их фоне смотрелась досадным исключением, недостойным пристального внимания и подражания.

Так что Жанна лишь продолжила семейную традицию и получила бы со стороны предков полное одобрение своих поступков.

Родившийся в муках вывод был очень приятным и позволил Жанне успокоить совесть. И немного поспать.

Жаккетта не имела такой разветвленной генеалогии и просто тихонько молилась всем святым, каких знала.

Глава IX

«До Нанта уже всего ничего. Еще ночь, день – и к вечеру увидим город во всей своей красе. Только удастся ли нам в него попасть? И насколько при этом опустеет кошелек госпожи Жанны?» – такие тревожные мысли все чаще возникали в голове Большого Пьера, самого опытного из четверки беглецов.

Остальные безгранично в него верили и поэтому подобных вопросов себе не задавали.

Но когда идет война, все кому не лень, у кого есть хоть мало-мальски ощутимая сила, будь то чугунной крепости голова и налитые мускулами плечи, или шайка дружков за спиной, или доброе оружие с конем в придачу, – все стараются сколотить себе состояние за счет грабежа других сограждан.

С каждым поворотом колеса, приближающего к занятому королевским гарнизоном Нанту, дешевела жизнь плохо вооруженного человека.

Час назад только убедительные доводы копья уговорили двух лихих молодцов отказаться от ненужного желания остановить экипаж. Третьего, зашедшего сзади, снял кнутом Ришар.

Им повезло еще, что нападавшие не имели другого оружия, кроме ножей и старой алебарды и, видимо, впервые вышли на большую дорогу, стремясь заполнить пустоту в своих домах, образовавшуюся после чистки их деревни проезжавшим отрядом, вещами случайных путников. Но долго ли будет длиться такое везение?

* * *

Впереди на дороге замаячила движущаяся точка.

Большой Пьер поднапряг глаза и сумел разглядеть медленно катящийся фургон.

«Похож на купеческий. Может, удастся к нему пристроиться? – подумал он. – Обозом-то куда надежней…»

И, подъехав к окошку кареты, сказал Жанне:

– Госпожа, там впереди повозка едет. Если люди честные да попутные, пристанем к ним.

Жанна и Жаккетта тут же высунулись с двух сторон кареты, с любопытством рассматривая возможных попутчиков.

Через полчаса они нагнали повозку.

Фургон с парусиновым верхом неторопливо вдавливал в дорожную пыль широкие, окованные железом колеса. Из его чрева раздавались нежные звуки флейты и отрывистые буханья бубна.

Очень толстый и очень тощий субъекты сидели на задке фургона и угощались из оплетенного кувшина вином, на закуску пожирая взглядом окрестности. Тощий поглаживал пальцем крохотный гребешок лысой квочки в цветастом балахончике, примостившейся у него на коленях.

– Привет, Франсуа! – звонко крикнула Жаккетта. – Расскажешь, как ты оживляешь жареную курицу?

* * *

Фургон бродячих артистов и экипаж Жанны стояли в ложбинке у ручья. Распряженные и стреноженные кони пытались щипать позднюю травку. Ярко горел костер. Темнело.

– Вот уж не думала, что когда-нибудь увижу тебя, да еще здесь! – заметила Жаккетта, блаженно подставляя пятки теплу костра.

– Я тоже никогда не думал, что очутюсь в такой дыре! – возмущенно воскликнул Франсуа. – А кто виноват? Он!

И обвиняюще ткнул пальцем в толстяка.

– И ради чего? Рыцарь, пригласивший нас, – скряга! Замок его старый и маленький, винный погреб пустой, служанки страшные, а его супруга прилипучая, как свежий коровий навоз. Играли себе в убыток, только ради высокого искусства! А имей кое-кто хоть капельку ума, сидели бы себе в Нанте и в ус не дули!

– Уж ты-то не прибедняйся! – насмешливо отпарировал толстяк. – Только благодаря твоим усилиям винный погребок в этом замке опустел и господин рыцарь правильно рассудил, что уж если ты отведал и его вина, и его жены, то не он остался в долгу у тебя, а ты у него! Молись, что цел… А вас, госпожа, что заставило в такую опасную пору путешествовать по неспокойным дорогам? – обратился он к Жанне. – Не в обиду вам будь сказано, но охраны у вас маловато. Для такой красивой дамы это большой риск.

– Очень серьезные обстоятельства вынуждают меня как можно скорей добраться до Нанта и отплыть оттуда домой, – обтекаемо ответила Жанна, тоже сидевшая у огня, как простые смертные, но на раскладном стульчике. – Я бы тоже хотела иметь эскорт посолиднее, но, увы, приходится довольствоваться тем, что есть.

– Если вы не против, мы бы доехали до Нанта в вашем фарватере, – неожиданно щегольнул морской терминологией Большой Пьер.

Толстяк задумался.

– Раз уж наш разговор поплыл по волнам, то скажу, что быстроходной галере тяжело держаться кормы медлительного селандра[47]. У меня, госпожа графиня, есть предложение получше… – Он поворошил веточкой угли, повертел ее в руках и закинул в костер. – Я уверен, что в своем экипаже вы попадете в город с куда большими трудностями, чем в нашей колымаге. Мы ведь в Нанте долго выступали, нас знают и пропускают беспрепятственно.

– То есть я отправляю Большого Пьера с конюхом домой, а сама с камеристкой поеду с вами? – быстро сообразила все выгоды предложения Жанна.

– Ну да, – подтвердил толстяк. – Если госпожа не сочтет это путешествие недостойным своего положения…

– Госпожа не сочтет! – Жанна развязала кошель, достала несколько монет и вложила в ладонь толстяку. – Я поеду с вами.

Всем сразу стало легче от такой удачной развязки.

К этому моменту подоспел ужин. Непринужденное веселье согрело сердца и развязало языки. Уплетая жаркое, актеры вспоминали представление в замке, где они были, и вся поляна тряслась от дружного хохота.

Жанна не отставала от остальных, начисто забыв, что ей в принципе не полагается веселиться в компании подобной публики, а надлежит хранить гордое молчание, обозначая разницу в положении бродяг-актеров и знатной дамы.

«Пусть тетя Аделаида его хранит! – отмахнулась она от слабых укоров совести. – А то интересно получается: веселиться с ними нельзя, а смазливых актеров по ночам принимать можно!»

– А где вы прекрасного Ливистра потеряли? – сквозь смех спросила Жанна у толстяка.

– О! Он остался в замке одной дамы, страстной театралки. Помогает ей устроить театр из сарая и актеров из вилланов. Скоро вернется муж той дамы и Ливистр приползет в родную труппу весь в синяках и кровоподтеках. А пока я – прекрасный Ливистр! – опередив толстяка, сообщил Франсуа, перемалывая крепкими зубами жесткое мясо.

– Ты? – фыркнула Жаккетта. – Ну и Ливистр, за палкой не видно!

– А мне нашили столько пакли в костюм, что на сцене я толще его! – махнул в сторону толстяка костью фокусник.

– Только благодаря этому костюму ты и вызвал интерес у хозяйки замка! – заметил один из жонглеров. – А как только очутился в ее постели в костюме Адама, то был с позором выгнан возмущенной обманом дамой.

– Наглая ложь! – заорал Франсуа, кидая обглоданную кость в обидчика. – Она рыдала у меня на груди и говорила, что если я отвергну ее, то она уйдет в монастырь. Или переоденется в рубище и пойдет, босая, за нашей повозкой, подставляя распущенные волосы ветру, дождю и снегу, пока я не смягчусь и не соглашусь приласкать ее!

От хохота многие повалились на землю.

– Но я отказался! Да-да, отказался! – патетически продолжал Франсуа. – Потому что столь бурные забавы опасны для моего юного организма и могут привести его к истощению. Я убедил прекрасную сеньору, что ее христианский долг любить законного супруга и заботиться о нем!

– А тот, в благодарность за вправление мозгов жене, спустил на тебя собак, – простонал толстяк, дрыгая короткими ножками и утирая бегущие слезы. – В роли Ливистра ты опасен для труппы, и я молю Господа, чтобы поскорее вернулся муж увлеченной театром дамы.

* * *

Наевшись и насмеявшись, Жанна пошла в свою карету устраиваться на ночь.

Дорога быстро приучила ее к спартанским условиям, хотя до смерти хотелось выспаться в обычной постели.

Сменив госпоже обувь и укрыв ее плащом, Жаккетта удалилась. Жанна поудобнее устроилась в тесном пространстве и заснула.

* * *

Понемногу и актеры отправились на ночлег. Кто в фургон, кто под фургон, кто около фургона.

У костра остались Жаккетта и Франсуа.

– А ты мне что-то должен! – заявила Жаккетта, бросая щепочки в огонь.

– Ночь любви, я помню. Пойдем! – охотно отозвался Франсуа.

– Нет, не это! – возмутилась Жаккетта.

– Разве? А-а, вспомнил… Конечно не это! Ты должна мне ночь любви!

– Эй, молодежь! Любезничать можно и лежа! Торчите тут у костра, как два столба, рождая у честных людей укоры совести, – прорычал из-под фургона толстяк.

– Рядом с этим Голиафом невозможно устроить личную жизнь, будь ты хоть трижды Давидом! – возмутился Франсуа. – Пойдем, маленькая красавица, и продолжим наш интересный разговор в другом месте. Только тихо!

Схватив Жаккетту за руку, он вместе с ней подошел к повозке и бесцеремонно стащил с кого-то лоскутное одеяло. Нацепив его на манер плаща, фокусник повел Жаккетту за экипаж Жанны.

* * *

Выйдя на дорогу, они прошли немного по ней, а затем спустились к речке и долго блуждали там в кустарнике.

– Мы чего, всю ночь бродить будем? – забеспокоилась Жаккетта.

– Тсс… Тихо! Со следа сбиваю! – шепотом объяснил Франсуа.

Еще немного потоптав кусты, он вывел Жаккетту к небольшому, хорошо спрятанному стожку.

По-видимому, его схоронил местный житель из близлежащей деревни, не сумевший вовремя вывезти сено, но и не желавший бесплатно кормить им лошадей проезжающих.

Франсуа разгреб ямку в боку стожка, умял, кинул туда покрывало и рухнул в травяную норку.

– Ну, если мы плохо замели следы, то сейчас сюда явится целая вереница лежебок, желающих провести ночь в тепле и уюте. Я этот стог сразу заприметил. Такие вещи нюхом чую! – довольно сказал он. – А ты, малышка, почему застыла? Замерзнешь на ветру, а здесь тепло… Так что я тебе обещал?

– Ты обещал рассказать, как оживляешь жареную курицу! Помнишь ту пирушку у нас в замке? – Жаккетта примостилась на краешке покрывала, держа пока приличную дистанцию.

– Конечно! – уверенно ответил Франсуа, и стало ясно, что он ничегошеньки не помнит.

– Вот мы и встретились второй раз. Рассказывай! – пристукнула кулачком Жаккетта.

– А-а… Вспомнил! – захохотал Франсуа. – Кто бы мог подумать, что такое надежное условие даст осечку! Ладно, раз обещал, расскажу. Я все вспомнил: ведь, несмотря на мои страстные уговоры, вы, госпожа Маленькая Аквитанка, не согласились тогда разделить со мной ложе любви. Так что за вами тоже должок!

– Там видно будет… – уклончиво ответила Жаккетта.

– Значит, так. Оживление жареной птицы вещь небывало сложная! Поклянись, что никому не откроешь этого секрета!

– Пресвятой Девой клянусь! – округлив глаза, серьезно сказала Жаккетта.

– Нет, просто рассказывать неинтересно, я лучше буду рассказывать и показывать! – продолжал диктовать условия Франсуа. – Согласна?

Жаккетта кивнула.

Франсуа рывком сел, подтянул девушку поближе к себе и, глядя пристально ей в глаза, тихо и медленно начал говорить:

– Чтобы курочка ожила, сначала ее надо превратить в жареную. Я снимаю с птички все перышки, обнажая ее нежное тельце.

Ловкие руки фокусника начали раздевать Жаккетту. Она не сопротивлялась, лишь немного надула губы.

– Затем, когда ни одной пушинки на ней не осталось, я гипнотизирую ее и укладываю на блюдо – совсем как неживую!

Франсуа уложил Жаккетту на одеяло и принялся раздеваться сам.

В сенной пещерке было теплее, чем на свежем воздухе, но все равно Жаккетта покрылась гусиной кожей.

«Теперь я и правда похожа на ощипанную курицу!» – со смехом подумала она.

– А потом я беру яичный желток и нежно обмазываю ее со всех сторон! – не дал ей заскучать Франсуа.

Под его ласковыми ладонями Жаккетта ежилась от удовольствия и холода.

– Когда желток засыхает – курочку не отличить от жареной! В нужный момент она оживает, вызывая бешеный восторг зрителей! Я свое обещание сдержал, очередь теперь за вами, моя прекрасная дама! – Франсуа прижался к Жаккетте, шепча последние слова ей на ушко. – Вы принимаете мой вызов?

* * *

…Оказывается, Франсуа не врал, когда еще в замке Монпезá утверждал, что является опытным и искусным бойцом в любовных турнирах. Жаккетта даже почти поверила, что неизвестная госпожа умоляла его остаться, как болтал фокусник за ужином.

В своем перечне кавалеров Жаккетта поставила Франсуа наравне с мессиром Марчелло – и это была очень высокая оценка его талантов.

Судя по всему, фокусник тоже высоко оценил ее достоинства.

Вот так, довольные друг другом, они еще долго общались, пока их теплые отношения не прервало сопение, донесшееся из кустов.

* * *

С треском раздвинув ветки, к стожку вывалился толстяк с одеялом в руках.

– Ага! Нашел! – радостно прогудел он. – Так и знал, что тут можно помягче устроиться, чем на голой земле. Меня не проведешь! И почему девушки предпочитают тощих, костлявых дохляков, которых, того и гляди, унесет ветром, нам, солидным людям? Что-то незаметно, чтобы этот наглый фигляр боялся надорвать свой юный организм.

– Иди отсюда! – посоветовал Франсуа. – Это старый должок! Ишь налетел, толстый филин, все удовольствие из-за тебя набекрень!

– Язык у тебя неплохо подвешен, а вот как все остальное – не знаю! Может, и вправду набекрень! А ты как считаешь, красавица? – Толстяк устраивался с другой стороны стожка, пыхтя и ворочаясь, как поросенок в луже.

– Все в порядке! – фыркнула Жаккетта, выбирая из волос стебельки.

Давно ей не было так хорошо, просто и весело, как в эту ночь.

– Благодарю тебя, небесное создание, за то, что ты засвидетельствовала перед этим ехидным бочонком нормальное состояние моих мужских статей! – оставил последнее слово за собой Франсуа и опять прильнул к Жаккетте, не обращая больше никакого внимания на присутствие в стогу соседа.

Еще оставался порядочный кусок ночи и для любви, и для сна…

Глава X

Наутро повозка и карета разъехались в разные стороны.

Большой Пьер и Ришар спешили в Ренн.

Там Большой Пьер собирался твердой рукой держать на плаву Аквитанский отель вплоть до возвращения госпожи. Старый солдат не сомневался, что оно состоится.

Ришар просто рвался домой всем сердцем, чтобы наконец отвести Аньес под венец.

* * *

Фургон актеров медленно двинулся в сторону Нанта. Им спешить было некуда, вся жизнь в пути.

Жанна с интересом разглядывала сложенные декорации, реквизит, костюмы – словом, все то, что так ярко и притягательно выглядит на сцене. И так убого, аляповато и грубо вблизи.

Актеры занимались кто чем.

Франсуа обучал Жаккетту кидать разноцветные шарики, и Жанна с легкой завистью слушала их веселый смех.

Шарики, так красиво порхавшие в руках Франсуа, почему-то пролетали мимо растопыренных ладошек Жаккетты, раскатываясь по всему фургону. Два шарика Жаккетта одолела, но на этом ее успехи закончились.

Побившись с неумелой ученицей часа два, Франсуа посадил ее к себе на колени, и жонглирование в четыре руки пошло куда веселее и быстрее.

– Какое счастье, что ты хоть ростом не вышла! – сказал Франсуа. – Не то не видать бы мне белого света из-за твоей спины. Как доберетесь домой, передавай привет той чудесной бочке, второй по счету справа в подвале!

Актриса, играющая Родамну, робко присела рядом с Жанной и завела с ней беседу, почтительно, но жадно выспрашивая про этикет, манеры и привычки придворного общества.

Сначала Жанна отвечала не очень охотно, но потом сама увлеклась и пустилась в длинные воспоминания, рассказывая про жизнь двора герцогини Анны.

* * *

– Война, не война, а город-порт всегда будет жить своей жизнью. Вроде бы вот он, крепко стенами в землю врос. Ан нет! Какой-нибудь далекий Танжер или Левант ему куда ближе, чем соседняя деревня в двух лье. Лицо его всегда смотрит в морскую даль, а к земным проблемам он повернут, простите, тылом, кормой или задом – кому как больше нравится именовать эту часть тела. Да и война войне рознь. Нынешняя, можно сказать, уже даже не война, а так – охота на козочку! Не то что два года назад: тогда бы мы со своим хрупким ремеслом и близко носа сюда не показали. А теперь пожалуйста, хоть до Сен-Мало с представлениями кати себе по холодку. Ну куда, скажите на милость, Бретонскому герцогству деваться? Хорошенький кусочек у него уже оттяпан, дело за малым… А госпожа Регентша что-то задумала, помяните мое слово! Она Бретань из рук не выпустит, что бы там австрийский император ни воображал. Да будь ты хоть трижды супруг, коли уж Нант и Фужер в руках Анны Французской – Бретань все равно что удавкой стянута. Ну а Нанту все едино – король ли его суверен, герцогиня ли Бретонская Анна. Он морем живет, а на море Господь Бог правит да тот, кто сильней! Вы сами, госпожа Жанна, сейчас увидите: как шумел порт, так и шумит. Кораблей – тьма! Вы правильно делаете, что домой спешите. Я ваши благословенные края, не поверите, со слезой вспоминаю! А сборы какие были!.. – философствовал толстый директор труппы.

Фургон уже ехал по темным улицам Нанта.

– Робер, правь к «Золотой Гусенице», – приказал он. – Мы, госпожа Жанна, в ней останавливаемся: недорого и кормят отменно. Рекомендую вам! Даже для знатной дамы там пара приличных комнат есть. И от порта недалеко. Или вас в другую гостиницу отвезти?

– Да нет, не надо. «Золотая Гусеница» подойдет, – решила Жанна. – Я же не жить в городе собралась, а на корабль попасть побыстрее.

За этим разговором повозка вкатилась в просторный, ухоженный двор «Золотой Гусеницы».

Жанна отказалась от ужина, решив сначала отоспаться за все путешествие. С наслаждением она, чисто вымытая, растянулась под свежими простынями.

Тело блаженствовало, как окончившийся ужас вспоминая ночевки в карете, тряску и тревожное напряжение дороги.

Душа ликовала: самый главный этап бегства преодолен, теперь ее не так просто найти. Кто может подумать, что девица в здравом уме ринется без хорошо вооруженного эскорта на территорию военных действий.

«Пусть считают, что я сижу в Бресте и жду оказии. А главный сюрприз для них всех будет на днях, хотя многие о нем и не узнают никогда! Нет, все-таки насколько разнообразнее идет жизнь, когда перемещаешься в пространстве! Цыгане по-своему мудрые люди, хоть и дикари…» – сонно думала Жанна.

«Жаккетта ускакала опять к актерам, вот мерзавка! А рожа у этого ее фокусника довольно смазливая… Интересно, почему же удается жонглировать тремя шариками – руки-то две? А эти мячики мелькали, как колесо… Колесо повозки больше колеса моей кареты… У госпожи Беатрисы было платье из такой же ткани, как и обивка в моем экипаже, вот умора! Госпожа Беатриса тоже беглянка, только ей не привыкать… Госпожа Беатриса сдала королю Нант, шпионка… Нант стоит задом к проблемам… Чьим задом?.. Госпожи Беатрисы?.. Ну нет, тогда не задом, а кормой… Кормой, разукрашенной флагами… Такими же, как обивка кареты… Моей…»

Как всегда, ей не удалось уловить тот момент, когда явь сменилась сном…

* * *

Пузатый, неуклюжий корабль величаво продвигался по эстуарию Луары к Гальскому океану[48].

По внешнему виду грубоватому хольку было далеко до красавицы каракки, не так давно увозившей отсюда же Абдуллу. Крепко, но неказисто сработанный, он был дорог своему владельцу главным качеством: своим объемным чревом, вместительным трюмом, куда входила уйма талантов груза.

При крещении судно получило красивое имя «Санта Маргарита». Но из-за характерной внешности к нему намертво прилипла кличка «Пузо».

И как ни старались все его хозяева смыть с холька обидное прозвище, заменив его, на худой конец, хоть «Толстухой Марго», но во всех портах от Копенгагена до Генуи никто не ведал о судне «Санта Маргарита», но все прекрасно знали «Пузо».

Не откладывая дела в долгий ящик, Жанна на следующее же утро после прибытия в Нант договорилась с хозяином судна о проезде. И по праву знатной дамы заняла лучшую каюту «Пуза», откуда срочно выселился сам хозяин.

* * *

…Равнодушная Луара лениво позволяла кораблям всех видов и размеров бороздить ее воды. Ей было безразлично, что нести в океан: бревно ли, плот, лодку или корабль.

Каких-то шестьсот тридцать пять лет назад, в день святого Иоанна, она точно так же качала изящные формой, но грозные содержанием дракары.

Лихие викинги, превратив тогдашний Нант в кучу головешек, спешили обратно на морской простор, чтобы занять приглянувшийся им островок Нуармутье напротив устья Луары. И оттуда не давать спуску всему Бискайскому заливу.

Прошло время, викинги исчезли. Осталась Луара, остался Нант.

И сейчас миролюбивому «Пузу» река выказывала ровно столько же расположения, сколько тогда воинственному «зверю пучины» или «скакуну волны»[49], не делая между ними никаких различий.

Тепло закутанная Жанна стояла у правого борта, погруженная в какие-то свои размышления, и неподвижным взором смотрела на проплывающий берег, в упор его не замечая.

Деятельная Жаккетта успела обойти весь корабль и вполне освоилась на зыбкой палубе.

Страх, что «Пузо» в любой момент опрокинется и утонет, быстро прошел, и она дотошно исследовала хольк от носа до кормы, не обращая никакого внимания на грубые шуточки моряков о глупых бабах, которым пока только ветер лезет под юбки.

– Как хорошо, госпожа Жанна, что мы домой поплыли! Куда быстрей доберемся, чем сухим путем. Вон как скоро кораблик бежит, прямо загляденье! – радостно воскликнула она.

Жанна оторвалась от раздумий.

– А кто тебе сказал, что мы едем домой? – холодно спросила она.

– Но как же?.. – округлились глаза у испугавшейся Жаккетты.

– Мне нечего делать дома! – зло бросила Жанна. – Явиться как снег на голову, неприкаянной беженкой, скрывающейся от инквизиции? Смотреть, как матушка воркует со свеженьким супругом, а клуша Рене смотрит в рот этому петуху де Рибераку, который назло мне женился на ней? За кого ты меня принимаешь! Да и стоило ли бежать из Ренна, чтобы трястись от каждого шороха дома. Гиень – это не край света! И тот же придурок Балдуин сломя голову помчится в родные края, чтобы самолично доставить обратно, прямиком в пыточный подвал, коварную ведьму!

Веселое настроение Жаккетты как холодной волной смыло. Вздохнув, она понуро спросила:

– А куда мы плывем?

– Я подумала над прощальным предложением Марина Фальера и решила, что согласна стать королевой Кипра! – величественно улыбнулась Жанна.

Книга вторая

Лев пустыни

Глава I

Северная Африка

Штормовые волны Восточного Средиземноморья играли тяжелым кораблем, заставляя его опасно переваливаться с боку на бок.

Желудок Жаккетты в унисон кораблю то взлетал ввысь, то ухал вниз. Желудку это очень не нравилось, и он неделикатно давал знать об этом своей хозяйке. В другом углу каюты лежала, вцепившись в кровать, Жанна. Ее лицо было необычного зеленого цвета.

«Святую Маргариту», она же «Пузо», мотало так третьи сутки, было от чего и позеленеть, и расстроиться желудку.

За стенками каюты радостного тоже не наблюдалось. Шторм трепал «Пузо» как хотел. Волны прокатывались по палубе корабля, смывая все, что попадалось под руку.

* * *

Направляясь из Нанта в Средиземное море, «Святая Маргарита» уверенно преодолела атлантический участок пути, на удивление удачно прошла Гибралтар. Позади остались берега Магриба, благополучно миновали Тунисский пролив…

До цели плавания осталось всего ничего, но благополучный путь судна пересекся со штормом.

Видимо, древние боги, ведающие морскими стихиями, решили, что много хорошо – тоже плохо.

* * *

Желудок Жаккетты поменял тактику борьбы.

Если раньше он скручивался узлом или бился о ребра, стремясь вырваться на свободу, то теперь пытался вывернуться наизнанку.

Жаккетта уже давно не знала, день за стеной или ночь, вся она живая или частично, и вообще, что осталось в мире, кроме колыхающегося дощатого закутка, который какой-то шутник обозвал каютой.

Жанна, как благородная дама, привыкшая падать в обморок (когда надо), давно была без чувств.

Крепкая же крестьянская натура Жаккетты к таким выходам из положения приучена не была.

Поэтому все чувства оставались на месте, разбушевавшийся желудок таранил ребра, в голове ухало, звенело и кружилось. Запах морской соли и скрип деревянных частей судна, казалось, будет преследовать теперь до самого конца.

* * *

Рано или поздно все кончается. Кончилась и буря.

Она очистила «Пузо», как виллан крутое яйцо от скорлупы. Паруса были изодраны в клочья, одна мачта сломана, кое-где обшивка разошлась, и в трюм начали проникать струйки воды.

Как только ветер немного утих, потрепанная команда угрюмо принялась исправлять то, что можно было исправить.

* * *

Когда пол и потолок в каюте приняли более-менее нормальное положение, Жанна пришла в себя и при помощи Жаккетты выбралась на палубу глотнуть свежего воздуха.

Появление на корме помятых и скособоченных от трехдневного заточения пассажирок особого всплеска радости не вызвало.

Смотреть на то, как мрачные моряки больше ругаются, чем что-то делают, было неинтересно, и Жанна уставилась в море.

Внезапно (для сухопутной дамы) одна из точек на горизонте превратилась в судно.

Если «Пузо» очень напоминало половинку грецкого ореха, то незнакомец корпусом больше походил на стручок – скорость его создатели ценили куда больше вместимости.

Незнакомый корабль перенес бурю значительно легче, чем неуклюжая «Святая Маргарита», и, легко вспарывая волны, быстро приближался.

«Ну, слава богу! – обрадовалась Жанна. – Хоть помогут этим недотепам!»

Моряки «Пуза» ее восторгов не разделяли. Только незнакомое судно появилось в пределах видимости, их медлительность как рукой сняло. Они лихорадочно пытались поставить оставшиеся целыми паруса и избежать встречи.

Но усилия были тщетны – резвости у «Пуза» не прибавилось.

Незнакомое судно умело приблизилось вплотную к «Святой Маргарите». И тут же по команде в дерево бортов впились железные когти абордажных крючьев.

«Пираты!» – запоздало ахнули девушки.

* * *

Все свершалось обыденно, даже буднично.

Команду «Пуза» с появлением первого пирата словно парализовало. Почему-то так и осталась простым украшением пушка, команда даже не попыталась сделать из нее хоть один выстрел. Стычек матросов с пиратами, даже ради приличия, тоже не было.

Скоро палубу заполнили чужаки, и моряки безропотно принялись стаскивать содержимое трюмов своего судна на пиратский корабль. Им терять было нечего, свою жизнь они ценили значительно дороже чужого имущества.

А вот Жанне с Жаккеттой было что терять…

* * *

Ярко светило солнышко. В его лучах знаменитая средиземноморская лазурь волн переливалась тысячами оттенков. Очистившееся небо празднично сияло тон в тон морю.

На ласковых волнах, словно танцующая парочка, покачивались два корабля. Стройный, напористый кавалер вел в танце толстую потрепанную дамочку.

На корме плотное кольцо гогочущих пиратов окружало Жанну и Жаккетту, прижавшихся спиной друг к другу и с отчаянием обреченных приготовившихся к обороне.

Гибкая, тонкая Жанна держала подобранный клинок, приземистая, коренастая Жаккетта – свой хлыст.

Ежу ясно, что шансов у них не было.

Их и не было.

* * *

Жаккетта помнила лишь, как вдруг резко исчезла теплая спина госпожи Жанны и порыв ветра холодом хлестнул по шее, а потом все смешалось.

Хлыст, конечно же, оказался никчемной игрушкой. Жаккетта визжала, кусалась, извивалась, пиналась. Но десятки рук зажали ее, как в пыточных тисках, и буквально в клочья разодрали юбки…

…Наверное, святая Бриджитта была хорошей покровительницей для своей подопечной. Против грубого мужского напора силы святой были, конечно, ничтожны, но она сделала все, что могла…

…Дико дергаясь во все стороны, Жаккетта со всего маху ударилась виском обо что-то твердое и первый раз в жизни потеряла сознание.

Это было спасением.

Команда пиратского корабля весело насиловала бесчувственное тело, не ощущающее боли. А душа была далеко…

* * *

Опять вызывающий тошноту запах моря. Опять поскрипывание дерева, сводящее с ума, резкие крики пролетающих птиц, шум разбивающихся о корабль волн. И боль, дикая боль, неизбывная боль.

Боль в каждой клеточке, в каждом закоулке тела, а источник боли внизу, там, где начинаются ноги, словно раскаленный клинок новорожденного меча Кривой Ноги рассек тело до горла на две половинки и пузырящаяся кровь с шипением запекается на краях ужасной раны…

Больше всего Жаккетте хотелось опять уйти в тот мир, где нет ничего, ни страдания, ни горя. Один только покой и тишина.

Ни открыть глаза, ни поднять голову сил не было. Горло горело и саднило, распухший язык забил рот, пыльный и шершавый, словно мешок с отрубями. На малейшее движение тело взрывалось резкой болью, долго-долго пульсирующей в голове.

Даже дышать было больно. Больно, больно, больно! Так больно, что жить было противно!

Жаккетта пыталась убежать от боли в ту светлую пустоту за краем сознания, но израненное тело крепко держало вернувшуюся душу. И болело, болело…

* * *

Холодная ладонь легла на лоб Жаккетте.

Чьи-то руки подняли ее голову и положили на что-то матерчатое.

Потом струйка воды полилась в пересохший рот. Влажная тряпочка легко проехалась по щекам, подбородку, лбу. Руки убрали прилипшие к лицу волосы, осторожно ощупали разбитый висок. Опять небольшая струйка воды.

Умелые пальцы прошлись по корсажу. Тело чуть уловило холодок металла – нож рассек стягивающие корсаж шнуры. Сразу стало легче. Что-то теплое накрыло раскаленные ноги Жаккетты, на которых холодный ветер играл остатками юбки – и мягкое тепло притушило жар исцарапанной, саднящей кожи.

* * *

Жаккетта, собрав все силы, еле-еле приоткрыла веки.

Над ней было небо, мачта, кусок паруса. И грустное лицо Жанны. Она сидела, прислонившись к борту, и держала голову Жаккетты на коленях.

– Г-госпожа Жанна… – выдохнула Жаккетта. – З-зачем… Вы со мно…й вози…тесь? Я… все равно… по…мру…

– Молчи, не говори! – мягко шепнула Жанна. – Оклемаешься. Ты крепкая.

– Госпожа Жанна, если… они еще … захотят такое … сделать… Лучше за борт… Выкинусь… Не могу… больно… – просипела Жаккетта.

– Никто тебя не тронет! – уверенно сказала Жанна. – Закрывай глаза и спи.

Жаккетта послушно закрыла глаза.

Душа немного успокоилась, и боль из нестерпимой превратилась в просто сильную. Привычную.

В запахи моря вплелся какой-то тонкий, знакомый-знакомый аромат, вызвавший воспоминания о замке Монпезá, об Аквитанском отеле.

Этот запах рождал ощущение дома, безопасности, мира, где нет колыхающихся волн, кораблей и пиратов.

Юбка госпожи Жанны слабо пахла ее любимой жасминовой водой.

* * *

Второй раз Жаккетта очнулась уже в каюте на лежанке. Теперь и голова болела значительно меньше, и язык, худо-бедно, ворочался во рту.

Жанна сидела напротив ее и пыталась расчесать свои белокурые, свалявшиеся еще со шторма волосы.

– Госпожа Жанна, – спросила первым делом Жаккетта. – А вас они не…?

– Нет! – Жанна яростно скосила глаза на гребень, намертво застрявший в очередном спутанном клубке волос. – Ты отдувалась за двоих. Тебе нельзя много говорить, так что молчи, я сама расскажу. Когда стало ясно, что нам конец, я кинулась к борту и схватилась за какие-то дурацкие веревки. И сказала, что спрыгну за борт, если они не выполнят моих условий. А мертвая герцогиня (Жанна без зазрения совести присвоила себе титул покойного мужа) вряд ли сможет принести прибыль. Их капитан оказался вполне разумным человеком, и мы договорились. Во-первых, тебя никто не трогает, а я сплю только с капитаном.

– И вы, госпожа Жанна, пожертвовали своей честью, чтобы спасти меня? – слабо ахнула Жаккетта.

Жанна решительно отмела предположения о собственном благородстве.

– Еще чего! – фыркнула она, выдирая клок волос из спутавшейся кудели. – При чем тут честь? Не смеши! Всегда проще общаться с одним кавалером, чем служить развлечением для всей команды. А если тебя каждый день будут по кругу пускать, то кто, скажи на милость, будет мне волосы укладывать?! Это не все, во-вторых, мне оставляют одно из лучших платьев по моему выбору и нижнюю юбку. Ту нижнюю юбку, – выделила она голосом. – Веер и ларец с благовониями! Ну как, умею я себя продавать?

– Это правда? – не веря ушам, спросила Жаккетта. – Платье ведь дорогущее, и притирания денег стоят, и веер…

– Мне удалось убедить этого мужлана, что упакованная в хорошее платье, ухоженная знатная дама будет стоить значительно дороже, чем платье, дама, веер и ларец по отдельности. Ну и ему, конечно, страшно льстит, что в его постели практически добровольно побывает красавица герцогиня. Придворные дамы на дороге не валяются! – Жанна выдрала гребнем еще один клок.

* * *

– Утро доброе, дамочки! – дружелюбно приветствовал Жанну с Жаккеттой моряк, принесший завтрак.

Не узнай они на собственном опыте, что это разбойник, насильник и грабитель, никогда бы этого не подумали, глядя в веселое щекастое лицо.

– Ну и живучие же вы, женщины, что кошки! – заметил он, оглядывая поднявшуюся, несмотря на боль, Жаккетту, которая укладывала волосы Жанне, усилием воли отгоняя подбирающуюся к горлу дурноту и слабость в ногах.

Жанна надменно, Жаккетта безразлично промолчали.

Но пирату хотелось поболтать с пленницами.

– Давайте хоть познакомимся! Меня зовут Жильбер, – сказал он.

– Так ты француз? – удивилась Жанна, нарушив молчание.

– Ага! – кивнул пират. – А тут, почитай, половина французов. Повезло вам, к своим попали!

– Ничего себе повезло! – ахнула Жанна. – Да вы же хуже мавров! Те хоть неверные, а вы-то! Морские разбойники! Безбожники, вот вы кто!

– А что не так? – вдруг обиделся Жильбер. – А ваш капитан не разбойник? А терпи мы бедствие, а он при всех регалиях, – что думаете, не опорожнил бы он наши трюмы? И глазом бы не моргнул! На море каждый сам за себя. Когда есть фрахт, мы его выполняем, а коли работы нет – приходится пробавляться чем Бог подаст. И десятину церкви мы завсегда отдаем! И сверх того не забываем прибавить! А у вашего капитана, небось, в контракте оговорен возможный убыток, на такие вот случаи. Так что он не прогорел. Только якорь у него взяли – он, гад, серебром его внутри залил, думал, один умный! Вот тут-то он взвился, серебро-то его личное! А что с малышкой позабавились – так то дело житейское. Грех, конечно, да кто без греха… А все какая-никакая радость. Да не обижайся ты, слышишь! – обратился он к Жаккетте. – Ну, потрепали малость, с кем не бывает! Сейчас-то вам хорошо, а вот продаст вас капитан османам[50], там похуже будет: нехристи – они нехристи и есть. Хотя бабам везде хорошо. Будь я на вашем месте, и в ус бы не дул – какая разница, какой мужик сверху, целый или обрезанный, главное, чтобы не отрезанный! – Он громко рассмеялся.

– А почему же вы, католики, якшаетесь с неверными? – холодно спросила Жанна, игнорируя последнюю фразу Жильбера.

– А куда же вас еще продать? – искренне удивился Жильбер. – А вот если мусульманин попадется, мы его христианам продаем, все честь по чести.

* * *

Жизнелюбивый пират и добрый католик Жильбер ушел, пообещав скоро вернуться с сундуком, чтобы Жанна смогла выбрать согласно уговору с капитаном одно платье.

Жанна только усмехнулась, Жаккетта опять безразлично промолчала.

Главной ценностью в сундуке было не платье, не веер, не ларец с притираниями, помадами и прочими штучками, а скромная нижняя юбка. Та нижняя юбка.

Именно с этой деталью туалета связывала Жанна свои планы на будущее.

Как только они сели в Нанте на борт «Святой Маргариты», Жаккетта под чутким руководством Жанны соорудила из двух нижних юбок одну, в которую зашила большую часть драгоценностей. И теперь в тугих складках скрывались золотые цепочки, жемчужные ожерелья, рубиновые, сапфировые и изумрудные сережки.

Именно эту юбку нужно было оставить, не вызывая подозрений.

* * *

Надежды Жильбера еще раз посетить пленниц не оправдались: сундук принесли два других моряка. Капитан пришел вместе с ними – он тоже был не пальцем делан и собирался лично проследить, что именно возьмет Жанна.

Матросы поставили сундук и ушли, а капитан по-хозяйски уселся на деревянный бочонок.

– Как, господин капитан желает присутствовать при столь деликатном деле? Даже мой супруг, покойный герцог Барруа, не позволял себе подобных вольностей… – деланно удивилась Жанна.

– С каких это пор копание в тряпках стало деликатным делом? – сплюнул на пол капитан.

Он был до странности похож на Жильбера. Но не той похожестью родственников, когда в одинаковых братьях угадывается индивидуальность каждого, а той схожестью, что часто объединяет, казалось бы, совсем разных людей.

Видимо, капитан с Жильбером были из одного селения, да и почти вся команда состояла из крепкой кучки односельчан, одинаково слаженно и трудолюбиво промышлявшей рыбной ловлей, перевозкой грузов или морским разбоем. Не забывающих свой приход и церквушку местного святого и живущих в полном ладу с собственной совестью.

Среди всех нерадостных событий последних часов Жанну больше всего почему-то донимала мысль, что если бы она попала на этот же корабль в качестве пассажирки, то ее честно, солидно и добросовестно довезли бы до места.

Это было обиднее всего. Хотя почему обиднее – Жанна понять не могла. Наверное, потому что легче сопротивляться открытому врагу, чем человеку, который видит в тебе только товар.

* * *

– Как, господин капитан? – сделала большие глаза Жанна. – Я же должна буду померить платья! Не могу же я оставить себе наряд, который плохо на мне сидит?!

– Дело твое, герцогиня, – кивнул капитан. – Только я с места не сдвинусь. Меня не проведешь!

– Как хотите, капитан! – пожала плечами Жанна. – Тогда будете держать зеркало.

Такого оборота капитан не ожидал и несколько растерянно сжал в руке небольшое зеркальце.

«Ну, погоди, милый! – злорадно думала Жанна, оглядывая себя в зеркале. – Ты меня до гроба помнить будешь! Будешь продавать на восточном базаре и локти кусать от досады, что себе оставить нельзя! А то команда тебе голову отрежет! У, рожа противная! Я – слишком дорогая жемчужина для такого навоза, как ты!»

– Жаккетта, открывай сундук! – скомандовала она.

Безмолвная, с кровоподтеком на виске Жаккетта проковыляла к сундуку. Вместо растерзанных в клочья юбок Жанна дала ей свою нижнюю. И Жаккетта путалась теперь в слишком длинном подоле.

Да и без этого походка ее ровней бы не стала. Во влажном соленом воздухе каморки, который отвели пленницам под каюту, раны заживали плохо. И каждый шаг давался с трудом.

Жаккетта не боялась и не ненавидела команду. Просто перестала их воспринимать. Весь внешний мир для Жаккетты замкнулся на госпоже Жанне, кроме нее, не существовало ничего. Ни моря, ни корабля, ни пиратов… Жаккетта спряталась внутри себя.

Скользнув по капитану пустым взглядом, Жаккетта открыла сундук и принялась доставать наряды госпожи.

– Достань мою любимую рубашку!

Жанна, не торопясь, принялась ослаблять шнуры корсажа дорожного платья…

Помощь камеристки здесь не требовалась – шнуровка шла по переду лифа, и Жанна превратила этот процесс в целое представление.

– Вы не возражаете, капитан, против моей болтовни? – ласково спросила она.

– Валяй! – милостиво разрешил капитан, уставившись на расползающиеся в стороны края корсажа.

– А говорят, моряки такие стойкие мужчины? – щебетала Жанна, порхая пальцами по шнуркам.

– Угу… – согласился капитан, нервно покашливая в кулак.

– И сколько их ни соблазняй, они всегда сами решают, когда принять участие в турнире любви. Правда?

– Ну-у, правда… – не стал отрицать капитан.

– Это так необычно! – мурлыкнула довольная Жанна, снимая пояс и распутывая завязки юбки. – Значит, как вы сказали, мы встречаемся сегодня вечером после ужина?..

– Сказал – значит сказал! – мотнул головой капитан.

– Вы – настоящий морской волк!

Юбка с шелестом опустилась вниз, Жанна перешагнула через нее. Подоспела Жаккетта и помогла госпоже снять корсаж.

Лишь на мгновение Жанна осталась в одной рубашке, но и рубашка последовала за платьем.

У капитана дернулся кадык.

Хоть и поздно, но капитан сообразил, что он настоящий морской волк. А моряки такие стойкие мужчины. Нипочем не поддаются на провокации. И сколько их ни соблазняй, всегда сами решают, когда принять участие в турнире любви. То есть вечером после ужина! Морской дьявол!!!

А Жанна была прелестна.

В сумраке тесной каюты ее бледное тело мягко сияло. Проникающие в щели двери полоски света тепло подсвечивали его точеные контуры. Длинная шея, покатые плечи, маленькая грудь… Тонкие руки, стройные ноги, узкие ладони и ступни… Золотистые волосы изящно обрамляли высокий лоб и волнами скатывались по плечам и спине.

В ней не было бушующего здоровья легко продолжающих род человеческий женщин. Изгиб спины, чуть сутулые плечи и прогнутая вперед поясница, сформированные согласно неписаным канонам красоты знатных дам, рождали ощущение надломленности, хрупкости неземного, надземного создания. Если бы пленница вдруг оторвалась от земли и заскользила по воздуху, капитан бы даже не удивился, настолько легким и воздушным был силуэт Жанны в темноте каморки…

Жаккетта накинула на госпожу рубашку тончайшего полотна – и нагота не исчезла.

Наоборот, стала еще отчетливей, еще вызывающей. Водопад полупрозрачной ткани окутал тело, обрисовывая без единой морщинки все выпуклости и укладываясь мелкими складками в ложбинках.

Глаза у капитана горели каким-то фанатичным блеском. Единственным похожим, что он видел в жизни, было изображение в деревенской церквушке святой блудницы, возле которой он еще мальчишкой застывал на долгие-долгие мгновения, силясь понять, почему ее скромность переворачивает душу значительно больше, чем любые заигрывания местных, промышляющих любовью девиц.

И сейчас Жанна казалась капитану сошедшей с образа Марией Магдалиной, под напускным смирением скрывающей все радости телесного мира.

* * *

– Держите ровнее, капитан! – Жанна произнесла фразу таким тоном, будто на ней по меньшей мере было теплое платье, зимний плащ и подбитые мехом перчатки.

Вздрогнув, словно очнувшись от сна, капитан послушно повернул зеркало.

Жанна поправила рубашку у горла и приложила к себе первое платье.

– Мне кажется, капитан, вишневый цвет в сочетании с розовой подкладкой мне не идет… – продолжила она светскую беседу. – Нет, его я не возьму. Жаккетта, подай следующее! Ну-у, это тоже мне не нравится, но надо подумать… Ах, это всегда так сложно – выбрать! Просто голова раскалывается… И кто знает, что теперь модно на базарах Машрика и Магриба[51]…

* * *

Жанна перемерила все платья, и не по одному разу. В этом вихре переодеваний она точно уловила момент, когда капитан отвлекся (пытаясь в очередной раз убедить себя, что он настоящий морской волк), и молниеносно надела нафаршированную драгоценностями юбку.

– Я все-таки оставлю себе желтое. Оно мое любимое! Жаккетта, подай. Капитан, вы не против? – наконец остановила свой выбор Жанна на платье из золотистых тканей.

Оно не производило вид самого дорогого, и капитан не стал протестовать. Правда, сейчас он вообще был со всем согласен, лишь бы его не трогали.

Жаккетта затянула на госпоже темно-золотистую верхнюю юбку тяжелого шелка и подала плотный, вышитый витым шнуром лиф-корсаж.

Вырез корсажа был низкий-низкий и предоставлял прикрытой рубашкой груди опасную свободу. Мало того, совершенно умышленно корсаж на груди не сходился, выпуская на передний план полупрозрачную вставку янтарного цвета, которая должна была играть роль непрочной защиты непрочной добродетели.

Вышитые рукава платья скрыли широкие крылья рукавов рубашки, позволяя выглядывать им лишь буфами в локтевых разрезах.

И опять одежда лишь оттеняла тело, ничуть его не скрывая, но при этом соблюдая все внешние формы приличия, лишь сильнее подчеркивала насмешку знатной дамы над скучной моралью благопристойности.

Жанна довольно поправила поясок, поудобнее устроила грудь в корсаже и бесцеремонно выдернула зеркало из рук капитана.

– Благодарю вас. Можете забирать сундук. А сейчас камеристка причешет меня, – времени осталось только-только до ужина управиться. До вечера, дорогой капитан!

Деморализованный капитан ушел, клянясь в душе отыграться за все после ужина.

Жанна показала ему в спину язык.

Хотя будущее впереди было пока совсем безрадостным, но в красивом платье ожидать его стало куда легче!

* * *

Капитану не удалось отыграться ни этим вечером, ни в последующие.

Коварная Жанна, одетая и причесанная как на королевский прием, с улыбкой выполняла все его прихоти. И каждый раз капитан чувствовал, что его опять бессовестно надули. Но что самое обидное – непонятно как.

Капитан умел убивать, торговать, управлять кораблем, говорить по-французски, по-арабски и по-турецки.

Общаться с женщинами он не умел.

А команда завидовала. Пока молча. Но капитан потому и стал капитаном, что имел голову на плечах, а не котел. Нужно было, кровь из носу, поскорее сбыть неудобный товар. Хоть и жалко…

Поблизости самые выгодные цены на красивых христианских девиц были в Ифрикии[52].

Пленниц ждал тунисский сук[53].

Глава II

Добраться до Туниса Жанне с Жаккеттой не довелось.

Очередная буря изменила планы капитана.

Моряки роптали: это нафуфыренная гордячка притягивает беды на корабль. И «Пузо» именно она довела до такого плачевного состояния, что его бы только больной не ограбил.

Только надежда на хорошую прибыль от продажи пленниц удержала команду от того, чтобы скинуть Жанну за борт в качестве жертвенного барашка, а Жаккетту еще раз пустить по кругу.

* * *

…Опять каюта ходила ходуном, словно гигантская маслобойка. Потолок и пол почти поменялись местами. Не за что уцепиться, все пляшет тарантеллу: и лежанки, и стол, и бочонки. На теле вздулись синяки и шишки. Боже, за что эта мука?

Теперь Жанна и Жаккетта поменялись местами.

Жаккетта в бессознательном состоянии лежала на полу каюты. А Жанну кидало от стенки к стенке, но голова была ясной, и мысли скакали в такт кораблю.

«Ну почему бы не жить спокойно?.. Тысячи людей всю жизнь просидели в своих каморках, и почти ничего в их жизни не случалось… Дом, дети, хозяйство… Стены крепки, рыцари благородны… Они не знают, какой это кошмар – бежать от инквизиции… Ну зачем понадобилось то зелье?.. Может быть, если бы не я, Филипп бы прожил подольше… Знатный муж, старый муж… Боже, ну какая я дура… Ничего, кроме неприятностей, не приобрела… Если доберусь до Кипра живой, с места больше не двинусь… Буду сидеть в замке Марина и вышивать ковры… Разноцветными шелками… Ах, Марин, ну где же ты… Какой изверг придумал эти корабли… До Кипра сейчас все равно что до Гроба Господня… Я не могу больше… Ненавижу море… Ненавижу всех… Хочу на лужайку… И чтобы розы рядом цвели… И никакой воды-ы-ы-ы-ы… Ну почему бы не жить спокойно?..»

* * *

Костры на высоких минаретах ливийского Триполи, как обычно, призывно светили всю ночь.

На сторонний взгляд восточный город ночью – место совершенно безлюдное и пустынное. Невидимая жизнь течет за неприступными глухими заборами, не выплескиваясь наружу. Но неведомыми путями новости разлетаются быстрее ветра.

Еще не рассвело, а все, кому надо, знали, что в укромную бухту прибыл потрепанный штормом корабль и капитан срочно сбывает с рук знатную христианскую принцессу.

Чуть-чуть рассвело, а уже на дороге к бухте покачивались носилки госпожи Бибигюль. Покупка и перепродажа девиц составляла львиную долю ее доходов.

Бибигюль знала себе цену и знала цену своему товару. И не нашелся еще человек, который заставил бы заплатить ее лишнюю монету.

* * *

Удобная бухта не век и не два гостеприимно принимала корабли, которые по каким-либо причинам не хотели мозолить глаза в городе. Наверное, еще со времен погребального костра Элиссы, пылавшего на мысе Картаж, бухточка служила надежным пристанищем многим морским людям.

Сейчас парусник был основательно пришвартован. Свободная от вахты команда угощалась в низком домике на берегу, где можно было найти практически все, что нужно моряку.

Капитан сидел под финиковой пальмой на утренней свежей прохладе с кружкой в руке и ждал клиентов.

На дороге пылили носилки в сопровождении рабов на ухоженных мулах. Когда они приблизились вплотную, занавески раздернулись и закутанная до сильно подведенных глаз женщина поздоровалась с капитаном по-французски:

– Здравствуй, дорогой! Аллах великий да продлит твои дни!

– Утро доброе, госпожа! – отозвался капитан.

– Вах, какой тяжелый нынче год! – сокрушенно вздохнула Бибигюль, да так, что носилки заколыхались. – Совсем мира нет на земле!

– А когда он был? – философски заметил капитан и опорожнил кружку.

– Люди говорят, по воле Аллаха высокого ты с товаром? – спросила Бибигюль.

– Не без этого… – согласился капитан, запуская в рот маслину.

– И что за товар? – подняла подведенные брови Бибигюль.

– Французская принцесса. Дорогой товар, – солидно сказал капитан.

– Сегодня каждая портовая шлюха называет себя принцессой… – недоверчиво сказала Бибигюль. – А девка, путающаяся с купцом, уже метит в королевы…

– Не-е, это настоящая. Без обмана, – равнодушно пожал плечами капитан, сплевывая маслиновую косточку. – Кровь видна, не спрячешь. И барахло с ней взяли хорошее. Я таких платьев еще не видел!

Глаза у Бибигюль блеснули.

Этому христианскому увальню, видно, и правда по милости Иблиса[54] повезло в кои-то веки. Надо брать, пока другие не налетели!

– Дорогой, что мы обсуждаем сладость меда, не попробовав на вкус! Покажи свою принцессу, – хитро прищурилась она.

– Жильбер, девчонок притащи! – приказал капитан.

Жильбер снес с корабля бесчувственную Жаккетту и положил на берегу. Следом за ним, словно с собственного судна после прогулки, сошла надменная Жанна, обмахиваясь веером.

Равнодушно оглядев носилки потенциальной хозяйки, Жанна отвернулась и принялась изучать взглядом море.

Оглядев дорогое платье, холеные руки и высокомерное лицо, госпожа Бибигюль с напускным безразличием сказала:

– Плохая принцесса! Вот моя цена…

Она шепнула на ухо своему евнуху несколько слов. Тот почтительно поклонился госпоже и побежал к капитану.

Приблизившись, он поклонился господину и сказал ему на ухо цену своей госпожи.

– Цена плохая – принцесса хорошая! – пожал плечами капитан. – Я прошу не меньше…

Он шепнул свою цену евнуху.

Евнух побежал сообщать цену хозяйке.

– Да сохранит тебя Аллах! – всплеснула руками Бибигюль. – Принцесса мятая! Шишек много! Цена и так большая! – послала она евнуха обратно с новым предложением.

– Тебя в такую бурю на корабль засунь – за синяками не видно бы было! Вон, служанка пластом лежит, а эта – как новенькая! – отпнул со своей ценой евнуха капитан.

– Я тебе хорошую цену даю, верную! – попыталась уговорить капитана Бибигюль. – Ну кто еще такую замечательную цену даст?

– И это хорошая цена за принцессу с веером, со служанкой, при всех снастях? Да на ней платье дороже стоит! – возмутился капитан.

– Зачем мне этот мертвый мешок костей? – взвизгнула Бибигюль. – Не надо служанку!

Евнух опять понес новую цену.

– Дело хозяйское! Не хочешь – не бери! А за такие деньги мешок урюка купи! – посоветовал капитан, отсылая евнуха.

Тот уже не бегал, а вяло плелся, запинаясь обо все камушки.

Торг замер. Ни та, ни другая сторона уступать не хотели.

Жанна презрительно обмахивалась веером.

На дороге показался ослик. На ослике восседала закутанная в белое покрывало очень упитанная женщина. За ней на спокойной кобыле трусил лысый раб.

Бибигюль с тревогой узнала новую соперницу – недавно поселившуюся в городе Фатиму, которая, по слухам, помимо всего прочего, весьма успешно промышляла тем же ремеслом, что и она сама. Товар мог уплыть в другие руки.

– Вах! Клянусь Аллахом великим, милосердным, милостивым! Я всего лишь слабая женщина! – махнула она ладонями. – Беру твою принцессу просто себе в убыток! Ты другую принцессу поймаешь – никому не продавай, мне продавай! Хорошую цену дам!

Мешочек с золотом перекочевал к капитану.

Жанну евнух отвел к носилкам и усадил рядом с Бибигюль. Жаккетта так и осталась лежать на земле.

Подъехавшая женщина направила ослика к капитану.

– День добрый, Фатима! Мир тебе! – насмешливо приветствовала ее Бибигюль по-арабски. – Аллах милостивый да сохранит твою красоту! Ты опоздала, весь шербет уже продан, остался один навоз!

– Приветствую тебя, несравненная Бибигюль! – отозвалась Фатима. – Аллах милосердный да дарует тебе ясные мысли! Не беда, в хороших руках и навоз шербетом станет. А глупая голова и шербет в навоз переведет. Все в руках Аллаха!

– Не шипи, Фатима! – засмеялась Бибигюль. – От того, что будет, не убежишь, и нет ухищрения против власти Аллаха над его тварями! В твои годы надо думать о вечном! Мои гурии лучшие на Востоке, небесная услада мужчин! А о твоих замарашках ничего не слышно!

– Твои гурии ишака не ублажат, не то что господина! Руки у них корявые, тело гибкое, как засохшая подметка, да будет Аллах милосерден к столь жалким созданиям! А мои красавицы сердцами мужчин играют, словно мячиками!

– О, великий Аллах! Это мои-то розы засохшая подметка? Да походка их – что колыхание цветов на утреннем ветерке, стан гибок, что лоза, глаза – лукавые серны! – Бибигюль в гневе задернула занавески носилок, оставив только ма-аленькую щелочку.

Фатима слезла, как сплыла, с ослика. Обошла кругом Жаккетту, покачала головой. Присела рядом и, приподняв голову девушки, долго ее разглядывала.

Капитан, зная, что товарный вид у этой пленницы напрочь отсутствует, был рад любой цене.

Поцокав языком, Фатима за бесценок сторговала Жаккетту.

Раб подвел спокойную лошадь. Прикрыл новое приобретение покрывалом, поднял и перекинул через седло, как мешок.

Фатима засеменила к ослику.

– И ты хочешь предложить эту дешевую, драную подстилку нормальному мужчине? – визгливо захихикала в щелочку занавески Бибигюль. По-французски.

– Моя дешевая, драная подстилка утрет нос твоей хваленой принцессе! – так же по-французски, спокойно отозвалась Фатима.

Капитан, довольный удачной сделкой, покинул насиженное место под пальмой и велел готовиться к отплытию.

Пленницы попали в чужой мир. Мир ислама.

Глава III

…По всем признакам Жаккетта умерла и очутилась в раю.

Правда, рай был какой-то странный, довольно темный и довольно душный, но все признаки райской жизни были налицо: Жаккетта спала, просыпалась, ела что-то незнакомое, но вкусное, опять засыпала, опять спала, опять просыпалась, опять ела…

Никто ее не трогал и не обижал.

Изредка появлялся голый по пояс, лысый ангел, приносил очередную миску с очередным кушаньем и неслышно уходил.

Ради такой замечательной жизни Жаккетта была согласна мириться с некоторыми несоответствиями этого рая тому, что живописал дома кюре.

Вместо земли из пушистых облаков возле сияющего Небесного Престола – небольшая комната, убранство которой составляли многочисленные сундуки.

Стены и пол глиняные, а святой отец уверял, что основной строительный материал в раю – облачная твердь. Жаккетта в полусне поколупала пальцем ближайшую стену – точно, глина.

Ну и ладно, откуда в самом деле кюре знать, какие в раю дома? Он-то не помер!

Господа Бога, Деву Марию и прочих святых она еще не видела. Даже святая Бриджитта не появлялась. Но, наверное, у них и без того дел хватает, чтобы еще к новоприбывшей душе спешить.

Ведь пока Жаккетта в замок не попала, госпожу Изабеллу и госпожу Жанну она тоже от силы лишь раз в год видела. На каком-нибудь празднике.

Так что это точно рай – потому как где найдешь на земле место, чтобы кормили-поили до отвала и работать не заставляли?

Жалко, конечно, родных… И перед госпожой Жанной неудобно получилось, но что поделать… Доконали бедняжку Жаккетту напасти…

* * *

Первые сомнения в том, что она все-таки больше живая, чем мертвая, Жаккетта ощутила неделю спустя после того, как первый раз очнулась в раю.

Она нашла на виске шрам от раны, и червячок сомнения заполз в ее сердце, подорвав безмятежное существование.

Кюре клялся и божился, что тело всегда остается на земле. Тех, кого Господь вместе с телом вознес на небо, по пальцам пересчитать можно. Очень сомнительно, что и Жаккетта, в числе прочих замечательных людей, удостоилась такой чести. Вроде бы не за что… А у души следов от раны остаться не должно.

Жаккетта в задумчивости выковыривала зернышки из сочнейшего граната и пыталась понять, что ей хочется. Ошибиться и остаться в раю или признать, что тело и душа на земле, а значит, жизнь продолжается?

В этот судьбоносный момент в комнату вплыла улыбающаяся черноволосая женщина, толстая и душистая.

– Ну как мой цвэточек себя чувствует? – пророкотала она.

– Хорошо… – не стала отпираться Жаккетта. – Есть хочу…

– Слава Аллаху великому, милосердному! Ай, молодец, ай, умница! – всплеснула руками женщина. – Ну, конечно, кушать надо! Много кушать надо! Совсем девочка тощая, как коза у бедняка!

– А где я? – рискнула спросить Жаккетта.

Женщина плюхнулась рядом с ней и, взяв пухлыми руками ладошку Жаккетты, сказала:

– Мой цвэточек, вознеси хвалу Аллаху, да воссияет его величие! Тебе повезло! Я купила тебя у пирата. Сейчас лечить буду, учить буду. Потом в гарем хорошего человека пристраивать буду! Ай, повезло тебе! Кушай гранат, кушай!

Эти слова Жаккетта восприняла на удивление спокойно.

Ведь с самого начала, с того момента, когда они попали к пиратам, госпожа Жанна говорила, что гарема не миновать. Главное, что корабль, где ее обижали, далеко. И теперь земля под ногами, а не качающаяся палуба. А на суше много чего придумать можно, это не море. Гарем так гарем!

И Жаккетта вплотную занялась гранатом.

* * *

Госпожа Бибигюль была на седьмом небе от счастья.

Весь Тарабулюс[55], как растревоженный улей, судачил о том, что в доме у многоуважаемой госпожи Бибигюль, чьи девушки славятся на весь залив, появилась новая прекрасная жемчужина.

Настоящая французская принцесса.

Уже не один богатый горожанин из числа тех, что могли позволить себе дорогую женщину, наносил визит к многоуважаемой.

Бибигюль не могла отказать себе в небольшом развлечении: она подводила гостя к оплетенной виноградом решетке, за которой в саду с неразлучным веером прогуливалась Жанна, холодно глядя на мир вокруг.

Даже самые недоверчивые, увидев ее, понимали: принцесса, как есть принцесса! И тянулись к кошелькам.

А Бибигюль нежно называла откровенно невозможную цену. И веселилась в душе, видя, как сникший покупатель уходит.

Бибигюль была честолюбива. Сколько ни продавай прелестниц местным почтенным торговцам, имени на этом не сделаешь. А вот если пристроить девушку в гарем какого-нибудь известного лица, о котором только и говорят люди, – это и почет, и слава, и зависть соседей. А такой человек есть.

Есть. Только нужно подождать…

Солидному человеку нужен хороший гарем. А настоящая принцесса в гареме – это же алмаз среди жемчуга! Вах, какие вершины могут открыться, если с умом взяться за дело!

Только думы о коварной Фатиме нагоняли морщинки на гладкое лицо Бибигюль. Смешно думать, что она сможет полудохлую служанку сделать привлекательным товаром. Но странная уверенность в словах старой ведьмы… Аллах да пошлет плешь ее волосам!

Все равно будет так, как задумала она! Бибигюль часами смотрела, как надменно прогуливается по саду Жанна, и душа ее звенела, словно верблюжьи колокольчики, предвкушая прекрасную сделку.

* * *

В маленьком домике дела шли своим чередом.

То, что Жаккетта исправно наедала необходимые для покорения капризных сердец восточных мужчин размеры, госпожу Фатиму не устраивало.

Настоящая женщина должна быть округлой-округлой. А становятся такими не по воле Аллаха, а исключительно благодаря тяжкому труду массажиста.

И за Жаккетту принялся старый евнух Масрур.

Стальными пальцами, способными легко придушить барса, он разгонял Жаккеттин жирок в нужные места, добиваясь таких округлостей, которым бы позавидовали небесные гурии.

А Жаккетта вспоминала давний вечер в замке Монпезá, когда там гостили актеры… И высокомерную Шарлотту, которая тогда сказала: «И, извини, конечно, Жаккетта, но посмотри на благородных дам, что нынче собрались. Самые красивые – госпожа Жанна, госпожа Рене, госпожа Бланка, госпожа Анна. Видишь, какие они все худые да бледные? Это очень красиво!» Увидела бы она сейчас упитанную и румяную Жаккетту, которая должна стать еще толще, чтобы превратиться в красавицу! Вот бы удивилась!

* * *

После очередной порции массажа в комнату торжественно вошла госпожа Фатима. В руках у нее была стопка ткани.

– Лежи, мой цвэточек, лежи! – сказала она.

Фатима аккуратно положила стопку на плоский сундук. Затем брезгливо собрала одежду Жаккетты в жестяной таз.

– Это в огонь! О, прохлада моего сердца! Я принесла тебе настоящие одежды, не ваши глупые тряпки! Пока простые, для дома. Одежду, в какой надо покорять мужчину, тебе надевать еще рано.

– Почему? – удивилась Жаккетта.

– Ты пока никудышная женщина, ходить не умеешь, телом говорить не умеешь, правильно на мужчину смотреть не умеешь!

– Так прямо и не умею? – обиделась Жаккетта. – Ходила ведь всю жизнь, не ползала!

– Не умеешь! – решительно качнула головой Фатима. – Ты девочка из другого мира, глупого мира. Ваши мужчины женщин плохо любят, с открытыми лицами на улицу ходить заставляют!

– А что тут плохого?

– Как что плохого, мой цвэточек? Побойся Аллаха великого, всемогущего! Чтобы всякая уличная грязь на мое лицо смотрела?

– Да у нас кто хочет, с вуалью ходит! – попыталась защитить свой мир Жаккетта. – Благородные дамы особенно, они красоту берегут.

При слове «благородные дамы» Фатима встрепенулась, словно вспомнила что-то.

– Глупая Бибигюль, – сказала она по-арабски. – Аллах милостивый послал тебе красивое лицо, но забыл вложить мозги в твою глупую голову! Я утру тебе нос! – И по-французски: – Мой цвэточек! Надевай новые одежды и даже не благодари добрую Фатиму!

Жаккетта надела длинные, по щиколотку, штаны, расшитую на груди рубаху с узкими рукавами. Было очень непривычно. Жаккетта настороженно ждала подвоха от незнакомого наряда, особенно смущали штаны.

Фатима нырнула в один из сундуков и достала оттуда роскошные шлепанцы с загнутыми носами. Сафьяновые, солнечно-желтые. Такой красивой обуви у Жаккетты никогда не было.

У Жаккетты даже дух захватило, когда шлепанцы оказались на ее ногах. Правда, ей они показались маленькими – пятка немного нависала над подошвой.

– Не удивляйся, так ногам будет не жарко, – объяснила Фатима. – Выйди на середину, о прохлада моего глаза!

Жаккетта скованно вышла, глядя себе под ноги.

Фатима обошла ее, довольно осмотрела, поцокала языком.

– Теперь, мой цвэточек, научись носить ее так, словно на тебе нет никакой одежды!

– Это как? – запаниковала Жаккетта. – Ни в жизнь не смогу!

– Сможешь, мой цвэточек, сможешь! – уверенно сказала Фатима. – Все в руках Аллаха! Не бойся! Это не прямо сейчас… Сейчас мы будем кушать кунафу. Масрур! – закричала она. – Бездельник Масрур! Где ты пропал? Твоя любимая девочка сейчас помрет от голода! Аллах да накидает камешков на твою лысину!

Масрур, улыбаясь, принес миску жаренных в топленом масле орехов, заправленных медом.

Увидев наряженную Жаккетту, он довольно покачал головой и тоже поцокал языком. Жаккетта поцокола ему в ответ, и они оба рассмеялись.

По мнению Жаккетты, Масрур совсем не был похож на евнуха – то есть на Абдуллу. Кожа у него была светлая, хоть и загорелая, голова лысая, громадный живот нависал над широким красным поясом. Жаккетту он жалел и постоянно таскал ей сладости, помимо бесконечного потока кушаний от Фатимы.

Жаккетте его тоже было жалко – ведь такого сильного человека в непонятно что превратили. По Абдулле хоть незаметно было, что он не совсем мужчина, но Масрур… Насколько низким был голос у госпожи Фатимы, настолько высоким тенорком щебетал грозный с виду евнух, просто сердце кровью обливалось. Так что сладости Жаккетта честно делила пополам с горемыкой.

– Кушай, прохлада моего сердца! – рокотала Фатима. – Кушай, мой заморский цвэточек! Тебе еще надо много кушать, много спать, много узнать, чтобы стать настоящей женщиной для настоящего гарема!

* * *

В доме госпожи Бибигюль, видимо, пребывало много девушек из самых разных стран. Потому что Жанну поместили во вполне по-европейски обставленную комнату.

Уже через несколько дней один из евнухов на чистейшем французском языке сказал ей:

– Если госпожа заплатит, я передам письмо в христианский квартал. К судьбе такой знатной дамы единоверцы не окажутся безучастными. Тринитарии, занимающиеся освобождением пленных, выкупят вас. За небольшой процент я согласен посредничать.

– Я подумаю… – очень холодно ответила Жанна.

* * *

Прошло немного времени, Жаккетта и правда привыкла к чужой одежде и перестала бояться, что уронит штаны или потеряет шлепанцы.

Она даже стала понемногу выбираться из комнаты во внутренний дворик, где было чисто выметено, росли цветы и стояли клетки с певчими горлинками, дроздами, перепелками. В жаркую пору, стараниями Масрура, там всегда было полито.

Фатима одобрила успехи пленницы и перешла к следующей стадии наведения красоты.

– У красавиц, мой цвэточек, если это настоящая красавица, ладонь всегда выкрашена хной и поэтому алая, как вечерний закат. Что лучше скажет для глаза господина, что красавица создана не для грязной работы, а для горячей любви? А? Сейчас мы тебе ладони красить не будем, а будем удалять пастой твой ненужный волос. А нужный волос будем беречь, чистой водой мыть, розовым маслом мазать. Надо тебя в хамам – баню – сводить, но пока не надо. Зачем лишний раз показывать? Пока дома будем из комочка глины полноликую луну делать.

Фатима достала скляночку. Жаккетта узнала терпентиновую пасту – у мессира Марчелло такая была в коллекции снадобий.

После того как «ненужный волос» с тела был удален, Фатима вымыла голову Жаккетте с помощью ароматной мылистой глины – видно, гаэтское мыло было здесь не в моде.

Затем вмассировала во влажные волосы розовое масло. Жаккетта заблагоухала, как охапка роз.

– Ах, мой цвэточек, – довольно вздохнула Фатима. – Ты сейчас – прямо гюлистан[56]! Теперь лицо совсем светлое делать будем, гладкое! Батикой надо мазать.

Из очередного сундука появилась россыпь флаконов и баночек.

Фатима напудрила лицо Жаккетте светлой пудрой и густо подвела глаза и брови угольно-черным цветом. В этом обрамлении синие глаза Жаккетты стали еще ярче.

«Госпожа Изабелла, увидев такое, – довольно подумала Жаккетта, – наверное, чувств лишилась бы. Это совсем не похоже, как красятся наши дамы!»

– О! Какие глаза! – запричитала Фатима. – Такие прекрасные глаза – тюрьма для сердец! Масрур, Масрур! Ну, где ты бродишь? Посмотри, старая ты лиса, какую бирюзу прятал плод твоего сердца! В казне у халифа Гаруна ар-Рашида не было такого яркого камня!

Прибежал Масрур, восхищенно воздел ладони вверх и продекламировал из Хафиза:

Так прекрасен весь твой облик – словно розы лепесток,

Стан подобен кипарису. Как ты дивно хороша!

Красотой твоей наполнен сад души моей, твои

Пахнут локоны жасмином. Как ты дивно хороша![57]

Жаккетта, конечно же, ничего не поняла, но ей очень понравилась такая суматоха вокруг нее.

– А из чего делается эта батика? И подводка?

– Ай, молодец, мой цвэточек! – одобрила интерес Фатима. – Надо знать, конечно надо. Когда не знаешь – всякое барахло берешь. Умная женщина на свое лицо барахло мазать не будет! Сейчас расскажу! Масрур, от твоей лени разболится печень у льва! Девочка худеет на глазах! От такой заботы скоро в саду ее прелести дамасская роза превратится в шафран, локон-гиацинт совсем поникнет!

Напуганный ужасной картиной умирания Жаккетты от голода, Масрур тяжелым галопом понесся в кладовую за едой.

– Садись сюда, прохлада моего глаза! – Фатима усадила Жаккетту за низенький столик. – Вот это зовут кохл, или сурьма. Я больше люблю кохл. Делаешь его так. Берешь лимон, срезаешь макушку. Мякоть вынимаешь, а вместо мякоти кладешь порошок из камня, которым рисовать хорошо. Художник им рисует.

– Графит? – угадала Жаккетта.

– Да. И еще добавляешь соскобленный со старой медной вещи налет. Лимон кладешь на огонь – пусть обуглится. Затем растираешь в ступке. Клади туда же, в ступку, коралл, жемчуг, сандал и амбру. И обязательно добавь крыло летучей мыши и лапку хамелеона.

– А где взять-то? – удивилась Жаккетта. – Я и не видела ни разу этого хамелеона.

– В любой порядочной лавке москательщика есть! – отмахнулась Фатима. – Все разотрешь хорошо-хорошо и опять калишь на огне. Пока смесь еще горячая – добавь розовой воды. Потом клади в коробочку, надо – доставай его палочкой и рисуй себе глаза!

Подоспел Масрур с подносом.

Фатима вознесла молитву Аллаху, Жаккетта – Пресвятой Деве, и они принялись за еду. Уплетая за обе щеки не хуже Жаккетты, Фатима продолжала рассказывать:

– Если хочешь сделать батику, клади в ступку белый мрамор, буру, рис, белую ракушку, лимон и яйцо. Все растирай. Потом смешай муку из нута, чечевицы и бобов. А затем, мой цвэточек, бери дыню и делай ее как тот лимон, пустую внутри. Заполнишь смесью и поставишь дыню на солнце. Когда она высохнет, мелешь все в порошок и имеешь превосходную батику!

– А… когда я в гарем попаду? – помолчав, спросила Жаккетта.

Ей вдруг стало страшно. Заныл висок, заболела голова. Северная Африка, это так далеко… Чужое место…

– Не волнуйся, кровь моего сердца! Гарем без тебя не останется! – утешила ее Фатима. – Ты еще сырая. А главное, я продам тебя в тот гарем, куда продаст свой товар мерзавка Бибигюль! И я продам тебя хоть на дирхем[58], но дороже, чем она, да пошлет ей Аллах великий плохой сон! Но она крутит, никто не знает, почему она держит товар при себе! Эта печаль терзает мою печень! Какого аш-шайтана[59] она ждет?!

Глава IV

А вечерами Фатима рассказывала сказки. На своем экзотическом французском языке. Было видно, что ей абсолютно все равно, правильно она говорит или нет – главное, чтобы понятно. Она с легкостью перепархивала с арабского на французский и обратно и не забывала подкреплять свою речь там и там энергичными жестами.

В маленькой комнате было сумрачно, горела носатая лампа, и вился сладкий дымок над курильницей, где тлел сандал, отгоняя злых духов и нежелательных гостей.

Жаккетта лежала в жаркой полудреме, на границе сна и бодрствования. Фатима сидела на краешке тюфяка, расчесывала свои волосы костяным гребнем и выплетала затейливый узор арабской сказки:

– Жил в одном из городов, далеко-далеко, бедный портной. И был у портного сын Ала ад-Дин.

Портной недолго задержался на этом свете и по мосту аль-Сирах, тонкому как волос и острому, как дамасский клинок, что зовут «лестница Мухаммеда», прошел в рай.

Накир и Мункар[60] допросили его душу о земной жизни. И поскольку грешить у него ни денег, ни времени не было, портной попал в рай, где черноокие гурии – не женщины, а чистый мускус и цибет, – стали взмахивать перед ним душистыми покрывалами, и он забыл все горести мира.

А Ала ад-Дин с матерью остались жить. Совсем одни, без родственников и денег. Бедная женщина стала прясть пряжу и продавать на рынке, чтобы купить лепешки и молоко. Врагу не пожелаешь такой судьбы, мой цвэточек!..

А Ала ад-Дин был лодырь, бездельник! Ремесло учить не хотел, работать не хотел.

Хотел только играть на улице с мальчишками. Я бы своей рукой убила такого ребенка!

И вот однажды подошел к Ала ад-Дину человек.

«Привет тебе, мальчик, во имя Аллаха великого! Я твой дядя! Где мой брат, а твой отец?!»

А это был, мой цвэточек, совсем не дядя, а колдун! Магрибинец. Почти из этих мест.

Здесь у нас, ты знаешь, лучшие на весь мир чародеи! Каждый порядочный человек имеет амулет с джинном, да.

Глупый Ала ад-Дин говорит: «Мой бедный отец умер».

Тогда магрибинец давай стонать и бить себя по щекам: «Ах, мой несчастный брат! Ах, кусочек моей печени! Почему я не умер вместо тебя?»

Магрибинец дал Ала ад-Дину два динара и велел отдать матушке. И сказать: «Дядя завтра придет, приготовь обед».

Умная женщина очень удивилась: «Какой дядя, откуда дядя?» Но кто, кроме родственников, будет давать деньги бедным людям? И она приготовила обед.

Назавтра магрибинец пришел и принес подарок.

Головы женщины и Ала ад-Дина совсем растаяли, и они поверили, что это брат умершего портного…

Весенняя ночь была душной, и Фатима решила переместиться ночевать на крышу. Масрур перенес туда тюфяки и подушки, и полусонная Жаккетта поднялась наверх, на плоскую крышу дома.

Из внутреннего дворика сладко пахло цветами, с улицы неслись куда менее приятные запахи.

Доносились покрикивания квартальных ночных сторожей. Горели костры на минаретах. На севере ворочалось море, далеко на юге дышала Сахара.

Другой край Земли, другой мир…

В соседних дворах-крепостях тоже ночевали на крышах. За глинобитным забором слышались монотонные наигрыши арабской лютни. И тонкие женские голоса. Они были дома. А Жаккетта в плену. На краю Земли…

– Не бойся, мой цвэточек! – Фатима увидела, что Жаккетта съежилась под одеялом.

Она принялась гладить голову пленницы.

Жаккетта молча глотала слезы.

– Тебя никто не увидит, никто не обидит. Если кто попытается – Масрур срежет ему голову.

Ну вот, слушай дальше:

Магрибинец взял Ала ад-Дина с собой на рынок. Купил ему хорошую одежду, сходил с ним в баню. Сказал, что купит для Ала ад-Дина лавку и тот будет купец. Глупый мальчишка совсем поверил, и ум его улетел от радости.

А магрибинец повел Ала ад-Дина за город.

Они пришли на одну гору, где ничего не росло. Я думаю, это такая же гора, как и та, что стоит около Мисра Охраняемого[61]. Ту гору воздвиг один джинн, давно-давно.

Магрибинец развел на горе костер, бросил туда порошок. Пошел дым, вонючий дым.

Магрибинец начал колдовство. Земля разошлась, и появилась мраморная плита с медным кольцом на макушке.

Магрибинец говорит: «О сын моего бедного брата, прохлада моего глаза, возьми за кольцо и скажи свое имя, имя своего отца, имя своей матери, имя отца своего отца и имя отца своей матери!»

Ала ад-Дин взял за кольцо, плита поднялась, и появилась черная дыра.

«Спустись в дыру, мой мальчик! – говорит колдун. – И ты будешь видеть все сокровища мира. Но не бери ничего, иначе погибнешь! А возьми только старую лампу, которая висит там на крюке. И принеси мне, я куплю тебе лавку. Возьми это кольцо – оно спасет тебя от беды».

– А чего он сам не полез? – заинтересовалась проревевшаяся Жаккетта. – Зачем ему чужой мальчишка? Пригреб бы все денежки и горя бы не знал!

– Он не мог сам! – объяснила Фатима. – В старой книге он прочел, что только Ала ад-Дин, сын бедного портного, может. И больше никто из смертных. Пришлось ему искать Ала ад-Дина и выдавать себя за дядю.

Ала ад-Дин спустился в дыру. И увидел там комнату, где было четыре по четыре кувшинов, доверху полных золотом, серебром и другими драгоценностями.

Он ничего не взял и пошел дальше. И увидел сад. А на двери висел старый светильник. Он взял лампу, положил в карман и пошел смотреть сад.

А в саду на каждом дереве все листики и ягодки были драгоценными камнями. Ала ад-Дин был бедняк, сын бедняка и не знал, какие бывают драгоценные камни. Он думал, это просто стекляшки.

«Я возьму эти стекляшки, – сказал Ала ад-Дин. – Буду играть ими с мальчишками!» И наложил полный карман камешков поверх лампы.

И пошел обратно. А там были очень высокие ступеньки…

Масрур, почему скрипит наша калитка?

* * *

Масрур, мягко поднявшись со своего ложа, по-кошачьи неслышно исчез. Через несколько минут он вернулся и что-то сказал госпоже.

– Эта мерзавка Бибигюль еще раз отказала почтенному купцу Махмуду с Красной улицы! – прошипела Фатима. – Какого шайтана ей надо? Что она задумала? Как узнать? У-у, дочь шакала, ты не спрячешь свои мысли от Фатимы, я все равно узнаю, для чьего гарема ты держишь девушку!

Ну вот, прохлада моего глаза, ступенька в дыре была высокой, и Ала ад-Дин попросил колдуна: «Дядя, дай мне руку, я не могу подняться на ступеньку».

«Бедный мальчик! – говорит фальшивый дядя. – Тебе тяжело нести лампу. Дай мне ее, и я помогу выбраться, о плод моего сердца!»

А сам хотел взять светильник и завалить дыру камнем.

Ала ад-Дин сунул руку в карман, а лампа – на дне.

Он говорит: «Я не могу дать тебе светильник. Дай мне руку, я выберусь и отдам лампу».

«Нет, дай сначала лампу!» – говорит колдун.

«Ты, дядя, совсем дурак? – возмутился Ала ад-Дин. – Я не могу дать тебе сейчас лампу!»

Магрибинец рассердился и топнул ногой. Дыра закрылась, и стало темно.

А магрибинец плюнул на то место и пошел домой. Он думал, что Ала ад-Дин скоро умрет в той дыре.

Ала ад-Дин долго-долго плакал, а когда захотел вытереть слезы, поцарапал лицо кольцом.

Он потер кольцо, и появился джинн. Страшный, как пожар, и огромный, как гора.

«О, мой господин! – сказал джинн. – Что хочешь? Говори!»

«Домой хочу!» – говорит Ала ад-Дин. И попал домой.

Матушка его давно потеряла, долго плакала.

Ала ад-Дин рассказал, какой колдун плохой человек, и спать пошел. Утром встал – дома ни крошки еды.

Мой цвэточек, ты не голодный? Нет? Ну слушай.

Матушка говорит: «Потерпи, сынок, сейчас пряжу напряду, продам и куплю тебе лепешку».

«Не надо! – говорит Ала ад-Дин. – Лучше я продам эту старую лампу и куплю нам еды».

«Хорошо! – говорит женщина. – Только почисти лампу – тогда цена будет больше».

Ала ад-Дин взял старый светильник, пошел в комнату и давай тереть.

Вдруг из лампы повалил дым, появился страшный джинн с перевернутым лицом.

И сказал: «О, мой господин, что ты хочешь? Я раб лампы и сделаю все, что хочет мой господин, владелец лампы».

«Кушать хочу!» – говорит Ала ад-Дин.

И джинн принес ему серебряный столик, богато уставленный. Сладкий шербет в кувшине, сладкая кунафа в миске и прочая хорошая еда…

Мой цвэточек, ты точно не хочешь кушать? А?

О! Моя девочка уже заснула! Да будет твой сон, по воле Аллаха великого, чист и спокоен, цвэточек моего сада!

* * *

Наутро Жаккетта сделала то, что делали до нее сотни людей, простых душой. И сделают еще тысячи после нее.

Она нашла в чулане у госпожи Фатимы старую запыленную лампу и принялась усиленно ее тереть.

«Попрошу джинна, пусть разыщет госпожу Жанну и отнесет нас домой! – думала она. – А потом пусть идет на все четыре стороны!»

Светильник блистал со всех боков, но джинн не появился.

«Э-э, джинн-то мусульманский! – сообразила добрая христианка Жаккетта. – Вот он и засел намертво!»

Она перевернула лампу вверх дном и принялась трясти.

Джинн не вываливался.

«У-у, зараза! – обиделась Жаккетта. – Так нечестно! Он не должен смотреть, католичка я или мусульманка! Опять все только для своих!»

Отшвырнув с расстройства лампу в угол, она пошла на кухню заесть горе.

* * *

Жанна думала над предложением слуги три ночи.

Хотя, казалось бы, что тут думать?

Тринитарии – солидный монашеский орден. Он основан еще раньше доминиканцев и францисканцев, в 1198 году от Рождества Христова святым Иоанном Матийским. Специально для выкупа попавших в плен к маврам христиан.

Кто же еще сможет помочь, как не они? Другая возможность может и не представиться. Но…

Ах, это «но»…

Тринитарии свяжутся с госпожой Бибигюль. Хорошо, предположим, она назначит цену выкупа. У «французской принцессы» цена будет просто громадная, это уж точно. Где брать деньги?

Даже если они доберутся до мадам Изабеллы (тринитарии ведь посредники, свои деньги за пленников они не выкладывают, разве уж только за самых неимущих), так вот, даже если они доберутся до мадам Изабеллы, нужную сумму она не соберет. С деньгами в графстве туго.

Да и зачем матушке тратиться на дочь, если, здраво рассуждая, после гибели Жанны все графство отойдет ей и ее возможным детям от нового брака.

Грех так, конечно, думать. А никуда не денешься – отсутствующая или почившая дочь для мадам Изабеллы гораздо выгодней.

Против выгоды даже десять заповедей не всегда побеждают.

И к Анне Бретонской не обратишься. У бедной девочки денег ничуть не больше, чем у мадам Изабеллы. Если не меньше. И весь двор наверняка уже знает, что она, Жанна, находится в инквизиционном розыске…

Выкупиться, чтобы попасть на костер или в монастырь под строгий надзор, келейное заточение?! Ну уж нет! Лучше раствориться на Востоке.

Эта приторноголосая Бибигюль часами расписывает, как хорошо будет жить французская принцесса в гареме. Есть на золоте и утопать в драгоценностях. Станет любимой женой…

А чем черт не шутит? Охмурить султана или халифа, кто там будет. А потом сбежать на Кипр. К Марину…

Марин, Марин… Все преодолею, а доберусь до тебя… И стану королевой Кипра… В твоем сердце…

И никто меня не остановит! Горло перегрызу каждому, кто встанет на пути! Пусть катятся к Сатане!

* * *

После третьей ночи Жанна вежливо попросила евнуха впредь к ней с такими предложениями не обращаться.

И с мрачным удовлетворением увидела, как округлились у него глаза. Вот так! Французские принцессы не просят о помощи! Никогда!!!

И четвертую ночь ревела в подушку.

* * *

Фатима продолжала вечернюю эпопею.

– Ну вот, мой цвэточек, слава Аллаху, Ала ад-Дин зажил неплохо. Он и его матушка скушали все сласти со столика, а потом он продавал на рынке серебряные блюда и покупал еду.

Когда столик кончился, они попросили у джинна еще один, скушали сладости с него и стали продавать новые освободившиеся кувшины и блюда.

И такая жизнь им нравилась. И они считали себя богачами.

Ала ад-Дин теперь часто бывал на рынке и узнал, что стекляшки из его карманов – драгоценные камни, каких нет и в казне султана.

И вот в один такой день Ала ад-Дин был на рынке, смотрел, что есть дорого, а что есть дешево. И услышал крик глашатая:

«Всем запереть лавки и склады, закрыть двери и окна, и ни одной душе не быть на улице. Дочь султана, прекрасная Бадр аль-Будур, идет в баню!»

Ала ад-Дин подумал: «Все говорят, что она красавица. Хочу посмотреть!»

И спрятался за дверью бани. Щелка там была.

Бадр аль-Будур вошла в баню и сняла покрывало.

И Ала ад-Дин увидел та-акую бесподобную красавицу, какой он никогда не видел!

А из женщин раньше он видел только свою матушку. Почтенную и уважаемую женщину, но, увы, старую!

И вот Ала ад-Дин увидел дочь султана. И сердце его заболело от любви. И печень заболела. И второе сердце мужчины тоже заболело!

Ты поняла меня, мой цвэточек?

Для женщины нет ничего важней, чем вызывать любовь мужчин! Запомни мои слова!

И не верь словам другой, глупой женщины, если она говорит: «Надо работать, прясть пряжу, шить одежду!»

Надо, чтобы у мужчины от любви к тебе болели печень, сердце и все остальное.

И тогда не надо прясть пряжу, чтобы купить лепешку!

А будешь кушать каждый день жареного барашка, ходить вся в золоте и иметь красивые руки и лицо!

– Но вы же живете одна? – не удержала слов на языке Жаккетта. – Где ваш мужчина с больным сердцем?

Фатима покатилась со смеху.

Вытирая слезы, выступившие в уголках глаз, она сказала:

– Мой цвэточек! Я – не простая женщина, а женщина с достатком. Я всю жизнь вызывала любовь у мужчин, и теперь мне не надо господина, чтобы кушать барашка каждый день. Я сама себе хозяйка!

– Ваш господин умер? – спросила Жаккетта.

– На твой вопрос есть два ответа. Да и нет. Почему нет? Потому что я не обычная женщина, которых как камешков на берегу. В мусульманском мире есть немного женщин, которым завидует даже дочь султана! Я – альмея! Аллах милосердный ниспослал мне эту судьбу! Альмеи поют, танцуют и играют музыку. Мы – лучшее украшение для любого пира, для любого дома. Почему злится Бибигюль? Потому что даже выскочи она из кожи – она не будет альмеей! Я была во многих городах, долго жила в Багдаде, Кустантынии[62], Мисре. Танцевала для очень большого господина…

Фатиме было весьма приятно вспоминать прошлое. Она снова смахнула слезу, но уже слезу умиления от воспоминаний.

– Меня любило много мужчин и та-акой великий господин! Один поэт, да будет ему сладко в раю, написал про меня стихотворение! Как плохо, мой цвэточек, что ты не понимаешь его строчек. Это словно ожерелье из жемчужин, нанизанных одна за другой! На вашем грубом языке это будет так.

Фатима закатила глаза и, сжав ладони, продекламировала:

Приди ко мне, моя небесная альмея,

Моя возлюбленная гурия!

Приди на закате дня

К старой смоковнице!

Сладкие ароматы и песни мавра

Заставляют меня, о Фатима, грезить о любви!

Какой другой женщине напишут такие прекрасные слова?! Для мерзавки Бибигюль – никогда! Это первый ответ на твой вопрос. Нет. Второй ответ. Да. Я долго жила с одним господином. Он меня любил, я его любила. Сильно любила. Сейчас он умер. Я не хочу возвращаться в Миср – моя душа будет болеть. Я пока буду жить здесь, в Тарабулюсе. А потом буду думать. Я сама себе хозяйка! Но когда я продам тебя в гарем, мой цвэточек, я сделаю себе подарок. Я куплю пегого мула! Всего в колокольчиках! Представляешь, как красиво? И как обозлится Бибигюль?!

Фатима причмокнула от восторга.

– А почему вы меня не сделаете альмеей? – поинтересовалась Жаккетта. – Раз сами умеете? Я тоже хочу быть сама себе хозяйка.

Фатима опять залилась смехом.

– Прости мои слова, прекрасный цвэточек, но из христианской девушки такая же альмея, как из Масрура халиф, как из мерина жеребец! У альмеи вместо крови в жилах течет любовь! А у вас – кислое молоко! Я давно так не смеялась, ты прогнала из моего сердца печаль! Слушай дальше сказку, учись жизни:

Ала ад-Дин пришел домой с потерянным лицом.

Матушка увидела своего сына и удивилась: «Что с тобой, о плод моего сердца?»

Ала ад-Дин ничего не сказал и пошел спать. Но не мог заснуть, всю ночь ворочался с боку на бок. И утром он был еще хуже, чем вечером.

Матушка перепугалась, говорит:

«Я бегу за лекарем, пусть даст тебе слабительное лекарство!»

«Не надо лекаря, матушка! – говорит Ала ад-Дин. – Меня мучает не болезнь, а любовь! Вчера я видел дочь султана, прекрасную Бадр аль-Будур. Матушка, если я не возьму ее в жены, я умру. Пойди попроси султана, пусть отдаст дочь за меня!»

«Ты сошел с ума! – закричала матушка. – Надо звать соседей и вести тебя в больницу, пока ты еще не стал кидаться на людей! Где это видано, чтобы сын портного взял в жены дочь султана?»

«Если ты, матушка, не попросишь у султана его дочь для меня, я, твой единственный сын, умру!» – говорит Ала ад-Дин. И лицо его стало совсем черным.

«Если я приду к султану с такой просьбой, он спросит меня, сын какого султана или халифа сватает его дитя. Когда он узнает, что ты сын бедного портного, он прикажет отрезать мне голову за дерзость! Ты хочешь своей старой маме такую позорную смерть?»

Но Ала ад-Дин вдруг засмеялся и вышел из комнаты. А когда вернулся, то держал блюдо, на которое положил драгоценные камни из сада в горе.

«Возьми это и подари султану, матушка! – сказал он. – И султан не задаст тебе ни одного вопроса. Это – ответ на все вопросы мира!»

Матушка Ала ад-Дина взяла блюдо, покрыла его платком, накинула покрывало и пошла в диван[63].

О, мой цвэточек, еще немного – и будут кричать призыв к утренней молитве! Давай спать!

Глава V

«Что задумала эта лиса Фатима? – ломала голову Бибигюль. – Она сто раз могла продать свою купленную за бесценок полудохлую девицу. Но люди говорят, пока она даже слышать об этом не хочет. Что ей надо? Почему медлит? Неужели ждет продажи французской принцессы, о дочь шайтана! Какую хитрость она готовит? Нельзя пускать это дело на волю Аллаха. Берегись, Фатима!»

* * *

Для Жаккетты настал новый этап испытаний.

Сразу после утренней трапезы Масрур принес в комнату маленький, но увесистый сундук.

Фатима принялась доставать оттуда грубые, чугунные, страшно тяжелые украшения. Больше похожие на вериги мучеников.

– Надевай, мой цвэточек! – довольно сказала она. – Этот браслет на ногу, этот браслет на руку, этот браслет на плечо. Этот пояс на бедра, это ожерелье на шею.

– Что это? – запаниковала Жаккетта. – Они же страшные!

– Пусть страшные, главное – нужные! Надевай! – приказала Фатима.

Жаккетта с опаской принялась надевать браслеты, пояс и ожерелье. «Украшения» придавили ее к земле не хуже мешка с зерном.

– Теперь иди! – скомандовала Фатима.

Жаккетта, волоча ноги, пошла.

– Стой! – хлопнула в ладоши Фатима. – Ты идешь, как заморенный верблюд! Надо ходить, чтобы твоя неземной красоты маленькая ножка скользила по лугу и не пригибала цветы к земле!

– Тяжело же! – заныла Жаккетта. – Они меня как жернова вниз тянут!

– А что ты хочешь, мой цвэточек? – всплеснула руками Фатима. – Ты должна носить украшения, как одежду, – словно нет ничего! Захочет господин подарить своей любимой женщине золотой браслет – ты должна носить его так, будто нет никакого браслета! Господин удивится: «Я подарил слишком маленькую и легкую вещь!» И подарит еще браслет. А если ты согнешься, как ветка под тяжестью яблока, господин подумает: «Совсем тяжело моей бедной любимой розе!» И не станет дарить другой браслет! Понимаешь?!

* * *

Фатима гоняла Жаккетту до тех пор, пока та не притерпелась к браслетам, поясу и ожерелью.

«Теперь меня даже ураган с места не сдвинет! – думала Жаккетта. – Мало того что я стала толще себя в два раза, так и навешано на мне… Лошадь такую тяжесть не повезет! Трудно быть восточной женщиной!»

* * *

Просто таскать неподъемные украшения, оказывается, было мало. Нужно было носить их правильно.

Жаккетта, вся в поту, ходила туда-сюда по дворику, проклиная тот день, когда мама родила ее под кустом.

Фатима, сидя в тенечке и поигрывая опахалом, командовала:

– Спину держи, голову подними! Масрур! Дай этому неуклюжему ослику кувшин на голову!

Масрур, сокрушенно мотая головой, водрузил на голову Жаккетте большой кувшин.

– Вот правильно, голова должна прямо сидеть на шее! А теперь иди плавно, чтобы колокольчик на ножном браслете звенел небесной музыкой!

Жаккетта, кляня все на свете, попыталась идти плавно.

– Это плавно? – охнула Фатима. – Твой браслет звенит, как дырявое ведро! Люди будут убегать с твоей дороги! Они будут думать, больной проказой человек ковыляет! Ты должна звенеть браслетом так, чтобы господин не видел тебя, а уже думал: «Мой золотой цвэточек идет!» И его второе сердце тянулось бы в твою сторону, как магнит к железной горе!

Впечатлительная Жаккетта ойкнула и, споткнувшись на ровном месте, упала.

Кувшин разлетелся вдребезги.

– Масрур, давай новую посуду, – невозмутимо сказала Фатима. – Ослик плохо видит дорогу. Пусть разобьет хоть все кувшины в доме, – возьмем еще у соседей, но дело сделаем!

Масрур убрал черепки и принес новый кувшин.

– Иди, мой цвэточек! – командовала Фатима. – Так, так, нога плавно, спина прямо. Завтра повесим тебе браслеты еще тяжелей! Все украшения, что будут висеть на тебе, – это твое неотъемлемое имущество по Закону Аллаха. Поэтому висеть должно много. Я делаю из тебя дорогую женщину!

* * *

Вечер все-таки настал.

Жаккетта, уставшая больше, чем если бы она пахала в поле, без сил свалилась на свой тюфяк.

А свежая, как только что испеченный пончик, Фатима продолжила сказку:

– Матушка Ала ад-Дина взяла блюдо и пошла в диван султана. Там она стала в уголок и простояла все время, пока султан принимал людей и разбирал их жалобы. И женщина ничего не сказала султану.

И пошла домой.

Ала ад-Дин увидел полное блюдо, и печаль охватила его сердце.

Но матушка сказала: «Я ничего не говорила султану. Пойду завтра».

И ходила так семь раз, и все стояла в уголке.

Наконец султан заметил, что одна бедная женщина приходит в его диван, стоит в уголке и ничего не просит.

Он велел визирю позвать эту женщину.

«Что тебе надо? – спросил султан. – Почему ты так долго ходишь, но не говоришь своей просьбы или жалобы?»

«О царь царей! – говорит мать Ала ад-Дина. – У меня есть к тебе просьба, но молю, обещай, что ты пощадишь меня, какой бы странной она ни была!»

Султан удивился, но доброта его была беспредельна.

И он сказал: «Пощажу! Говори!»

«О, царь царей, владыка времени! – говорит женщина. – Мой сын Ала ад-Дин увидел твою дочь, царевну Бадр аль-Будур, и попал в сети любви! Он совсем потерял голову! И послал меня, чтобы я посватала твою дочь за моего сына Ала ад-Дина, иначе он умрет!»

Султан развеселился и засмеялся.

Только визирь смотрел на мать Ала ад-Дина, как коршун на змею. Он сам сватал своего сына за царевну.

«А как твой сын увидел мою дочь?» – спросил султан, утирая слезы концом тюрбана.

«Он смотрел в щелку двери бани!» – сказала мать Ала ад-Дина, обрадованная, что султан не велит ее казнить.

И султан засмеялся еще громче.

«А что ты прячешь под платком, бедная женщина?» – спросил он.

«Мой сын Ала ад-Дин посылает тебе это в подарок!» – сказала женщина и сняла платок с блюда.

И султан проглотил свой смех.

Таких камней не было даже в его казне.

«Скажи, визирь, – спросил он. – Разве не достоин человек, который преподнес мне такой великолепный подарок, быть мужем моей дочери? А?»

Визирь услышал эти слова, и от злобы желчь разлилась у него по всему телу.

«О да, царь времен! – сказал он лживо. – Но если захочет Аллах, подарок моего сына будет больше! Дай мне два месяца сроку!»

Султан любил драгоценные камни, и поэтому он сказал матушке Ала ад-Дина: «Слушай меня, о женщина! Приходи через три месяца, и, если Аллаху будет угодно, моя дочь станет женой твоего сына!»

Матушка вернулась домой и рассказала Ала ад-Дину слова султана.

Ала ад-Дин обрадовался и надел на свое сердце узду ожиданий.

Извини, мой цвэточек, на сегодня все. Меня ждут дела!

Жаккетта давным-давно спала, утомленная тяжелым днем.

* * *

Ночью Жаккетта резко проснулась. Почему?

Потому что в соседней комнате глухо, нараспев говорил Масрур. Говорил не своим голосом.

Жаккетта откинула одеяло и, неслышно ступая босыми ногами, подкралась к дверному проему.

В темной комнатушке без окон, освещаемой лишь углями, тлеющими в тазу, угадывались два силуэта.

Масрур сидел на ковре, неестественно откинув голову. Перед ним стояла Фатима и требовательно что-то спрашивала. Масрур чужим голосом отвечал. Изредка он страшно всхлипывал и начинал раскачиваться.

От непонятного ужаса у Жаккетты пот потек по спине. Она, пятясь, отступила назад к тюфяку и спряталась с головой под одеяло. Чем-то древним и жутким веяло от увиденной сцены.

– Вставай, мой цвэточек! – услышала она над ухом негромкий голос Фатимы. – Ты должна мне помочь.

– А что случилось? – преодолевая дрожь, охватившую тело, спросила Жаккетта.

– Чтобы узнать думы Бибигюль, я пустила в Масрура джинна. Джинн залез в его голову и пытался залезть в голову Бибигюль, чтобы говорить мне, что Бибигюль думает, про гарем какого господина, – безмятежно сообщила Фатима, словно поведала, как булочки печь. – Но он ничего не узнал! Бибигюль, видно, держит оборону против джиннов и ифритов! Не иначе как у этой ведьмы есть чулан, где стоит железный сундук. В сундуке одиннадцать змей. На углах сундука воткнуто четыре флага. Это талисман. Между флагами на крышке сундука стоит таз, полный денег. И поверх динаров связанный белый петух. Только так – если джинн не смог попасть в ее голову!

Жаккетте захотелось опять спрятаться под одеяло. И не вылезать по крайней мере до обеда.

– Сейчас нужно выгнать из Масрура джинна и вернуть его настоящую душу. Ты будешь помогать. Зажигай светильник!

Пока Жаккетта возилась с лампой, Фатима принесла в комнату широкую доску и достала из сундука баночку. В баночке оказалась темного цвета мазь, пахнущая сандаловым деревом.

При свете лампы Фатима этой мазью нарисовала на доске квадрат. Разделила его на девять квадратиков.

К квадрату пририсовала голову, ручки, ножки и мохнатый хвост с кисточкой на конце. Голову украсила глазом, ухом, бородкой и не то шапкой, не то странной прической из волос, очень напоминающей шалашик.

Высунув от напряжения язык, Фатима принялась вписывать в квадратики цифры. Когда все ячейки оказались заполнены, она написала ряд чисел на ногах, руках и ухе фигурки. Только хвост остался чистым.

Довершило картину несколько стрелок и загогулин.

– Возьми курильницу, – приказала Фатима Жаккетте, – и иди со мной.

Они прошли в комнату, где сидел Масрур.

Фатима положила перед евнухом доску и прямо под нос поставила курильницу, куда бросила ударную дозу благовоний.

Жаккетта уловила поднимающиеся от тлеющих щепочек переплетающиеся между собой волны сладко-дымного ладана, терпко-туманного сандала, обволакивающей мирры.

– Тазик вынеси! – бросила Фатима.

Жаккетта бегом отнесла таз на кухню.

Когда она пробегала по двору, увидела, что небо уже розовеет.

– Теперь вставай позади Масрура и держи его голову.

– Я боюсь! – всхлипнула Жаккетта.

– Не бойся, мой глупый ослик! Джинну ты не нужна. Это правоверный, проверенный джинн. Не марид[64]. Христианскую душу он обойдет стороной. Я буду читать молитву в два раката[65]. Держи голову Масрура, чтобы он весь был в дыму.

Жаккетта неохотно встала за спиной Масрура, взяла ладонями его запрокинутую лысую голову и наклонила ее к дыму. И зажмурилась что было сил.

Фатима начала монотонно читать арабские заклинания.

От перенасыщенного ароматами дыма щипало в носу, кружилась голова. Перед зажмуренными глазами Жаккетты крутились огненные круги. А низкий голос Фатимы словно пилил голову пополам.

Сколько так продолжалось, Жаккетта не знала…

Она очнулась и выбралась из этого странного забытья, когда голова в ее руках задергалась.

– Все, мой цвэточек! – устало сказала Фатима. – Джинн ушел. Открывай глаза и иди спать. Сегодня была трудная, а главное – бесполезная ночь.

Глава VI

Прошло несколько дней.

Жаккетта покорно носила тяжелые браслеты и ожерелье и добилась кое-каких успехов в этом деле.

По Жаккеттиным меркам из нее получалась восточная женщина хоть куда. Толстая, гладкая, густо накрашенная. И одежда, и украшения – все как надо.

Казалось бы, ну что еще? Все трудности позади, можно наслаждаться новой жизнью.

Но не тут-то было!

* * *

– Двигай пэрсиком, пожалей мою печень! – стонала заломившая брови Фатима, отбивая такт ладонями.

Масрур выводил затейливую мелодию на флейте.

– Так, так, так-так-так, двигай, двигай, вращай!

Жаккетта двигала «пэрсиком» неправильно.

– Цвэточек мой, пока ты – вылитое бревно! – утирала пот Фатима. – Ты должна быть и огонь, и лед, и сад, полный роз! Пэрсиком двигай, пэрсиком! Смотри!

Фатима вышла на середину ковра и задвигала «пэрсиком» так, что все вокруг затряслось.

– Аллах создал мужчину, чтобы управлять Вселенной, а женщину – управлять мужчиной. Умная женщина – любимая женщина, богатая женщина, счастливая женщина. Нет плохих мужчин – есть глупые женщины! Умей владеть своим телом – и ты покоришь мужчину, даже если будешь с головой закутана в ковер! Сколько раз я тебе это говорила? Наверное, сколько звезд на небе! Двигай пэрсиком, двигай! Своим неуклюжим топотом ты проткнула мне желчный пузырь!

Жаккетта честно старалась, но «пэрсик» двигался плохо. Ничего не выходило.

– А еще хотела быть альмеей! – укоризненно говорила Фатима. – Ты не любишь свое тело, ты не дружишь со своим телом! Это ваши глупые священники вбивают в ваши головы запрет любить тело. Душа, душа! Почему тело должно мешать душе?! Любовь – это дар Аллаха для людей!

Великий пророк Мухаммед сильно любил женщин, детей и благовония. Это не мешало пророку слушать Аллаха и нести его волю правоверным людям!

А все ваши святые женщин не любят, боятся хуже чумы. Сидят одни, грызут корешки вместо еды. И хотят делить мир: женщины в одну сторону, мужчины в другую. Между ними стена и пусть все только молятся.

А как тогда будут дети, если любовь – грех? Если люди будут верить вашим святым, уходить в монастырь и думать о душе, все умрут и привет! Нет больше людей!

Может, ваши святые так говорят, потому что больше любят мальчиков, чем женщин? А?

– Неправда! – всхлипнула Жаккетта. – Не так все! Не врите про наших святых! Они хорошие!

– А кто говорит, что плохие? – удивилась Фатима. – Глупые просто. Ну-ну, не реви! Я не хотела тебя обидеть. Давай отдохнем и покушаем. Может, после еды дело пойдет…

* * *

И после еды дело не пошло.

Жаккетта топталась на ковре с тем же успехом, что и до обеда.

– Масрур! – закатив глаза, патетически воззвала к евнуху Фатима. – Если бы ты был мужчина, разве пустил бы такую неуклюжую девушку дальше кухни?

Масрур перестал играть и что-то ответил хозяйке.

Фатима оглушительно расхохоталась.

– Эта старая пустынная лиса говорит, что если бы по воле Аллаха он остался мужчиной, ты была бы его любимой женой. Даже если бы ты не только танцевать, но и ходить не хотела. Он бы носил тебя на руках, ах мошенник! Но он сказал мудрую вещь. Надо, чтобы ты посмотрела, как танцует настоящая женщина! Перестань вытаптывать ковер, иди сюда! Будем опять кушать, твое лицо похудело! Не горюй, мой цвэточек! Фатима делала гурий и не из таких бревен!

* * *

– Ну вот, пришел вечер, пришел час для сказки! Слушай же дальше, мой цвэточек.

Ала ад-Дин сидел дома и ждал, когда пройдут эти три месяца.

Прошло уже два месяца. И матушка Ала ад-Дина вышла как-то в город купить масло.

Смотрит – купцы запирают лавки, вешают цветы, зажигают свечи и светильники. По улице скачет много воинов с факелами.

Матушка спросила у купца:

«Почему такой переполох?»

«О женщина! – говорит купец. – Ты, видно, нездешняя! Сегодня вечером сын визиря берет в жены дочь султана!»

Матушка забыла про масло и побежала к Ала ад-Дину.

«О горе, сынок! – закричала она. – Султан обманул тебя. Сегодня он выдает свою дочь за сына визиря! Этот визирь – плохой человек. Еще в диване он смотрел на меня, словно хотел укусить!»

Ала ад-Дин растерялся, но вспомнил про джинна и повеселел.

«Не бойся, матушка! – сказал он. – Ложись спать, и утро будет добрым! Сыну визиря не видать царевны, как своих ушей!»

Он потер лампу, и джинн возник в клубах дыма.

«Слушай меня, раб лампы! – говорит Ала ад-Дин. – Сейчас ты полетишь во дворец султана, и как только сын визиря войдет к Бадр аль-Будур, принесешь их сюда до того, как он возьмет девственность дочери султана!»

Мой цвэточек, ты ведь давно отдала свою девственность? А? Я думаю, ты имела не одного мужчину!

– Угу! – пробурчала Жаккетта.

– Жалко… – зевнула Фатима. – Несверленая жемчужина идет дороже. Обычный господин странный человек – он наслушается сказок от своей бабушки, потому хочет сразу и горячую любовь, и первому взломать решетку девичьего сада. Только умный господин знает, что всему нужно время, а для горячей любви не один садовник должен поливать розу в саду, чтобы лепестки ее набрали силу.

Можно было бы отвести тебя к лекарю, починить твою решетку и опять сделать невинной девушкой. Глупая Бибигюль так бы и поступила. Но Фатима умная. Какой дурак поверит, что девушка, которую вынесли, как мешок, с пиратского корабля, осталась нетронутой… Так где я остановилась?

Только сын визиря забрался на ложе дочери султана, джинн поднял их прямо вместе с постелью и доставил в дом Ала ад-Дина.

«О раб лампы! Возьми этого червяка, – говорит Ала ад-Дин, – и отнеси его в тот домик, куда ходят по нужде. А утром забери его и царевну и доставь обратно во дворец!»

«Слушаю и повинуюсь, о повелитель!» – сказал джинн и закинул сына визиря в холодный нужник.

А Ала ад-Дин вошел к дочери султана и сказал:

«Не бойся меня, о прекраснейший цветок мира! Я не обижу твою девственность и не позволю сделать это ничтожному сыну визиря!»

Ала ад-Дин лег рядом с царевной и положил между собой и нею обнаженный меч. Он проспал так до утра, не тронув девушку.

Утром джинн унес ложе обратно.

Султан пошел к дочери узнать, понравился ли ей муж, но царевна надула губы и ничего не сказала. А сын визиря сбежал домой поменять вонючую одежду и отогреться, потому что сильно замерз.

Султан очень удивился.

На другую ночь было то же самое.

Утром султан взял визиря и опять пошел к дочери. Бадр аль-Будур сидела и злилась, а сын визиря стучал зубами.

Султан пришел в великий гнев, вытащил свой шамшир[66], чей клинок был украшен мудрым изречением из Корана, и сказал:

«Если, моя дочь, ты не скажешь, почему нет радости на твоем лице, я отрублю тебе голову!»

«Пощади меня, отец! – говорит царевна. – Я в великой печали, и вот причина: уже вторую ночь, как только мой муж всходит на мое ложе, появляется страшный джинн. Он относит меня в маленькую комнату, где красивый юноша кладет на постель меч и спит рядом до утра, не причиняя мне зла».

«Это правда?» – спросил султан у сына визиря.

«Правда, о повелитель! – сказал тот. – Моя судьба печальней, чем участь царевны. Меня бросают в маленький холодный домик, где страшно воняет. Третью ночь мне не пережить! Я не хочу быть мужем царевны Бадр аль-Будур, мое здоровье слишком слабое».

Сильная печаль пронзила желчный пузырь у визиря. Он сказал:

«О царь царей! Дозволь еще одну ночь! Мы поставим вокруг ложа стражу с обнаженными клинками!»

«Зачем? – пожал плечами султан. – Мне не нужен такой брак!»

Визирь с сыном покинули дворец. И глашатай стал кричать в городе об отмене брака.

И вот прошло три месяца.

Матушка Ала ад-Дина пошла в диван.

А султан уже забыл, что обещал свою дочь за Ала ад-Дина.

И когда он увидел бедное платье женщины, он растерялся и спросил визиря:

«Что ты думаешь?»

А визирь пылал злобой и завистью. Он сказал:

«О царь царей, неужели ты выдашь свою дочь за бедняка?»

«Но ведь я обещал!» – сказал султан.

«Вели принести еще камней, много камней! – посоветовал хитрый визирь. – Он не принесет, и брака не будет!»

«Слушай меня, женщина! – сказал довольный султан. – Пусть твой сын даст выкуп за мою дочь: еще сорок таких блюд, и сорок невольниц, несущих блюда, и сорок рабов, охраняющих невольниц. Тогда я отдам дочь!»

Опечаленная матушка шла домой и думала:

«Где взять невольниц, где взять рабов?»

Ала ад-Дин услышал слова султана и утешил матушку:

«Не печалься! У нас будет все! Иди на рынок и купи то, что обрадует твое сердце!»

Мой цвэточек, утром мы сходим на рынок к продавцу благовоний, у меня кончились благоухающий нард и душистая хна. Великий властелин древности, повелитель джиннов Сулейман сын Дауда[67], очень любил приятный запах и говорил своей любимой:

«Твои масти приятны для моего носа, имя тебе мирровое масло!»

А он был мудрый человек и зря слов на ветер не бросал! Поэтому ты должна крепко помнить эти слова и всегда иметь ароматы в нужном количестве.

Ну вот, когда матушка ушла, Ала ад-Дин потер светильник и приказал джинну:

«О раб лампы! Достань мне сорок блюд, полных драгоценными камнями! Сорок невольниц, красивых, как луна, и сорок полных силы рабов. И пусть на них будет роскошная одежда!»

И в тот же час во дворе стало тесно от рабов и невольниц.

Только матушка пришла с рынка, Ала ад-Дин сказал:

«Не снимай покрывала. Иди в диван, веди невольниц и рабов».

И матушка Ала ад-Дина повела сорок невольниц и сорок рабов во дворец. А люди выбегали из домов и не верили своим глазам.

Султан тоже не верил своим глазам, он считал блюда, смотрел камни, трогал мускулы у рабов и щупал невольниц.

«Скажи твоему уважаемому сыну, я принимаю его выкуп за мою дочь и отдаю царевну Будур в жены Ала ад-Дину! – сказал султан. – Вечером я жду вас с ним во дворце».

И поспешил увести невольниц в гарем, откуда не выходил до вечера.

Все, мой цвэточек, я устала.

* * *

Оставшуюся ночь Жаккетте снилось, что страшный, похожий на пьяного копейщика Шарло джинн носил ее на тюфяке над спящим городом.

И кричал: «Двигай пэрсиком!»

* * *

Носить покрывало, как настоящая восточная женщина, – тяжелый труд.

Надо так закутаться им с головой, чтобы в щелочку виднелся только один глаз.

Жаккетту по всем правилам окутали покрывалом, и ей казалось, что теперь она одноглазый ифрит.

С непривычки глаза съезжали в кучу и одноглазо смотреть на мир было неприятно. Даже голова разболелась.

* * *

Крупнейший городской базар оглушил Жаккетту звуками и запахами.

Насколько тихими и безлюдными были улочки мусульманского города, настолько шумным и многолюдным был восточный сук.

В лавках, на лотках, просто на земле (в корзинах и на ковриках) лежали груды разнообразных товаров, притягивающие к себе яркостью красок, красотой форм или дразнящими нос запахами.

В темных углублениях расположенных в наиболее удобных местах лавок, где прятались более дорогие товары, гнездились самые солидные люди города – уважаемые торговцы, про которых даже пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!) сказал:

«Прекрасно положение, созданное богатством!»

Жаккетта боялась, что в такой толчее людей, животных и товаров ее кто-нибудь толкнет, или укусит навьюченный осел, или она свалится на коврик, где египетскими пирамидами выложены фрукты.

Пока они дошли до лавки с благовониями, Жаккетта сто раз вспотела.

Фатима долго выбирала нужные благовония и нудно (на взгляд Жаккетты) торговалась с владельцем лавки из-за каждого дирхема.

Судя по довольным ноткам в голосе хозяйки, Фатима так не считала и вела торг, наслаждаясь процедурой.

И Аллаху было так угодно, что в этот же час в лавку пришла Бибигюль.

Она увидела покрывало своей врагини и с порога кинулась в атаку.

– Приветствую тебя, Фатима, мир тебе! – пропела Бибигюль. – Во имя Аллаха высокого, великого! Я вижу, дела у тебя идут неблестяще, раз ты сражаешься за каждый фельс[68] и покупаешь не больше кирата[69].

– Мир и тебе, Аллах великий да будет к тебе милосерден! – спокойно отозвалась Фатима. – Ты не заглядывала в мой сундук, чтобы так говорить!

– Но ведь ты по-прежнему ездишь на ослике? – осведомилась Бибигюль. – Моя служанка тоже так делает. А зачем ты притащила с собой в порядочную лавку очесок пакли, подобранный тобой у корабля? Предложить этот обрывок лохмотьев в обмен на щепотку шафрана? Это будет невыгодная сделка для почтенного господина Махмуда, чьи дела, по воле Аллаха, идут прекрасно и нет нужды брать заботы о содержании невольницы, которая не обрадует ни глаз, ни слуха.

– Чего хочет Аллах, то бывает, а чего не хочет он, то не бывает! Несравненная Бибигюль, ты пришла сюда сделать покупки или расплескать свою злость, потому что твой кошель пустой? – бросила Фатима.

В пылу перепалки, чтобы обозлить свою соперницу, она, не торгуясь, купила у купца драгоценные благовонные четки, чьи шарики были сделаны с добавлением мускуса и амбры.

– Ручки у моей бирюзовоокой красавицы так нежны, – басом пояснила Фатима торговцу, метя стрелу в Бибигюль, – что только подобные четки могут перебирать ее крохотные пухленькие пальчики.

– Неисповедимы пути Аллаха! – так же торговцу сообщила Бибигюль. – Нежные ручки у служанки!

И потребовала четки еще дороже. Сообразительный купец тут же поднял цену точно таких же на треть.

Тогда Фатима купила украшенную резьбой коробочку и палочку слоновой кости, предназначенных для хранения и нанесения кохла.

Бибигюль в ответ приобрела серебряный кувшинчик для ароматического масла.

Купец был в полном восторге от покупательниц, довольно потирал длинную, крашенную хной бороду и возносил хвалу Аллаху, столкнувшему в его лавке, на узкой дорожке, двух дам. Он сделал в этот день такую выручку, которую не делал и за неделю.

Пока Бибигюль прикидывала, не прикупить ли для нужд дома пару-тройку макуков[70] розового масла и тем сразить противницу наповал, Фатима, решившая, что отход с поля боя еще не поражение, решила удалиться.

– Извини, Бибигюль, приятно было поговорить с тобой, но нам пора! По воле Аллаха милостивого, у альмеи времени всегда мало. Надо успеть приготовиться к пиру. Люди любят мое искусство, каким наделил меня великий Аллах!

И Фатима с Жаккеттой гордо удалились.

* * *

Наступил вечер.

Покрывало взлетело в руках Масрура и опустилось на Жаккетту. Теперь она была полностью упакована. Рядом злилась уже одетая Фатима.

– Скорее! Масрур, ты ленивая ящерица!

По просьбе очень уважаемых людей города Фатима должна была на пиру показать искусство настоящей альмеи. (Двинуть, так сказать, пэрсиком по правоверным.)

Пользуясь столь удачно подвернувшимся случаем, Фатима решила превратить процесс обучения Жаккетты в наглядный и продемонстрировать, как же правильно исполнять услаждающий сердца мужчин танец.

Масрур взвалил на спину мешок с финтифлюшками Фатимы, и они втроем вышли из калитки.

Идти было недалеко, в этом же квартале.

* * *

Пир был уже в полном разгаре.

Гости, обрызганные розовой водой[71], расположились в просторном, украшенном арками, резными решетками и занавесками зале.

Сидя на роскошнейшем ковре за маленьким столиками, купцы угощали тощего, вредного на вид кади[72], ради ублажения которого и был затеян весь пир. Фатима считалась гвоздем программы.

В углу трудились музыканты. Бухал барабан, ныла флейта, и звенели струны лютнеобразных инструментов.

Фатима лично установила Жаккетту перед удобной щелочкой, откуда хорошо было видно весь зал, и отправилась переодеваться в праздничный костюм.

* * *

…Наконец пришло время небесным гуриям спуститься на землю и посетить пир.

Под звуки музыки на середину зала выплыла покрытая тонким, изукрашенным золоченой тесьмой покрывалом необъятная госпожа Фатима.

Зрители приветствовали ее выход криками восторга.

Фатима затянула воющую песню на одной ноте, сбросила с себя покрывало и осталась только в узкой, собранной складками, безрукавке и огненно-красных шальварах.

Обнаженный живот вываливался из складок ткани, как тесто из квашни. Он нависал над чеканным золотым поясом, украшенным самоцветами; груди и бедра поражали необъятностью.

Круглое, как блин, лицо было ярко накрашено. Расшитая драгоценными камнями маленькая бархатная шапочка кокетливо сидела на макушке.

Черные косы альмеи были густо надушены жасмином и украшены золотыми подвесками.

Над столиком пронесся дружный стон восхищения. Некоторые гости даже вскочили на ноги.

Продолжая выть, Фатима принялась медленно раскачивать свой таз, словно тяжелый колокол.

Живот, подобный чреву беременной бегемотицы, плескался туда-сюда, гороподобные груди повторяли его движения.

Фатима подчиняла обширное тело ритму музыки и заставляла каждую складочку танцевать свой танец. Вся она ходила ходуном.

Среди мужчин началось оживление, граничащее с экстазом. К ногам бесподобной полетели мешочки с динарами, украшения и жемчужины.

Остальные искусники, забавлявшие гостей весь вечер, зеленели от зависти, но понимали, что таких высот им не достичь.

Почтенные гости, судя по всему, чувствовали себя так, словно уже прошли лезвие аль-Сираха, хватанули струй аль-Кавсара[73] и, сидя у подножия корней дерева Туба, наслаждаются главным достоинством рая – общением с черноокими гуриями.

В душах не очень почтенных звенели отчаянные, отточенные, как дамасский клинок, рубаи Хайяма:

Лунным светом у ночи разорван подол…

Ставь кувшин поскорей, виночерпий, на стол!

Когда мы удалимся из дольнего мира,

Так же будет луна озарять этот дол.

К черту пост и молитву, мечеть и муллу!

Воздадим полной чашей Аллаху хвалу!

Наша плоть в бесконечных своих превращеньях

То в кувшин превращается, то в пиалу.

Слышал я, что в раю, мол, сады и луга,

Реки меда, кисельные, мол, берега.

Дай мне чашу вина! Не люблю обещаний.

Мне наличность презренная дорога.

Веселись! Невеселые сходят с ума.

Светит вечными звездами вечная тьма.

Как привыкнуть к тому, что из мыслящей плоти

Кирпичи изготовят и сложат дома?

Лучше пить и веселых красавиц ласкать,

Чем в постах и молитвах спасенья искать.

Если место в аду для влюбленных и пьяниц,

То кого же прикажете в рай допускать?[74]

О мой шах, без певцов и пиров, и без чаши вина

Для меня нетерпима цветущая, в розах, весна.

Лучше рая, бессмертья и гурий, и влаги Кавсара

Сад, и чаша вина, и красавицы песнь, и струна[75].

Глава VII

Когда Фатима, Жаккетта и Масрур отправились домой, ночь была в полном разгаре.

Лунным светом действительно был разорван у ночи подол. Хотя в глубоких лабиринтах улиц темнота таилась беспрепятственно.

Но над темным ущельем улицы, ограниченной высокими стенами с редкими, наглухо закрытыми воротами, неприметными калитками и спрятанными за резными узорчатыми фонарями-ставнями окнами, сияло лунно-звездное небо.

Фатима, весьма довольная успехом, сама несла мешочек с подарками. Вспоминая вечер, она колыхала на ходу бедрами и тихо напевала себе под нос.

Жаккетта, изредка зевая, плелась за ней. Пользуясь тем, что в берегах улицы ночь темна, она с удовольствием откинула с лица покрывало.

Им оставалось пройти еще пару перекрестков.

Внезапно на безлюдной улице от стены отделилась смутно различимая фигура и метнула что-то в их сторону.

Реакция у Фатимы оказалась молниеносной.

Она схватила Жаккетту за плечо и резко дернула на землю. И свалилась сама, словно мешок с зерном, сброшенный с седла.

Тяжелый камень врезался в стену как раз над ними и, срикошетив, упал рядом с головой Жаккетты.

Нападавший учел их падение и швырнул еще один, целясь ниже. И пустился наутек к ближнему перекрестку. Камень только летел в воздухе, а беглец уже мчался вдоль стены.

Но тут в действие вступил Масрур. Скинув на землю мешок с нарядом госпожи, он выдернул из ножен свой тяжелый, кривой нож.

Масрур делал им все – от свежевания барашка до чистки яблок. Жаккетте лезвие ножа больше всего напоминало выстиранный, висящий на веревке носок[76] – такое же вытянутое, изогнутое, с утолщением в ближней к острию части. Заточен он был по внутренней стороне и идеально сбалансирован.

Масрур метнул свое оружие вслед убегающему. Нож, вращаясь в полете, как падающее семечко ясеня, настиг убегающего. Все произошло очень быстро и тихо.

И камень, и нож достигли цели одновременно. Но камень, в отличие от ножа, не попал.

Фатима встала и шепотом произнесла очень длинную фразу по-арабски. Главным словом, повторяющимся через каждые три-четыре, было «аш-шайтан». Жаккетта тоже поднялась и стряхнула с покрывала выбитые из стены камнями кусочки глины.

Они подошли к лежащему. Человек был убит наповал.

Масрур вытащил из тела нож, вытер об одежду убитого и убрал обратно в ножны.

– Это собака из тех шакалов, что за медную монету готовы убить маму! – сплюнула Фатима, осмотрев труп и опять опуская покрывало на лицо.

Жаккетта без сил привалилась к стене, колени ее подгибались.

– Это привет от красавицы Бибигюль! – прошипела Фатима. – Мерзкая скорпиониха! Она хочет напугать Фатиму! Масрур, мы дойдем одни. Ты бери этого дохлого осла и неси к задней калитке змеи Бибигюль! Это мой подарок и привет! Смотри, не накапай кровью по пути! Пусть будет непонятно, где он убит!

Невозмутимый Масрур вытряхнул из мешка на руки Жаккетты шелковые одеяния Фатимы. Затем натянул пустой мешок на голову и верхнюю часть туловища убитого и понес страшную ношу к дому Бибигюль.

Фатима с Жаккеттой припустили к дому.

* * *

Уже в своем дворике Фатима шлепнулась на скамеечку и с облегчением вытянула толстые ноги.

Жаккетта сдернула с головы опостылевшее покрывало и тоже села возле цветов.

– Ну мерзавка! Ну ведьма! Аллах великий да отравит ей жизнь! – ругалась Фатима. – Попадись ты мне в темном место, я сделаю на твоей голове вместо кудрей лысую плешь! Дочь шайтана! Она смеет обижать Фатиму!

– А нас не схватят за убийство? – спросила дрожащая Жаккетта.

– Нет! – рявкнула Фатима. – Кто видел, что было? А? Кому надо ворошить грязь? Ты думаешь, Масрур зарезал человека? Нет! Масрур убил шакала! Кто знает, что шакал нападал? Только Бибигюль. Бибигюль найдет эту мертвую бродячую собаку у своего дома и поймет: не надо обижать Фатиму. Если в ее голове ум есть, Бибигюль уберет мертвое тело и будет молчать! Все соседи на улице спят. Кругом живут порядочные люди, люди, которые не дураки совать свой нос на улицу в ночную пору.

– А почему вы говорили там, на улице, по-французски?

– Потому, мой цвэточек, что если кто-то шел стороной, он слышал чужую речь. Значит, кто говорил? Неверный говорил. А Масруру все равно, какой язык слушать! Пойдем домой, спать не будем, будем ждать. Длинная ночь. Время сказок. Масрур долго не придет. Надо отнести мешок с подарком на другой конец города. И не попасться ночному сторожу, страже и прочим ненужным глазам.

– А если его поймают? – слабым голосом спросила Жаккетта.

– Все в руке Аллаха великого, всемогущего! От того, что будет, не убежишь, и нет ухищрений против власти Аллаха над его тварями! – вздохнула Фатима. – Не бойся, слезинка моего глаза, Масрур должен прийти! Он в своей жизни убил столько человек, сколько ты не скушала фиников!

* * *

Фатима вошла в дом, спрятала полученные подарки и убрала праздничный костюм. Они с Жаккеттой совершили вечернее омовение, поели, каждая помолилась своему богу.

И потянулись часы ожидания…

– Матушка Ала ад-Дина бежала домой, и ум ее улетал от радости: «Мой сын – зять султана! О сынок! Султан отдает за тебя дочь и ждет тебя вечером!»

Ада ад-Дин потер лампу и вызвал джинна.

«Слушаю, о повелитель!» – говорит джинн.

…Надеюсь, Масрур уже прошел дом шейха Дауда…

«Принеси мне царские одежды! – говорит Ала ад-Дин. – И одежды, каких нет у любимой жены султана, – для моей матушки! И достань мне коня, пасущегося на землях туркмен и потеющего кровавым потом! Пусть сбруя у него будет в золоте и самоцветах, а попона – из полосатого мервского шелка! И приведи сорок невольников, в красивых одеждах, на конях и при кривых саблях! Пусть двадцать идут спереди меня, двадцать – позади! И принеси мне мешок динаров. А для моей матушки достань двенадцать невольниц – самых красивых, какие есть на свете!»

Мерзавка Бибигюль не попала бы в их число, это точно, как изречение пророка!

«Ты все понял, о раб лампы?» – говорит Ала ад-Дин.

«О да, мой повелитель!» – поклонился джинн.

«Очень хорошо, а теперь неси меня в лучшую баню!»

И Ала ад-Дин вымылся, надушил себя благовониями, одел роскошные одежды, сел на коня и со своей свитой поехал во дворец.

И город ахал, видя такого луноликого молодца и красавца, а Ала ад-Дин кидал из мешка динары в толпу.

Султан увидел, как великолепен его будущий зять, и усадил его рядом с собой в диване, по правую руку от себя. А визирь чуть не умер от зависти.

«О царь времен, сделай мне великую милость!» – говорит Ала ад-Дин.

«Что ты хочешь? – спросил султан. – В моем сердце для тебя открыта дверь».

«Подари мне кусок земли рядом с твоим дворцом! – говорит Ала ад-Дин. – Я выстрою там дворец для прекрасноликой Бадр аль-Будур, достойный ее небесной красоты!»

Султан обрадовался и подарил Ала ад-Дину кусок земли. А потом велел привести судью и свидетелей и написал брачную запись царевны с Ала ад-Дином.

Когда подписали все условия, Ала ад-Дин встал и собрался домой.

«О мой зять! – удивился султан и схватил его за рукав. – Куда ты идешь? Сегодня же твоя брачная ночь!»

«О нет, царь царей! – говорит Ала ад-Дин. – Я войду к царевне Будур, когда будет готов дворец. Это скоро!» И ушел.

Мой цвэточек, подойди к калитке и послушай: нет ли на улице шагов.

* * *

Жаккетта скользнула к калитке и долго стояла, прислушиваясь.

Было тихо, улица оставалась пустынной. Даже ночной сторож где-то пропал.

– Ничего не слышно! – доложила она, вернувшись.

– Будем ждать! Ночью Ала ад-Дин потер лампу и приказал джинну выстроить великолепный дворец, весь в мраморе и порфире.

Утром Ала ад-Дин поехал к тестю и опять бросал деньги людям.

А султан стоял у окна и тер глаза: вчера пустырь, сегодня дворец!

«Это колдовство! – сказал ему визирь, чью печень сжигала зависть к Ала ад-Дину. – Не может человек так быстро построить дворец!»

«Это ты не можешь! – ответил султан. – Ала ад-Дин может!»

И он приказал пригласить всех уважаемых людей города и закатил в честь Ала ад-Дина великий пир.

А вечером, когда раздался призыв к предзакатной молитве, султан приказал всем сесть на коней и ехать на площадь.

Там они состязались в воинской потехе, и против Ала ад-Дина никто устоять не мог.

И царевна Бадр аль-Будур смотрела на это в окошко дворца, и полюбила Ала ад-Дина великой любовью.

А когда гулянье кончилось, Ала ад-Дин поехал в свой новый дворец, султан – в свой.

И вечером царевна Будур со свитой отправилась во дворец мужа. И все ее люди держали факелы и светильники, и было очень красиво.

Ночью Ала ад-Дин вошел к жене, и один Аллах знает, что они делали там вдвоем, но царевна благополучно стала женщиной.

Прохлада моего глаза, прошу тебя, послушай еще раз!

* * *

Жаккетта опять замерла у калитки, но никто не шел.

– Прошу Аллаха именем его святых и пророков, пусть сохранит и оставит в живых раба своего Масрура! – вздохнула Фатима. – Он должен быть уже у дома Бибигюль, да покроет его Аллах великий и да не опозорит!

И вот Ала ад-Дин счастливо зажил во дворце, и слава его стала не меньше, чем слава султана.

Но магрибинец, о котором, мой цвэточек, Ала ад-Дин давно забыл, не забыл Ала ад-Дина.

Он гадал на песке и не увидел, что Ала ад-Дин умер. В ярости он раскидал песок. Потом успокоился и еще раз погадал, еще – и в четвертый раз увидел, что Ала ад-Дин спасся, взял светильник, стал великим человеком и женился на дочери султана.

И колдун чуть не умер от горя!

«О сын шакала! – сказал он. – Я потратил много ночей, чтобы узнать о светильнике. Я потратил много денег и сил, а ты, паршивец, взял его без труда и утомления! Я убью тебя!»

И он поехал опять в город Ала ад-Дина. Там он увидел дворец и обозлился еще больше.

«О сын портного! – сказал магрибинец. – Я вырою тебе яму и убью тебя там!»

Он раскидал песок и увидел, что лампа лежит во дворце, а Ала ад-Дин уехал на охоту.

«Вот он, мой час!» – воскликнул колдун и пошел к меднику. Там он заказал десять новых светильников, повесил на грудь и пошел перед дворцом Ала ад-Дина.

«Меняю новые лампы на старые! – кричал колдун. – Новые на старые!»

Царевна аль-Будур услышала крик и приказала служанке: «Посмотри!»

Служанка сходила и сказала:

«Это сумасшедший, моя госпожа! Он меняет новые светильники на старые!»

«Смешно! – воскликнула Бадр аль-Будур. – В комнате моего супруга есть старый светильник, дай его этому дураку. Посмотрим, даст он новый?» Царевна, как и думал колдун, ничего не знала про раба лампы!

Магрибинец обменял старый светильник на новый и чуть не умер от радости.

Он пришел в караван-сарай, заперся в своей комнате и потер лампу.

«Слушаю и повинуюсь, о повелитель!» – сказал раб лампы.

«Возьми меня, дворец Ала ад-Дина и царевну Бадр аль-Будур и унеси во внутренний Магриб!» – приказал колдун.

И раб лампы сделал это.

А султан утром посмотрел в окно – нет дворца, нет дочери, единственного ребенка! Есть пустырь.

«А я говорил! – зашептал в его ухо визирь. – Ала ад-Дин колдун и подлец!»

И султан приказал схватить Ала ад-Дина, бросить его в тюрьму и на следующий день отрубить голову.

Но люди, которым Ала ад-Дин раздавал много денег, узнали про приказ султана.

Всегда, мой цвэточек, полезно иметь человека, которому ты сделал добро. Только у этого человека должна быть хорошая память.

Люди собрались у дворца и начали бить окна и двери, а некоторые полезли на стены.

Визирь испугался и побежал к султану.

«О повелитель, прости этого мерзавца, иначе народ убьет и тебя, и меня!»

И султан освободил Ала ад-Дина и послал на все четыре стороны.

Ала ад-Дин, полный горя, пошел прочь из города. Он шел, плакал и стонал: «Где дворец? Где жена?»

И хотел утопиться в реке. Но вода была холодная. Ала ад-Дин сел на берегу и начал заламывать руки от отчаяния. И задел перстень, который дал ему магрибинец.

Перед Ала ад-Дином возник джинн.

(«На голову он слабый… – тихо пробурчала Жаккетта. – Не мог в тюрьме о перстне вспомнить!»)

«О раб перстня! – обрадовался Ала ад-Дин. – Верни мне дворец, верни мне жену!»

«Я не могу сделать такое, повелитель! – развел руками джинн. – Дворец унес раб лампы, и только он может вернуть его на место».

«А можешь ты отнести меня туда, где теперь мой дворец?»

«Могу!» – сказал джинн и отнес Ала ад-Дина во внутренний Магриб.

А была ночь.

Ала ад-Дин увидел свой дворец, обрадовался и прямо на земле заснул.

Утром он нашел ручей, совершил омовение и сотворил утренний намаз.

И сел перед окном дворца.

Госпожа аль-Будур выглянула из окна и увидела своего мужа. Царевна открыла потайную дверь, и Ала ад-Дин вошел во дворец.

«О жена, ты не видела мой старый медный светильник?» – спросил Ала ад-Дин.

«О мой господин! – заплакала царевна. – Я своими руками отдала его магрибинцу и потому сейчас здесь».

«Ум у женщины – что у курицы! – говорит Ала ад-Дин. – А где сейчас колдун?»

«Он каждый вечер приходит ко мне, говорит, что мой отец казнил тебя, хвастает светильником и уговаривает пустить на ложе. Обещает дать такую сладкую любовь, какую не получала ни одна женщина! Я его ненавижу!»

«Правильно, жена! – говорит Ала ад-Дин. – Врет он все. У него такая же горячая любовь, как у старого мерина! Теперь я с ним разберусь. Где он прячет лампу?»

«За пазухой, мой господин!»

«Жди меня здесь! – говорит Ала ад-Дин. – Я скоро приду и скажу, как мы обманем этого проклятого!»

Ала ад-Дин долго думал, а потом пошел в город и купил в лавке москательщика на два дирхема банжа[77]. И вернулся к царевне.

«Сегодня ты сделай вид, что хочешь узнать, какая горячая любовь у этого козла! – говорит Ала ад-Дин. – Предложи ему вина, а в последнюю чашу подсыпь банжа. Когда он заснет, я сделаю все, что надо!»

«Слушаюсь, о мой любимый!» – сказала царевна и пошла надевать красивое платье.

Вечером магрибинец пришел к дочери султана и видит: сидит царевна веселая, в красивой прозрачной одежде, глаз накрашен, локон надушен, на голове жемчужная сетка.

«О мой господин! – говорит царевна тоненьким голосом. – Я решила: не буду грустить. Я хочу слушать музыку, пить вино. А потом я хочу узнать, какую горячую любовь дашь мне ты!»

«О звезда моего сердца! – растаял магрибинец. – Я дам тебе такую горячую любовь, какую не даст ни один мужчина! Ты правильно сделала, что забыла Ала ад-Дина! Сегодня ночью ты поймешь, какая разница между тихим ослом и неистовым жеребцом! Жеребец, как ты понимаешь, буду я!»

«Сын гадюки! – думал Ала ад-Дин за дверью. – Это я-то тихий осел?! Да мой пыл больше, чем у дикого верблюда! Горячее меня нет скакуна на земле! Я один ласкал весь гарем султана, когда тот болел, устав от мужской обязанности, и наложницы сильно страдали. Весь гарем возносил хвалу Аллаху за мою силу и мощь! Никто не обиделся, что его обошли!»

«О мой господин! – сказала царевна, и голос ее звенел, как колокольчик. – Твои слова зажигают огонь в моем розовом саду! Скорей неси вино, будем пить, будем петь, будем тушить мой пожар!»

Магрибинец улетел от радости и побежал за вином и музыкантами.

И вот наступила ночь.

Царевна аль-Будур танцевала перед колдуном с движениями каирскими и истомой нубийской, жаром сандийским и томностью александрийской.

А магрибинец пил чашу за чашей.

«О моя небесная гурия! – говорил он, подмигивая царевне, когда хмель уже взял язык его в плен. – Подожди, скоро я воткну свой клинок в твои ножны!»

«Только не промахнись, о косоглазый!» – злился за дверью Ала ад-Дин.

«О да, мой господин! – кивала Бадр аль-Будур. – Твое серебряное копье попадет в мое золотое колечко! Выпей еще и эту чашу!»

Магрибинец выпил последнюю чашу с банжем, и бедная Бадр аль-Будур так и не узнала, чем отличается любовь мужчины из внутреннего Магриба от любви мужчины из ее родного города.

Потому что Ала ад-Дин отрубил колдуну голову.

«Иди в другую комнату, жена, – сказал он, – и жди меня. Я сделаю дела и возмещу тебе то, что обещал колдун. Неистовый жеребец! Ха!»

Когда царевна ушла, Ала ад-Дин достал у магрибинца из-за пазухи лампу и потер.

«Слушаю, мой повелитель!» – сказал джинн.

«Отнеси дворец вместе с нами обратно, раб лампы! Но сначала принеси мне напиток, что увеличивает мужскую силу!» – приказал Ала ад-Дин.

«Слушаю и повинуюсь!» – поклонился джинн и исчез.

И некоторое время спустя Ала ад-Дин вошел к царевне аль-Будур. И трудился так, как не трудился в гареме у султана!

А утром дворец стоял на месте.

Султан увидел его и кинулся проведать свою единственную дочь. Найдя царевну живой и здоровой, он простил Ала ад-Дина.

И все они зажили счастливо.

Только Бадр аль-Будур долго ломала голову: ведь если по воле Аллаха магрибинец все равно получил бы свою смерть от Ала ад-Дина, может, не стоило отвергать его любовь? Может, он не врал, а говорил правду? Как теперь узнать?

Вот такая история, мой цвэточек, произошла с Ала ад-Дином, сыном бедного портного.

* * *

Уже на рассвете пришел грязный, покрытый пылью Масрур. С пустым мешком.

* * *

Наверное, количество все-таки перешло в качество и наглядное обучение сыграло свою важную роль. После того вечера Жаккетта задвигала «пэрсиком» более-менее правильно.

– Молодец! – хвалила ее Фатима. – Двигай пэрсиком, двигай, колыхай! Ты должна бросать взгляд на господина, взглядом все обещать господину, но сразу ничего не давать господину! Знай себе цену! Но когда глаза господина уже будут метать искры, скажи ему самым нежным голосом.

И Фатима произнесла арабскую фразу.

Жаккетта билась и так, и этак, но повторить ее правильно не смогла.

– Ладно! – махнула рукой Фатима. – Скажи ему на вашем языке: «О мой господин, любовь к тебе поселилась в моем сердце и огонь страсти сжег мою печень!» Умный господин поймет, а глупый попросит ученого человека перевести и все равно поймет! И когда он это поймет, ум его улетит от радости, и, значит, он попал в твои сети!

Фатима развалилась на подушках.

– Весь город шепчет, как Бибигюль нашла в своем саду зарезанного человека! – довольно сообщила она.

– А разве это не тайна? – удивилась Жаккетта, продолжая двигать «пэрсиком».

– Конечно, тайна! – кивнула Фатима. – Потому и шепчет, а не кричит на весь базар. Нет мощи и силы ни у кого, кроме как у Аллаха высокого, великого! Бибигюль заплатила кади большие деньги, чтобы не было шума. Помнишь того старика на пиру? Он подарил мне браслет на ногу!

Излучающая довольство Фатима подняла ногу и показала красивый браслет.

– Он сказал, что у меня такая бесподобная маленькая ножка, словно конец курдюка, бедра как подушки, набитые страусовыми перьями, а между ними вещь, которую бессилен описать язык и при упоминании ее изливается слеза! Ах, старый бесстыдник!

Жаккетта с некоторым сомнением осмотрела слоноподобные окорока госпожи, но потом решила, что по сравнению с раскормленной и правда похожей на подушку ногой, пухлая ступня кажется маленькой. Кто их знает, эти курдюки, может, у них именно такие концы.

– И что без тяжелого браслета я буду парить над землей и меня унесет в море ветер! Ах, баловник! – игриво закончила Фатима. – Продолжай танцевать, мой цвэточек!

Жаккетте было не по себе. Она сердцем чувствовала, что тот вечер прервал тянучую, как медовые сладости и восточные песни, череду событий.

Поэтому она даже не удивилась, когда вошел серьезный, собранный Масрур и, обращаясь к хозяйке, пропищал:

– Шейх Али!

Фатима вскочила с подушек и торжествующе пророкотала:

– Так вот что ждала эта мерзавка Бибигюль! Как я могла забыть! Шейх Али идет из пустыни! Шейх Али!

У Жаккетты сжалось сердце. Она сразу стала чужой в этой комнате. Товар, только товар.

Глава VIII

Молодой шейх Али Мухаммед ибн Мухаммед ибн Али ибн Хилаль Зу-с-сайфайн сидел в главном зале своей усадьбы в Триполи, и гнев в нем копился, как горный поток в запруженном ущелье Атласских гор.

Сегодня был день покупок женщин в гарем. Только глупец, не знающий жизнь правителей и вождей, может думать, что делается это исключительно ради удовольствия.

Чем выше поднял Аллах человека, тем меньше он свободен в своих действиях. Полная свобода есть только у нищего бродяги, бредущего по бесконечной дороге под вечным небом.

Правитель, чтобы достигнуть цели, должен опираться на людей. Еще Второй Учитель[78] говорил, что человек может достичь необходимого в делах и получить наивысшее совершенство только через объединение многих людей в одном месте проживания. Великие слова!

Но почтенные люди в городе как сговорились, твердят, что появилась французская принцесса, которая послужит украшением гарема шейха Али. Только и слышно: шейх и французская принцесса, шейх и французская принцесса!

И сейчас, на смотринах принцессы, шейх не мог понять, его считают дураком или все вокруг посходили с ума по прихоти Аллаха!

Он с отвращением посмотрел на стоящую перед ним девицу в иноземном платье. На память пришли бессмертные строки Хорезми:

Мир, потрясенный чудом красоты,

Пал перед войском прелести твоей!

С тобой в сравненье гурия смугла,

Луна Новруза – лук твоих бровей.

Мой слух – Фархад, слова твои – Ширин.

Твой чудный взгляд – кашмирский чародей.

Приличествует родинка щеке,

Твое подножье – голове моей.

Твои глаза – нарцисса лепестки —

Пронзают грудь, как лезвия мечей.

Ты станом – кипарис. Твои уста —

Цвет аргавана, нет, еще красней!

Чем для меня запретней твой гранат,

Тем жар любви в крови моей сильней!

Китай, Кашмир тобой изумлены.

Сражает льва стрела твоих очей.

Твоей улыбкой сахар пристыжен,

Терзает гурий зависть неба к ней.

Не смейся! Гурии сойдут с ума,

Увидев зубы, жемчуга белей!

Все девы рая в множестве своем

Не стоят завитка твоих кудрей![79]

Увидел бы мудрый поэт это чудо, каким бы эпитетом он ее наградил?

Худая, так что кости выпирают и на руках просвечивают синие жилки. Спина неестественно выгнута, отчего живот выпячен вперед, плечи сутулые. Какой сумасшедший догадается сравнить такую со стройным кипарисом?

А голова и лицо! Высокий до неприличия лоб. (Шейха передернуло.) Франки, наверное, бесноватый народ, раз считают красавицами таких лысых уродин!

Где бровь, изогнутая луком? Где копья черных ресниц, обрамляющие горящие страстью глаза? Чтобы различить эти брови, нужен астроном, обладающий зорким зрением и способный разглядеть самые маленькие звездочки.

Лицо красавицы смущает солнце бесподобной формой. Это обрамленное светлыми волосами яйцо не смутит даже таракана.

Где незыблемые каноны красоты, так дивно воспеваемые поэтами?

Стройный стан, подобный кипарису?

Черные волосы, гиацинтами обрамляющие луноликое лицо?

Черные брови, подобные крыльям птиц?

Глаза – самоцветы?

Розы щек и выточенные из коралла уста, прячущие жемчуг зубов?

Груди, подобные спелым гранатам?

Бедра и ягодицы, точно подушки, набитые пером страуса?

А взгляд?!! Где это видано, чтобы женщина смотрела на мужчину, как гусь на скорпиона? Не отводя глаз, словно она не женщина, а он не мужчина!

Не такой видел в думах шейх французскую принцессу.

Мнилось, да простит эти думы Аллах, – ласково улыбнется красавица, чья кожа бела, не опаленная солнцем пустыни, темные волосы вьются вдоль щек и спускаются на полную грудь. Губы, как лепестки роз, приоткрыты, не дают спрятаться жемчугу зубов. Слюна благоухает мускусом. Мягкость и округлость ее форм вызывают на языке сладость меда. Она стройна, гибка и соразмерна, и все языки ойкумены не могут описать ее красоту и прелесть.

Чтобы при взгляде на нее язык сам говорил:

Что это за очи! Их чье колдовство насурмило?

Розы этих ланит! – чья рука их взрастила?

Эти кудри – как мрака густые чернила,

Где чело это светит, там ночь отступила![80]

При взгляде же на эту заморскую диковинку ничего не приходит на ум, кроме как:

Спаси меня, о боже правый,

От бабы злобной и лукавой!

О, если бы я к ней вошел,

То напоил себя отравой![81]

* * *

Опытная Бибигюль, которая пристроила в разные места не один десяток девиц, давно поняла, что дело неладно.

Скоро стало безнадежно ясно, что шейх Али совсем не пылает от восторга при виде французской принцессы. И в душе Бибигюль заклокотала ярость, как кипящее масло в котле из красной меди.

Этот дикий, необузданный, некультурный кочевник, оказывается, и не видел настоящих женщин. И теперь не может понять, какую изысканную вещицу ему предлагают.

Такие деньги, такие возможности уплыли из рук, и все ради того, чтобы теперь смотреть, как хмурится в усы этот темный дикарь, да плюнет ему в тюрбан Аллах!

Но если этот поганец не возьмет французскую принцессу, это будет урон, который долго не поправишь.

На всех углах будут судачить: шейх Али отказался купить у Бибигюль девушку. А может, это вовсе не принцесса? А может, она полна скрытых изъянов?

Урон делу, урон репутации, выброшенные на ветер деньги. Все великие планы зачеркнула нахмуренная бровь полоумного, бесноватого шейха!

Ну какой шайтан ему еще нужен? Французская принцесса, в золотом платье, с веером!

Вот и пойми этих мужчин!

* * *

Шейх Али тоже свирепел.

Когда задумаешь великое дело во славу Аллаха, ты уже не принадлежишь себе. И, хочешь не хочешь, придется покупать эту лысую ящерицу, при взгляде на которую пропадает всякое желание.

Но не будь он мужчиной, если заплатит за невольницу лишний дирхем.

Он покупает только французскую принцессу, а не женщину, шайтан ее побери вместе с подсунувшей это чудо Бибигюль!

Видимо, люди Тарабулюса слишком много общаются с неверными и Аллах в наказание залепил им грязью глаза, раз они считают эту мумию красавицей!

* * *

Жанна изучала лицо будущего владельца и тоже пылала яростью, сравнимой разве что с извержением вулкана.

Этот чернобровый мрачный мусульманин (чтоб ему пусто было!) смеет осматривать ее так, словно она хромой осел на продажу.

Ее, вдову герцога и придворную даму, славящуюся своей красотой от Бордо до Ренна!

И у Бибигюль лицо кислое, будто она вместо апельсина лимон съела! Что-то не возникло у них с шейхом согласия! А сколько слов было напето про вождя племени и бесподобного мужчину!

Задним числом Жанна отчаянно жалела, что не согласилась на предложение евнуха и не передала весточку тринитариям. Но было уже слишком поздно.

* * *

Совсем не за те деньги, которые рассчитывала получить с этой сделки Бибигюль, французская принцесса была продана в гарем шейха Али.

Жанна поменяла владельца.

Ни та, ни другая сторона не были довольны и уносили разочарование в душе.

После такой бесполезной траты денег шейху Али опротивел мир вокруг. Смотреть на вторую, наверняка такую же жемчужину сил не было.

«Слава Аллаху великому, слава властителю власти! – горько думал шейх Али. – Поистине сегодняшний день благословлен с начала до конца, ибо звезда его принесла счастье в лице французской принцессы – вылитой ящерицы, а содержание страницы видно по заглавию. Сегодняшний день – день ящериц. Хвала Аллаху, который спрятал красивых девиц и заполнил мир ящерицами!»

Но мужчина не уронит лица, и, стиснув зубы, шейх приготовился к новой пытке, твердо решив больше сегодня ничего не покупать. Даже уздечку ослу.

* * *

Закутанная до глаз необъятная женщина вывела на середину комнаты чуть спотыкающуюся невольницу и резким движением, как ваятель со скульптуры, сдернула с нее покрывало. Шейх почувствовал, как сердце его начало оттаивать…

* * *

…Как всегда, в последнюю минуту обнаружилось, что многое упущено, недосказано, недоделано.

Все утро Фатима пушинкой носилась по городу и провернула массу дел, а главное, договорилась о показе своей невольницы шейху Али. Теперь же она всовывала Жаккетту в тончайшие шальвары из химского шелка, натягивала на нее индийские деревянные футляры-чаши для поддержки и украшения грудей, застегивала их на спине, навешивала везде, где только можно повесить, украшения. И успевала давать напоследок ценные советы.

Тут же печальный Масрур варганил в котле какое-то варево.

– Даже во сне помни, мой цвэточек, – рявкала Фатима, подрисовывая Жаккетте глаза и брови, – в гареме нет друзей! Держи язык на запоре, а ум на страже. Никогда не ешь то, что дает тебе другой человек, там может быть яд или банж. Пусть он сначала сам съест.

Если господин будет к тебе добр, попроси его подарить обезьянку и давай ей всякий раз кусочек от твоей еды и питья. Обезьянке не будет плохо – кушай сама.

Если у тебя есть возможность убить врага или сделать так, чтобы он не смог никогда причинить тебе вред, – делай, не медли. Аллах сам разберется, что есть добро и зло.

Если возможности нет – ни словом, ни взглядом не показывай свою враждебность к нему. Не можешь укусить – затаись.

Вот тебе простейший рецепт яда, составленный великим ибн Вашья: поймай ящерицу и зеленых мух с длинными лапками, столько, чтобы мухи наполнили маленькую чашку. Посади ящерицу и мух в бутылку с широким горлом. Залей маслом из оливок. Жди, пока ящерица и мухи совсем растворятся в масле. Тогда прикажи своему невольнику трясти бутылку три дня. Потом зарой в яму с ослиным навозом и жди половину месяца. Если содержимое бутылки стало цвета ночи, можно подливать врагу. Но лучше покупать яд у мастера – меньше возиться и больше гарантий.

Если хочешь не так бояться яда, принимай по утрам порошок: возьми два сухих орешка, две фиги, двадцать листочков руты, измельчи и добавь щепотку соли.

Если ты проглотила яд – пей молоко. Или сделай микстуру из воды, меда и уксуса. Много пей. Это помогает.

Никто другой не сказал бы тебе и макового зернышка от того, что рассказала Фатима. Мое сердце привязало меня к тебе, мой цвэточек, я хочу для тебя счастливой судьбы.

Если еда имеет непривычный вкус – никогда не ешь!

Деньги копи, не трать и только одна знай, где они лежат.

Не верь никому, кроме себя!

И тогда, если будет на то воля Аллаха, ты доживешь до старости!

* * *

У Жаккетты бухало колоколом сердце и тряслись колени. Будь ее воля – она бы кинулась куда глаза глядят, лишь бы не слышать этих советов, не идти к загадочному, наверняка страшному шейху.

– Масрур! У тебя готово?

Масрур уныло кивнул. Было видно, что вся эта суматоха ему очень не нравится. Он поднес Жаккетте чашку с горячим, дымящимся отваром и, утопив глаза в морщинах, погладил любимицу по голове.

– Пей! – приказала Фатима.

Жаккетта выпила очень пряную, непонятного вкуса жидкость и передернулась. Масрур откуда-то выудил кусочек тростникового сахара и засунул ей в рот.

Первое ощущение Жаккетты от выпитого – пар хлещет у нее из ушей и ноздрей. Словно из кастрюль на замковой кухне. С ума сойти можно.

– Я влила в твои жилы немножко любви! – довольно сказала Фатима, накрывая Жаккетту с головой очень плотным покрывалом. – Масрур, я отдам тебя на растерзание голодным крокодилам, если она увидит хоть одного мужчину до шейха!

Безмолвный Масрур, не интересуясь, где госпожа достанет в Триполи голодных крокодилов, поднял Жаккетту, словно куклу, и усадил на осла, специально нанятого на этот день. Фатима села на своего.

Жаккетта, находясь в кромешной тьме, намертво вцепилась в луку жесткого седла. Масрур вскочил на свою лошадь, и мини-караван выехал из ворот.

Сначала Жаккеттин ослик бодро припустил вперед, оставив далеко позади и Фатиму, и Масрура. Но пыл его быстро иссяк, и он неожиданно замер посредине улицы.

Жаккетта пыталась понукать его, толкать пятками. Бесполезно.

Потом решила, что ей, собственно, нет резона проявлять активность. Под покрывалом ничего не видно. Куда везут – неизвестно. Так зачем дергаться? Придя к такому, истинно восточному решению, Жаккетта решила проковырять щелку в покрывале.

Но тут подоспевшая Фатима гаркнула над ухом осла:

– Ир-р-р-ра!!!

И он возобновил движение.

Увы, спокойное течение поездки продолжалось недолго. Осла не иначе как подсунул шайтан.

Караван прибыл на развилку улиц. Масрур и Фатима благополучно свернули на нужную дорогу, но осел Жаккетты, попущением Аллаха, увидел на другой улице привлекательную ослицу.

И с места в карьер припустил за ней, да так резво, что Масрур с Фатимой даже растерялись.

Жаккетта, ничегошеньки не видя, тряслась в седле и думала, что вот-вот неминуемо свалится в лужу или в кучу навоза.

Первой опомнилась Фатима. Хотя участь попасть на обед к крокодилам грозила Масруру – осел мчался в направлении кучки оживленно разговаривающих торговцев, несомненно стопроцентных мужчин, в тележку одного из которых и была впряжена серошерстная красавица.

Но Фатима издала боевой клич, развернула своего скакуна и пустилась вдогонку за беглецами.

Смеялись торговцы, смеялись уличные мальчишки, играющие в камешки.

Фатима неслась, как армия пророка на неверных. Изнемогающий под ее тяжестью ослик из последних сил догнал блудливого собрата. Фатима решительной рукой совлекла длинноухого с пути греха и направила его по дороге, предначертанной Аллахом.

Жаккетту уже тошнило и от любовного напитка, бродящего в закоулках ее тела, и от богатого на приключения и тряску пути. Хотелось содрать с головы закрывшее мир покрывало, спрыгнуть с набившего синяки, несмотря на подложенную подушку, седла.

Но тут сильные руки Масрура опять подняли ее и понесли. Затем опустили.

Горячая ладонь Фатимы ухватила ее руку и потянула за собой.

Затем с головы слетело опротивевшее покрывало, и Жаккетта прямо перед собой увидела сидящего на возвышении мужчину.

Не очень высокий, но и не маленький. И не такой толстый, как здешние купцы. Уже приятно. Небольшая аккуратная бородка и тонкие усы обрамляют рот. Черные глаза под густыми бровями глядят невозмутимо и чуть устало. Над бровью наискосок шрам уходит под тюрбан.

Простое однотонное одеяние и небольшой тюрбан не бросаются в глаза. Они точно обозначают ранг их владельца, но не больше. Самое роскошное в его наряде – оружие и пояс.

Он ей приглянулся. Было это действием отвара коварной Фатимы или движением сердца – кто знает?

Но Жаккетте очень захотелось понравиться именно этому человеку, может, потому, что он смотрел на нее недоверчиво, словно ожидая подвоха.

Жаккетте стало обидно и за себя, и за Фатиму – зря ее, что ли, столько времени мучили, готовя в восточные женщины!

И Жаккетта страстно решила не ударить в грязь лицом.

* * *

…Круглолицая, подобная полной луне или динару в фарфоровой чашке девушка застенчиво улыбнулась и бросила на шейха быстрый взгляд из-под изогнутых, словно тугой лук, бровей.

При взгляде на ее полную грудь и крутые бедра шейх Али почувствовал, что в нем пробуждается интерес к жизни, совсем было угасший после первой покупки.

Фатима дотошно фиксировала все изменения в душе покупателя, как открытую книгу читая его лицо. И мысленно прибавляла динар за динаром к первоначальной цене Жаккетты.

Пора было окончательно добить шейха.

– Двигай пэрсиком! – прошипела Фатима и дала знак музыкантам.

* * *

Бросая взгляды на шейха, Жаккетта закружилась на ковре.

Ей безумно хотелось, чтобы у него было такое же восхищенное лицо, как у мужчин, смотревших выступление Фатимы.

Но пока глаза шейха насмешливо улыбались.

«Полюби меня! – молила взглядом Жаккетта, извиваясь в такт музыке. – Ты хороший, я знаю! Ты – человек из другого мира, я боюсь ваш мир. Возьми меня и спрячь за своей спиной, ведь ты привык быть чьей-то защитой.

Ты привык сражаться и стойко переносить лишения в пути, я вижу. Тебя боятся. Или любят, или ненавидят, но все уважают.

Ты знаешь себе цену, но и из меня сделали дорогой товар. Я не хочу больше на корабль, не хочу переходить от купца к купцу. Возьми меня к себе!

Я вижу – у тебя теплые глаза, хотя мало кто об этом знает! Наверное, только твоя мама и женщины, которых ты любишь!

Ты беспощаден к врагам, и даже друзья боятся навлечь на себя твой гнев. Но ты не обидишь ни женщину, ни ребенка.

Ты привык править, ты родился для этого. Все твои предки были вождями, страх и смирение тебе не известны. Гордость и бесстрашие – вот слова на твоем знамени.

А я даже не знаю, кровь каких племен и народов намешана во мне за века, что пронеслись над нашей деревней. Потому что после ухода воинов, не раз и не два захватывающих аквитанские земли, рождались в домах похожие на них дети, зачатые против воли матерей.

Но сейчас это не важно – я нравлюсь тебе. Я чувствую это. Я не знаю умных слов; имя мое, как и имя моих предков, канет в безвестности под копытами коней таких, как ты. Но я умею чувствовать – это дар от Бога.

Я сейчас в чужой одежде, в чужих украшениях, в чужом танце. Даже тело чужое – его откормили специально для тебя. Но душа-то у меня – моя! Она одна то, что не изменится. И у тебя будет в ней свой уголок, хотя тебе, наверное, это и безразлично…

Но я же нравлюсь тебе, шейх! Иначе не теплели бы твои глаза! Во имя Аллаха милосердного, Господа нашего Иисуса Христа, Пресвятой Девы и всех святых и пророков, кто имеет власть над этим миром, прошу – возьми меня! И я честно буду дарить тебе любовь – это все, что у меня есть… Но зато я не умею продавать ее за красивый браслет, отмеривать, точно товар.

Возьми меня, шейх!»

Вот теперь Жаккетте не надо было заставлять себя работать. Постепенно она дошла до такой точки кипения, что тело само двигалось каждым мускулом, выплескивая все то умение, что вбивала в Жаккетту Фатима.

Приблизившись к шейху вплотную, Жаккетта выдернула у него из ножен кинжал и принялась играть его лезвием, приставляя острие то к груди шейха, то к своей груди. Шейх и бровью не повел, хотя лезвие порхало в опасной близости от его шеи.

– Глаза твои что сапфиры в ночи, – негромко сказал он по-арабски. – Зубы – нити жемчуга в лепестках губ. Имя тебе будет Хабль аль-Лулу[82].

Фатима поняла, что выиграла войну.

* * *

Через час город узнал, что служанка, полумертвой выкинутая с корабля пиратов, продана уважаемой Фатимой в два раза дороже, чем французская принцесса почтенной Бибигюль.

* * *

А на следующий день торжествующая Фатима, сидя в расшитом седле, медленно проехала перед воротами Бибигюль на пегом, украшенном колокольчиками и кисточками муле.

Глава IX

Жаккетта опять попала в новый мир – сколько еще их будет?

Усадьба шейха была раз в десять больше домика Фатимы, но по сравнению с ним – ухоженным, наполненным ароматом цветов и благовоний, запахами вкусной пищи, – поражала своей неуютностью.

Это больше напоминало временную базу для отряда всадников. Большой внутренний двор, много пустых стойл для животных и напоминающие склады помещения.

В одном углу двора, правда, теплилась жизнь. Там кудахтали куры и блеяли козы. В стойлах находилось несколько лошадей, мулов и пара ослиц. Отдельно стоял красавец арабский скакун.

Видимо, шейх следовал советам мудрейшего Халида ибн Сафвана, который говорил:

«Когда хочешь устрашить нападением или спастись бегством – покупай коней, ежели хочешь покрасоваться или проехать спокойным шагом – иноходцев, если тебе предстоит долгий путь – то мулов. Верблюдов покупай для перевозки тяжестей, а ослов за то, что их легко прокормить».

В утоптанном дворе не росло ни былинки, только одинокое дерево, похожее на акацию, торчало на краю. Глина – кругом глина.

Единственным украшением нескольких построенных впритирку друг к другу двухэтажных зданий была неказистая общая терраса, обращенная во внутренний двор. На нее выходили двери и окна обоих этажей.

Около кухни высились печи для выпечки лепешек. Возле них хлопотали какие-то женщины в темных одеждах.

Даже на сторонний взгляд Жаккетты назвать роскошной такую жизнь было никак нельзя. Никаких мраморных дворцов, как в сказках Фатимы. При всем при этом шейх в здешнем мире занимал очень весомое место. Но в быту это сказывалось слабо.

* * *

После удачного выступления перед шейхом Жаккетту повели определять на новое место жительства.

Слуга привел ее на первый этаж, в небольшую комнату, где сидело несколько женщин. Это были наложницы, составляющие гарем шейха.

Они очень внимательно осмотрели вновь прибывшую.

Звериным чутьем Жаккетта поняла, что здесь – самое опасное место за всю ее жизнь. Здесь пленных не берут.

Она застыла на пороге и заявила слуге:

– Я не буду жить в этой комнате с этими женщинами. Я христианка.

Знал ли слуга французский, не знал – это так и осталось тайной.

Уразумев, что свежеприобретенная Хабль аль-Лулу даже не думает заходить на женскую половину, слуга в растерянности повел ее обратно к шейху.

– Я лучше буду жить в стойле, как лошади господина! – заявила Жаккетта шейху. – Но не с женщинами!

Шейх тоже не стал обнаруживать знание французского, просто что-то скомандовал слуге, и тот отвел Жаккетту в отдельную комнату на втором этаже. Совсем пустую, даже сундуков в ней не было, один тюфяк и кожаный коврик на полу.

Зато в соседней комнате оказалась купленная часом раньше Жанна.

Девушки бросились друг к другу, как не бросились бы родные сестры. И обе заревели в один голос, выплакивая все, что им пришлось пережить со дня расставания.

Размывая краску на глазах, черные слезы катились по щекам Жаккетты.

Жанна жалобно всхлипывала, икала, давилась слезами и ничего не могла с собой поделать.

– Горе, горе-то какое, Жаккетта! – стонала она. – Мы же чужие, совсем-совсем чужие. Это другой мир, здесь все по-другому! За что Господь покарал меня? Наверное, я была плохой католичкой, раз он отступился от нас и передал в руки мусульман. Жаккетта, здесь даже небо чужое!!!

– Ничего, ничего, госпожа Жанна! – сквозь слезы утешала госпожу Жаккетта. – Пресвятая Дева опять соединила нас, это уже чудо! Чтоб у тех камеристок, что вам волосы укладывали, руки поотсыхали! Завтра я вам как надо уложу, и все будет хорошо!

* * *

…Ближе к вечеру, оглядывая новый восточный наряд Жаккетты, Жанна конфисковала у нее желтые сафьяновые шлепанцы с загнутыми носами.

* * *

К великому изумлению Жанны и Жаккетты, оказалось, что шейх вообще живет не в доме.

Для него во дворе натянули шатер, покрытый черной шерстяной тканью, и шейх жил там в обществе своей борзой.

В этот-то шатер и затребовал шейх новое приобретение.

Звеня браслетами и ожерельями, Хабль аль-Лулу отправилась покорять хозяина.

* * *

Жаккетта во время свидания не раз и не два помянула добрым словом мессира Марчелло, подковавшего ее не хуже Фатимы.

Шатер шейха полночи ходил ходуном от бушевавших в нем страстей и двигания «пэрсиком».

Хабль аль-Лулу удалось не ударить в грязь лицом и показать себя не хуже любой изнеженной восточной красавицы, которую всю жизнь специально готовили только для любви. Жаккетта была довольна собой. «Знай наших!» – думала она.

Только один промах допустила Жаккетта в самом начале: забыла сказать слова, которые велела ей выучить Фатима. Про любовь и печень.

Но когда шейх, несколько обалдевший от любовных талантов Хабль аль-Лулу, безжизненной грудой костей лежал на ковре, она вспомнила про упущение и громко сообщила:

– О мой господин, любовь к тебе поселилась в моем сердце, и огонь страсти сжег мою печень! (полностью с акцентом и интонациями Фатимы).

Шейх нервно дернулся всем телом, и Жаккетта поняла, что на сегодня ему любви хватит.

Сгребя в кучу свои украшения, она на цыпочках пошла к выходу.

«И с шейхом можно прекрасно спать, если душу к этому делу приложить! – подвела итог ночи Жаккетта. – Хороший человек, женщин любит. А кто нас не любит?!»

* * *

Наутро, конечно, всей усадьбе стало ясно, что Хабль аль-Лулу прочно заняла место любимицы шейха.

Восхищение, уважение и почтение со стороны женской половины Жаккетта ощутила незамедлительно.

Чья-то добрая рука в ее отсутствие, когда Жаккетту утром еще раз захотел увидеть шейх, поставила в комнату роскошное блюдо с ореховой халвой.

Жанна, зайдя к Жаккетте, увидела восхитительные сладости и отщипнула кусочек.

Когда довольная жизнью Жаккетта вернулась из шатра, она увидела, что госпожа скорчилась на полу.

– У меня все жжет внутри! И режет, – еле шевеля языком, прошептала Жанна. Лоб ее покрылся испариной.

– От этого? – сразу же заметила халву Жаккетта.

Жанна слабо кивнула.

– Рвоту надо вызвать! – вспомнила наставления Фатимы Жаккетта.

Она кинулась в комнату Жанны за кувшином с водой. Туда никто не заходил, так что отравы быть не должно.

Жанна пила и пила, но рвоты не было.

– Вырвать надо, госпожа Жанна! – уговаривала ее Жаккетта. – Чтобы яд вышел.

Но у Жанны ничего не получалось.

– Я сейчас! – опять сорвалась с места Жаккетта и куда-то убежала.

Жанна, закрыв глаза, пыталась прочитать молитву, чтобы умереть хоть не как бездомная, бессловесная тварь, а со словом божьим на устах. То, что ей конец, Жанна почти не сомневалась – внутри все горело, тело отказывалось подчиняться.

Но ни прошедшая жизнь, ни родные и близкие не вставали перед глазами. Было очень больно и безразлично, только где-то на дне копошилась глухая обида – ее, графиню де Монпезá, даже не похоронят по-человечески. И семейный склеп, место рядом с отцом останется пустым. А она будет лежать в чужой земле, за тридевять земель, и никому не будет дела до Жанны. Жалко…

Вернулась Жаккетта, неся чашку какой-то горячей, неприятно воняющей жидкости.

– Пейте!

Пенящаяся жидкость полилась в горло Жанне, и та сразу почувствовала, что желудок стал сжиматься, готовясь отправить гадостный напиток обратно.

– А что это? – шевельнула губами Жанна.

– Куриный навоз, в горячей воде растворенный. Наилучшее рвотное! – довольно сообщила Жаккетта.

Вот тут Жанну незамедлительно выполоскало. Яд ядом, конец концом, но пить куриный навоз?!! Стало чуть-чуть полегче.

Жаккетта принесла молоко. Перетащила госпожу на свой тюфяк. Рядом пристроила таз.

– Выпейте все! Будет рвать – хорошо. Только пейте и пейте. Это надо!

– А ты куда? – испугалась Жанна.

– Разберусь кое с кем! – рявкнула Жаккетта. – Я видела, как одна поганка отсюда спускалась, еще удивилась, чего это она расшасталась.

Жаккетта, как была в одних шальварах и индийских футлярах для груди, даже не одеваясь, понеслась вниз. Она взяла курс прямиком на женскую половину.

Оживленно судачащие женщины недоуменно замолкли, когда на их пороге появилась великолепная, как грозовая туча, Жаккетта.

Жаккетта выхватила взглядом черноволосую смуглую красавицу в зеленом платье, с гордым профилем и родинкой на щеке, и, не тормозя, кинулась к ней.

– Ах ты, поганка зеленая! – заорала Жаккетта, вцепившись красавице в волосы.

Та взвизгнула от боли и вцепилась в ответ в шевелюру Жаккетты.

Но на Жаккеттиной стороне был праведный гнев. Она оторвала от себя противницу и швырнула на пол.

Остальные женщины, глядя на разъяренную, пылающую от негодования Хабль аль-Лулу, сидели на своих местах и не вмешивались, только вопили на разные голоса. Словно муэдзины с минаретов.

Красавица в зеленом, взмахнув косами, метнулась в сторону и выдернула откуда-то маленький, похожий на стилет кинжал.

Но сейчас Жаккетту можно было обезвредить только боевым слоном. Даже не зная, как это у нее получилось, Жаккетта отбила руку с кинжалом и опять отправила противницу на пол.

Наступив на руку, Жаккетта вышибла кинжал далеко в сторону и с мстительной радостью принялась пинать отравительницу в толстую, трясущуюся, как желе, задницу. В пылу битвы шлепанцы с нее слетели, волосы растрепались.

Тут, пропустив самое интересное, наконец-то подоспели мужчины.

На пороге комнаты возник шейх со своими людьми. Они даже замерли, увидев столь необычное зрелище.

Заметив шейха, Жаккетта бросила пинать визжащую жертву и кинулась к нему.

– Эта гадюка отравила госпожу Жанну! – завопила она.

Красавица тоже метнулась к шейху и завыла что-то по-своему.

Тишины не добавляли и с удовольствием кричащие женщины.

Шейх поднял руку, и женщины стихли. Последней – красавица в зеленом. Она продолжала тихонько всхлипывать и поскуливать.

Все замерли в ожидании грома небесного.

Шейх ткнул в сторону Жаккетты. Она поняла это как приглашение говорить.

– Эта гадюка, – показала Жаккетта на женщину, – хотела отравить меня! – Жаккетта ткнула пальцем себе в грудь, схватилась за горло и высунула язык. – И отравила госпожу Жанну! Халвой! – Жаккетта махнула рукой вверх, в сторону своей комнаты. И опять схватилась за горло и высунула язык.

Понял шейх эту пантомиму или нет, – но теперь он показал в сторону красавицы.

Та, с ненавистью поглядывая на Жаккетту, принялась что-то жалобно объяснять.

Все присутствующие замерли в ожидании (и предвкушении) того, какие кары обрушатся сейчас на новенькую, устроившую дебош, невольницу.

Но шейх скинул с себя магрибинский бурнус и протянул Жаккетте.

– Ты замерзла, Хабль аль-Лулу, – спокойно сказал он. – Накинь. Надеюсь, твои маленькие ножки не пострадали?

Жаккетта ни слова не поняла. Но зато прекрасно поняли все остальные. На их глазах власть на женской половине поменялась.

Жаккетта сердито закуталась в бурнус и вместе с шейхом вышла. Шейх поднялся наверх, осмотрел и скрюченную Жанну, и блюдо с отравой. По его знаку один из слуг забрал халву.

Через час в комнате появилась знахарка, которая тоже осмотрела Жанну и оставила необходимое противоядие.

А на следующий день красавица с родинкой исчезла из гарема. Ее выгодно продали.

Глава X

То, что Жаккетта поднялась на небывалую высоту и заняла прочное место в сердце шейха, засвидетельствовал следующий факт: Жаккетте позволили самолично готовить еду для любимой борзой шейха.

Поджарая, длинноносая, с короткой палевой шерстью борзая не расставалась с хозяином, занимая в его сердце место больше, чем все женщины гарема, вместе взятые. На горле у собаки было три бородавки, что свидетельствовало о ее высокопородности, прекрасных охотничьих качествах и отмеченности Аллахом.

Раньше почетную обязанность приготовления еды выполняла красавица с родинкой.

Теперь в обязанности Жаккетты входило растирать в ступке финики, которые затем смешивали с верблюжьим молоком, и этой кашицей потчевали повелительницу всех борзых собак.

Жаккетте нравилось это занятие, – финики не все добирались до ступки, часть попадала ей в рот.

Остальные наложницы до опупения ткали яркие шерстяные коврики или циновки из травы. Сплетничали и ссорились.

Часть женщин – видимо, невольницы, – толклась на кухне, готовя еду, стряпая лепешки. Кухонная утварь у них была самая простая: котлы, кувшины, блюда. Мука и масло хранилось в бурдюках. Все было приготовлено к тому, чтобы по прихоти шейха сдвинуться с места и тронуться в путь.

С Жанной в усадьбе носились, как с тухлым яйцом, которое и выбросить жалко, и пользы никакой. Хозяин даже не захотел взглянуть на нее поближе.

* * *

Погода становилась все теплее, и Жаккетта получила очередную милость от шейха.

Ей было дозволено отдыхать в жаркие часы на крыше основного дома рядом с борзой повелителя. Собака часто нежилась на крыше – там ее обдувал ветерок и меньше надоедали блохи.

Это было самое удобное место, там установили специальный навес, защищающий четвероногую и двуногую красавиц от солнца. На эту крышу вела специальная отдельная лестница.

Все остальные женщины отдыхали на другой крыше.

Это было полное признание Жаккетты как жемчужины гарема. Недосягаемый для прочих взлет.

* * *

Прохлаждалась ли Жаккетта на крыше, или сидела в своей комнате – она наблюдала за жизнью в усадьбе.

Там кипела какая-то непонятная, но очень энергичная деятельность.

Появлялись и исчезали люди. Одетые попроще приносили тюки с товарами, те, кто отличался важной осанкой и солидной одеждой, вели переговоры с шейхом.

Словно в усадьбе пульсировал какой-то гигантский узел, чьи нити тянулись из ливийских пустынь, эргов и нагорий. Узел, связывающий воедино многие судьбы, интересы и деньги.

* * *

Один из гостей, посетивших шейха в конце второй недели с того момента, как в усадьбе появились Жаккетта и Жанна, был богатый, судя по толщине, купец. И прибыл он с большой помпой.

Черные невольники окружали кольцом его гнедого мула, а один держал на руках любимицу купца – маленькую обезьянку с печальным личиком, одетую в красную расшитую жилетку и крохотную шапочку. На шее у обезьянки был закреплен серебряный по виду ошейник с цепочкой.

Купец вошел в шатер шейха, где надолго застрял, решая какие-то важные дела, достойные мужчин.

Челядь с мулом и обезьянкой расположилась во дворе.

Найдите невольника, который не за страх, а за совесть служил бы обычному господину, не используя каждое подвернувшее мгновение для отдыха!

Только за спиной купца опустился полог шатра, каждый занялся своим делом. Несколько рабов тихо, но оживленно болтали, трое играли в какую-то азартную игру на пальцах, а сторож обезьянки задремал.

Во дворе было пустынно и тихо. Утренняя трапеза прошла, до обеденной было далеко. И день стоял такой, что совсем не располагал к активности.

Обезьянка так не думала.

Печально глядя по сторонам на вызывающий сожаление мир, она тихонько, но решительно выбирала лапками цепочку из рук задремавшего стража. Тот во сне лишь морщил широкий нос и улыбался, чувствуя легкие прикосновения.

Мало-помалу, но вот и конец цепочки очутился в руках обезьяны. Действуя как заправский фидай[83], она незаметно покинула своего охранника и спряталась за шатер.

Приподняв черное полотнище шатра, обезьянка заглянула вовнутрь. Но, заметив важно лежащую на ковре, зевающую борзую, решила здесь судьбу не испытывать.

Она вернула полотнище на место и, поглядывая на ничего не замечающих невольников купца, в несколько прыжков преодолела двор. И добралась до зданий.

Пословица «У семи нянек дитя без глаза» продолжала безупречно оправдываться.

Некоторое время все было тихо.

Затишье перед бурей длилось недолго.

Распространяясь от дальнего конца двора к воротам, в зданиях началось оживление весьма скандального свойства.

Обезьянка, как язычок пламени, стремительно неслась по нижнему этажу, сея на своем пути урон и разрушение.

Вопили укушенные женщины, выскакивали, размахивая кинжалами, разъяренные, обокраденные мужчины.

Обезьянка, стянув очередную вещь, вылетала из дверей, швыряла ее во двор и без остановки тут же забегала в соседнее помещение, где о ее подвигах еще не знали. Секунду спустя и там начинались крики.

Черные невольники купца с большим интересом смотрели на эпидемию безумия, неожиданно охватившую домочадцев шейха, оживленно комментируя подвернувшееся развлечение.

Но вот проснулся разбуженный криками страж обезьянки, обнаружил ее исчезновение и логично связал возникший в усадьбе хаос с характером своей подопечной.

Теперь и невольников проняло. Подгоняемые его воплями, они тоже пустились в бестолковую погоню за проказницей.

Поставив на уши нижний этаж, обезьянка по столбу галереи вскочила на верхний и оставила преследователей с носом. В столб врезался клинок самого ограбленного, но опоздал на кратчайшее мгновение. Даже хвоста беглянки там уже не было.

Толпа, теснясь и призывая шайтана, кинулась к ближайшей лестнице.

Женщины не имели возможности принять участие в погоне из-за присутствия посторонних мужчин и всю душу вкладывали в пронзительный вой, очень подбадривающий как обезьянку, так и ее преследователей.

Пока мужчины теряли время на лестнице, обезьянка принялась опустошать второй этаж. Жилых там сейчас было только две комнаты – Жаккетты и Жанны, поэтому разгуляться ей не удалось.

Определив по крикам, что внизу какое-то безобразие, Жаккетта схватила в качестве оружия медный поднос и встала у входа.

Обезьянка было заскочила в ее комнату, но, увидев замахивающуюся подносом девицу, решила не рисковать.

Подпрыгнув на всех четырех лапках вверх, она резко развернулась в воздухе и с отрывистым обезьяним ругательством выскочила на галерею. Поднос с грохотом приземлился на то место, где она только что была.

Не снижая скорости, обезьянка залетела в комнату Жанны.

Жанна, задремавшая после еды среди подушек на тюфячке, прямо в золотистом платье, только-только проснулась от шума и терла глаза, пытаясь понять, почему это все так разгомонились.

Но не успела она даже протянуть руку к кувшину, чтобы глотнуть водички, как в комнату заскочило маленькое, со сна показавшееся Жанне похожим на паука, взъерошенное существо.

Жанна в ужасе перекрестилась, но существо, оскалив остренькие зубы, схватило цепкими лапками ее единственные (оставленные пиратами вместе с платьем) европейские туфельки и стрелой вылетело из комнаты.

– Стой, зараза! – завизжала Жанна и, как была босая, подобрав платье, кинулась за воровкой.

Обезьянка была уже на крыше.

Бросать вещи во двор ей показалось уже не интересным, и она, подскочив к краю, швырнула туфельки Жанны прямо на улицу.

По воле Аллаха они приземлились в тележку, наполненную топливом – сухим пометом, которую понурый ослик вез на рынок.

Когда Жанна, путаясь в платье, забралась на крышу, ее туфельки вместе с навозом исчезали за углом.

А обезьянка, довольная, что ей удалось так хорошо провести время, кривляясь и выламываясь, танцевала танец живота, подражая альмеям.

Жанна в ярости и отчаянии пнула один из камней, лежащих на крыше, и запрыгала на одной ноге от сильной боли.

Обезьянка обрадовалась, что у нее появилась танцующая партнерша, и задергала розовым, слабо покрытым шерстью пузиком еще выразительней.

Над краем крыши торчали чернолицые и белолицые головы мужчин. Забраться туда, чтобы схватить беглянку, они не смели: ведь на крыше находилась наложница шейха, французская принцесса, да еще с открытым лицом!

А Жанна, как цапля поджимая ногу, застыла намертво, пытаясь понять, как же она теперь будет жить дальше без туфель? С одними только отобранными у Жаккетты желтыми шлепанцами? Жизнь потеряла последние остатки привлекательности.

Мягко просачиваясь между зрителями незапланированного представления, на крышу поднялась Жаккетта, предусмотрительно укутанная в покрывало.

Она принесла второе покрывало Жанне и горсть фиников обезьянке.

Хвостатая альмея решила, что ее усилия оценили по заслугам, и охотно забралась к Жаккетте на руки.

Передав жующую финики и совсем не протестующую обезьянку невольникам купца (те, будь дело в темном и безлюдном месте, охотно свернули бы хвостатой бестии шею), Жаккетта, поддерживая хромающую Жанну, спустилась вниз.

Купец к тому времени решил все дела и собрался покидать усадьбу. Обезьянка, как ни в чем не бывало, забралась к нему на руки и попыталась угостить оставшимся фиником. Растаявший купец даже не поинтересовался, кто был виновником шума во дворе, и, посадив любимицу впереди себя на седло, уехал.

* * *

Жанна, придя в комнату и вымыв грязные ноги, долго-долго мерила желтые сафьяновые шлепанцы, привыкая к мысли, что теперь это ее единственная обувь на неопределенный срок.

Жаккетта безмятежно щеголяла в таких же, только красных.

* * *

Однажды в город нахлынули воины племени шейха Али.

Они прибыли на лошадях и верблюдах. Просторный двор сразу стал тесным.

Воины, как и шейх, тоже не желали жить в глиняных домах, предпочитая свежий воздух шатров.

Запылали костры, на них жарилось мясо.

Сверкали зубы и кинжалы.

Женщины и носа во двор не казали – это было мужское дело.

Ночью Жаккетта проснулась от тревожного ритма. Она вскочила с тюфяка и подбежала к окну.

Ржали в стойлах кони, волновались подобные холмам верблюды.

Грохотали барабаны.

При красном зареве костров на площадке между натянутыми шатрами мужчины племени, сплетясь в хоровод, танцевали какой-то танец. Лица их были суровы и собранны.

Под буханье барабанов мерно притопывали ноги, то склонялись, то гордо откидывались головы. Шейх был среди них и танцевал наравне со всеми. Чем-то древним, воинственным веяло от этого танца.

У Жаккетты холодок полз по спине, но она, как зачарованная, смотрела вниз.

Это кольцо движущихся воинов, шатры вокруг совсем не казались неуместными среди города, рядом со спящими домами, ухоженными садами, жесткими границами улиц и кварталов.

Наоборот – и двор, и забор, и дома, и город казались лишними на этой земле. От танца веяло степью и пустыней, лихими набегами, красным песком караванных троп, вздыбившимися черными скалами нагорий.

И город замер, страшась этого танца, потому что его танцевали воины, перед натиском которых склонялись города и страны от Пиренеев до Каспия. Почти тысяча лет пролетела над Магрибом с той поры, как арабские армии появились на границах Египта и двинулись по южной кромке Моря Среди Земель. Они разбили и египетского наместника, и карфагенского императора Григория, и царицу берберов Ореса Кахину, и многих других.

Потомки этих воинов в едином порыве утаптывали пыль в одном из дворов Тарабулюса эль Гарб.

Жаккетта простояла почти до рассвета, пока не погас последний костер.

* * *

…Во дворе царило оживление.

Шейх лично встречал прибывшую группу людей. Караван из крепких мулов вошел во двор. Каждый мул нес по два увесистых тюка.

Предводитель каравана, закутанный до глаз, радостно приветствовал шейха. Они прошли в шатер.

Мулов освободили от тюков, распрягли и повесили им на морды торбы с ячменем в награду за длинный путь.

Жаккетта из своей комнаты долго смотрела во двор.

Она наблюдала, как выходит из шатра предводитель каравана, идет по двору, поднимается по лестнице на галерею второго этажа. Когда он показался в проеме двери, Жаккетта оторвалась от окна.

– Ну здравствуй, Абдулла! – сказала она. – Давно не виделись.

* * *

– Я прямо глазам не верю! – всплескивал руками нубиец, которого Жаккетта так ловко выкрала из клетки кузнеца в свое время. – Мой маленький аквитанка! А какой стал толсты-ый, какой красивы-ый!

– Ой, да ну тебя! – смущалась Жаккетта. – Это я глазам не поверила! Ты, значит, благополучно добрался до дома?

– А я думаю, что за новый красавица дома! – гнул свое Абдулла. – Весь усадьба шепчет, что Нитка Жемчуга полонила сердце Господина. А это ты! Вот чудо!

– Ничего себе чудо! Нас пираты захватили и продали здесь. А потом шейх купил и меня, и госпожу Жанну. Ой, Абдулла, сколько мы натерпелись! – поплакалась Жаккетта.

– Зато теперь ты – как в раю. Господин от тебя без ума! Он приказал мне достать «любовное зелье довада»!

– А что это? – удивилась Жаккетта. – Это меня кормить?

– Не тебя! – засмеялся Абдулла. – Тебя, похоже, кормить не надо. Ты совсем загонял Господина. Он хочет и хочет Хабль аль-Лулу. Там, – он махнул в сторону пустыни, на юго-запад, – есть три озера. Соленый. На берегу озера живет народ. Кожа у него темный, как у я, но они считают себя арабами, потомками Ауна. Они ловят в озере маленькие креветки и делают «любовный зелье». Торговцы снаряжают за этот зелье целый караван. Я купил порошок довада, теперь Господин всегда в форме. Я вообще отвечаю за гарем. Ты, я слышал, уже успел навести здесь порядок?

– Угу! – кивнула Жаккетта. – А помнишь герцога, который на госпоже Жанне женился? Мы потом с ним в Нант ехали, откуда ты уплыл. Помнишь?

– Да! – подтвердил Абдулла. – Я все помнить. Это тот вечер, когда за тобой гнаться пьяный господин и я его пугать?

– Точно. Ну вот, помер он, бедняга! – сообщила Жаккетта. – И все беды после этого пошли. Так прямо жалко его, хороший был человек!

– Я сейчас вспоминать, и мне все казаться сном! – задумчиво сказал Абдулла. – Другой дело, другой забота заслонили то время. Но я всегда помнил о тебе! Будешь молиться свой бог Иса, передавай привет Дева Мариам!

* * *

С появлением Абдуллы для Жаккетты ожил безмолвный мир. Абдулла объяснял ей, что творилось вокруг.

Только с шейхом она по-прежнему прекрасно общалась и без толмачей.

– Почему моя хозяйка Фатима, ну, которая меня у пиратов купила, – спрашивала Жаккетта, – называла шейха Али молодым? Она так и сказала: молодой шейх Али идет из пустыни. Но ведь он не такой уж молодой? Лет тридцать точно есть?

– Господин – молодой шейх Али, – объяснял Абдулла. – Раньше шейх был – его папа. Племя кочевало там! – Он махнул рукой в юго-западном направлении. – Там много хороших оазисов, где власть имел шейх-папа. На побережье, на запад от Триполитании, – много городов. Там Ифрикия. Раньше по всей его земле правили Хафсиды. Теперь каждый, кто имеет власть, дерется с другим правителем. Еще дальше правят Зайяниды, сидят в Тлемсене. Великий правитель. Но в пустыне – власть тот, кто сильный. Сильный был папа шейх. Великий правитель дал для он право брать налог с племен бербер зената. Люди зената убили папу шейха. Теперь Господину надо вернуть власть. Вернуть могущество. Это его головной боль.

* * *

У Жанны отношения с Абдуллой как-то сразу не сложились. Не сошлись они характерами.

Все остальные женщины, кроме, конечно, Жаккетты, евнуха страшно боялись. При его появлении они замирали, словно мышки перед удавом.

Но гарем был не основной деятельностью Абдуллы, его обязанности были гораздо шире. Просто уж по традиции только он, в силу особенностей организма, мог беспрепятственно бывать на женской половине и управлять там твердой рукой.

В действительности он был доверенным лицом шейха и проворачивал самые разные дела для своего Господина.

Жаккетта до сих пор ломала голову, что же делал Абдулла на корабле, когда его взяли в плен пираты и в Марселе продали шевалье дю Пиллону, который определил Абдуллу в клетку кузнецу, чтобы получить замечательный меч, закалка которого должна производиться не иначе как в теле нубийца.

И почему, раз шейх Али большую часть жизни кочевал где-то в песках необозримой Сахары – надо полагать, вместе с Абдуллой, – почему же на корабле, непонятно каким чудом зашедшим в Нант, очутились друзья нубийца? Да еще в таком количестве? Да он море должен был видеть от силы несколько раз в жизни! Зачем номаду[84] море?

Жаккетта очень хотела порасспросить Абдуллу обо всем этом, но каждый раз что-то мешало.

Сегодня помешал скандал между Жанной и Абдуллой, причем каждая сторона считала противоположную не совсем нормальной.

Абдулла захотел сделать из Жанны женщину, полезную в хозяйстве, и попытался приставить ее к тканию ковриков.

– Госпожа сидит целый день в комнате один. Лицо стало кислый. Надо сидеть вместе с другими женщинами, делать коврики – тогда душа будет спокойный, жизнь хороший! – мягко втолковывал он.

– С ума сошел? – фыркнула Жанна. – Сам плети свои подстилки! Почему Жаккетта не ткет?

– Хабль аль-Лулу – любимица шейха. Красавица. Красавица имеет свои занятия. Не красавица должен работать.

– Это я-то не красавица? – взъярилась Жанна. – А ну пошел отсюда, мерин тощий!

– Какой невоспитанный госпожа! – покачал головой Абдулла. – Такой папа хороший, хоть и покойник, гостеприимный человек. Жилье дал, как призрак не бродил, свой красный одеяло поделился! Ай, хороший господин! А дочка – совсем невоспитанный госпожа. Если Аллах не дал красоты, надо мирить себя с волей Аллах. Зачем ругаться?

Жанна не верила своим ушам.

Это она-то не красавица? Она, самая прекрасная дама Гиени? Похожая, по словам мужчин, на «Мадонну с гранатом» флорентийца Боттичелли? Божественная Жанна?!

Они тут точно все сошли с ума!

Ну правильно, так оно и есть… Раз уж толстая низколобая Жаккетта ходит в красавицах! Мир полоумных. Бежать отсюда, бежать!

А Абдулла этот вообще бесноватый – какого-то папу упоминает. Покойника. С красным одеялом.

Пресвятая Дева, защити и огради меня от безумия этих людей!

– Дурак! – только и рявкнула она, покрывшись пятнами.

– Госпожа Жанна красивая! – попыталась восстановить справедливость Жаккетта, хотя ее никто не просил вмешиваться.

– Как же, поверил он! Ты у нас здесь красавица! – зло бросила оскорбленная Жанна. – Брови в палец толщиной, лба и на ширину ладони нет, глаза за намазанной чернотой не видно, задница в дверь не пролазит! Ангел небесной красоты!

Тут уж не выдержал и вступился за любимицу Господина Абдулла, собравшийся было уйти, чтобы не ронять лицо в споре с женщиной.

– Да! Хабль аль-Лулу – госпожа среди красавиц! – отрезал он. – Господин сильно любит ее синие глаза, ее тугой, как индийский лук, бровь, круглый, как луна, лицо! Женщина должен быть мягкий, как новорожденный барашек, а не греметь костями, как вредный госпожа.

Жанна только вздернула нос.

– Какой настоящий мужчина будет любить госпожу, если лицо у госпожи лысый, как у рыба, да простит меня Аллах!

– Госпожа Жанна не лысая! – простонала в отчаянии Жаккетта, не зная, как же примирить обе стороны.

– Полулысый Рыба! – поправился Абдулла, любивший точность. – Ты прав, сзади волос немного есть.

Жанна с рычанием схватила подушку и швырнула в Абдуллу. И потянулась за следующей.

Пришлось нубийцу с Жаккеттой ретироваться, оставив Жанну кипеть в одиночестве.

А Жанна окончательно уверилась в мысли, что попала в мир безумных.

Жаккетта – красавица, она, Жанна, – нет!

Ну, о чем еще можно говорить?

Корове ясно, су-мас-шед-шие!

* * *

От расстройства у Жаккетты вылетели все мысли по поводу Абдуллы и моря. Зато пришли на ум другие.

Она попросила нубийца показать ей поближе какого-нибудь верблюда, из числа тех, что привели люди шейха и находящихся теперь в стойлах. Одна подойти к ним Жаккетта боялась.

Абдулла охотно согласился. Ему тоже нужно было заняться каким-нибудь спокойным делом и прийти в себя.

Если во Франции, где был другой, по мнению Абдуллы, перевернутый с ног на голову, мир, возможно было все, то здесь, на правильной земле, выходкам Жанны не было места. Она вела себя не по правилам. Это сбивало Абдуллу с толку. Ну что такого, если бы французская графиня принялась за рукоделие? В своем мире она тоже много времени должна была отдавать вышиванию всяких ненужных вещиц. И почему она так обозлилась?

* * *

Верблюд Жаккетту очаровал.

И даже потеснил в сердце место шейха. Шейх, в сравнении с верблюдом, проигрывал в экзотичности.

Жаккетта восхищенно смотрела на его (верблюда, конечно) длинную шею, невозмутимую удлиненную голову, надменные полуприкрытые глаза.

Тонкие, с массивными коленями и широкими копытами ноги поддерживали невиданное горбатое тело. Верблюд что-то жевал. Весь он был невозможный и страшно интересный.

– Такой широкий копыто помогает ходить по сыпучим пескам, – объяснял Абдулла. – А в горб он кладет запас еды. Может долго не кушать. Он любит жевать колючки. Видишь – на коленки мозоль? Так он может лежать на горячем земле.

Жаккетта набралась смелости и погладила теплый бурый бок.

Пока она и так, и этак разглядывала верблюда, Абдулла неслышно куда-то ушел. Потом вернулся.

– Хабль аль-Лулу! – сказал он над ухом Жаккетты.

– Ой! – испугалась Жаккетта. – Что?

– Хочешь покататься на верблюде? Господин разрешил! – засмеялся Абдулла.

Повинуясь Абдулле, верблюд неторопливо опустился на колени. Абдулла сам закрепил на нем составленное из деревянных частей седло, покрыл его расшитой попоной и подвел Жаккетту.

Повизгивая от страха и восторга, Жаккетта забралась на седло и вцепилась в переднюю луку.

Верблюд неторопливо поднялся, и Жаккетта, неожиданно для себя, взмыла над миром.

Где-то далеко внизу остался двор, Абдулла, держащий поводья.

Нубиец повел верблюда по двору.

Жаккетта качалась в седле в такт шагам, и сердце ухало то вверх, то вниз. Жаккетте казалось, что макушкой она задевает тучи.

– Тебе нравится, Хабль аль-Лулу? – спросил Абдулла.

– Очень! – кивнула Жаккетта. – Только упасть боюсь.

– Не бойся, она смирный! – успокоил ее Абдулла.

Он подвел верблюдицу к стойлу.

Когда Жаккетта слезла с седла, она еще раз погладила теплый верблюжий бок.

– Под колыхание шагов верблюда Аллах посылает в головы хорошие стихи, – сказал Абдулла. – Вот так мы ездим по пустыне. Если ты в таком восторге, то Господин может подарить для ты верблюда. Красный или белый. Какой хочешь.

Собственный верблюд! Сердце Жаккетты забилось от нахлынувшего счастья, и шейх опять отвоевал в нем прежние позиции.

Глава XI

Жаккетта готовилась к встрече с Господином.

Уже и индийские футляры красовались на груди, и шелк шальвар окутал бедра, осталось только убрать волосы. Жаккетта благоухала розовым маслом так, что в соседней комнате Жанна демонстративно зажимала нос платочком. Не потому что ей не нравилось, а просто из вредности.

В этот момент в комнату вошел Абдулла, разодетый, как султан. В руке он держал маленькую коробочку.

– Хабль аль-Лулу! – заявил он. – Ты приготовься радоваться.

– С чего бы это? – насторожилась Жаккетта. – Не с чего мне радоваться.

– Я приготовил для ты подарок, а ты не хочешь радоваться? – обиделся Абдулла.

– А ты сначала скажи, что за подарок, а потом я порадуюсь… – заинтересовалась Жаккетта.

– Ты сначала порадуйся, а потом я покажу подарок! – нахмурился Абдулла.

– Ну ладно, радуюсь! – согласилась Жаккетта. – Дари! А за что?

– Хабль аль-Лулу! Женщина никогда не должен спрашивать, за что подарок, она должен просто принимать с величественным видом! – остался недовольным Абдулла.

– Ладно! Принимаю величественный вид! – Жаккетта подбоченилась. – А что за подарок?

– Да не величественный вид ты должен принимать, а подарок без вопроса!

– То ты так говоришь, то не так! – обиделась Жаккетта. – Принимаю твой подарок без вопросов. А что за подарок?

– Хабль аль-Лулу! Ты не должен ничего говорить! Нужно просто улыбнуться и взять подарок… – взмолился Абдулла.

– Да я ничего и не говорю! Подарок так подарок! Давай! – Жаккетта улыбнулась.

Абдулла протянул ей коробочку.

Жаккетта раскрыла ее и восхищенно ойкнула.

В коробочке лежала золотая цепочка с крестиком. В центре креста был укреплен красивый кроваво-красный рубин, а на четыре стороны от него разбегались небольшие, но безупречно круглые матовые жемчужинки нежного розового оттенка.

– Ты ничего не узнаешь? – хитро спросил Абдулла.

– Нет…

Жаккетта завороженно смотрела в коробочку и никак не могла поверить, что эта красота принадлежит теперь ей.

– Первый раз я вижу женщину, который не узнал камень, побывавший в его руках!

Абдулла коснулся рубина.

– Разве ты не вспомнил шпильку баронессы?

Вот теперь Жаккетта вспомнила.

Это действительно был рубин, украшавший шпильку баронессы де Круа.

Мессир Марчелло, любвеобильный учитель Жаккетты куаферскому делу, принимал баронессу в своей башне, где она и потеряла шпильку. А потом на том же кресле он любил и Жаккетту.

Она нашла шпильку и долго хранила у себя, а потом отдала Абдулле, чтобы у беглого нубийца была хоть какая-нибудь ценная вещь, которую при нужде можно было бы обратить в деньги. Других ценностей у Жаккетты не было.

И вот тот самый рубин сверкает теперь в центре жемчужного креста.

– Я долго думал, как отблагодарить ты и твой Дева Мариам, – серьезно сказал Абдулла. – Сначала хотел сделать кольцо, но потом подумал, что крест будет спасибо и для ты, и для Святой Дева. Теперь вы оба получили подарок. Я очень рад.

– Спасибо, Абдулла! – Жаккетта осторожно вытянула крестик за цепочку из коробочки. – Тяжелый…

– На каждом конце креста три жемчужины. Это хороший число. По горизонтали и по вертикали три прибавить рубин прибавить три будет семь. Это тоже хороший число! – пояснил Абдулла. – Надевай!

Жаккетта надела цепочку на шею. Крестик нырнул вниз и удобно расположился нижним концом в ложбинке между грудей.

– Ты не снимай крест, даже когда любишь Господина! – попросил Абдулла. – Я сказал, он не возражает.

– Хорошо, Абдулла, он будет всегда со мной! – Жаккетта ласково накрыла крест ладонью.

* * *

В эту ночь к шейху нежданно-негаданно нагрянули гости.

Прервавшись на самом интересном месте, шейх снял с себя Жаккетту и, не желая отправлять из шатра, положил ее на ложе и закидал подушками.

Жаккетта послушно прикинулась ветошью.

* * *

Шейх оделся и впустил нежданных сегодня, но, видимо, давно ожидаемых гостей.

К удивлению Жаккетты, один из них говорил на чистейшем французском. И понимал арабский. Потому что толмачей не было – шейх спрашивал по-арабски, незнакомец отвечал по-французски, и все были довольны.

После длительных приветствий начался мужской разговор.

Шейх что-то требовательно спросил.

– Да, мы были друзьями твоего отца, шейх! – отозвался гость. – И мы были рады, когда воины шейха Мухаммеда контролировали тропы, колодцы и оазисы. Мы скорбим вместе с тобой о смерти шейха Мухаммеда, да покарает его убийц Аллах. Но, возможно, он слишком круто взимал налоги с зената. Ходят слухи, что шейх брал закат с финиковых пальм в оазисах не двадцатую часть, как велел пророк там, где приходится поливать землю, а десятую.

Шейх Али резко возразил.

– Согласен, – примирительно сказал гость. – Просто берберы не хотели платить налог арабам. А бану абд аль-вад не могут забыть, что из их рода был великий Ягморасан ибн Зайян. Не надо было дергать их за усы.

Гость, судя по звуку, увлажнил пересохшее горло.

– Но это было заботой шейха Мухаммеда, – продолжил он. – Теперь он мертв. Его заботы перешли к тебе. Что будешь делать, шейх Али?

Шейх произнес несколько фраз.

– В львенке виден сын льва! – одобрил слова шейха гость. – Но пока у тебя больше врагов, чем друзей. Шейха Мухаммеда уважали и боялись, но для этого он полжизни не выпускал шамшира из рук. Твой враг – время. А Зайяниды наделяют властью только сильных. Тех, кто и сам может ее прекрасно взять.

Шейх опять что-то спросил.

– Да, – подтвердил гость. – Мы поможем деньгами. И мы будем рады, если место твоего отца займешь именно ты, шейх. Но не все хотят видеть тебя на месте шейха Мухаммеда. Помни это. Их больше, чем ты думаешь.

Шейх разразился длинной фразой, и это был конец беседы.

Гости покинули шатер.

Воины, охраняющие усадьбу, выпустили их и опять закрыли ворота.

Шейх в раздумье посидел за столиком, изредка бросая фразы себе под нос.

Потом раскопал в подушках задремавшую было Жаккетту и продолжил с ней захватывающую игру в объезжание верблюда.

* * *

Утром задул сильный ветер из Сахары.

«Гибли», – как сказал Абдулла.

Массы песка неслись над землей, закрывая солнце. Песок просачивался повсюду. Не спасали ни закрытые двери и окна, ни покрывала на голове.

Закутавшись во что только можно и все равно чувствуя, как скрипит песок на зубах, Жанна и Жаккетта сидели в своих комнатах.

Песчаная буря продолжалась до обеда.

Наконец ветер утих, оставив на память слой песка на всех предметах.

Жаккетта сняла покрывало, вытрясла песок из ушей, выплюнула песчаные залежи изо рта и пошла пытать Абдуллу насчет прошедшей ночи.

* * *

– Нет, ну ты скажи… – канючила она ему в спину. – Я ведь все равно не отстану.

– Хабль аль-Лулу! – мягко, но решительно отказывался что-либо рассказывать нубиец, который в одном из складов сам проверял тюки с оружием, не доверяя это дело никому. – Если женщина сует свой нос в мужские дела, носу недолго быть целым и красивым. Зачем тебе много знать? Будешь грустный, расстроишь сердце Господина. Иди лучше на крышу, отдохни. Или хочешь, я дам тебе охрану и ты сходишь в баню?

«Сам иди в баню», – подумала Жаккетта и решила встать на путь шантажа.

Не менее мягко, чем Абдулла, она сказала:

– Я пойду в баню. Попозже. Когда ты мне расскажешь. А то буду вся в песке и Господин сотрет себя до крови. Он ведь такой горячий…

Нервы у Абдуллы были крепкими, и он не устрашился картины окровавленного в некоторых местах Господина.

– Ты маленький, но вредный и упрямый, как ослик! – фыркнул он. – Я предупрежу Господина, чтобы перед любовь он взял тебя за плечи и хорошенько потряс, а потом взял за ноги, перевернул и снова хорошо потряс. Тогда весь песок вылетит, и Господин не будет бояться стереть себя в кровь.

Шантаж сорвался. Пришлось вернуться к прежней тактике.

– Ну скажи-и, Абдулла! – заныла еще жалобней Жаккетта. – Я все равно есть-пить не смогу, пока не узнаю. Господин же меня не выгнал, значит, он не против, чтобы я знала. Ну, Абдулла!

– Ты липкий, как комок смолы! – сдался наконец нубиец. – Что ты хочешь знать?

– Что такое закат? – сразу повеселела Жаккетта. – Что такое бану абд аль-вад? Кто такой Ягморасан? Это он убил отца шейха?

Эти сведения не были, по-видимому, секретными, поэтому Абдулла, облегченно вздохнув, начал отвечать.

– Закат, Нитка Вредности, это налог. Его установил по воле Аллаха пророк Мухаммед, да славится имя его, и записал в Коран. Закат платят все свободные, взрослые люди. Он идет в пользу бедных, находящихся в плену у неверных, путешественников, воинов, семьи пророка. С поля, финиковый рощи и виноградника берется десятый часть. Если землю надо поливать – двадцатый часть. Ты доволен?

– Доволен! – кивнула Жаккетта. – Только я все равно Нитка Жемчуга! Что такое бану абд аль-вад?

– Это не что такое, а кто такой, – поправил Абдулла. – Это один из племен зената. Из этот племя был основатель династии Зайянидов великий Ягморасан ибн Зайян. Он жил двести лет назад. Это был умный полководец. Он воевал с Маринидами – это другой династия. Был на стороне Альмохадов – это тоже династия. Это там, за Ифрикией. Ягморасан сделал столицей своей страны город Тлемсен. Он много воевал с Маринидами. Ты хочешь знать и кто это?

Жаккетта упрямо кивнула.

Абдулла хитро прищурился и начал рассказывать:

– Мариниды – это правители из племя бану марин. Тоже зената. С Ягморасан сражался маринид Сиджильмасу. Он вообще много воевал, ходил с войсками даже в Испанские земли. Это тоже было двести лет назад. А хочешь знать, кто такие Альмохады?

– Тоже династия из племени? – безнадежным голосом спросила Жаккетта.

– Ты угадал. Только не из племени. Из много племен. Они боролся за веру в единый Аллах. Племена против Альморавидов вел Ибн Тумарта. (У Жаккетты от новой династии выступил на висках холодный пот.) Они победил, и соратник Ибн Тумарта, когда тот умер, принял титула халифа, сделал из страны халифат. Ибн Тумарта был тоже великий человек. Его люди три года скрывали смерть свой вождя, чтобы воины не пали духом. Тебе сказать, кто такой Альморавиды?

Жаккетта отчаянно замотала головой.

У нее спутались в голове все эти бесконечные воюющие друг с другом Зайяниды, Мариниды, Альмохады и прочие.

«Еще где-то рядом и Хафсиды крутятся…» – вспомнила она предыдущий рассказ Абдуллы.

Все понятно, что ничего не понятно.

«Что-то Абдулла уж слишком охотно пустился описывать события, которые черт-те когда и черт-те где произошли… Нашел дурочку!»

– Ты мне зубы не заговаривай! – мрачно сказала Жаккетта. – Я тоже кое-что соображаю. Раз это было давным-давно и совсем далеко, за другой страной, какое отношение имеют все эти Мариниды и Альмохады к смерти отца шейха Али?

Абдулла вздохнул.

– Побережье длинный – пустыня нет! – непонятно сказал он. – Здесь, около города, земля называется Триполитания. На юге – земля Феццан. Оазисы папа шейх были в Западном Феццане. Там есть и зената, и бану аль-вади. В пустыне нет границ. Власть меняется и меняется – а оазис стоит. Оазис – узелок жизни. Теперь многие оазисы отошли от власти шейха Али. Надо возвращать.

– А почему… – начала было опять Жаккетта.

Но Абдулла молитвенно протянул к ней руки.

– Хабль аль-Лулу, иди в баню! – попросил он.

* * *

И Жаккетта пошла в баню.

* * *

Баня ее потрясла до глубины души.

Расположенная в центре, не так далеко от мечети ан-Нага, она куда больше походила на дворец из сказки, чем на помещение, где моются. А уж усадьба шейха по сравнению с ней казалась скопищем убогих лачуг. Там был даже фонтан!

В бане Жаккетту намылили, размяли, умастили розовым маслом, напоили шербетом и накормили сластями.

И чистая, умиротворенная Жаккетта решила, что, будь она на месте Господа Бога, она бы сделала рай в виде восточных бань. Жалко, что он сам до этого не додумался!

А чуть позже в голову Жаккетты закралась и вовсе крамольная мысль: а вдруг и правда часто мыться не так уж вредно для здоровья?

Глава XII

Жанне было плохо.

Страдали и тело, и душа.

Отравление не прошло бесследно, и теперь частенько болел желудок, тупо, ноюще, неотвязно.

Но куда сильнее всех телесных мук болела душа.

Жанна с отвращением просыпалась утром: начинался еще один бессмысленный день. Утоптанный унылый двор, одинокое дерево. Синий и красный. Небо и глина. Эта картина раскаленным прутом была уже выжжена у нее в голове.

Жанна опускала ресницы, – но утоптанный двор, одинокое дерево, небо над красной глиняной стеной, – все стояло перед глазами.

Жанна молилась, но молитва не успокаивала душу. Да и не верилось, что слова мольбы достигают ушей тех, к кому она была обращена. Здесь царил другой Бог, и знамена его были зеленого цвета.

Мысли о смерти, легкой и безболезненной, стали приходить в голову Жанны. Так хотелось полного покоя. Безмятежного. Она была никому не нужна. Не обижали, но и не замечали. Вычеркнули из мира. Французская принцесса…

Даже в доме у Бибигюль кипела жизнь. И хотелось бороться, что-то делать, строить планы на будущее.

А здесь все одно и то же: утоптанный двор, одинокое дерево, небо и глина.

Единственной цепочкой, удерживающей сердце от падения в беспросветную бездну, были воспоминания о Марине. Только ими жила Жанна. Воспоминаниями и упорной надеждой.

«Аромат его черных волос, когда он склоняет голову над моим лицом. Кудри падают вниз и касаются щек. Щекотно…

Какие теплые руки… А вены – как шнуры. Хоть это и кажется многим придворным неженкам некрасивым. Глупые – значит, их кавалеры не держали в руках ни меча, ни копья. А какие длинные пальцы…

Ну какой же он большой… Хочется просто прижаться к нему. Прижаться и замереть. И чувствовать, как его тепло перетекает в тебя. И ничего больше не надо. Ничего…»

Утоптанный двор, одинокое дерево. Красный и синий. Небо и глина.

* * *

В усадьбе царила деловая суматоха.

Шейх решил выехать поохотиться в припустынные земли, и все дружно кинулись собираться.

Хабль аль-Лулу, конечно, удостоилась чести быть взятой в поход. Остальные наложницы остались в усадьбе.

Как уже давно заметила Жаккетта, и женщины, и усадьба в Триполи были нужны шейху только для дела, для политики. Но никак не для души.

Душа его осталась в Сахаре. Там был и его настоящий дом, и жены (если они, конечно, были).

Перед выездом из усадьбы все мужчины встали в неровную линию, лицом к Мекке. Шейх прочитал молитву, прося у Аллаха удачной поездки.

По окончании молитвы люди опустились на колени и поклонились, прикладываясь лбами к земле. Можно было трогаться.

Шейх и воины гарцевали на лошадях, а необходимый в дороге скарб был нагружен на верблюдов. Там же ехали и нужные в походе невольники.

Для Жаккетты соорудили над седлом верблюда что-то вроде палатки. Она забралась туда, верблюд поднялся, и караван неспешно двинулся в путь.

* * *

Они выбрались за городские ворота и пошли отмеривать размашистым неторопливым верблюжьим шагом промежутки пути.

Всадники, для которых ход верблюдов был слишком медленным, то исчезали впереди, то возвращались, кружа вокруг каравана, как борзые вокруг охотника.

Двигаясь в южном направлении, караван миновал возвышающийся на одном из холмов маленький белый домик с куполом, скупо украшенный резьбой.

Это была могила какого-то святого человека, при жизни, наверное, гонимого и унижаемого, но зато после смерти приобретшего ореол чудотворца и мученика.

* * *

Жаккетта колыхалась в седле и ждала, когда же в голове зазвучат посланные Аллахом стихи. Но, увы, не дождалась.

Это ее не удивило: после истории с заупрямившимся и не захотевшим вылезать из лампы джинном она знала, что от всех этих восточных чудес неправоверным мало что перепадает.

Поэтому хорошо живут здесь только мусульмане и ездить им через пустыню не скучно.

Сиди себе на верблюде, покачивайся да слушай посылаемые стихи.

А в половине колец и в некоторых лампах джинны только того и ждут, чтобы правоверный их освободил и начал гонять по делу и без дела. То за едой, то за дворцом, то врагов владельца лампы в нужнике топить.

Одно лишь утешало: джиннов у них на Востоке развелось столько, что вся польза от них кончилась.

На каждого джинна у соседа за забором свой есть. Вон как у госпожи Фатимы и Бибигюль. Поэтому сильно на них не поездишь.

А так чего бы проще… Нашел бы шейх Али старую лампу, вызвал сидящего там джинна с перевернутым лицом, приказал – и захватил бы власть, которую потерял со смертью отца. Без забот и хлопот.

А кто из врагов только пикнул бы – джинн его головой в помойку.

Сразу бы все успокоились, джинн не посмотрел бы, родственник ты великого Ягморасана или так, сам по себе.

Только не надо будет шейху глупость Ала ад-Дина совершать, лампу без присмотра оставлять. Надо по-умному делать: взять ее, привязать на крепкую веревочку и на шею повесить. Тогда никакой магрибинец не страшен будет.

Вот такие думы лезли в голову Жаккетты вместо стихов.

* * *

Караван остановился.

Прибыли на место, где шейх решил заночевать.

Засуетились, разбивая шатры, невольники. Они сноровисто собирали из кольев деревянный каркас шатра, покрывали его черной шерстяной материей, устраивали внутри.

Для наложницы шейха рядом установили шатер поменьше. И очень кстати.

Жаккетту, когда она слезла с верблюда, покачивало и потряхивало.

Она забралась в свое новое жилище и растянулась на ложе. Все тело с непривычки ныло.

В шатер неслышно просочился Абдулла.

– Тебе плохо? – угадал он. – Давай буду разминать.

– Давай! – охнула Жаккетта.

Абдулла умелыми пальцами погнал по Жаккеттиной спине волну, словно ветер бархан по пустыне.

Жаккетта морщилась и изредка взвизгивала, но Абдулла был неумолим.

– Терпи, терпи. Визжать будешь, когда Господин будет щекотать! Ну как, тебе понравился путешествие?

– Не очень! – буркнула Жаккетта. – Я вся скособочилась. То ли дело в повозке, как мы из замка в Бретань ехали! Хоть танцуй в ней.

– Это ты танцуй, а я тогда весь скособочиться, – не согласился Абдулла. – А ты там весело время с брадобрей проводил, я слышать!

– Да, – согласилась Жаккетта. – Весело ехали!

– Это он ты так ловко насобачился? – невинно спросил Абдулла.

– Куда насобачился? – не поняла Жаккетта.

– Научился играть в любовь! – сладко пропел Абдулла. – Господин удивляется.

– А что? – насторожилась Жаккетта.

– Ничего. Просто Господин интересно.

– Какая разница! – отрезала Жаккетта. – Я уродилась такая! Так и передай. Раз не нравлюсь – нечего меня покупать было!

«Еще чего! – подумала она. – Кто да сколько – это мое дело! Не скажу, хоть тресну!»

– Понятно! – засмеялся Абдулла. – Это называется «бери девушка без гарантия».

– Без чего? – испугалась Жаккетта.

– То есть никогда не знай до конца, что есть правда. И лучше не узнавай.

– А чего это ты выпытываешь все? – возмутилась Жаккетта. – Тоже мне, нашел занятие! Что, других дел нет?

– Почему нет? – Абдулла откровенно веселился. Теперь он разминал онемевшие мышцы шеи и плеч. – Есть. Важный занятие – мять спинку вредному ослику. Я отвечаю за гарем и занимаюсь наложницами Господина. Так что это мой занятие.

– Да? – удивилась Жаккетта. – А больше похоже, что ты по городу носишься целыми днями. Или у Господина наложницы в разных домах?

– Я – занятой лицо! – хохотнул Абдулла. – Я иметь много дел для Господина. Шею расслабь!

– Ой, ты мне голову открутишь! – взвизгнула Жаккетта. – Больно же! А кто были люди ночью?

– Ты опять? – возмутился Абдулла. – Твой любопытство больше ты в десять раз.

– Ну, пожалуйста! – прохныкала Жаккетта.

– Это был большой райс, важный человек.

– Кто?

– Капитан пиратский корабль. Их стоянка на остров Джерба[85].

– Ненавижу пиратов! – прорычала Жаккетта.

– Почему? – удивился Абдулла. – Хороший человек. Не хуже любой другой.

– Ненавижу! – упрямо сказала Жаккетта.

– Тебе они причинили боль? – догадался Абдулла. – Ты попал к команде на обед?

Жаккетта кивнула.

– Это серьезный причина! – Абдулла перестал терзать кожу Жаккетты щипками и стал поглаживать.

Умиротворение и сонный покой разлился по ее телу.

– Но это могло произойти и в любой другой место. Не только у пиратов. А кто взял вас в плен?

– Христиане, по-французски говорят. Только говор не наш, южный. Корабль длинный такой. Ихний моряк говорил, что они на нем чем могут прирабатывают.

– Это мелкий рыба! Я, кажется, знаю, кто это, – сказал Абдулла. – Несолидный человек. А шейх говорил с солидным человеком. Большой польза может быть.

– А раз пираты у тебя в друзьях ходят, как же ты в Марсель попал? – спросила с подвохом Жаккетта.

– Пиратов много! – обиделся Абдулла. – Аллах посылает разных испытаний. Судьба, значит, такой. Все, Хабль аль-Лулу, ты отдыхаешь перед ночью. Чтобы быть свежий для Господина, как финик с пальмы.

Жаккетта с трудом кивнула.

Она уже была больше во сне, чем наяву. Абдулла прикрыл ее одеялом и неслышно испарился.

* * *

Ночь оказалась довольно бурной.

Шейх, видимо, был очень рад, что вырвался из тесного, душного, по его меркам, города.

Он сразу воспрянул духом и устроил Жаккетте такие темпераментные развлечения, которые не шли ни в какое сравнение с предыдущими.

Веселье кончилось тем, что они упали на мирно спящую Зухру – то есть Звездочку. Борзая спросонья обиделась и цапнула Жаккетту за место, на котором сидят.

Только это угомонило шейха.

Расцепив любимых женщин, он осмотрел травму Хабль аль-Лулу – два полукруга багровых вмятин, и приложил к наливающемуся вокруг них синяку серебряное блюдо.

* * *

Утром шейх уехал со свитой на охоту.

Жаккетта думала, что арабы охотятся так же, как французские и бретонские господа, восседая на конях и топча, по возможности, крестьянские посевы.

Ничего подобного.

Во-первых, не было посевов, которые можно было бы вволю потоптать. Да и где найти в полупустыне крестьянина?

А во-вторых, шейх и компания оставили лошадей в лагере, взгромоздились на верблюдов и спокойно уколыхались с борзыми за холмы.

Как оказалось, так охотится в песках удобней, с высоты верблюда лучше видно дичь.

* * *

Дождавшись отъезда охотников, Жаккетта, прихрамывая, вышла из шатра, чтобы посмотреть, в какие края ее теперь занесло.

Растительность вокруг отличалась дружной колючестью. Терпко пахла полынь.

«Вот он, запах свободы… – почему-то подумала Жаккетта. – Даже нос щиплет!»

Неподалеку зеленела чахлая рощица акаций и росли кусты темно-зеленого можжевельника. Видимо, там к поверхности этой сухой земли близко подходила вода.

Жаккетта тихонечко пошла от лагеря к рощице, стараясь не забрести в колючки.

Ее красные сафьяновые шлепанцы давили полынные кустики, и запах становился еще пронзительней.

Жаккетта побаивалась змей, но змеи, судя по всему, боялись ее ничуть не меньше.

По сторонам изредка лихо проносились какие-то грызуны, не то здешние полевые мыши, не то еще кто-то. Из-за одного бугра показались и скрылись большие остроконечные уши. Под ушами мелькнула лисья мордочка.

При приближении Жаккетты к деревьям с акации нехотя поднялась большая темная птица.

Солнце поднималось все выше и все сильнее давило горячей ладонью на макушку.

Удовлетворив свое любопытство, Жаккетта повернулась и пошла обратно.

Под ножной браслет правой ноги попала малюсенькая колючка. Пришлось остановиться, снять шлепанец и браслет и выдирать ее из кожи.

Жаккетта неустойчиво балансировала на одной ноге, да вдруг так и замерла, держа в руке браслет и шлепанец, – с юга приближался караван.

Плыли над песчаными холмами невозмутимые верблюды. Глядели с них на мир вокруг невозмутимые люди.

Жаккетта так и ахнула: женщины ехали с открытыми лицами, мужчины были закутаны до глаз. Это здесь-то, где женщина без покрывала столпотворение в городе вызовет!

Жаккетта плюнула на браслет и на колючку, быстро надела шлепанец и чуть не бегом припустила в лагерь. От греха подальше. Кто их знает – вдруг джинны. Тут разве разберешь – все не по-людски.

* * *

В жаркую пору боковые стенки шатров приподнимали над землей, чтобы было прохладнее.

Жаккетта нырнула в свой шатер и заняла наблюдательную позицию, лежа на ковре и подглядывая в образовавшиеся щели.

Караван шел к лагерю.

На охоту шейх выехал не просто так – видимо, он хотел встретиться именно с этими людьми.

В глазах у Жаккетты зарябило от всех тонов синего – от голубого до почти черного.

Незнакомые люди принялись разбивать рядом с лагерем свою стоянку.

От них просто веяло гордостью и независимостью – такими прямыми были спины, расправленные плечи, высоко поднятые головы.

Жилища людей в синем отличались от шатров арабов.

Из деревянных кольев и прутьев они ловко соорудили полукруглые каркасы с низким входом. Покрыли их шкурами, на пол бросили плетеные циновки, сгрузили нехитрые пожитки – и словно всю жизнь здесь прожили.

Женщины захлопотали по хозяйству, сверкая жгучими глазами на загорелых лицах, белыми зубами, серебряными тяжелыми украшениями. Из-под головных повязок на плечи и спину у них спадало множество тугих косичек.

Закрутилась обычная жизнь, повседневные хлопоты.

Жаккетта просто изнывала от любопытства. Оно распирало ее внутри, словно бродящее молодое вино дубовый бочонок.

Ведь мало того, что эти женщины не боялись открывать лица, так еще к тому же на седельных сумах, одежде и рукоятках кинжалов мужчин были изображены кресты всех форм и видов. Кресты?!

В Аквитанском отеле, на очередном вечере, Жаккетта как-то краем уха услышала историю про пресвитера Жана. Этой историей развлекал дам один из кавалеров.

С его слов Жаккетта запомнила, что пресвитер Жан – это христианский король загадочной, страшно далекой страны.

Она находится за морями и пустынями. В той стране собрано много диковинок: люди с одним глазом во лбу, рогатые люди, маленькие и гиганты.

Дворец короля, конечно же, сделан из драгоценных камней, скрепленных золотом. А крыша прозрачная, сплошь топазы и сапфиры.

Князей, графов, герцогов и прочих важных господ этот король и за людей не считает, на побегушках они у него.

И диковинных зверей в его землях видимо-невидимо.

А сколько человек его королевство ни искали – найти не могли, больно уж оно в непроходимом месте спрятано.

И Жаккетта, глядя на кресты, украшающие вещи незнакомых людей, думала: а вдруг это подданные того самого пресвитера Жана? Ведь верблюдов среди диковинок тоже упоминали.

Вот будет здорово: никто из католиков найти пресвитера не смог, а она, Жаккетта, нашла!

Скорее бы уж охотники вернулись, сил никаких нет в неизвестности пребывать!

* * *

– Хабль аль-Лулу, только ты не говори, что имеешь вопрос! – с порога заявил Жаккетте Абдулла, когда ей удалось заманить его в шатер.

– Конечно, нет! – обрадовалась Жаккетта. – Вопрос, еще чего! У меня много вопросов, я тебя насилу дождалась!

– Хабль аль-Лулу! – взвыл Абдулла. – Я целый день пекся на солнце, скакал, не кушал, скоро Господин потребует Абдуллу решать дела! Я даже не отдохнул!

– Всем плохо! – резонно заметила Жаккетта. – Меня вон тоже собака покусала! Я же тебя не на голодный живот спрашиваю. Ешь, пожалуйста, и говори. Кто не дает?

– Сейчас время вечерний молитва! – строго сказал Абдулла. – Я иду к Господину, а потом приду к ты и буду ждать вкусный угощение.

– Не прогадаешь! – пообещала подлизывающаяся Жаккетта.

* * *

Воды для омовений не было, поэтому мужчины осыпали песочком руки, ноги и головы.

Наведя таким образом чистоту, необходимую для общения с Аллахом, они сели на свои коврики, повернулись к загадочной кыбле[86] и, отрешившись от всего, принялись молиться.

Никогда время для Жаккетты не тянулось столь медленно.

* * *

– Кто эти люди? – спросила Жаккетта, не успел Абдулла и куска в рот положить.

Нубиец с невозмутимым видом продолжал жевать.

Только утолив голод и жажду, он ответил:

– Люди, который называют себя свободными. На их языке это звучит как «имошаг». Остальные зовут их туареги, то есть отвергнутые.

– А от чего их отвергли? – удивилась Жаккетта.

– Они живут сами по себе. Они не признают чужой закон, границы. Они не признают лунный летосчисление. У них все свой, – объяснил Абдулла.

– Так вот почему они совсем не похожи на вас! – воскликнула Жаккетта. – Абдулла, я так думаю, это люди короля Жана.

– Какого короля Жана? – удивился Абдулла.

Жаккетта рассказала ему все, что слышала о пресвитере.

– Нет! – похоронил Абдулла надежды Жаккетты на лавры первооткрывателя загадочного королевства. – Это где-то в другом месте. Туарег живут без власти короля. Каждый племя – сам себе хозяин. А в племени много власти имеют женщины. Они хранят историю своего народа. Говорят, у туарегов женщина даже выбирает мужчину в мужья.

– Вот это да! – ахнула Жаккетта, мигом позабыв про неудачу с пресвитером Жаном. – И мужчины терпят?

– Терпят… – у Абдуллы тоже был удивленный вид, словно он тоже никак не мог понять туарегских мужчин.

Жаккетта на всякий случай посмотрела еще раз в щелочку на туарегов. Нет, за лье видать, что гордый народ. На подкаблучников ну никак не похожи.

Наверное, очень смелые люди – ведь отстоять свое право жить, как считаешь нужным, так тяжело. Не одну войну надо пережить.

– У них женщины даже вождями были, – сказал Абдулла. – И сражались наравне с мужчины.

– Ну тогда понятно… – успокоилась Жаккетта. – У нас в деревне, если муж хилый, а жена дородная, она завсегда верховодит. Он и пикнуть не смеет. А зачем Господину встречаться с туарегами?

– Нужны союзники. Нужны еще воины, – коротко объяснил Абдулла. – Все, пора идти.

* * *

На следующий день Жаккетта осмелилась выйти из шатра.

Не отходя от него далеко, она продолжала разглядывать во все глаза загадочных туарегов.

Вдруг за ее спиной раздались легкие шаги.

Это была туарегская девочка в темно-синем, почти черном платье.

Волосы ее от висков были заплетены в несколько косичек, большие серьги-обручи висели в ушах. Приятное загорелое большеглазое личико было украшено странными фиолетовыми точками. Одна была нанесена на кончик носа, одна на лоб, по точке было в центре каждой щеки и одна точка на подбородке.

Она улыбнулась Жаккетте и протянула на ладони кулон из простого камешка, оправленного в металл и подвешенного на кожаный шнурок.

Жаккетта растерялась: подарок это или предложение обмена? Пока она думала, девчушка вложила ей в руку амулет и со смехом убежала.

Жаккетта так и продержала растерянно кулон в ладони, пока была на свежем воздухе. Войдя в шатер, она машинально засунула его под подушку.

Шейх в своем шатре вел переговоры с туарегскими мужчинами, и Жаккетта заснула одна.

Ночью ей приснился странный сон:

Красное море песков, бесконечное, текущее. И черные прорывы скал, вздыбившиеся над песчаными волнами.

Зеленые пятна оазисов редки, как одинокие капли воды на раскаленной сковороде.

По пустыне движутся светлокожие люди. На колесницах, запряженных выносливыми лошадьми. И страусовые перья колышутся на их головах.

Воины в белых плащах и сандалиях гонят чернокожих рабов. Они возвращаются с охоты на двуногую дичь.

На границе оазисов мужчин встречают женщины, и самоцветные камни горят на их уборах…

Кто эти люди, откуда? Почему скалы черные, а не бурые? И где верблюды – корабли пустыни? Жаккетта проснулась в полном недоумении. И пошла ловить Абдуллу.

Они вместе нашли девочку. Абдулла по просьбе Жаккетты стал расспрашивать ее о кулоне.

Девчушка, довольно хихикая оттого, что амулет показал себя во всей красе, принялась рассказывать про него нубийцу.

Внимательно выслушав юную туарегочку, Абдулла сказал:

– Он говорит, что дала женщине чужой земли этот амулет, чтобы ты не думала: пустыня – мертвый место. Здесь жило много народов. Амулет видел один из них, он жил раньше. Камень из амулета прабабка прабабки этот девочки взял из горы, где жили много духов. Идинен. Обычные люди боятся этот место, но прабабка его прабабки был женщина, говорящий с духами. Люди, который помнили этот камень, жили в нескольких больших оазисах. Давно. Они имели сильный армию и любили ловить черных людей. Гнали их как диких зверей на колесницах. Тогда верблюды еще не ходили по Сахаре. Но время прошло, пришли другие народы. Кусочек крови те люди течет в жилах многих туарегов. Девочка спросила, ты хочешь вернуть или хочешь оставить амулет?

– Я верну! – сказала Жаккетта. – Поблагодари ее. Я не хочу оставлять кулон. Он навевает тревожные сны. Не хочу больше видеть черные скалы в красном песке!

* * *

Переговоры шейха с туарегами длились несколько дней.

Туареги согласились помочь.

Довольный шейх вернулся в Триполи.

Глава XIII

Прошло несколько дней, и ранним утром в усадьбу влетело несколько всадников из числа воинов шейха.

Они привезли связанного и запакованного в ковер человека. Что-то гортанно выкрикивая, скинули тюк с пленным у входа в черный шатер.

Шейх вышел из шатра. Медленно вышел. Нехорошо.

Жаккетта смотрела и радовалась, что сидит в своей комнате, а не находится в его поле зрения. Воинам и связанному человеку повезло меньше. Значительно меньше.

Шейх острием шамшира перерезал путы, стягивающие ковер, пинком развернул его.

Бледный, словно вся кровь из него ушла в яркие краски ковра, пленник с заломленными и закрученными назад руками слабо шевельнулся.

Облаченный, как всегда, в белоснежные одежды Абдулла принес воды и плеснул в лицо пленнику.

Тот чуть встрепенулся, слизал осевшие на пыльной коже капли и открыл глаза.

Шейх резко спросил его о чем-то. Пленник не отвечал.

Абдулла дал ему воды. Чаша опустела в несколько секунд.

Шейх повторил вопрос. Пленник, зло ощерив зубы, с вызовом ответил.

Рядом стоящий воин резким движением подбил ему ноги и заставил опуститься на колени.

Шамшир только свистнул – голова и тело перестали быть одним целым. Кровь в пленнике все-таки была. Она хлестала из шеи и запекалась на земле.

Шейх стряхнул капли с лезвия, развернулся и ушел в шатер.

По знаку невозмутимого Абдуллы, который предусмотрительно стоял подальше, чтобы не запачкать белое одеяние, невольники убрали тело и засыпали землей место перед шатром.

И только двор принял прежний вид, завопили с минаретов муэдзины, призывая правоверных к молитве, словно только этого и дожидались.

* * *

Солнце быстро высушило влажную землю.

На Жаккетту снизошла несвойственная ей мудрость, и она не стала даже спрашивать нубийца, что произошло.

Что-что…

Зайяниды воевали с Альмохадами, Альмохады с Альморавидами, и так без конца. Грустно…

Не иначе как этот человек имел отношение к смерти шейха Мухаммеда.

* * *

Шейх Али чего-то ждал.

Абдулла то безвылазно сидел в усадьбе, то исчезал чуть ли не на неделю. В эти дни жизнь для Жаккетты становилась совсем безмолвной.

* * *

Жанна в своей комнате замкнулась в молчании. Бросая вызов всему, что ее окружает, она упорно ходила в своем золотистом платье и нашпигованной драгоценностями негнущейся нижней юбке. Хотя в здешнем климате, особенно при приступах песчаного ветра, это было своего рода мученичеством. Одежды местных женщин были куда практичнее и удобнее.

Но Жанне было плевать.

Глухая, лютая ненависть копилась у нее ко всему окружающему. Даже Жаккетту она видеть не хотела. Жанну злило, что та, похоже, ничуть не страдает и с детским любопытством открывает для себя новый мир.

Жанна же ненавидела каждой клеточкой, каждым кусочком тела и души. Ненавидела за равнодушие к ней, за то, что здесь все по-другому, за то, что красавица не она.

Но никому и дела не было до терзаний «французской принцессы».

Усадьба жила отражениями ожиданий шейха.

С каждым днем ожидание становилось все гуще и гуще, словно дым из лампы Ала ад-Дина, в котором вот-вот должен быть возникнуть джинн.

* * *

– Господин тебя зовет! – загадочно сообщил Абдулла Жаккетте.

Жаккетта не без опаски пошла за нубийцем.

С чего бы это шейху вздумалось вызывать ее посреди бела дня?

Последнее время, особенно после того, как он снес голову привезенному в ковре человеку, шейх предпочитал проводить время один, либо неподвижно сидя у накрытого столика и не притрагиваясь к еде, либо упражняясь в метании острого тонкого кинжала.

…Они вошли в шатер.

Шейх сидел на своем обычном месте и держал в руках небольшой, украшенный перламутром ящичек.

– Господин хочет дарить Хабль аль-Лулу шанбар! – величественно сообщил Абдулла, с таким видом, словно это он делает подарок.

– Передай Господину, что его невольница благодарит за такую милость! – церемонно ответила Жаккетта, гадая, что это за шанбар такой.

– Шанбар – это полный набор украшений из серебра, который должен иметь женщина, – угадал ее мысли Абдулла.

«Серебро-о… – разочарованно подумала Жаккетта, стараясь, чтобы это разочарование было незаметно. – Что-то не видно золотого браслета, для которого Фатима меня готовила…»

Абдулла, видимо, читал ее мысли на лету.

– Серебро – священный металл! – веско сказал он. – Такой украшение дороже золотой. Он беречь от болезней, войн и стихий. Его делал большой мастер из Иерусалима. Специально для Господин. Господин хотел, чтобы ты был здоровый и счастливый. Ты сильно греешь его сердце!

Таких слов про себя Жаккетта еще не слышала. Она искоса взглянула на шейха – глаза его улыбались.

Жаккетта покраснела от пяток до ушей. Теперь даже украшения ей были не нужны – да за такие слова она сама бы, что у нее было ценного, отдала бы шейху!

– Снимай свой побрякушки! – Абдулла потянул с ее руки браслет.

Жаккетта послушно сняла ожерелья, браслеты, цепочки, сережки.

Шейх достал из коробочки первое ожерелье.

Абдулла принял его от господина и надел на Жаккетту, поясняя:

– Это кирдан. Ожерелье на шею.

Шейх протянул ему другое ожерелье из нанизанных одно за другим серебряных зернышек.

– Это шаира, – объяснил Абдулла.

Следующим украшением была цепочка с подвеской в виде квадратной коробочки. Коробочка была украшена красивым узором из ярко-голубой бирюзы и красных кораллов. Снизу были подвешены гроздья круглых бубенчиков.

– Это хирз, – продолжал объяснять Абдулла.

– А коробочка что? – тихонько спросила Жаккетта, пальцем трогая бубенчик.

– Это твой амулет, который убережет от беды.

Шейх вынул из шкатулки узенький, тоненький, гладкий браслет.

– Сахиб, – надел его на запястье Жаккетты Абдулла.

Потом два браслета, которые были значительно шире и украшены бирюзой и чернеными узорами.

– Мхаббир.

За мхаббирами последовал браслет в виде двух перевитых шнурочков.

– Мабрум, – подогнал его по руке Жаккетты Абдулла.

Шейх вынул два ножных браслета, серьги и кольца.

– Это хильхаль – принял браслеты Абдулла. – В шкатулке остался цепочка, который ты будешь закреплять шапочку. Зирак называется.

Абдулла помог Жаккетте надеть ножные браслеты, отступил в сторону, осмотрел ее и остался доволен.

– Когда Господин дарит для ты этот набор, он показывает, что Аллах наделил его величайший терпение! – сказал он.

– Почему? – тут же простодушно купилась на шутку Жаккетта.

– Потому что когда перед любовь ты будешь снимать все эти цепочки и колечки, луна пройдет по небу половину пути, отмеренный ему Аллахом на ночь! – расплылся в улыбке Абдулла.

Шейх тоже улыбнулся.

Абдулла достал из-за подушек арабскую короткую лютню – Жаккетта уже знала, что она называется «уд».

– Господин просить ты потанцевать.

Под чуть печальную мелодию, извлекаемую Абдуллой из инструмента, Жаккетта кружилась на ковре, позванивая новыми украшениями.

Ей было приятно и немного грустно: даже это развлечение не вытеснило из души шейха напряженного ожидания.

Он видел и не видел танцующую Нитку Жемчуга.

Что-то, что сильнее всех радостей мира, давило на его сердце.

Жаккетта звенела бубенчиками, улыбалась, стреляла в сторону шейха глазами, но понимала, что все это напрасно. Снять эту боль с сердца ей не дано.

* * *

Чего никогда в жизни не видела Жаккетта – это Абдуллу в ярости.

Но сегодня, похоже, был именно такой день.

Утром он, великолепно одетый, с роскошной саблей на боку, гораздо более раззолоченной, чем скромный шамшир шейха, важный и надменный, уехал на холеном муле в город.

И вернулся серым от гнева. Причем гнев этот нубиец всеми силами старался не показать. Значит, оскорбили не Господина в его лице, а именно Абдуллу.

Жаккетта все заметила сразу и заманила нубийца к себе в комнату. Интересно ведь, чем его обидели!

В комнате из Абдуллы, как из проснувшегося вулкана, хлынул поток яростных слов.

– Этот шайтан, сын шайтана, смеет оскорблять Абдуллу! Свободные люди! Аллах да разметает его лавку по кусочкам! Свободные люди! Свободные люди! Аш-шайтан! Мамлюки правят этим стадом ослов, и он сметь драть нос, да будет плешивым его борода! Свободные люди!

– Что с тобой? – Жаккетта дождалась, когда Абдулла чуть-чуть успокоился. – Попей водички!

Абдулла послушно принял чашу и большими глотками осушил. Постепенно он успокоился и стал нормального темного цвета.

– Смешно! – сказал он. – Почему я все рассказываю ты, женщина?

– Потому что я твой друг! – Жаккетта забрала у него чашу. – Сам знаешь.

– Знаю! – согласился Абдулла. – Это нельзя быть, но это есть.

– Не может быть, ты хочешь сказать? – прищурилась Жаккетта. – Почему не может? У меня много друзей, и я их люблю.

– Ты счастливый! – вздохнул Абдулла. – Живешь в своем мире, совсем другом. Не может быть много друзей. Есть господин над ты, есть ты – господин над другими людьми. Друг – один, два. Кто не хочет занимать твой место и делить твой имущество.

– У меня нет имущества, и место мое занять трудно, – засмеялась Жаккетта. – Зато друзей дома много. А здесь ты. Помнишь, ты в Нанте кричал, что на корабле твои друзья? А?

– Да, кричал. Тогда у я тоже не было имущества и было место в клетке у кузнеца! – наконец вернулся в обычное жизнерадостное состояние и расплылся в улыбке Абдулла.

– Ну, слава богу, отошел! – обрадовалась Жаккетта. – Так кто такой мамлюк?

– Это династия! – оглушительно захохотал Абдулла.

* * *

– Еще одна? – набычилась Жаккетта. – В придачу к Зайянидам и Альмохадам?

– Да-да, – кивнул Абдулла. – Только эта династия не на западе, а на востоке. В Ифрикии, ты помнишь, сидят Хафсиды. Которые и в Триполи. А в Каир правят мамлюки. Это откуда прибыл вонючий каирец, да пошлет ему Аллах жизнь – сплошной невзгоду. Мамлюк – это невольник, раб. Такой, как ты, как я.

– И они правят? А почему? – удивилась Жаккетта.

– Да, они правят этими жалкими людьми, которые называют себя свободными! Из мамлюков состоит гвардия султана Египта. Султан бояться своих добрых подданных и делает охрану из рабов. Чужой человек чужой страны. В его войске свободный мусульманин может быть только простым воином, начальником он никогда не станет.

Такого Жаккетта еще не слышала.

Чуть привыкла к странностям другого мира, обязательно что-нибудь новенькое откроется. И опять все на уши становится.

Только привыкла покрывало носить и уяснила, что здесь женщин с открытым лицом просто не бывает, – туареги нагрянули, у которых женщины и не думают лицо прятать.

Только привыкла, что здесь невольники на каждом шагу, хозяин за провинность такому голову снесет и не поморщится, – оказывается, в целой стране они власть над свободными держат. Ну и дела!

– Сначала мамлюки были белые и черные. Они враждовали. Делили власть. Это началось при халифе Хакиме. Черные мамлюки был его личный гвардией. Он схватился с белыми мамлюками. За белыми мамлюками был помощь берберов.

Потом вражда шел много лет. В конце концов белые мамлюки вырезал черных. И поняли, что можно не служить повелителю, а самим ставить султана, какой надо.

Белые мамлюки тоже разделились. Рабы из степи жили на острове Нила. Аль-Бахр. Их звать бахриты. Рабы с горы жили в цитадель Каира. Аль-Бурдж. Это бурджиты.

Сначала верх держали бахриты. Они убивали неугодных султанов, выбирали из себя угодных. Потом бурджиты победили бахритов. И султан стал угодный бурджитам.

Поэтому над всеми гордыми свободными людьми какой век правит султан из рабов, которые эти свободные люди покупали когда-то на рынке. Так что в их стране лучше быть невольником, чем свободным человеком. И этот шакал меня оскорбляет!

Глава XIV

Из усадьбы увели верблюдов. Зачем – Жаккетта не знала.

Она видела во время путешествия к месту встречи с туарегами несколько верблюжьих стад за городом, которые пасли загорелые дочерна мальчишки. Может, и шейховы верблюды теперь будут ждать его в окрестностях Триполи, расхаживаться перед долгим путешествием по пескам?

Жаккетте было жалко, что теперь нельзя подойти к стойлам, погладить теплый верблюжий бок, еще раз подивиться их надменным физиономиям.

А как здорово иметь своего верблюда! Может, шейх и правда когда-нибудь подарит ей это чудо природы?

* * *

Неожиданно у Жаккетты образовался перерыв в двигании пэрсиком перед шейхом.

Не зная, чем заняться, Жаккетта посвятила это время раздумьям.

«Кто же все-таки правит на этой земле? – думала она. – По всему видно, кому не лень, тот и правит. Чья сабля острей и нрав круче. Остальные по домам да лавкам сидят, вино втихомолку попивают, несмотря на запрет Аллаха своего.

В городе люди ленивые. Таких, как шейх, и нет, наверное. Он бы всю жизнь по пустыне носился и саблей махал. Просто прет из него это.

Странная все же штука – власть. Кто-то бежит от нее, как от чумы, а кому-то она слаще меда. И жизнь не мила, если власти нет.

Вот и шейх с Абдуллой вместо того, чтобы жизни радоваться, цветочки в усадьбе посадить, фонтан завести, птичек певчих в клетках повесить, словно сами себя в тюрьму засадили.

Во дворе ни травинки нет, глина одна. Да за такое время, что они здесь сидят, тут бы пальма финиковая выше крыши поднялась бы. Если бы была.

Шейх вообще с лица спал, только желваки выпирают. Уж на что она, Жаккетта, к языкам неспособная, а и то столько арабских ругательств от него выучила, просто говорить приятно.

А Абдулла нет чтобы господину про фонтан подсказать – до этого он додуматься не может. Может в складе оружие с утра до ночи перетирать. А что его тереть? Это же не лампа Ала ад-Дина!

Шейх ничего лучше не придумал, как про гарем вспомнить. Осчастливить вниманием. Значит, дела у него совсем туго и заняться нечем.

Женщины на радостях и про коврики забыли – сидят на своей половине разнаряженные, шелохнуться боятся.

Как же – Господин в свой шатер по очереди вызывает, как кюре на исповедь. Вроде Пасхи у них теперь, до светлого дня дожили.

Госпожу Жанну только обошел. Да оно, может, и к лучшему. Если ей шлея под хвост попала, лучше здешним мужчинам подальше держаться.

Они-то привыкли, чтобы женщины перед ними только пэрсиками вертели и слова поперек не говорили, а госпожа Жанна сама кавалерами, как персиками, жонглировала. Вот они с шейхом и получились два башмака пара.

Туареги больше не появлялись, видимо, это тайна, что они заодно с шейхом. Шейховы воины в городе глаза не мозолят, получают оружие и исчезают. Верблюдов увели. А шейх уехать не может, бесится, словно волк на цепи. По всему видно – так бы и кинулся в пески, а не может.

За чем же, интересно, у шейха задержка стала? Кого он ждет?»

За раздумьями и день прошел.

Вечером Жаккетту опять затребовал господин.

Он выполнил свой святой долг перед гаремом.

* * *

За исключением того, когда шейх ласковым утром снес голову привезенному в ковре человеку, все остальные дела вершились по темноте. Так было и в этот раз.

* * *

Не успел шейх доказать Жаккетте, что усилия по обихаживанию своих женщин на нем не сказались и любовь будет не менее горячей, чем обычно, как появились посланцы от пиратов.

Наверное, Аллах, видя его усердие в гареме, сжалился над правоверным, провернувшим такое важное дело, и ускорил цепь событий.

Шейх Жаккетту не прогнал и на этот раз. Наверное, соскучился.

Жаккетта была рада – можно опять подслушать, о чем будут говорить.

Обе стороны, ведущие переговоры, по-прежнему говорили каждая на своем языке.

«Интересно! – думала засыпанная подушками Жаккетта. – Почему шейх не нашел себе союзников среди пиратов-соплеменников? Свои, небось, денег давать не хотят, это чужим выгодно, чтобы у соседа драка продолжалась!»

После обычных приветствий разговор повел тот же человек, что был в первый раз. Он сказал:

– Люди шепчутся, шейх, что даже если ты отстоишь свои интересы в оазисах, права собирать налог тебе не дадут.

Шейх резко возразил.

– Если бы чувствовал поддержку, ты бы сидел не здесь! А по ту сторону гор, – не менее резко ответил гость.

– Это не пустые слова, шейх! – вмешался второй гость. – Ты сумел кому-то серьезно наступить на плащ. Мы свою часть обязательств выполнили, но мы тоже болеем за все дело в целом.

В первый приезд его не было.

Жаккетте показалось… Да нет, не показалось, а точно показалось… А что показалось, она и сама не поняла.

Шейх произнес длинную витиеватую речь. Наверное, благодарил.

– Все в руках Аллаха и ничего не делается без воли его! – веско ответил первый гость. Солидно так сказал. – То, что собрать необходимое количество ценностей в условленный срок не удалось, – не наша вина!

– Очень уважаемые люди предлагали пустить их на другие цели… – добавил второй. – А ты говоришь, что все это пустые сплетни!

«Значит, не благодарил. Он все это время ждал их, – поняла Жаккетта. – Все готово, а денег нет. Воины ждут, туареги ждут. Время идет. Если людей в ожидании передержать, боевой пыл пропадет. А пираты задерживаются. Кто-то противостоит шейху. А пираты эти тоже себе на уме – имен не называют, ссориться с теми людьми не хотят. Сам, мол, догадайся. Мы тебя предупредили. Вот про это, наверное, и говорил Абдулла, когда говорил, что друзей нет. У каждого свой интерес. Вроде и заодно, а все не вместе. Плохо так жить. Уж лучше по-простому: друг – так друг, враг – так враг».

Шейх начал еще одну длинную речь. Поминал и Аллаха, и шайтана.

Гости внимательно слушали.

– Да будет Аллах благосклонен к твоим начинаниям и пусть посланный им ветер развевает султаны на шлемах твоих воинов. Час поздний. Нам пора, – поднялся первый гость.

Посланцы удалились.

Куда делись привезенные ими деньги, Жаккетта не поняла. Наверное, были убраны в надежное место.

Шейх наконец стряхнул с себя путы ожидания и воспрянул духом.

От напряженной сдержанности не осталось и следа. Теперь можно было покинуть опостылевший город и начать разбираться с врагами.

И всю ночь шейх брал штурмом Жаккетту, словно непокорный оазис.

* * *

Госпожа Фатима сказала бы: «Господин ведет себя так, словно забыл ключ от решетки твоего розового сада! Глупо кидаться с тараном на маленькую дверку!» – подвела итог ночи Жаккетта.

* * *

Чуть свет в усадьбе началась бурная деятельность. Шейх собрался уходить обратно в пески. Он был счастлив.

Глава XV

Жанна думать тоже умела. Уж, во всяком случае, не хуже Жаккетты.

Она тоже видела и движения во дворе, и переговоры шейха с приходящими в усадьбу людьми.

И тоже чувствовала напряжение, пробивающееся даже через возведенную ею стену ненависти.

И ранним утром ночи того дня, когда шейх получил средства от пиратов, Жанна проснулась с ясным знанием в голове.

«Надо немедленно что-то делать, иначе конец! Этот дикарь араб, который, кроме своего шатра, ничего не признает, вот-вот уйдет обратно в пустыню. И заберет нас с собой. Оттуда уж точно сбежать не удастся и придется до конца дней сидеть на крохотном зеленом островке посреди моря песков. И тогда точно – лучше самой в петлю или на кинжал! Надо бежать, сейчас же, немедленно! Даже завтра может быть уже поздно!»

Жанна торопливо надела свое золотистое платье, путаясь в шнурках, затянула его. Быстро собрала волосы в подобие прически и кинулась в комнату Жаккетты.

Утомленная игрой во взятие крепости, Жаккетта сладко спала.

– Вставай! – затрясла ее Жанна. – Вставай, корова толстая!

– Что случилось, госпожа Жанна? – нехотя разлепила припухшие веки Жаккетта. – Вы перестали молчать?

– Вставай! Пора выбираться отсюда! Неужели ты хочешь остаться здесь навсегда?! – потянула камеристку за руку Жанна.

– А что!.. – зевнула Жаккетта. – Абдулла сказал, что господин Али мне верблюда подарит…

Жанну так и затрясло.

– Ты в своем уме? – прошипела она. – Какой верблюд, опомнись!

– Белый! – объяснила Жаккетта, вырываясь из рук госпожи. – Мне белый больше нравится. А вы бегите, госпожа Жанна. Я вам помогу.

* * *

Жанна в отчаянии топнула ногой.

Весь мир перевернут, да что же это такое! Служанка, видите ли, белого верблюда в подарок ждет! Господин Али ее любит! Совсем рехнулась. А бежать одной…

Почему, собственно, она, Жанна, должна бежать одна? Без камеристки? Ну уж нет!!!

– Значит, ты отказываешься бежать? – холодно спросила она, сжимая свою ярость, как пружину.

– Ну не могу я, госпожа Жанна… – виновато объяснила Жаккетта. – Шейх мне украшения подарил, шанбар называется. По сердцу я ему. Не могу!

От отчаяния на Жанну снизошло вдохновение. Она поняла, как можно сломать упрямицу.

– Хорошо! – бросила Жанна, отходя от постели Жаккетты. – Я уйду одна. А ты постарайся получше молиться своему новому богу, чтобы совесть тебя не замучила насмерть.

– Какому богу? – не поняла Жаккетта.

– Как какому? – улыбнулась стянутыми губами Жанна. – У мусульман один бог. Аллах. Если будешь усердно к нему взывать, может, и сможешь забыть, что предала свою веру и веру своих отцов!

– В-вы что, белены объелись? – заикаясь от возмущения, прошептала Жаккетта. – Ничего я не предала!

– Да что ты говоришь! – деревянно засмеялась Жанна. – И ты думаешь, что сможешь остаться христианкой среди мусульман? Шейх подарил тебе украшения, значит, он обязательно возьмет тебя с собой, в свои земли. А там нельзя быть католичкой, нужно будет менять веру и переходить в ислам. Но тебе ведь все равно, правда? Раз шейх подарит белого верблюда?! И Иуда продал Учителя за серебро! Не мне тебя осуждать!

Жанна наотмашь хлестала словами съежившуюся под градом страшных обвинений Жаккетту, прекрасно зная, что на самом деле все не так черно-бело.

И не менее прекрасно сознавая, что, будь она на месте Жаккетты, при необходимости перешла бы в ислам без всяких терзаний, словно платье поменяла, объясняя это необходимостью и жизненными обстоятельствами. И совесть ее при этом даже бы не шелохнулась.

Но именно поэтому она беспощадно ставила Жаккетту перед выбором. Ведь у Жаккетты выбора не было.

Миллионы таких, как она, бессловесно гибли за веру, за слова, за идеи, которые несли им проповедники, для себя обычно оставляющие другой путь, куда менее тернистый.

И вера для Жаккетты не была платьем, которое можно было скинуть. В ее мире спокойно уживались все боги, которых она только знала.

Но сама она душой принадлежала католической церкви. Нерушимо.

Потому что вера – это верность.

Потому что родилась под сенью креста, а не полумесяца.

Выбирать для себя между верами она просто не умела. В ее голове такой выбор не укладывался.

Поэтому слова Жанны были страшнее телесных мук. Ее, Жаккетту, обвиняли в предательстве веры! Как Иуду!

Жанна, усмехаясь в душе, безжалостно отмечала все изменения на лице и в душе камеристки. Цель была достигнута – Жаккетта попалась на крючок.

– Я иду! – равнодушно сказала Жанна. – Найди мне покрывало.

– Я с вами! – пересохшими губами сипло шепнула Жаккетта.

Она принялась снимать кольца и серьги.

– Ты что? – зашипела Жанна. – Зачем? Бери все украшения с собой, кто тебя бесплатно повезет?

– Это нехорошо… – тихо сказала Жаккетта. – Как будто я ворую.

– Да не воруешь ты! – Жанна силой опять надела Жаккетте кольцо на палец. – Это тебе шейх подарил? Значит, твое! Шевелись, времени мало!

Жаккетта перестала снимать украшения. Она съежилась на постели и невидящим взглядом смотрела в пол.

– Я пойду с вами… – медленно сказала Жаккетта, вслушиваясь в себя. – Если вы напишете то, что я скажу…

– Чем я тебе напишу? – взвилась Жанна. – Что-то выдумываешь, выдумываешь!

– В вашей комнате есть и бумага, и чернила, и перо. Абдулла туда сам заносил, – так же медленно сказала Жаккетта. – Не напишете – не пойду. Умру здесь. Христианкой. И поклянитесь, что слово в слово запишете. Я дам вам распятие.

Жанна, чертыхаясь в душе, побежала за бумагой и чернилами.

Когда она вернулась, Жаккетта поднялась и, двигаясь, словно во сне, сняла с шеи крестик. И вложила его в руку Жанне.

– Клянитесь! Пресвятой Девой клянитесь, она добрая, но за нарушение этой клятвы покарает. Я знаю.

– Пресвятой Девой клянусь, что слово в слово запишу то, что ты мне скажешь! – произнесла оробевшая Жанна, настолько серьезной и непохожей на себя была Жаккетта.

У нее сначала было искушение написать шейху от имени Жаккетты какую-нибудь гадость на прощание, но после клятвы желание улетучилось.

– Пишите!

Жаккетта встала у окна и, глядя на черный шатер во дворе, глухим голосом принялась диктовать:

– Господин мой! Извини, я ухожу! Мне было хорошо с тобой. Но госпожа Жанна говорит (Жанна поморщилась – эта дура тут же выложила все, – но клятва…), чтобы быть с тобой, надо менять веру. Я не могу. Мне будет плохо без тебя. Никто не говорил мне, что я грею сердце. Только ты. Спасибо. Победи своих врагов! Будь счастливым. Нитка Жемчуга.

Жанна безмолвно, слово в слово, написала письмо.

Жаккетта отошла от окна, взяла листок и положила на свой тюфяк. Достала из ниши в стене покрывало для себя и для Жанны и тускло сказала:

– Возьмите. Во время молитвы уйдем.

* * *

Сам побег совершился очень буднично, просто и неинтересно.

Беглянки дождались часа молитвы, когда вся усадьба замерла на ковриках лицом к Мекке, на цыпочках прошли по двору, держась в тени стены, и вышли через маленькую боковую калитку.

Уже перед тем, как закрыть дверь, Жаккетта бросила взгляд на молящихся.

И увидела спину шейха.

«Ну повернись! – кричало ее сердце. – Почему твой Аллах и мой Иисус должны враждовать, когда нам хорошо вместе? Ты же мужчина, ты же сильный! Повернись, останови меня! Не нужна твоему Аллаху моя душа, но я-то тебе нужна, я ведь знаю! Я не хочу уходить! Повернись, останови меня!!!»

Жанна нетерпеливо дернула ее за руку.

Жаккетта опустила на лицо покрывало и закрыла калитку.

Слезы текли по ее лицу и капали одна за другой. В пыль. На красные шлепанцы.

* * *

Ты зашей мне ворот сердца, порванный рукой разлуки,

Чтобы швом на том разрыве шелк волос твоих блистал.

Всяк пожнет, что сам посеет; только мне во всем злосчастье:

Сеял я любовь и верность – боль и бедствия пожал.

К своему живому взгляду я с утра тебя ревную,

Ведь вчера во сне глубоком он твой образ созерцал.

О, к тебе, как Нил к Египту, слез моих поток стремится,

Омывая лишь обрывы безотрывных мертвых скал[87].

* * *

Триполи, арабский Тарабулюс, давно не развлекался, как в тот день.

Из усадьбы шейха сбежали две невольницы. Французская принцесса и любимица шейха.

По улицам медины, ища беглянок, носились вскачь воины шейха. Они прочесывали каждый переулок христианского квартала и ведущих к нему улиц. Ведь только здесь, у единоверцев, могли укрыться пленницы.

Были предупреждены власти на базарах и выходах из города. Приличные деньги ожидали того, кто нашел бы их и доставил в усадьбу.

Девушек нигде не было.

Они словно растворились.

* * *

На основных улицах Триполи кипела жизнь.

Перемещались люди, повозки, ослики. Всадники и пешие торопливо спешили по делам.

А в лабиринтах кварталов царило сонное безлюдье.

Две женские фигурки, закрытые с головы до ног покрывалами, бестолково кружились по извивам улиц этого глиняного муравейника уже не один час.

Жанна с Жаккеттой безнадежно заблудились.

Где-то, буквально за две стены от них, проносился галопом в развевающемся белом бурнусе Абдулла, сверкая глазами и зубами. С гиканьем скакали воины шейха.

А здесь было тихо. Похожие, как близнецы, глухие с улицы дома, узкие проулки. Где-то высоко над стенами небо. В какой стороне христианский квартал – непонятно. Спросить нельзя никого. Остается безнадежно брести по бесконечным глиняным траншеям.

Жанна растерялась.

Она думала, что без затруднений найдет дорогу, но увы… С высоты носилок Бибигюль улицы казались совсем другими.

Жаккетта же брела за Жанной, совсем ничего не замечая вокруг. А когда, понукаемая госпожой, она попыталась осмотреться – выяснилось, что и Жаккетта это место не узнает. Путешествие вслепую на ослике не способствовало запоминанию дороги, а в баню Жаккетту возили по другой улице, куда выходили главные ворота усадьбы.

Да ей было все равно, где они и что с ними. Какая разница, где будет плохо?

* * *

Голодные, с гудящими ногами, они в полном изнеможении остановились у какого-то дома.

Уже давно перевалило за полдень.

Злые слезы ярости закипали на глазах у Жанны. Так хорошо начался побег и так бессмысленно кончается! Словно кто-то водит их за веревочку по заколдованному кругу!

За спиной раздался топот копыт.

Жанна обернулась – и уткнулась взглядом в белое одеяние. Страшный, словно черт из преисподней, Абдулла слетел с седла.

Жанна с ужасом заметила, что неосторожно зацепилась покрывалом и оголила в одном месте подол своего золотого платья.

Абдулла метнулся не к ней. Он резким движением откинул покрывало с лица привалившейся к стене Жаккетты.

Жаккетта была без сознания.

Абдулла подхватил ее на руки и, бросив Жанне:

– Ты иди за я! Быстро! – вошел в ворота этого самого дома, около которого они стояли.

Жанна понимала, что убежать сил у нее не осталось. И покорно пошла за нубийцем.

** * *

Жаккетта очнулась от голоса Абдуллы.

– Хабль аль-Лулу! – рычал он ей в ухо. – Какой шайтан ты задумал!

Жаккетта открыла глаза и опять закрыла.

– Хорошо, что ты живой! – Абдулла водил по ее лбу кусочком льда.

«Откуда лед?» – подумала Жаккетта.

– Ты хоть знаешь, что ты учинил? – устало спросил Абдулла. – Зачем сбежал?

– Не спрашивай! – пролепетала Жаккетта. – Нельзя мне оставаться…

– Ты про тот чушь, какой написал в бумажке? – скривился, как от лимона, Абдулла. – Полулысый Рыба – дура, я знал. Я не знал, что Нитка Жемчуга тоже дура!

Жанна, которая забилась в другой угол комнаты, затравленно взглянула на разъяренного нубийца.

– Почему ты равняешь свой судьба и ее судьба? – продолжал Абдулла. – Она бы скоро вернулся домой. Господин договорился продать французский принцесса за хороший цену. И все довольный. Полулысый Рыба дома, Господин с деньгами в руке.

– Сам дурак! – взвизгнула Жанна. – Мало вас, мавров, в Испанских землях резали! Надо было всех вырезать!

– Почему ты не прийти к Абдулле, спросить? Узнать у самого шейха? Неужели Господин бы обидел свой Нитка Жемчуга? Ты думаешь, надо менять веру? – не унимался Абдулла. – Зачем сейчас? Ты бы поменял потом, совсем потом. Если станешь женой Господина. Если родишь ему детей. Нельзя бежать от такой судьбы!

– Я не могу, Абдулла… – простонала Жаккетта. – Я все равно чужая… Меня или отравят, или еще что-нибудь… Домой нам надо, Абдулла!

– У вас не травят! – обозлился нубиец. – У вас хороший мир! Чужого человека любят, в клетке держат, меч на него точат! Везде можно отравить! Не верь этот сказка! Ты станешь свой человек в нашем мире, и он будет добрый!

– Я католичка и католичкой помру! – зарыдала Жаккетта. – Я никогда не приму другую веру! Нам домой надо! Я ничего не знаю! Я же помогла тебе тогда, Абдулла! Помоги теперь ты нам!

– Ты загоняешь меня в угол! – жестко сказал нубиец. – Я не хочу, ты это знаешь! Если это твой решение, завтра я посажу ты и Полулысый Рыба на корабль. И приму гнев Господина. Мы будем в расчете. Но я верю, что Нитка Жемчуга просто устал и говорит глупые слова. Ты подумай этот ночь, как жить дальше. Полулысый Рыба может плыть домой и один!

– Я поплыву с госпожой, Абдулла… – шепнула Жаккетта. – Господин найдет другую Нитку Жемчуга.

– Ты думай ночь, утром скажешь! – отрезал Абдулла.

– А где мы? – Жанна немного приободрилась, услышав про согласие Абдуллы посадить ее на корабль. «Интересно, что же связывает Жаккетту и нубийца? Чем она его заставила принять такое решение?»

Абдулла смерил ее убийственным взглядом и коротко сказал:

– В мой дом!

– У тебя есть дом? – удивилась Жаккетта и даже приподнялась с подушки. – Откуда?

Абдулла фыркнул.

– У солидный господин солидный невольник! У я много что есть!

* * *

Во дворе послышались крики. Кричал вбежавший человек, один из рабов.

Услышав его крики, Абдулла вскочил.

Жаккетта резко села на тюфяке. Сердце почувствовало непоправимую беду.

– Что он говорит? Скажи!

– На усадьбу напали! Бой идет! Я еду!

Абдулла сдернул со стены простую, скромную саблю и заменил ею свою роскошную. Видимо, именно она была сделана для схваток, а не для показухи.

– Завтра мой раб отведет и посадит вас на корабль. Все. Может, я больше не увижу тебя.

– Нет! – вскочила на ноги Жаккетта. – Я с тобой!

– Не пущу! – дико взвыла Жанна и бросилась к Жаккетте. – Не смей!!!

– Да отцепитесь вы от меня, госпожа Жанна! – вырывалась Жаккетта. – Я сейчас шейха не брошу, пропадет он без меня! Тут вера ни при чем, даже не встревайте! А не то как двину! Сидите здесь спокойненько, а завтра на корабль сядете!

Жаккетта рывком оторвала от себя Жанну и кинулась к покрывалу.

Абдулла, не слушая женских воплей, уже ускакал.

Жанне стало вдруг невыносимо страшно, что сейчас она останется одна в этой комнате, неизвестно где, неизвестно с кем…

– Я тоже с тобой! – взвизгнула она. – Глупая ты курица! Зачем ты только появилась на мою голову!

Жаккетта не слушала больше криков госпожи.

Она схватила брошенную Абдуллой саблю, выскочила во двор и взялась за посланца беды.

– А ну веди нас в усадьбу! – приказала она, поднеся клинок к его носу.

Со страху посланец моментально понял французскую речь и повел девушек обратно к усадьбе, из которой они утром так благополучно сбежали. Оказалось, это было совсем близко.

Никогда еще Триполи так не веселился.

* * *

Было уже поздно.

Усадьбу взяли врасплох, с налета. Воспользовавшись тем, что часть воинов занималась поисками беглянок. Кто-то долго готовился, выжидал и безошибочно дождался нужного момента.

Отсветы огня выплескивались в темное небо. Горела деревянная галерея, пылал шатер.

Посредине двора стоял белоснежный Абдулла, как опоздавший ангел. Он успел зарубить парочку нападавших, да что толку. Поздно, слишком поздно…

Жаккетта скинула у распахнутых настежь ворот усадьбы покрывало, опустила на землю саблю и с непокрытой головой шла по двору.

Из шатра получился хороший, но вонючий факел. Шерстяная ткань, покрывавшая его, была облита чем-то горючим. Она чадила и воняла паленым.

Шейх лежал у шатра.

Он был страшно иссечен, убита и защищавшая его борзая. Как водится, шейх успел захватить с собой к мосту аль-Сирах несколько противников, да что толку…

Разбился солнца круг об острый край земли,

И жаркой крови дня потоки потекли.

И скрыла лик луна, Зухра остригла косы,

И в траур ночь-вдову поспешно облекли[88].

– Это твой добрый мир? – обронила в спину Абдулле Жаккетта.

Она села на землю около мертвого шейха.

Тянуло гарью, паленым волосом.

В воротах усадьбы, не решаясь зайти, встала Жанна.

* * *

Шатер догорел, теперь на его месте было только черное пятно гари, в котором лежали бесформенные обугленные массы, бывшие когда-то подушками, коврами, столиками.

Жаккетта держала шейха за руку. Рука была еще теплая. Пробиравшийся во двор легкий ветерок шевелил ее волосы. Слипшиеся от крови пряди шейха и завитки Зухры он поднять не мог.

Абдулла возвышался над ними, как центральная ось закрученного гибельного вихря.

Жаккетта вздохнула, поднялась с земли и пошла к воротам. Принесла оттуда свое покрывало и укрыла шейха.

– Зачем? – уронил Абдулла.

– Хочу.

– А ты? – Абдулла показал на голову.

– Да какая разница! – равнодушно махнула рукой Жаккетта и опять села на землю рядом с шейхом.

Месяц двигался по небу, отсчитывая мгновения ночи.

Преодолев страх, во двор вошла Жанна. Приподняв платье, она, пугливо озираясь, пошла по двору к бывшему шатру.

– Неужели всех убили? – дрожащим голосом спросила она у Абдуллы.

Этот вопрос нарушил оцепенение, охватившее Абдуллу и Жаккетту.

* * *

Теперь время начало счет с того момента, как шейх покинул мир смертных.

Минуты превратились в час. Еще немного – и часы сольются в день. Дни в месяц. Месяцы в год, и потянутся годы, годы, годы чередой…

* * *

– Они ждать, когда будет деньги. Тогда нападать! – сказал Абдулла. – Надо узнать, нашли или нет. Ты помогай!

Он рывком поднял Жаккетту с земли, и они пошли по усадьбе.

Немногие уцелевшие воины шейха сносили в одно место тела. В живых остался только тот, кто искал на улицах Триполи Жаккетту и Жанну, и подоспел, как Абдулла, уже в разгар нападения. Те люди, что оставались в усадьбе, погибли в стычке. Слишком мало людей оставалось в усадьбе, слишком внезапным было нападение.

Абдулла прошел на женскую половину.

Все наложницы были тоже убиты, методично, хладнокровно. У каждой был вспорот живот.

– Зачем? – Жаккетта сухими глазами смотрела на них.

Жанна, как прилипучий, никому не нужный хвост, плелась позади, не глядя никуда, кроме как в спину Жаккетты.

– Так надо, – равнодушно сказал Абдулла. – Если убили шейха, надо убить всех его женщин, чтобы не было наследника. Тогда они не боятся мести. Просто.

Он прошел во вторую комнату.

– Тайник не вскрытый! – крикнул оттуда. – Шейх знал, и я знал, поэтому деньги целый!

Он вынес одну за одной три переметных, тяжелых даже с виду, сумы, какие крепят к седлу верблюда берберы. Одну протянул Жаккетте.

– Тяжелый! Держи!

Жаккетта послушно ухватила суму. В ней были не деньги – иначе она просто не смогла бы ее удержать. Запустив ладонь в ее нутро, Жаккетта нащупала небольшие замшевые мешочки, в которых чувствовались округлые предметы. Камни?

– Вы сейчас с оставшимися людьми возвращаетесь в мой дом. Я устрою дела с погребением Господина и всех людей.

– Я хочу с тобой! – Жаккетта поставила тяжелую суму на пол.

– Нельзя! – отрезал Абдулла. – Господин мертв, враги – живы. Они ушли, но они здесь. Пока они тоже зализывают раны, но этот время быстро пройдет. Они хотят убивать я, ты. Хотят забрать деньги.

– Но как же мы завтра уплывем? – пролепетала Жанна.

– Завтра вы не уплывете! – отрицательно махнул Абдулла. – На обычном корабле вас быстро убьют. Хабль аль-Лулу любимица Господина. Ее смерть очень важен для врага. Будем ждать друзей.

– В вашем мире нет друзей… – устало сказала Жаккетта. – Одни враги.

– Ты – друг, я – друг, еще есть друг, все равно есть друг. Будем ждать.

Абдулла с натугой подхватил две сумы и пошел к двери.

Жаккетта с трудом подняла свою. Вместе с Жанной они внесли ее во двор.

Абдулла что-то говорил воинам.

Один из них согласно кивнул. Тогда нубиец поменялся с ним оружием. Воин выбрал коня, оседлал, вскочил на него и исчез за воротами.

Абдулла сам вывел из стойла крепкую лошадь, навьючил ей на спину сумы.

– Я доведу вас до дома! – решил он внезапно.

Лошадь всхрапывала и тревожилась, огонь, лижущий остатки опор галереи, пугал ее. Волновались и остальные животные в стойлах. По счастью, стойла были с наветренной стороны и огонь на них не перекинулся.

Жаккетта подала нубийцу свою суму, вернулась к воротам и опять взяла саблю Абдуллы.

Затем подхватила лошадь под уздцы и, как была с непокрытой головой, повела ее со двора.

Жанна, спотыкаясь, шла сбоку, вцепившись в седло. Она даже бояться устала.

Абдулла и оставшиеся воины окружили их и направились в дом нубийца.

Второй раз за день Жаккетта уходила от шейха, на этот раз навсегда. Ветер теплой ладонью гладил ее непокрытые волосы.

Позвякивал в такт шагам шанбар, подаренный, чтобы уберечь Нитку Жемчуга от бед, войн и стихий.

Уберег. Только сердце, которое она грела, уже не билось.

Глава XVI

Лишь ближе к утру собравшиеся в доме нубийца люди забылись сном.

Жанна внезапно проснулась от всхлипываний.

Не просыпаясь, тихо плакала во сне Жаккетта, жалобно, взахлеб. Ей снился шейх, еще живой. Но страшное знание было рядом – его уж нет. И Жаккетта давилась слезами, чувствуя знакомое тепло, тяжесть руки. И зная, что это – только память. Тело помнило, и душа видела.

Из Жанны этот плач всю душу вынимал. Слезы начали душить и ее.

Она почувствовала, что согрешила перед Жаккеттой, страшно согрешила. Холодный ум подсказывал, что, наоборот, не сбеги они утром, лежали бы сейчас рядом с остальными женщинами. Радоваться надо. Все правильно сделано, и Бог их уберег от смерти.

Но душа кровоточила оттого, что она, Жанна, обманула простодушную Жаккетту, оторвала ее от шейха, нарушила что-то невесомое, но очень важное в двух судьбах. И нет ей теперь прощения. Потому что видит во сне Жаккетта своего шейха живым, и плачет, и давится слезами. И не знает, кого же она предала – веру ли свою, любовь, а предала ведь не Жаккетта, а Жанна, поставив ее перед выбором, которого не было…

И не убежать от этого плача никуда, и уши не заткнуть. И отдала бы все, чтобы время назад повернуть и все исправить, только не нужно это никому, равнодушны боги к бедам смертных, и тоненько плачет Жаккетта во сне, захлебывается и не хочет проснуться, потому что во сне шейх живой, а наяву уже нет…

Обливаясь слезами, Жанна подсела к спящей Жаккетте и взяла ее за руку.

Жаккетта доверчиво сжала ладонь.

Жанне стало еще хуже, чувство вины заполнило ее до краев.

Из соседней комнаты пришел на плач Абдулла. Он без слов понял, в чем дело, сел с другой стороны, взял Жаккетту за другую руку и затянул бесконечную колыбельную песню на своем родном языке.

Постепенно, под колдовской мотив африканской колыбельной, затихла и ровнее засопела Жаккетта.

Жанна ладонью вытирала сочащиеся из глаз слезы и тихонько покачивалась в такт мелодии.

Так они досидели до восхода солнца.

* * *

День пришел и принес новые хлопоты. Раз живы – надо было жить дальше.

Абдулла запретил Жаккетте и Жанне даже нос казать из дома. Пиратские сокровища он опять спрятал. Теперь только в ему одному известном месте.

Как похоронили убитых и похоронили ли – Жаккетта не знала, все это свершилось помимо нее.

– Абдулла, а почему мы не остались в усадьбе? – спросила она вечером нубийца.

Первый день в его доме прошел просто мучительно. Хотелось что-то делать, какую-нибудь тяжелую работу, до пота, до кровавых мозолей, лишь бы не помнить, не знать, не чувствовать.

– Усадьба для мы теперь слишком большой, – вздохнул нубиец. – И опасный.

– Но почему? Ведь все непоправимое уже сделано? Кому мы теперь нужны? – тоскливо удивилась Жаккетта.

– Подумай головой! На усадьба могли давным-давно напасть. Но не напали. Почему?

– Почему? Денег пиратских ждали! – вспомнила слова Абдуллы Жаккетта. – И когда людей немного будет.

– Точно!

Нубиец что-то услышал во дворе, вышел, проверил часовых.

– Они убили Господина, но не убили Абдуллу, не убили Хабль аль-Лулу, не нашли деньги! – сказал он, вернувшись. – Дело надо заканчивать!

– А почему мы не уйдем в пустыню к людям шейха? Или к туарегам? – спросила Жаккетта. – Сидим, как тараканы под метелкой.

– Хабль аль-Лулу! – невесело усмехнулся Абдулла. – Нас совсем мало. Мы только выедем из города – нас догонят и убьют.

– Но по твоим словам, и так, и этак – конец один! – резонно заметила Жаккетта. – Что мы, теперь всю жизнь здесь просидим? Ты же что-то придумал, я вижу!

– Мы ждем корабль пиратов. Я отправил гонца. Они придут, мы отдадим деньги.

– Зачем? – вмешалась в разговор Жанна.

С ненавидящим ее Абдуллой она старалась не говорить, но здесь не удержалась.

– Да, Абдулла, почему? – поддержала госпожу Жаккетта. – Ведь шейху они были так нужны?

– Теперь не нужны! – резко сказал Абдулла.

Даже его вера в то, что судьба каждого человека начертана каламом[89] в Книге Судеб и надо жить по заветам Хайяма, не могли удержать Абдуллу от мнения, что если бы не Жанна, подбившая Жаккетту на побег, возможно, исход нападения на усадьбу был бы другим.

– Это были деньги для один цели. Деньги пиратов. Очень большой деньги. Там не только динары, но и драгоценные камни, жемчуг – все, что мало весит, но дорого стоит. Это были деньги Господина. Я не Господин. Такие деньги для меня смерть. Надо успеть вернуть. Поэтому мы сидим и ждем.

– Но мы-то могли бы сейчас с каким-нибудь кораблем уплыть! – сказала упрямо Жанна. – Нам зачем ждать? Правда, Жаккетта?

– Над этот дом висит угроза гибель. Смерть для я, правый рука Господина. Смерть для Нитки Жемчуга, его любимый женщина. Смерть для фальшивый французский принцесса, если глупый враг думает, что шейх мог входить на этот ложе! – еле сдерживался Абдулла. – Я не допущу гибели Нитки Жемчуга. И посажу на нужный корабль. Полулысый Рыба может уходить на все четыре стороны. Для нее дверь открытый. Я даже дам денег, достаточных для платы за проезд! Но Полулысый Рыба не дойдет до пристани и не доживет до поднятия паруса. А я не буду плакать, когда ночной стража найдет ее труп с кинжалом в животе. Я буду долго смеяться над глупым врагом, который думает, что в чреве Полулысый Рыба есть неродившийся ребенок Господина.

– Но ведь и у меня нет! – вдруг крикнула Жаккетта.

– Ты об этом знаешь. Хорошо. Я знаю. Враг не знает. Что теперь, взять краску и нарисовать большими буквами на воротах, что у Хабль аль-Лулу не будет ребенка от Господина? Враг поверит и уйдет? – постучал по голове Абдулла.

– Боже мой, ну как жестоко, как жестоко! – всхлипнула Жанна. – Не люди, а звери какие-то!

– Не жестоко! – отрезал Абдулла. – Правильно!

– Что правильно? – удивилась Жаккетта. – Убивать женщин и животы им пороть? Да?

– Да! – рубанул Абдулла. – Это надежный правило: убивай все люди твоего врага, и тогда жизнь будет мирный. Сам подумай: султан имеет много сыновей от разных женщин. Умирает. Начинается резня. Побеждает один сын – он убивает всех остальных братьев. Тогда мир. Если оставляет хоть одного, тот будет его свергать, опять резня.

– А может, они и не думали его свергать! – нахмурилась Жаккетта.

– Сын султана не может думать не стать султаном. Если он так думает, это не сын султана.

– А он все равно не хочет! Он хочет на верблюде ездить и стихи писать! – упрямо сказала Жаккетта.

– Если он не хочет – хочет мама, дядя, родственники. Все хотят власти. И будут резать всех, кто мешает. Или победят, или умрут.

Жаккетту передернуло. Какая-то жуткая обреченность была в словах Абдуллы.

Но ведь верно – у детей султана матери разные. Они тихо, но люто ненавидят друг друга. По-гаремному. И дети султана не чувствуют себя братьями. Поэтому борются они за власть страшно, как пауки в закупоренном горшке. Власть для них – это жизнь.

– Поэтому тот, кто убил шейха, делать хочет правильно. Не нужно быть живым ни я, ни ты – они так думают. Мы думаем по-другому и бережем наши жизни.

– А может, это кто-то из родственников Господина? – спросила Жаккетта.

– Может быть, – глухо сказал Абдулла. – Я не верю никому. Только ты – потому что ты ничего не знаешь.

– Знаю. Про Хафсидов с Зайянидами.

– Если бы Нитка Жемчуга знал про дело, я бы не верить и Нитке Жемчуга! – Абдулла встал. – Вы можете выходить во дворик. На улицу выходить нельзя. Близко к ворота не подходить. Если я погибну – вы пробиваетесь в христианский квартал. Сами. Берете мулов и скачете. Нитка Жемчуга, я дам деньги и необходимые бумаги. Ты держи это у себя, Полулысый Рыба не давай! Понимаешь?

Жаккетта послушно кивнула.

Жанна и ухом не повела. Главное, что у них будет возможность выжить. А там разберемся, кто принцесса, а кто фальшивый…

* * *

Пока они разговаривали с нубийцем, ночь вступила в свои права.

Звезды ярко и равнодушно светили с неба, как всегда.

Молчаливая темнокожая девушка принесла им поесть. Она была очень юной, с пухлыми губами и красивыми живыми глазами. «Наверное, соплеменница Абдуллы», – решила Жаккетта, тихонько рассматривая ее. Девушка была в доме евнуха за хозяйку.

Вечернюю трапезу они тянули долго, всеми силами отодвигая время сна. Сон страшил обеих, как черный колодец, как источник боли.

Но усталость победила. И они заснули.

* * *

Утром выяснилось, что Абдулла был кругом прав.

Кто-то пытался проникнуть во двор и смертельно ранил часового.

Они оказались в осаде.

Глава XVII

Находиться на осадном положении в небольшом доме в восточном городе было очень тоскливо.

Жанна, от нечего делать, представляла себе, как бы проходила осада в замке Монпезá.

И решила, что значительно интереснее, чем тут. И куда более удобно. Колодцы в замке свои, подвалы обширны и вместительны, вина лет на десять вперед хватит. Единственное неудобство – за крепостные стены не выйдешь. Зато можно пересидеть в нем всех и вся. А на самый крайний случай подземные ходы есть, совсем туго станет – можно уйти.

А здесь куда не ткнешься – нет. Хорошо еще, что осада не явная. Водонос к воротам воду подносит беспрепятственно. Торговцы-разносчики приходят. Недруги где-то таятся, себя особо не обнаруживают. Днем вроде бы тихо все, ночью приключения начинаются.

Нубиец держит часовых по ночам не только у ворот, но и на крыше. И ведь не успевают отбиваться. Каждую ночь пытаются проникнуть в дом. Жутко…

Абдулла этот теперь и днем, и ночью бодрствует. Когда спит – непонятно. Ходит, до зубов вооруженный, то караулы проверяет, то на крыше дежурит. Куда пиратские сокровища спрятал – никто не знает. Все люди в доме настороженные, напряженные, словно струны. Тронь – и порвутся! Злые… Хотя разве поймешь их? Они и в мирное-то время гортанно говорят, словно ругаются.

Что спасает пока оставшихся в живых людей шейха, и заодно с ними ее, Жанну, так то, что и шейх, и его враги – чужие в городе. Точнее, не свои. За этих поэтому заступиться некому, но и другие таятся, стараются, чтобы стычка город не задела…

…Колодец во дворе есть. Только вода в нем невкусная жутко. Воняет – бр-р-р – чуть не мочой. Животные пьют. Хорошо хоть он имеется, иначе поить лошадей было бы нечем.

А вообще-то припасов много. Хитрый нубиец дом свой получше, чем у Господина, сделал. Пусть не такой большой – зато необходимое есть. Голодать пока не приходится.

А все-таки как, интересно, проходили бы осады в замке Монпезá? Наверное, красиво… Вот еще лет сто-двести назад было бы так:

Она, Жанна, – Прекрасная Дама, красивая, как Мадонна. Но супруг ее – сущее исчадие ада. Толстый пьяница, грубиян и сквернослов. А на ней светло-голубое платье, затканное цветами и бабочками, и чеканный пояс на бедрах, длинным концом достающий до подола юбки.

Она стоит на крепостной стене, и локоны ее сверкают, как золотые нити в лучах солнца.

И вдруг появляется он – Странствующий Рыцарь. Вылитый Марин. И влюбляется в нее с первого взгляда.

Они долго-долго стоят и смотрят друг на друга. Она на стене, он на боевом коне. И взгляды их красноречивей всяких признаний.

Но коварный муж замечает возникшую между ними любовь. И поднимает мост, запирая замок.

Ночной порой, уже в фиолетовом платье с флорентийской вышивкой и белым сюрко поверх, опять спешит она, Жанна, на крепостную стену.

И спускает возлюбленному веревку, сплетенную из изрезанного на ленточки парадного плаща супруга.

Рыцарь поднимается к ней на стену, падает на колени и целует край ее платья. И клянется, клянется в вечной любви… А плащ у него красный, просто алый!

А потом он дарит своей Даме долгий-долгий поцелуй, от которого кровь шумит в ушах и ноги слабеют…

На улице дико завопил осел, но даже это не смогло вырвать Жанну из страны грез, куда она унеслась воображением. Ей было так сладко представлять и замок, и рыцаря, и себя…

…Но стража замка прервала свидание. Рыцарю пришлось спуститься.

А супруг, сволочь толстая, пардон, коварный негодяй, надел на нее, Жанну, стальной несокрушимый пояс верности. И повесил ключ от него к себе на шею!

В этом месте воображение Жанны немножечко затормозило. Если представить Рыцарю решать эту задачу, возникают чисто технические проблемы: где в окрестностях замка быстро найти достаточно умелого кузнеца, а если он и найдется, удобно ли тащить его с собой на свидание по веревке на стену, да еще с инструментом?

И потом, каким образом он будет вскрывать замок пояса верности? Лезть под юбку Даме? Рыцарь после этого просто обязан будет сбросить беднягу в ров. Все это так сложно, никакой кузнец на такой риск не пойдет…

Но поток бушующего воображения эти проблемы не смутили, он просто устремился в другое русло.

…Она, Жанна, стоя на стене в зеленом, вышитом золотым шнуром платье, бросает Рыцарю записку со словами любви. И там написано, чтобы Рыцарь поднялся на стену не раньше полуночи.

Супруг еще не хватился своего плаща, поэтому ничего не подозревает.

Прекрасная Дама приказывает доставить в опочивальню из подвалов бочонок лучшего в замке вина. И с притворной нежностью ласкает ненавистного супруга.

Размякнув от внимания жены и непомерного количества спиртного, супруг засыпает.

Она, Жанна, дрожащими руками снимает с его груди шнурок с драгоценным ключом и бежит (в палевом бархатном платье, отделанном соболем) на стену.

Марин, тьфу, Рыцарь уже ждет. Ветер развевает складки его плаща, и в руке у него копье с гербовым флажком. Лик Рыцаря бледен, он печален.

Увидев свою Прекрасную Даму, он падает на колени…

(Куда-то резко исчезло копье – Жанне было не до него.)

Она, Жанна, со слезами на прекрасном лице протягивает Рыцарю в ладонях ключ. Рыцарь покрывает ее ладони горячими поцелуями…

…Опять некстати всплыл еще один технический вопрос: что делать Рыцарю, бросать все, спускаться со стены и бежать к кузнецу, чтобы тот сделал копию, или поторопиться открыть пояс верности со всеми вытекающими отсюда последствиями?

Но Жанну такими мелочами было уже не остановить. Не поток, а море чувств бушевало в ней!

…Рыцарь берет из ладоней Прекрасной Дамы ключи и вдавливает его в комок влажной глины! Теперь кузнец сможет сделать второй ключ от ее оков!

Твердой рукой Рыцарь открывает двери металлической темницы. И соединяется с возлюбленной. На крепостной стене. Назло коварному супругу…

– Госпожа Жанна, есть будете? – пробился в захватывающий момент на стену голос Жаккетты.

– Не хочу!!! – отмахнулась Жанна. – Потом!

…Но коварный супруг сумел проснуться и увидел Рыцаря, спускающегося с крепостной стены. Разгневанный, он в шлепанцах[90] спешит туда, держа в волосатой руке обнаженный меч. И с размаха перерубает канат!

Она, Жанна, в ужасе опускается без чувств. Прямо на камни стены. Но, к счастью, Рыцарь успел спуститься и не погиб от падения.

Разъяренный супруг увидел, из чего сделан канат, и обнаружил в руке у Дамы ключ. В ярости он приказывает унести бесчувственную Жанну и заточить в донжоне.

Рыцарь собирает войско верных вассалов и штурмует замок, но стены его неприступны…

Прекрасная Дама томится в своей башне, и свет ей не мил. Она плачет целыми днями и пытается распилить пояс верности пилочкой для ногтей. Но усилия тщетны, и Прекрасная Дама чахнет на глазах.

Супруг, желая сломить стойкость узницы, морит ее голодом.

Но она, Жанна, решает бежать от тирана.

Лунной ночью спускается она по плющу, обвивающему башню, на землю и по потайному ходу выбирается на свободу!

Она идет босыми ногами по утренней серебряной росе к белому шатру на холме, где страдает в думах о ней верный Рыцарь, и темная цепочка маленьких следов остается позади нее…

У Жанны заныло в груди.

…Легкая, как ангел, входит она в шатер и падает на руки своего Рыцаря.

Рыцарь снимает с шеи золотой ключ, который сделал ему кузнец по глиняному слепку, и наконец-то срывает с нее ужасный пояс! И увлекает свою Даму на шелковое ложе, где предлагает ей Турнир Любви. И тут такое начинается!..

Жанна запнулась, воображение сдержать уже было нельзя совсем, но слова кончились, не в силах описать эту захватывающую картину. Пережив ее бессловесно, Жанна продолжала представлять:

…А верный скакун всю ночь бил ногой у шатра.

Рыцарь сажает Прекрасную Даму на коня, и они скачут прочь от замка.

Утром супруг пришел в башню и увидел, что она пуста. Со смотровой площадки он видит беглецов и кидается в погоню.

Топот коней его рыцарей, закованных в черные латы, разносится над долиной.

Они почти настигают белого скакуна, несущего двойную ношу.

Но уже близко лазурное море, и крепкий корабль качается на его волнах.

Рыцарь вносит Прекрасную Даму на палубу, и корабль распускает паруса как раз в тот момент, когда передние копыта коня супруга опустились на доски пристани.

Рыцарь увозит ее, Жанну, на сладкую землю Кипра и там, в прекрасном белом замке, делает ее своей королевой!

Жанна так замечталась, что не заметила, как и день прошел.

Вечерело. Призывали к очередной молитве громкоголосые муэдзины. Готовились к очередной тяжелой ночи воины.

Жаккетта, сидя на корточках, как заправская восточная женщина, деловито подшивала свое новое покрывало.

«Ну почему жизнь такая противная! – тоскливо подумала Жанна. – Как все красиво происходит в рыцарских романах…»

Сделав такой глубокомысленный вывод, Жанна вдруг почувствовала, что сильно проголодалась.

Глава XVIII

Если смотреть с какого-нибудь минарета на россыпь триполийских кварталов, дом нубийца представлял собой квадрат, две стороны которого были собственно домом, по третьей стороне шла глухая стена с воротами, а по четвертой располагались стойла и загоны для скота. Там же был и колодец.

Угол, образованный Г-образным домом, покрывала решетка. Виноградная лоза буйно заплела ее, образовав тенистую беседку. Чуть подальше беседки по направлению к стойлам располагалась кухня с ее нехитрыми приспособлениями.

Дом углом выходил на пересечение улиц, а с двух других сторон его окружали соседние дома. На плоской крыше дома, как и у всех горожан, лежали камни, защита от ветров. На ней же невольница Абдуллы сушила бесконечные одежды и прочее тряпье.

* * *

Враги, убившие шейха, упорно нащупывали слабое звено в цепи осады. И нашли его.

В неприметный обычный день воду принес другой водонос.

И незамедлительно выяснилось, что пить эту воду без риска для здоровья никак нельзя. Это обнаружили караульные, томившиеся на жаре. Вода была отравлена.

Дело кончилось бы очень печально, не вмешайся в дело Жаккетта со своим неотразимым рвотным из куриного помета, и не имейся в хозяйстве нубийца помимо прочих нужных вещей молочная коза. Ее молоком удалось отпоить отравленных, иначе количество осажденных уменьшилось бы еще на два человека.

– Какой нечестный, плохой враг! – сплюнул Абдулла, выплескивая драгоценную влагу на улицу. – Блеск меча не любит, яд использует. Как женщина! Теперь будем пить воду из колодца.

Остальные только уныло вздохнули.

Вода в колодце по вкусу была не слаще неразбавленного яда.

– А что, у вас мужчины ядом не пользуются? – тут же спросила Жаккетта. – А чем они тогда убивают? Если надо по-тихому?

– Кинжалом! – отрезал нубиец. – У ты, Хабль аль-Лулу, странный интерес. Какой для ты разница, чем убивает мужчина?

– Так у вас только зазеваешься… – Жаккетта приняла от темнокожей невольницы Абдуллы еще одну чашку с молоком и принялась поить одного из отравленных караульных.

– Тогда, чтобы твой знание жизни стал совсем целый, – сказал Абдулла, – ты запомни, что молодой невольница любит убивать старых хозяев подушкой, набитой пером или кусочками беличьего меха.

– Как? – удивилась Жаккетта. – Камней в нее наложить и треснуть по голове?

– Нет. Дожидается, когда хозяин заснет. Берет подушку и кладет на лицо господина. И прижимает. Тогда он задыхается. Теперь ты ученый дама в этом вопросе.

– Хороший способ! – одобрила Жаккетта, принимая вторую чашку и переходя ко второму караульному. – Очень по-вашему.

– Что ты прицепился? – возмутился Абдулла. – Ваш, наш. Везде один закон.

– Везде, да не везде! – буркнула Жаккетта. – И у нас тоже война шла, и в Бретани, пока не освоились, как в осаде сидели. Но столько крови и смерти я там не видела! Там бы Господина не убили! Дома мы хорошо жили, тихо! А здесь все из огня да в полымя! Сколько же можно! Нехорошее место!

– И дома так же было бы, если бы Господин там заниматься тем же делом, что здесь! Не важно, где место, важно, что делать. Сосед за стеной, – нубиец ткнул пальцем в направлении крыши соседнего дома, – вся жизнь мирно живет, в лавке торгует, деток растит. Как и у вас!

– Да-а! – всхлипнула Жаккетта. – И живой. А Господин нет!

– Это было дело Господина, который предначертал Аллах! Он не мог не делать!

– Раз все предначертано, почему же мы дергаемся? Защититься пытаемся? Сели бы на лавочку и сидели бы. А Аллах твой сам бы все сделал.

– Аллах не помогает глупцам и лентяям. Это глупый разговор, Хабль аль-Лулу!

Абдулла оставил Жаккетту при отравленных и пошел в очередной раз осматривать караулы.

Жаккетта проводила взглядом его прямую спину, уверенную походку и в который раз удивилась: ведь в Аквитании нубиец был совсем другим. Там он даже бороться за жизнь не хотел, приходилось его силой спасать. Такой же был жизнелюбивый, как куриная тушка. А здесь – прямо орел. Ну интересно!

* * *

В очень скором времени ко всем проблемам осады прибавилась еще одна.

Если пить воду из колодца при большой нужде Жанна и Жаккетта еще могли, то умываться ею не получалось никак.

Не принимала кожа эту воду, начинала страшно зудеть, шелушиться, даже отекать.

Умывшись в первый раз, ничего не подозревающая Жанна вдруг почувствовала, что лицо ее начинает гореть, словно от кислоты. Она кинулась к зеркалу и ахнула. Лицо стремительно надувалось, превращаясь в подушку. Все оттенки красного, от малинового до вишневого, полыхали теперь на нем.

Жанна закричала от ужаса и выронила зеркало.

Несколько минут спустя ощутила жжение на лице и Жаккетта. У нее, наоборот, кожу стянуло, и впервые в жизни Жаккетта увидела в зеркале, как лицо пробороздили самые настоящие морщины.

Жаккетта завопила еще громче Жанны:

– Абдулла!!!

Пришел удивленный нубиец и сказал:

– Чего орете?

С возмущением тыкая себя пальцем в щеку, Жаккетта крикнула:

– Ты какую отраву в свой колодец налил?

– Какая есть! – Абдулла не мог понять, из-за чего сыр-бор. – Зачем кричать?

– Твоей водой умываться нельзя! Посмотри, у меня морщины появились!

– Я не знал, что ты такой старый! – пригляделся к щеке Жаккетты Абдулла. – Точно, есть морщина.

Жаккетта от возмущения даже запинаться стала:

– Это я-то с-старая? Это твоя вода м-мерзкая!

– Значит, не мойся, раз плохо! – сделал вывод Абдулла и ушел.

Легко сказать не мойся! Хорошо бы еще по доброй воле, а то из-за отсутствия воды!

* * *

Уже на второй день и Жанна, и Жаккетта почувствовали, что нести на себе образовавшуюся броню из пота пополам с вездесущей глиняной пылью невыносимо мучительно.

Они были не такие уж и грязные, но сознание того, что мыться нечем, заставляло все тело свербеть, зудеть и чесаться.

Самое обидное было то, что вода действовала только на них, ни арабы, ни Абдулла с домочадцами абсолютно не страдали. Да и умывались они нечасто, предпочитая не тратить ставшую теперь бесценной воду.

– Ты почему угрюмый? – заметил страдания Жаккетты Абдулла.

– Мыться хочу! Зудится все! – взмолилась Жаккетта, словно Абдулла был джинном, который способен за одно мгновение соорудить бассейн с чистой прохладной водой.

– Раз мыться нету, значит, не хоти, – посоветовал Абдулла.

– Не могу! – скривилась от жгучего желания почесать спину Жаккетта.

– Почему? – искренне удивился Абдулла. – Не надо делать беду из такой простой вещь. Есть вода – надо мыться. Нет вода – не надо мыться. Просто!

– А не могу!

– Бедуины и берберы, который живут совсем в пустыне, не моются вообще и чувствуют себя как у Аллаха за пазухой! – привел пример для подражания Абдулла.

– У меня за пазухой даже Аллах не выдержит! Мыться хочу! – замотала головой Жаккетта.

– Ты и твой Полулысый Рыба всегда недоволен! – сказал Абдулла. – Когда моетесь, жалуетесь, что зудится, когда не моетесь, жалуетесь, что зудится. Вы сами не знаете, что вам надо.

– Помыться! – плюнула на бессмысленный разговор Жаккетта и пошла в комнату, представляя, как будет сейчас расчесывать себя в кровь.

– Ты погоди, не горюй, – неожиданно сказал ей в спину Абдулла. – Я сейчас пришлю к вам свой невольница. Она поможет.

Жаккетта не очень поняла, чем ей может помочь невольница, разве что спину почешет, но решила на всякий случай подождать и не чесаться.

Темнокожая девушка принесла в комнату тазик, наполненный тестом, и пиалу с оливковым маслом.

– Она что? – удивилась Жанна. – Лепешки печь собралась?

Жаккетта недоуменно пожала плечами.

Невольница жестами показала, как дамы умывались, потом махнула рукой в сторону теста.

– Я ничего не пойму, – призналась Жанна. – Что ей от нас надо?

Девушка потянула рукав платья Жаккетты, показывая, что надо раздеться.

– А, хуже не будет! – решила Жаккетта и разделась.

Что-то щебеча на своем языке, невольница принялась втирать в кожу Жаккетты кусочки теста.

Жанна решила, что та сошла с ума.

Но девушка втерла на одном участке тела кусочек теста, потом костяным скребочком аккуратно сняла тесто вместе с налипшей на него грязью. Затем сделала то же самое на соседнем – и так, пока не обработала все тело.

После теста вступило в действие масло. Невольница растерла им очищенную Жаккетту до блеска, и Жаккетта неожиданно почувствовала себя чистой, свежей и воздушно легкой.

– Получается, госпожа Жанна! – в восторге крикнула она. – Я прямо как из бани.

Теперь новый способ мыться захотела испытать и Жанна.

В четыре руки невольница и Жаккетта быстро проделали всю процедуру.

Жанне, как и Жаккетте, стало намного легче.

– Слава Богу! – вздохнула она, глядя в зеркало. – Лучше уж тестом мыться, чем этой водой. И чего только люди не придумают!

Жаккетта была с ней полностью согласна.

* * *

Недруги, судя по всему, попались людям шейха на редкость настырные.

После нескольких дней относительной передышки, когда воинам, охраняющим дом, просто не давали скучать по ночам, противники опять начали операции по уменьшению количества осажденных.

Это было в ночь новолуния. Темнота стояла – хоть глаз выколи. Люди на крыше и ворот тоже были в темном. Даже Абдулла сменил свою излюбленную белоснежную хламиду на более неприметный наряд.

Обстановка была спокойная, даже слишком. Верный признак – затевается пакость.

Так оно и оказалось, не надо быть пророком.

На крышу и во двор дома одновременно закинули несколько тлеющих головней.

Пока часовые раздумывали, что это и зачем и какая от головней опасность, резко защипало в носу и зуд стал распространяться на лицо.

Но Абдулла просто неприлично цеплялся за свою жизнь и жизнь своих людей. В Триполи, в отличие от окрестностей замка Монпезá, он не считал, что Аллах уготовил ему верную гибель именно в этом месте и в это время.

И сопротивлялся всем попыткам отправить его поближе к гуриям.

Повинуясь его четким командам, люди, стараясь не вдыхать воздух, засыпали испускающие ядовитые ароматы головни толстым слоем земли. Ядовитый дым заглох.

А яд был качественный. Один караульный, слишком близко оказавшийся от источника дыма, умер к утру. Остальным посчастливилось отделаться сильной головной болью и изжогой. Два человека на несколько часов ослепли.

Так что утро оказалось невеселым.

– Тот сторона нанял мастера по яду! – подвел итог Абдулла, рассказывая события ночи Жаккетте.

У него уже вошло в привычку делиться с ней бедами. Жаккетте эта привычка нравилась.

Боль от утраты шейха перестала быть острой, отодвинулась и затаилась.

Не попади они в осаду, может быть, еще долго Жаккетта плакала бы во сне, но сейчас острое желание выжить заслонило все остальное. Выжить назло упорным врагам, отправившим на тот свет Господина и стремящимся отправить их.

– И заставил этот мастер отрабатывать свои деньги в полную меру! – добавил нубиец.

– С чего ты взял? – спросила Жаккетта.

Они разговаривали в таком неромантичном месте, как загон козы.

Хозяйство Абдуллы было все же не рассчитано на такое количество народа, и челядь нубийца, состоящая из темнокожей девушки и темнокожего старика, не справлялась с навалившимися хлопотами.

Жаккетта как-то забыла, что она дорогая женщина, не предназначенная для работы, и принялась помогать. Ведь больше было некому. Госпожа Жанна скорее бы яду выпила, чем до работы опустилась. Да и работница с нее как с осла верблюд.

Вот и доила Нитка Жемчуга, дорогая невольница и почти шейхиня, самолично козу. А куда деваться?

– Так с чего ты взял? – повторила она свой вопрос.

– Ты знаешь, как сделать яд? – спросил в ответ Абдулла.

– Знаю!.. – безмятежно сказала Жаккетта, направляя белые струйки молока из вымени козы в глиняный горшок.

Таких знаний от нее Абдулла не ожидал.

– А ты сможешь приготовить этот яд? – спросил он наконец.

– Смогу! – кивнула Жаккетта. – Только возни очень много, мух ловить, ящерицу доставать…

– Вот-вот! – обрадовался нубиец. – И я знаю много рецептов, но не готовлю.

– Откуда ты все знаешь? – подозрительно спросила Жаккетта. – По-французски говоришь, про яды соображаешь, про мамлюков и хафсидов всяких треплешься, не заткнешь! Ты же всю жизнь с шейхом на куче песка просидел!

– С чего ты взял? Господин много путешествовал. И я с ним! Господин много наук изучал. И я с ним! Господин по-французски говорил так же хорошо, как и я! Это твой Полулысый Рыба думает, что мы дикари, потому что живем в палатках и не сидим на стульях. Я знаю столько, сколько не знает десяток ваших мудрецов! – по-детски обиделся Абдулла.

– Ну я же и говорю, умный ты – страсть! – подтвердила невозмутимая Жаккетта. – И ядов много знаешь, ну и что?

– Я знаю, но я не буду готовить. Это большой-большой труд. Только сильно ученый мастер может. И яд стоит дороже золота. А на наш дом уже извели яда порядочный количество, простой человек на этот цену может жить несколько лет. Наш враг богатый.

– Нам от этого не легче! – буркнула Жаккетта, оглаживая забеспокоившуюся козу. – А вот ты знаешь, из чего может быть сделан яд, который они на головни насыпали?

– Я знаю несколько ядов, который делают смертельный воздух. Наверное, это один из таких.

– Ну и какой?

– Очень опасный яд можно сделать, если смешать сок луковицы нарцисса и сок растения гашиш.

– Неужели он такой простой? – удивилась Жаккетта.

– Нет. Это основа. Там много надо делать.

– А еще?

– Вот хороший яд, – прищурился хитро Абдулла. – Берешь крокодила, заставляешь его много писать.

– Что делать? – не поняла Жаккетта.

– Писать, – пояснил Абдулла. – Мо-чить-ся. А потом топишь крокодила в этот мочу, что он написал. Кладешь крокодила в сосуд из красный меди, закапываешь на дне колодца и ждешь, пока народившийся месяц станет полный. Потом наливаешь три части кунжутного масла на одну часть фиалкового масла. И варишь. Потом добавляешь смолу, деготь, жир от рыбы. Потом ты заставляешь верблюда много писать. И варишь крокодила с приправами в моче верблюда. Не яд – чистый смерть!

– Да тут сам уписаешься, пока всех этих тварей писать заставишь! – возмутилась сложностью рецепта Жаккетта. – А крокодил еще покусает, чего доброго!

– Вот почему яд делает мастер. И яд дорого стоит! – засмеялся Абдулла. – Будем питать надежду, что денег у врага не так много. Я вижу, лепешки уже готовы. Мужчины идут кушать. Давай молоко!

Жаккетта отдала ему молоко, а сама осталась девушкой при козе. Женщины ведь едят во вторую очередь…

И где же сейчас бедолага Масрур, который пичкал ее сладостями с утра до ночи?! Эх, какая все-таки была райская жизнь! Золотая!

* * *

После ядовитых атак противник некоторое время людей шейха не тревожил. Не то деньги на яд кончились, не то крокодил писать не хотел.

Пользуясь затишьем, Жанна решила поучаствовать в хозяйственной деятельности и поруководить стиркой своего платья.

Жаккетта безропотно договорилась с Абдуллой о том, что его невольница даст госпоже на время одежду и что можно брать воду из колодца.

Жанна с видом глубокого отвращения облачилась в штаны и рубаху. И поняла, насколько приятнее в здешнем климате такая одежда.

Сохраняя выражение страдания от необходимости носить одежды дикарей, она принялась прикидывать, как бы остаться в ней подольше и не отдавать обратно, когда золотистое платье высохнет.

* * *

Несмотря на ценные указания госпожи, Жаккетте не удалось вернуть платью первоначальную чистоту.

В разгар великой стирки к осажденным прибыл парламентер от нападающих.

Это был неприметный человек в европейской одежде. Вдобавок к этому он не говорил по-арабски. Или не хотел говорить. По-французски тоже.

После длительных выяснений у ворот обнаружилось, что он говорит по-итальянски. Услышав знакомый язык, Жанна предложила нубийцу услуги толмача.

У Абдуллы было сильное искушение послать и странного парламентера, и «французскую принцессу» в место, куда водят ишаков на случку. Но доводы разума взяли верх над чувствами.

– Хорошо, я буду говорить с этим иноземцем! – сказал он. – Хотя я не думаю, что люди, которые его послали, имеют большой ум. Я все равно узнаю, кто они, даже если на переговоры придет одноногий великан из билад ас-Судан, который спит, накрываясь своим ухом. Что хочет хозяин этот человек?

– Люди, пославшие меня, – переводила слова человека Жанна, – хотят завершить это затянувшееся дело миром. Они не хотят больше крови. Разве не принесли посланцы Аллаха слово мира на эти земли?

– Что хочет его хозяин? – опять повторил Абдулла, тяжело глядя на посредника нападающих.

– Они предлагают вам жизнь в обмен на деньги, которые находятся у вас. Если вы отдадите деньги, они уйдут с миром.

– Я так не думаю! – спокойно уронил Абдулла.

– Это будет хороший обмен для вас. Люди с той стороны сделали главное дело, и ваши жизни им не нужны, – говорил устами Жанны парламентер. – Но деньги они получат в любом случае. Так стоят ли чужие сокровища таких усилий?

– Ты иди с миром! – послал Абдулла парламентера. – И передай: нет. Если придешь еще раз, мои люди убьют ты. Все.

А когда посланец ушел, Абдулла сказал, выразительно глядя в сторону Жанны:

– Пусть ни в чьей голове не родится мысль, что можно найти и отдать деньги помимо я. Это будет плохой идея. Вредный для жизни.

Он угадал: Жанна уже подумывала, не договориться ли с осаждающими за счет пиратских денег? Ведь когда воины отбивают очередной приступ, можно поискать сокровища, Абдулла не мог их далеко спрятать. У людей шейха свои счеты с его убийцами, Жанне с ними все равно не по пути. Хитрый нубиец пресек эту интересную задумку на корню. У-у, бестия темнокожая!

А Абдулла размышлял, почему посланец говорил по-итальянски? Чьи же интересы пересеклись на караванных путях, от контроля которых отстранили племя шейха?

Глава XIX

Чем дальше, чем жарче. Мудрая мысль, не правда ли?

Главное, оригинальная. Но она соответствовала действительности. Это относилось к погоде.

– Ну где же твои пираты? – ныла Жаккетта в спину Абдулле.

Ей так хотелось ощутить на лице дуновение ветерка, вместо неподвижного изнуряющего зноя, стоявшего в их глиняном дворе-колодце. Даже на крышу, где хоть какое-то движение воздуха можно почувствовать, из-за запрета нубийца выбраться нельзя.

– А может, они здесь и не появятся?

– Почему ты так взял? – устало спросил Абдулла.

– Но сколько же можно сидеть! Им, наверное, эти деньги больше не нужны, раз они их шейху отдали! Они думают: «Это ваши дела!» – и к нам не собираются!

– Не болтай глупый слова! Ты просто никогда не имел даже сотый доля таких денег и поэтому говоришь ерунду!

– Не имела и неплохо жила! – огрызнулась Жаккетта.

– Они обязательно придут! – твердо сказал Абдулла.

– А может, гонец не добрался? Или лошадь захромала? – придумала новую причину Жаккетта.

– Это отличный берберский лошадь. Он стоит двадцать черных невольников! Почему он должен хромать? Не сочиняй, Хабль аль-Лулу.

– Ну почему тогда никого нет? – взвыла Жаккетта. – Ну почему?

Абдулла не отреагировал.

Жаккетта попыталась зайти с другой стороны:

– Давай еще пошлем гонца!

– Кого?

– Ну-у, кого-нибудь. Да я пойду, если надо! – предложила она.

– Ты решил закончить жизнь?

– Я незаметно!

– И куда ты пойдешь? – поинтересовался Абдулла.

– Куда надо, туда и пойду! – разозлилась Жаккетта. – Хоть что-то сделаю. А то свихнусь.

– Не свихнешься! – отмахнулся от нее Абдулла. – Чтобы свихнуться, надо иметь голову, а не попу на плечах!

– Ну и ладно! – надулась Жаккетта. – Я как лучше, а меня же и обижают!

– Мы будем ждать. Сколько надо. Потерпи, Хабль аль-Лулу! – чуть смягчился Абдулла. – Я тоже хочу плюнуть на все, саблю обнажить и на враг накинуться. Надо терпеть.

* * *

«Хорошо Абдулле говорить «надо терпеть», а как терпеть, когда сил никаких нет?! Была бы возможность, не только бы одежду, кожу бы скинула, чтобы только прохладней было!»

Жаккетта послонялась бесцельно по двору и наконец пристроилась в тени зеленого навеса. В дом идти совсем не хотелось. Там хоть и прохладнее, но зато душно, стены давят. И госпожа Жанна кислая сидит, смотреть на нее тоже радости мало. А здесь зелень.

Невольница, а со слов Абдуллы Жаккетта знала, что ее зовут Нарцисс, точнее по-арабски Нарджис, видя ее метания, принесла миску урюка.

Во дворике было тихо.

Воины (кроме караульных и нубийца) крепко спали, перейдя из-за осаждающих на ночной образ жизни. Старик-невольник хлопотал у коней. Им тоже было тяжко.

Примостившись на лавочке, Жаккетта и Нарджис принялись уничтожать урюк. Это приятное занятие несколько скрасило страдания от жары.

Наевшись и приободрившись, Жаккетта с помощью языка рук принялась выяснять у Нарджис, как та попала к нубийцу.

После усиленного махания руками и тыканья пальцем во все стороны удалось выяснить, что и девушка, и старик из родственного Абдулле племени. Если не из того же, то, во всяком случае, из очень близкого.

Жаккетта не удивилась. Конечно, нубиец все равно должен тосковать по своим землякам. И Господин, как бы не уверял Абдулла, семьи все равно не заменит. Хоть такой.

На побережье Средиземного моря нубийцы попали накатанным путем. Караван купцов, везущий на продажу черных рабов, пересек пустыню и добрался до Триполи. Здесь их и купил Абдулла. И поселил в этом домике, где сам бывал наездами, когда служба Господину позволяла.

Показав руками свою историю, Нарджис отправилась делать бесконечные хозяйственные дела, а разморенная жарой Жаккетта принялась сонно ворочать мозгами.

Ее волновало, не обиделась ли святая Бриджитта за то, что Жаккетта молится ей не так часто, как могла бы?

А с другой стороны, что молиться-то лишний раз, святую беспокоить? Здесь Аллаховы земли, так что бедняжке Бриджитте со своим уставом (как в чужой монастырь) и соваться-то нечего.

Да и пока вроде бы не надо. Сейчас речь о жизни и смерти идет, такие проблемы, как приставания мужчин, и не возникают.

Люди шейха, слава богу, в ее сторону и не смотрят. Для них она – любимица Господина, и этим все сказано.

И все-таки как тяжело ждать этих пиратов. И страшно. Мало ли какие дела Абдулла с ними имеет. У нее, Жаккетты, свой опыт общения с этими людьми. Ничем воспоминаний о них не вытравить.

Что впереди будет – непонятно совсем! Думает ли госпожа Жанна вернуться во Францию? Или всю жизнь собирается на чужбине провести?

А что было бы, не согласись она, Жаккетта, бежать с госпожой? Нет, нельзя думать об этом!

Интересно, как идут дела в Аквитанском отеле? Ришар и Аньес поженились и ребеночка, наверное, ждут… Большой Пьер всеми делами заправляет. Как надежно было с ними там, дома. Только скитаясь по чужим землям, начинаешь понимать, какое это счастье – свой дом, своя земля… Где думают, говорят, как ты. Живут по таким же обычаям. Где ты – свой, до последней косточки.

Госпоже Жанне этого не понять, она везде своя, где ее сообразно титулу и внешности принимают.

Это здесь, у шейха, она не прижилась. А посчитай шейх, как остальные господа по ту сторону моря, ее красавицей, она бы и с места не сдвинулась. Вертела бы шейхом, как покойным герцогом… Хотя нет, она на верблюде ездить не любит наверняка.

Увидела бы Фатима сейчас свой цвэточек, ахнула бы! Ведь вся та красота, которую она упорно накармливала на «бедную девочку», потихоньку улетучивается.

Для таких форм нужна безмятежная жизнь, полная сладостей и покоя, а совсем не сидение в осаде с бесконечной гороховой кашей в качестве еды. Пусть и с оливковым маслом.

Пропали уроки Фатимы зазря. Не обогатилась Жаккетта золотыми браслетами и дорогими подарками. Может, просто не успела, а может, характер не тот… Фатима бы, наверное, без этой, как Абдулла говорит, га-ран-тии браслета и пэрсиком бы не шевельнула. А какие сказки она рассказывала…

Кстати, почему Абдулла сказки не рассказывает? Все равно времени у него немерено, ходит по двору и тоже мается. Ведь неизвестно, сколько еще сидеть придется.

Надо пойти, обрадовать нубийца, что теперь ему скучать не придется!

И окрыленная Жаккетта отправилась искать Абдуллу, еще сном-духом не ведающего, что для него нашли лекарство от скуки.

* * *

Абдулла идею Жаккетты воспринял, естественно, без малейшего восторга и попытался отвертеться от навязываемой роли сказителя.

– У я сильно много дела! – отнекивался он. – Я не знаю никакой сказки. Хабль аль-Лулу, заклинаю именем Аллаха великого, отстань от я!

– Надо же, Аллаха вспомнил! – возмутилась Жаккетта. – Как мою голову попой обзывать, ты свободный от дел, а как сказки рассказывать, так занятый по уши! Чем ты так загружен? Вечером они все равно плохо нападают, стараются в мертвый час, к утру ближе! Вот время бы и коротали, их ожидая! Пиратов твоих дурацких нет, гонца тоже! Госпожа Фатима мне каждый вечер про Ала ад-Дина рассказывала, а она женщина была занятая не меньше тебя! Альмея! А все равно все дела бросала! Ни разочка не пропустила, хотя сказка длиннющая была, что змеиный хвост. А раз ты сказок не знаешь, чему же вы с Господином на пару учились? Не ври уж, пожалуйста! Чтобы ученый человек сказок не знал! Да у нас любой мудрец, которого ты в десять раз ученей, как говоришь, столько сказок знает! Только начнет рассказывать – не остановишь! И про фей, и про королей, и про чудеса – на все лады. А ты даже одной, самой завалящей вспомнить не можешь!

Сбитый с ног потоком слов, нубиец сдался.

– Хорошо, Хабль аль-Лулу! – замахал он. – Я буду рассказать тебе сказки. Только ты закрой рот и дай послушать посланный Аллахом тишина!

Обрадованная Жаккетта поспешила известить госпожу, что у них появилось развлечение на несколько вечеров.

Абдулла, тяжело вздохнув, принялся ковыряться в памяти, выискивая подходящую сказку.

В душе он окончательно решил, что легче выдержать прямой бой с превосходящими силами противника, чем высидеть осаду в компании с вредными заморскими женщинами.

* * *

На границе дня и ночи Жаккетта с Жанной выбрались во дворик и важно уселись в тени навеса-беседки, ожидая обещанную сказку.

Жанна аккуратно убрала свое роскошное платье, постиранное Жаккеттой, и во всеуслышание заявила, что не будет пачкать придворный наряд, которым восхищался сам покойный герцог Бретонский, в пыли какой-то лачуги на краю земли.

И ходила теперь, как ни в чем не бывало, в восточных одеждах.

Абдулла обреченно, как приговоренный к виселице, подсел к ним и тоскливо спросил:

– Какие сказки хотят слушать женщины?

– Про л-ю-ю-б-о-о-о-вь! – пояснила ему Жаккетта. – Про что же еще?

– Хорошо. Сказка про любовь.

Абдулла переместился так, чтобы были видны караульные, и начал:

– Жил-был в благословенном городе Каире купец. Почтенный и богатый. И был у он сын. Сначала он быть младенец, потом мальчик, потом стал юноша. Нур ад-Дин. И вот друзья решить сделать Нур ад-Дин настоящим мужчиной. Они пригласили юношу в один уютный сад, где росло много прекрасных деревьев, тек быстрый ручей с чистый водой, и бить фонтан. А главное, там был хозяин, который имел много кувшинов вина и покладистый девушка. Нур ад-Дин первый раз попробовать и вино, и женщину. И превратиться из юноша в мужчина.

– Странное дело! – заметила Жаккетта. – Вино вам Аллахом запрещено, а все равно пьете.

– Аллах уметь прощать, – буркнул Абдулла. – Он прощает грехи бесплатно, а ваш наместник Бога, папа из Рима, прощает только за деньги.

– А что за покладистый девушка? – не поняла Жанна.

– Это девица, который покладается на мужчина, – любезно объяснил Абдулла. – Не дорого.

Жанна покраснела.

– Но Нур ад-Дин не пил вино до этого сада. И вино сильно ударил в его голову. И когда он вернулся в дом отца, то так стукнул свой папа в глаз, что глаз совсем убежал с лица. А потом он упал и уснул.

– Ничего себе, про любовь! – ахнула Жаккетта. – Отцу глаз выбил!

– Хабль аль-Лулу! Если ты лучше знаешь, как рассказывать сказки про любовь, делай это сам! – обозлился Абдулла. – Я говорю, как умею!

– Все, молчу-молчу-молчу! – закрыла рот ладошкой Жаккетта. – Рассказывай!

– Купец пришел в сильный гнев и поклялся разводом с женой[91], что, когда наступит утро, он отрубит Нур ад-Дину правый рука!

Мама юноша не стал ждать утро и разбудила сына.

Нур ад-Дин уже протрезвел и, когда он узнал, что сделал с отцом и что отец хочет теперь сделать, пришел в ужас.

«Надо бежать! – толкует ему мама. – Я дам деньги на жизнь, и когда они кончатся, ты пошлешь письмо с человеком, минуя отца».

Почтенный женщина достал из сундука маленький мешочек с динарами для сына, дал Нур ад-Дину и стал сильно плакать. А Нур ад-Дин заметил, что матушка забыл около сундука еще один мешок, большой, и взял.

И когда Аллах послал утро на землю, Нур ад-Дин был уже на берегу. И увидел там корабль.

«Вы куда плывете?» – спросить он моряка.

«В город Искандария»[92].

«Я хочу плыть на вашем корабле!»

«Добро пожаловать, о юноша, о красавец!» – обрадовался моряк.

У Жаккетты, усиленно ждущей любви в сказке, на этом месте опять возникли сомнения:

– А ты точно про настоящую любовь рассказываешь? Без всяких фиглей-миглей?

– Чем ты опять недоволен? – возмутился Абдулла. – Какой любовь для ты нужен? Чем я прогневил Аллаха, что он послал мне такой женщина в компанию?!

– Любовь мужчины и женщины! – уточнила подозрительная Жаккетта. – А не любовь мужчины и мужчины!

Воинам, стоящим у ворот и на крышах, очень хотелось занять место нубийца. Но увы, для этого надо было быть евнухом и знать французский язык.

– Нет, Хабль аль-Лулу, ты не сомневайся! – простонал в изнеможении Абдулла. – Это будет настоящий любовь между мужчина и женщина! Ты веришь?

– Ладно, я верю, – со скрипом согласилась недоверчивая Жаккетта. – А лишний раз уточнить все равно не мешает! Знаю я вас, ученых людей. Никакой этой, как ее, га-ран-тии.

– Запомни! – хмыкнул Абдулла. – Я даю для ты гарантия, что любовь будет, а ты даешь гарантия, что немного молчишь, иначе Нур ад-Дин не доплывет до Искандарии. Его съест крокодил.

– Помолчи, раз говорят, интересно ведь! – пихнула Жаккетту Жанна.

Подчиняясь нажиму, Жаккетта неохотно кивнула.

– Корабль быстро доплыл до города, – облегченно продолжил рассказ в наступившей тишине нубиец. – До благословенный Искандарии. Это хороший город. Древний. Его построил великий Искандер Зу-ль-Карнейн. У города крепкие стены, дома там покрыты белый краской, а важный здания, мечеть, медресе и прочие, сделаны из мрамора.

– А что значит Зу-ль-Карнейн? – не удержалась-таки Жаккетта.

– Это прозвище, – не стал скармливать Нур ад-Дина крокодилу Абдулла. – Это значит Двурогий. У Господина было прозвище Зу-с-сайфайн, то есть Обладатель двух мечей.

– Красивое прозвище… – вздохнула Жаккетта. – Рассказывай дальше.

– Нур ад-Дин вошел в Искандарию через Ворота Лотоса. Там он ходил по базарам и площадям и на рынке увидел в лавке старика, который приветствовал Нур ад-Дина, как старый знакомый. «Я знал твой отец, – сказал старик. – Ты гость в моем доме!» Нур ад-Дин стал жить у купца, гулять по городу и веселиться. Так он спустил маленький мешочек.

Однажды он ждал у лавки купца, чтобы взять свой большой мешок. И увидел: по рынку едет на муле старый перс. И везет девушку. Красивый, как газель в пустыне.

– Знаю-знаю, – тихонечко пробурчала Жаккетта. – Ноги, как концы курдюка, лицо, как динар в тазу, попа, как подушка, набитая страусовыми перьями.

Абдулла не расслышал ее слов и продолжал:

– Перс позвал к себе посредника и велел продать девушку, но только тому покупателю, который она захочет. Посредник стал кричать о продаже невольницы, и цена поднялась до девятьсот динар.

Посредник подвел девушку к первому покупателю. Это был старик, дряхлый и седой. «Ты сошел с ума! – сказал девушка. – Если этот старик хочет меня купить, он должен купить и тряпочку, чтобы натирать свои рога». Покупатель обиделся и выгнал посредника.

Посредник повел девушку к другому купцу, который тоже был старик, но с крашеный бородой.

«Ты совсем сошел с ума! – сказал невольница. – Этот человек прячет свой седину под краской – значит, он имеет сомнительнейший нрав и кучу пороков под личиной добродетели!» Купец с крашеный бородой тоже обиделся.

Посредник оставил девушку у входа в третий лавку и тихонько сказал хозяину: «Господин, я боюсь вести невольницу. Это злой язык».

«Я не боюсь! – гордо сказать третий купец. – Веди!»

Посредник привел в его лавку девушку.

«О, господин! – спросил невольница. – Ты имеешь дома подушки, набитые кусочками меха?»

«О, красавица красавиц! – ответить купец. – В моем доме десять таких подушек. А зачем они для ты?»

«Я положу подушку на твой нос и рот и подожду твой смерть! – объясняет девушка. – О, посредник, ты совсем потерял ум. После двух стариков, который имели по два порока, ты предлагаешь этот купец, который имеет три порока: короткий рост, большой нос и длинный борода».

Купец стал багровым и в гневе стукнул посредника.

«Я верну ты хозяину! – воскликнул посредник. – Ты не приносишь доход, ты приносишь много неприятностей!»

Девушка посмотрел туда-сюда и увидел красивый юноша с чистым лицом и тонким станом. «А этот господин разве не хочет сделать покупку?»

«Он чужеземец», – объяснил посредник.

Тогда девушка снял с пальца драгоценный кольцо и сказал: «Мы пойдем к юноше. Если он купит я, ты получишь кольцо!»

Они подошли, и девушка спрашивает Нур ад-Дина:

«О, господин, я красивый?!»

«Да, ты очень красивый!» – отвечает Нур ад-Дин.

«Почему тогда ты не даешь к моей цене даже динара? Я не нравлюсь?»

«Госпожа красавиц! В моем родном Каире я купил бы тебя за любой цену».

«Господин! – говорит хитрый невольница. – Я не сказал: ты купи девушку против желания. Но если ты дашь какую-нибудь цену, другой купец скажет: да, этот девушка красивый, ведь люди из Каира знают толк в красивых невольницах!»

Нур ад-Дин покраснел от этих слов и спросил посредника: «Какой цена?»

«Девятьсот динаров».

«Я даю за девушку тысячу динаров!»

И только он это сказал, как девушка быстро говорит:

«Я продаюсь этому красивому юноше!»

И все купцы кричат:

«Да, да! Он достоин. Горе тому, кто называет цену и не покупает!»

И пока Нур ад-Дин хлопал ушами, посредник сделал все бумаги. Пришлось Нур ад-Дину взять большой мешок и отдать за невольницу.

И вывод из этот истории такой: нельзя верить словам красивый девушка!

– Не надо ушами хлопать! – обиделась за невольницу Жаккетта.

– Забыл сказать, – хмыкнул Абдулла. – Девушка был ваш соплеменник, разве вы не заметили большой сходство с вашими характерами? Такой же вредный. На сегодня сказка все. У Абдуллы болит язык, словно я жевал пирожок из песка.

– Но до любви-то еще не добрались! – возмутилась Жаккетта. – Пока одно да потому. Поехал-приехал, продал-купил.

– Любовь будет завтра! – решительно сказал Абдулла. – Я уже знаю, что часы, когда я рассказываю сказки, самые тяжелые в моей жизни.

Его слова прервал шум со стороны улицы.

Пользуясь темнотой, незаметно подтянулись осаждающие. Они поменяли тактику – теперь ломились во владения нубийца не так настырно, просто не давали расслабиться.

Видимо, людей у них тоже осталось немного, а дом Абдуллы выдержал испытание на звание крепости в миниатюре. Осаждающие, похоже, тоже кого-то ждали.

Или что-то.

* * *

Вторая ночь в роли Шахерезады началась для Абдуллы немного легче, чем первая. Хотя слушательницы ему попались придирчивые, не хуже грозного Шахрияра. Особенно Жаккетта, жаждущая любви.

– Нур ад-Дин привел новый невольницу Мариам в комнату, где жил.

Мариам увидел бедный комната, ковер в дырках и удивился:

«Господин, чем твой невольница прогневала тебя? Почему мы не идем к твоему отцу?»

«Мой отец живет в Каире! – говорит Нур ад-Дин. – Этот комната дал друг моей семьи. А я сегодня истратил последние деньги».

«Не надо грустить, господин!»

Абдулла помогал словам мимикой, то изображая расстроенного юношу, то удивленную девушку.

Жанна, словно завороженная, открыв рот смотрела на его гримасы.

«Сходи к другу и займи полсотни дирхем. А я скажу, что делать».

Нур ад-Дин пойти к купцу.

«Мир тебе, дядюшка!»

«Мир и тебе! – отвечает старик. – Что ты купил на тысячу динаров?»

«Дядюшка, я купил невольницу, который родом из дочерей франков».

«О мальчик, лучший невольница из народа франков стоит на нашем рынке сто динаров. Тебя обвели вокруг пальца. Но ты не пускай горесть в сердце. Сегодня ты попробуешь девушку, а завтра продашь. Пусть ты потеряешь хоть двести динаров – зато вернешь восемьсот».

«Твои слова – чистый золото! – говорит Нур ад-Дин. – Но сейчас я не имею ни монетки. Одолжи полсотни дирхем, а я отдам, когда продам девушку».

Он получил деньги и вернулся в комнату.

«Господин, ты иди на рынок и купи там цветного шелка на половину суммы, а на другую половину – еду и вино».

Нур ад-Дин купил все, что велел невольница, и принес домой.

Девушка состряпал роскошный ужин, накормил и напоил хозяина. Нур ад-Дин от изобильного угощения совсем осоловел и уснул, а Мариам сплел из шелка красивый зуннар – пояс такой.

А когда девушка сплел зуннар (ты, Хабль аль-Лулу, слушай в этот месте внимательно!), то снял с себя всю одежду и лег рядом с юношей. И начал гладить и поднимать его желание. Нур ад-Дин пробудился. И разгорелся такой горячий любовь, что они протерли еще одну дыру в старом коврике.

Такой любовь, Хабль аль-Лулу, тебя устраивает?

– Нет! – возмутилась Жаккетта. – Слишком просто! Купил, привел, и пошли коврики протирать!

– Зато как правда! – обиделся Абдулла. – Для тебя все не так! Какой еще может быть любовь женщины и мужчины? Может, в вашей стране любовь не сидя на коврике, а сидя на потолке?

– В нашей стране любовь обычно лежа на кровати! – отпарировала Жаккетта. – А о ваши коврики все пятки постираешь, пока с Господином общаешься!

– Чтобы пятки были целые, люби в тапочках! – посоветовал Абдулла.

– Как умею, так и люблю! Не тебе меня учить! – взорвалась Жаккетта.

Разговор явно перешел на личности.

– Нет, я! У меня должность такой, заведовать гаремом. А ты сегодня один глаз плохо накрасил! Даже воины шептались об этом.

– А у меня кохл кончился! Раз ты управляющий гаремом, так достань!

– Когда осада кончится, я куплю для Хабль аль-Лулу ведро кохла. Пока нет. Бери уголек – рисуй так.

– Еще углем я глаза не подводила! – вконец обиделась Жаккетта. – Сама этот дурацкий кохл сделаю! Если кусок графита дашь!

– Дам. Завтра. Тогда вы идете спать! – обрадовался концу разговора Абдулла. – На сегодня любовь – все.

И, не дожидаясь возражений, сбежал от слушательниц на крышу.

В глубине души он начал понимать, какую труднейшую задачу пришлось выполнить Шахерезаде.

Теперь Абдулла страстно ждал прибытия пиратов и еще по одной причине. Ежевечерняя сказка про любовь повисла над ним, как готовый опуститься на шею ятаган.

* * *

Ночь прошла тихо. Нападений не было.

Утром надутая Жаккетта начала демонстративно готовить подводку для глаз, пользуясь рецептом госпожи Фатимы.

Она нашла среди кухонной утвари старую медную ступку и сердито принялась скоблить с нее налет.

Смеющийся Абдулла принес ей кусочек графита.

– Помочь? – спросил он, прикрывая улыбку концом тюрбана.

– Лучше отойди! – сухо посоветовала Жаккетта.

Утром она все же подвела глаза сажей, собранной с днища котла. Хоть и злилась при этом. Но быть красивой в глазах мужчин так хотелось!

– Не попади мне под горячую руку, а то не обрадуешься!

Абдулла отошел от ощетинившейся, как ежик, Жаккетты и от души посмеялся вслух около загона козы.

Графит Жаккетта растерла с окисью меди прямо в ступке.

Запас лимонов в хозяйстве Абдуллы имелся.

Следуя рецепту, Жаккетта выскребла мякоть лимона и заполнила образовавшуюся полость приготовленной смесью. И поставила на огонь.

К сожалению, таких важных компонентов, как крыло летучей мыши, кусочек хамелеона, жемчуг, кораллы, амбра и прочее, достать было никак нельзя. Плюнув на добавки, Жаккетта решила ограничиться имеющимися в наличии ингредиентами.

Кусочек ракушки отлично заменил жемчуг, уголек акации – благородный сандал. А конечности животных пришлось вообще исключить из рецепта.

Мессир Марчелло гордился бы сейчас способной ученицей!

Растерев со всем этим обуглившийся лимон, Жаккетта еще раз прокалила смесь и смешала ее с розовой водой.

Решив, что кохл вышел не хуже закончившегося, она понесла демонстрировать получившееся нубийцу.

– Видал? – сунула ему под нос ступку Жаккетта. – То-то!

– Ты искусница не хуже Мариам! – заулыбался во все зубы Абдулла. – Будем открывать лавочку и наживать большие деньги за твой товар.

– Как же! Я женщина для любви, а не для работы! – гордо заявила Жаккетта и удалилась на женскую половину.

Там ее нетерпеливо ждала Жанна, которая не смогла побороть соблазн и тоже попыталась накрасить глаза новым кохлом в соответствии с местной модой.

* * *

Наступила третья ночь испытаний Абдуллы.

– Я слышу, кто-то крадется по тот улица! – заявил он усевшимся под навес девицам. – Я лучше пойду послушаю!

– Там никто не крадется! Еще рано! – твердо заявила Жаккетта. – Давай, стаскивай Мариам и Нур ад-Дина с коврика. Они у тебя до сих пор его трут!

– Если бы не перебивали, они бы давно закончили и легли спать! – Абдулла вздохнул и сел на свое место. – Утром девушка встал первый, принес Нур ад-Дину умыться и поесть. И когда хозяин сделал все дела, невольница сказал:

«Вот зуннар, который я сделал. Ты сходишь на рынок и дашь пояс перекупщику. Он продаст зуннар за двадцать динаров».

«Быть не может!» – удивился Нур ад-Дин.

Но он послушал Мариам и взял пояс. И получил на рынке двадцать динаров. Нур ад-Дин очень обрадовался, отдал долг старику, купил еще шелк и еды. И отнес Мариам.

Вот так они стали жить. За ночь девушка успевал и любить господина, и делать хорошие, дорогие вещи. Вот настоящий женщина! А не настоящий женщина даже коврик сплести не хотел!

Жанна поняла, что это камешек в ее огород, но она уже научилась молчать.

– Так то же сказка! – фыркнула за нее Жаккетта. – А в жизни или-или. Или работа, или любовь. Мне госпожа Фатима сразу так и сказала!

– Госпожа Фатима знает дело, но дает девушкам вредные советы! – хмыкнул Абдулла. – Ну вот, так они прожили целый год.

Мариам сплел Нур ад-Дину красивый платок, и он носил платок на плече. И такого платка не было даже у сына султана.

Но Аллах посылает людям вещие сны. Мариам увидел сон и долго плакал. И утром сказал: «Господин мой! Если ты не хочешь разлуки, то остерегайся кривого франка, хромого на левый ногу. Он пришел в город искать Мариам. Так сказал Аллах».

«Ты не бойся, владычица моего сердца!» – воскликнул легкомысленный Нур ад-Дин и пошел на базар.

А там уже ходил кривой франк, который увидел Нур ад-Дина и узнал платок.

Кривой франк пошел к разным купцам, дал им много денег и попросил сделать пир. И позвать Нур ад-Дина. Купцы сняли роскошный зал и устроили там пир. Они наливали и наливали Нур ад-Дину румийское вино, пока он не стал совсем пьяный.

Тогда франк сказал: «Я хочу купить твою невольницу за пять тысяч динаров».

Купцы закричали:

«Это хороший цена, это отличный цена!»

И пьяный Нур ад-Дин продал Мариам.

Франк не дал вину уйти из Нур ад-Дина, отсыпал деньги и сказал: «Идем за девушкой!»

Нур ад-Дин только тогда понял, что он сделал, изменился в лице и впал в великий печаль.

Они пошли в дом Нур ад-Дина.

Мариам сразу понял, какое дело совершилось: «Господин мой, Нур ад-Дин, ты, кажется, продал меня?»

Нур ад-Дин горько заплакал. А франк вошел в комнату и забрал Мариам.

На прощание девушка сказал: «Я дочь короля из города Афранджи. Франк увезет меня к отцу. Я больше не увижу тебя!»

И они ушли, а Нур ад-Дин упасть на дырявый ковер без чувств.

– Раз она дочь короля, почему же попала к мусульманам в неволю? – тут же спросила Жаккетта.

Абдулла, обрадованный, что появился повод закончить на сегодня сказку, объяснил:

– Мариам жил в своем городе, но сильно заболел. И дал обет, что посетит один святой место на острове, если Бог пошлет исцеление. Бог послал. Мариам сел на корабль и поплыл в святой место. Но корабль захватили пираты.

– И тут пираты! – тихонько заметила Жаккетта.

– Они продали Мариам персу, больному человеку. Он не мог любить женщин. Мариам хорошо заботилась о персе до полного исцеления. Перс предложил перейти в ислам, и Мариам согласился. А потом перс приехал в Искандарию и обещал продать Мариам тому человеку, за кого она сама хочет. Все, я идти на пост.

И Абдулла, как обычно, моментально исчез.

* * *

Жанна с Жаккеттой посидели, поглядели на звезды и пошли спать.

Ночью, ближе к утру, произошла небольшая стычка с осаждающими. Потерь с обеих сторон не было.

Глава XX

Жанна решила коротать время осады за столь ненавистным ей ранее вышиванием.

Раздобыв у невольницы Абдуллы цветной шерсти, кусок полотна и иглу, Жанна принялась вышивать лик Пресвятой Девы, расчетливо представив, как красиво это будет смотреться со стороны, с того берега Средиземного моря: плененная французская красавица графиня, окруженная врагами, вышивает икону во славу веры.

Монастырские уроки были не напрасны, и игла неуверенно, но затем все более сноровисто начала протыкать ткань, таская за собою цветной хвостик.

Жаккетта такой дальновидностью не обладала, поэтому занялась более интересным делом.

Она начала пересказывать Нарджис и старому негру вечернюю сказку Абдуллы. Руками и всем телом.

Теперь после трапезы, когда двор пустел, невольница терла песочком котлы и сковороды, а старик, блаженно вытянув ноги, сидел в теньке, Жаккетта устраивала перед ними целые представления, разыгрывая в лицах все перипетии сюжета.

Видимо, общение с труппой Франсуа не прошло даром, великий жар искусства опалил и ее душу.

Оба благодарных слушателя, точнее зрителя, восхищенно смотрели на сольное выступление Хабль аль-Лулу.

Выяснилось, что к этому трудному делу у Жаккетты талант, потому что очень скоро ее театр пополнился зрителями. Отдыхающие воины во все глаза смотрели из окон мужской половины дома на яростно машущую руками, изображающую то корабль, то купца Жаккетту.

Абдулла был доволен, что обе девицы нашли себе занятие по душе и не донимают его днем. Хотя его так и подмывало рассказать Жаккетте, что же видят перед собой зрители.

Ведь Нарджис и старик были в полной уверенности, что перед ними разыгралась история могущественного султана, который пошел войной на соседей, сжег их корабли и разграбил города. А одна девушка того народа, с которым он воевал, проникла к нему в шатер и отравила завоевателя.

Но потом нубиец решил, что какая, в сущности, разница, видит ли Нарджис то, что хочет показать Жаккетта. Главное – им обеим интересно, да и у остальных обитателей осажденного дома жизнь стала значительно веселей.

* * *

Настала четвертая ночь Шахерезады.

– Франк посадил девушку на корабль, и они поплыли в город Афранджи, – начал рассказ Абдулла.

– А что это за город? – тут же спросила Жаккетта.

– Как, ты не знаешь город Афранджи? – притворно удивился Абдулла. – Это такой же большой город, как и Кустантыния. Там есть много ремесел, диковин и растений. Он широко раскинут во все стороны. Стыдно не знать такой город!

– Ну не знаю я, что ж такого! – примирительно сказала Жаккетта. – Давай дальше.

– И вот корабль поплыл в Афранджи. Мариам смотрел в сторону Искандарии, пока город не скрылся из глаз, и горько плакал.

А Нур ад-Дин очнулся, прибежал на пристань и смотрел, как корабль увозит Мариам. Он рыдал и сетовал.

Подошел к нему старик:

«О дитя, ты плачешь о девушке, что увез этот корабль?» – спросил он.

Нур ад-Дин услышал слова старика и упал от горя замертво. А старик был капитаном корабля, и он пожалел юношу.

«На моем корабле купцы плывут в город Афранджи, – сказал он. – Ты можешь присоединиться».

И Нур ад-Дин с новой надеждой сел на корабль.

Корабль плыл до города Афранджи два месяца. Но когда берег был близко, на судно напали пираты и захватили всю команду и весь товар. И доставили к королю Афранджи.

В это же время прибыл корабль с Мариам.

Король встретил дочь, пожелал ей здоровья и спросил:

«Ты невинный девушка, какой был раньше, или ты стал женщиной, который знает мужчин?»

«Отец мой! – говорит Мариам. – Как можно остаться девушкой в стране, где ты подневольный? Один купец продал меня другому, тот третьему. И все они требовали от меня совсем не работы по дому».

– Так ты же говорил, что перс был не мужчина, а потом ее купил Нур ад-Дин, – строго спросила Жаккетта.

– Я говорил, – не стал отпираться Абдулла. – И еще я говорил: нельзя верить словам красивых девушек! Отец Мариам огорчился и сказал:

«Ты потерял чистоту. Я приказываю убить сто мусульман, чтобы смыть их кровью твой позор!»

И он приказал отсечь головы команде захваченного корабля.

Первым покатился с плеч голова старика капитана. Затем убили всю команду, и остался только Нур ад-Дин.

Палач завязал ему глаза и занес меч над головой.

Но тут к королю вошел старый женщина и сказал:

«О, владыка, когда пропал твой дочь, ты дал обет, что отдашь нашей церкви пять пленников. Мариам вернулась. Исполни обет!»

«О, матушка, почему ты не прийти чуть раньше? – огорчился король. – У меня остался только этот пленник. Возьми его, а четыре я пришлю потом!»

Старуха поблагодарил короля и взял Нур ад-Дина. Отвел его в церковь, дал черные одежды и заставил прислуживать там. Неделю прослужил Нур ад-Дин, а потом пришла старуха и говорит:

«Одевай свой старый одежда! Бери десять монет и на сегодня уходи из церкви. И не оставайся здесь, если хочешь спасти жизнь. Дочь короля со свитой придет сюда молиться, и если они увидят тебя, то изрубят в клочья».

Нур ад-Дин взял деньги и вышел на рынок.

И видит – Мариам со свитой девушек подходит к церкви.

Нур ад-Дин не смог совладать со своим сердцем и закричал:

«Мариам, о Мариам!»

Девушки свиты услышали и кинулись на него с обнаженными мечами. Но Мариам сказал:

«Стойте! Это бесноватый, разве вы не видите?»

И Нур ад-Дин стал, как бесноватый.

Мариам говорит:

«Отойдите, я посмотрю, как далеко зашла болезнь у этого человека!»

Когда они остались одни, Мариам спросил:

«Зачем, о Нур ад-Дин, ты навлек на свою голову беду, приехал сюда? Не я ли предупреждал тебя, что Аллах посылает мне сон о нашей разлуке. А ты не верил!»

«Мой день невыносим без тебя! – сказал Нур ад-Дин. – Без тебя я все равно умру».

«Приходи ночью тайно в церковь!» – велел Мариам, присоединился к свой свита и вошел в храм.

Нур ад-Дин дождался ночи и вошел в церковь. Все девушки спали, только Мариам сидел, словно на сковородке с раскаленным углем.

«Странное представление у мусульман о нашей церкви! – ехидно думала Жанна, слушая Абдуллу. – Вооруженные мечами девицы знатной дамы, все эти церемонии, больше похоже на то, как отправляют в хамам дочь султана. Мусульманина чистой воды настоятельница обряжает в монашеские одежды и допускает в храм, как будто в христианском городе невозможно найти прислугу нужного вероисповедания. Дикари, ей-богу!»

Абдулла, не догадываясь о ее мыслях, продолжал:

– Мариам отвел Нур ад-Дина в укромный местечко, снял свой зеленый, украшенный драгоценными камнями и жемчугом платье. Нур ад-Дин скинул одежду и прижал девушку к груди. Мариам сел Нур ад-Дину на колени, и они занимались всю ночь любовью, пока на башне не стукнул большой колокол, призывающий к молитве.

И Мариам сказал Нур ад-Дину:

«На следующий ночь ты взломаешь сундук, в который кладут пожертвования этой церкви. Заберешь деньги и выйдешь к морю по той улице. Ты увидишь маленький корабль, десять моряков и капитана. Ты сядешь на него и будешь ждать меня. И моли Аллаха не проспать!»

Нур ад-Дин оделся, встал в уголке и подождал, пока Мариам выйдет к свите и вернется во дворец отца.

«Где ты ночевал?» – спросил старуха Нур ад-Дина, когда он вышел.

«Я бродил по городу».

«Правильно, дитя, ты избежал злой смерти!»

Нур ад-Дин весь день делал обычный работу. А когда настал ночь, он поднялся с ложа, пришел в церковь, сломал замок сундука и забрал ценные, но легкие вещи.

И пошел на берег моря. Там у берега качался на волне маленький корабль, а капитан корабля, красивый старик с длинный борода, стоял посередине палубы.

Нур ад-Дин взошел на корабль, и капитан приказал:

«Мы уплываем, пока не настал день. Поднять парус!»

Но моряки возразили капитану:

«Утром король хотел плыть на нашем корабле по морю».

«Как вы смеете возражать!» – крикнул капитан и убил всех десять моряков. А потом сказал Нур ад-Дину:

«Иди вырви причальный кол!»

Нур ад-Дин испугался за свой жизнь, спрыгнул на берег, вырвать кол и забрался опять на корабль. И капитан приказывал, а он делал. Ум его был в великий смятении.

Так они плыли, пока не отошли от города Афранджи и не наступил рассвет.

И только солнце поднялось над волнами, как капитан взял бороду и снял вместе с лицом.

Нур ад-Дин увидел, что это Мариам.

А Мариам в тот вечер убил капитана корабля, снял кожу с его лица вместе с бородой и натянул на свой лицо.

Нур ад-Дин удивился такой смелости и твердости и чуть не обезумел от радости!

Но Мариам умел делать многие вещи и знал, как ходит корабль по морю, какой бывает ветер и какой нужен путь.

Девушка достал из-под одежды драгоценные камни и разные другие сокровища из дворца своего отца и показал Нур ад-Дину.

Нур ад-Дин сильно обрадовался. Они стали есть, пить и веселиться. Ветер быть попутный, и скоро на горизонте появился город Искандария. А что было дальше, я расскажу потом.

Жаккетта во время сказки непривычно долго молчала, но тут уж не удержалась и задумчиво подвела итог:

– В твоей сказке мужчина-то Мариам! А Нур ад-Дин больше на девицу смахивает. А та головы сечет и не морщится. Ничего себе, слабая женщина! Я бы на месте Нур ад-Дина побаивалась такой подружки. Она же прирежет, если что не по ней!

– Женщины бывают разные! – наставительно сказал Абдулла. – Такой грозный девица нам бы сейчас совсем не помешал. Он бы разогнал всех врагов, и мы не боялись за наши жизни!

* * *

Правду сказать, каждодневная сказка Абдулле осточертела до крайности, надоела хуже горькой редьки. Педагогических целей, как мудрая Фатима, он не преследовал.

И Абдулла попытался хотя бы на сегодня переменить тему.

– Может, сегодня я расскажу вам другие истории? – вкрадчиво спросил он. – Занимательные и поучительные? Про великого героя берберов ибн Тумарта? А?

– А мы хотим про любовь! – твердо сказала Жаккетта. – Знаю я твои истории про ибнов и прочих Хафсидов. Тот убил этого, этот того.

– Так это есть жизнь! – возразил Абдулла.

– А мы хотим сказку! – отрезала Жаккетта.

«Все в руках Аллаха, и Мухаммед пророк его! Единый посылает нам испытания для того, чтобы проверить нашу твердость!» – пробормотал по-арабски Абдулла и начал:

– Корабль с Нур ад-Дином и Мариам приплыл в гавань города Искандария. Нур ад-Дин спрыгнул с палубы и привязал корабль к камню из Камней Сукновалов. И сказал:

«Посиди, госпожа, я сейчас вернусь и введу тебя в город, как я хочу!»

«Поспеши! – предупредила Мариам. – Я боюсь беды».

«Я сделаю быстро!» – успокоил девушку Нур ад-Дин.

Он пошел к жене старика, у которого жил, и взял покрывало, чтобы ввести Мариам в Искандарию, как подобает мусульманский женщине.

Когда наступило утро, король Афранджи хватился дочери и не нашел. Он понял, что Мариам сбежал в Искандарию, и послал большой корабль с хромым франком. А это был его главный визирь!

Франки быстро плыли и быстро попали в Искандарию. И увидели маленький корабль, на котором Мариам ждал Нур ад-Дина. Франки, числом сто бойцов, захватили и корабль, и дочь короля.

А потом с радостью вернулись в город Афранджи.

Король встретить дочь с великим гневом:

«Ты опозорил имя своего отца! – кричал он. – Ты переменил веру и последовал вере бродяг!» (Так вы, надменные христиане, называете ислам.)

«Нет, отец! – возразил хитрый Мариам. – Мусульмане силой схватили меня и отвезли на свою сторону. Я сильно обрадовался, когда твои люди освободили меня!»

«Молчи! – закричал король. – Я не верю твоим лживым словам и казню тебя, а тело велю повесить на воротах!»

Но кривой франк визирь сказал:

«О владыка! Ты лучше не убивай Мариам, а отдай мне в жены! А я построю крепкий башню, самый высокий, куда не проникнут никакие воры, зарежу у ворот башни три десятка мусульман во славу веры и посажу туда Мариам».

Королю понравился план визиря, и он дал согласие на брак.

И визирь стал строить башню.

Я пойду, нужно срочно проверить посты!

* * *

Абдулла сделал передышку в повествовании и пошел проверять людей. К его огорчению, все было в порядке, осаждающие не давали о себе знать, и пришлось вернуться под навес.

* * *

– А Нур ад-Дин с покрывалом в руках пришел на пристань и видит: нет корабля, нет Мариам. И он заплакал великим плачем, а все люди подходили узнать, что случилось, и ругали юношу: «Зачем тебе непременно понадобилось покрывало?»

И Нур ад-Дин плакал еще сильней.

В это время из гавани уходил еще корабль в то место, куда увезли Мариам, и уже выдернули причальные колья. Нур ад-Дин вскочил на этот корабль и поплыл вместе с ним.

Но не успели они доплыть до города Афранджи, как их взял в плен корабль франков, так как король возненавидел всех мусульман сильной ненавистью.

Моряки доставили пленников к королю, и тот убивал их. Палач убил команда корабля, кроме Нур ад-Дина, который был последним.

Король узнал юношу и закричал:

«Ты Нур ад-Дин, который был у нас до этого?»

«Я Ибрахим! – возразить Нур ад-Дин. – И я не был у вас!»

«Ты лжешь! Я позову старуху из церкви, и тогда мы посмотрим, какой ты Ибрахим!»

И когда они так говорили, вдруг вошел визирь.

«Король, я закончил башню, одолжи мне пленников, чтобы я мог зарезать их на пороге. У меня сейчас нет».

«Возьми этого человека и зарежь! – сказать король. – А я пришлю остальных, когда захвачу другой корабль».

Визирь взял Нур ад-Дина и повел к башне. Но маляр, который красить двери, сказал визирю: «Еще осталось работы на два дня. Подожди убивать пленника!»

И визирь запер Нур ад-Дина в конюшне.

Там стояла пара красивых жеребцов, но у одного болел глаз.

«Развяжи меня, – сказал Нур ад-Дин. – И я вылечу твоего коня».

А сам подумал: если конь лишится глаза после моего лечения, визирь убьет меня и закончатся мои страдания.

Но Аллах помогает своему человеку, и конь выздоровел.

(«Ага, много тебе Аллах в плену помог! – подумала Жаккетта. – Не пожалей тебя Пресвятая Дева, так и помер бы у кузнеца!»)

Визирь освободил Нур ад-Дина от смерти и сделал начальником конюшни. И так прошло несколько недель.

Визирь перевез Мариам в башню. И запер на замок.

Мариам как-то выглянул в окно башни, посмотрел на дом визиря и увидел во дворе своего любимого Нур ад-Дина, который совсем похудел от горя.

И девушка написал записку:

«Господин, твой невольница Мариам приветствует тебя и желает мира! Дождись ночи, возьми коней, выйди из дома визиря и иди за город. Если кто-то будет спрашивать, ты говори: «Визирь приказал поводить скакунов!» Там жди меня».

Мариам обернул записку вокруг камня и кинул в Нур ад-Дина.

Нур ад-Дин увидел бумажку, взял, прочел и растаял от радости.

Он поблагодарил Аллаха и пошел готовить коней к побегу. Когда настала ночь, Нур ад-Дин отвел скакуна за город и стал дожидаться Мариам.

А Мариам начал подлизываться к визирю и предложил ему разделить трапезу. Глупый визирь поддался чарам красавицы и получил щепотку банжа в кубок с напитком. И упал на ковер, как срубленный лоза.

Мариам снял с визиря все ценности, забрал оружие и доспех и сбежал из дома. Дочь короля догнал Нур ад-Дина, они сели на коней и поскакали прочь от города, пока не достигли прекрасного луга, где остановились на отдых.

Но не успели они толком поесть, как услышали конский топот и бряцанье оружия. Это были три сына, посланные королем Афранджи, которые пришли утром в дом визиря и увидели: его советник лежит на ковре и не отличает голову от ноги.

Король в гневе закричал: «Этот мерзавка обвел кривого дурака вокруг пальца!»

Он обнажил меч и снес визирю голову. И велел своим сыновьям скакать за Мариам.

Когда беглецы увидели погоню, Мариам одел доспех, сел на коня и спросил:

«Как ты, господин, ведешь себя в бою?»

«Я устойчив в стычках, – говорить Нур ад-Дин, – как устойчив кол в отрубях!»

«Тогда ты сиди здесь!» – рассмеялся Мариам и выехал один на битву с тремя мужчинами.

«Если ты вернешься в свою веру, отец простит тебя! – стали кричать братья. – А если будешь упорствовать, мы тебя убьем!»

«Выходите на бой!» – отвечает Мариам.

И девушка победил в схватке всех трех братьев, убил их и устрашил остальное войско. А затем ускакал с Нур ад-Дином в сторону Сирии и достигнул города Дамаска, где остановился.

Когда король узнал о смерти сыновей, он написал письмо повелителю всех правоверных, халифу Гаруну ар-Рашиду, где пожаловался, что каирец Нур ад-Дин испортил дочь короля Мариам, похитил и увез в сторону своей земли. Король попросил халифа дать приказ разыскать и вернуть Мариам. И обещать за это выделить в королевстве много земли для постройки мечетей. И послал с этим письмом нового визиря.

Халиф приказать искать Мариам и доставить в Багдад, Обитель Мира. Эмир Дамаска получил приказ, схватил беглецов и отправил к халифу.

Халиф увидел Мариам и восхитился ее красотой, умом и быстротой ответов. Он спросил: «Что ты скажешь на слова своего отца?»

«О, преемник Аллаха на земле! – воскликнул Мариам. – Я вступил в вашу веру и оставил веру короля Афранджи. Если ты отошлешь меня отцу, то в день смотра перед Аллахом[93] я уцеплюсь за полу твоих одежд и пожалуюсь на тебя!»

Халиф рассмеялся и сказал: «О, Мариам, я никогда не отошлю в страну неверных женщину, принявший истинную веру! Я лучше женю тебя на Нур ад-Дине!»

«Слава великому халифу, слава всемогущему Аллаху!» – воскликнули Нур ад-Дин и Мариам.

Халиф прогнал посла короля Афранджи и устроил большой свадьба.

ВСЕ!!!

Абдулла выкрикнул последнее слово и с блаженной улыбкой потянулся, радуясь, что закончилась его каторга на галерах.

– А еще какую-нибудь сказку про любовь? – вкрадчиво спросила Жаккетта. – Пожалуйста!

– Нет! – вскочил как ужаленный нубиец. – Никогда! Никакой сказка! Лучше поднимать воду на поля вместо осла, чем развлекать женщин!

И путаясь в полах бурнуса, сбежал от Жанны и Жаккетты.

* * *

Под утро Жанне приснился замечательный сон.

Один из тех редких снов, в которых что бы ни происходило, а душа все равно поет от радости.

Жанне снилось, что она маленькая и едет с отцом на коне ранним утром по окрестностям замка.

Только-только встало солнце и косыми лучами золотит листья, пронизывая их насквозь и делая почти прозрачными. Птицы поют, и небо чистое.

Спокойный конь неторопливо несет их по полям, рощам, виноградникам. По улочкам просыпающихся деревень. И пахнет чем-то острым, но таким щемяще-родным, что сердце сжимается.

Жанна проснулась.

Сон ушел, а запах остался. Он просто плавал в воздухе, словно и не арабский Триполи за окном, а двор замка Монпезá.

Сонная Жанна с полузакрытыми глазами вышла во дворик, притягиваемая дурманящим голову запахом. Он привел ее на кухню.

Там сидела Жаккетта, которая решила разнообразить бесконечный вареный горох и приготовила к нему из подручных средств «гасконское масло». И ради пробы полила этим чесночным соусом гороховую кашу, которую с удовольствием уплетала теперь за обе щеки.

Как же ненавидела Жанна дома неприличный запах чеснока! До слез, до истерик, до громких скандалов с челядью!

И каким родным, каким вкусным показался он ей здесь!

– Положи и мне! – попросила она Жаккетту.

Взяла миску и с наслаждением принялась за еду, пахнувшую родиной…

Глава XXI

Хорошо или плохо, что все на свете имеет начало и конец?

И конец одного означает начало другого?

Во всяком случае, так оно идет с Начала Времен. И неважно, случайности ли сплетаются в единую цепь или все расписал каламом Аллах. Важно, что в обоих случаях человеку все равно приходится проявлять терпение, волю и настойчивость, чтобы в нужном состоянии дождаться мгновения конец-начало.

* * *

Его ждали изо всех сил, и все-таки он появился внезапно.

В полдень, когда от источающего жар солнца хотелось спрятаться куда-нибудь в подземную, прохладную норку, в ворота постучали и раздался голос, требующий, чтобы открыли. Этот возглас для часовых прозвучал, словно труба Джабраила.

Тяжелые створки распахнулись, пропуская всадника на крепкой берберской лошади, стоящей двадцать черных невольников, и вновь сомкнулись за ее хвостом.

Все. Осада в домике Абдуллы заканчивалась: корабль пиратов ждал на берегу. В бухточке за городом. Входить в городскую гавань он по каким-то причинам не стал.

– Быстро собираться! – приказал Абдулла, заглядывая на женскую половину.

Жаккетте собираться было не надо. Все движимое имущество, нажитое в Триполи, висело у нее в ушах, на шее, на запястьях и щиколотках. А в мешке давным-давно, еще со дня побега, были уложены индийские футляры для груди, парадные шелковые шальвары и разные мелочи. Так что восточной женщине собраться – только покрывало накинуть.

Жанна же вспомнила, что она европейская красавица, и кинулась надевать свое платье. Жаккетта быстро шнуровала ей корсаж и прикидывала, как же госпожа собирается в негнущейся нижней юбке забраться на коня. В то, что им подадут персональные носилки, слабо верилось.

Жанна еле-еле успела одеться, когда мечущий из глаз молнии Абдулла повторно заглянул к ним и рявкнул:

– Быстро во двор! Или мы вас оставим!

– Куда спешим?! – зло крикнула Жанна, засовывая в свой дорожный мешок рукоделие. – Если корабль здесь, значит, дождется!

– Полулысый Рыба дождется клинок в живот от врага! Если хотите быть живыми, вопросы не задавать, слушать меня, делать все быстро! Во двор!

Оробевшие девицы, накидывая на ходу покрывала, выбежали во двор.

Там уже стояли оседланные лошади.

Одна сума с пиратскими ценностями была приторочена к седлу Абдуллы, две – к седлу лошади без всадника.

Скакунов было меньше, чем людей. Мулов нубиец не брал. Абдулла указал Жаккетте с Жанной на двух воинов, за спинами которых им надлежало ехать.

Жаккетта в своем восточном наряде легко забралась на коня, но Жанна тоже не стала делать проблем из-за костюма.

Она решительно вздернула юбки вверх и лихо села позади указанного ей араба, вцепившись в него мертвой хваткой. Под юбками у нее оказались предусмотрительно оставленные штаны.

Старик-невольник и Нарджис тоже сели на одну лошадь. По каким-то причинам Абдулла забирал и домочадцев, оставляя дом пустым.

Нубиец зацепил за седло своего скакуна повод нагруженной сумами лошади. Сборы завершились.

* * *

Гортанный клич – и оставшиеся в живых люди шейха повезли опасные сокровища к пиратскому кораблю, чтобы потом налегке уйти в пески и воссоединиться с племенем. И подумать, как можно отомстить за смерть вождя. И кому.

По городу они проехали спокойно. Враги шейха, каждую ночь штурмовавшие дом нубийца, по-прежнему не желали делать город свидетелем этой войны.

Но как только городские ворота остались позади, а дорога, ведущая к бухточке, нырнула в ложбинку, с двух сжимающих ее холмов на отряд кинулись всадники. Они отрезали путь вперед и назад и блокировали людей шейха в ложбине.

Жаккетта, с волос которой во время скачки покрывало слетело, в ужасе закрыла глаза и уткнулась носом в потную спину впереди сидящего воина. Опять смерть стала опасно близка, теперь от нее не отделяли даже глиняные стены домика. Единственная надежда, которая теплилась в ней, – это уверенность, что Абдулла не мог не предусмотреть возможность нападения.

Зажмурившаяся Жаккетта слышала крики и топот со всех сторон, пыль забивалась в нос и рот и душила не хуже подушки.

Каким образом они прорвались – Жаккетта не узнала, но когда она открыла глаза, часть их отряда во главе с Абдуллой уже скакала по свободной дороге. Остальные сдерживали противника.

Дорога поднялась на холм и нырнула с него прямо в бухточку, где красовался корабль.

Жанна узнала бухту – это была та самая, из которой ее увезли носилки Бибигюль. Петля времени замкнулась.

Абдулла, ведя в поводу вторую лошадь, первым подскакал к кораблю, где его ждали. Опасные, пахнущие смертью сокровища перекочевали на борт судна. Деньги, которые не понадобились. Теперь он вел переговоры о девушках.

Жанну и Жаккетту ссадили на землю у домика, прямо у финиковой пальмы, под которой тогда сидел капитан, продававший их.

Они скинули покрывала и принялись отряхивать дорожную пыль, не решаясь приблизиться к пиратскому кораблю. Теперь вся надежда, что их с корабля не перепродадут в соседней гавани, была в слове Абдуллы. Сдержат ли его слово пираты? Причин доверять им не было.

Жанна тщательно расправила юбки, рукава, корсаж. Больше, чем сидящие на хвосте отряда враги, ее волновало, что пыль осела на белоснежную рубашку и надо опять стирать. Но как?

Жаккетта поправила перекрутившиеся цепочки и попыталась отряхнуть пыль с волос.

Подошел Абдулла.

– Все, я договорился! Хабль аль-Лулу, может, ты не поплывешь? Поедешь со мной? Я устрою тебя в хороший гарем, ты опять станешь любимица какого-нибудь господина? Что хорошего ждет тебя там, за морем?

– Я с госпожой… – вздохнула Жаккетта. – Спасибо, Абдулла. Не хочу я в ваши гаремы.

– Тогда идем!

Абдулла повел девиц к стоящему на берегу моряку.

Зоркая Жанна, издалека заметив, что это европеец, светловолосый, причем очень даже симпатичный, вдруг сразу почувствовала интерес к жизни.

Походка ее изменилась, головка приподнялась, веки томно опустились долу. Жанна, подобрав подол золотистого платья, грациозно плыла, словно только вышла из церкви после утренней мессы, а не спрыгнула с седла вооруженного до зубов араба.

Жаккетта шла, тоже уставившись в свой подол. Но совсем по другой причине. Она увидела на нем пятно и пыталась на ходу вспомнить, где же умудрилась его поставить. Поэтому голову подняла, когда они вплотную подошли к кораблю. И увидела лицо, которое она отлично запомнила.

Тогда, в Нанте на пристани. Золотисто-рыжая шевелюра, прямой, с легким намеком на горбинку, нос и глубоко посаженные глаза; твердая линия скул и очень четко обрисованный рот. Глаза…

Глаза непонятного цвета, где голубой цвет мешается с коричневым, зрачки обрамлены карими зубчатыми ободками, а по краю роговицы вспыхивают на голубом поле крохотные золотые звездочки. Наверное, все-таки голубые…

– Я не поеду! – заявила она. – Или он – или я!

Абдулла, Жанна и моряк замерли как громом пораженные.

– Ты рехнулась? – не веря своим ушам, спросила Жанна. – Почему?

– Он меня в Нанте за попу ущипнул, паразит рыжий! – отчеканила Жаккетта, развернулась и пошла к домику.

* * *

Обстановка между тем накалялась. Сколько бы ни оттягивали на себя силы врага воины шейха, всадники вот-вот должны были появиться в бухточке.

– Абдулла, деньги на борту. Через пару минут мы отчаливаем. Разбирайся с девушкой сам. Вы идете, госпожа? – сказал рыжеволосый моряк.

Жанна, кляня на все корки сошедшую с ума Жаккетту, подхватила свой дорожный мешок и поднялась по сходням на корабль, не отказав себе в удовольствии топнуть напоследок желтым сафьяновым шлепанцем по земле, где ей пришлось так несладко.

Абдулла кинулся за Жаккеттой.

Она дошла до пальмы и остановилась, решив умереть здесь.

– Хабль аль-Лулу, пошли! – потянул ее Абдулла.

– Не пойду! – буркнула Жаккетта, вцепляясь в пальму.

– Значит, ты решил ехать со мной?

– Нет! – отказалась Жаккетта. – Здесь умру!

– Я заставлю его попросить у тебя прощения! – умоляюще сказал Абдулла, делая отчаянные знаки рыжему моряку, чтобы корабль не отчаливал. – Больше он не будет щипать тебя за попу!

– Не нужно мне его прощение! – вытерла нос рукавом Жаккетта. – Перебьюсь!

Времени не оставалось – надо было разбегаться.

Абдулла схватил Жаккетту за руку и, страшно вращая глазами, сказал:

– Если я открою тебе невозможно тайный тайну, ты пойдешь на корабль? Да?!

Желание узнать «невозможно тайную тайну» пусть на маковое зернышко, но пересилило в Жаккетте обиду на рыжего моряка.

– Пойду…

– После того как я возвратился из плена, – громко зашептал Абдулла, – я попал к великому лекарю из земли ас-Судан. И он сделал из меня мужчину! Ты понимаешь? Не евнух, мужчина!!! Пока это тайна!

У Жаккетты, в свою очередь, округлились глаза.

– Ой, Абдулла! Нет, правда, Абдулла?! А-б-д-у-л-л-а-а-а!!!

Нубиец поволок ее к кораблю.

– Правда, Хабль аль-Лулу! Я – плохой мужчина, но я мужчина! И Нарджис ждет мой дите!

– Это же невозможно… – лепетала на ходу Жаккетта.

– У нас – возможно! – кричал Абдулла. – Если бы остался, ты бы мог проверить! У нас, шеллук, в тело великий тяга к любовь!

– Но как, Абдулла?! Ой, умру, Абдулла. И скрывал, Абдулла! Абдулла!!! – частила Жаккетта.

Радость за нубийца захлестнула ее, как водопад.

Абдулла втащил Жаккетту по сходням на корабль.

– Все, мне пора уходить! Да хранит тебя Аллах, Нитка Жемчуга! – крикнул он на прощание. – Береги мой тайна!

– Абдулла! – расплылась в счастливейшей улыбке Жаккетта.

Нубиец сбежал на берег и быстро пошел к лошадям. Уже вскочив в седло, он в последний раз махнул кораблю, и небольшой отряд рысью покинул ложбинку, направляясь навстречу неизвестному будущему.

* * *

Водная гладь между Африкой и кораблем становилась все шире.

Жаккетта смотрела на удаляющийся берег, где ей было так хорошо и так плохо. Хабль аль-Лулу осталась там…

* * *

– Добро пожаловать на «Козочку», – подошел к девушкам рыжеволосый моряк. – По просьбе моего друга Абдуллы я приношу вам, сударыня, глубокие и искренние извинения за нанесенную обиду.

Жаккетта только искоса взглянула на моряка и отвернулась.

Жанна кокетливо улыбнулась и сказала:

– Будьте так любезны, отвезите нас, пожалуйста, на Кипр.

– А почему на Кипр? – удивился моряк. – Это будет не так-то просто.

– Но почему? – в свою очередь удивилась Жанна. – Ведь Кипр от Триполи не так уж и далеко. Когда мои предки отправились в третий крестовый поход под знаменами Ричарда Львиное Сердце, они принимали участие в освобождении на Кипре невесты короля, захваченной коварным греческим императором[94]. После славной победы Ричарда они без осложнений добрались до Триполи. Почему у нас должны возникнуть проблемы?

– Милая дама! – улыбнулся моряк. – Триполи, в который прибыли ваши доблестные предки, действительно находится неподалеку от Кипра. Можно сказать, рядом. Но это Триполи сирийский[95]. А мы проплываем мимо Триполи ливийского.

– Ну и какая разница? – надменно спросила Жанна.

– Небольшая. Просто тот Триполи расположен в Азии, а этот в Африке. Только и всего!

* * *

Жанна оцепенела на палубе, и сказать, что она была расстроена, значит, ничего не сказать.

– Не убивайтесь так! – заметил моряк. – Ну подумаешь, перепутали! Азия, Африка… Для женщины это вполне простительно. Возможно, на Кипр мы попадем.

– Почему возможно? – глотая слезы, спросила Жанна.

– Потому что вам только кажется, что ваши беды кончились, – жизнелюбиво заявил моряк. – Дело в том, что старина Али, решая свою семейную проблему, умудрился наступить на хвост сразу нескольким крокодилам. Умница Абдулла перевесил основную головную боль на нас и этим значительно сократил риск лишиться собственной головы. Мы еще с Джербы тянем за собой нежелательных друзей. Пока скорость была на нашей стороне, и упорство Абдуллы не позволило врагам отправить вас на тот свет. Так что мы пока чуть-чуть в выигрыше.

После этих слов Жанна еще больше обозлилась на шейха, втравившего их своей смертью в такую беду.

Жаккетта же просто возненавидела рыжего моряка.

«Старина Али!» Он не смеет так отзываться о Господине! Не только рукам, но и языку волю дает и не стесняется! Одно слово – рыжий! Хотя волосы у него не такие уж и рыжие, скорее золотистые, как юбка платья госпожи Жанны… Но это его не оправдывает!

– Я попрошу вас, милые дамы, спуститься в каюту! – сказал рыжий. – К сожалению, «Козочка» наша не велика, а сейчас команде предстоит поработать. Я вам покажу.

Жанна и Жаккетта, запинаясь о какие-то балки и канаты, обходя прикрытую парусиной лодку, направились к люку.

Глава XXII

Судно, на котором им теперь предстояло путешествовать, было небольшим.

Длина его составляла примерно сорок шагов, ширина около двенадцати. Две наклоненные вперед мачты несли косые паруса.

Оно ходко двигалось на северо-восток, уверенно ловя в эти паруса ветер. Если бы все пошло хорошо, то на Кипр они бы могли добраться за три недели.

А до Франции и того раньше…

Девиц, нагрузку к пиратским сокровищам, разместили в трюме, где было выгорожено несколько закутов-кают.

Там было тесно и пахло прогорклым рыбьим жиром.

Рыжий привел их к одному закутку.

– Прошу.

Жанна, войдя в каюту, первым делом вынула из мешка свой ларец и достала оттуда ожерелье из ароматических шариков, испускающих приятный носу запах. Ожерелье Жанна берегла для совершенно исключительных случаев, но здесь не выдержала и повесила его себе на шею.

Шарики помогли точно так же, как веер в пустыне на солнцепеке в полдень. Рыбий жир мощной волной специфического аромата забивал любые благовония.

– Ничего, – успокаивающе сказал рыжий пират, наблюдая, как Жанна, заткнув нос платочком, судорожно глотает воздух ртом. – Скоро привыкнете. А пройдет немного времени и этот запах будет казаться вам самым прекрасным в мире.

Жанна посмотрела на него, как на сумасшедшего.

Нимало не смущаясь, рыжий заявил:

– Правда-правда, можете смело верить. У меня есть один приятель, который не получает никакого удовольствия от женщины, будь она хоть раскрасавица, если дама не пахнет этим самым рыбьим жиром.

– Тогда ваш друг, – несколько гнусаво (из-за зажатого носа) сказала Жанна, – должно быть, девственник или некрофил, потому что живая дама так пахнуть не может. Разложившийся труп – возможно.

– Я видел его подружек, все они производили впечатление очень живых и весьма хорошеньких особ! – весело сказал рыжий. – От нескольких из них и я бы не отказался.

– Значит, ваш друг вам нагло лгал!

– Нет, просто за определенную сумму компенсации любая дама согласится исполнить маленькую прихоть своего кавалера.

– Ничего себе маленькую! Что они, приходили на этот корабль и вываливались в трюме в этих благовониях, для приобретения столь любимого вашим другом аромата? – фыркнула Жанна.

– Нет, что вы! Зачем утруждать прелестные создания? Просто на свидания он брал с собой склянку рыбьего жира и натирал даму. И все были довольны. В общем, размещайтесь. Можете занять две каюты – рядом тоже пустая. Я вас ненадолго покидаю!

Рыжий ушел.

Занимать вторую каюту девицы не стали. Страшновато было разделяться, лучше уж в тесноте, но вместе.

* * *

Жанна с облегчением растянулась на лежанке в каюте, предоставив Жаккетте заниматься платьем. Она была рада, что мир наконец-то начал возвращаться в нормальное состояние. И она опять молодая красивая дама в изысканном наряде, на корабле, плывущем в сторону Кипра, а не непонятно кто, в глиняной лачужке, с ужасной кличкой в придачу. Полулысая Рыба… Ну и мерзавец все-таки этот Абдулла! Неужели не было сравнения поприличней!

Обидно, конечно, что она перепутала Африку с Азией… Но с другой стороны, действительно, какая разница…

Главное – они плывут туда, куда нужно. Недаром же она, Жанна, вышивала лик Пресвятой Девы! Надо будет его закончить. И появился человек, которому стоит построить глазки. Хотя любит она, конечно, только Марина…

* * *

Вечером они поели припасов, захваченных хозяйственной Жаккеттой, и принялись устраиваться на ночь. Первую ночь на третьем корабле.

За бортом шумело море. Оказалось, они успели привыкнуть к звукам восточного города, крикам муэдзинов. Чего-то не хватало.

Уже засыпая, Жанна с удивлением поняла, что Африка теперь навсегда останется куском ее жизни.

* * *

– Жаккетта! – объявила первым делом Жанна, не успели они еще толком глаз после сна разлепить. – Что хочешь делай, а волосы мои должны быть чистыми и уложенными!

Жаккетта кивнула. Пираты пиратами, погоня погоней, а знатная дама – это знатная дама. Все вернулось на круги своя.

Она не спала почти всю ночь, вспоминая и вспоминая. Утром воспоминания как-то потускнели, отодвинулись, стали далекими. Словно и не было ничего. Так, сон приснился под шелест моря. Но восточный наряд говорил, что все это было явью буквально вчера. И рецепты жизни от госпожи Фатимы, прочно засевшие в голове…

«Умная женщина – любимая женщина, богатая женщина, счастливая женщина».

Глупая ты, Жаккетта, и никуда от этого не деться… Видно, не быть тебе ни любимой, ни счастливой, ни богатой…

Жаккетта вздохнула и пошла на палубу искать ненавистного рыжего. Морской водой мыть голову госпоже дохлый номер. Волосы превратятся в нечто неописуемое. Придется чистить их сухим способом. Нужна горсть муки.

* * *

Приведя себя в божеский вид и снова облачившись в платье, Жанна в сопровождении Жаккетты вышла на палубу.

Там было почти безлюдно. Судно бодро бежало по волнам, и большая часть команды безмятежно отдыхала.

Жанну совсем не интересовало состояние команды. Ей хотелось пообщаться с золотоволосым моряком.

Он стоял около штурвала, которым управлял старый седой араб.

Штурвал представлял собой два колеса, насаженных на одну ось. Раскоряченные подпорки удерживали его в нужном положении. Вокруг толстой оси был накручен прочнейший канат, концы которого уходили в прорези настила. Когда штурвал вращался в ту или иную сторону, канат натягивался с одной и ослаблялся с другой стороны, приводя в движение руль.

Жаккетта понимала желание госпожи повертеть хвостом перед красавцем, но не разделяла. К перечню его грехов добавился еще один: утром он выслушал Жаккетту, выдал по требованию нужную порцию муки и слова поперек не сказал. Вот негодяй!

Рыжеволосый тоже был не прочь побыть в дамском обществе. Он оставил кормчего и подошел к ним.

– Доброе утро, нас не догоняют? – поинтересовалась Жанна.

– Пока нет! – улыбнулся моряк. – Утро действительно доброе. Вам повезло с врагами.

– Почему? – удивилась Жанна.

– Потому что будь я на их месте, мы бы давно уже сидели в трюме, пардон, голые. И ждали бы в качестве пленников дальнейшей участи. А скорее всего, после гибели шейха вы бы даже не дождались корабля. Интересно, почему они не использовали луки, раз уж упустили время и позволили Абдулле занять оборону в домике? Глупость противников наполовину спасла вам жизнь.

– Видимо, убивать для вас не только профессия, но и удовольствие! – не удержалась Жанна.

– Нет, просто я люблю делать все хорошо! – уточнил моряк.

– Вы француз? – спросила Жанна.

– Не совсем. Я потомок гасмулов, если это что-то вам говорит.

Жанна чуть виновато улыбнулась и развела руками.

– То есть лет этак двести пятьдесят, после того как пал Константинополь и Романия стала Латинской, мой французский прадедушка взял в жены мою греческую прабабушку. Вот с той поры и тянется, что мы не туда и не сюда. И там чужие, и здесь не свои.

– Неужели дело обстоит столь печально? – удивилась Жанна.

– Конечно нет, острой эта проблема была двести лет назад. Сейчас легче.

– Но почему же ваш предок, чтобы не осложнять жизнь потомкам, не заключил брак с девицей собственного круга?

– Потому что девица собственного круга сидела дома, тогда как молодые французские юноши шли на завоевание новых земель на Востоке. А любить женщин им очень хотелось, ждать, пока соплеменницы подъедут, сил не было. Старая как мир история. Для греков мы были потомками завоевателей, для французской родни – почти бастардами. Поэтому потомки гасмулов отличаются повышенной сообразительностью и незаурядными способностями, как и ваш покорный слуга. Традиции семьи. Кстати, давайте познакомимся. Меня зовут Жан.

– Жан де…? – попыталась услышать продолжение Жанна.

– Просто Жан. Пока этого достаточно, – опять усмехнулся моряк.

– Жанна де Монпезá, вдова герцога де Барруа, – представилась Жанна.

– А ваша неразговорчивая, смертельно обиженная на меня спутница? – подмигнул Жаккетте моряк.

Та фыркнула и отвернулась.

– Моя камеристка Жаккетта. Крестьянское имя… – извиняюще сказала Жанна. – А я вижу, команда «Козочки» больше арабская?

– Да, в основном. Я, пожалуй, единственный, кто не араб.

– А вы капитан? – уточнила Жанна.

– Нет! – расхохотался моряк. – Я вообще с боку припека!

– Вы, видно, любите по разным судам шастать! – вдруг заявила Жаккетта. – То на каракке плавали, теперь вот на этом, с падающими мачтами! Не сидится на одном месте?

– Хвала владыке морей Посейдону! Хоть какие-то слова из замкнутых уст! – моряк казался очень довольным, что Жаккетта заговорила. – Только мачты и не думают падать. Они специально такие. Наша «Козочка» из породы арабских дау. Турки, правда, назвали бы ее скорее фелукой, но их бы удивило отсутствие весел. А мы считаем, что они не так уж и нужны. Но очень приятно слышать, что девица знает слово «каракка».

Жанна, недовольная, что Жаккетта влезла в разговор, незаметно пихнула ее локтем и опять спросила Жана:

– Но вас-то что побудило заняться этим ремеслом?

– Каким? – откровенно веселился рыжий.

– Пиратским… – с замешательством, но все же выговорила Жанна.

– О, мне просто повезло!

Жанна растерялась. Дальше продолжать разговор было страшновато. Долго ли будет оставаться веселым рыжий моряк? Похоже, каяться и рассказывать о тяжелом детстве на маленьком клочке земли, погнавшем его в море за лучшей долей, он не собирается. А так интересно узнать, как он оказался на пиратской Джербе. Такой интересный мужчина, прямо сердце вздрагивает, когда смотришь на него. Солнечный весь.

Моряк словно прочел ее мысли.

– И трудное детство, конечно, тоже было. Если от этого вам будет легче.

– Но в вас же видно природное благородство, вы не похожи на тех тупых мужланов, что захватили нас и продали в Триполи. Вы же могли, если земельные владения не позволили вам вести жизнь, достойную вас, получить образование в одном из университетов и стать уважаемым человеком!.. – заявила Жанна.

Теперь Жаккетта предупреждающе пихнула госпожу в бок, не понимая, с чего ей вздумалось наставлять на путь истинный этого пирата. Ну, красивый, ну, зайчики солнечные в волосах скачут… Ну и что? Главное, чтобы до места довез.

Пока они перепихивались, рыжего моряка позвали.

– Извините, я вас покидаю, – сообщил он и ушел, оставив девиц в растрепанных чувствах.

* * *

Пиратская «Козочка» отличалась от судна, захватившего Жанну и Жаккетту в первый раз, не только внешним обликом, но и распорядком жизни с сильным арабским акцентом.

Жизнь на судне была регламентирована пятиразовыми ежедневными молитвами. Видимо, ведя бурную и непредсказуемую жизнь, ссориться с Аллахом мусульманские моряки не желали.

На рассвете один из матросов поднимал своих сотоварищей на утреннюю молитву. Он был кем-то вроде муэдзина.

Расстелив коврики на палубе, где был хоть клочок свободного места, сонные пираты начинали молиться.

Пока они молились, кок, умудряясь делать то же самое и на рабочем месте, одновременно успевал готовить утреннюю трапезу. Она была простой – горячий напиток с пряностями, лепешки, сыр, сушеная рыба. В качестве сладостей – финики.

Помолившись, а затем поев, команда принималась делать текущие дела. Размеренно и неторопливо, не суетясь, моряки плели канаты, латали паруса, чистили оружие.

В положенное время опять расстилались коврики.

После обеденной трапезы матросы укладывались подремать в тени от парусов, а затем, освеженные сном, опять что-то делали.

Рыжий, судя по всему, мусульманином не был и в протирании ковриков участия не принимал. Большую часть времени он проводил на корме за беседой с капитаном или рулевыми. Конечно, за исключением периодов, когда развлекался, вгоняя в краску девиц.

Погоня двух пиратских кораблей за одним, тоже пиратским, но везущим ценности на крупную сумму и двух беглянок, чью смерть уже оплатили, продолжалась.

Пока искусство команды и капитана удерживало «Козочку» впереди преследователей.

Глава XXIII

Жанна с Жаккеттой занимались в своей каюте тайным, очень важным делом.

Жанна, полагая, что до Кипра осталось всего-ничего, начала собираться. Она решила достать из нижней юбки сапфировое ожерелье, так идущее к ее глазам.

Кроме того, сапфир – это камень, приносящий владельцу, приносящий владельцу, что же он приносит владельцу… а, ладно, все равно, что бы тот ни приносил, главное – идет к глазам!

Но весь вопрос был в том, что и Жанна, и Жаккетта за бурными событиями последних месяцев позабыли, в какой складке спрятано искомое украшение.

Жанна сняла платье, юбку и осталась в рубашке.

Жаккетта принялась прощупывать каждую складку, стараясь определить, что же там зашито. Одна складка показалась ей подходящей.

– Вот эта! – ткнула на нее Жаккетта.

– Не похожа! – не поверила Жанна. – Дай, сама попробую!

Жаккетта запомнила «свою» складку и отдала юбку госпоже.

Жанна начала делать досмотр.

В это время в дверь громко постучали. Жанна в испуге выронила юбку.

Жаккетта, стараясь загородить собой всю каюту, открыла дверь.

За дверью стоял рыжий. Он поверх плеча Жаккетты оглядел съежившуюся на лежанке Жанну, безумно страдающую (не оттого, что ее могут застукать за исследованием своего нижнего белья, а оттого, что платье в другом углу каюты).

Потом с обычной улыбкой сказал:

– Когда будет время, поднимитесь наверх. Передай госпоже, что ей очень идет эта прозрачная рубашка.

Жаккетта попыталась испепелить нахала взглядом.

– А у тебя глаза полыхают синим огнем! – добавил рыжий. – Понимаю Али.

Повернулся и пошел.

Жаккетта с треском захлопнула дверь.

Ожерелье оказалось в третьей складке, совсем не там, где они думали.

* * *

В полном недоумении, зачем они понадобились на палубе, Жанна и Жаккетта вышли из каюты.

День уже перевалил на вторую половину, и солнце начало двигаться к закату.

Моряки снимали парусину с лежащей на палубе лодки. В глаза бросалась ее необычная голубая окраска.

– Зачем мы вам понадобились? – спросила Жанна рыжего.

– Милые дамы, если вы хотите добраться до Кипра, приготовьтесь поменять средство передвижения, – сообщил рыжий.

Жанна с ужасом посмотрела на голубую скорлупку.

– Вы же не хотите сказать, что посадите нас на это?

– Именно на это! – кивнул моряк. – Только не вас, а нас. Я же не могу лишить себя удовольствия наслаждаться вашим обществом. Но выбор за вами. «Козочка» на Кипр не пойдет – это во-первых, на хвосте у нас висят головорезы – это во-вторых. Ничего не гарантирую, но другой ближайшей возможности попасть на Кипр у вас не будет.

– Поплывемте с ним! – неожиданно сказала Жаккетта. – Если нагонять будут, с этакой лоханки легче утопиться. Не так далеко до воды лететь. Перевалил за борт – и привет!

– Ты что, серьезно топиться собралась? – возмутилась Жанна.

– Ага! – кивнула Жаккетта. – Второй раз мне под команду попадать совсем не хочется. А если это враги Господина, то лучше уж самой спокойно захлебнуться, чем ждать, пока живот вспорют. Я им не селедка!

– Мудрое решение! – серьезно одобрил рыжий. – Не хочу вас пугать, но в случае поимки, похоже, будет именно так, как боится Жаккетта. На Востоке столько ненужных обычаев… Думайте быстрее, госпожа Жанна, времени немного.

– Хорошо… – решилась Жанна.

– Вот и замечательно. Собирайте пожитки. Как стемнеет, мы покинем «Козочку», – улыбнулся моряк.

* * *

Всю техническую часть операции рыжий взял на себя. Под его руководством маленькое суденышко, полностью снаряженное для независимого плавания, было спущено с борта острогрудой «Козочки» на воду. Было уже достаточно темно.

Жанна с Жаккеттой перебрались на него, стараясь не визжать от страха.

Пират переговорил по-арабски напоследок с провожавшими их людьми и тоже перемахнул в суденышко.

Жаккетта, почему-то уверенная, что рыжий их обязательно бросит (ей так и представлялось: он сажает их в лодку, а потом с ухмылочкой отпихивает ногой от борта, плывите, мол, куда хотите!), даже разочаровалась, когда он оказался в лодке вместе с ними.

Вот и канаты, удерживающие суденышко рядом с кораблем, ослабли.

«Козочка» оделась парусами, поймала ветер и начала убегать от оставленной на волнах скорлупочки. Наклоненные вперед мачты делали ее неуловимо похожей не на мирную козочку, а скорее уж на хищную, стремительно несущуюся за зверем борзую.

Горел на корме язычок фонаря в окошечке капитанской каюты. А может, и не горел, может, просто очень хотелось, чтобы посветил напоследок трем беглецам прощальный огонек.

Из маленького суденышка море казалось совсем другим, чем с борта корабля. Оно сразу властно придвинулось, стало всеобъемлющим, пугающе громадным и живым. Было страшно и неуютно.

– Добро пожаловать на мою «Бирюзу»! – громко сказал рыжий пират, прогоняя из лодки тишину.

– В вас погиб поэт, – сухо заметила Жанна, пытаясь представить, как сможет она прожить здесь в своем платье хотя бы сутки.

Получалось – никак. В будущем маячили две нерадостные перспективы: либо резко ухудшится состояние платья, либо здоровье Жанны. А может, и то и другое.

– Не расстраивайтесь, – заметил рыжий, опять угадавший ее мысли. – Все устроится. Вы и в рубашке неплохо смотритесь!

– Далась вам моя рубашка! – вспыхнула Жанна.

– Не гневайтесь, душа моя, полностью с вами согласен! Готов видеть вас без рубашки! – Рыжий перебрался на корму, оставив девиц сидеть в носовой части.

Жанна густо залилась краской.

– Но если вам есть во что переодеться, лучше переоденьтесь! – посоветовал с кормы рыжий. – Вы всегда сможете пустить пыль в глаза, рассказывая на пирах и вечеринках, как переплыли Море Среди Земель, восседая на утлой ладье в золотом платье и сжимая в руках Библию. Проверить вас все равно никто не сможет, а мы с Жаккеттой обязуемся молчать. Правда, злючка?

– И не собираюсь! – обиделась на злючку Жаккетта.

– Ага, загвоздочка! – захохотал моряк. – Придется вам, Жанна, остаться в платье, а то в разгар повествования войдет правдивая Жаккетта и заявит, что платье всю дорогу пролежало в мешке. Вот конфуз-то будет!

– Не буду я ничего говорить! – тоже покраснела Жаккетта. – Ну и язык у некоторых, мелет и не остановится!

– Ладно, – сдалась Жанна, которая, покидая дом Абдуллы, прихватила-таки платье Нарджис. – Я переоденусь! Жаккетта, подержи покрывало!

– Дорогая Жанна! Жаккетта с покрывалом сейчас – все равно что мачта с парусом! – заметил рыжий. – Нам лишняя скорость сейчас не нужна. Я просто отвернусь.

– Но вы предупредите меня, когда мы приблизимся к Кипру? – спросила Жанна на всякий случай, начиная развязывать шнурки корсажа.

– Ну конечно. И вы появитесь в его водах в полном великолепии! – повернулся к ним спиной моряк. – А вы чувствуете, какая прекрасная погода? Просто летать хочется в такие ночи.

Жанна с некоторой грустью, но с большим облегчением скинула платье, юбку и рубашку и надела восточный наряд. Жаккетта тщательно свернула их и убрала в дорожный мешок.

«Только бы не промокло! – тревожно подумала Жанна. – Жаль, что нельзя в нем остаться! Оно мне так идет!»

– Все, можете поворачиваться! – разрешила она.

– Слава богу! – отозвался рыжий. – А то у меня шея болит от желания повернуть голову и подсмотреть!

«Ну и нахал!» – вспыхнули разом Жанна с Жаккеттой.

– Поскольку жизнь нам теперь предстоит тесная, полная всяческих неудобств и лишений, – сообщил рыжий, – то предлагаю сразу договориться о таком важном предмете, как облегчение тела.

– Чьего облегчения? – не поняла Жаккетта.

– Тела! – повторил рыжий. – Вот водички напьетесь, а потом она наружу должна выйти. Так ведь? Или что другое? Поэтому, чтобы не оскорблять грубыми словами ваши нежные уши, предлагаю дать поэтическое название этому процессу. Скажем: «Настало время вспомнить о Плутархе!» После этого имеющий желание вспомнить отправляется на корму, а остальные дружно глядят на нос.

– Но почему о Плутархе? – только и смогла вымолвить Жанна.

– Ну-у, во-первых, я очень люблю его «Жизнеописания», – серьезно объяснил рыжий. – А потом, кого еще можно вспомнить в такой ситуации?

– Ладно-ладно! – слабо махнула ладонями Жанна. – Пусть о Плутархе. Надеюсь, больше никого нам вспоминать не придется?

– С остальными вещами таких осложнений вроде бы не предвидится, – задумчиво сказал рыжий. – Трапезы люди пока еще не относят к неприличным действиям, которые надо совершать в одиночестве, без свидетелей. И это приятно.

Пока они разрешали животрепещущие вопросы, «Козочка» уже совсем исчезла в темноте.

– А сдается мне, – заявила Жаккетта, нарушившая только что данное самой себе слово помалкивать в тряпочку, чтобы не попадать лишний раз на острый язык рыжему, – что те, кто за «Козочкой» гонятся, как раз в нас прямиком и врежутся!

– Не волнуйся, отрада глаз моих! – заявил рыжий. – Я для того и здесь, чтобы они не врезались. Я не хочу делить тебя ни с кем!

Жаккетте краснеть дальше было некуда, она давно сидела пунцовая от шуточек рыжего, поэтому она просто плотно сжала губы и еще раз поклялась молчать аж до Кипра.

– Да, кстати, – вмешалась Жанна. – Расскажите подробнее, почему этот способ попадания на Кипр лучше обычного? Вы обещали.

– Что-то я таких обещаний за собой не помню… – хмыкнул рыжий. – Но отказать даме просто не могу. Видите ли, наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями. Я тоже принимал некоторое участие в сборе средств и доставке их шейху Али. Но моя доля в этих деньгах незначительна. Поэтому, когда прибыл гонец от Абдуллы с известием о том, что дела в Триполи пошли совсем плохо, шейх убит, а все, кто остался жив, будут держать осаду в доме евнуха, я не собирался двигаться с места. Мой корабль сейчас ремонтируется, и команда отдыхает. Но Абдулла попросил лично меня заняться вашей судьбой и доставить двух французских девиц туда, куда они захотят. Тут мне, конечно, захотелось срочно примчаться в Триполи на утыканной пушками каракке, разогнать всех злодеев одной рукой и внести вас на палубу (разумеется, каждую по очереди), ступая по красному хорасанскому ковру. Вот тут мои желания не совпали с возможностями. Поэтому я присоединился к ребятам, плывущим за нашими деньгами, но прихватил с собой собственное суденышко, чтобы выполнить просьбу Абдуллы.

– Значит, вы все-таки капитан? – не удержалась Жанна.

– У нас не говорят капитан, – поправил ее рыжий. – Говорят раис.

– Так это ты в ту ночь у шейха в шатре был! – мрачно сказала Жаккетта, плюнув на клятву.

– А ты, птичка, откуда знаешь? – первый раз удивился чему-то рыжий.

– По голосу! – коротко сказала Жаккетта.

– Как по голосу?

– Так я тоже в шатре была, в подушках… – вздохнула Жаккетта. – Господин Али сильно ваших денег ждал. Дождался на свою голову…

– Все в руках Аллаха высокого! – совсем как мусульманин отозвался рыжий. – Но вернемся к нашей истории. Сейчас у нас больше возможностей миновать ненужной встречи с преследователями, чем у «Козочки». А деньги, если все будет нормально, доставят куда надо.

– А почему их не отвезли обратно на Джербу? – спросила Жанна.

– Там стало слишком много охотников на них, – объяснил рыжий. – Проще перебазировать средства в другое место.

– А мы все же столкнемся! – убежденно сказала Жаккетта.

– Не должны! – мотнул головой рыжий.

– А почему лодка такого странного цвета? – вспомнила Жанна возникший у нее еще на «Козочке» вопрос.

Рыжему вопрос очень понравился.

– Древние латиняне, чьи жилища, статуи и вещицы стало так модно выкапывать сейчас и чем занимаются многие флорентийские, римские и прочие синьоры, использовали в наблюдательных целях суда, кои именовали скафы, как утверждают писатели того времени, и среди них Флавий Вегеций Ренат.

Девицы безмолвно переварили и древних латинян, и Флавия Вегеция Рената.

– Для того чтобы суда были невидимы, – продолжал рыжий, – их корпуса и снасти покрывали венетской краской. Пользуясь опытом древних мужей, я покрасил свою «Бирюзу» и надеюсь узнать, будет ли она незаметной на волнах.

– И давно вы ее покрасили? – полюбопытствовала Жанна.

– Буквально перед отплытием сюда! Думал, не успеет высохнуть. Высохла! – поделился радостью рыжий.

– Так, значит, вы еще не знаете, правда это или нет? – поразилась Жанна. – Я-то думала, вы специально так сделали, чтобы мы от погони ускользнули!

– Скоро мы узнаем! – безмятежно сообщил рыжий. – Милые дамы, время идет, а ночь недостаточно темная. Я предлагаю вам прилечь в носовой части нашего гордого судна. Постарайтесь поспать. Если все пойдет хорошо и наши преследователи, увлеченные гонкой, не обратят внимания на хлипкую, пустую с виду лодчонку, то завтра мы поднимем мачту и поставим парус. А пока нам надо дожить до утра.

Жанна и Жаккетта послушно съежились в носу лодки по обеим сторонам от лежащей мачты и, прикрывшись своими белыми покрывалами, задремали.

Рыжий раис сидел на корме.

В самый глухой час ночи «Бирюзу» догнали два точно таких же, как «Козочка», корабля. И перегнали.

Расчет рыжего оправдался.

Можно было двигаться к Кипру.

Глава XXIV

Утром рыжий обрадовал проснувшихся девиц, что погоня теперь далеко впереди.

– Главное, вовремя остановиться!

К искренней радости Жаккетты подмешивалось тревожное, острое чувство.

Дело в том, что ей очень хотелось на корму. Но она напрочь забыла, о ком же нужно вспомнить, чтобы туда попасть.

Ерзая по скамье и так, и сяк, Жаккетта с тоской перебирала имена, начинающиеся на П.

«Папа Римский? Нет… Петр, апостол? Тоже нет… Пульхерий, святой? Нет, это была Пульхерия…»

Наконец она поняла, что сейчас лопнет.

– Настало время, – с отчаянием в голосе сказала она начало формулы, – вспомнить кое-кого!

– Кого? – изумились хором Жанна и рыжий, решив по голосу Жаккетты, что она хочет открыть какую-то важнейшую тайну.

– Того… – безнадежно сказала Жаккетта. – Который про жизнь писал…

– Все понял! – на ее счастье, быстро сообразил рыжий. – Корма в твоем распоряжении. Милая Жанна, посмотрите, пожалуйста, какие красивые рыбки плывут у нас по носу.

Только побывав на корме, Жаккетта ощутила полную, безмятежную радость оттого, что их больше не преследуют.

Когда все проблемы разрешились, рыжий невозмутимо сказал:

– Его зовут Плутарх.

Жаккетта постаралась зазубрить это имя, чтобы оно навсегда засело в памяти.

Не прошло и получаса, желание вспомнить о Плутархе испытала и Жанна. Она тоже позабыла это славное имя, потому что слыхом не слыхивала о его знаменитых «Жизнеописаниях».

И тоже мучилась.

* * *

– И все-таки, откуда вы знакомы с Плутархом? – спросила Жанна.

«Бирюза» превратилась в одномачтовый парусник и не очень быстро, но все-таки двигалась в нужном направлении.

– А я вообще много чего знаю! – с обычной самоуверенностью заявил рыжий. – Это к вопросу, почему бы мне не получить образование.

– Я уже давно поняла, что этот вопрос был бестактным… – смиренно сказала Жанна.

– А что касается Плутарха, который теперь часто будет упоминаться на нашем флагманском галеоне, – заметил моряк, – то, как ни странно, он и другие мужи языческой древности хорошо известен арабам. Лет сто назад магистр ордена иоаннитов, хитрый и мудрый арагонец Эредия, собрал в восточных краях великолепную библиотеку рукописей на арабском, персидском, еврейском, греческом и других языках. Потом она хранилась в Авиньоне. По его приказу манускрипты переводили. Перевели с греческого и «Жизнеописания». Я читал и перевод, и греческий оригинал, работа была сделана весьма тщательно. Здесь, в Средиземноморье, вообще много интересного. Настолько все намешано, диву даешься. Кстати, а Кипр, куда вы упорно рветесь, славится своими астрономами. И астрологами.

– А чем еще славен Кипр, куда я упорно рвусь? – язвительно спросила Жанна, которую заело, что рыжий пират с невозмутимым видом рассуждает о библиотеках и достоинствах переводов. Нашелся профессор!

– Кипр славится сахаром, медными рудниками, да и виноград на нем неплохой, – усмехнулся моряк, словно не заметивший издевки. – Ведь само название Кипр происходит от латинского слова «медь». Жить там можно. Правда, его здорово пощипали мамлюки и мои друзья пираты, да и война Лузиньянов[96] с Генуей тоже подсократила число поселений. Виноградников много на Лимасольском плато и по южным и юго-западным склонам Троодоса. Землевладельцы живут неплохо, сервы отдают там треть урожая с поля, франкоматы платят монетой. Если люди посажены на барщину, то обязаны отработать сто четыре дня в году. Вас это интересует?

– Не совсем! – улыбнулась Жанна. – Про астрологов было бы куда интересней.

– И вы верите в эту чепуху? Главное, что мы узнали от них, что конец света будет в 1500 году от Рождества Христова. Значит, времени еще полно и волноваться не о чем. Давайте лучше поговорим о вас. Как вам понравилось пребывание в Триполи?

– Ужасно! – непроизвольно вырвалось у Жанны.

– Неужели так плохо? – поднял брови вверх рыжий. – А я думал, у вас должна была появиться масса новых впечатлений. Не все же они неприятные! А у вас, молчаливая гурия Нитка Жемчуга?

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – удивилась Жаккетта.

– Кто же не знает любимицу шейха, несравненную Хабль аль-Лулу? – хохотнул пират. – Мужчины не менее любопытны, чем женщины. А история о том, как достопочтенная госпожа Фатима купила себе пегого мула, гуляет теперь по побережью от Искандарии до Танжера.

– Верблюд мне понравился, – честно сказала Жаккетта.

– Это радует, – заметил рыжий. – Я их, признаться, тоже люблю.

«Подлизывается!» – решила неприступная Жаккетта.

– Там странные представления о красоте… – выдавила из себя Жанна.

Ей не понравилось, что рыжий переключился с вопросами на камеристку.

– Красота – штука относительная, – заметил рыжий. – Я догадываюсь, к кому относится ваше замечание. Что поделать, старина Али привык к совсем иному типу женщин!

Жанна покраснела, но упрямо спросила:

– А вы?

– А люблю красоту в разных проявлениях! – удовлетворил ее любопытство рыжий. – И в больших количествах!

Жанна и Жаккетта дружно фыркнули.

– Это вы у мусульман научились? – поинтересовалась Жанна. – В их гаремах?

– Ну почему же сразу у мусульман! Есть много и народов, и религий, у которых стоило бы поучиться!

– Например?

– Например, у древних эллинов, которых взяли в учителя гордые римляне. Они считали, что существует шесть разновидностей любви. Следовательно, одновременно можно любить шесть женщин без всяких обид с их стороны. Просто разными любовями.

– Правильно, – подхватила Жанна. – И паштет с пирогом можно любить одновременно. Но мы, женщины, слава Богу, не булочки и не перемены блюд! Не бывает шести разновидностей любви, любовь она одна!

– Вы думаете? – улыбнулся рыжий. – Тогда давайте считать. Любовь первая. Филиа эретике. Это дружба между влюбленными. Замечательное чувство. Любовь вторая. Эунойа. Отдавание. Когда девица выходит замуж с прицелом на кошелек будущего супруга, это, по-моему, чистейшей воды эунойа. Следовательно, очень распространена. Любовь третья. Агапэ. Бескорыстное чувство. У девиц в портах она встречается крайне редко. Но бывает.

Жаккетта опять вспомнила Нант.

– Любовь четвертая. Потос. Это любовное желание. Смотрю я сейчас на вас обеих, и такой потос меня охватывает, хоть прыгай за борт и охлаждайся.

Девицы засмущались.

– Любовь пятая. Харис. Любовь, опирающаяся на благодарность и уважение. Хорошая любовь, а главное, долговечная. Любовь шестая. Мания. Необузданная страсть. Ну от этой любви я бы советовал держаться подальше. Когда нет узды, дело может далеко зайти и кончиться весьма плачевно. Слишком сильные чувства опасны. Бог мой, милые дамы, прошу прощения! Я вспомнил, что существует также эрос. Желание. То есть он стоит рядом с потосом. Вот видите, гарем пополнился еще на одну женщину. И все довольны.

– Ваш монолог о видах любви очень интересен, но все-таки мы живем в совсем другом времени! – решительно сказала Жанна. – Поэтому у нас любовь одна.

– Вам не хочется видеть себя в компании с шестью женщинами? – простодушно спросил рыжий.

– Да, не хочется! Не вижу в этом ничего привлекательного!

– А вы посмотрите на эту проблему с другой стороны. Не вы одна из семи возлюбленных своего кавалера, а у вас семь любимых мужчин, – посоветовал рыжий. – Тогда семь разновидностей любви покажутся вам куда более привлекательными.

– И вас бы не обижало, что вы бы были седьмым у какой-нибудь дамы? – с вызовом спросила Жанна.

– Отнюдь! – невозмутимо ответил рыжий. – Я бы потихоньку объяснил шести кавалерам, что для их же здоровья полезней убраться с моего горизонта. А любвеобильной даме предложил бы, раз уж она такая большая охотница до разнообразия, любить меня по семи дням недели семью способами.

– Вы так уверенно об этом говорите, словно в вашей жизни уже было подобное! – съехидничала Жанна.

– Было, – просто согласился рыжий. – Но прошло. Теперь мое сердце вновь открыто всем ветрам.

– Значит, советовать проще, чем выполнять свои же советы! – обрадовалась Жанна.

– Конечно нет. Просто в маленькой головке вышеупомянутой дамы столько разновидностей любви не помещалось. И она любила всех своих мужчин на один лад. Так что принцип древних мудрецов не пострадал.

– А вы бы доходчиво объяснили своей вышеупомянутой даме все, что так красноречиво изложили нам. Вместо того, чтобы изгонять бедных кавалеров.

– Увы, не мог! – вздохнул рыжий. – Я просто не успевал сделать это при наших свиданиях, настолько бурно они проходили.

– Это вас не оправдывает! – оставила последнее слово за собой Жанна.

– Проводить время в таких интересных беседах с такими интересными дамами страшно увлекательно, но пора и подкрепиться! – заметил рыжий и осторожно перебрался на нос.

Оттуда он принес припасы и приятно булькающий бочонок.

– «Бирюза» пока нас не подводит. Можно спокойно потрапезничать. Сейчас вы попробуете тунисского вина. Прелестная, скажу вам, влага! Хоть мусульмане и не одобряют винопитие, но виноградники в Тунисе сохранились еще со времен Карт Хадашта, сиречь Картаго[97]. Христианская община делает вино, но в небольших количествах. Кстати, на Кипре тоже вино недурно, хотя мне оно кажется излишне тяжеловатым.

– К вашим несомненным достоинствам и необозримым знаниям, вы еще и знаток вин? – подхватила Жанна.

– Угадали! – тряхнул золотой шевелюрой пират, откупоривая бочонок. – А почему вы так скептически улыбались, когда я расхваливал перед вами тунисское вино?

– Потому что настоящее вино только у нас, в Бордо… – скромно сказала Жанна.

– Все, сдаюсь! – вскинул руки вверх рыжий. – Но пока придется пить что есть. Если вы, конечно, не пристрастились за время своего пребывания в мусульманской стране к потреблению воды. Прошу к столу. К сожалению, протрубить сигнал к трапезе некому.

И тунисское вино было очень неплохим, и скромная еда показалась самой вкусной на свете. Голод обладает изумительной способностью менять вкус пищи. Или наоборот, расставляет вещи по местам в порядке их настоящей ценности?

* * *

Понемногу наладился быт и на маленькой «Бирюзе». Оказалось, что на ней вполне можно жить.

Главной задачей Жанны и Жаккетты было не путаться под ногами, когда рыжий проводил манипуляции с парусом, рулем и прочими вещами. И быть рабочей силой на подхвате, тянуть, что дают, толкать, когда велят.

Неожиданно в Жаккетте проснулся охотничий инстинкт, и она ощутила острое желание что-нибудь поймать. Желательно съедобное.

Рыжий благоразумно предоставил ей полную свободу действий, не помогая, но и не мешая.

Все можно сделать, было бы желание.

Не обращая никакого внимания на выражение лица госпожи Жанны и на ехидную улыбку рыжего, Жаккетта приступила к осуществлению своей рыболовной операции.

Раз рыбу ловят на крючок, значит, нужен крючок.

Ха, проще простого. На деревянной коробочке из набора косметики был крючок. Раз. Можно загнуть шпильку. Два. Ну и для троицы можно пожертвовать обоюдоострым тонким лезвием крохотного ножичка, который Жаккетта позаимствовала в доме нубийца «на всякий случай».

Подумав, Жаккетта решила остановиться на лезвии. Все-таки как-то солиднее. И к рукоятке удобно веревку привязать.

– Загни! – категорически потребовала она у рыжего, протягивая ему нож.

– Желание дамы закон для кавалеров! – не стал спорить он и, используя весло в качестве подставки, осторожно загнул лезвие, постукивая по нему рукояткой своего массивного клинка.

– Ну и ножи сейчас делают! – заметил он, закончив работу.

Крючок получился просто устрашающе грозным.

У Жаккетты появились сомнения в его пригодности. Будь она рыбой, при виде такого предмета, болтающегося в лазурной воде, она унеслась бы от него подальше со всех плавников.

Но отступать было поздно. Поэтому Жаккетта с невозмутимым видом взяла крючок и стала прилаживать к нему запасной шнурок от юбки, оставшийся после превращения двух нижних юбок Жанны в одну.

Орудие лова было готово. Осталось придумать приманку.

Жаккетта остановилась на сыре.

Из всех съедобных вещей, имеющихся в наличии на борту, слово «приманка» больше всего подходило именно к нему. А едят ли рыбы сыр? Ну, уж если рыба сыра не ест, то и ловить ее нечего, потому что кому нужна такая никудышная рыба!

Насадив ломтик полузасохшего твердого сыра на нож, Жаккетта спустила свою приманку в воду.

Рыжий кинул ей еще веревку и спокойно сказал:

– Удлини свою снасть и привяжи к мачте. Чтобы рыба не сорвалась.

Приняв его слова за чистую монету, Жаккетта вытянула нож с сыром, послушно связала вместе шнурок от юбки и веревку рыжего. Обернула веревку несколько раз вокруг мачты, завязала, спустила крючок с наживкой за борт и приготовилась ждать.

Рыжий с непроницаемым выражением лица долго смотрел на волны по левому борту, потом закашлялся.

Жанна, куда меньше верящая в людей, удивилась довольно странному креплению снасти. Но посчитала ниже своего достоинства вмешиваться.

* * *

Вера творит чудеса.

Жаккетта поймала рыбу.

Может, эта макрель была сумасшедшая, а может, она давно искала надежный способ свести счеты с жизнью, поэтому и кинулась на болтающийся в воде нож.

Жаккетта почувствовала, как веревочка в ее руках дергается, и завизжала не своим голосом:

– Попалась!

Услышав ее визг, рыжий забыл про кашель и кинулся на помощь. Отстранив Жаккетту от дальнейшего лова, он, умело манипулируя веревкой, вывел рыбу к борту.

Через несколько мгновений красавица, блещущая яркими синими красками, темная на спине и светлеющая к брюху, покрытая широкими поперечными размытыми полосами, большая и толстая, дергающаяся и бьющая хвостом, очутилась в лодке.

Жанна порадовалась, что сидит в носовой части и не принимает участия в этом рыболовном празднике. И останется сухой и чистой.

Ловким ударом по голове рыжий превратил рыбу в пищу. Краски ее потускнели, и макрель стала просто серебристой.

– Да, правду говорят, что женщин и еще кое-кого Бог любит! – заметил рыжий. – Сама разделывать будешь или мне позволишь?

– Делай! – милостиво разрешила Жаккетта, смутно представляя, что можно сделать из рыбы без кухни, очага, да даже завалящегося костра.

Рыжий знал, что можно сделать.

Он выпотрошил рыбу, отделил голову и хвост и распластал ее вдоль хребта. Потом освободил один из мешков, расстелил его, уложил тушку и туго посыпал ее мясо солью.

Затем свернул мешок и убрал, предоставив рыбе в нем спокойно солиться.

Серебристые чайки, преследующие «Бирюзу», были очень рады нежданно подвалившему угощению и с резкими криками расхватывали выкинутую за борт требуху.

– Завтра, может быть, попробуем! – пообещал рыжий. – А еще лучше подвялить. Тогда с нее жир струиться будет. Вкусно, слов нет!

Жаккетта, горя желанием еще раз отличиться, опять спустила крючок с новым кусочком за борт.

Но больше желающих отведать сыра не оказалось.

Глава XXV

Чем ближе становилась вторая ночь на лодке, тем сильнее в Жаккетте нарастало беспокойство. Сначала она долго не могла понять, почему тревожится.

Но потом поняла. Ночью наверняка надо ждать штурма со стороны рыжего! Силы святой Бриджитты не бесконечны, а лодка тесная.

«Да и пират этот, видно по всему, ни одной юбки не пропускает. Семь разновидностей любви. У-у, макушка рыжая! Как пить дать ночью полезет! Да только пусть попробует, я ему покажу, как к порядочным девушкам приставать! Ей-богу, за борт скину!» – храбрилась Жаккетта.

Ее подозрения усилились после того, как рыжий сказал:

– Сегодня ночью спать мы будем все, потому как из вас никакого толку на руле не будет, а у меня и днем дел много.

– А как мы разместимся? – поинтересовалась Жанна.

– К сожалению, у нас только одна возможность! – заявил рыжий. – Правый борт будет женским, там вы разместитесь, одна в носовой части, другая в кормовой. А мне придется делить с барахлом левый борт. Конечно, я страстно желал бы переночевать в середине лодки, окруженный с двух сторон теплыми женщинами, но, увы, мачта мешает! Когда остров будет рядом, мы выкинем ее за борт к чертовой бабушке и осуществим эту прекрасную идею. А пока придется спать так! – И подмигнул Жаккетте.

Только отсутствие вблизи тяжелого предмета помешало Жаккетте кинуть чем-нибудь в рыжего. Желание отправить его за борт стало еще острее.

* * *

Наступила ночь.

Жаккетта лежала в лодке, запрокинув лицо, и смотрела, как покачивается бескрайнее небо над бескрайним морем. И звезды складываются в созвездия.

Благодаря урокам мессира Марчелло, даваемым на смотровой площадке его башни в перерывах между страстной любовью, Жаккетта научилась немного разбираться в созвездиях. Самых простых и заметных.

Вот ковш Большой Медведицы. Продолжи вверх линию двух звезд, образующих боковую стенку «ковша», – и упрешься в Ось Мира, Полярную звезду.

А вот три одинаковые звездочки – пояс Ориона. Вокруг них расположен сам Орион, но как он выглядит – Жаккетта представляла слабо.

Звездно-пыльная дорожка Млечного Пути… Интересно, для мессира Марчелло звезды сейчас такие же яркие?

И на таинственном Кипре, куда так рвется госпожа сквозь все невзгоды, в этот момент, наверное, важные бородатые астрономы и астрологи изучают небо, узнавая прошлое и будущее…

Жаккетта долго смотрела на звезды, пока опять не ощутила беспокойство. Она осторожно приподняла голову и тихонько осмотрела лодку.

Госпожа Жанна уже спала и даже что-то бормотала во сне.

Совсем рядом, у левого борта, раскинулся рыжий и спал.

Спал?!

«Специально ждет, гад коварный!» – подумала Жаккетта и замерла, готовясь во всеоружии встретить посягателя на честь.

Скоро у нее затекли руки и ноги.

Рыжий не шевелился.

Жаккетта разозлилась: «Думает, самый хитрый, выждет и обманет! Не выйдет, милый!»

Она стала потихоньку перемещаться по направлению к рыжему, сокращая расстояние, чтобы он побыстрее обнаружил свои гнусные намерения.

Рыжий шевельнулся.

Жаккетта удовлетворенно замерла, приготовившись учинить страшный скандал.

Рыжий поменял затекшую руку под головой и опять ровно засопел.

Жаккетта разочарованно вздохнула и переместилась еще поближе. Она уже чувствовала тепло его тела.

Рыжий чуть пошевелился, и бедро Жаккетты прикоснулось к его ноге.

Жаккетта радостно насторожилась.

Но рыжий не двигался ни туда, ни сюда.

Оставалось ждать, надеясь, что долго он не продержится и проявит себя во всей красе.

Лодку покачивало, как громадную колыбель. Волны лизали синие бока «Бирюзы». Тихонько говорила во сне с Марином Жанна.

У Жаккетты сна не было ни в одном глазу.

Рыжий спал.

Жаккетта совершенно расстроилась и почувствовала себя нагло обманутой. Со злости она подкатилась к рыжему вплотную под бок, протаранив его грудью.

Рыжий продолжал равномерно сопеть. А потом, не просыпаясь, опять поменял руку под головой и повернулся на правый бок.

Теперь перед Жаккеттой возвышалась его спина, неприступная и равнодушная, как утес. Об нее можно было разбить грудь вдребезги с таким же успехом, как о борт корабля.

Жаккетта немного поерзала у подножия этой стены и, не выдержав, резко села.

Рыжий спал.

Жаккетта пробралась на корму, нащупала там флягу с водой и с расстройства долго пила.

Ночной ветер холодил ее разгоряченное тело. Жаккетта продрогла.

Попив водички, она упрямо вернулась к рыжему под бок, прижавшись к его горячей спине.

Рыжий безмятежно спал.

Жаккетте стало очень обидно и жалко себя. Слезы потихоньку закапали из глаз. Горестно шмыгая носом, она натянула свое белое покрывало, еще теснее прижалась к рыжему и в полном расстройстве чувств уснула.

* * *

Жаккетта проснулась оттого, что солнце светило ей прямо в лицо. Теплой спины рядом не было.

Жаккетта полежала с закрытыми глазами, раздумывая, сразу ей сгореть от стыда или сначала все-таки разлепить на всякий случай веки.

Вдруг кто-то затряс ее за плечо.

– Жаккетта, Жаккетта, вставай! – тормошила ее Жанна. – Корабль рядом.

Жаккетта села.

«Бирюза» споро шла под синим парусом, рыжий сидел на руле.

– Боюсь, представилась прекрасная возможность проверить, правду ли написали древние авторы! – заметил он. – У нас в соседях симпатичная галера.

Жаккетта потерла опухшие от ветра и солнца глаза и посмотрела туда, куда показывала Жанна.

По волнам на парусах, не прибегая к помощи весел, мерила море галера.

Черные весла были подняты над водой, и Жаккетте показалось, что корабль растопырил руки.

Что имелось на этом судне в изобилии, помимо весел, так это флаги. Зубчатые, с длинными змеящимися концами, они реяли по ветру. Гербы на них пока еще не различались.

Над выдающейся за корпус кормой красовался полосатый навес, напоминающий палатку. Края его были украшены фестонами.

А с носа вызывающе глядели на мир жерла пушек.

– И все равно она мне не нравится! – заявила Жаккетта, рассмотрев расфуфыренный корабль.

– А уж мне-то как не нравится! – подхватил рыжий. – Просто ругаться при дамах не хочется.

– Но она же такая красивая! – возмутилась Жанна. – Вы просто предвзято к ней относитесь, это нечестно!

– Зато правильно! Этот утюг только за счет галерных рабов и берет, – зло бросил рыжий. – Когда есть кому веслами орудовать, много ума не надо, чтобы ветер ловить!

– А чья она? – спросила Жаккетта. – Нам хорошо или плохо, что она здесь?

– Удивительно мудрые вопросы! – то ли одобрил, то ли съехидничал рыжий. – Вам, может быть, и неплохо, мне совсем не хорошо. А чья она, пока не понятно. Но христианская, судя по всему.

– А почему вам не хорошо? – поинтересовалась Жанна.

– Потому что командовать этой галерой меня никто не поставит, а приставить к веслу наверняка найдутся желающие. А это очень неприятное занятие, ворочать весло на галере, уж поверьте мне на слово.

– А почему неприятное? – не поверила на слово Жанна.

– Потому что гребцы прикованы к скамьям, по нескольку штук на одной. А у каждого надсмотрщика длинный кнут, достающий спину любого. И грести приходится, если капитану нужна скорость, целый день, а то и больше.

– Да быть такого не может! – возмутилась Жанна. – Человек просто не может столько грести.

– Ну почему же, может. А если гребцу становится дурно, он даже получает кусочек хлеба, вымоченный в вине. Ну уж если после этого он не укладывается в ритм, могут выкинуть за борт. Проще взять нового раба.

– Вы с таким знанием дела рассуждаете об этом… – заметила Жанна. – Приходилось грести?

– Приходилось! – кивнул рыжий. – Теперь, глядя на подобные галеры, я испытываю чувство счастья, что меня там нет.

– И вы укладывались в ритм? – спросила Жанна.

– Нет. И меня выкинули за борт.

– Ну и как же вы выбрались?

– Я хорошо плаваю!

– А почему мы не убегаем? – вмешалась в разговор Жаккетта, у которой галера теперь вызывала чувство страха, хотя шансы, что она окажется на ней в качестве гребца, были равны нулю.

– Мы затаились! – хохотнул рыжий. – Прячемся. А точнее говоря, ничего не делаем, позволяя «Бирюзе» спокойно продолжать свой путь, и не обращаем на соседку никакого внимания. Чтобы этот напряженный момент прошел более приятно, ты, Нитка Жемчуга, можешь подкрепиться и не урчать пустым животом.

Подкрепиться Жаккетта была всегда согласна.

А вот подковырка рыжего вызвала сложные чувства. С одной стороны, хотелось треснуть его изо всех сил и за насмешку, и за ночные страдания. Но с другой стороны, не хотелось…

Вот и разберись в собственной душе…

* * *

Жанна тоже мучилась сомнениями.

С одной стороны, чистое безумие сидеть на какой-то хлипкой посудине, когда рядом проходит такое роскошное современное судно. Тем более христианское.

А с другой стороны, где гарантии, что оно будет заходить на Кипр? У рыжего пирата хоть какие-то обязательства перед нубийцем есть, ради которых он худо-бедно, но везет их в нужное место.

Хотя все тело болит от ночевок в скрюченном виде. И кожа от ветра загрубела. И арабское покрывало от загара не спасает, нос, того и гляди, облупится. А там такой красивый навес на корме. Как бы смотрелась она под ним в своем платье… И волосы можно было бы распустить, надоела эта коса вокруг головы, сил нет… Но ведь Кипр недалеко…

– Чтобы лицо не так страдало от ветра, – сказал рыжий, снова прочитавший ее мысли, – можете взять глиняную плошку, что в ящике, на котором вы сидите. В ней жир. А покрывалом укутайтесь, чтобы только глаза виднелись, как делают наши друзья из пустыни. Это принесет мне массу страданий, ибо я буду созерцать только ваши прекрасные глаза, лишившись вида остальных прелестей. Но я приношу себя в жертву ради великой идеи!

Жанна молча полезла в ящик искать плошку.

Галера прошла мимо, то ли действительно не заметив их, то ли не обратив на такую мелочь внимания.

* * *

За исключением встречи с галерой, день прошел тихо.

Жаккетта была бы рада попадаться рыжему и на глаза, и на язык, но разве это возможно…

Вечером, когда солнце грозило вот-вот плюхнуться в волны, рыжий долго колдовал на корме над пойманной Жаккеттой рыбиной. После того как она подсолилась, пират подвесил ее к мачте, где она подвяливалась на солнышке. Теперь он доводил макрель до ума, намереваясь поразить дам получившимся яством.

– Прошу к столу! – позвал он изголодавшихся девиц.

Жаккетта, вся измучавшаяся в ожидании еды, первая начала нетерпеливо пробираться на корму.

И надо же так, впопыхах зацепилась за ящик и шлепнулась. Хорошо еще не за борт. Но и не в самое удачное место на лодке – прямо лицом рыжему в колени.

– Видишь, как славно? – невозмутимо сказал рыжий, просто отодвигая подальше разделочную доску с рыбой. – Если б не я, так нос бы разбила.

От толчка у Жаккетты выпал наружу крест, подаренный Абдуллой.

Рыжий его тут же заметил:

– Красивая вещица. Давайте есть, а потом поговорим о драгоценностях.

Проклиная и рыбу, и лодку, и рыжего, Жаккетта поднялась и села. Нос действительно остался целым, но все равно болел.

Аккуратно перемещаясь между тюками, мешками и ящиками, к ним присоединилась Жанна.

Рыбу Жаккетта проклинала зря. Она светилась янтарным цветом от жира и просто таяла во рту. Даже Жанна признала, что никогда не ела ничего более вкусного.

Жаккетта уплетала за обе щеки и гордилась, что именно она поймала такую вкусную вещь.

Когда от макрели остались воспоминания и тяжесть в животе, рыжий сказал:

– Покажи крест.

Жаккетта нехотя сняла крестик с шеи и протянула рыжему. Но цепочку не отпускала.

Жанна заинтересованно приблизилась поближе и тоже стала рассматривать. Легкое чувство зависти кольнуло ее – крест был очень красивый.

– Откуда он у тебя? – спросила она.

– Абдулла подарил.

– Это за то? – угадал рыжий.

– Да! – не стала расшифровывать Жаккетта.

Какая госпоже Жанне разница, за что подарил ей крест нубиец.

– Неужели он такой богатый? – с недоверием спросила Жанна.

Если бы крест Жаккетте подарил шейх, было бы все понятно, но этот противный Абдулла…

– Абдулла богаче иного христианского князя! – засмеялся рыжий. – У него была удивительнейшая особенность безупречно выполнять самые безумные поручения своего Господина и при этом не забывать про собственные интересы.

– А почему была? – возмутилась Жаккетта.

– Потому что теперь некому давать ему безумные поручения. Теперь он сам себе Господин.

– Странно… – кисло сказала Жанна. – Богатые и щедрые невольники, бедные скупые князья… Мир перевернулся, и к чему мы катимся, не ясно даже Богу. Все-таки раньше было правильнее.

– И раньше был страшный бардак! – утешил ее рыжий. – А вещица изумительная. Если я что-то понимаю, а я понимаю, то ему цены нет. То есть цена-то, конечно, имеется, но второго такого креста не найти.

– Почему? – удивились и Жанна, и Жаккетта.

– Он же не такой уж и большой! – придирчиво заметила Жанна.

– Его ценность не в размерах.

Рыжий поднял ладонь с крестиком так, чтобы заходящее солнце его осветило. Заиграл красным пламенем рубин, светились теплыми опаловыми боками жемчужинки.

– Рубин здесь довольно обычный, – сказал рыжий. – А вот жемчуг нет. Видите, какого он чудесного розового оттенка и безупречной формы?

Жанна и Жаккетта, завороженно глядя на крест в его ладони, кивнули.

– Это знаменитая «золотая роза». Жемчуг, ожерелий из которого не носят даже королевы.

– Почему?! – в один голос воскликнули девушки.

– Потому что он страшно редок и так же дорог. Из «золотой розы» делают серьги, кулоны, кольца, – абсолютно запредельной стоимости. Его никогда не мешают с другими видами жемчуга. Жемчужинки на этом кресте небольшие, но их аж двенадцать. Двенадцать «золотых роз»! Я не думаю, что это прихоть ювелира. Будь это его жемчуг, он бы сделал двенадцать дорогущих подвесок и обеспечил безбедную жизнь своим внукам и правнукам. Значит, Абдулла заказал крест именно с двенадцатью «золотыми розами», которые сам где-то достал. Широко, ничего не скажешь!

Рыжий вернул крест Жаккетте, и она быстро надела его обратно на шею.

– А каким еще бывает жемчуг? Откуда он берется?

– Давайте-ка располагаться на ночь! – предложил рыжий. – А я буду рассказывать то, что узнал от арабов.

Девушки заняли ставшие привычными места.

– За тремя Аравиями, там, где начинаются моря, доносящие корабли до недалекой Индии, в заливе у большого острова, напротив земель, где изготавливают одежду, которую так любил носить пророк Мухаммед и где правят вожди из племени бану набхан… – прямо как сказку начал свою историю о жемчуге рыжий.

– А вы не боитесь? – неожиданно перебила его Жанна.

– Чего не боюсь?

– Что после такого полного объяснения мы расскажем, где можно добыть жемчуг, нашим купцам и они рекой потекут туда?

– Не боюсь! – рыжий зашевелился, устраиваясь поудобнее. – Просто порекомендуйте этим купцам перед путешествием обзавестись башмаками из кожи саламандры, потому что у тамошних племен есть милый, но некультурный обычай поджаривать незнакомцам пятки. Так что массовое появление в тех местах купцов и ювелиров исключено. Самое смешное, что арабы и персы жалуются, что в тех местах жемчуг почти на корню скупают индийские торговцы, а потом часть его попадает в ту же Европу кружным путем, через Индию и Китай. Ну вот, в том заливе на дне морском и добывают лучший в мире жемчуг.

– Как это на дне? – удивилась темная Жаккетта.

– Вот так, моя ненаглядная Нитка Жемчуга, из раковин. Какие-то раковины несут в себе жемчужины, какие-то нет. Все свершается по воле Аллаха. Кстати, ту страну зовут «Земля, где куры кормятся жемчугом». А почему вы не спрашиваете почему?

– Почему? – послушно сказали девицы.

– Потому что так проверяют стойкость цвета жемчужины. Если она побывала в желудке курицы и не изменилась, значит, ее цена будет соответствовать красоте. Кроме этого, хорошему жемчугу идет на пользу такое испытание, он становится еще лучше.

Рыжий опять повернулся.

– Круглый, матовый нежно-розовый жемчуг зовут «джавахир». Это и есть «золотая роза», королева жемчужин. Пониже рангом, в титуле принцессы-наследницы, идет «набати». Он более густого розового цвета. Дальше идут принцессы королевской крови «зуджаджи» – белые блестящие жемчужины. В качестве герцогинь и графинь выступают голубоватые «самави». Титул виконтессы присвоим голубому жемчугу «санкабаси», а самый последний сорт «калябия» серо-зеленый, грязноватый такой, оставим за баронессами.

Жанна злорадно вспомнила баронессу де Шатонуар.

– Это цвет. Но есть еще и размер, – продолжал рыжий. – Захожу я как-то к знакомому торговцу, который все на бедность жаловался, божился со слезами на глазах, что даже нищим подать нечего, а он, мошенник, жемчуг в своей лавке ситом сеет. Пришлось облегчить ему труд.

– Вы нам о жемчуге рассказывайте, а не о своих подвигах! – мягко попросила Жанна. – Может быть, бедный торговец вам не врал. Насколько я знаю, подавать милостыню жемчугом все-таки не принято.

– Вот я и говорю, по размеру жемчуг на ситах распределяют. Самый крупный – «рас», затем «батн», «зиль» и «сахтит», – сказал рыжий. – И конечно, ценится жемчужина за форму. Наиболее красивый, безупречно круглый, называют «джайун». Чуть похуже именуется «хашн», а не имеющий законченной круглой формы – «фулява». Ниже его «бадаля», еще ниже «наим» и последний «бука». Простите, у меня горло пересохло. Рыбка просит воду.

Рыжий встал, напился и продолжил:

– То, что на кресте у Жаккетты, простите, несравненной Хабль аль-Лулу «джавахир джайун», сомнений нет. Вот только размер я не назову. Для «рас» он все-таки мал. Скорее «батн». Купцы говорят, что жемчуг хорошо родится в те годы, когда на море много штормов. Кстати, у римлян «золотой розы» практически не было, иначе они бы обязательно включили ее в свой список символов. Но как раз розового жемчуга там и нет. Есть белый – символ свободы, зеленый – счастья, желтый – богатства и даже коричневый, который символизировал почему-то мудрость. А вот розового нет! Мусульмане не любят желтый жемчуг, он не идет женщинам.

– А у меня, между прочим, есть ожерелье из белого жемчуга! – с вызовом сказала Жанна, раздраженно ворочаясь на носу. – Крупного и круглого. К каким сортам вы его отнесете?

– Если вы правильно описали, – игнорируя вызов, сказал рыжий, – то это «зуджаджи рас джайун». Поздравляю вас, прекрасное ожерелье. Носите его почаще, жемчуг любит тело. Давайте завершим наш интересный вечер и отдадимся сну. Спокойной ночи, мои прекрасные жемчужины!

Жанна, немного утешенная, что ее ожерелье, которое хранится сейчас в нижней юбке, такое же ценное, как и Жаккеттин крест, уснула.

А Жаккетта, засыпая, думала: надо же, как странно получается, самое дорогое в ее жизни украшение подарили ей не за любовь, а за дружбу. Ну все не как у людей!

Глава XXVI

Кипр.

Для Жанны в этом слове, как в затянутом узле, сосредоточились все нити жизни. Кипр виднелся впереди – и холодок полз по спине.

Даже в Ренне, в сердце Бретани, он казался не таким далеким, как здесь. Ведомая волей, она все-таки сумела преодолеть это громадное расстояние, непостижимое в мерках трезвой, обычной, размеренной жизни.

Только желание, глупое желание, неистребимое желание вело ее к далекому острову.

И ведь довело, зашвыривая по пути в такие места, откуда и возврата, кажется, не будет. Вот он Кипр – уже видна зеленая точечка на горизонте.

И страшно, словно это мираж, остров яблок Авалон, пристанище фей и рыцарей без страха и упрека… А нет никакого Кипра, никакого Марина, все сон… Морская гладь разверзнется перед лодкой и не даст ей, Жанне, добраться до человека, к которому она так рвалась.

Но не может же быть сном ноющая от сидения в лодке спина, синяк на локте!

* * *

Жанна ничего не видела и не слышала. Вся она превратилась в одно напряженное ожидание того момента, когда нос «Бирюзы» ткнется в берег Кипра. Кипра!!!

Она сидела, смотрела и смотрела на пятнышко вдалеке.

Рыжий и Жаккетта ее не трогали. Они тихонько болтали. Про госпитальеров.

Правда, слово «болтали» тут неуместно. Говорил в основном пират. Жаккетта лишь изредка вставляла слова. Ей было все равно, про что слушать – про рыцарско-монашеский орден или про выращивание савойской капусты. Лишь бы время шло.

Тему выбрал рыжий. Он мудро рассудил так: поскольку Плутарх в девственной девичьей голове ассоциировался теперь только с определенными действиями, и то Жаккетта каждый раз почему-то мучительно вспоминала его имя, забивать ее голову другими великими мужами древности совсем не стоит, хотя бы ради того, чтобы девушка не страдала. А иоанниты хоть каким-то боком имели отношение к Кипру.

– Я думаю, историю эту надо начать с того момента, когда наши доблестные носители помчались отвоевывать Гроб Господень. Ты, звездочка, знаешь, как это было?

– Да! – уверенно кивнула Жаккетта. – Английский Ричард Львиное Сердце[98], наш Карл Великий и дедушка госпожи Жанны набрали войска, сели на корабль и поехали за море к Иерусалиму, где греки с арабами в главный храм сокровищ наволокли и крышу золотом покрыли. Они, значит, всех этих схизматов и мусульман разогнали и сокровища забрали. И крест там поставили. Дедушка госпожи с того золота, что он с купола пообдирал, еще земель прикупил, только их отняли у отца госпожи, за то что плохо королю служил.

На счастье Жаккетты, задумчивая Жанна, погруженная в себя, не слышала народную версию подвигов ее крестоносных предков.

– Я и не предполагал, что твои познания столь глубоки! – заметил рыжий.

Жаккетта зарделась от похвалы.

– Ну ладно, главное ты знаешь. Но пожалуй, я начну пораньше. Задолго до походов веры в святом городе Иерусалиме был небольшой госпиталь, где паломники получали помощь. Судьба у госпиталя была тяжелой, его несколько раз рушили, а братьев изгоняли, но госпиталь цепко держался за жизнь. Когда Иерусалим взяло Христово воинство, а глава монашеского братства, помнится, Жерар его звали, деятельно участвовал в этом деле, помогая изнутри, его помощь не осталась неоцененной. И появился орден иоаннитов. Потихоньку скромные монахи стали неплохими вояками. Да такими, что известный всем, точнее неизвестный тебе Салах ад-Дин[99]…

– Как же неизвестный! – возмутилась Жаккетта. – Этого Саладина дедушка госпожи на турнире в Гранаде победил!

– Да? – удивился рыжий. – Не знал. Ну вот, а чуть раньше этого трагического для Салах ад-Дина дня он изгнал крестоносцев из Иерусалима. О его благородстве ходят легенды, но вот госпитальеров он по каким-то причинам не любил. И в плен их не брал.

– А куда девал? – удивилась Жаккетта.

– Вырезал, – коротко объяснил рыжий. – Это говорит о том, что напакостили они там изрядно. Но зато уж крепости держали до последнего, и Крак де Шевалье пал только в 1271 году, а Акка была христианской еще двадцать лет после этого. Именно госпитальеры прикрывали отход и на корабли взошли последними, унося раненого Великого магистра. И первое время они отсиживались именно на Кипре. Потихоньку на верфях Лимасола построили собственный флот. Но им и Лузиньянам было, естественно, тесно. Учитывая основательность госпитальеров, это можно понять. Но тут почтенный гражданин города Генуи, промышлявший на своих судах грабежом и разбоем, то есть мой коллега, обратил внимание тогдашнего Великого магистра на остров Родос. Боюсь, им руководили не святые чувства – уж больно с него удобно чистить Левант.

Жаккетта с умным и независимым видом слушала, радуясь, что оказалась вполне на высоте и поразила знаниями рыжего.

Он ни полусловом, ни полувзглядом не намекнул, что слышал, как она вздыхала ночью под его боком.

Жаккетте было немного стыдно и досадно, что она ошиблась в его намерениях.

– Орден вцепился в Родос своими цепкими когтями и прочно там обосновался. Но рано или поздно ему придется либо уйти, либо погибнуть. Шансов у него практически нет.

– Ты сильно не любишь иоаннитов? – спросила Жаккетта.

– Да нет, – удивился рыжий. – Я люблю или не люблю людей. Страны и организации вызывают у меня другие чувства.

– Ты вообще, как я погляжу, с мусульманами общаешься! – заметила Жаккетта. – Словно и не христианин!

– Милая жемчужина! – Рыжий с хрустом потянулся. – Меня много раз пытались отправить на тот свет собратья по вере и много раз протягивали руку помощи верящие в других богов. Хотя не скажу, что не было и наоборот.

– Ну, ты же пират! – заявила Жаккетта. – А госпитальеры – серьезные люди. Они ради веры живут.

– Да? – хитро прищурился рыжий. – Было время, когда Папа даже пригрозил госпитальерам вместе с тамплиерами отлучением от церкви. За то, что имели договора с ассасинами[100].

– Какими убийцами?

– Теми самыми. Ну или исмаилитами. В преданиях про дедушку госпожи Жанны такие не встречались?

– Нет… – удивленно сказала Жаккетта.

– Понятно, – кивнул рыжий. – Они, наверное, разбегались при его появлении и в историю не попали. Видишь ли, рыбка, примерно тогда, когда Карл Великий штурмовал твердыни Иерусалима, там же, в горах, засел в крепости Аламут один нехороший человек, который называл себя Старец Горы. Он был вождем исмаилитов, которые признают духовным главой мусульман Исмаила и его потомков.

– А кто этот Исмаил?

– Как приятно общаться с девушками. Исмаил – это один из многочисленных потомков родственников пророка Мухаммеда. Понятно?

– Понятно! – кивнула Жаккетта. – И что делал твой Старец Горы?

– У него было много сторонников в городах, а главное, в крепости он имел целое войско молодцов, которые по его приказу готовы были и убить, и умереть. Что они и делали. Вот этих-то молодцов и звали ассасинами. Они гадили исподтишка, поэтому, сама понимаешь, бороться с ними было трудно.

– А может, Господина эти убийцы и убили? – решила вдруг Жаккетта. – Тоже исподтишка, прямо как ты говоришь.

– Да нет, не эти. Этих давно уже нет. Разве что по примеру Старца Горы в пустыне Старец Песка завелся… Боюсь, руку к этому делу приложила личность куда менее выдающаяся, – покачал головой рыжий. – А ты любила Али?

Сначала Жаккетта даже не поняла, о чем он спрашивает. Потом догадалась, что Али – это шейх.

– Тебе-то какая разница! – бросила она.

– Интересно, – невозмутимо сказал рыжий.

– Не скажу! – отрезала Жаккетта.

– Жаль, – заметил небрежно рыжий. – Значит, не любила…

– Любила, не любила – не твое дело! – возмутилась Жаккетта. – Он знаешь какой был? Как сверкнет глазами – так все разбегаются, чтобы не зарубил под горячую руку. А добрый на самом деле! И ласковый!

– Видно, любила… А зачем сбежала? – опять спросил рыжий, насмешливо, но внимательно поглядывая на нее.

Жаккетта вдруг резко устала от этого разговора. Усталость упала ей на плечи, придавила к земле. Сразу все стало безразличным, тусклым и унылым.

Она безнадежно махнула рукой и сказала:

– Какая разница! Все равно Господина больше нет!

– Значит, не любила… – мягко сказал рыжий.

– Слушай, отстань, а? – попросила Жаккетта. – Вас любить – себе дороже! То за задницу ущипнете, то еще как-нибудь в душу плюнете.

– Хорошая память… – заметил рыжий.

– Если бы я тебе на заду синяк поставила, ты бы тоже долго помнил! – взорвалась Жаккетта.

– Познакомиться хотел! – улыбнулся рыжий.

– Вот и познакомились!

Жаккетта оскорбленно отвернулась. Вся ее ненависть к рыжему вернулась на место и забушевала с новой силой. Слезы навернулись на глаза, и Жаккетта, вцепившись в борт так, что пальцы побелели, заплакала. Она делала нечеловеческие усилия, чтобы не шмыгать носом и не выдать рыжему, что плачет.

«Любила – не любила! Я же не интересуюсь, по скольку девок у него в каждом порту! Познакомиться хотел! Сволочь рыжая! Пусть вон госпожу своими расспросами донимает и улыбается сколько влезет! Господи, ну какая же я дура, уши развесила, как же, про госпитальеров рассказывают! Он же меня как человека и не видит, я для него живая диковинка, как певчая сойка из клетки! Любимица шейха Али! Нитка Жемчуга! Вот и лезет с расспросами! Ненавижу! Не-на-ви-жу!!!»

Теперь на борту «Бирюзы» царило гробовое молчание.

* * *

В этот день они до Кипра так и не доплыли.

* * *

– Может быть, будем дежурить по очереди? – спросила Жанна вечером. – Ведь остров близко!

– Нет, эту ночь мы вполне обойдемся без дежурного, – решил рыжий. – Остров еще далеко.

Жаккетта молча и равнодушно поела, завернулась в покрывало и устроилась на своем месте, не обращая внимания на твердость настила и ставшую привычной боль в спине от скрюченной позы.

Улеглись и остальные.

Ночью в полусон-полудрему Жаккетты вторгся шум. Она чуть-чуть приоткрыла ресницы и увидела, что рыжий поднялся, чтобы проверить, все ли в порядке.

Убедившись, что все нормально, он немного посидел на корме, достал флягу и глотнул воды. Затем вернулся обратно на спальное место, но перед тем как лечь, приблизился к Жаккетте и погладил ее по щеке тыльной стороной ладони. Ладонь была гладкая и теплая, а костяшки твердые.

Жаккетта так и не поняла, зачем он это сделал. Извинялся?

* * *

В гробовом молчании грозил пройти и следующий день.

Но молчать рыжему было скучно. После исполнения всех обычных утренних дел, когда девушки уселись на привычные места и приготовились опять целый день пялиться в море, он, не обращаясь конкретно ни к кому, сказал:

– Кстати, госпитальеры, о которых мы говорили вчера, лишь слабая тень другого могущественного ордена, ордена Храма.

– Это которые храмовники-чернокнижники? – не выдержала и спросила Жаккетта.

– Да, они, – подтвердил рыжий.

– А почему слабый отблеск?

– Потому что тамплиеры были значительно богаче, сидели в Европе и считали, что могут жить так, как им хочется.

– Поклоняться сатане, устраивать шабаши и убивать младенцев? – уточнила Жаккетта.

– Выкинь эту чушь из головы! – посоветовал ей рыжий. – Просто они думали, что могут не считаться с властью, и в гордыне допустили, чтобы их враги объединились. Король Франции очень хотел пополнить свой кошель, Папа Римский тоже был не против утяжелить свой, вот они сообща и провернули это дело. Ведь тамплиеры скопили в своих руках столько золота, сколько не снилось и Гаруну ар-Рашиду. Только королю досталось не так уж и много. Основная масса ценностей испарилась.

– Как испарилась? – вмешалась Жанна.

– Вот так. В казну поступили крохи, по сравнению с тем, на что рассчитывали.

– Так они, храмовники, наверное, проели все… – сказала Жаккетта. – Туда-сюда…

– Не проели, милая, – мягко сказал рыжий. – Спрятали. Они ведь получали доходы от земель, городов и замков, а в их хранилищах при храмах держали ценности многие знатные люди.

– Да, я припоминаю, – сказала Жанна. – Даже английская корона хранилась в Париже, в храме ордена. Так ведь?

– Именно так! – подтвердил рыжий. – Кстати, на Кипре тоже были владения, принадлежащие ордену. И тоже был процесс над здешними руководителями, они успешно взошли на костер. Но и тут казна тамплиеров оказалась неприлично пустой. Судьба свела меня как-то с одним типом из семьи Дюрфор де Дюра. А у них, пока был орден, кто-то обязательно состоял в тамплиерах – так сказать, наследственная тамплиерская фамилия. Он по пьяному делу упомянул, что часть сокровищ тамплиеров на Кипре спрятана неподалеку от Лимасола, в одной из пещер Троодоса.

Глаза у Жанны загорелись.

– И вы знаете, как найти эту пещеру?

– Знаю, – безмятежно сказал рыжий. – Он довольно подробно ее описал.

– И вы ни разу не пытались ее отыскать? – ахнула Жанна.

– С той поры я был далековато от Кипра, – пожал плечами рыжий.

– Но давайте их найдем! Ведь сейчас мы будем на Кипре! Это же сокровища!!!

Жанна уже видела темную пещеру, в глубине которой грудами лежит золото и драгоценные камни.

– Душа моя, несравненная госпожа де Монпезá, – рыжий никак не загорался желанием добывать на Кипре клад тамплиеров. – У вас мало неприятностей от чужих сокровищ?

– Но ведь глупо знать, что где-то лежат ценности, и даже не попытаться достать их! – возмутилась Жанна.

– Кто из нас, интересно, пират? Feminio praedae et spoliorum ardebat amor! – сказал рыжий. – Вергилий.

– Чего?! – в силу необразованности Жаккетта имела полное право спросить и, конечно, спросила.

– Она пылала чисто женской страстью к добыче и грабежу, – любезно перевел рыжий.

– Ах так! – вспыхнула оскорбленная Жанна.

Жаккетта даже восхитилась нахальством рыжего: и госпожу довел, злодей!

– Не злитесь, прекрасная Жанна, это вам не идет! – насладившись зрелищем красной от гнева Жанны, сказал рыжий. – Просто веры тому сообщению очень мало. Согласен, часть необнаруженных тогда ценностей где-то надежно спрятана. Возможно, до сих пор. Тогда ведь по ордену ударили крепко, много людей погибло, и не только официально, на кострах, но просто в ходе следствия. Так что слухи о кладах тамплиеров вполне достоверны. Но вот то, что рассказал мне огрызок семьи де Дюра, на веру брать не хочется. О таких вещах не болтают в кабаках, а я более чем уверен, что эту историю до меня он рассказал еще десятку собутыльников. Так что мне не улыбается лазить по солнцепеку в горах и пугать там греющихся на камнях змей. Я живу честным разбоем.

– И все-таки жалко… – вздохнула Жанна.

Жаккетта вздохнула вместе с ней. За компанию.

Глава XXVII

Как и представляла Жанна, «Бирюза» ткнулась носом в берег одной из бухточек залива Эпископи юго-западного побережья Кипра. Точно так же, как ткнулась бы в любой другой остров.

Правда, именно на этом кусочке побережья, по преданию, вышла из вод морских на земной берег прекрасная Афродита. Может быть, как раз в этой бухте.

Гордо высились над островом, высовываясь из своих вечнозеленых кустарниковых воротников, вершины Троодоса – главного хребта Кипра, вздыбленные вверх в давние времена вулканической деятельностью.

Хотя по юго-западному побережью острова было раскидано немало деревушек, прямо на берегу не стояла ни одна. Наученные горьким опытом, небольшие селения, не имеющие возможности, как крупные города, надежно защитить себя и свои пристани, предпочитали с моря не обнаруживаться. Все они прятались среди холмов и зеленых рощ подальше от берега.

Жанне и Жаккетте удалось все-таки хлебнуть моряцкой доли.

Когда остров был рядом, рыжий посадил их за весла и заставил грести.

С греблей девицы справились довольно успешно, даже ни одного весла не потеряли.

Со стороны это смотрелось очень интересно: голубая лодка приближалась к берегу, похожая на странную плавучую птицу, с шумом и плеском, вразнобой загребающую черными лапами.

– Более позорного прибытия на сушу я и не упомню, – хмыкнул рыжий, бросив тщетные попытки добиться от гребчих слаженности. – Ну ладно, в жизни надо все испытать.

Появление «Бирюзы» отметила только любопытная ящерица, выскочившая на камень.

– Ну вот мы и прибыли! – объявил рыжий, взявший за правило озвучивать все их перемещения, будь то водворение на борт «Козочки», «Бирюзы» или берег Кипра. – К сожалению, праздник цветов уже прошел, а праздник вина будет только в сентябре, а то мы могли бы неплохо повеселиться.

– Нам нужна гостиница! – умоляюще сказала Жанна, с ужасом оглядывая себя. – Боже, я похожа на… на…

– На крокодила? – любезно пришел на помощь рыжий.

– Нет, спасибо! – отказалась от предложенного сравнения Жанна. – На нелюбимую невольницу престарелого арабского уборщика мусора.

– Вам виднее… – не стал спорить рыжий. – Сейчас я, пардон, прогуляюсь по вон той кипарисовой рощице, чтобы вспомнить о Плутархе в нормальных условиях, а потом мы доплывем до ближайшей деревни с гостиницей.

* * *

Владелец маленькой гостиницы в деревушке на дороге, ведущей от Пафоса по побережью залива Эпископи, минуя мыс Гато с его озерами, к Лимасолу, находящемуся на южном побережье в заливе Акротири, был очень удивлен, когда к нему явился невесть откуда свалившийся наглый рыжий молодец в сопровождении двух закутанных с головой арабских женщин. И снял три лучшие смежные комнаты, куда затребовал неимоверное количество кувшинов горячей и холодной воды.

Предметом гордости хозяина был тот факт, что в деревне все дома были одноэтажными, из сырцового кирпича, с земляными полами, а его гостиница была сложена из камня, имела два этажа и деревянные полы в комнатах для постояльцев. И в каждой комнате он смог поставить по кровати, сундуку и шкафу, что свидетельствовало о солидности заведения и состоятельности владельца.

Остановившиеся в гостинице загадочные женщины сидели (впрочем, как и полагается мусульманским женщинам) взаперти, а рыжий спустился вниз к хозяину. Он приказал принести в комнаты обильный ужин и заплатил за все вперед полновесной золотой монетой, чего никак нельзя было ожидать, глядя на его скромную, хоть и добротную одежду.

Хозяин молча удивлялся, держа язык на запоре.

Мало ли кто бродит по миру и кого заносит на славный остров Кипр? Главное, люди платят, а там хоть трава не расти.

Рыжий выспросил про дела в округе, рассказал хозяину пару баек и, попросив еще горячей воды, поднялся к себе.

Троица вела себя тихо.

Ночь прошла спокойно.

* * *

Ранним утром хозяина гостиницы чуть не хватил удар. Нет, постояльцы не сбежали и даже не устроили скандал.

Просто со второго этажа его заведения неторопливо спускалась по лестнице прекрасная дама в невероятно красивом платье.

Ее золотистые локоны водопадом сбегали по спине, красоту шеи, рук, ушей оттеняли дорогие украшения. Белизна рубашки подчеркивала слегка загорелую кожу.

Хозяин перекрестился, надеясь, что видение рассеется, но красавица приближалась прямо к нему.

– А-а, это, ваши спутники еще того? То есть спят? – спросил он, заикаясь.

– Вы говорите по-французски? – произнесла дама.

Чтобы владелец гостиницы да не говорил на языке постояльца, будь он хоть пацинак из племени, которое всю жизнь проводит в повозках, перевозит свои жилища с места на место и питается стыдно сказать чем!

– Конечно, госпожа! – поклонился хозяин.

– Подскажите мне, пожалуйста, где находятся владения семьи Фальеров? – спросила красавица.

– Так вот же, буквально за деревней, если по той дороге пойти! – нервно обрадовался хозяин, тыкая пальцем в нужную сторону. – Это одно из их любимых поместий, больно уж виноградники здесь хороши. Господин Марко по делам в Лимасоле, а господин Марин сейчас здесь…

– А экипаж у вас взять можно? – поинтересовалась дама.

– Нету сейчас… – развел руками хозяин. – Если вы к Фальерам, то тут пешком недалеко, буквально за околицей.

– Ну хорошо, я, пожалуй, прогуляюсь до завтрака! – улыбнулась дама. – Скажите моим людям, когда они проснутся, куда я пошла.

И Жанна покинула гостиницу.

Было еще рано.

И рыжий, и Жаккетта спали беспробудно, отсыпаясь за все путешествие на «Бирюзе». Жаккетта, кроме этого, весь вчерашний вечер приводила госпожу в порядок, смывая с нее дорожную грязь. А потом всю ночь возилась с платьем, стирала и сушила рубашку – словом, делала все, чтобы Жанна утром довела владельца гостиницы до полуобморочного состояния. И сейчас ее не могла разбудить даже пушечная канонада.

А Жанна так и не смогла уснуть.

* * *

Сейчас она шла в сторону, указанную владельцем гостиницы, и чувствовала, как ее бросает то в жар, то в холод. Ей хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон. Деревья настоящие, дома настоящие, дорога настоящая.

«Господин Марко уехал по делам в Лимасол, а господин Марин здесь». Боже мой, как просто он сказал!

Жанна почти бежала, насколько это было возможно при длинных юбках и восточных шлепанцах.

Еще несколько шагов – и замок Марина появится во всей красе.

Деревня кончилась. Дорога змеилась вдоль побережья, по правую руку сквозь рощицы алепской сосны и стайки кипарисов виднелось праздничное море. По левую шли виноградники, заползая на пологие склоны.

Жанна в смущении остановилась.

Замок не был похож на замок.

Довольно грубое однобашенное строение из блоков плохо отесанного известняка возвышалось невдалеке. Других поместий поблизости не было.

«Пусть такой!» – подумала Жанна.

Из ворот поместья вышел высокий человек и пошел по этой же дороге, направляясь в деревню.

Сердце Жанны узнало и рванулось к нему. К Марину!

На ослабевших ногах Жанна медленно пошла навстречу.

По дороге шагал Марин. Загоревший, одетый совсем не так изысканно, как в Бретани, но это был он.

Марин куда-то торопился и шел размашистым шагом, уставившись на дорогу и не обращая внимания на то, что творится вокруг.

«Верхом же быстрее!» – почему-то промелькнуло в голове у Жанны.

– Доброе утро, Марин! – пролепетала она.

Марин Фальер оторвал глаза от дороги, увидел девушку и резко остановился.

– Жанна?!

Как бритвой полоснул по сердцу Жанне этот возглас. Удивления в нем было больше, чем радости.

Жанна вдруг с ужасом представила: а если подол ее платья чуть приподнят и видны желтые шлепанцы? И голые пыльные пятки? О ужас!

Она судорожно одернула юбку (которая, впрочем, прекрасно все закрывала и до этого).

– В вашей гостинице нет экипажей. Представляешь? – пытаясь улыбнуться, сказала Жанна. – А меня вот на Кипр занесло. Почти чудом…

Марин тоже немного пришел в себя.

– О, это замечательно! – сказал он. – Наш остров стоит посмотреть. Ты надолго?

Он галантно предложил Жанне руку.

– Ты изменился… – тихо сказала Жанна.

– Да, заботы одолевают, – охотно согласился Марин. – А у тебя как дела?

– За-ме-ча-тель-но! – по слогам сказала Жанна. – Раз я вижу тебя.

Марин насторожился. Это было видно и по его глазам, и по подобравшемуся, напряженному лицу.

– Мы стоим посередине дороги, ни туда – ни сюда. Давай прогуляемся до твоей гостиницы, я как раз туда спешу, – предложил он.

Жанна молча кивнула.

* * *

Внутренним взором она видела, как рушится ажурный белый замок, погребая под обломками чернокудрого бледного рыцаря в сверкающих доспехах.

Нет больше ни ее замка, ни ее верного рыцаря. Королева Кипра, боже, какая чушь…

* * *

Она шла по дорожке обратно к деревне, ведомая Марином, который рассуждал о каких-то сложностях, проблемах и бедах, и горькие мысли взрывались в ее голове:

«Честнее было, если бы, любимый, у тебя обнаружилась жена и восемь детей. Я полмира преодолела, чудом избежала знакомства с инквизиционным судом, меня продавали, как связку чеснока. Я же рвалась к тебе, а ты… А ты боишься меня. Я нарушаю твой покой, и у тебя одна мысль – сплавить меня побыстрее! Я тебе не нужна…»

– Жанна, у тебя лицо прямо как в тот вечер в Ренне, печальное и прекрасное, – заметил, улыбаясь, Марин.

Жанна резко остановилась.

– Извини, у меня есть еще дело, я не пойду с тобой в деревню! – сказала она, широко раскрытыми глазами глядя в лицо Марина.

– Здесь? – удивился Марин. – Ну-у, дело ведь может и подождать. Я думал, мы сейчас придем в гостиницу, закажем завтрак, вспомним Ренн, раз ты тут ненадолго.

– Здесь! – шепотом крикнула Жанна. – Уж лучше бы ты имел восемь детей!

И развернувшись, бросилась прямо через придорожные кусты к морю.

Марин замер на дороге. Несколько раз он крикнул:

– Жанна, вернись!

Но заметив, что на дороге появились еще люди, пожал плечами и пошел обратно в свою усадьбу.

Глава XXVIII

Жанна сидела на берегу моря, на большом булыжнике, в своем красивом, никому не нужном платье и рыдала навзрыд.

Волны с шипением набрасывались на берег, доставая пенистыми языками до ее подола.

Жанне было все равно. Если бы волна накрыла ее с головой, она даже не пошевелилась бы.

«За что? – шептала она. – Я же душу ему отдала, а он! Здесь я ему не нужна, здесь я свалившаяся на голову неожиданность. А я-то, дура, платье выбирала, торговалась с капитаном. Божественная Жанна… Боже мой, почему я не умерла от яда еще в усадьбе шейха?»

Жанне хотелось прямо сейчас рассыпаться на мелкие кусочки, раствориться в сияющем солнце, воде и воздухе, лишь бы не чувствовать боли от равнодушной подлости человека, который был для нее всем.

Куда идти – она не знала. Везде чужая, никому не нужная. Одна-одинешенька на краю света, на сладкой земле Кипра. Как жить дальше, зачем жить дальше?

Позади раздался хруст гальки.

Слабая надежда, что это Марин, зародилась в душе Жанны. Она повернула залитое слезами лицо и увидела бредущую к ней Жаккетту.

Жанна разочарованно всхлипнула и заревела еще сильнее.

Жаккетта робко примостилась рядом с ней на камень.

Жанна уткнулась лбом в ее плечо и простонала:

– Ну что я ему сделала?

Постепенно ее плач стал переходить в истерику. Спазмом начало сжимать горло. Теперь Жанна и рада была бы остановиться, но не могла. Она всхлипывала, захлебывалась, стонала от боли в горле, чувствуя, что каждый вздох дается все труднее и воздуха не хватает.

Жаккетта поняла, что госпоже совсем худо, и заметалась, не зная, что же делать.

К счастью, подоспел рыжий, который взял дело в свои руки. Он снял с пояса фляжку и насильно влил в рот Жанне немного воды.

Жанна не сразу смогла напиться, но потихоньку вода все же проникла в ее горло. Сразу стало легче. Чуть погодя Жанна смогла уже сама выпить еще воды. Постепенно спазмы утихли и Жанна лишь изредка всхлипывала.

– Это с дороги бывает! – объяснил неизвестно кому (ведь все они трое знали, что дорога здесь ни при чем) рыжий. – Сейчас вам поспать надо, а там, глядишь, жизнь веселей покажется.

Жанна, благодарная за ложь, согласно кивала. Весь мир перед ее глазами заволокло туманной пеленой.

– Э-э, да вы сейчас, пожалуй, идти не сможете! – посмотрев на обмякшую Жанну, сделал вывод рыжий. – Жаккетта, оботри ей лицо!

Жаккетта намочила край своего покрывала в морской воде и протерла лицо госпожи.

Рыжий подхватил Жанну и понес в гостиницу.

Жаккетта шла чуть позади. Если честно, то она предпочла бы, чтобы рыжий госпожу на руках не носил.

* * *

То, что госпожа Жанна не поладила со своим кавалером, было ясно без слов.

«Все мужчины – сволочи!» – сделала однозначный вывод Жаккетта, глядя в широкую спину рыжего, который вносил Жанну по лестнице наверх.

Хозяин гостиницы молча ахал в душе, строя предположения одно интригующее другого, но внешне лишь сочувственно кивал, изображая полное понимание. В самом деле, ну приболела дама с дороги, с кем не бывает? Особенно с красивыми дамами – так сплошь и рядом. Они же нежные, как цветы. Только дунь – и вянут сразу.

Рыжий донес бесчувственную Жанну до ее комнаты, пинком открыл дверь. Ногой она зацепилась за косяк, и желтый сафьяновый шлепанец слетел.

Жаккетта подобрала его, вошла в комнату и закрыла дверь.

Рыжий положил Жанну на кровать и сказал:

– Ей надо выспаться.

И без малейшего смущения принялся расшнуровывать корсаж ее платья.

Жаккетта уже замахнулась, чтобы треснуть этого бесстыжего, бесчувственного нахала желтым шлепанцем, но рыжий, не оборачиваясь, сказал:

– Положи тапку. Кто у нас камеристка, я или ты? Помогай!

Жаккетта мысленно уронила ему на голову каменную плиту, но молча принялась помогать пирату. Вместе они стянули с Жанны платье.

– Я бы, конечно, мог снять с нее и рубашку… – заметил рыжий. – Но боюсь, что тогда я не доживу до утра. Ты меня либо отравишь, либо прибьешь. Снимай сама.

– Очень ты мне нужен! – фыркнула Жаккетта, стягивая с Жанны рубашку. – Да хоть целуйся с госпожой, мне-то что!

– Если бы тебе было все равно, – заметил рыжий, убирая золотистое платье на стул, – ты бы мне дыру в спине взглядом не прожгла. А тебе идет, когда ты злишься. У тебя глаза сразу темнеют.

– А вот мне рыжие не нравятся! – независимо заявила Жаккетта. – Ну ни капельки!

– И зря. От нас женщины без ума.

– Вот и иди к своим женщинам! – посоветовала вспыхнувшая Жаккетта.

Она опять разозлилась и на рыжего, издевающегося над ней, и на себя, за то что ввязалась в разговор.

– Не хочу! – сказал рыжий. – Мне и тут неплохо.

Жаккетта прикрыла забывшуюся сном Жанну, положила ее рубашку рядом с платьем и задумалась, что же делать дальше. Позавтракать они уже успели перед тем, как отправились на поиски госпожи. Обедать еще рано. Идти куда-то – не хочется. Сидеть здесь без дела – тоже.

– Шутки в сторону, – сказал над ее ухом рыжий. – Предлагаю еще поспать. Лично для меня ночь была непростительно короткой.

Вот что хочется, поспать!

Рыжий угадал смутное желание Жаккетты.

– Ладно, у меня тоже глаза закрываются! – сказала Жаккетта.

В комнате Жанны, как и в комнатах, которые занимали Жаккетта и рыжий, было две двери. Одна дверь выводила в коридор, а другая в смежную комнату, где поселилась Жаккетта.

Жаккетта заперла дверь, ведущую в коридор, и вслед за рыжим вышла из комнаты госпожи.

Рыжий через вторую смежную дверь ушел в свою комнату, а Жаккетта, убедившись, что госпожа спит, прикрыла дверь, разделась и нырнула в свою кровать, чувствуя, как радуется чистое тело свежим простыням.

Глаза ее закрылись, и она сразу уснула, даже во сне чувствуя радость оттого, что спит не на тюфячке на полу, не на дне лодки, а в самой настоящей кровати.

Но прошло совсем немного времени и она проснулась, потому что кто-то сел на край ее кровати. Ну кто? Рыжий, конечно.

– Тебе чего? – недружелюбно спросила Жаккетта.

– Двигайся! – сказал рыжий. – Уговор ведь был поспать. Я сейчас приду.

И ушел в свою комнату.

Жаккетта стрелой вылетела из кровати и, как была голая, кинулась к двери. Заперла ее на крюк и для надежности еще прислонилась спиной.

Рыжий толкнул дверь с той стороны. Дверь не открывалась. Он толкнул еще сильнее.

Жаккетта уперлась пятками в пол и превратилась в несокрушимую подпорку. Толчки с той стороны прекратились.

Но не успела Жаккетта ни огорчиться, ни обрадоваться, как открылась дверь в коридор, про которую она совсем забыла.

Невозмутимый рыжий появился на пороге со своей обычной улыбкой на устах и пузатой бутылкой вина в руке.

– Очень мило с твоей стороны, что ты уступила мне всю кровать, – заметил он. – Но это излишне, мне вполне хватит и половины. Я, признаться, давно ломал голову, светлые у тебя волосы при синих глазах или темные? Фатима могла тебе так голову выкрасить, что мама родная не догадалась бы о настоящем цвете волос. Теперь вижу, что темные.

Жаккетта, которой показалось, что от смеси стыда, ярости и возмущения ее уши стали не просто красными, а огненно-малиновыми, отлепилась от двери и, демонстративно выпрямившись, прошла к кровати.

– Буду спать, хоть ты тресни! – заявила она, забираясь на постель.

– Спи, моя радость, кто же тебе не дает! – отозвался рыжий. – А ты не хочешь убедиться, что я не крашеный?

– Не хочу! – отрезала Жаккетта, поворачиваясь спиной.

– А жаль!

Судя по звукам, рыжий бесцеремонно раздевался. Жаккетте до ужаса хотелось повернуться и глянуть хоть одним глазом, но она держалась.

– Спокойной ночи, звезда гарема!

Рыжий тоже очутился в кровати. Большой и горячий.

Жаккетте стало так хорошо, что она чуть не замурлыкала от счастья. Но вспомнив, что она ненавидит пирата, Жаккетта принялась молча выпихивать его спиной и попой. С ужасом думая, а вдруг и правда упадет, обидится и уйдет?

Как же, скорее кровать бы упала, чем рыжий отодвинулся на длину хоть трех овсяных зерен!

– Маленькая моя, я тебя тоже очень хочу! – заявил он. – Но не атакуй меня так сразу. Дай согреться.

Жаккетта попыталась пихнуть его локтем. Это было стратегической ошибкой. Одна рука у нее была прижата телом, вторую рыжий тут же обезвредил, после чего начал беспрепятственно изучать Жаккетту от коленок до макушки.

Жаккетта таяла от наслаждения, не забывая для порядка взбрыкиваться.

– Не женщина, а какой-то брыкучий мул, – заявил рыжий. – Ну скажи хоть словечко.

– Дурак!!! – сказала словечко Жаккетта.

Бес противоречия, крепко сидевший в ней, победил расслабившееся тело. Она вспомнила, что рыжий всю дорогу насмехался над ней, называя то птичкой, то рыбкой, то еще бог знает кем. И вообще, она его ненавидит на всю жизнь, особенно за то, что грудь гладить перестал!

– Придется целовать! – вздохнул рыжий и развернул ее лицом к себе. – В воспитательных целях.

Жаккетта уткнулась лбом в его гладкую, безволосую грудь. И подумала, что шейх-то был куда шерстистей.

– Подними личико! – попросил мягко рыжий.

– А целовать не будешь? – спросила Жаккетта, поднимая лицо.

– Конечно буду! – утешил ее рыжий.

А целовался-то он, пожалуй, даже лучше мессира Марчелло…

Удивленная этим открытием, Жаккетта даже перестала дергаться.

– Ну что, как выражаются наши флорентийские друзья, спустим моего сокола на твою горлинку? – предложил рыжий.

«В жизни не встречала человека, который бы столько болтал!» – подумала Жаккетта и решительно заявила:

– Никогда!

– Да? – удивился рыжий. – А зачем же ты тогда ерзаешь по моему бедру? Лепестки помнешь. Есть же более естественный способ.

– Ненавижу тебя! – всхлипнула Жаккетта. – Что ты надо мной издеваешься?!

– Так, мы опять сворачиваем на старую дорожку! – сказал рыжий и, отбросив все слова в сторону, наконец-то занялся Жаккеттой всерьез.

Такой оборот дела Жаккетте очень понравился.

Нет глупых вопросов, на которые надо давать глупые ответы.

Есть ты и он, и хочется раскрыться, принять его и хоть на несколько мгновений стать единым целым в странном, дергающем душу и тело сгустке времени, принимая чужой напор и подчиняясь ему, и увлекаясь им в неизвестно куда, в сладко-горькое ничто, где остро пульсирует счастье…

* * *

Сколько прошло времени – так и осталось тайной в веках. Несколько миллионов лет наверняка. Во всяком случае, до конца света и Страшного суда стало значительно ближе.

* * *

«Вот и борение святой Бриджитты кончилось… – думала Жаккетта под аккомпанемент ровного дыхания рыжего. – Надо новую покровительницу искать. Кюре говорил, по этому, как его, алфавиту иди. А кто там следующий, и не упомнишь. Надо будет спросить».

«А все-таки обидно. В романах госпожи Жанны кавалеры пока даме тысячу раз в любви не объяснятся, и подойти не смеют. А здесь хоть копье к горлу приставь, ни один вразумительно про любовь не скажет, чтобы было конкретно, ясно и понятно: я тебя люблю. Коротко и главное. А если и скажет, то наврет. Госпожа Жанна своего Марина, небось, и близко не подпускала, пока он все, что положено, не сказал. И что? Там он был от нее без ума, а здесь, видно, хозяйство, то да се. Вот она и рыдала. И что теперь дальше будет, ни Пресвятой Деве, ни Аллаху неизвестно…»

– Да, маленькая, совсем забыл! – сообщил ей проснувшийся рыжий. – Если ты хочешь услышать, то я тебя люблю.

– А ну пошел отсюда! – разъярилась Жаккетта. – Ничего я слышать не хочу!

– Опять за старое… – потянулся рыжий.

Кровать хрустнула.

– Уматывай! – категорически сказала Жаккетта. – Получил, что хотел, – и уходи. Не надо мне твоих одолжений!

– Почему одолжений? – поинтересовался рыжий и достал из-под кровати бутыль. – Разве такая роскошная женщина, к тому же, как выяснилось, очень горячая в постели, не достойна любви?

Жаккетта задумалась: опять издевается или хоть капельку правды сказал?

Рыжий терпеливо ждал ее ответа.

– Когда любят, так не говорят! – заявила она наконец.

– А как говорят?

– Не так! – отрезала Жаккетта. – Так, как ты сказал «люблю», про миску каши говорят.

– Да, я не прав! – согласился рыжий. – Тут не миской каши, а целым котлом пахнет!

– Я тебя укушу! – пригрозила Жаккетта.

– За что? – удивился рыжий.

– За шею! – рявкнула Жаккетта.

– Моя маленькая зубастая рыбка проголодалась, – сделал вывод рыжий. – Спешу за обедом. Любишь псито?

– Что?

– Это местная вкуснятина. Тушат мясо с зеленой фасолью. По глазам вижу, что уже любишь.

Он поставил бутыль на пол, оделся и вышел в коридор.

«Одно слово – рыжий! – махнула рукой Жаккетта. – Такого не переспоришь!»

Повинуясь чувству долга, она тоже оделась и пошла посмотреть на госпожу.

Жанна спала. В этот день она так и не проснулась.

Глава XXIX

Ночью в новолуние вода в заливах была совсем черной, как дорогой черный бархат.

Черные кипарисы стояли на темном острове над черной водой и протыкали макушками звездное небо.

Оставив спящую Жанну в гостинице, рыжий, не давая Жаккетте опомниться и толком переварить хваленое псито, увлек ее на ночное купание. В ту же бухточку, где рыдала утром Жанна.

Летняя вода была теплой и затягивающе мягкой. Теплыми были и нагретые за день прибрежные камни.

Рыжий моментально скинул всю одежду и, фыркая как дельфин, сразу же уплыл в неизвестность по черной воде, оставив Жаккетту на берегу.

Жаккетта, не торопясь, разделась и с недоверием вошла в ночную бездонную воду.

Плавала она почти никак – то есть при большом желании выплыла бы, но плавать ради удовольствия было не по ней.

Расположившись на мелководье, чувствуя, как мелкие рыбешки легко тыкаются носами в ее ноги, Жаккетта сидела и с упоением хлопала по водному бархату ладонями, разбивая в клочья гладь. По ее меркам, это было купание в полную силу.

Вдруг кто-то схватил ее за ногу и дернул. Жаккетта с головой окунулась в воду.

– Нечестно! – завопила она, отплевываясь, вынырнувшему рыжему.

Мокрый он тоже смотрелся неплохо. Вода стекала по широким плечам и рельефной груди, волосы смешно прилипли ко лбу.

– Ты почему не плаваешь? – требовательно спросил рыжий.

– Не умею я… – нехотя призналась Жаккетта.

– Ничего себе, аквитанка! Да ты должна свой Гальский океан вплавь перемахивать! – возмутился рыжий.

– Я и моря-то не видела толком, – защищалась Жаккетта, – мы от него далеко. Да и зачем мне плавать?

– Учить тебя сейчас смысла нет! – решил рыжий. – Такая ночь пропадет! Держись за мои плечи!

Жаккетта вцепилась в плечи рыжего, и он поплыл на глубину, легко удерживаясь на поверхности воды вместе с дополнительной нагрузкой.

Жаккетте хотелось визжать от восторга и ужаса.

Руки рыжего легко и неторопливо раздвигали воду, и остров становился все дальше. Темные пики кипарисов уменьшались.

– Ой, так мы обратно в Африку уплывем! – крикнула Жаккетта в ухо рыжему.

– Боишься? – спросил тот.

– Боюсь, – призналась Жаккетта. – Вдруг кто-то снизу выплывет и как укусит!

– Не бойся, если это кто и будет, так только такой же любитель приключений, как и мы. Рыбам ты не нужна.

– А мне все равно, кто это будет, – возмутилась Жаккетта.

– Теперь сама плыви!

Такой подлости от рыжего Жаккетта не ожидала. Не успела она и охнуть, как он рывком высвободился из ее ладоней и нырнул.

Жаккетта с отчаянием замолотила руками по воде, поднимая тучу брызг и чувствуя, что погружается все глубже. Звезды качались перед глазами. Жуткая пустота подстерегала внизу.

Когда на поверхности осталось только ее лицо, рыжий вынырнул и опять подставил плечи.

Жаккетта в изнеможении вцепилась в них, радуясь, что опять обрела опору посреди зыбкой воды.

– Да-а, плаваешь ты – как якорь! – сделал вывод рыжий. – Поворачиваем к берегу.

На мелководье Жаккетта немного ожила. Почувствовав, что достает дно ногой, она осмелела и даже отпустила плечи рыжего, делая вид, что плывет сама. На самом деле Жаккетта отталкивалась от грунта.

Рыжий с упоением нырял.

Жаккетта никак не могла угадать, где в следующий раз появится его голова.

– Хочешь прокатиться на дельфине? – неожиданно предложил рыжий.

– Это как?

– Садись!

Жаккетта осторожно села ему на спину, рыжий нырнул и поплыл под водой.

Жаккетта, изо всех сил сжимая бедрами талию пловца, с визгом неслась по морю, разрезая волны грудью. И в конце концов с шумом слетела со скользкой спины.

– Хороший дельфин? – крикнул рыжий, выныривая.

– Замечательный! – призналась Жаккетта.

Они еще немного поплескались на мелководье. Рыжий научил Жаккетту лежать на спине и не тонуть. И выбрались на берег.

– Только предупреждаю, что любить тебя здесь, на песочке, я не буду! – заявил рыжий, одеваясь.

– Почему? – вырвалось у Жаккетты, которая, грешным делом, на это и рассчитывала.

– Ну, во-первых, твоя кровать куда мягче. А во-вторых, нас давно ждет ужин.

Жаккетта, выжимая мокрые волосы, молча кивнула. Пусть так.

* * *

Кровать была мягче прибрежного песка, это ее и сгубило.

Ей пришлось скрипеть большую часть ночи.

Хотя, как всякой кровати, стоящей в гостинице, ей пришлось много чего испытать.

А Жаккетту сгубила репутация хозяина и желание пообщаться с мужчиной в привычном положении, достоинства которого (положения) она отстаивала в споре с Абдуллой.

Хозяин дорожил своей репутацией владельца лучшей гостиницы от Пафоса до Лимасола и постелил постояльцам новенькие жесткие простыни. А мужчина был достаточно резвым и тяжелым.

Жаккетта стерла спину почти до крови.

Остаток ночи пришлось спать на животе. Рыжий во сне держал Жаккетту за ладонь, словно боялся, что она сбежит.

* * *

На следующее утро к Жанне пришел лекарь. В маленькой фетровой шапочке и длинном суконном одеянии с широкими рукавами, безошибочно указывающем на его профессию.

Надо заметить, его никто не приглашал. Похвальную инициативу проявил владелец гостиницы, медленно жарившийся на огне своего любопытства. Лекарь был его родным братом.

– Приветствую вас, господа! – заявил он удивленно уставившимся на нежданного визитера Жаккетте и рыжему. – Я пришел справиться о здоровье путешествующей дамы, так сказать bona dies[101]!

Жаккетта стала прикидывать, во сколько обойдется им этот визит и не послать ли лекаря подальше – рано или поздно госпожа проснется, куда же она денется?

Но рыжий решил по-другому.

– Да, дама занемогла. Жаккетта, ты отведешь доктора к госпоже?

Жаккетта рассудила, что раз рыжему денег не жалко, пусть лекарь смотрит госпожу Жанну сколько влезет. Только глаза у почтенного представителя медицины чересчур любопытные.

– Пойдемте! – коротко сказала она.

Жанна спала.

Лекарь принялся осматривать ее, попутно расспрашивая Жаккетту.

– Вы с госпожой приехали на Кипр погостить?

– Нет! – отрезала Жаккетта.

– Как, разве у госпожи здесь нет никого знакомых?

– Нет у госпожи здесь никого знакомых! – упрямо сказала Жаккетта. – Она по святым местам путешествует, где ее предки воевали.

– О, как интересно! Reddite quae sunt Caesaris Caesari et quae sunt Dei Deo. In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, Amen…[102] – пробурчал врач. – А ты, дитя мое, христианка?

– Конечно! А что одежда мусульманская, так то не моя вина! – почувствовала подвох Жаккетта. – В такой переплет попали, еле выбрались! Господин Жан нас вытащил! – мотнула она головой в сторону рыжего, который с невозмутимым видом слушал ее вранье. – Госпожа даже лик Пресвятой Девы вышивать начала в благодарность за спасение!

Жаккетта не поленилась, достала рукоделие Жанны и ткнула под нос лекарю.

– Omnia mea mecum porto[103], – глубокомысленно сказал врач.

– Чего? – обиделась Жаккетта.

– Dum spectant oculi laesos, laeduntur et ipsi: Multaque corporibus transitione nocent[104], – объяснил лекарь. – Просто чудо, что все так хорошо кончилось. Теперь понятно, почему дама слегла. Она ведь почувствовала себя плохо на прогулке? По дороге, ведущей мимо поместья наших крупнейших землевладельцев Фальеров?

– Уж не знаю куда ведущей, а только на той дороге дедушка госпожи, когда в походе за веру был, чуть было жизни не лишился, и Господь его спас. С той поры он завещал своим потомкам, кто на Кипр попадет, вознести в том месте благодарственную молитву за свое чудесное спасение! – поведала лекарю Жаккетта. – Вот госпожа и пошла, да только не надо было ей ходить, а надо было сил набраться.

– Tempore et loco praelibatis[105], – сделал вид, что поверил, лекарь.

– Правильно: все, как вы говорите! – подтвердила Жаккетта.

Лекарю стало ясно, что выведать у камеристки интересующие его подробности, кроме бесконечной истории про благочестивую госпожу и ее героического дедушку, вряд ли удастся. Он скосил глаза на рыжего господина Жана и понял, что лишние вопросы приведут только к неприятностям. Но знать правду так хотелось…

Поэтому он нагнал побольше морщин на лоб и категорически заявил:

– Non haec amplius est liminis, aut aquae coelestis, patiens latus![106] Госпожа серьезнейшим образом больна. Лечение может продлиться несколько недель, и больной даме совсем не место на постоялом дворе. Я предлагаю перевезти ее в мой дом, где она будет иметь постоянный присмотр. Иначе за ее жизнь я не поручусь. Manifestum non eget probatione![107]

– А в чем, собственно, дело? – открыла глаза Жанна.

Она смотрела на мир и окружающих ее людей очень недружелюбно, но вполне осознанно.

– Доктор говорит, вы помрете скоро, – сообщила ей последние новости Жаккетта.

– Я так не говорил, дитя мое! – возмутился лекарь. – Мы все очень рады, что вы очнулись, но во избежание нежелательных осложнений вам лучше побыть неделю под присмотром человека, чей долг в этом мире – врачевать людей.

– Спасибо, доктор, но я здорова! – процедила Жанна. – Очень приятно было с вами познакомиться. Извините, я должна одеться.

Лекарь, разочарованный, что спасти даму от неминуемой смерти в силу ее упрямства не удастся и узнать про нее побольше, соответственно, тоже, ушел.

– Жаккетта, рубашку подай! – хмуро сказала Жанна.

– Поскольку в последнее время я решил, на случай если пиратством прокормить себя не удастся, овладеть новым ремеслом прислужника прекрасным дамам, то принимаю на себя тяжкий труд по доставке завтрака! – сообщил рыжий и удалился.

Жаккетта принялась одевать госпожу.

* * *

– Ну и какие у вас теперь планы? – спросил рыжий Жанну, когда она поела.

– Купить новые платья! – заявила Жанна.

– Хорошо, – пожал плечами рыжий. – Едем в Лимасол. Какие проблемы…

– На «Бирюзе»? – спросила Жаккетта.

– На «Бирюзе», – подтвердил рыжий.

Стоявшая в бухточке, в укромном месте «Бирюза» опять приняла на свой борт трех беглецов, распустила небесный парус и навсегда унесла Жанну от разбившейся вдребезги мечты.

Марин Фальер был немного раздосадован, что Жанна загадочно появилась и загадочно исчезла, но в целом был рад, что она не стала задерживаться.

Бретань это Бретань, а Кипр это Кипр. Здесь дом, здесь правила игры совсем другие. Молодому неженатому человеку совсем незачем компрометировать себя романтическими встречами с молодой красивой дамой перед матушками потенциальных невест.

Будет новое путешествие – будут новые хорошенькие и ласковые женщины. Только одно не понятно, при чем тут восемь детей?

Глава XXX

Лимасол встретил их шумом и гамом. Как обычный портовый город.

Над невысокими черепичными крышами домов возвышались византийские храмы, готические здания и минареты. Стиснутые поясом крепостных стен, узкие улочки змеились и переплетались, хвастаясь одна перед другой своими лавочками и мастерскими.

Рыжий уверенно повел девушек в лавку, торгующую тканями и готовым платьем.

Конечно, купить готовое платье – совсем не то, что сшить его на заказ, не торопясь, наслаждаясь бесконечными, радующими душу примерками.

Но Жанна хотела срочно купить новые платья по двум причинам.

Во-первых, она возненавидела свое золотистое платье, которое явилось немым свидетелем крушения ее надежд, а во-вторых, не могла больше без содрогания смотреть на восточный наряд Жаккетты.

Слава Господу, они больше не в мусульманском плену и пора вернуть себе и камеристке нормальный вид.

Для этого пришлось продать ювелиру в одной из лавочек Лимасола серьги, так долго ждавшие своего звездного часа в складках нижней юбки. Впрочем, Жанна так и рассчитывала обратить их в наличность для расходов.

* * *

…Оказывается, они совсем отвыкли от городской толчеи.

Все воспринималось по-новому: и шум разноязыкой толпы, и звон колоколов на церквях. Жаккетта поймала себя на мысли, что, увидев минарет, обрадовалась ему, как знакомому. Восток все еще цепко держал ее крашенными хной пальцами.

Жаккетта была и рада, и не рада, что получит новое платье. С одной стороны, кто же не будет радоваться обновке? Но с другой стороны, вдруг рыжий больше любит женщин в восточных одеждах?

В тон своему настроению Жанна выбрала темно-синее, почти ничем не украшенное платье. В тон же настроению был почти черный плащ с пристегивающимся капюшоном.

«Теперь я похожа на монашку! – с мрачной удовлетворенностью подумала Жанна. – Так мне и надо!»

Жаккетта получила рубашку, юбку и скромное темно-коричневое платье.

Придав таким образом внешнему облику царящий в душе траур, Жанна неожиданно чуть приободрилась. Она представила, как придет в гостиницу, снимет старое платье, наденет новое и вместе с ним наденет новую жизнь. Такие думы чуть-чуть развлекали, заполняя пустоту в душе.

Жаккетта рассматривала разложенное на прилавке новое платье и чувствовала, что ей оно не очень нравится.

От этого платья за версту веяло благочестивостью, скромностью и прочими похвальными вещами…

Госпоже хорошо, ее кавалер бросил, теперь она может позволить себе быть унылой, как мельничный жернов. А у нее, Жаккетты, все наоборот… Только-только захотелось ради одного человека стать самой красивой на земле… А попробуй быть даже просто хорошенькой в таком платье.

– У платья есть одно громадное достоинство… – шепнул ей на ухо рыжий, как обычно, читающий мысли на лету. – Если ты будешь в нем, я буду испытывать жгучее желание поскорее стянуть его с тебя. Пока я помню, какая ты голая, никакое платье не повредит тебе в моих глазах.

Жаккетта фыркнула, но платье забрала.

Раз дело обстоит таким образом, можно походить и в темно-коричневом. Недолго.

Торговец упаковал их покупки.

* * *

Покинув лавку, Жанна, Жаккетта и рыжий, не торопясь, пошли по улочке, направляясь к центру, чтобы найти там гостиницу и решить наконец, что же делать дальше.

Ну и помимо этого важного вопроса, рыжий намеревался получше запомнить Жаккетту в обнаженном виде, чтобы платье действительно никому не повредило.

Жаккетта, увидев, что госпожа находится в относительно ровном расположении духа, решилась задать волнующий ее вопрос.

– Госпожа Жанна, а какая святая за Бриджиттой Шведской по этому, алфавиту, идет?

Но Жанне не хотелось выныривать из пучин своего горя, вспоминать святых, алфавит и прочие глупости.

– Спроси у господина Жана! – отмахнулась она.

Посвящать рыжего в свои проблемы Жаккетта совсем не хотела. Еще чего, будет смеяться и свои ехидные вопросы задавать!

Но он уже услышал слова Жанны и вцепился в Жаккетту, как репей.

– Я весь к твоим услугам.

– Мне нужна святая, которая за Бриджиттой Шведской идет… – нехотя выдавила из себя Жаккетта.

– Святые – это не борзые или гончие, чтобы их по алфавиту выбирать, – резонно заметил рыжий. – Каждая святая своими делами занимается. И вообще, зачем тебе святая?

– Чтобы такие, как ты, за попу не щипали! – отрезала Жаккетта, страшно злая, что вообще раскрыла рот на общее посмешище.

– А что, проблема приняла такие большие размеры? – поинтересовался рыжий.

– Громадные!

– И давно?

– Всегда!

– Понятно. Ничего удивительного, при таких-то талантах. А святая-то зачем?

– Ограждать!

– Тогда молись Екатерине Александрийской, – невозмутимо посоветовал рыжий. – Она, как женщина ученая, конечно, должна относиться к подобным глупостям с негодованием и будет ограждать на всю катушку. Ведь она покровительствует девочкам, хотя ты для ее покровительства, наверное, уже старовата.

– Я тебя убью! – заявила Жаккетта.

Неизвестно, куда завел бы этот разговор, но в конце улочки показался маленький человечек, важно вышагивающий, несмотря на жару, в длинном суконном одеянии. С левой стороны в одеянии была прорезь, из которой виднелась рукоять кинжала или небольшого меча. Его сопровождало три городских стражника.

У Жаккетты почему-то появилась уверенность, что они идут к ним.

Рыжий тоже заметил четверку и сказал:

– Милые дамы, разрешите откланяться. Как ни печально, но, боюсь, наше совместное путешествие прерывается по не зависящим от меня причинам. Надеюсь на следующую встречу, которая состоится несмотря ни на что, хотя не знаю когда. Маленькая, я обязательно подумаю над твоей бедой!

Затем спокойно пошел в ту сторону, откуда они шли.

Жанна с Жаккеттой в растерянности замерли.

Человечек, увидев, что рыжий удаляется, крикнул:

– Держи его!

Стражники кинулись за рыжим. Но он резко набрал скорость и скрылся в одном из проулков, оставив преследователей ни с чем.

Жаккетта с тоской смотрела, как он убегает.

Вот и еще один исчез из ее жизни. Грустно. Только начала теплиться надежда, что, просыпаясь по ночам, можно будет слушать мерное биение другого сердца и засыпать, прижавшись щекой к широкой ладони. Но все вернулось на круги своя. Беги, рыжий, беги… Только верни кусок души, что прихватил с собой.

Не вернул. Опять будет щемить сердце, как тогда в порту Нанта, от обиды, досады и еще чего-то, чему нет названия.

Тем временем человечек подбежал к застывшим девицам и заявил:

– Вы задерживаетесь как сообщницы опаснейшего пирата!

Глаза у Жанны полыхнули от удовольствия, что можно наконец-то разрядиться в страшном скандале:

– Это вы мне говорите? – процедила она, глядя на человечка сверху вниз. – Мне, Жанне де Монпезá, вдове герцога де Барруа, придворной фрейлине герцогини Бретонской?! Вы в своем уме?!!

– А что делает вдова герцога в наших краях в таком обществе? – стал петушиться человечек.

– Вдова герцога пытается попасть домой после того, как ей, чудом избежав смерти, удалось бежать из мусульманского плена! – Голос Жанны был не таким уж и громким, но настолько четким и звучным, что улица затихла, прислушиваясь к ее репликам. – И мне не пришлось выбирать общество, достойное моего положения, а пришлось воспользоваться услугами первого попавшегося пирата, чтобы опять попасть на христианскую землю! Надеюсь, мои объяснения вас удовлетворили?

Тон Жанны был настолько самоуверенным, а вид вызывающим, что человечек решил не связываться с разгневанной девицей.

Если она сообщница рыжего, рано или поздно он присоединится к ним, так что проще спокойно проследить за ними, чем нарываться на неприятности, связанные с арестом знатной дамы.

– Простите мою дерзость, госпожа! – сказал он. – Но вы должны нас понять.

– Я вас прощаю! – величественно кивнула Жанна, давая всем своим видом понять, что не простит вплоть до Страшного суда. – Проводите нас до гостиницы. Мы совсем не знаем города!

Человечек растерянно кивнул и повел свалившихся на его голову девиц к ближайшей гостинице под насмешливые перегляды стражников.

* * *

Рыжий к Жанне и Жаккетте не присоединился.

Глава XXXI

Галера, почти такая же красивая, что встретилась «Бирюзе» по пути на Кипр, направилась из Лимасола на Родос.

Еще минуту назад она, большая, яркая и в то же время строгая, как подобает судну ордена монашествующих рыцарей, стояла у причала.

Развевались флаги с госпитальерскими крестами, четыре конца которых символизировали христианские добродетели, восемь углов – добрые качества христианина, а белый цвет на красном фоне – безупречность рыцарской чести на кровавом поле войны.

Но вот капитан, рыцарь ордена, одетый в черный плащ с белым крестом на левом плече, отдал приказ отплывать.

Офицер картинным жестом поднес ко рту серебряный свисток и свистнул, этот сигнал подхватили два надсмотрщика в центре судна и на носу.

Весла опустились в воду, и галера начала свое плавание.

* * *

Жанна находилась на борту галеры.

Ей до смерти надоело подвергаться риску нового столкновения с пиратами, и она решила воспользоваться услугами госпитальеров, попасть на Родос и уже там решить, куда плыть дальше.

Разговор Жаккетты и рыжего не прошел мимо ее ушей.

Жанна сиротливо сидела на корме.

Что-то сломалось у нее внутри, и равнодушие Марина было только самым весомым, но не единственным камнем, расколовшим целостность души.

Все оказалось настолько зыбким – жизнь и смерть, красота и уродливость, верность и измена, подлость и прямодушие. Оказалось, что незыблемых истин нет, и в то же время они есть, но это совсем не те истины, в которые верилось раньше.

А самое страшное – жизнь потеряла привлекательность. Даже в усадьбе шейха и домике Абдуллы Жанна жила надеждой, усиленной ненавистью и упрямством, куда-то рвалась, за что-то боролась.

Теперь некуда рваться, не за что бороться.

Хочется сесть в тенистое место и сидеть там, глядя на листья. Сидеть и не шевелиться. Череда дней впереди представлялась серой-серой, как зимний слякотный дождь.

Жанна только теперь начала понимать, какой же счастливой она была, когда был жив ее герцог. Любимой по-настоящему. Человеком, а не красивой статуей. Мужчиной, который был ее рыцарем и защитником до последнего вздоха, как и обещал. Да что теперь толку от этого понимания…

Жанна устало смотрела, как Кипр остается за кормой. Сладкая земля…

Каким же разноцветным казался мир по дороге сюда, и каким однотонным он видится теперь. Нет сил ни плакать, ни проклинать судьбу и любимого. Ничего нет, одна пустота и безнадежность.

Вот, оказывается, что самое страшное.

Все можно вытерпеть, выстрадать, выстоять, когда тебя ведет любовь и надежда…

Но когда любовь твоя разобьется о каменные глаза человека, к которому вела тебя твоя надежда, и станет ясно, что в свою душу он тебя и не собирался пускать, вот тогда падает небо.

И непонятно, как же жить теперь в этом мире, где небо разбилось о землю?

Без слез, без признаков душевных мук на лице Жанна отвернулась от Кипра.

* * *

Жанна недолго сидела в одиночестве.

– Грустно видеть печальное лицо у такой красивой дамы! – Один из пассажиров, по виду преуспевающий купец, давно наблюдал за ней и, когда она отвернулась от борта, решил подойти. – Что случилось, неужели какое-то горе заставило вас взойти на борт этой галеры?

Жанне так захотелось рассказать все этому незнакомому человеку, без утайки и без прикрас… Но она только вздохнула.

– Вы грек? – спросила Жанна.

– О нет, донна, я генуэзец, – сообщил купец. – Джирламо Пиччинино, представитель торгового дома семьи Фрегозо к вашим услугам.

– Жанна де Монпезá, – представилась в свою очередь Жанна. – А вас что занесло на Кипр?

– Торговые дела заставляют мотаться по всему свету… – вздохнул генуэзец. – Сейчас вот спешу на Родос. А вы – француженка. Я слышал еще на берегу, как вы разговаривали с камеристкой.

– Да, я аквитанка… – Жанна тоже вздохнула. – Со мной и моей камеристкой произошла очень неприятная история. Мы были захвачены пиратами, проданы в Триполи и только чудом Господним вырвались живыми оттуда и добрались до Кипра. Так что радоваться мне нечему.

– Как нечему радоваться? – поразился генуэзец. – И вы так печально об этом говорите? Да вы должны сиять от радости, как июльское солнце! Я не раз и не два был посредником при выкупании людей из плена и знаю, какой это долгий и мучительный процесс. А чтобы красивая дама так легко вернулась с Востока, это вообще чудо! Да еще без выкупа!

– Да, все получилось довольно удачно, – согласилась Жанна. – Но один Господь знает, сколько раз мы были на волоске от гибели. А до дома так далеко…

– Не грустите! – эмоционально вскрикнул генуэзец. – Путь домой покажется вам совсем коротким. Уж я-то по собственному опыту знаю!

Жанна лишь улыбнулась.

Генуэзец понял это как разрешение продолжить разговор и спросил:

– А Кипр вам понравился?

– Я слишком мало на нем была. Поэтому он остался для меня загадочной страной, – покривила душой Жанна, для которой Кипр теперь был самым гадким местом на земле. – Но помню, что крестоносцы отзывались о нем с большим одобрением. С ним была связана какая-то пикантная история во время Третьего похода? Что-то с дамами… – добавила она, чувствуя небольшую радость, что не только ей одной пришлось несладко на сладком острове.

Генуэзец очень обрадовался, что красивая попутчица подкинула тему для светской болтовни, и сказал:

– О да, вы совершенно правы. Когда корабли с крестоносцами спешили в Сирию, к осажденной Акке, на Кипре сидел византийский правитель из рода Комниных, по характеру чистый пират. Корабли, которые терпели крушение у берегов острова, он обдирал до нитки. И когда в Лимасоле пристал к берегу корабль с сестрой и невестой английского короля, то Комнин решил захватить столь ценный подарок судьбы. Но это намерение ему дорого обошлось, потому что вскоре сам Ричард прибыл на Кипр и взялся за правителя всерьез. И когда он отплыл с острова, то Кипром уже правил Гвидо Лузиньян.

Жанна поглядывала на навязавшегося попутчика и не могла понять, нравится он ей или нет.

Человек как человек. Не толстый и не тонкий. Лицо смуглое, волосы черные. Довольно приятный, хотя чувствуется, что по-купечески настырный. Достаточно молодой. Даже очень молодой.

Станет постарше, путешествовать будет значительно меньше. Станет владельцем какой-нибудь конторы в каком-нибудь крупном городе, с которым дом, которому он служит, связан торговыми интересами.

Будет запирать в сундуке долговые обязательства знатных лиц и чувствовать, что держит бога за бороду.

Самое привлекательное в нем – огонек интереса в глазах. Приятно сознавать, что даже в простом платье вызываешь интерес у мужчин. Но все равно тоскливо.

– Вы так интересно рассказываете! Извините, я пойду прилягу… – поднялась Жанна.

Генуэзец поспешил предложить ей руку и галантно довел до каюты.

* * *

Жанна прошла в свою каюту и легла.

Через минуту она напрочь забыла, как зовут генуэзца. Через две – уснула.

Жаккетта, увидев, что госпожа спит, осторожно убрала ее платье и тихо вышла, чтобы тоже постоять на свежем воздухе и погрустить.

Для создания грустного настроения Жаккетта решила повспоминать своих любимых мужчин.

Правда, не так, как госпожа Жанна, томившаяся в усадьбе шейха, своего Марина.

Если бы Жаккетта предалась воспоминаниям по этой системе, то у нее за все путешествие от Кипра до Родоса минутки свободной бы не было, и ни на сон, ни на еду времени бы не хватило. При таком-то количестве и самом разном качестве…

Нет, Жаккетта просто вспоминала, как они появлялись в ее жизни и исчезали.

Деревенские кавалеры утонули в какой-то дымке. Были – и прошли. Разве только Николя, споривший с кюре, виднелся ярче других, да Жерар, невольно принявший участие в спасении Абдуллы.

Всех их заслонила колоритная фигура мессира Марчелло.

Он стал эталоном, как образцовый золотой ливр, хранившийся у парижских храмовников рядом с английской короной.

Мессир Марчелло не ограничился обучением куаферскому ремеслу, а щедро наделил знаниями и в более интересной области…

Потом балагур Франсуа… С ним было все просто, он одинаково пылко любил всех женщин мира.

Шейх. Сердце тихо и тупо заныло.

Как там говорил рыжий? Любовь пятая. Харис. Основана на уважении и благодарности…

Холодный, невозмутимый шейх всех людей держал на расстоянии, да иначе и быть не могло. Но каким же он был другим, когда удавалось сократить это расстояние до таких пределов, когда между двумя сплетенными телами нельзя протиснуть даже лезвие шамшира!

Быть его Ниткой Жемчуга было замечательно…

Стены шатра шейха были бы прочнее крепостных стен замка Монпезá, не оборвись его жизнь так резко.

Жаккетта вздохнула.

Рыжий… Ох уж этот рыжий! И откуда он только взялся, солнечный ветер?

Только поняла, что ненавидит его всей душой, выяснилось, что это не ненависть, а любовь. Только стала привыкать, что он рядом, – сбежал!

Опять надо забывать, как скачут солнечные зайчики по его волосам и светятся звездочки в глазах.

Ну одно слово – рыжий!

Перебрав всех по очереди, Жаккетта решила, что греки были правы.

Мужчины настолько разные, что и чувства к ним тоже. И все они спокойно уживаются в одном сердце, ничуть друг другу не мешая.

Потому что мессир Марчелло никаким боком не соперник шейху, Франсуа тоже сам по себе, только рыжий все норовит потеснить остальных и занять в сердце самый большой угол, но кто он такой, этот рыжий? Пусть не воображает! И вообще, ребенку ясно, что с рыжими надо держать ухо востро!

Зациклившись на рыжем, Жаккетта решила, что думать хватит, и пошла обратно.

* * *

У дверей каюты ее поймал генуэзец.

Он сунул Жаккетте в руку монету и сказал:

– Я буду тебе очень признателен, милая, если твоя госпожа получше разглядит мои достоинства и проникнется ко мне большим расположением. А я в долгу не останусь.

Жаккетта молча вошла в каюту.

Ей мало улыбалась роль сводни, расписывающей перед госпожой Жанной неизвестные достоинства нахального купца.

Не зная, что делать, она кинула монету на крохотный столик и тоже завалилась спать.

* * *

Жанна проснулась первой и обнаружила новую денежную единицу в каюте.

– Это откуда? – разбудила она Жаккетту.

– А-а, это! – сказала Жаккетта, зевая во весь рот. – Это господин дал, с которым вы на палубе болтали.

– За что? – удивилась Жанна.

– За что, чтобы вы прониклись к нему бóльшим расположением, – честно объяснила Жаккетта, не придумав со сна, что бы соврать.

– Он дал мне эту мелочь, чтобы я прониклась к нему расположением? – не поверила ушам Жанна.

– Да почему вам? – возмутилась Жаккетта. – Мне дал, чтобы я открыла вам глаза на его достоинства.

– Ну и какие же у него достоинства? – спросила Жанна, поигрывая монеткой.

– Скупой, видно, раз вы ее мелочью обозвали, – решила Жаккетта.

– Нашла достоинство! – обиделась Жанна. – Это для меня мелочь, для тебя в самый раз.

– Да не вижу я в нем никаких достоинств! – взмолилась Жаккетта.

Ей так хотелось досмотреть сон, из которого госпожа вытолкнула ее на самом интересном месте.

– Да, сильна ты убеждать! – хмыкнула Жанна. – А этот гусь хорош! Уже и камеристку подкупает! Я верну ему монету.

– Но он же мне дал! – вдруг захотела разбогатеть Жаккетта.

– А ты ее не заработала! – заявила Жанна. – Никаких достоинств в нем не разглядела. Значит, надо вернуть.

– А это вперед, не за работу, а за знакомство! – пробурчала Жаккетта. – Вдруг я потом разгляжу.

– Ладно, оставь себе. Сделаем вид, что я этого не знаю! – решила Жанна. – А ты, если он будет про меня спрашивать, ври с три короба.

– А про что? – удивилась Жаккетта.

– Про то, что я очень любвеобильна.

Жаккетта согласно кивнула и опять заснула.

А Жанна вспомнила про заброшенное рукоделие, достала из мешка свое вышивание и отправилась на палубу демонстративно рукодельничать.

Усевшись в кресло так, чтобы не видеть берегов Кипра, который галера огибала, выходя на курс к Родосу, Жанна продолжила вышивать лик Богоматери, сделав вид, что всецело увлечена этим занятием.

Она не успела сделать даже прядь волос Девы, как генуэзец опять появился рядом с ее креслом.

Сохраняя невозмутимое выражение лица, Жанна в душе расхохоталась.

* * *

– Какой прекрасный лик! – сообщил генуэзец, почтительно рассмотрев творение Жанниных рук.

– Это Пресвятая Дева! – серьезно пояснила Жанна. – Я поклялась сделать и принести ее изображение в дар храму Святой Марии у нас, в Монпезá, в благодарность за спасение.

– Гляжу на вас и не могу представить прекрасную даму среди мусульман!

– О, это было так ужасно! – Жанна смахнула несуществующую слезу и принялась живописать свое пребывание на Востоке. – Когда пираты продали нас, меня за бешеные деньги купил очень влиятельный шейх. Он запер меня в своем дворце, а их у него несколько, и каждый день приходил с требованием отдаться ему. Он завалил меня подарками, варварскими, но безумно дорогими. И даже подарил белого верблюда! Но я отказала ему!

Жанна аккуратно отложила шитье, стиснула ладони и подняла очи к небу.

– Я сказала: «Шейх! Вы можете сделать со мной что угодно! Вы можете взять мое тело силой, вы можете отдать меня на растерзание вашим собакам-людоедам, но мою любовь вы не получите!»

Жанна разжала ладони, опустила глаза и взяла полотно.

– Шейх, как всякий дикарь, бесновался, словно дьявол. Каждый раз я думала, что не доживу до завтра. Сколько подушек и ковриков он разрубил своей саблей в моих покоях – просто ужас! Но я решила твердо – умру, а не сдамся!

Жанна сделала значительную паузу, поменяла нитку в игле и снова принялась врать напропалую, перемежая ложь крупицами правды.

– Но самое страшное было не это. У шейха имелся целый гарем жен, где заправляла его любимая жена, толстая, как стельная корова. Она возревновала шейха ко мне страшной ревностью и решила убить меня, чтобы вернуть любовь Господина.

– И ей это удалось? – воскликнул в волнении генуэзец.

Жанна смерила его удивленно-холодным взглядом:

– Как видите, нет. Если бы ей это удалось, я бы с вами сейчас не беседовала. Но она напитала ядом халву. Я, к счастью, съела небольшой кусочек, поэтому меня спасли. А шейх затравил свою бывшую любимицу собаками. Но долгое время я была на грани жизни и смерти. Вот тогда-то я и начала вышивать этот образ. Я потом случилось ужасное… Враг шейха с войском напал на его дворец, убил шейха, а меня с камеристкой похитил и увез к себе. Мы бежали. Нас ловили и чуть было не поймали. Но тут нам встретился пират, ну прямо Абдул Маумен[108]. Мой отец в свое время спас ему жизнь, и он узнал меня. Мы покинули Триполи на его корабле, но люди, убившие шейха, преследовали нас. Они догнали наш корабль, и было жуткое сражение. Но пират сумел спасти нас и увезти на небольшой лодке. На ней мы попали на Кипр, и тут пират нас покинул, а я пытаюсь найти защиту у ордена иоаннитов. Смерть теперь ходит за мной по пятам, мусульмане поклялись убить и меня, и мою камеристку. И что будет дальше, я даже думать боюсь.

– Пока я рядом, вам нечего бояться! – воскликнул генуэзец.

– Спасибо! – склонила голову Жанна. – Возможно, ваше общество поможет мне не чувствовать того ужаса, что сжимает мое сердце, когда я одна.

Лицо у генуэзца стало таким, словно он готов был круглосуточно и безвозмездно предоставлять свое общество прекрасной даме.

Жанна, чопорно вышивая полотно, веселилась.

События на Кипре давно заслонили от нее все перипетии их бегства из Триполи, и Жанна уже совсем не боялась людей загадочного противника шейха. Кому они теперь нужны, чтобы искать двух сбежавших девиц по всем островам Средиземноморья?

А вот попугать кавалера приятно. Все-таки развлечение.

* * *

Жанна и Жаккетта откровенно дурили генуэзцу голову.

После душераздирающего рассказа о сказочном спасении из мусульманского плена Жанна сделала несколько стежков и, трагически вздыхая, удалилась.

Генуэзец поймал выспавшуюся Жаккетту.

– Ну что, детка, ты начала знакомить госпожу с моими достоинствами?

– За такую мелочь? – холодно сказала Жаккетта.

Генуэзец прибавил еще несколько монет и спросил:

– А твоя госпожа, наверное, очень строгого нрава?

– Совсем не строгого! – фыркнула Жаккетта.

– Я имею в виду по отношению к кавалерам?

– И к кавалерам тоже! – утвердительно кивнула Жаккетта.

Генуэзец очень удивился.

– Уж не хочешь ли ты сказать… – начал он.

– Не хочу! – отрезала Жаккетта.

– То есть у нее были мужчины, ну как бы сказать…

– Да по пять любовников зараз! – решила не мелочиться Жаккетта.

– Быть не может! – воскликнул ошарашенный генуэзец.

– Вы, господин, ей-богу, какой-то странный! – презрительно смерила его взглядом Жаккетта. – Да у нас, при дворе, ежели знатная дама меньше имеет, то со стыда сгорит. И мужу позор какой – жена, значит, уродливая или больная. А госпожа Жанна, слава Господу, дама не хуже прочих. Только ее супруг, покойный герцог, из замка шасть на охоту – так кавалеры не успевают в окошки залазить… Госпожа Жанна даже пеняла герцогу, что, мол, охотится он быстро. Тогда он в дальние леса ездить стал.

Вывалив на растерявшегося генуэзца эти сведения, Жаккетта, довольная собой, вернулась в каюту.

День был неправдоподобно длинным, но все-таки близилась ночь.

* * *

Жаккетта думала, что хоть за время путешествия на галере выспится на всю жизнь. Делать нечего, а ход тяжелого, широкого судна прямо располагает к приятному, крепкому сну.

Но ранним утром следующего дня Жанна разбудила ее, как только рассвело.

Жаккетте не хотелось просыпаться.

Но Жанна была неумолима:

– Вставай! Быстро вставай!

И голос у нее был прямо как в день турнира в замке Монпезá.

Жаккетта встала, натянула платье.

– Одень меня и причеши! – потребовала Жанна. – И как можно лучше!

А как можно лучше надеть одно-единственное скромное синее платье?

Жаккетта просто зашнуровала его корсаж потуже и постаралась, чтобы белая рубашка в разрезах рукавов выглядывала красивыми буфами и складками.

Уложению волос во что-то сложное ни обстановка, ни подручные материалы не способствовали.

Призвав на помощь все свое умение и фантазию, Жаккетта соорудила из скрученных в жгуты локонов подобие короны на макушке.

Как оказалось, именно этого и хотела госпожа.

Она осмотрела себя в крохотное зеркальце:

– Хорошо. Возьми это!

Жаккетта растерянно взяла ее дорожный мешок.

– Пошли!

Жанна вышла из каюты, сонная Жаккетта за ней.

* * *

На корме под навесом было пустынно.

Солнце только-только выкатывалось на небо со стороны Малой Азии. Ветер был попутный, и судно шло под парусами, к великой радости гребцов.

Жанна, словно королева в изгнании, величественно шла по палубе.

Косые лучи низкого солнца, проникая под навес, придавали дополнительный золотой блеск ее волосам и тонули в темной синеве складок платья.

«Уж не топиться ли госпожа собралась? – встревожилась Жаккетта. – Больно торжественно идет!»

Но, секунду спустя, отвергла это предположение.

Стоило ли тратиться на проезд, чтобы прыгнуть в море с борта галеры, если это прекрасно и бесплатно можно было сделать с любой скалы Кипра?

Жанна остановилась у самого края кормовой площадки.

Задняя часть кормы галеры была сделана не без изящества, украшена резьбой и покрыта лаком. Это была своего рода визитная карточка, дополнение к флагам.

За ограждением кормы плескалось море.

Жанна остановилась у ограждения, поджидая Жаккетту. Лицо ее было спокойно, лишь плотно сжатые губы говорили, что внутри она напряжена.

Жаккетте опять на память пришел турнир. Госпожа вела себя так, словно стояла на трибуне над бушующим морем зрителей.

Но в этот час даже рулевой не смотрел на них. Спектакль разыгрывался непонятно перед кем.

Жанна растянула завязки мешка и вынула оттуда сложенное золотистое платье. На секунду лицо ее исказилось.

Не успела Жаккетта и ахнуть, как Жанна резко выбросила за борт свое роскошное, великолепное платье, о котором мечтала бы любая капризная и избалованная обилием нарядов принцесса.

Сначала платье не тонуло. Ветер раздул юбку и погнал его по волнам вслед за кораблем.

Но парча и атлас намокли, отяжелели и постепенно стали погружаться.

Галера быстро уходила от того места, где неторопливо шла ко дну разбитая мечта.

Жанна внимательно смотрела, пока было видно, как скрывается под водой ее любимый наряд.

Жаккетта стояла рядом и молчала.

Да и что можно сказать? За все блага мира и французскую корону в придачу она не променяла бы свои горести и беды на плач госпожи у моря около поместья Марина Фальера.

Солнце полностью поднялось над горизонтом.

Жанна убедилась, что платье затонуло, и невозмутимо пошла обратно. Жаккетта за ней.

Рулевой краем глаза видел, что дамы что-то выкидывают, и удивлялся.

Но это было не его дело.

* * *

После утренней трапезы обнадеженный враньем Жаккетты генуэзец в весьма игривом настроении подошел к упорно вышивающей на корме Жанне.

Жанна встретила его скорбным взором.

– Доброе утро, мессир э-э…

– Джирламо Пиччинино, – подсказал генуэзец, сочтя забывчивость дамы вполне естественной.

Еще бы, при таком-то обилии кавалеров!

– Ваше общество просто целебно для меня, – сообщила Жанна. – Страх уже не так терзает мою душу. После долгих размышлений здесь, на борту судна ордена, который служит Господу, я пришла к выводу, что уйду в монастырь.

Генуэзец, растаявший после первых слов Жанны, вздрогнул.

В принципе, он был не против желания дамы уйти в монастырь, но зачем же так сразу?

Уход можно немножко отодвинуть по времени и посвятить эти дни более веселым занятиям.

– Тихая обитель, – воодушевленно продолжала Жанна. – Вот что влечет меня теперь. Чистая, безгреховная жизнь, посвященная Господу, добрые дела. Молитвы, молитвы, молитвы! Ночные бдения…

Ночные бдения вывели генуэзца из оцепенелого состояния, и он промямлил:

– Но как же двор?

– Что двор… – вздохнула Жанна. – Двор это вертеп, обиталище суетных желаний и скопище грехов. Все тлен и суета!..

Она опять углубилась в вышивание, придав себе то выражение, что царило обычно на лице тетушки Агнессы.

Генуэзец топтался рядом, не в силах сложить более-менее вразумительную фразу, поскольку в его голове сплелись в затейливый узел две плохо сочетающиеся вещи – пять любовников и мечта о монастыре.

Наконец он выдавил:

– Госпожа Жанна, по моему мнению, вам пока не следует менять титул «прекрасная» на титул «добрая». Вы слишком красивы, чтобы скрыть себя от мира, это будет громадная потеря!

– О, вы мне льстите! – сделала постное лицо Жанна. – Но что такое красота перед вечностью? Суета сует… Подержите, пожалуйста, ткань, я передвину пяльцы.

Генуэзец послушно взял полотно и попытался подойти к интересующей его проблеме с другого бока.

– Но вам надо поднять на ноги детей, раз ваш супруг скончался.

– У меня нет детей! – любезно объяснила ему Жанна. – И это обстоятельство тоже вынуждает меня подумать о монастыре.

– Но вы будете иметь детей в новом браке! – воскликнул генуэзец.

– Новый брак? Никогда! – воспылала гневом Жанна. – Я до гробовой доски буду любить своего дорогого герцога! Я отказала в любви шейху, хотя могла сделаться госпожой громадной страны, а вы говорите брак! Ради меня герцог выиграл большой турнир в Ренне, соревнуясь с лучшими рыцарями! И мои цвета победно реяли над полем! Он буквально носил меня на руках! Нет, я решила – только монастырь! О, извините, но за нашим разговором я пропустила час молитвы!

Жанна поднялась и удалилась, оставив генуэзца в полном недоумении.

Он посидел, подумал и пошел на поиски Жаккетты.

– Что-то непохоже, чтобы твоя госпожа была так уж благосклонна к кавалерам!

– Это смотря к каким! – нагло заявила Жаккетта. – Госпожа платье-то по полдня выбирает, а уж о кавалере и говорить нечего. Она на абы что кидаться не будет. Она даже баронов за людей не считает.

Нервы генуэзца не выдержали, а может быть, просто холодный расчетливый ум (непременная принадлежность удачливого торговца), прикинув все за и против, решил с капризной дамой не связываться.

Замечание Жаккетты про баронов вбило последний гвоздь в крышку гроба, где упокоилась его надежда.

И Жаккетте не удалось больше разбогатеть ни на сольдо, а Жанна потеряла прекрасную возможность быстро закончить лик Девы Марии, потому что вышивать просто так было страшно неинтересно.

Глава XXXII

По сложившейся в незапамятные времена традиции привилегированные пассажиры столовались у капитана.

Жанна, по вредности характера упустившая генуэзца, который теперь вежливо держался от нее вдалеке, принялась искать новых развлечений.

Познакомившись с капитаном чуть поближе, Жанна стала выспрашивать у него про орден и остров, куда они плыли.

Капитан был патриотом Родоса и знал немало.

– А вы знаете, госпожа Жанна, – рассказывал капитан, – что нынешний глава ордена, наш несгибаемый Пьер д’Обюссон, уже сороковой Великий магистр со времени брата Жерара. Да-а… С тех пор как меч Святого Престола[109] утвердился на острове, турки нам покою не дают. Но господин Великий магистр преподал им хороший урок.

– Я знаю, – кивнула серьезная Жанна. – О господине Пьере д’Обюссоне слагают легенды по всей Европе. Но так хочется узнать, как же было дело, от очевидца. Когда слышишь, как горсточка рыцарей и оруженосцев отстояла Родос, сердце сжимается от гордости и тревоги за них.

– Теперь-то тревожиться нечего! – уверенно сказал капитан. – Милостью Божией мощь ордена сейчас отпугивает османов. А знаете, господин Пьер ведь попал на Родос совсем молодым. Дай бог памяти, в сорок четвертом[110] году это было. Хорошая цифра, крепко в голову укладывается. Послушником он начал служение ордену. И сразу показал себя не только храбрым молодцом, но и умницей.

А в пятьдесят третьем пал Константинополь, и слепому было ясно, что турки примутся за нас. И тогдашний Великий магистр послал господина Пьера в Европу собрать денег и вооружений, чтобы было чем отражать нападения. Господин Пьер с блеском выполнил это дело и когда вернулся, его поставили адмиралом. А ведь это было вопреки традициям – обычно адмирал флота в ордене итальянец! Мне даже посчастливилось некоторое время плавать на его судне.

Господин Пьер лично руководил возведением укреплений. Наши бастионы построены так, чтобы можно было отражать пушечные залпы! И в стенах есть специальные бойницы для пушек, специальные – для арбалетов, а под стенами заложили сухие рвы, широкие и глубокие.

А в семьдесят шестом году господин Пьер стал Великим магистром.

Турки становились с каждым годом все наглее и наглее. Господин Пьер даже отправил послание султану Мехмеду, где требовал прекратить разбойные набеги османов на земли ордена. Но султану было мало, что его головорезы жгут поселения и режут вилланов. Орден застрял у него, как кость в горле. Он желал большой войны.

Султан собрал войско тысяч в сто и посадил на корабли. А у нас, смешно сказать, рыцарей и оруженосцев было шестьсот человек, да наемного войска тысячи две, да городское ополчение – а какие из них вояки? Летом дело было. Турки, не мешкая, высадились в заливе и сразу же установили пушки.

– А я и не думала, что у них такое современное вооружение, – удивилась Жанна.

– Были бы деньги! – махнул рукой капитан. – Султан не только пушек накупил, но и немцев сведущих. А его османам только бы саблями махать, пушкари из них – как из овечьего хвоста парус. И вот только они установили пушки, как стали обстреливать бастион святого Николая – а он как ключ к крепости. Несколько суток стреляли почти непрерывно. Ядер перевели – страсть. Но наши держались.

А где-то через неделю после начала осады, конец мая был, как помню, перебежал к нам немец один. Мастер Георг. Выяснилось, большущая шишка у турок – главный умелец по пушкам. Лопотал он, что, мол, не может снести, как братьев-христиан с его помощью уничтожают.

Господин Пьер его радушно принял, все честь по чести. Но велел шести рыцарям следить за немцем неусыпно. Друг, враг – а когда такая война, сам себе иногда не веришь. И выяснилось – Георг этот, проклятый, лазутчиком был. Не то на большие деньги от турок польстился, не то еще почему.

Я тогда еще господину Пьеру поразился. Другой бы, только слух об измене перебежчика прошел, приказал бы снести одним махом голову немцу и в ров его выкинуть, без лишних разговоров!

– Неужели вы хотите сказать, Великий магистр его пощадил? – поразилась Жанна.

– Нет, господин Великий магистр созвал орденский суд, где рассмотрел вину этого немца, ее доказательства, и только когда суд вынес приговор, мастера Георга казнили.

Ну вот, получил он, значит, по заслугам. А мы все в крепости сидим. Лето к своей маковке идет, жара. Турки то ядрами стены бьют, то сами лезут. Мы отбиваем.

Город уже в руинах, особенно в южной части. Окраины разрушили напрочь. Еврейский квартал разметали по камешку. Тяжко было, скажу я вам, очень тяжко.

Кажется, чего я в жизни только не видел, а вот та осада так у меня в памяти осталась – до Страшного суда помнить буду. Ведь я чудом уцелел, все мои товарищи полегли на стенах. Июля двадцать седьмого дня это было. Пошли османы в атаку. А в стенах уже то там дыра пробита, то здесь пролом светится.

Ну все, думаем, вот и пришел нам смертный час. Конец нам, конец ордену. В Палестине удержались, с развернутыми знаменами на корабли из Аккры ушли, а здесь поляжем за веру Христову. Помолились, отпущение грехов приняли и встали в разломах. Господин Пьер сам на самом опасном направлении встал, за спинами не прятался. Ох и сеча была…

Господина Великого магистра четыре раза ранили, но пока не упал, он сражался. Я как сейчас вижу – стоим мы в проломе, бьемся, а янычары все лезут и лезут, конца-краю нет. Ни усталости, ни боли не чувствуешь, злость одна. И вдруг понял – падаю. Какой-то турок меня копьем достал, я и свалился. Потом, в госпитале, как очнулся, гордился даже, что у нас с господином Пьером последнее ранение почти одинаковое – его тоже на копье посадили.

И ведь не выдержали турки, госпожа Жанна, запаниковали!

Капитан треснул кулаком по столу.

– Смешно сказать, как обратно кинулись, так собственное подкрепление потоптали. Больше народу, чем на стенах, подавили.

И главный их, Мисак-паша, струсил. Струсил и дал сигнал отступать. Чуть рассвело, сели турки на суда и восвояси убрались. Только Мисак этот паша до султана и не добрался. Сказывают, открылся у него, прошу прощения, госпожа Жанна, кровавый понос и в дороге он скончался. Но я так думаю, это его свои же со злости отравили. За трусость.

А господин Пьер долго болел. Шутка ли сказать – копье насквозь пронзило и на спине вышло! Да и легкое задело по пути. Но все обошлось.

Султан Мехмед все успокоиться после такого позора не мог, новый поход снарядил. Уже сам войска повел. Но Слава Господу, умер в пути. Полегче ордену стало.

После Мехмеда два сына остались. Баязет и Джем. С Джемом-то еще при султане у нас хорошие отношения были, в бытность его турецким послом. И когда он от брата во Францию сбежал, Великий магистр ему свой корабль дал. Братья власть делили – ордену выгода.

А вы знаете, госпожа Жанна, на стене Родоса – а она широченная, туазов тридцать будет, – маки понемногу росли. То там головка краснеет, то сям. А в следующую весну после осады – словно ковер красный там кинули, целые поляны. Говорят, это кровь защитников расцвела… Вот такие дела.

– Я слышала, на Родосе даже дракон был? – спросила Жанна. – Это правда?

– А как же! – с удовольствием подтвердил капитан. – Водился, бестия. И не так давно это было, лет сто с лишком. Завелся он, значит, у подножия горы святого Стефана. Округа от его проделок опустела, просто обезлюдела. Рыцари шли на схватку один за одним и гибли. Тварь была сильная, вертлявая. Напором брал.

И вот пошел на битву с драконом господин Дьедонне де Гозон, он потом Великим магистром стал. А господин Дьедонне охотником был страстным, охота ведь у нас на Родосе славная, не хуже, чем на большой земле. Лани есть, олени благородные. И поэтому пошел он не один, а гончих своих взял. И пустил их вперед.

Собаки дракона выманили, только он на них отвлекся, господин Дьедонне голову ему и отсек! Это было чуть позднее битвы у Аморгоса.

– А что это такое? – поинтересовалась Жанна.

– Это остров, миль сто к северо-западу от Родоса, – пояснил капитан. – Тогда орден туда подтянул все силы, которые в наличии были, и турки потеряли свой флот. Это помогло закрепиться ордену на новом месте.

– Дома на острове, наверное, красивые? – спросила Жанна. – Кипрские поселения меня, надо признать, разочаровали. Только в Лимасоле есть отдельные здания, на которые стоит посмотреть.

– Ну, здания я не мастер описывать… – признался капитан. – Но у нас очень красиво.

– А вы, как можете, расскажите, – попросила Жанна.

– Что же вам рассказать… – задумался капитан. – Главные подворья «языков» ордена стоят на улице Рыцарей, она упирается во дворец Великого магистра. Раньше «языков» было семь. Франция, Овернь, Прованс, Италия, Англия, Арагон, Германия. Но Арагон разделился на Арагон и Кастилию. Самое красивое подворье, как мне кажется, наше, французское. На фасаде у нас бурбонские лилии, провансальцы украсили свое здание такими же. Дома строили лучшие каменщики, поэтому они не уступают и парижским.

– А сколько ступенек надо пройти, чтобы стать Великим магистром?

Капитан рассмеялся.

– Вы так заинтересованно слушаете, госпожа Жанна, и горячо расспрашиваете, словно хотите влиться в ряды госпитальеров!

– Если бы я была мужчиной, – искренне сказала Жанна, – я бы, наверное, вступила в орден. Только вы сейчас занимаетесь стоящим делом. Слушая вас, я жалею, что родилась женщиной.

– Не жалейте! – сказал польщенный капитан. – Из сыновей таких горячих душой женщин, как вы, и получаются лучшие рыцари ордена! А путь до Великого магистра достаточно труден.

Братья ордена делятся на оруженосцев, капелланов и рыцарей. Из рыцарей каждые пять лет назначаются командоры.

Следующая ступень – великие приоры, кавалеры Малого Креста. Это бальи капитулярные. Их собрание именуется капитулом ордена.

Затем идут наши «столбы» – пилье. Они стоят во главе «языков». Это бальи конвентуальные. Их совет называется конвентом ордена. Кавалеры Большого Креста.

Каждый пилье руководит какой-то деятельностью ордена. Так повелось, что казначей обычно германец, главнокомандующий всеми вооруженными силами – провансалец, старший по госпиталю – француз, легкой кавалерией командует англичанин, а адмирал флота – итальянец, как я вам уже говорил.

И над ними уже стоит Великий магистр. Это звание пожизненно. Но при решении важных проблем Великий магистр обязан созывать капитул или конвент, смотря по важности дела.

Мне удалось подняться до командора.

– Вы обязательно станете Великим магистром! – заверила капитана Жанна.

Глава XXXIII

Жанна не знала, судьба у нее такая или действительно на море грабят друг друга все, кому не лень, а только опять ее путь пересекся с пиратами.

Путь галеры иоаннитов, соответственно, тоже.

Правда, судно, которое воспылало к галере недружелюбными чувствами и пыталось обратить их в действие, не было безродным бродягой.

Нет, к ним направлялась новая, солидно оснащенная и вооруженная галера. Только турецкая.

Слова капитана о том, что тревожиться нечего, оказались неверны. Противостояние продолжалось, не затихая ни на день.

Турецкая галера приближалась.

* * *

Жанна вцепилась в борт и с ужасом смотрела на ее приближение.

«Неужели все по новой? Опять плен, перекупщики, гарем. Господи, Пресвятая Дева, ну сколько же можно! В чем я так провинилась, что, кажется, все беды мира собрались на моем пути? Я не хочу, не хочу, не хочу опять быть добычей!!!»

Ярко представлялось, как острый, окованный таран-нос турецкого судна вонзается в борт их галеры и крушит его, словно плетеную корзинку. И снова вокруг только смеющиеся лица в тюрбанах или чалмах.

Но судно иоаннитов не было толстым, плохо защищенным «Пузом».

В море оно не раз участвовало в сражениях и стычках. И капитан его недаром стоял в разломе крепостной стены Родоса в 1480 году от Рождества Христова.

Четко, без суеты, зазвучали новые команды. Изменился ритм, руководящий работой гребцов. Приводились в боевую готовность пушки на носу. Занимали свои давно выверенные места воины, входящие в состав команды.

Галера разворачивалась, чтобы встретить противника во всеоружии.

Жанна ничего этого не видела. Она смотрела, не отрываясь, в сторону турок. Дикое отчаяние заполонило ее, и полная безнадежность охватила душу.

Поэтому, когда кто-то сзади подошел к ней, Жанна, не разбираясь, кто это, свалилась без чувств на руки подошедшему. Так легче.

Это был генуэзец.

Остальные пассажиры по приказу капитана, которого Жанна даже не услышала, разбежались по каютам, чтобы не мешать команде и не путаться под ногами.

Приказ был разумным. Слаженная команда галеры хорошо знала, что ей делать в бою, а вот горящие желанием помочь, но неопытные пассажиры были бы только помехой их слаженным действиям.

Генуэзец подошел к Жанне, оставшейся в гордом одиночестве, чтобы попросить ее спуститься и объяснить, что находиться сейчас на палубе не только вредно, но и опасно.

Но когда бесчувственная дама очутилась на его руках, он, как и подобает кавалеру, подхватил ее и понес.

Только не в ее каюту, а в свою.

Жанна, очень даже довольная, что ее куда-то несут, чуть разомкнула ресницы и увидела рядом крутой, выбритый до синевы подбородок генуэзца.

В конце концов, перед лицом неминуемого плена должно же остаться какое-то приятное воспоминание. Хотя бы зачеркивающее подлеца Марина.

И Жанна опять закрыла глаза.

За стенками каюты купца жизнь била ключом. Галеры шли на сближение, зажигались фитили у пушек. А в каюте генуэзец молча и решительно раздевал ничуть не протестующую Жанну.

Молча – чтобы не нарваться на рассуждения о монастыре или еще какой чепухе, а решительно – чтобы успеть до абордажа, ежели таковой случится.

Опасность придала этому неожиданному свиданию чарующую пикантность.

Тряслись от страха в соседних помещениях пассажиры, а каюта генуэзца тряслась совершенно от другого…

И странное спокойствие, пополам с благодарностью, охватило Жанну. Она совсем перестала бояться.

* * *

Вторым безмятежным человеком, кроме радикально успокоенной Жанны, была Жаккетта.

Даже не подозревая о том, что их свободе опять угрожает серьезнейшая опасность, она крепко спала, памятуя, что камеристка – тот же солдат, который спит, а служба идет.

Тем более что сон у Жаккетты был не только испытанным средством лечения и душевных, и телесных расстройств, но и наиболее доступным развлечением.

Жаккетта спала под гомон пассажиров, резкие команды офицеров, грохот начавших обстрел противника пушек.

И не проснулась ни разу.

* * *

Силы у двух противоборствующих сторон были равны.

Небольшое преимущество имели турки, которые до появления иоаннитов сидели в засаде в одной из бухт близкого малоазийского берега.

Рыцарь-капитан потерял много времени на разворот, и поэтому шансы на успех у турок были немного выше.

Но хрупкое равновесие сил неожиданно резко нарушилось. С максимально возможной скоростью к месту стычки неслась вторая иоаннитская галера, патрулирующая эти воды.

В отличие от грузовой, она была сугубо военной. Длинная, узкая, вытянутая галера стремительно приближалась. Восьмиконечные кресты были и на ее флагах, и на парусах.

Обнаружив новое действующее лицо, турок-раис не стал испытывать благосклонность Аллаха, а предпочел, пока расстояние между ним и противником еще позволяло, красиво ретироваться в лазурную даль. И даже умудрился не получить ядром в корму.

Флаг с полумесяцем удалился, оставив этот кусочек моря белым крестам.

Такой исход дела устроил всех.

Сопровождаемая военным кораблем, грузовая галера встала на прежний курс и направилась к уже недалекому Родосу.

Пассажиры выбрались переживать миновавшую опасность на воздух, Жаккетта спала, а Жанна с генуэзцем успешно расшатывали принадлежащую ордену госпитальеров мебель.

Опять светило солнце.

* * *

После счастливой развязки, казалось бы, неизбежного столкновения с пиратами Жанна почему-то преисполнилась претензий к окружающему миру.

– Ну почему так? – патетически вопрошала она капитана на первой же трапезе после инцидента. – Неужели нет способов справиться с такой заразой? Ведь это ужас какой-то! Целые пиратские государства, та же Джерба, пираты-одиночки, бог еще знает кто! Неужели нельзя ввести какие-нибудь законы, кары против них?

– Госпожа Жанна! – улыбнулся капитан. – Никакие кары, никакие наказания не могут остановить эту чуму египетскую. В некоторых местностях жители живьем сжигают попадающих к ним в руки пиратов, и что?.. Думаете, их собратья устрашаются? Ничуть! Этот промысел стар, как море, и ему конца-краю не видно.

– Но неужели державы, имеющие флоты на Средиземном море, королевства и республики не могут объединиться ради такого важного дела и вместе покончить с этим злом? Ведь пираты – общая беда? – не успокаивалась Жанна.

– Да нет, госпожа Жанна, не общая! Это очень выгодное занятие, а раз выгодное, то, значит, есть много желающих получить свою долю от благ. Пиратам негласно покровительствуют многие правители, своим пиратам, разумеется. А много разбойников откровенно переходит на службу к тем или иным государям и считается частью их флота. Вот как та галера, что хотела нас общипать.

– Я так устала путешествовать! – честно призналась Жанна. – Особенно по морю. Одни неприятности.

– Да, недаром служба на корабле считается куда более трудной и менее почетной, чем обычная военная на суше. Там в сражениях и славы достается больше, и трофеев, да и шансов уцелеть. А на море никогда не знаешь, доплывешь ли туда, куда намеревался. Купец хоть и получает барыши от морской торговли, не сравнимые с сухопутными, но и рискует в десять раз больше. Как говорят, на суше если потеряешь товар, то жизнь, быть может, сохранишь, а на море приготовься расстаться и с тем, и с другим.

– Говорят, в древние времена, – вмешался в разговор генуэзец, – с пиратами удалось справиться. Но тогда над всей ойкуменой правил римский орел. Это была эра господства одного государства на нашем море, поэтому, действуя слаженно и одновременно, флоты Рима истребили пиратские гнезда и корабли. Вот тогда корабли бороздили воды и не боялись, что их рейс оборвет какой-нибудь лихой молодец.

Генуэзец теперь пользовался расположением Жанны и сидел рядом с ней, а не на другом конце стола.

Жанна честно объяснила, что господин Пиччинино просто спас ее во время нападения турецкой галеры и не дал умереть от страха, когда она уже собралась отдать богу душу, лишь бы второй раз не попасть в плен.

Капитан, хоть и был воинствующим монахом (ну или монашествующим воином), прекрасно понял, как спасал расторопный генуэзец испуганную даму.

Но вполне одобрял такой способ спасения, лишь тихонько посмеиваясь про себя.

– Вы вот меня про здания на Родосе пытали, – заметил он. – Теперь поспрашивайте сеньора Пиччинино, он был в крепости и все видел. А язык у него должен быть подвешен лучше, чем у меня, вояки.

Генуэзец довольно легко справился с задачей, поставившей в тупик капитана:

– Дворец Великого магистра очень похож на бывшую папскую резиденцию в Авиньоне. Он имеет четыре башни, две из которых квадратные, а две полукруглые. Внутренний дворик окружен аркадами. В Большой зал приемов ведет наружная лестница, ступени ее невысоки, чтобы рыцарям в латах было удобно подниматься по ней, не прибегая к помощи оруженосцев. Зал действительно большой, его своды опираются на колонны. Поменьше зал орденского Совета, к нему непосредственно примыкают комнаты Великого магистра. Залы изукрашены росписями, мне запомнились великолепные сцены сражений в зале аудиенций. Впечатление от дворца Великого магистра, конечно, незабываемо.

– А про улицу Рыцарей я все рассказал, там и добавить нечего! – перебил его гордый собой капитан. – Только забыл сказать, что живем-то мы не в отелях. Там больше почетные гости останавливаются, ассамблеи да трапезы проходят. А у рыцарей обычные дома, двухэтажные, как здесь греками заведено. Жду не дождусь, когда порог своего дома переступлю. Хотя через неделю опять в море потянет.

Под столом генуэзец сжал ладонь Жанны, молча приглашая в свою каюту. Жанна поняла его без слов.

* * *

Проникнувшись теплыми временными чувствами к генуэзцу, Жанна теперь наверстывала упущенное время, почти круглосуточно находясь в его обществе.

После очередного жаркого свидания она вдруг поняла, что уже почти полгода выключена из жизни Европы, новостей, сплетен, слухов. Ведь столько, наверное, произошло! Может быть, теперь и мода поменялась так, что только локти будешь кусать от досады за собственную убогость, попав в приличное общество?

– Джирламо, а что теперь носят в Италии? – вопросила Жанна с таким видом, словно ее жизнь решалась от его ответа.

– Да то же, что и носили, моя донна, – пожал плечами генуэзец. – Право, не упомню…

– Но все-таки? – заломила брови Жанна.

– Парчи стало больше, – подумав, решил генуэзец. – А может, и не больше…

«Значит, парча!» – сделала отметку в памяти Жанна.

– А фасоны платьев поменялись?

– Да они настолько разнообразны, что им и меняться-то некуда! – высказывал редкую несообразительность генуэзец. – Разве что дамы теперь вырез на груди делают побольше. А то смотришь раньше на их глухие платья, и сердце кровью обливается. Венецианцы, негодяи, кстати, наладили неплохое производство кружев, и дамы теперь частенько щеголяют этими ажурными сеточками…

«Значит, вырез можно увеличить! – делала соответствующий вывод Жанна. – И подумать о новомодном кружеве!»

– А юбки стали шире или уже? – продолжала она допрос.

– А бог их разберет! – барахтался в теме генуэзец. – Наверное, шире. Но на мой взгляд, дамы сейчас чересчур увлекаются цокколи.

– Ой, а что это?

– Да это уличные туфли на толстенной деревянной подошве! – генуэзец немножко оживился. – Иная дама возвышается над тобой, словно башня. А одна модница заказала себе настолько высокие подошвы, что не смогла в обновке сделать и нескольких шагов, упала на землю.

– Ну-у, разве это новинка! – разочарованно вздохнула Жанна. – Такие еще моя матушка носила. Нет, только женщина может вразумительно объяснить, что же сейчас носят, не обижайтесь, милый Джирламо!

«Любовью ты занимаешься лучше, чем говоришь!» – сделала она неутешительный, а может, наоборот, утешительный вывод.

* * *

Давно сказано:

«Можно бесконечно смотреть на огонь, воду и на то, как другие работают».

Жаккетта бездумно смотрела на ворочающих весла гребцов.

Гребцы работали в обычном темпе, медленно, но верно убивающем человека за веслом.

На море, хоть и лазурное, сил смотреть больше не было, а в каюту вернуться нельзя.

Госпожа Жанна находилась там в компании с генуэзцем, который больше ни денежки не дал, скряга такой!

Видите ли, госпожа и так распрекрасно познакомилась с его достоинствами и без помощи Жаккетты.

Жаккетте было жалко даже не денег, а принципа.

Приличный человек только из чувства деликатности продолжал бы дарить монетки, а этот только желаемого достиг, сразу кошель туго-натуго завязал. Сразу видно, что купец.

Будь дело на суше, Жаккетта обязательно бы задумалась, какую пакость сделать чересчур бережливому генуэзцу. Но в море мысли больше колыхались туда-сюда, чем думались.

Ей очень хотелось опять устроить рыбалку. Согнутый нож и веревочка лежали в дорожном мешке, но Жаккетта побаивалась строгого капитана. Наверняка не разрешит снасть к мачте привязывать, да и веревки не даст. А шнур от юбки короткий. Но даже если бы разрешил, веревка, наверное, гребцам мешать будет.

Жаккетта окинула взглядом гребцов, пытаясь понять, помешает им веревка, привязанная к мачте, или не очень.

«Но какую же свинью подложить генуэзцу?» – вернулась она к старой мысли, убедившись, что веревка очень даже помешает.

Вдруг у Жаккетты возникла идея. Она решила обдумать ее подробнее и пошла вниз к каютам.

Там, после осмотра коридорчика, оказалось, что идею вполне можно осуществить.

Пока она стояла и думала, появился темноволосый кудрявый мальчишка с галерной кухни, расположенной ниже. (Из-за гребцов почти все жилые и хозяйственные помещения были сосредоточены в кормовой части.)

Мальчишка нес выкидывать отходы, и в его ведре бултыхалась смердящая рыбная требуха.

– Эй, заработать хочешь? – тихонько спросила его Жаккетта.

– Сколько? – остановился мальчишка.

Жаккетта достала и показала ему монету, подаренную генуэзцем.

Плата мальчишку устроила, и он сказал:

– Смотря за что.

– Разлей немного помоев вон у той двери! – показала Жаккетта.

Мальчишка почувствовал, что запахло жареным.

– Э-э, да мне шею намылят! – сморщил он смышленую мордочку.

– А как же! – согласилась Жаккетта. – Потому и плачу!

– А ты скажи, зачем это тебе надо! – потребовал мальчуган.

Жаккетта не стала ничего выдумывать.

– Один господин меня обидел, хочу ему пакость сделать! – объяснила она. – А ты, если тебя спрашивать будут, скажешь, что запнулся и пролил. И через часок прибеги, чтобы убрать, – ты ничего не знал, не ведал.

Идея сделать пакость кому-нибудь из пассажиров нашла живейший отклик в мальчишечьей душе.

– Ладно, – согласился он. – Сейчас налью, жалко, что ли. Давай деньгу!

Мальчишка взял монетку и щедро налил помоев в указанном месте.

Зажимая рот ладонью, чтобы не расхохотаться, он понес ведро дальше.

Часть помоев впиталась в деревянный пол, но более густые составляющие остались.

Убедившись, что эта часть плана сделана как надо, Жаккетта поднялась обратно на палубу.

Ей был нужен тонкий шнур или прочная нить.

Использовать тесемки от своей нижней юбки Жаккетта не хотела.

Во-первых, надо где-то снимать эту юбку, потом прятать в укромном месте, ведь носить ее без завязок нельзя. Потом надо опять незаметно надевать. Да к тому же госпожа Жанна может опознать в предмете преступления ее, Жаккеттины, тесемки. Тогда не отопрешься. Нет, Жаккетта решила найти что-нибудь другое.

Тайком отрезать одну из многочисленных веревок, натянутых от мачты и рей, она тоже не решилась. Вдруг мачта упадет? Лучше не рисковать.

Поэтому Жаккетта отправилась прямо к навесу, пузырящемуся над кормой, замечательному навесу в красную и синюю полоску.

Жаккетте было все равно, как он покрашен, а вот парусина на нем была соткана из достаточно прочных нитей.

Устроившись в таком месте, где ее было почти не видно, Жаккетта принялась потрошить полотняный навес.

Она вынула из волос шпильку, имеющую небольшую особенность, отличающую ее от остальных шпилек. На ее закруглении с внутренней стороны кромка была чуть сплющена и заточена. Замшевый чехольчик, украшенный тремя бусинками, закрывал заточенное место.

Нет, этой шпилькой не перерезали горло надоедливым любовникам и постылым мужьям, просто очень удобно было иметь под рукой предмет, которым можно обрезать кончик нити при незапланированно свалившемся шитье. Или распороть старый шов. Только и всего.

Концом шпильки Жаккетта вытащила из плотной ткани петельку нити и разрезала ее. Теперь можно было вытащить нить из плотного переплетения, что Жаккетта и сделала. Проще простого! Бабушка, учившая внучку делать мережки, была бы довольна ее работой.

Вышивать мережки на иоаннитском навесе Жаккетта не собиралась. Она прикинула, сколько нитки ей нужно, и обрезала второй конец.

Навес практически не изменился, но в дело проучения генуэзца внес свой посильный вклад.

Вернув шпильку на место, Жаккетта направилась вниз.

* * *

Скоро незаметная, но достаточно прочная нить была привязана поперек коридора, и Жаккетта спряталась неподалеку.

Когда генуэзец вырвался из объятий старательно забывающей Марина Жанны, его немного покачивало. Пребывая в расслабленном состоянии тела и духа, он направился к себе.

Путь генуэзца, как и предвидела Жаккетта, пересекся с ниткой, он запнулся и грохнулся прямо в лужу помоев. Лицом и костюмом.

На его вскрик из каюты выглянула чуть растрепанная, в одной рубашке Жанна, ахнула и поспешила на помощь.

Жаккетта кинулась к месту происшествия из своей засады.

– Что это с вами, сеньор? – причитала она, быстро убирая нить, пока госпожа помогала подняться пострадавшему.

– Вы не ушиблись, милый Джирламо? – вторила ей Жанна.

Благоухающий рыбными отбросами генуэзец, ругаясь, поднялся.

– Ничего не понимаю! – воскликнул он. – Я обо что-то зацепился!

– Да? – удивилась Жаккетта. – Ума не приложу, за что вы могли зацепиться!

– Бог мой, что тут разлито? – с отвращением спросила Жанна, прикрывая нос рукавом рубашки.

Жаккетта добросовестно понюхала генуэзца.

– Рыбой! – сообщила она.

Тут, как по заказу, появился мальчишка с кухни. Не раньше и не позже.

У Жаккетты было чувство, что он тоже сидел где-то поблизости и ждал представления.

– Извините, господа, я убрать хочу! – забубнил сорванец. – Ой, вы, я вижу, уже вляпались?

– Так это ты, паршивец?! – взвился генуэзец.

– Я нечаянно! – заныл мальчишка, прячась за Жаккетту. – Запнулся на этом месте и разлил. Побежал за тряпкой и водой, а вы уже…

– Вот видите! – вмешалась Жаккетта. – Он тоже тут запнулся. Это место такое, запинаются все кто ни попадя!

Махнув рукой, расстроенный генуэзец побрел к себе мыться и чиститься.

Жаккетта невинно смотрела ему вслед.

Приятно, когда можно сделать собственными руками небольшой праздник!

* * *

Из воды вырастал долгожданный Родос.

Галеры неслись к нему, словно птицы к родному гнезду.

Вот и гавань, над которой нависла крепость.

Если капитану и остальным родосцам она, наверное, казалась доброй матерью, призывно раскинувшей руки бастионов навстречу вернувшимся из странствий детям, то Жаккетта увидела в крепости сказочного каменного краба, выставившего к воде многочисленные клешни. Оптимистично выделялась на фоне волн скромная виселица, установленная на одной «клешне».

* * *

Пассажиры собрались под навесом.

Генуэзец понимал, что прощание с прекрасной Жанной не за горами, поэтому старался провести последние минуты путешествия рядом с ней.

Он уже был на Родосе и сейчас показывал на башни и бастионы:

– Это бастион святого Георгия, а вон там башня Девы Марии, башня Испании, башня Италии. Те ворота носят имя святого Иоанна, а форт, во-о-он там – святого Николая.

– Да, от этой крепости прямо веет неприступностью! – решила Жанна.

Крепость Родоса гораздо больше походила на замок ее мечты, чем одинокая башня грубой кладки имения Фальеров. Но хозяева этой крепости дали обет целомудрия и безбрачия, и королевы были им не нужны.

Отсюда можно будет сесть на судно, идущее с надежным сопровождением в Европу. Осталось несколько часов, и надо решить, куда же плыть, чтобы родные берега не встретили радостным инквизиционным костром.

Но голова думать отказывалась. Липкий, неизвестно откуда взявшийся страх подкрался к сердцу, заставляя его учащенно биться.

Жанне хотелось, как и в час нападения турецкой галеры, вцепиться, вжаться в генуэзца, чтобы не остаться одной перед поглощающим все краски мира ужасом. Чтобы кто-то еще разделил ее горести, с которыми так трудно бороться одной, взял часть ее бед.

Но нести эту чашу и дальше предстояло в одиночестве. Про висящий над головой меч инквизиции не рассказывают случайным знакомым. Если хотят жить.

– Вы опять загрустили, госпожа Жанна? – спросил генуэзец. – Раскройте причину вашей грусти. У вас точно такое же лицо, как в начале нашего путешествия.

– Я понятия не имею, где мне остановиться, пока я не определюсь, с каким кораблем я поплыву домой, – с усилием улыбнувшись, сказала Жанна. – И это меня огорчает.

– Вы избрали странный повод для огорчения! – воскликнул генуэзец. – Я сам сопровожу вас в лучшую гостиницу города и сниму достойные вас апартаменты.

Жанна благодарно, но с достоинством склонила голову.

– Буду очень вам признательна.

Пока они обменивались любезностями, галера стала на якорь. В гавани, кроме нее, было много судов, как парусно-гребных, так и чисто парусных.

Мелкие лодчонки сновали туда-сюда, перевозя людей и товары.

Жаккетту, стоящую около госпожи, поразили находящиеся слева на выдающемся в залив моле ряды каких-то странных, похожих на маленькие мельницы сооружений.

Она хотела спросить про них генуэзца, но он был занят Жанной.

Костюм его, к радости Жаккетты, очень слабо, но пах протухшей рыбой. Ей нравилось чувствовать себя хитрой и коварной женщиной, так ловко проучившей скрягу.

* * *

Путешествие с Кипра до Родоса завершилось.

К судну подошла барка, которая должна была перевезти пассажиров на берег. Она была довольно чистой, сиденья, для удобства перевозимых персон, обиты коврами.

Распрощавшись с капитаном, снова облаченным в официальный плащ, пассажиры поплыли на барке к берегу.

Жанна, поддерживаемая генуэзцем, ступила на землю. Жаккетта выбралась сама. Земля, как всегда после корабля, покачивалась под ногами.

Генуэзец нанял для них экипаж.

Во время поездки к гостинице странное желание вдруг овладело Жанной.

– Вы исполните одну мою просьбу, милый Джирламо? – спросила она.

– Да, моя донна! – ответил генуэзец.

– Я хочу подняться на городскую стену! – сказала Жанна, сама удивляясь, что она там забыла.

– Хорошо, моя донна! – согласился генуэзец.

* * *

Над широкой крепостной стеной привольно гулял морской ветер. Лето было в разгаре, и маки, конечно, отцвели. Лишь отдельные запоздавшие головки кланялись ветру то там, то сям. Если в них поселились души защитников Родоса, то они выбрали хорошее место.

Жанна стояла на стене и смотрела по сторонам.

Справа по стене шел зубчатый парапет с выступающими наружу бойницами, где были установлены пушки и могли прятаться арбалетчики.

Слева парапета не было и город виднелся во всей красе.

Деревья казались с такой высоты кустами. Теснились песчано-желтые, серые, бурые кубики домов. Высился дворец Великого магистра, выделялся четырехугольный двор госпиталя и короткая и прямая улица Рыцарей. Плоскости крыш прорывали колокольни и купола.

Жанна стояла на стене и смотрела в море.

Ветер трепал ее волосы, рукава, юбки, купал в своих тугих потоках.

Жанна чувствовала, как ветер сдувает ее липкий страх, уносит его в море.

И легко пришло не дававшееся раньше решение.

Оно принесло громадное облегчение.

– Мы едем в Рим! – сказала Жанна стоящей рядом Жаккетте. – Я добьюсь аудиенции у Его Святейшества и все ему расскажу. Только в его власти изменить мою судьбу и спасти от инквизиционного розыска. Так будет лучше. Скитаться по окраинам земли я больше не хочу.

Жаккетта, пропускавшая напористый ветер через растопыренные ладошки, кивнула.

Стараясь не топтать маки, они сошли со стены.

Примечания

1

Мадам де Сент-Оле права: по тем временам это странное повышение в должности. Даже в школьном учебнике истории Средних веков отмечено, что сыновья мелкопоместных дворян отправлялись в юном возрасте ко двору сеньора, чтобы получить там соответствующее их сословному положению воспитание. Они становились поначалу пажами, вертясь в основном на женской половине и прислуживая знатным дамам. По мере возмужания, где-то в 15–16 лет, они поднимались на ступень выше и становились оруженосцами, сопровождая своего господина в походах, войнах и на турнирах. Только после того, как оруженосец доказывал свою доблесть, отвагу и умение, его посвящали в рыцари. Но овдовевшая мадам Изабелла не могла держать в замке оруженосца: он должен был или сделаться рыцарем и отправиться домой, или перейти к другому сеньору, чтобы завершить свое «обучение». Поэтому красавчику Роберу пришлось стать великовозрастным пажом при госпоже.

2

Фьеф – вотчина, наследственное владение.

3

Кюре (от лат. curae – заботиться) – священник, возглавляющий религиозный округ, общину католической церкви.

4

Жонглер – в Средние века это слово, помимо известного значения, обозначало вообще артистов.

5

Донжон – главная башня замка. Обычно самая старая, так как в раннее Средневековье донжон и был замком.

6

Эннэн, или эннен, или генин – в Средние века: женский головной убор знати в виде конуса, достигавшего высоты 70 см.

7

За день, до начала ристалищных боев, участники выставляли свои щиты с гербами и шлемы для всеобщего обозрения в зале.

8

В замках к трапезе призывали звуком рога или трубы.

9

Перевод В. Дынник.

10

Кансона, или канцона – песня-посвящение Прекрасной Даме.

11

Фаблио – средневековый народный рассказ, новелла.

12

В средневековой Франции вдовствующие королевы носили траурные одежды белого цвета. (Белый цвет у многих народов изначально считался цветом траура.) Это продолжалось вплоть до вдовства Анны Бретонской, которая впервые надела черное траурное платье.

13

Агнесса Сорель – знаменитая красавица XV века. Любовница Карла VII, имевшая на него большое влияние.

14

Joute – поединок (фр.).

15

Черный Принц – принц Эдуард, сын английского короля Эдуарда III. В начальный период Столетней войны был английским правителем в Аквитании. Прозван Черным за цвет своих доспехов вороненой стали.

16

«Открытый круг» – собственно, так и переводится слово «кароль».

17

Консты – концы шаперона (головного убора мужчин в виде тюрбана), спадающие на плечо.

18

Эстампи – старинный танец. Танцевался на балах парами и тройками (кавалер и две дамы).

19

Пуату – провинция во Франции, к северу от Гиени. Столица – город Пуатье.

20

Ми-парти – двухцветная одежда, разделение цветов по вертикали. Классический пример ми-парти – знаменитые средневековые обтягивающие штаны-чулки, одна штанина красная, другая белая.

21

Куафер – парикмахер (фр.).

22

Герцог Шарль – Карл Смелый.

23

«Вселенская Паутина» – именно таким, говорят, было прозвище Людовика XI.

24

Генеральные Штаты – сословно-представительное учреждение во Франции в XV–XVIII вв. На нем заседали депутаты от дворянства, духовенства и городов, обычно созывались королем для одобрения некоторых аспектов внутренней (чаще всего) и внешней политики.

25

Аррасский договор – в 1482 году был подписан мирный договор по окончании войны между Максимилианом Австрийским и Людовиком XI.

26

Лига Общественного Блага. Ее организовали в семидесятые годы пятнадцатого века герцог Бургундский Карл Смелый и герцог Бретонский Франсуа II. Главным лозунгом Лиги было «Уничтожение налогов и защита народных интересов!». (Понимать буквально его не следует!) Многие города и области поддержали этот союз (вплоть до части Парижа). Умный и хитрый политик Людовик XI сумел вбить клин между союзниками и расправился с ними по частям.

27

Считая, что алмазы приносят счастье, удачу и победу в сражениях, Карл Смелый, помимо всемирно известного алмаза «Санси», постоянно носил с собой мешочек с отборными алмазами. Когда он погиб при Нанси, победители-швейцарцы сняли с его тела этот мешочек. Они решили проверить камни и, перепутав твердость с прочностью, расколотили громадное состояние в алмазную пыль. На том и успокоились.

28

Еще одна Лига, созданная примерно теми же лицами. Вообще-то, этих лиг во Франции было пруд пруди и названия у них были схожими, шаблонными. Различались только года существования. Данная Лига организована Людовиком Орлеанским примерно в 1484 году. Ее деятельность то затихала, то вновь активизировалась.

29

Пастораль – идиллическая песня.

30

Серена – меланхолическая вечерняя песня с обращением к возлюбленной.

31

Альба – утренняя песня о расставании влюбленных.

32

Сирвента – политическая публицистика в стихах и песнях.

33

Цит. по кн.: Добиаш-Рождественская О. А. Крестом и мечом. М., 1991.

34

Камиза – нижняя рубашка.

35

Нарамник – мужская верхняя двусторонняя одежда типа плаща, надеваемая через голову, с несшитыми боковыми сторонами.

36

Блио – мужской кафтан с узким верхом и пышной отрезной юбочкой. Ришар решил щегольнуть перед Аньес и отдал большую часть своих сбережений за эту модную одежку.

37

Упленд – длинный распашной кафтан с шалевидным воротником, опоясываемый вокруг талии поясом.

38

Перевод А. Наймана.

39

Тондо – круглая картина.

40

Кокийары – название одной из тогдашних банд.

41

Бытует мнение, что молоко отбивает запах чеснока во рту.

42

Согласно французским легендам, фея Мелузина была женой господина Раймонда, сына герцога Форезского. Супруг построил для нее и назвал в ее честь замок Лузиньян. Но после того, как публично открылось, что Мелузина фея, она (в силу тяготеющего над ней проклятия) навсегда обратилась в крылатую змею. По преданию, она изредка облетает башни своего замка, особенно когда умирает кто-нибудь из членов рода.

43

Жакет – короткая распашная одежда, полы которой расходятся пышной юбочкой от узкой, стянутой поясом талии. В эпоху Средневековья часть мужского гардероба.

44

Денье – мелкая медная монета.

45

Экю с солнцем – золотая монета, чеканившаяся при Людовике XI.

46

Миссал – книга, содержащая тексты для проведения мессы, а также песнопения, благословения, молитвы на все дни года. Вообще-то, полный миссал – книга толстая и тяжелая. И носить ее с собой на светский прием для Балдуина не было никакой необходимости. Потому что уже с десятого века нашей эры помимо полного миссала стали делать сборники специальных текстов для песнопения, чтения, благословений. Со стороны Балдуина появление в обществе с этой книгой – чистейшей воды пижонство!

47

Селандр – большое военно-транспортное судно, употреблялось в составе итальянских флотов.

48

Гальским океаном называли в Средние века Бискайский залив.

49

«Зверь пучины», «скакун волны» – кеннинги (поэтические эпитеты) корабля в сагах Скандинавии.

50

Османы – так стали звать в конце пятнадцатого века мусульман (по имени основателя Османской империи).

51

В Средние века весь массив арабских стран от Индийского океана до Атлантики делили на две половины: Арабский Восток – Машрик, и Арабский Запад – Магриб. Магриб начинался в Средиземноморье примерно с залива Большой Сирт (Северная Африка, Ливия) и простирался до Пиренеев. А Тунис, Алжир и Марокко арабы называли Джезират-эль-Магриб, то есть Остров Запада. К концу XV века туда массово переселялись мавры, вытесняемые испанцами с Пиренейского полуострова в процессе Реконкисты.

52

Ифрикия – одно из названий Туниса.

53

Сук – городской базар.

54

Иблис – одно из имен дьявола в мусульманском мире.

55

Тарабулюс – арабское название Триполи.

56

Гюлистан – розовый сад.

57

Перевод Ю. Кузиной.

58

Дирхем – серебряная монета, 1/10 динара.

59

Аш-шайтан – сатана.

60

Накир и Мункар – ангелы, которые, по мусульманским поверьям, допрашивают души умерших об их земных деяниях и жизни.

61

Миср Охраняемый – Каир.

62

Кустантыния – арабское название Константинополя.

63

Диван – здесь: канцелярия султана.

64

Марид – беспокойный, мятежный дух.

65

По арабским верованиям, молитва в два раката подчиняет армии джиннов.

66

Шамшер, или шамшир – арабская сабля, широко распространенная от Индии до Марокко.

67

То есть Соломон, который высоко чтился и у иудеев, и у мусульман, и у христиан, как мудрейший правитель древности.

68

Фельс – мелкая медная монета.

69

Кират – мера веса, равная 0,212 грамма.

70

Макук – мера объема жидких и сыпучих веществ – 4,08 кг. Розовое масло – достаточно дорогое благовоние, и такими объемами покупать его довольно накладно.

71

На Востоке был широко распространен обычай обрызгивать гостей розовой водой в знак уважения.

72

Кади – судья.

73

Аль-Кавсар (аль-Кавсер) – райский источник, в котором вода белее молока и благоуханнее мускуса. Тот, кто прошел первую ступень испытаний на мосту аль-Сирах и испил из аль-Кавсара, навсегда забывает жажду.

74

Перевод Г. Плисецкого.

75

Перевод В. Державина.

76

Ассоциации у Жаккетты, конечно, своеобразные, но ведь она черпает их из своей жизни. Хочу напомнить, что носки тогда вязались без пятки – это поможет представить кривизну и форму лезвия.

77

Банж – снотворный порошок наркотического действия, излюбленное средство для подсыпания в пищу и выведения человека из строя. Делался на основе мака или конопли.

78

Второй Учитель – титул арабского мыслителя-философа аль-Фараби, учение которого было широко известно в арабском мире. Первым Учителем считался Аристотель.

79

Перевод В. Державина.

80

Перевод А. Ревича.

81

Перевод Д. Самойлова.

82

Хабль аль-Лулу – нитка жемчуга.

83

Ближневосточный аналог ниндзя.

84

Номад – кочевник.

85

Джерба – остров, расположенный в восточной части побережья Туниса, в южной части залива Габес; благодаря удобнейшему местоположению, он с давних времен являлся пиратской вотчиной.

86

Кыбла – направление в сторону Мекки, туда должны обращать лицо мусульмане во время молитвы.

87

Джами. Газели. Перевод В. Державина.

88

Махмуд Пахлаван. Рубаи. Перевод А. Наумова.

89

Калам – тростинка для письма.

90

Как ни странно, но домашние тапочки типа шлепанцев – очень древний вид обуви. Можно даже сказать, что из всего разнообразия обувных изделий, что мы носим, шлепанцы дошли до нас из глубины веков практически в первозданном виде. И очень забавно разглядывать на картинах, сделанных в эпоху Средневековья, благородных кавалеров, обутых в такие родные нам тапочки.

91

Это одна из самых сильных клятв у мусульман. «Клянусь, что разведусь с женой (или с женами)». Несоблюдение клятвы – позор для правоверного.

92

Искандария – арабское название египетской Александрии.

93

Аналог христианского Страшного суда.

94

Византийским правителем острова, провозгласившим себя императором Кипра, Исааком Комниным.

95

На территории современного Ливана.

96

Кипрское королевство династии Лузиньянов просуществовало с 1192 по 1489 годы. Но уже с 60-х годов XV века Кипр находился под протекторатом Венеции, а с 1489 года он окончательно стал венецианским владением, пока не вошел в состав Османской империи.

97

Карфагена.

98

Ричард Львиное Сердце – участник Третьего крестового похода 1189–1192 гг.; Карл Великий (Шарлемань) – франкский король, правивший с 751 по 843 г., ну а дедушка госпожи Жанны жил в XV веке, и хотя был человек больших достоинств, в крестовых походах поучаствовать ему не удалось.

99

Салах ад-Дин, Саладин Юсуф ибн Айюб (1138–1193) – правитель Египта с 1171 г., легендарный противник крестоносцев, изгнавший их из большей части Сирии и Палестины, отвоевавший Иерусалим.

100

Во французском языке assassin – убийца. Как и в английском. Так закрепилась в веках слава ассасинов – беспощадных убийц-фидаев, беспрекословно подчинявшихся Старцу Горы, главе исмаилитов, развязавшему политический террор на Ближнем Востоке (конец XI–XII вв.).

101

Добрый день (лат.).

102

Воздайте кесарево кесарю и Божье Богу. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь (лат.).

103

Все мое ношу с собой (лат.).

104

Смотря на больных, наши глаза и сами заболевают: и вообще многое приносит телам вред, передавая заразу (лат.).

105

В свое время и на своем месте (лат.).

106

Это тело больше не в силах переносить пребывание под открытым небом или терпеть ливни (лат.).

107

Очевидное не нуждается в доказательствах (лат.).

108

Известный в XV веке пират.

109

Титул ордена иоаннитов.

110

1444 год от Р. Х.

Content

Юлия Галанина
Бретонская колдунья

Книга первая Бретонская колдунья

Часть первая Аквитания

Глава I Франция. Гиень. 1486 год

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Часть вторая Бретань

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Часть третья Инквизиция

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Книга вторая Лев пустыни

Глава I Северная Африка

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Примечания