Сандра Мэй

Ты – лучший

Когда, скажем, лиса находит хорошее место для норы, она приводит туда своего лиса, и они вместе готовят место для будущих детишек. Потом рождаются эти самые детишки… ну, короче, ясно. Начинается жизнь, самая обычная, с охотой, воспитанием, опасностями и трудностями. Это мы к тому, что ни одной лисе и ни одному лису не придет в голову захватывать еще одну нору, а потом еще одну нору и метаться между ними, забыв о детях и охоте…

Не то с людьми. Как только люди обустраиваются на новом месте и более или менее приходят в себя, им немедленно начинает хотеться что-нибудь завоевать. Например, леса Амазонки. Человек так устроен – ему всегда всего мало. Мало денег, мало женщин, мало счастья…

Люди приходили сюда поодиночке и целыми семьями, селились по берегам, пытались мыть золото, искать алмазы и изумруды. Поколения сменяли друг друга, и на отмелях высились горки пустой породы, а желанное богатство в руки не давалось.

Тогда пришли новые завоеватели. Эти не рассчитывали на жалкое сито и собственные руки, да и на золотые жилы не слишком надеялись. Эти привели с собой целую армию. Безжалостную, бездушную, железную армию, воняющую бензином, соляркой и смертью.

Настороженные обитатели сельвы, четвероногие, двуногие, крылатые и пресмыкающиеся, укрылись в зарослях и с опаской наблюдали, как железные чудовища насилуют Великую Реку, разрывают стальными ковшами и ножами ее берега, крушат вековые деревья, а потом сплавляют огромные бревна по течению.

Лес – это тоже золото.

Вслед за насильниками и захватчиками пришли другие, слабые, одинокие, большей частью очень интеллигентные и бессильные. Эти увешали берега и пни зелеными транспарантами, приковали себя цепями к гусеницам тракторов и грейдеров, были неоднократно биты хозяевами строительной техники, после чего убрались восвояси и стали рассказывать корреспондентам о том, как умирает Великая Река…

Ил постепенно затянул страшные шрамы по берегам Реки. Влажный воздух потихоньку разъел железные механизмы. Солярка и бензин ушли в землю. После того как гигантские анаконды утащили ночью нескольких рабочих, начался массовый исход человека обратно. К цивилизации. По домам.

Через год остовы грейдеров едва виднелись из-под буйной зеленой поросли.

Через пять лет никаких следов завоевателей не осталось.

Лес не терпит чужаков. Земля сама лечит свои раны. А деревья… Деревья вырастут, когда на земле не останется даже внуков тех, кто посмел однажды надругаться над сельвой.

Это было десять лет назад. Молодой нью-йоркский юрист приехал домой, как обычно, в самом конце весны. На третий день пребывания под родительским кровом он начисто забыл про Нью-Йорк и Лондон, бизнес-ланчи, срочные дела, телефоны и факсы, отдавшись каждодневным хлопотам с лошадьми, починке катера, чистке оружия и прочим милым сердцу любого мужчины игрушкам.

Тогда еще был жив отец…

Вечером Маленькая Хозяйка выглядела встревоженной, и молодой человек спросил, в чем дело. Отец хмыкнул и что-то пробурчал себе под нос, но женщина с неожиданным негодованием взглянула в его сторону, а потом рассказала пасынку, что неподалеку от селения яномами объявился Великий Ягуар. Это не зверь, вернее не совсем зверь. Это злой дух. Белые люди – тут женщина с укором взглянула на своего мужа – ошибочно полагают, что это просто ягуар-людоед и его достаточно всего лишь застрелить, но это совершенно неверно. Великого Ягуара можно только победить в схватке, ибо под пятнистой шкурой скрывается злой дух и пулей его не взять. Молодой человек, разумеется, не верил в легенды яномами, хотя и относился к маленькому народу с уважением, но после рассказа Маленькой Женщины в его груди разгорелся охотничий азарт. Одним словом, он взял свой винчестер, коробку патронов и отправился к индейцам.

В селении его хорошо знали и встретили с обычным радушием, однако, узнав, что юноша вознамерился убить Великого Ягуара, пришли в смятение. Вождь долго увещевал молодого человека, но, видя, что тот стоит на своем, махнул рукой и позвал лучших охотников. Молодого человека раздели, натерли с ног до головы какой-то вонючей мазью из трав, начертили на лбу, груди и плечах загадочные знаки и некоторым образом благословили на бой. На прощание вождь повесил ему на шею узкий и очень острый стальной кинжал с костяной рукоятью. Любой музей мира не колеблясь отвалил бы молодому человеку целое состояние за эту вещицу, но для яномами это была настоящая реликвия. Никто не знал, откуда у маленького лесного народа оружие из стали, а индейцы умели хранить свои тайны.

Потом была душная, полная шорохов, криков и загадочных звуков ночь в сельве. Молодой человек привык к лесу, хорошо его знал и никогда не боялся, но в эту ночь все было как-то иначе. Тревога разбудила ночных обитателей. Запах крови висел над сельвой. Змеи шуршали под ногами, птицы заполошно сваливались с ветвей, оглашая темноту испуганными воплями, обезьяны взволнованно пыхтели на вершинах деревьев…

Потом человек почуял запах ягуара. Тяжелый, маслянистый запах мускуса, крови и смерти. Еще мгновение спустя – мягкий хруст веток под тяжелыми лапами, утробное рычание… и вот в просвете между ветвями сверкнули два зеленых огня. Молодой человек в одно мгновение понял, что перед ним поистине гигантский экземпляр большой пятнистой кошки, наводящей ужас на обитателей сельвы. Он вскинул ружье на плечо, прицелился и стал ждать.

Он мог бы поручиться, что ягуар ворочается и сопит прямо перед ним, всего в нескольких шагах, и потому совершенно не ожидал могучего удара в бок. Литое, гладкое тело, состоящее из одних мускулов, вылетело откуда-то сбоку, и человек покатился по земле, сбитый с ног и ошеломленный внезапным нападением. При падении ружье выстрелило, и это спасло юноше жизнь – ягуар на мгновение растерялся. Однако уже через секунду он снова напал, и на этот раз у человека в руках уже не было винчестера.

Они сцепились, человек и зверь, одинаково рыча и визжа от ярости, покатились по упругой подстилке из прелой листвы и сгнивших веток. Страшные когти рвали обнаженное тело юноши, но он не чувствовал боли. Могучие руки стиснули горло зверя, не давая ему добраться клыками до горла…

Уже теряя сознание от потери крови, почти обессилев, молодой человек почувствовал, как кожаный шнурок впился ему в шею, и с силой рванул его освободившейся на миг рукой. Маленький клинок сам скользнул в мокрую от крови ладонь. Дальше человек ничего не помнил…

Отец и Маленькая Хозяйка примчались в селение яномами на закате следующего дня. У костра на шестах висела гигантская пятнистая шкура, а в тени кустарника лежал молодой человек. Все его тело покрывала зеленоватая клейкая масса – целебные травы и листья, об истинных свойствах которых знают только яномами. Юноша был бледен, глаза плотно закрыты. Отец не произнес ни слова, просто упал рядом с сыном на колени и стиснул смуглое запястье, покрытое свежими рубцами. Маленький вождь подошел бесшумно, тронул белого человека за плечо…

– Он великий охотник и воин. Ты, Дикое Сердце, можешь гордиться сыном. В полнолуние он станет Сыном Ягуара…

Полнолуние наступило через несколько дней, и, к удивлению отца, юноша был уже почти здоров. Страшные раны затянулись, остался всего один, самый глубокий и рваный след страшных когтей на груди.

Ночью, при свете большого костра, под заунывные и страшноватые напевы индейцев молодой человек стал Сыном Ягуара и первым охотником племени. Ему на плечи накинули гигантскую шкуру убитого им зверя, а на шею – ожерелье из страшных зубов и когтей, а потом в огне большого костра сожгли плотно закупоренный сосуд из сушеной тыквы – в нем была заключена бессмертная сущность убитого демона. Юноша, разумеется, не верил в мистику, но когда сосуд лопнул от жара, над поляной пронесся тихий и леденящий душу вой…

Джон Карлайл очнулся от воспоминаний, улыбнулся и задумчиво провел пальцем по белому шраму, наискось пересекавшему его широкую смуглую грудь. Как давно это было! Был жив отец…

Джон Карлайл валялся на траве и блаженно жмурился.

Воистину прекрасный день. Собственно, здесь всегда такие дни. Не нужны чайники и кастрюли, а о паровом отоплении думаешь, как о геенне огненной. Яйца можно отлично сварить и в стаканчике с водой, если выставить его на солнцепек.

Какого черта этих горожан несет на природу? Почему они считают, что сафари в сельве можно сравнивать с прогулкой по зоологическому саду? И что это за привычка – трогать руками все, что попадается на глаза, да еще приговаривать: ой, какая хорошенькая змейка… То, что хорошенькая змейка ярарака убивает человека за семь секунд, их не колышет, потому что они об этом не знают. Они и не обязаны об этом знать. Это – его головная боль.

Джону Карлайлу довольно часто приходилось повторять самому себе эти слова. Раньше их говорил его отец, Ричард Карлайл. И тоже довольно часто.

Потом Ричарда Карлайла тяпнула за ногу гремучая змея, и через несколько часов Джон осиротел окончательно. Это было давно. Так давно, что Джон почти примирился с этим.

Теперь Джону исполнилось тридцать пять лет. Столько же, сколько было его отцу, когда погибла мама.

Высокий, смуглый, широкоплечий, Джон был очень похож на отца, только вот волосы были не русыми, а черными, словно вороново крыло. В синих глазах поблескивал странный огонек – Каседас была уверена, что это последствие битвы с ягуаром, хотя женщины, знавшие Джона, уверяли, что это всего лишь затаенная грусть по неведомой возлюбленной… бла-бла-бла, что еще могут напридумывать женщины… Сердце Джона было свободно и спокойно. Как любят выражаться те же женщины, не принадлежало это сердце никому.

Разве что Дому На Сваях. Впрочем, теперь его не узнать. Настоящее родовое поместье. Старый дом Джон перестраивать не стал, а просто продолжил его до самого берега. Теперь над мутными водами Великой Реки возвышался небольшой сказочный замок, белый и ажурный, с высокими черепичными крышами, террасой вокруг всего дома, пышным садом – владением Каседас – одним словом, красота!

Скажем прямо, на свои деньги Джон мог построить даже небоскреб, но не стал этого делать, как не стал и прокладывать по сельве объездную дорогу для машин. Сельва останется нетронутой, так он поклялся самому себе, а попасть в Дом На Сваях можно и на катере. Великая Река всегда оставалась достаточно полноводной.

Джон слегка нахмурился. Каседас нелегко приходится здесь одной. Она любит сельву и не любит цивилизацию, а большой дом нуждается в хозяйке. В такой, как, скажем, Тюра, Тюра Макфарлан. Зеленоглазая платиновая блондинка с ногами от шеи и самомнением до небес. Эту хоть хозяйкой Букингемского дворца делай – она и глазом не моргнет. Валькирия, одно слово.

Джон бежал бы от этой валькирии на край света, кабы она не была подружкой его детских игр и их не связывала нежная и совершенно платоническая – как он искренне полагал – дружба. Впрочем, Джон ничуть не сомневался, что, сделай он первый шаг, платоническим отношениям немедленно настанет конец. Тюра была невероятно сексуальна и не считала нужным держать свои инстинкты в узде. Собственно, в постели Джона она не побывала только по одной причине – знала, что на эту удочку его не взять.

Женщины… Их было достаточно, чтобы он не стремился к браку, и более чем достаточно, чтобы он смог хорошо их узнать. Красивые, яркие, эффектные, они окружали его всегда, добиваясь расположения, а потом и чего-то большего, но неизменно оставались разочарованными. Сердце Джона Карлайла всегда принадлежало только ему одному.

Джон поднялся на ноги, отряхнул джинсы и свистнул Шайтану – вороному арабскому жеребцу, пасшемуся неподалеку. Шайтан покорно затрусил следом за хозяином.

Джон Карлайл в свои неполные тридцать пять вполне мог позволить себе вообще ничего не делать до конца жизни, но здесь, в сельве, он по-прежнему работал проводником для глупых гринго и относился к этому крайне серьезно. Так же, как и его отец.

Подходя к дому, он вновь задумался о хозяйке. Почему-то в голове неотступно крутился некий образ – темноволосая, кудрявая, с точеной фигуркой девушка. Невысокая, серо-глазая, улыбчивая, но тихая. Джон не мог сказать наверняка, видел ли он подобную девушку в жизни или это было только видение. Вероятно, это тот самый тип женщины, который его привлекает…

Каседас ждала его на террасе. Впрочем, не слишком-то и ждала, как выяснилось. Она играла с двумя черными как смоль щенками, Юноной и Юпитером. При виде своей молодой мачехи Джон невольно улыбнулся. Худенькая, невысокая, черноволосая и черноглазая, Каседас, видимо, была обречена до самой старости выглядеть подростком. Видавшие виды джинсовые шорты, растянутая футболка цвета хаки, волосы небрежно схвачены в хвост, худые загорелые руки покрыты царапинами, и на коленке свежая ссадина. Девчонка!

– Что ты здесь делаешь, матушка Каседас?

– Ой, напугал! Ты очень тихо ходишь… сын мой. Налей себе сока. Я только что выжала. Лед в ведерке под столом.

Джон кивнул, наполнил большой стакан соком и сел в шезлонг, с наслаждением вытянув босые ноги на прохладных каменных плитах пола.

– Что у нас произошло за утро? Я увлекся скачкой. Шайтан в отличной форме.

– Ты тоже. Пожалуй, ничего особенного не произошло. Звонила Мерседес…

Мерседес была двоюродной сестрой Джона, а ее мужем был однокурсник Джона по Оксфорду.

– Как она?

– Она-то ничего, а вот Лон попал в больницу.

– Ой господи! Я ей позвоню. Вероятно, это связано с нервами. Он в последнее время работал на износ.

– Никогда я не понимала, как политики ухитряются работать на износ. Язык у них стирается, что ли? Впрочем, Лон мне нравится, и мне его жаль. Приятный парень. И с Мерседес они друг другу подходят.

– Что ж, бывают и удачные браки, надо это признать.

– Джон, я вот что думаю… Мерседес теперь приехать не сможет, так что, может быть… ты попросишь Тюру? Прием для вас всех очень важен, а я…

Слезы немедленно заблестели в черных глазах Каседас. Джон отвел взгляд. Все правильно. Она всегда терялась в присутствии знатных родственников, а официальные приемы ненавидела всей душой, стараясь во время них забиться в самый дальний уголок дома. Собственно, приемы в Доме На Сваях были редкостью. Ричард Карлайл лопнул бы от злости, если бы ему предложили устроить прием. Однако после его смерти многое переменилось.

Через несколько дней Дому предстояло принять всех представителей клана Аркона, а также толпу влиятельных бизнесменов и политиков из Каракаса, Венесуэлы, Нью-Йорка и Буэнос-Айреса. Такая обширная география объяснялась очень просто: Аркона были богаты, влиятельны и честолюбивы, владели алмазными приисками и нефтяными скважинами, занимались политикой и бизнесом, а Джон Карлайл волею судеб являлся с некоторых пор официальным главой семейства. То, что глава семейства предпочитал объезжать лошадей и бродить с винчестером по сельве, для остальных членов семьи являлось фактом, достойным всяческого сожаления.

Джон мрачно уставился на реку. Слезы Каседас его трогали – но и раздражали.

– Перестань. Успокойся, Каса! Не всем дано устраивать пышные приемы, только и всего. Между нами говоря, подобное умение отнюдь не свидетельствует о большом уме или таланте. Просто организаторские способности…

– Я же вижу, как они все на меня смотрят. Мерседес, Франческа, Родриго – все!

– Все они не протянут в сельве и двух часов, если их оставить там в одиночестве. Родриго потащит в рот что-нибудь ядовитое, Мерседес сойдет с ума без телефона, а Франческа сломает ногу на своих каблуках. Угомонись, матушка Каседас. Пусть они занимаются своим привычным делом, а ты просто будь собой.

Он видел, как Каседас бросила взгляд в сторону большого портрета Марисабель, висевшего в гостиной. Джон знал, о чем думает маленькая женщина. О том, что никогда в жизни ей не добиться и десятой доли того восхищения и преклонения, которое внушала окружающим первая и единственно любимая жена Ричарда Карлайла.

Неожиданно он спросил:

– Каседас… Почему ты вышла за отца?

Она вскинула на него черные глаза.

– Не думаю, что ты это поймешь, Джон. Я любила его. Всем сердцем. С самого первого дня, когда он только появился в нашем селении. Я была девчонкой, а он… он был Дикое Сердце, белый бог, сильный, угрюмый и очень красивый. Самый красивый на свете. Я думала, что смогу заставить его сердце оттаять. Я ошиблась. Только и всего.

Каседас легко поднялась на ноги и пошла прочь, плечи ее устало поникли. Джон проводил ее мрачным и полным сожаления взглядом. Она была хорошей женщиной, Каседас Карлайл, и заслуживала лучшей участи.

Джон позвонил Мерседес и в течение получаса выслушивал сбивчивый монолог, переключив трубку на громкую связь.

Лон попал в больницу в ужасном состоянии, ультразвук показал, что у него сильное сужение сосудов, тромб и небольшая язва желудка, но сейчас все нормально, хотя какое может быть нормально, ведь Джон знает, сколько Лон работал в последнее время, эта избирательная кампания, чтоб ее черти взяли, даже хорошо, что ему стало так плохо, а не то так бы и работал, ничего, теперь полежит, полечится, передохнет, все обойдется, но, разумеется, она не отойдет от него ни на шаг, это совершенно исключено, единственное, что ее страшно огорчает, так это то, что она так подвела Джона и милочку Каседас, прямо непонятно, как милочка Каседас справится, ведь она… хм… не слишком опытна в подобных делах…

Тут Мерседес прервалась, чтобы глотнуть водички, и Джон смог вставить пару слов, в том смысле, что ничего-ничего, они прекрасно справятся и без Мерседес… Но сестрица вновь затараторила. Путая английский и испанский самым безбожным образом, она сообщила Джону, что все устроит сама, раз уж из-за нее они пострадали.

У нее есть на примете чудная молодая особа, англичанка, Мерседес пригрела ее пару месяцев назад, в Каракас она (особа, не Мерседес) приехала на стажировку, потому что, видишь ли, Джон, она пишет в самые разные толстые журналы статьи, то есть даже не статьи, а целые разделы, а может, и не разделы, просто такие…

– Мерседес! У меня сейчас тоже сосуды сузятся. Зачем мне особа из толстого журнала?

– О, Джон, она просто замечательная! А пишет она о еде.

– О еде?!

– Ну да! Она эксперт по ресторанам. Не то чтобы она настоящий шеф-повар, но готовить умеет и в винах разбирается, сервировка тоже ее конек, собственно, это и не важно, потому что деньги она зарабатывает именно тем, что устраивает праздники и вечеринки, так что лучшего распорядителя приема просто не найти! Ее зовут Морин О’Лири, а в Каракасе она собиралась изучить латиноамериканскую кухню, но будет рада помочь, тем более сельва…

– Мерседес! В сельве нет ресторанов.

– Джон! Ты меня достал! У тебя манеры охотника за скальпами! Говорю тебе, она позвонит сегодня вечером, и если тебе понравится ее голос, то завтра утром она будет в Доме На Сваях.

– Интересно, каким образом?

– Не придуривайся. У нас есть самолет, забыл? Все, целую, бегу к моему несчастному малышу Лону.

Джон осторожно опустил раскаленную трубку на базу. Бедный Лон! Немудрено, что у него сузились сосуды.

Он успел забыть о грядущем звонке мисс Морин О’Лири. День на ранчо был, как и всегда, заполнен до отказа. Звонков тоже было много, агент Карлайлов почти собрал группу очередных богатеньких искателей приключений и интересовался, когда Джон сможет заняться ими. Потом жеребилась кобыла, потом Каседас предложила съездить на просеку и посмотреть, как идет строительство нового кораля, куда они планировали запустить мустангов, потом на лодке приплыли соседи…

К вечеру Джон мечтал только об одном: тихий отдых в полном одиночестве на прохладном ночном сквознячке. Немного горячего мате, сахарный тростник – и тишина.

Почти все из намеченного удалось, и Джон Карлайл уже позволил себе расслабиться, как вдруг зазвонил телефон. Он чертыхнулся и взял трубку.

– Мистер Карлайл? Мерседес должна была предупредить вас о моем звонке. Я – Морин О’Лири.

Ох уж эти ирландцы! В ухе Джона Карлайла журчал весенний ручеек, веселый, маленький, звонкий, переливчатый и невыразимо очаровательный. Кроме типично ирландского журчания голос незнакомки обладал еще одной особенностью: он был сладок, точно мед диких пчел.

Джон едва удержался, чтобы не облизнуть губы. Чертовка Мерседес была права: достаточно услышать мисс О’Лири, чтобы немедленно согласиться на ее приезд. Ну а коли она еще и готовить умеет! У нее наверняка прекрасная фигура, маленькая женственная грудь, стройные, но крутые бедра и мягкие вьющиеся волосы. Она невысокая, уютная и хозяйственная…

– Мисс О’Лири, я действительно ждал вашего звонка, и Мерседес действительно меня предупредила. Могла бы и не предупреждать, просто прислать вашу фотографию. Ручаюсь, ваша внешность под стать вашему голосу, а он очарователен.

Серебристый смех в трубке.

– Полагаю, вы сможете вынести решение при встрече, если она состоится. Вы, наверное, хотите задать мне пару вопросов?

– Конечно. Во-первых, у вас уже был опыт подобных… мероприятий?

– Пожалуй, не таких крупных и значительных, но это не страшно. Размер в данном случае значения не имеет. Мерседес, должно быть, рассказала вам, чем я занимаюсь. Добавлю, что у моих родителей ресторан в Лондоне, я с детства помогала им, а когда подросла, мне доверяли организацию разных торжеств. Могу назвать Рождество у Билли Магуайра, вы, наверное, его знаете, большая шишка в пиаре и рекламе…

– Вау! Если он остался доволен, то вы – волшебница. Билли страшный привереда.

И еще бабник каких мало, мрачно поддакнул ни с того ни с сего внутренний голос. Лондонский бомонд шутил, что для того, чтобы заснуть, можно считать овец – или любовниц Билли Магуайра.

– Ну, до волшебницы мне далеко, но… стараюсь помаленьку. Мерседес мне здорово помогает. Жаль, что так все вышло с Лоном. Он выглядел очень усталым.

Ого! Медовый Голосок допущен в ближний круг?

– Вы все-таки волшебница. Не могу представить, чтобы Мерседес кому-то покровительствовала.

– Она добра ко мне, и я ей за это очень признательна.

– Что ж, и я тоже. Во всяком случае, теперь у меня камень с души свалился. Ближе к делу. Вы знаете, куда вам предстоит отправиться?

– В общих чертах. Амазонка. Сельва. Дом На Сваях.

– Довольно исчерпывающе. Добавлю, что до ближайшего очага цивилизации можно добраться за четыре часа на моторке, а машины здесь не ездят. Сельва начинается прямо за оградой, Амазонка плещется под самыми окнами, а сваи достаточно крепки и прочны.

– Мерседес мне рассказала.

– Вас ждет…

– Нечто вроде большого сбора всей семьи плюс именитые гости со всех концов света. Обед, барбекю на свежем воздухе, чай и танцы до упаду.

– И еще мой день рождения.

– Вот об этом Мерседес не упомянула. Это правда?

– Нет. Я родился в августе. Просто мне всегда хотелось закатить шикарную вечеринку на свой день рождения, но слет семьи всегда проходит на три месяца раньше.

– Звучит немного грустно.

Джон не верил самому себе. Он с ней флиртует! Флиртует с незнакомкой, о которой знает только то, что у нее потрясающий голос!

– Я привык. Не грущу. Немного о себе. Мне тридцать четыре, я бизнесмен восемь месяцев в году и проводник по сельве в остальное время.

– Это я знаю. Хотите, устроим вам и день рождения?

Джон в смятении запустил пальцы в густую шевелюру.

– Пожалуй, для начала разделаемся с родственниками.

– Конечно. Итак, вы согласны, мистер Карлайл?

– Да. Сколько же будут стоить ваши услуги?

Она назвала сумму, и Джон с уважением воззрился на трубку. Почувствовав паузу, его собеседница не занервничала, не смутилась, но сказала очень просто и прямо:

– Я отвечаю за то, что делаю. Ваши гости останутся довольны, вы тоже. К тому же я отчитаюсь за каждый цент. Все лучшее всегда стоит дорого, вы согласны?

– Конечно. Я же бизнесмен. Кстати, придется нанять для вашего гонорара инкассаторскую машину.

– Обычно мне хватает сопровождающего до машины. Расскажите поподробнее, чего бы вам хотелось увидеть на праздничном столе?

– А… вы успеете?

– Мистер Карлайл, я же не с потолка беру суммы гонораров. О’Лири отвечают за свои слова.

Они проговорили еще минут пятнадцать и распрощались, договорившись практически обо всем.

Джон повесил трубку и несколько минут смотрел в темноту. Отлично. Просто отлично. Мерседес знает свое дело. Если эта девица хоть наполовину так хороша в деле, как утверждает, если у нее темные волосы и серые глаза и если ее фигурка напоминает статуэтку, то в августе он на ней женится. Шутка. Шутки шутками, а вообще-то он слишком давно пребывает в гордом одиночестве.

Решено: если Морин О’Лири окажется под стать своему голосу, он с радостью падет в ее объятия.

Не мешало бы, конечно, поинтересоваться и ее мнением на сей счет…

Морин не спала всю ночь, а с пяти утра носилась словно заведенная по всему городу, последовательно вычеркивая пункты из списка, надиктованного Джоном Карлайлом. Потом Мерседес отвезла девушку на небольшой частный аэродром и усадила в самолет, куда уже было погружено все необходимое: скатерти и салфетки в вакуумных упаковках, горы ножей и вилок, фужеры для шампанского и бокалы для виски, ящики с самим шампанским, виски и вином, соусы, приправы, несколько громадных тортов, выпеченных этой ночью на заказ…

Непосвященному человеку могло показаться, что перед Морин О’Лири поставлена абсолютно невыполнимая задача, но девушка была весела, словно птичка. Адреналин бродил в крови, спать не хотелось ни капельки.

Она всегда любила невыполнимые задания. Трудности заставляли ее расцветать. Дайте Морин О’Лири полгода времени и тысячу помощников – она провалит все дело. Но вот если к завтрашнему утру вам надо приготовиться к приему английской королевы, Морин О’Лири будет на коне.

Она рассмеялась своим мыслям и приникла к иллюминатору.

Под ней расстилалось бесконечное и бескрайнее зеленое море сельвы. Ничего, кроме зелени. И неба. Лишь изредка ослепительно сверкала широкая серо-желтая лента – Великая Река, Амазонка.

Морин отбросила назад непокорные рыжие пряди. Удивительный край. Как же он непохож на ее родные места!

Там, где родилась Морин О’Лири, не было ярких красок. Серые валуны, желтый песок, коричневый торф, лиловый вереск… все тона приглушены, сглажены, и ветер разносит негромкое пение невидимых птиц, превращая его в эхо настоящих песен…

Будто в отместку природе все О’Лири были яркими и праздничными, словно фейерверк. Рыжие волосы всех оттенков солнца, сине-зеленые глазищи, осененные темными ресницами, алые губы, белоснежная улыбка – вот вам портрет династии О’Лири! Женщины, мужчины, дети, старики – все были одинаково рыжие, высокие, веселые, шумные и немного сумасшедшие.

В школе ее дразнили Коротышкой – за рост под два метра, разумеется. Морин обладала острым язычком и могла отбрить кого угодно, но по ночам иногда плакала. А потом привыкла. Что с того, что девяносто процентов мужчин смотрят на нее снизу вверх? Зато оставшиеся десять процентов…

Внезапное воспоминание обожгло, словно плетью по лицу.

Это было три года назад. Отец впервые доверил ей самостоятельно провести прием, и Морин расстаралась. Хозяин вечера показался ей не слишком приятным толстяком, его жена – довольно невыразительной и плохо прокрашенной блондинкой, но в целом праздник удался. Морин чувствовала себя настоящей королевой бала. Высоченные шпильки добавляли ей росту, вечернее платье мягко струилось по фигуре, рыжие волосы искрились под хрустальными люстрами…

Фу, нет, не будет она вспоминать, что было дальше. Слишком противно. Особенно тот парень в дверях… Господи, как же он на нее смотрел! Так смотрят на кусок дерьма, прилипший к каблуку. На портовых шлюх, вышедших в тираж. На мокриц, пауков, тараканов так смотрят… Нет, она не будет вспоминать. Это ни к чему. Что было, то быльем поросло.

Тот недомерок считал, что толстый кошелек может все себе позволить, а чтобы его разубедить, пришлось отправить к нему братишку, Брайана, лучшего регбиста колледжа, малыша ростом два метра десять сантиметров. О подробностях Брайан так и не рассказал, но ухмылялся на редкость противно. Впрочем, у него был богатый опыт по отваживанию нахалов от старшей сестры.

Морин сердито тряхнула головой. Все. Проехали.

Самолет медленно пошел на посадку. Закружил над бескрайним зеленым морем, а потом, совершенно неожиданно, внизу обнаружилась вполне приличная поляна. На краю поляны стоял боевого вида джип, к бамперу которого прислонился высокий темноволосый и худощавый парень в потертых джинсах, высоких сапогах – это по такой-то жаре! – и расстегнутой до пояса рубахе без рукавов. Не хватало только ковбойской шляпы, впрочем, и ее Морин разглядела, когда самолет снизился окончательно. Шляпа тоже знавала лучшие времена, потому, видимо, и наслаждалась заслуженным отдыхом на заднем сиденье джипа.

Морин встала, привычно одернула джинсовую мини-юбку, поймав в зеркальце восхищенный взгляд пилота, хмыкнула и направилась к выходу.

На трапе она чуть замешкалась, рыжие пряди упали на глаза, она сердито отвела их рукой и взглянула на мистера Джона Карлайла с приветливой улыбкой…

… которая немедленно замерзла у нее на губах!

Джон смотрел на снижающийся самолет и гадал: будет ли она темноволосой малышкой с маленькой женственной грудью? Предчувствие никогда его не обманывало. Мисс О’Лири должна оказаться чем-то особенным.

Огненно-рыжая амазонка замерла на верхней ступеньке трапа, борясь с непокорными кудрями. Белый топ подчеркивал пышную грудь и тонкую талию, джинсовая мини-юбка демонстрировала роскошные длинные ноги, мускулистые и стройные, с тонкими щиколотками. Настоящая амазонка! Знающая себе цену, уверенная в себе, спокойная и прекрасная. Джон почувствовал, как сладко заныло сердце. Мисс О’Лири никоим образом не соответствовала придуманному образу темноволосой малышки, но это ничего не меняло. С ее появлением мир вокруг приобрел новые яркие оттенки.

Амазонка справилась с волосами, подняла голову и взглянула Джону в глаза. Сине-зеленые, огромные, осененные темными пушистыми ресницами глаза…

Джон окаменел. Превратился в ледяную глыбу. Соляной столп. Изваяние.

Сердце, ухнув, провалилось куда-то вниз. Солнечный день слегка потускнел и стал совершенно обычным, нудным, жарким днем.

Джон Карлайл узнал эту женщину.

Это было три года назад, в Лондоне. Джон был приглашен на вечеринку к Боско и Джилл Миллиганам. Джилл была его родственницей, не то троюродной теткой, не то двадцатиюродной кузиной, а Боско – Боско был ее мужем и довольно неприятным типом. Впрочем, имея шестизначный банковский счет, он плевать хотел на то впечатление, какое производил на окружающих. Джону всегда было немного жаль Джилл, не слишком умную, не слишком удачливую, да и не слишком красивую, угловатую, немного мужеподобную, с вечно растрепанной гривой безжизненных обесцвеченных волос.

Джилл подвизалась в роли манекенщицы, однако удачное замужество давало ей возможность не слишком серьезно относиться к карьере. Мужа она, как ни странно, обожала.

С Джоном они встретились совершенно случайно, Джилл мгновенно пригласила его на вечеринку, и времени придумать отговорку у молодого человека не было.

Дом Миллиганов был кричаще роскошен и аляповато прекрасен. Колонны, амуры, розовые балдахины, плюшевые кресла и кожаные диваны, бестолково подобранные антикварные безделушки, богемский хрусталь… Джон бродил по дому, раскланиваясь с хорошо знакомыми, малознакомыми и вовсе незнакомыми людьми, улыбался дамам в бриллиантах и мехах, а потом к нему прицепилась какая-то худосочная брюнеточка с ярко накрашенным ртом акулы. Судя по ее настрою, она готова была завалить Джона на ближайший же диван, и это молодого человека несколько встревожило.

Он спасся бегством на второй этаж. На лестнице ему встретилась Джилл. Она рассеянно озиралась по сторонам и сообщила Джону, что нигде не может найти мужа. Он с облегчением пообещал ей разыскать Боско и устремился на поиски. На самом деле Джону хотелось укрыться в одной из многочисленных комнат, передохнуть от гвалта и выкурить в тишине сигарету.

Он наобум взялся за ручку двери – и оказался в библиотеке… а может, в рабочем кабинете? Собственно, и на будуар это тоже было похоже. Позади в коридоре раздался пронзительный голос брюнетки, вопрошавшей, не видел ли кто Джона Карлайла. Джон поспешно шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь.

Еще через секунду глаза привыкли к сумраку комнаты – и Джон остолбенел.

На низкой кушетке возились двое, мужчина и женщина. Поглощенные друг другом до такой степени, что не обращали на Джона никакого внимания.

Мужчина сладострастно стонал, ритмично раскачиваясь на женщине. Джон видел, как холеные руки судорожно бродят по выгнувшемуся стройному телу.

Женщина, извивавшаяся в объятиях любовника, была великолепна. Темно-рыжая грива волос, потемневшие от страсти глаза, закушенная губа… Ее груди были обнажены, вернее Джон видел лишь одну грудь, полную, восхитительно женственную. Мужчина жадно целовал другую грудь, и Джон с ужасом почувствовал, как эта интимная сцена возбуждает его самого…

Мужчина вскочил и повернулся к Джону. Галстук съехал на сторону, белая сорочка выбилась из непристойно расстегнутых брюк.

Это был Боско Миллиган. Распаленный, возбужденный до крайней степени хозяин дома. Муж его кузины Джилл.

Женщина метнулась в глубь комнаты, но потрясенный Джон успел запомнить ее лицо. Пылающее, прекрасное лицо, кровь на закушенной губе…

– Джон, малыш, это ты?

– Боско, я… прости, глупо с моей стороны… надо было постучаться…

Видя его смущение, Боско отвратительно ухмыльнулся.

– Что ж ты так покраснел, Джонни-бой? Добро пожаловать в реальный мир! Ты шокирован? Понимаешь, просто я из тех, кто привык добиваться своего… Эта малышка мне приглянулась.

«Малышка» старате

И вот теперь она стояла перед ним. Морин О’Лири. Роковая Женщина, одна из тех, по вине которых так страдала несчастная Джилл, вскоре после того вечера подавшая на развод. Даже любя своего мерзавца-мужа, Джилл не смогла вынести его постоянных и беспорядочных связей на стороне.

Джон сглотнул горький комок в горле.

– Вы… Вижу, вы даже не прячете лицо.

– От вас? С чего бы это?

На самом деле Морин была оглушена, шокирована этой встречей. Три года она старалась забыть мерзкое происшествие в доме Миллиганов, мечтая только об одном: увидеть еще раз того синеглазого парня, который с таким отвращением смотрел на нее в тот вечер… Объяснить ему, что он ошибается.

Почему-то ей казалось очень важным объяснить ему это.

– Послушайте, мистер Карлайл, я знаю, что вы думаете, но…

– Меня это не интересует, мисс О’Лири.

Как же она хороша! До чего у нее светлая, чистая кожа, а этот нежный румянец на скулах! Зачем ей, такой красавице, настоящей Мадонне Ботичелли грязные отношения с жирным распутником Боско? Как могут уживаться ангельская внешность и бесовское нутро?

– Вы считаете, что имеете право судить вот так, с бухты-барахты? – Морин была готова защищаться. Рыжие ирландки с двухметровыми ногами должны уметь постоять за себя, иначе… – Вы же понятия не имеете, что на самом деле случилось три года назад, но уже вынесли свой приговор. Кстати, я вообще удивлена, что вы это помните.

– Ну вы же помните! А что до случившегося… Что-то я не заметил, чтобы вы сильно сопротивлялись. Впрочем, это уже не важно. Джилл начала новую жизнь, Боско тоже. Он женился на бывшей стриптизерше, так что, видимо, теперь ваши услуги ему не нужны. Или вы сами больше не хотите его?

Она вспыхнула, но не от стыда, от гнева. Зеленые глаза потемнели.

– А что это вы так переживаете насчет этой истории?

– Джилл – моя родственница.

– Держу пари, вы в тот вечер помчались ей рассказывать о случившемся.

– С ума вы сошли? Во-первых, это было бы подло, во-вторых… это еще больше расстроило бы Джилл, а положение дел осталось бы прежним.

Неожиданно Морин улыбнулась. Словно солнышко брызнуло в глаза Джону. Он почувствовал тонкий, свежий и нежный аромат ее духов.

– Знаете что, суровый мистер Карлайл? Вам следует начать отвыкать от скоропалительных решений. Когда-нибудь, когда вы будете готовы слушать, я расскажу вам настоящую историю.

А ведь она мне нравится, чертовски нравится, и сделать с этим ничего невозможно…

– Не думаю, мисс О’Лири, что мне захочется это выслушать, да и возможность для этого вряд ли появится. Я понимаю, вы проделали долгий путь, но я вынужден принять решение… Я считаю вас женщиной… человеком, который не может исполнять роль хозяйки торжества – в силу причин, о которых мы с вами оба знаем. Вы – женщина определенного сорта, не хочу вас обижать, но в моем доме таким, как вы, не место. Мне совершенно не хочется наткнуться на вас с одним из моих друзей или родственников в каких-нибудь кустах…

Голос Морин источал мед и елей:

– Видимо, вас это зрелище потрясло до глубины души. Три года вы только об этом и думали. Какие-то проблемы? Детская психотравма?

Джон принял вызов.

– Я справлюсь с этим, благодарю вас. Вам понятна моя позиция?

– К счастью, мне нет нужды ее понимать. А вот вам неплохо бы кое-что себе уяснить. Согласившись приехать сюда, я приняла на себя определенные профессиональные обязательства и отложила важные дела.

– Я готов компенсировать издержки…

– Сожалею, но это невозможно. У меня есть профессиональная гордость, и для нее не существует денежного эквивалента. Вы не можете просто отослать меня обратно, и я не уеду.

– Серьезно?! Отлично. Может, отойдем в тень? Пилоту необязательно слушать, как мы спорим.

– Значит, я остаюсь?

Джон смотрел на Морин сердито, но не без уважения. Не многие в этом мире могли на равных спорить с ним.

– Ей-богу, не знаю, что с вами делать. Мой внутренний голос подсказывает, что вы – воплощение Проблем и Неприятностей.

– Я надену очки в металлической оправе, повяжу голову платочком и буду пришепетывать.

– Вы носите очки?

– Нет, но могу попробовать.

– С такой-то мини-юбкой? Вас не смущают взгляды горячих латинос?

– Я не стыжусь своих ног. Кстати, вы уже закончили на них пялиться?

Джон так и подскочил на месте, а затем послушно перевел взгляд с ног повыше. На грудь.

– Вы за словом в карман не лезете, мисс О’Лири.

– В вашем голосе звучит нечто вроде одобрения или у меня галлюцинации? Итак, мы договорились? Ладно, мистер Карлайл, бросьте. Без меня вам не обойтись.

Джон с подозрением посмотрел на рыжую богиню раздора. Что там Мерседес ей напела про Каседас? Морин фыркнула.

– Ой, боюсь! Сейчас вы мне голову откусите! Я имела в виду лишь то, что времени в обрез, а половину работы я все равно уже сделала. Кроме того, у меня ваш чек.

– А может, он и сойдет за компенсацию?

Странно, но на мгновение Джон испугался, что она на это согласится…

– Нет, мистер Карлайл, не сойдет. Я приехала, я останусь, а в утешение могу сказать, что вы об этом не пожалеете. Я умею работать.

Джон с шумом втянул воздух и выпалил:

– В таком случае… позаботьтесь об униформе. Ничего вызывающего. Что-нибудь поскромнее.

Морин, склонив голову, оценивающе прищурилась. Очень странно. Парень хорош, как бог, сексуален до предела, но на женщин у него явный комплекс.

– Вы до такой степени не доверяете женщинам? Всем вообще или только мне? У вас был неудачный сексуальный опыт?

Джон едва не прикусил язык, но голос его звучал спокойно и даже насмешливо:

– Мисс О’Лири, вы должны отдавать себе отчет в том, что ваше пребывание здесь полностью зависит от вашего поведения.

– Зовите меня просто Морин. Кстати, я понятия не имею, как именно ведут себя хорошие девочки.

– Например, они не уединяются с женатыми мужчинами в чужом доме.

Морин вздохнула и шагнула прямо к Джону.

– Вот что, босс! С этим надо покончить. Боско меня практически изнасиловал. Хотя, не спорю, я сама, как идиотка, пошла с ним в тот кабинет. Он меня уверял, что хочет показать редкую вещицу из Африки.

Джон помолчал, а затем задал наиглупейший из всех возможных вопросов:

– Он вам нравился?

– Ой господи, конечно нет! С такими, как Боско Миллиган, я не рискну находиться рядом даже посреди базарной площади в солнечный воскресный день.

– Но вы не сопротивлялись…

– Я мало что помню. Мне было очень страшно, ужасно противно и… неожиданно, понимаете? Стремительно и ужасно, как в кошмаре. Он просто повалил меня на кушетку и сорвал платье. Так быстро… Всего несколько секунд – и он бы меня… Огромный, сильный мужик.

– Вас тоже малюткой не назовешь.

Джон заметил, как в зеленых глазах плеснули обида и скрытая боль.

– Знаете, мистер Карлайл, в школе меня, разумеется, дразнили Коротышкой, так что из-за своего роста я маюсь большую часть своей жизни.

Джон в это не верил. Скорее ее должны были утомить бесконечными комплиментами.

– Знаете, мисс… О’Лири, я вам не верю ни на грош. Вы потрясающе красивы, это правда. И это, кстати, одна из причин, по которой я соглашаюсь на ваши услуги в качестве хозяйки и распорядительницы вечеринки в Доме На Сваях.

Невесть откуда прилетел сухой листок и застрял в рыжих кудрях. Джон Карлайл могучим усилием воли подавил желание осторожно убрать его, коснувшись при этом золотой гривы…

Морин тряхнула головой и задумчиво протянула:

– Простите мне мой вопрос, но… у вас разве нет подруги, которая могла бы выступить в роли хозяйки? Мерседес объяснила, что ваша мачеха очень нервничает из-за приема и боится не справиться, но…

– Как это мило со стороны Мерседес.

Морин взяла его за руку, и Джон вторично окаменел. Это было сродни удару тока, ожогу расплавленной лавой, обжигающему прикосновению бича…

– Не сердитесь. Я вовсе не лезу в дела вашей семьи и не собираюсь никого осуждать или обсуждать. К тому же нервничать по такому поводу вполне естественно. Не всякая женщина способна хладнокровно встретить армию гостей, успеть за всем уследить, да еще и улыбаться направо и налево. Это даже физически трудно.

– А вы?

– А я, на ваше счастье, просто очень люблю это занятие.

– Так Мерседес вам и насчет подруги наговорила?

– Не сверкайте так глазами. Она ничего не говорила, а я ни о чем не спрашивала. Кстати, мистер Карлайл, вы хоть имеете представление о том, каким устрашающим вы можете выглядеть? Слабая натура уже грохнулась бы в обморок.

– Я слова не успел сказать!

– Зато успели посмотреть. Так есть подруга или нет подруги? Или она, как и вы, больше привыкла к непокорным мустангам и дикой сельве, чем к светским раутам?

Джон смерил Морин убийственным взглядом и впервые в жизни устыдился своих драных джинсов и сапог.

– К вашему сведению, я юрист по образованию, а мустангов объезжаю только четыре месяца в году. Прошу в машину!

– Мерси, мерси. На юриста вы не похожи. Скорее на немногословного мустангера Мориса Джеральда. Майн Рида читали? Кстати, не поможете перенести мой багаж?

Джон ехидно ухмыльнулся.

– Судя по длине вашей юбки, вся ваша одежда должна уместиться в дамской сумочке через плечо.

– О, мой добрый мустангер, вы и в самом деле не слишком искушены в дамской моде. В моем багаже найдется наряд для всех случаев жизни…

– А можно рассчитывать на что-нибудь… подлиннее?

– Знаете что, мистер Карлайл?..

– Джон.

– Хорошо. Джон. Так вот, я вам просто все покажу, а вы выберете то, что вам понравится. То, что подходит Хорошим Девочкам. Мы об этом поговорим, о’кей?

Джон сердито посмотрел на нее.

– Я начинаю сомневаться, с вами ли я говорил по телефону.

– Со мной, со мной.

– Ох, не зря я представлял вас совершенно другой! А багаж мы ваш брать не будем. За ним сюда сейчас приедут мои люди.

– Да? Надеюсь, среди них нет фетишистов. Мое белье мне очень дорого. Я к нему привязана в некотором роде. И потом, Хорошая Девочка без трусов…

– Мисс О’Лири!

– Морин. Просто Морин. И я больше не буду… Джон.

Она легко вскочила в машину, одарив напоследок Джона лучезарной улыбкой, а он почувствовал, что расплывается в такой же улыбке в ответ.

Возможно, вполне возможно, что Морин О’Лири – Роковая и Развратная Распутница. Совершенно очевидно, что на язык ей лучше не попадаться. Несомненно и то, что она редкая красавица.

Однако самое главное заключается в том, что она умна, остроумна и обаятельна. Ровно настолько, чтобы Джон Карлайл почти влюбился в нее. Без памяти.

Разумеется, утверждение, что к Дому На Сваях нельзя подобраться иначе как по воде, не совсем верно. На самом деле дороги здесь есть. Не совсем, правда, дороги. Скорее колеи. Или даже – бывшие колеи…

Старый Ричард Карлайл прожил в этих краях всю жизнь. Он знал и сельву, и пампу как свои пять пальцев, никогда не слушал прогноз погоды, от всех хворей лечился самогоном, любил только одну женщину, мог за полчаса объездить любую лошадь и страшно переживал, что его единственный сын занялся бизнесом.

Джон в свою очередь страшно переживал, что отец страшно переживает, и потому каждое лето бросал свой бизнес и приезжал сюда, на Амазонку. На ранчо, где до шести лет он прожил, искренне полагая, что это и есть рай. Бог – это конечно же папа – высокий, загорелый дочерна, сильный и все-все умеющий, а ангелы… ну никто и не обещал, что их должно быть много.

Ангелом, самым главным и единственным, была мама, Марисабель Карлайл Аркона, красавица и умница, однажды бросившая особняк в Каракасе, меха, бриллианты и завидных женихов, чтобы уйти на край света за немногословным синеглазым парнем, которого беспрекословно слушались все лошади на ипподроме.

Господи, это было так давно, что окончательно превратилось в некое подобие сказки. По крайней мере, для Джона.

Вот… потом был гнев родителей, угрозы размозжить проклятому гринго голову, страшный скандал в благородном семействе, а еще потом Ричард построил для своей красавицы Марисабель хижину на сваях, и Амазонка спела им свадебный гимн, а через положенный срок родился черноволосый (в маму) и синеглазый (в папу) мальчик, которого назвали Джоном.

Он рос в сельве, он играл с котятами ягуара, и первую лошадь отец подарил ему на третий день рождения.

А потом мама погибла. Глупо, нелепо, непонятно. Прекрасная наездница, она пыталась спасти племенную кобылу от обезумевших мустангов, добивавшихся ее расположения. Марисабель не хватило всего нескольких секунд… Джон до сих пор помнил, как в их дом – тогда у них уже был настоящий дом – на носилках, покрытых брезентом, принесли то, что осталось от красавицы Марисабель.

Ричард Карлайл не плакал. Не выл от горя, не рвал на себе волосы. Просто молча вырыл могилу и похоронил в ней единственную любовь своей жизни. После этого рай превратился в ад, потому что Джон, которому было на ту пору всего шесть лет, никак не мог понять, почему папа все время молчит…

Время шло, и мальчик рос, все больше напоминая отцу Марисабель. С годами Ричард примирился с потерей, к тому же сыну требовалась его поддержка, и он смог взять себя в руки. Вскоре жизнь на ранчо более или менее наладилась. Джон объезжал лошадей или сопровождал отца в дальних экскурсиях по сельве. Эти поездки отца раздражали, но приносили немалые деньги. Глупые гринго, как их привык про себя называть Джон, отваливали кучу долларов за то, чтобы в течение одной недели почувствовать себя настоящими первопроходцами дикого леса, или исследователями Амазонки, или настоящими ковбоями, несущимися во весь опор по пампе…

Лошадей им отец давал самых смирных, даже туповатых, по Амазонке возил не дальше поселений индейцев яномами, потому что тут не было аллигаторов, а по лесу водил только проложенными им самим тропами. Вот и все дела, никакого риска, но глупые белые люди были уверены, что преодолевают настоящие трудности и испытания.

Когда Джону исполнилось пятнадцать, неожиданно объявился его дед из Каракаса. Луис Аркона. Худой, жилистый старик с глазами Марисабель на изможденном лице. Джон запомнил драгоценный перстень на тонком пергаментном мизинце, а еще то, как страшно они с папой орали друг на друга. Джон не выдержал, сбежал в сельву, а когда вернулся, то увидел, что жилистый старик плачет, а папа что-то ему говорит, и на столе между ними стоит большая бутыль с самогоном, уже наполовину пустая.

Дон Луис Аркона умирал. Видимо, именно поэтому он и решил отдать все долги. Джон с ним почти не разговаривал, только смущенно отводил глаза, когда старик пытливо вглядывался в его лицо. Потом дон Луис уехал, а через два месяца на ранчо заявился адвокат с целой кипой бумажек, из которых следовало, что Джон Карлайл Аркона является единственным наследником многомиллионного состояния своего деда. Разумеется, до поры до времени состоянием он распоряжаться лично не сможет, но опекуны и стряпчие отлично за всем проследят…

В тот вечер они поругались с отцом. Ричард, за долгие годы отвыкший от пространных речей, пытался объяснить своему сыну, зачем нужно образование, а сын яростно возражал, объясняя отцу, что Амазонка и сельва вместе взятые способны научить человека единственно важной вещи в жизни: как выжить.

Спустя семь лет после той ссоры они опять спорили, только теперь поменялись ролями. Джон уже вкусил к тому времени прелестей цивилизации и мечтал о собственном бизнесе, а Ричард бубнил, что город еще никого до добра не довел… Может, они бы и поругались насмерть, да только Джон в глубине души сам понимал, что без этой мутной реки, без этой изумрудной зелени и синего неба, без конского ржания и ветра в лицо ему не прожить. Вот поэтому каждое лето он бросал все свои дела в Нью-Йорке и Лондоне и приезжал сюда. В сельву.

Отцу было одиноко, поэтому Джон не мог его осуждать за то, что на старости лет тот вздумал привести в дом молодую жену. Да и какая там старость? Ричарду Карлайлу было двадцать пять, когда он женился на Марисабель, тридцать два, когда он ее похоронил, и сорок семь, когда в Доме На Сваях появилась пугливая, робкая Каседас. Единственное, что несколько шокировало Джона, так это то, что ей было всего двадцать лет, но, с другой стороны, женщины сельвы быстро стареют… Джон никогда не считал Каседас настоящей мачехой, да и все в доме напоминало о Марисабель, и ни о ком другом. Впрочем, они подружились, тем более что были практически ровесниками, и сейчас стало ясно, что мачеха из Каседас получилась хорошая. Дом На Сваях стоял крепко, и по белым стенам ползли лианы и разноцветные вьюнки, под крышей ворковали дикие горлицы, а из кухни пахло свежим хлебом.

Каседас была квартеронкой – на четверть яномами – и ее родичи часто приходили в гости из сельвы. К невысоким, смуглым, всегда доброжелательным и тихим индейцам Джон привык с детства, но Каседас помогла ему лучше узнать это удивительное племя…

Джон уверенно вел машину по едва приметной тропе. Старый джип потряхивало и подбрасывало на неровной дороге, но Морин это совершенно не мешало. Она с восторгом рассматривала открывшийся перед ней живописный пейзаж. Яркие птицы с бесстрашным любопытством скакали по ветвям, повсюду бушевали невозможной яркости цветы, откуда-то из чащи доносились странные и страшноватые звуки, очень напоминавшие рычание. И зелень. Изумрудная, сочная, мясистая, почти хищная зелень травы, блестящих широких листьев, гибких молодых лиан. Воздух был горячим, благоухающим и влажным, его можно было пить, словно душистый мате, к которому Морин пристрастилась в этих прекрасных краях.

– Как же здесь красиво! Прямо рай на земле.

– Любуетесь? Валяйте, любуйтесь, пока время есть. Дома его у вас не будет.

– Кто рано встает, тому Бог подает. Слушайте, и вы здесь выросли? Это же замечательно! Вы должны себя ощущать Властелином Леса.

Джон с подозрением покосился на опасную пассажирку. Пусть даже не пытается охмурить его! Он холоден, как айсберг.

– Я не столь романтичен. Да и сельва не терпит романтиков. Здесь нужно трудиться, чтобы выжить. Сюда я приезжаю не отдыхать, а работать. На всякие глупости времени нет.

– По-вашему, я что имела в виду? Властелин Леса – вовсе не сексуально озабоченный мачо, норовящий изнасиловать любую особь женского полу. Все-таки у вас была психотравма, мой суровый босс…

– Вас когда-нибудь… насиловали?

Джон сам не знал, как у него вырвался этот вопрос. Наверное, потому, что он в этот момент опять вспомнил Боско и его руки, суетливо лапающие Морин О’Лири. Боско вполне был способен на изнасилование.

– Нет, этого ужаса в моей жизни, слава богу, не было. Меня бережет мой ангел-хранитель. Я ведь католичка. Кроме того, у меня есть отец, который меня обожает, и младший братик… у которого телосложение, как у морского пехотинца. И у него черный пояс по карате.

– А у вас, надо полагать, полно медалей по баскетболу?

– Ох, зачем я вам сказала!

– Что ж, даже у прекраснейшей из женщин должны быть слабые места.

– Вы на самом деле так думаете?

Морин было приятно слышать такое от Джона Карлайла. Честное слово. Ей много раз делали комплименты, но почему-то именно в устах Джона Карлайла комплимент хотелось считать правдой.

Джон заерзал на сиденье, и джип начал выписывать разухабистые петли.

– Послушайте, мисс О’Лири…

– Морин. Просто Морин.

– Да, Морин… Я не собираюсь услаждать ваш слух славословиями. Полагаю, у вас и без меня полно воздыхателей. Я же, напротив, не собираюсь слепо восхищаться вами, но буду следить за каждым вашим шагом. Одну битву вы выиграли, но это еще не победа в целой войне.

– А почему нам нужно воевать? Война – это тупик. Я предпочитаю мирное сосуществование и сотрудничество.

– Отлично! Если вы и в самом деле хотите сотрудничать, выбросите из головы всякие попытки охмурить мужскую половину приглашенных.

– Ой, босс, вы прямо какой-то маньяк! Я и не думала ни о чем подобном… Боже мой, это и есть ваше ранчо? Какая красота! И дом – он ведь огромен! О, а вот и молодые ранчеро бегут к нам навстречу.

– Мисс О’Лири!

– Морин. Просто Морин.

Рикардо, молодой парень, помогавший обычно на конюшне, залился темным румянцем при виде гостьи, потупил огненный взор и страстным шепотом приветствовал собственные сапоги.

– С приездом, сеньорита! С возвращением, сеньор Джон.

После этого он с явным облегчением уселся за руль джипа и отогнал его в гараж. Морин проводила его внимательным и любопытным взглядом и констатировала:

– Он очень смущен.

– Ничего удивительного. Рикардо всю жизнь провел в сельве. Он никогда не видел таких женщин.

– Каких таких?

– Белых. Рыжих. Высоких. Красивых. Эффектных. Хватит?

– Говорите, говорите еще! Подумать только, всего час назад я была последней дрянью, а сейчас мои котировки так выросли! Белая! Рыжая! Красивая! Стало быть, вы изменили свое мнение обо мне? Что ж, тогда вам следует извиниться.

– Я извинюсь, когда буду знать настоящую правду, вы сами обещали рассказать. Пока я знаю лишь то, что застал вас с Боско.

– Вы сейчас похожи на ярого пуританина.

– А ваше мнение меня совершенно не волнует, мисс… Морин. Пока я верю собственным глазам, а они видели… ладно, не будем уточнять. Кстати, в доме было полно народу. Вы могли бы закричать. Могли попросить о помощи меня, если уж на то пошло. Я бы с удовольствием врезал Боско.

Морин мрачно пробормотала:

– Я же сказала, все произошло слишком быстро. Он в одно мгновение повалил меня на ту проклятую кушетку…

– Вы не настолько хрупки, моя дорогая!

– За дорогую спасибо, а что до моих габаритов – ну знаю, знаю я! Большая девочка, что ж делать. Я честно худею раз в месяц. Сижу на одной минералке, хожу в тренажерный зал. Не помогает.

Джон неожиданно выпалил:

– А зачем? Вы же действительно красивы! Пожалуй, если выбирать между вами и супермоделью…

Морин зарделась и затрепыхала ресницами так нахально, что Джон только махнул в отчаянии рукой и размашисто зашагал к дому.

На пороге их встретила Алисия, помощница Каседас, миловидная девчушка лет восемнадцати. Морин знала о ней только со слов Мерседес и порадовалась тому, что слова эти соответствовали действительности: Алисия оказалась совершенно очаровательным и непосредственным существом. Она с неприкрытым восторгом уставилась на Морин и воскликнула:

– Мерседес ничуть не преувеличила. Вы потрясающая!

Морин улыбнулась и тут же подумала, что если бы эти слова произнес Джон, с той же страстью и искренней симпатией, она была бы куда счастливее.

– Спасибо, вы очень добры.

– Каседас сейчас выйдет. Она борется с веяниями моды. Перемерила кучу платьев и близка к обмороку. Мерседес сообщила, что у вас отличный вкус.

Джон немедленно вновь уставился на мини-юбку, и Морин хмыкнула.

– Вы очень добры, Алисия, могу только повторить это. Некоторые гораздо более скептично настроены на сей счет.

– А я просто уверена, что вы будете великолепны абсолютно во всем.

Джон подал голос.

– Может быть, пригласим мисс О’Лири в дом?

– О, конечно. Простите, я такая бестолковая. Все смешалось в моей голове из-за этого приема. Мы ведь тут живем очень тихо и уединенно, мисс О’Лири…

– Просто Морин. Пожалуйста.

– Хорошо. Да, так вот я и говорю, обычно у нас тихо и спокойно, никаких приемов, гостей, нарядов.

– Алисита, детка, удели мне немного своего внимания. Что-нибудь произошло за то время, пока я встречал мисс… Морин?

– Прости, Джон. Я совсем забыла. Звонил ветеринар, он подъедет после трех, заодно привезет почту.

– Отлично. Что-нибудь еще?

– Тюра звонила. Она прилетает в пятницу, прямо с корабля на бал. Надеется, что сможет остаться на уик-энд. Как я понимаю, она сама себя пригласила.

В голосе девушки прозвучала плохо скрытая неприязнь, Морин это заметила и немедленно поинтересовалась:

– А кто у нас Тюра?

Она была уверена, что это и есть предполагаемая подруга мистера Карлайла, но голос Джона прозвучал более чем холодно:

– Друг семьи. Сейчас извините меня, у меня много дел. Увидимся попозже. Алисита все вам покажет и расскажет. Багаж сейчас привезут. Освобожусь я не раньше вечера, но вы в хороших руках. До встречи.

Морин едва удержалась, чтобы не послать ему воздушный поцелуй на прощание. Это было бы слишком. Суровый немногословный ранчеро, привыкший отдавать приказы и выслушивать отчеты об их исполнении, не может адекватно воспринимать невинные шутки.

Хозяйка дома, Каседас, оказалась самым милым и самым несчастным созданием на свете. Она покорила сердце Морин с первых секунд знакомства, воскликнув с искренним облегчением:

– Ох, слава богу, вы здесь и вы так прекрасны! Если бы вы знали, как я рада! Мерседес – прелесть, но, честно говоря, я ее побаиваюсь. Рядом с ней я всегда вспоминаю, что во мне всего полтора метра росту, предки мои были индейцами, а сама я родилась в глухой деревушке в сердце сельвы. Комплекс неполноценности в чистом виде. Но с вами мы поладим.

– Наверняка. Хотя бы потому, что во мне почти два метра, и я тоже родилась в глухой деревушке, только под Дублином, а предки мои были ирландцами, что еще хуже, чем индейцы.

Они обе рассмеялись и чокнулись высокими бокалами с ледяным лимонадом. После этого маленькая черноволосая женщина посерьезнела.

– Нам с вами предстоит испытание, особенно вам, потому что я-то без зазрения совести спрячусь за вашу спину.

– Думаете, я могу наделать ошибок?

– Морин, милая, конечно нет. Ошибки – это моя прерогатива. В вас чувствуется класс. Стиль. Шик. У вас смеющиеся глаза, а значит, бесстрашное сердце. Потом, я всегда боялась красавиц, всю свою жизнь, а вот вас совсем не боюсь. Вы – хороший человек, и все у вас получится.

– Ох, Каседас, я совсем не так безмятежна. Мой рост…

– Прибавляет вам великолепия. Такой и должна быть хозяйка дома. Я себя никогда не чувствовала хозяйкой. Вся эта роскошь не для меня. Отец Джона, мой муж, привез меня сюда, и я в первое время даже не могла спать под крышей. Боялась этого дома. Думаю, он так и не стал для меня родным.

– Но дом прекрасен. Никакой вычурности, все красиво и естественно.

– Это все Джон. Он ведь тоже вырос в простых условиях. Знаете, многие, разбогатев, кидаются в крайности. Наш сосед, вы его увидите на приеме, живет неподалеку, на излучине Реки. Километров двадцать отсюда. И вот, представляете – сельва, Река, а на берегу стоит кошмарное чудище из пластика и бетона. Днем жара, во время дождей по стенам ползают мокрицы, но зато античные статуи на галерее стоят, и отхожее место напичкано электроникой.

– Интересно, зачем?

– Никто не знает. Всю электронику замкнуло почти сразу. Сыро. Это же Лес.

Морин помолчала, а потом осторожно поинтересовалась:

– Каседас? Расскажите мне немного о Карлайлах. Вообще об этой семье.

– Строго говоря, Карлайлами можно считать только Джона да его покойного отца. Все остальные – Аркона. Масса гонора, денег и родословная до Ноева ковчега. Среди них есть совсем неплохие люди, как Мерседес, например, есть отвратные, есть невыносимые, но в целом это настоящий латиноамериканский клан. Джон о них и знать не знал до пятнадцати лет, но сейчас в нем проснулся голос крови. Что поделать. Родня. Могу сказать только: среди них он единственный нормальный человек.

– Но он довольно суров.

– О, вы не знали его отца. Дикое Сердце одним движением бровей разворачивал табун лошадей. Говорил мало, не признавал нежностей и считал, что все зло от цивилизации.

– Что ж, в чем-то он прав. Достаточно взглянуть вокруг, чтобы понять: человек здесь совершенно лишний. И без него хорошо.

– Морин, я не зря в вас влюбилась с первого взгляда. Ричард тоже одобрил бы ваши слова.

– Вы любили его?

Маленькая женщина ответила просто и тихо:

– Очень. Но он всю жизнь любил другую. Мать Джона. Я так и не смогла занять место в его сердце.

– Ричард Карлайл был богат?

– С точки зрения моей деревни – баснословно. У него были неплохие сбережения, ведь он почти ничего не тратил на себя, только на лошадей да на снаряжение, но основной капитал достался Джону от Аркона. Впрочем, Джон и сам довольно успешен. Он консультирует в качестве юриста, а кроме этого имеет собственный бизнес в Нью-Йорке. Только не спрашивайте меня, чем он занимается. Банкир – видимо, это правильнее всего назвать так.

Морин кивнула. Она тоже не слишком хорошо представляла, чем конкретно занимаются банкиры. Да и юристы.

– Каседас, простите, если я не слишком тактична… но вы не выглядите счастливой, так ведь?

Каседас улыбнулась, и смуглое лицо стало почти прекрасным.

– Почему у меня такое чувство, что я знаю вас целую вечность, Морин? Мне легко с вами. Мне впервые за много лет хочется говорить о себе. А что до счастья… Знаете, в юности нам кажется, что любовь способна изменить того, на кого она направлена. Многие несчастны в браке, но, чтобы это понять, надо пробыть в этом самом браке достаточно долго.

Морин задумчиво кивнула и ободряюще улыбнулась Каседас.

– Я рада, что вы мне доверяете. Это все ирландская кровь. Знаете, чем ирландцев наградили феи?

– Чем же?

– Умением не только слушать, но и слышать. Поэтому среди нас так много колдунов. Хотите, наколдую вам хорошее настроение?

Каседас улыбнулась в ответ, но в глазах ее сквозила печаль.

– Иногда я думала, что если убрать портрет Марисабель… матери Джона, то все изменилось бы. Но Ричард любил ее до конца. Ее одну. Наверное, сейчас они вместе на небесах, а мне… мне и потом не найдется места рядом с ним.

Морин неопределенно повела рукой в воздухе.

– Может, и так, а может, и нет. Вы же очень молоды, Каседас. Надо идти вперед. Совсем необязательно хоронить прошлое, и уж совсем неправильно хоронить в прошлом себя. Вы можете выйти замуж. На этот раз удачно. Жизнь – штука стремительная.

– О нет. Это не для меня. Вы – другое дело. Вы очень молоды, но главное – вы полны жизни. А я уже смирилась с ролью вечной вдовы.

– Но вы ведь красивы!

– И что с того? Кого можно встретить на берегах Великой Реки? В сельве?

Морин мечтательно зажмурилась.

– Кого угодно. И уж наверняка не прыщавого хлыща наподобие тех, что тусуются на ночных дискотеках и курят марихуану, чтобы выглядеть круче вареных яиц. К тому же здешние места просто располагают к волшебству! Почему бы не Принца? Ладно, я вас заболтала, а нам пора приступать к делу. Вы, разумеется, знаете всех, кто будет на приеме?

– Да.

– Есть среди них симпатичные вам люди? Ну хоть парочка?

– Что ж, есть, но это просто друзья…

– Каседас! Выше голову! Не будем относиться к приему, как к каре Господней. Пусть это будет праздником. Для всех, но главное – для вас.

– Морин, вы меня заражаете уверенностью, а для меня это внове…

– Надо же начинать когда-нибудь. Кстати, а Алисия? У нее есть парень?

– Есть, но это проблематично. Он англичанин.

– И в чем же проблема?

– Он один из наших ранчеро, но это может прекратиться в один момент. Эдуард Финли приехал на Амазонку в поисках приключений, а дома его ждут родители и университет. Его отец заседает в палате лордов.

Морин звонко рассмеялась.

– Значит, наша Алисита окрутила аристократа. Замечательно!

Каседас не выдержала и тоже рассмеялась.

– У них очень нежные и невинные отношения. Джону парень нравится, мне тоже, Алисия не может без него и дня прожить, но я очень волнуюсь за нее.

– А сам Эдди-аристократ?

– О, он так мечтал пожить жизнью настоящего героя и покорителя Амазонки, что сейчас выглядит совершенно счастливым. И вообще он очень симпатичный, никогда не скажешь, что будущий лорд…

– Надо с ним познакомиться.

Каседас взглянула на веселую, огненноволосую красавицу с зелеными глазами и неожиданно с грустью подумала: «Только не отбирай его у Алиситы! Ты хорошая девочка, это сразу видно, но не всякий мужчина способен устоять перед блеском твоих зеленых очей!»

Разумеется, они проболтали весь день, между делом успев уточнить необходимые детали приема. Джон услышал смех и заговорщический шепот, едва подойдя к гостиной.

Надо признать, эта мисс О’Лири умеет очаровывать. Каседас никогда в жизни не хихикала так беспечно и жизнерадостно. Во всяком случае, он этого не помнил.

– Дамы? Я не помешаю?

– О, Джон, входи и посиди с нами. Ты не поверишь, но мы не закрывали рот ни на минуту с того самого момента, как ты нас оставил. Я никогда не чувствовала себя такой бодрой.

Джон с подозрением взглянул на Морин О’Лири. Она либо очень умна, либо очень добра. А может, и то и другое вместе. И надо признать, одеваться она умеет. Ненавистную ему (почему-то) мини-юбку сменили легкие светлые джинсы, а открытый топ – довольно скромная футболка, хотя это мало что меняло по сути. Даже в этой невинной спортивной униформе он легко мог представить Морин обнаженной…

И представил. И едва не поперхнулся воздухом. Потому что есть вещи, которые мужчине трудно перенести вот так запросто.

– Что ж… Я совершенно свободен. Как прошел день… Морин?

– Замечательно! У меня потрясающая спальня. Каседас отлично постаралась. Я просто не могу дождаться, когда окажусь в постели, хотя спать не хочется совершенно.

Очередной приступ нездорового воображения. Джон едва не брякнул, что тоже не может дождаться, когда она окажется в постели. В ЕГО постели.

– Ладно. Пойдемте, я покажу вам дом.

Они прошли по всему дому. В комнате Марисабель Джон явно не хотел задерживаться, зато в кабинете отца остановился надолго. Морин с интересом рассматривала аскетичную комнату, украшенную многочисленными охотничьими трофеями и фотографиями великолепных лошадей. Помимо этого на стенах висели два портрета. Ричард Карлайл и Марисабель Аркона.

Мускулистый загорелый человек с тяжелым подбородком и большими, огрубе

Девушка вздохнула, и Джон с удивлением посмотрел на нее.

– Он был непростым человеком, ваш отец…

– Я бы сказал, немногословным. И совершенно не светским.

– Это как раз хорошо. Среди светских людей сволочи встречаются гораздо чаще.

– Вы всегда так резки в определениях?

– Какой смысл избегать точных характеристик? Надеюсь, я не шокировала бывалого ранчеро словом «сволочь»?

– О нет, нисколько. Так что вы говорили об отце?

– Он был сильным. Жестким. Возможно, жестоким. Но хорошим. Это чувствуется по дому. По людям, которые здесь живут. Сразу видно, что здесь бывало всякое, и горе, и радость, но главное – здесь была любовь.

– И это вы узнали по портрету?

– Не только. Мы много говорили с вашей мачехой. Пожалуй, единственное, что мне не очень-то нравится, так это то, что ваш отец заставил ее, а возможно, и вас страдать… Впрочем, его можно простить. Со смертью вашей матери он утратил радость жизни.

– Это Каседас вам рассказала?

– Вас это удивляет? Она просто доверилась мне, вот и все. Поняла, что это можно сделать.

– В отличие от меня, да? От меня, предпочитающего копаться в вашем прошлом и закрывать глаза на прекрасные душевные качества…

– Вы только мне не верите или вообще всему свету, Джон?

Молодой человек замолчал, а потом отвернулся и медленно, с горечью произнес:

– Возможно, это тоже из-за отца. Я слишком долго сражался за его любовь. Не сумев завоевать ее, я обиделся… на весь свет.

Морин осторожно тронула его за руку.

– Разве поздно начать сначала?

Ему хотелось стиснуть ее в объятиях. Осыпать поцелуями, зарыться в тяжелое золото волос, ощутить в своих руках нежный жар роскошного тела, но вместо этого он холодно и насмешливо поинтересовался:

– Сеанс психоанализа? Спасибо, не надо.

– Ну и глупо. Я не лезу к вам в душу, я просто считаю, что нам всем жилось бы лучше, если бы мы не боялись и не стеснялись разговаривать друг с другом.

Джон почувствовал смятение.

– Я вас совсем не знаю, Морин…

– А вот у меня такое чувство, что я знаю вас давным-давно…

Ее голос превратился в шепот, и в этом шепоте таяла и плавилась ледяная броня Джона Карлайла.

– Но вы меня не знаете…

– А переселение душ? Может, мы встречались в прошлой жизни?

– И что же там было? Любовь или ненависть?

Она засмеялась, и наваждение исчезло.

– Я не знаю. Не могу описать словами. Но уверена, что это так.

– Так какой же я?

– Сильный. Упрямый. Победитель. Вам нужно добиться того, о чем вы мечтаете. Но вы не пойдете по трупам, по головам тоже, потому что вы – нежный…

– Морин, а кто научил вас так мастерски соблазнять мужчин?

Она быстро взглянула на него и пожала плечами.

– Не думаю, что я это умею.

– Но вы делаете этого с первого момента нашей встречи.

– С САМОГО первого или только сегодня?

Невозможная девица! Хоть бы глазищи свои отвела в сторону!

– Знаете что, мисс О’Лири…

– Морин. Просто Морин. А что до вас… Знаете, возможно, мне просто хочется рассмотреть за фасадом сурового мачо человека. Живого, настоящего, с болью, с радостью, с чувствами. Мой папа на вас похож. Вернее вы на него. Он тоже эдакий крепкий орешек. Мужчина с большой буквы. Мама в него за это влюбилась, а потом быстро выяснила все его слабые места и…

– И начала им вертеть, да?

– Бедный суровый Джон! Да нет же. Просто они полюбили друг друга по-настоящему. И живут душа в душу уже тридцать лет. Слабые места в человеке не означают, что он слаб. Только то, что он – человек.

– И у меня они есть?

– Наверняка. Вас же здесь очень любят. Каседас, Алисита, ваши работники…

– Значит, я не такой уж плохой парень?

Она отвела глаза. Нехорошо, если Джон Карлайл прочтет в них то, о чем она сейчас думает, а думает она только об одном…

Какой он симпатичный. Как же он ей нравится! Это может стать проблемой для Морин О’Лири.

И тогда придется эту проблему решать.

Такие кухни Морин видела только в лучших ресторанах. В крайнем случае – в шикарных особняках. Но уж никак не предполагала увидеть в самом сердце амазонской сельвы.

Огромное помещение сверкало никелем и хромом, в удобных шкафах высились горы посуды, на разделочных досках зловеще поблескивали острейшие кухонные ножи… Под потолком причудливо извивались гирлянды из лука и чеснока, по стенам висели пучки сушеных трав, острый и приятный запах пряностей заполнял все вокруг. И еще было чисто. Не просто чисто, а ОЧЕНЬ чисто.

Отдельную стену занимали высокие белоснежные холодильники, а ближе к окну стоял большой обеденный стол, окруженный четырьмя деревянными стульями. На столе красовалась громадная ваза с лимонами и грейпфрутами.

Несомненной королевой здешних мест являлась очень толстая и необыкновенно уютная негритянка. Белоснежная улыбка приветствовала появление Морин, а потом Алисия познакомила их.

– Это Конча-и-Рохас-Лусия-Ремедиос Наварро. Можно просто Кончита. Здешняя повелительница.

Морин пожала пухлую теплую руку, и вскоре они уже дружески болтали, хотя правильнее было бы назвать это монологом Кончиты.

Да, ей почти шестьдесят, и силы уже не те, что раньше, но сто человек она и сейчас накормит до отвала и даже не поморщится. Нет, конечно, хлопот у нее полно – ведь с тех самых пор, как в доме появилась вторая сеньора Карлайл, на Кончиту легли абсолютно все заботы по дому. Да, она хорошая женщина, сеньора Каседас, но хозяйство вести не умеет совершенно. Нет, ну оно и понятно – женщины сельвы привыкли к простой пище и еще более простому быту. К тому же она понятия не имеет, что значит делать запасы, ведь в здешних деревнях их никто и не делает. Как почему? Потому что в здешнем воздухе да жарище ничего толком не сохранишь. Да-да, уже на второй день в мясе полно белых личинок…

Тут Кончита испытующе посмотрела на гостью – не скривится ли она брезгливо. Но Морин только понимающе кивнула и заметила, что в таких случаях хорош лимонный сок или уксус. А вернее всего – холодильник. Кончита разразилась громким хохотом. Да ведь в здешних деревнях нет никакого электричества! Все, что есть, – это пара старых динамо-машин, от которых питается какой-нибудь старенький морозильный шкаф в местном баре. Выпивка для местных – первое и святое дело. А и как здесь не пить? Ведь ром лучше любого новомодного лекарства спасает от болячек да поносов.

Под конец этой увлекательной беседы Морин попросила у Кончиты прощения за то, что вынуждена вторнуться в ее царство, и выразила надежду, что та не обидится. Ответом ей была белоснежная улыбка.

– Золотко мое, можешь вторгаться, сколько тебе влезет. Я только рада буду. Я ведь не совсем одичала здесь, почитываю твои статьи, и мне очень нравится. Вкусно пишешь. Сразу видать, что ты в этом разбираешься.

– Многие считают, что это не совсем серьезно…

– Многие и понятия не имеют, что такое настоящая еда! Особенно у вас там, в Европе… Хотя нет, в Европе еще ничего, а уж хуже Америки и быть ничего не может. Что выдумали! Котлету в булку, машинное масло, да еще море кетчупа и майонеза. А соус? Они считают, что если в уксусе разболтать варенье, то это и есть кисло-сладкий соус!

Морин улыбнулась. Негодование толстой поварихи было таким искренним…

– Морин, золотко… можно, я так буду тебя звать, ты ведь и в самом деле золотая… тебе не о чем тревожиться. Столы мы накроем, мясо уже разделано и замариновано, напитки охладятся ровно в срок, а ежели ты будешь хозяйским глазом за всем этим добром приглядывать, то будет совсем хорошо. Сеньора Каседас, храни ее Господь, должна быть благодарна нашей Мерседес за такую помощницу. Видит Бог, я столько раз пыталась поучить сеньору, но она как-то ухитрялась ускользнуть. Знаешь, у нее же в родне яномами.

– Кто это – яномами?

– Лесные люди. А по мне – так, может, и духи. Маленькие, черненькие, ходят почти голыми, однако ж ни змея их не жалит, ни чесотка не берет. Они настоящие дети сельвы. Незлобивы, но вот прятаться умеют так, что пройди с ними рядом – не заметишь, коли они сами того не захотят. Старый хозяин их шибко уважал, да и сеньор Джон не меньше. Они ведь его приняли в охотники.

Морин изумленно вскинула бровь, и лицо Кончиты немедленно приобрело загадочное и несколько мистическое выражение.

– Да, золотко, уж-жасная это была история. Молодой сеньор едва не умер после той схватки с демоном.

– Кончита, откуда здесь демоны?

– Ой, не говори! В сельве есть все, что угодно, и о половине того, что там есть, человек и не догадывается. Сама я католичка, но все ж скажу, что тот ягуар, который едва не вынул душеньку из сеньора Джона, был не простой кошкой. Даже сеньор Ричард испугался, а уж он-то не боялся ни Бога, ни черта. Очень был суровый мужчина.

– Вы его побаивались, верно?

– Ха! Его даже гремучие змеи побаивались, кроме той дуры, что цапнула его за ногу, упокой Господь его мятежную душу. Наверное, та змея была не местная… Да, а что до хозяина, так он и верно был суров. Первое время мы с ним ругались так, что посуда звенела. Он-то полагал, что ежели мясо слегка опалить на костре, а потом еще хлебнуть самогона, то это и есть настоящий бифштекс. Мою стряпню звал городскими штучками и все говорил, что я лопну, от того и помру.

– И так все время?

– Ну прям! Мне ли не знать, что мужики от еды добреют! Потом-то он уж не раз благодарил и хвалил мою стряпню.

– Кончита, а ваша семья?..

– А у меня ее толком и нет, золотко. Сеньор Джон мне как сыночек, я ведь его вырастила вместе с сеньорой Марисабель. Вот, скажу я вам, была хозяйка, даром что из богатеев. Мерседес-то и в подметки ей не годится, да и все эти Аркона тоже. Надменны уж больно, а чем гордятся? Голыми мы пришли в этот мир, голыми и уйдем. Бархатные платья да блестящие камушки может нацепить любая шлюха, да только знатности у нее от этого не прибавится. Я так думаю, знатность – она в голове и в сердце.

Морин улыбнулась поварихе и встала из-за стола.

– Не буду вас больше отвлекать. Полагаю, с барбекю у нас проблем не будет, а свежих овощей и фруктов хватит на всех. Я прикину, как понезаметнее расставить столики в саду – жаль портить такую первозданную красоту.

– Верно, золотко. Хорошо, что ты это понимаешь. Раньше сеньор Джон привозил своих друзей на каникулы, ну, когда уже учился в Европе. Ох, эти ребята были такими неаккуратными! Вечно повсюду бросали бумажки, окурки, топтали цветы – и не скажешь, что из хороших семей.

– Кончита, а правда, что Джон… сеньор Джон никогда не праздновал свои дни рождения?

– Когда была жива сеньора Марисабель, праздновали. А потом старый Карлайл не разрешал. Не мог даже мысли допустить, что без Марисабель можно смеяться и веселиться. Он ведь ее очень любил, старый упрямец. Больше жизни.

– Понимаю… Жаль. Тяжело вырасти без собственного праздника. Кончита, а кто вам помогает на кухне?

– Девчонки, кто ж еще. Чимара – она осталась сироткой в четыре года, так здесь и выросла. Потом Марисоль. Эта сбежала от своего мужика. Он был настоящий негодяй, Фелипе Гонсалес, бил ее, даже когда она уже носила его дитя. Слава господу, все кончилось хорошо. Девчонка у нее – прелесть, Чикита, ей три годика, а саму Марисоль Джон оставил в доме, мне в помощь.

– Он добрый человек.

– Что ты, золотко! Он – святой. И всегда держит слово. Весь в отца.

– Знаете что, Кончита? Мы устроим для него праздник. Ведь день рождения у него в августе…

Кончита так и просияла.

– Ох, какая же ты умница, золотко! Мне бы не хватило смелости, одной-то! А так – я же смогу приготовить настоящий праздничный стол! И торт, огромный белый торт со свечками, и соусы, и мясо, и птицу, и французский салат, и еще испечь горячих булочек… Ох, золотко, если все это удастся, я буду самой счастливой поварихой на этом берегу Реки!

Морин расцеловала тугие черные щеки сияющей Кончиты и отправилась изучать местность, на которой уже через несколько суток должно было начаться ее сольное выступление. Морин О’Лири – хозяйка бала в Доме На Сваях!

Морин стояла на затененной террасе Дома На Сваях и любовалась пейзажем.

Небо было бирюзовым, нежно-голубым, пронизанным золотыми лучами солнца, чуть рассеянными среди мелких жемчужно-белых облаков, стремительно проносящихся мимо. Облака предвещали дождь. Морин уже знала, какой здесь дождь. Мутная стена воды, низвергающаяся с небес. Зато когда дождь кончался, все мгновенно преображалось. Никакой серой хмари, никакого полумрака. Снова яркое солнце, снова бурная изумрудная зелень, сверкающая бриллиантами дождевых капель…

Джон Карлайл вырос за ее плечом бесшумно и неожиданно, и Морин подпрыгнула, схватившись за сердце. Джон с некоторым усилием заставил себя не смотреть на эту прекрасную пышную грудь.

– Ох, вы меня напугали!

– Виноват. Может, я попробую подойти еще раз?

Синие глаза обежали всю ее фигуру, и Морин едва не рассердилась. Этот человек волновал ее, волновал и будоражил, а если он будет появляться так незаметно, то рано или поздно без труда прочтет на ее лице все тайные мысли…

– Вы уже здесь, так что незачем.

Могучие загорелые руки Джон скрестил на груди, словно бессознательно прикрывался от нее. Морин поспешно отвела взгляд от этих рук. Сильных, красивых, уверенных рук… Как они ласкают? Как трогают?

– Как вам здесь?

– Прекрасно. Немыслимо. Восхитительно. Нереально. Я бродила по саду и мысленно расставляла столы. Теперь там бродят ваши парни и расставляют их на самом деле. Хотите знать, что я думаю? Этот сад слишком прекрасен, чтобы пускать сюда толпу наряженных снобов.

– Среди них будут не только снобы.

– Все равно.

Она была так немыслимо хороша, так сексуальна, так напоминала языческую богиню с разметавшимися золотыми кудрями, что Джон едва мог заставить себя следить за ее словами. Все в нем кричало: останься здесь со мной, рыжая! Будь моей любовью до скончания дней, а это недолго, потому что даже если ты останешься со мной, я очень скоро умру от ревности. К небу, что простирается над тобой. К солнцу, что ласкает твою белую кожу. К птицам, что смеют петь для тебя. К цветам, что осмеливаются припадать к твоим ногам…

– Мой суровый босс! О чем задумались?

– Сам не знаю. Ну, расскажите, что еще приходит вам в голову при взгляде на наш дом?

– Он прекрасен и практически совершенен. Может быть, я изменила бы дизайн внутреннего дворика. Там белая стена, а цветы по ней так и вьются. Мне представляется что-нибудь нефритово-зеленое, с прожилками. У меня есть один знакомый парень-художник…

– Спасибо, нет.

– Это не МОЙ парень. Строго говоря, он вообще ничей. Он – гей.

– Господи, откуда у вас такие знакомые! О чем вы сейчас думаете?

– О том, что на небе скоро зажгутся звезды, и все здесь станет еще прекраснее.

А он, Джон Карлайл, суровый ранчеро и Властелин Леса, думает о том, как прекрасно было бы заняться с ней любовью под этими звездами!

– Вы когда-нибудь справляли здесь Рождество? Я даже не представляю Рождество без снега…

– Давным-давно. Когда мама была жива. Я плохо помню.

– И ель была?

– Наверное… Да, конечно была. Не совсем ель. Пиния. Елок тут нет.

– И под ней лежали подарки?

– Не пойму, с чего это вы вспомнили про Рождество в начале лета?

– Просто так. У нас ведь праздник. Нужен какой-то неожиданный ход. Вот я и подумала – пусть в Доме На Сваях впервые за много лет опять будет Рождество. Поставим во внутреннем дворе вашу пинию, положим подарки… В списке гостей много семейных пар, надо полагать, дети тоже приедут?

– Наверное, я как-то не…

– Представляете, какой для них будет сюрприз! Подарки под елью, то есть под пинией!

Зеленые глаза лучились, на алых губах играла мягкая и счастливая улыбка. Джону все сильнее хотелось ее поцеловать.

Такую женщину должны любить дети. Абсолютно все. И она станет возиться с ними, играть, носиться по зеленой траве, выслушивать их маленькие, но Самые Важные на Свете Секреты, а если она расплачутся, будет вытирать им слезы и утешать…

Спокойнее, Джон Карлайл. Подумай о чем-нибудь суровом, сдержанном и истинно мужском. Например, о ранчо на излучине, откуда сегодня прискакал Рикардо и сообщил, что пегая кобыла жеребится…

Пегая кобыла несется вскачь, а за ней – жеребец. Они прекрасны и свободны, и нет на свете ничего, что могло бы помешать их любви, ибо таково предназначение природы – любить и дарить новую жизнь…

Лицо Джона помрачнело так резко, что Морин посмотрела на него с тревогой.

– Босс, я вас и в самом деле начинаю вас опасаться. У вас сейчас такое лицо сделалось, как будто вы собираетесь взять меня за шкирку и сбросить в реку, к крокодилам!

В этот момент Джон вспомнил Боско Миллигана и его мерзкие волосатые ручонки, бесстыдно шарящие по этому прекрасному телу. Строго говоря, именно Боско, окажись он сейчас здесь, закончил бы свою бесславную жизнь в зубах крокодилов.

Джон мрачно ожег Морин взглядом.

– Значит, такое я произвожу впечатление?

– Либо крокодилы, либо вы лично, но меня должны съесть.

Неожиданно он рассмеялся, и у Морин заныло сердце – так он был красив.

– Не сомневаюсь, что на вкус вы столь же великолепны, как и на вид. Кстати о еде – может, проинспектируем наряд, в котором вы собираетесь блистать на торжественном ужине?

– О нет, только не сейчас. Слишком жарко и душно. Мне даже подумать страшно о примерке.

– Вы что, планируете выйти к гостям в шубе?

– Босс, женщина носит на себе массу всякой одежды. Колготки, белье – от этого никуда не деться, хотя в здешнем климате это почти равнозначно шубе. Не забудьте лак для волос, макияж, туфли на шпильках – и на месте хозяйки бала появляется святая мученица.

Джон несколько нервно рассмеялся и заботливо поправил длинный рыжий завиток, упавший на лукавые зеленые глаза.

– Что ж, в таком случае могу предложить холодный душ и ледяное пиво. Надо сказать Кончите…

– Не трогайте ее. Она колдует на кухне, а уж два бокала и пару бутылок я вполне дотащу до террасы и сама.

– Тогда через полчаса встречаемся на террасе?

– Отлично. Не опаздывайте.

Черт, как это ей удается? Посмотрела через плечо, взмахнула ресницами – и вот уже нет крови в жилах Джона Карлайла, а есть золотое шампанское пополам с кипящей лавой. Нет, скорее в холодный душ!

Как хорошо, что Морин О’Лири приехала в Дом На Сваях.

Как это ужасно.

Она – красивейшая из виденных им в жизни женщин. Он мог бы просто восхищаться ею, как восхищаются античными статуями и картинами мастеров Ренессанса, но ведь он видел ее полуобнаженной! И теперь воспоминание об увиденном в тот злополучный вечер не оставляет его, будоражит и возбуждает, превращая хладнокровного лондонского юриста в необузданного самца.

Морин О’Лири станет его проблемой. Уже стала.

Пора ее решать.

Мысль о рождественской вечеринке не на шутку захватила Морин. Она медленно шла по притихшему дому, представляя, как все будет выглядеть. Канделябры… свечи… мерцание золотых нитей на елке… то есть на пинии.

Сегодня они будут ужинать в парадной гостиной. Как одна семья. Молчи, глупая девица, молчи. Просто именно сегодня молодой аристократ, сын лорда, ранчеро Эдди придет на ужин по приглашению Алиситы.

Девушка сообщила ей об этом, отчаянно краснея и пряча счастливые глаза. Джон разрешил, Каседас одобрила, Кончита отвлеклась от основного стола и принялась колдовать над настоящим английским пудингом и ростбифом, а Морин… А что Морин? Она все равно чужая в этом доме. Пусть к ней хорошо отнеслись, пусть все милы и вежливы, внимательны, но ведь, когда бал закончится, она уедет.

Золушка несчастная! Хороша была бы хрустальная туфелька. Сорокового размера.

Она досадливо тряхнула головой и обратилась мыслями к ужину.

Интересно будет посмотреть на английского аристократа, по доброй воле ставшего помощником конюха. Бедняжка Алисита. Каседас права – жизнь может нанести ей довольно подлый удар. Если даже молодой лорд Эдди и влюблен, он принадлежит совсем другому миру. Алисита прелестна, юна, красива, но она выросла в сельве, в мире простом и безыскусном, здесь любовь – всегда пылкая, а ненависть – неприкрытая.

А на английскую аристократию Морин насмотрелась достаточно. Ведь О’Лири были ирландцами, и им об этом напоминали постоянно.

Худощавые и чопорные английские графы, пэры и сэры смотрели на рыжеволосых, громогласно-веселых ирландцев со снисходительным презрением. Да, ресторан О’Лири был шикарным заведением, и столики в нем заказывали за месяц, а то и за два вперед, но в блеклых, водянистых, английских аристократических глазах светилось: «Вы нам не ровня. Это МЫ делаем вам одолжение, приходя в ваш ресторан, а вы так и останетесь навсегда упрямыми невежественными ирландцами, со всеми вашими легендами, феями, духами, домовыми брауни и странной смесью язычества и христианства». Морин такое отношение никогда особенно не задевало, а вот отец злился.

Бог с ними со всеми. Времена гордых баронов давно миновали, и кто знает, каким окажется этот парнишка.

Морин выбрала наряд, чем-то напоминающий испанские или цыганские одеяния. Пышная юбка, черная с алым, тугой лиф, открытые плечи. Изящный золотой поясок в виде цепочки подчеркивал ее тонкую талию, в уши Морин вдела тонкие золотые серьги-кольца. Самой убийственной частью туалета стали золотистые открытые туфли на шпильках. Дорогущие, итальянские, из натуральной кожи, они разом вознесли Морин на ту высоту, где подходящим партнером для нее мог стать только… Джон Карлайл.

Шурша юбками, сверкая и блистая, Морин О’Лири спустилась в кухню – проверить, как там ужин. Кончита встретила ее восхищенным цоканьем языка, аханьем и пылкой тирадой на смеси испанского и английского, из которой следовало, что таких красавиц на земле не найти, а уж особенно приятно то, что означенная красавица знает толк в настоящей еде! И уж конечно означенная красавица не станет нос воротить от седла барашка, фуа-гра на листьях салата и арабского рассыпчатого печенья с апельсиновым мармеладом, потому что есть на земле глупые женщины, ошибочно полагающие, что мужчинам нравится обнимать вешалку с торчащими ребрами…

В этот момент в кухню неслышно проскользнула маленькая черноволосая женщина с немного печальным и испуганным личиком, довольно миловидным. Морин догадалась, что это и есть Марисоль.

– Привет. Я Морин О’Лири. Будем знакомы.

– Я… Марисоль. Здравствуйте. Кончита мне о вас уже рассказала… Вы и впрямь настоящая красавица. У вас такое шикарное платье!

– Мне его сшили по моему собственному эскизу. Шить я не очень умею, хотя бабушка меня учила.

– А я шью. Конечно, не такие роскошные наряды, но все-таки… Вы смогли бы их носить. Вы такая высокая… величественная, словно настоящая королева!

– Не смущайте меня, Марисоль. И что это за платья?

– Я сама крашу ткань, а потом придумываю… Мне нравится придумывать. Жизнь часто бывает скучной, злой, серой, а я шью свои платья для радости. Они яркие и развевающиеся. Вам пойдет…

– Я буду очень рада примерить, раз вы этого хотите. Теперь я вас оставляю, потому что сеньор Джон наверняка уже злится. Мы договорились пропустить по бокалу пива перед ужином.

Сеньор Джон не злился. Сеньор Джон задумчиво стоял перед портретом своей матери и думал о чем-то своем.

Он тоже переоделся, и сердце Морин гулко ухнуло куда-то вниз при виде этих широких плеч, обтянутых кремовым шелком рубашки. Темные брюки, легкие кожаные туфли на ногах, безукоризненный пробор в черных, как смоль, волосах… Джон Карлайл был одним из самых привлекательных мужчин, которых приходилось видеть в своей жизни Морин О’Лири.

Он обернулся на звук ее шагов, и девушка испытала нечто вроде легкого приступа паники при виде того, как серьезно и внимательно ее рассматривают эти синие глаза. Потом Джон тихо произнес:

– Не могу понять… Вы едва появляетесь в доме – и вот уже в вас влюблены моя мачеха, Алисита, Кончита… Это у вас врожденное или результат тренировок?

Она рассмеялась и шагнула вперед.

– Подарок фей. Я же ирландка. Ну, суровый босс, как вам мой наряд? Мои ставки растут?

– Да, определенно. Должен признать, что наряд великолепен, хотя…

– Что еще?!

– С трудом я представляю себе Хорошую Девочку в таком виде. Скорее Кармен. Эсмеральда. Но их трудно назвать Хорошими Девочками.

– Мистер Карлайл…

– Джон. Просто Джон. Мы же договорились.

– Хорошо, Джон. Так вот, я начинаю и в самом деле волноваться за вас. Вы случайно не из тех, кто был бы счастлив нарядить всех женщин мира в дерюжку, отороченную очесами льняной пакли? Такое ощущение, что вы чего-то опасаетесь…

Она старалась, чтобы ее голос звучал беззаботно, но с удивлением понимала, что это как-то плохо получается. Ноги дрожали. Руки немного судорожно перебирали пышную оборку юбки. Видимо, вот это и называется – «он произвел на меня убийственное впечатление».

– Не то чтобы опасаюсь. Просто не привык. Такие женщины в сельве не водятся. Вы уже познакомились с Каседас, Кончитой…

– И с Марисоль тоже. Вы ей здорово помогли, насколько я знаю. Это замечательно.

– Это совершенно естественно, а не замечательно. Бедная девочка испытала столько, сколько не выпадет и на целую жизнь. Вы ведь знаете, у нее есть ребенок…

– Это хорошо. У нее есть тот, кого она очень любит.

– Вы так считаете?

– А вы что, принадлежите к ярым сторонникам законных браков? Право женщины быть матерью священно. Не вина Марисоль, что отец ее ребенка оказался сволочью… Ох, я опять выражаюсь слишком сильно!

Джон не сдержал улыбки.

– Должен признать, у вас здорово получается. Ярко, образно и к месту. А что до законных браков… Я их уважаю, скажем так. Считаю, что брак – это обязательство, приняв которое нельзя уклоняться от его исполнения. И это совсем не означает, что нужен штамп в паспорте или обряд в церкви. Это – глубже. В сердце. В душе.

Морин перевела взгляд на портрет Марисабель.

– Ваша мама была очень красивой.

– И это говорит женщина, похожая на Венеру?

Сердце Морин выдало барабанную дробь.

– Вы действительно так считаете?

Странно, но ответ Джона прозвучал почти зло:

– Господи, да вы же прекрасно знаете, что вы красавица!

– Странно, по вашему голосу можно предположить, что вы меня за это ненавидите.

– Нет, но меня это беспокоит.

– Почему?!

– Потому, что мне кажется, вы используете это против меня.

– Слушайте, босс, тут уж одним психоаналитиком не обойтись! Тут к психиатру пора. Вам еще не чудятся фашисты, подкрадывающиеся к вам из-за кустов?

– Но вы ведь пытаетесь на меня воздействовать, скажите честно?

– Я вам сейчас как дам… Нет, честное слово, это просто ненормальный какой-то!

Неожиданно он шагнул к ней и взял за руку.

– А кто в вашем понимании нормален, Морин?

Пауза повисла в воздухе, тяжелая, томительная, чувственная… Синие глаза завораживали, тяжесть руки ошеломляла. Никогда еще Морин не испытывала такого яростного желания броситься в объятия мужчины.

Секунду спустя морок прошел. Джон отпустил ее руку и совершенно спокойно произнес:

– Простите меня. Я немного забыл о хороших манерах. Вы не просто моя гостья, вы находитесь под моим кровом. Так меня учила мама…

Морин перевела дух.

– Вы хорошо ее помните?

– Честно говоря, лучше я помню отца – в те годы, когда мама была жива. Он был совсем другим.

– Что ж, тогда вы должны лучше его понимать. Он очень страдал, потеряв свою молодую жену.

– Да.

– Вы тоже страдали, Джон…

– Я смог это пережить. Я был еще маленьким.

– Неважно. Кроме того, страдала и Каседас.

– Я смотрю, вы вполне в курсе наших дел. Быстро, однако.

Она вспыхнула.

– Я не виновата, что располагаю к себе людей. Они мне доверяют. И уж конечно не все… вот вы, например.

Джон даже отпрянул от Морин и возмущенно воззрился на нее.

– Еще чего! С какой это стати я должен доверять малознакомой…

– А вы вообще кому-нибудь доверяете?

– Не ваше дело!

– Джон, я вас раздражаю? Пугаю? Или что?

– Или что. Честно говоря, я понятия не имею, что со мной происходит в вашем присутствии. Со мной такого раньше никогда не случалось. Может быть, дело в вас, Морин, но скорее всего – во мне самом. Я слишком рано потерял мать. Она превратилась для меня в самый настоящий светлый образ. Вот он, висит на стене. Прекрасная женщина без недостатков и слабостей, внушавшая всем только любовь и уважение… Я идеализировал ее, а вслед за ней – и всех женщин мира. И когда выяснилось, что все женщины мира далеки от моего идеала, я смертельно обиделся.

– На них?

– Вот именно. Я слишком непримирим. Мне многие это говорили. Я не могу понять, как честная девушка может терпеть грязные…

– Все не можете забыть Боско?

– Я никогда этого не забуду!!!

Морин отступила, с изумлением глядя на разбушевавшегося хозяина дома. Синие глаза Джона сверкали, широкая грудь прерывисто вздымалась, огромные кулаки сжались, словно он мысленно кого-то душил… Надо полагать, Боско Миллигана.

– Спокойнее, мой суровый босс! Если бы меня кто-нибудь спросил, я бы ответила, что у вас типичная детская психотравма, связанная с потерей матери. То факт, что вы до сих пор не женаты…

– Морин, спешу вам напомнить, что вы здесь вовсе не в качестве психотерапевта…

– Я никогда не хотела стать психотерапевтом! Более того, я считаю их жуликами и обманщиками. И я не собираюсь вас лечить. Просто нам обоим надо поговорить, вот и все. Высказать, выплеснуть из себя обиды, недоверие и непонимание.

– Вы так уверены, что это необходимо?

– Уверена! Потому что ужасно глупо, что мы не можем подружиться из-за идиотского и мерзкого случая трехлетней давности. Кроме того, вы слишком настойчиво делаете из меня женщину, которая разбивает сердца направо и налево и собирается походя погубить вашу бессмертную душу…

Его пальцы неожиданно коснулись щеки Морин, и она застыла, потрясенная тем, как на нее подействовало это прикосновение. Она почти со страхом смотрела в потемневшие синие глаза, не в силах отвести взгляд, прервать затянувшуюся паузу, сделать или сказать хоть что-нибудь…

Потом Джон осторожно поднес к губам ее руку и нежно поцеловал.

– Я и не знал, что так бывает. Не верил, когда рассказывали другие. Но вот ты здесь, и я ничего не могу с собой поделать. Не могу понять, кто ты, ангел или бес, наказание мое или благословение, и что мне следует сделать – прогнать тебя немедленно или умолять остаться навсегда…

Морин выдернула свою руку, чувствуя, что еще немного – и кости ее превратятся в желе, а кровь закипит в жилах.

– В таком случае, мой нерешительный босс, тебе стоит побыстрее определиться с этим. Потому что я с одинаковым успехом могу быть и тем и другим.

Молодой аристократ Эдди оказался совершенно очаровательным белобрысым парнем. Конечно же у него были серо-голубые глаза, светло-русые волосы и очень белая кожа, впрочем, о последнем можно было только догадываться, потому что работа на ранчо сделала свое дело, покрыв лицо и руки юноши ровным, ярко-красным загаром.

Ради торжественного ужина он приоделся, и было сразу видно, что костюм и галстук он носит с привычной непринужденностью, однако впечатление немного портили все те же руки: загорелые, обветренные, исцарапанные, они как-то не гармонировали с превосходным темно-синим пиджаком и белоснежной рубашкой.

На Морин он уставился с неприкрытым восхищением, что явно встревожило Алисию, и она торопливо подхватила Эдуарда под локоть.

Джон криво усмехнулся, оценивая эту предсказуемую в общем-то ситуацию. Морин О’Лири могла выбить из седла и не такого седока.

Стыдитесь, Джон Карлайл. Вы не в корале, а Морин О’Лири не породистая кобыла.

Все прошли в столовую, которая большую часть времени пустовала. Слишком уж роскошной и большой она была. Каседас ее не любила, а Джону было все равно. Однако сегодня Кончита постаралась на славу. Горели свечи, сверкал хрусталь, легкие тарелки из нежнейшего фарфора ждали едоков.

Эдуард с восторгом огляделся по сторонам.

– Это очень похоже на наш дом в Уэссексе!

Джон скептически усмехнулся.

– Полагаю, там места побольше, а, Эдди?

– Да нет, не намного. Только там есть огромный камин, а здесь он не нужен. Мы с сестрой всегда его боялись. Нам казалось, что он похож на старую гробницу.

– Вы, наверное, скучаете по дому, Эдуард? – спросила Морин:

– Иногда, когда есть время. Но мне здесь нравится. После маленькой островной Англии с ее туманами и бледным солнцем нельзя попасть в сельву и не захмелеть от всего этого великолепия.

Алисита торопливо заметила:

– Садись рядом со мной, Эдди.

– Конечно, Алисита!

Говоря это, юноша послал Морин заговорщицкую улыбку.

Ужин проходил замечательно. Эдди оказался прекрасным рассказчиком, и даже Каседас, молчавшая в начале вечера, под конец разошлась и смеялась, а это редко с ней бывало.

Морин наблюдала за происходящим с нарастающим волнением. Самым неприятным оказалось открытие, что Эдуард вовсе не так уж сильно увлечен Алисией, в то время как она явно влюблена в него по уши. Молодой человек все чаще обращался к Морин, ему явно нравилось перебрасываться с ней шутками, а Алисита при этом все мрачнела и мрачнела.

Потом Морин улыбнулась девушке – и похолодела. Та ответила ей мрачным и почти ненавидящим взглядом. Господи, да что ж это за невезение! Теперь Алисита будет считать, что Морин отбивает у нее жениха.

Кончита принесла десерт, и на некоторое время в комнате воцарилась блаженная тишина, нарушаемая только позвякиванием ложек и бокалов. Затем Эдди поднял раскрасневшееся лицо и уже с нескрываемым обожанием посмотрел на Мор

– Признайтесь, вы, колдунья, ведь к этому десерту приложили руку и вы?!

Алисия с тревогой поглядывала на Эдди. Он все время смотрит на Морин! Даже сидя за столом рядом с Алисией, он разговаривал с Морин, пытался за ней ухаживать, так и норовил вскочить, чтобы налить ей вина…

Каседас печально смотрела на Эдди и Алисию. Жаль девочку. Она влюблена, вернее думает, что влюблена, но Эдди не готов к этому. Он очарован Морин, а Алисита для него больше не существует. Так, где-то там, в другой жизни, девочка-подросток, подружка – но не возлюбленная.

Эдди не думал ни о чем вообще. Он был счастлив и умиротворен. Прекрасный ужин и красавица Морин почему-то всколыхнули воспоминания о доме. Амазонка прекрасна, сельва – величественна, но и Уэссекс по-своему красив. Интересно, как бы смотрелась эта зеленоглазая Морин на официальном портрете в качестве супруги молодого лорда…

Морин рассмеялась, с ужасом чувствуя, как с одной стороны ее буравит взглядом Алисита, а с другой – Джон Карлайл. Потом раздался и его голос, в котором смешались насмешка и откровенная ярость:

– Вы прямо убийственное воздействие оказываете на людей, мисс О’Лири. Вам вот-вот сделают предложение…

Она приняла вызов:

– Да? Неужели вы надумали жениться, босс?

– Почему я? Эдуард подходит куда лучше. На его стороне молодость и титул.

Каседас с тревогой посмотрела на обоих и осторожно произнесла:

– Надеюсь, ты шутишь, дорогой…

В этот момент за окнами громыхнуло так, что на столе задребезжала посуда. Морин подскочила на стуле, а затем с тревогой посмотрела в окно. Гроза наконец-то решила начаться. Небо стало беспросветно черным, и лишь изредка его перечеркивали ослепительные зеленые молнии. Морин еще никогда не приходилось видеть такого.

Она зябко повела плечами.

– Не думала, что меня может напугать гроза.

Джон внезапно положил ей руку на плечо, и Морин вновь замерла от его прикосновения. Тепло разлилось по ее телу, странная истома, словно усыплявшая ее волю…

– Не бойся. Гроза далеко. Хочешь, засечем время от молнии до удара грома? Сколько секунд – столько и километров. Давай лучше прогуляемся.

– Хочешь, чтобы я бросила вызов ветру и буре? Я боюсь.

– Ведьма не может бояться грозы.

– Так я ведьма?

– Ты же ирландка.

– Знаете что, босс!

– Что?

– А пошли! Гулять так гулять.

Морин сама не могла понять, что происходит. С этим мужчиной она пошла бы даже грабить банк, причем хоть сейчас.

Джон смотрел на нее и не мог отвести глаз. Как ей идет красный цвет! И какие зеленые у нее глаза!

– Ну и как вам Эдди?

– Мне казалось, мы уже перешли на «ты»?

– Хорошо, как тебе Эдди?

– Дай подумать. В целом – хорошо. Добрый, честный, веселый мальчик, остроумен, хорошо воспитан. Обаятелен. В нем чувствуется порода – в самом лучшем смысле этого слова.

– То есть он тебе понравился?

– Знаешь, босс, в твоих устах это звучит почти как обвинительный приговор. Он милый парень – это все, что я имела в виду.

– Зато он явно имел в виду что-то другое… Как ты считаешь, у них с Алиситой серьезно?

– Нет. То есть я могу ошибаться…

– Не можешь. Ты хорошо знаешь мужчин.

– Ой, только ради бога, не приводи в качестве иллюстрации этого Боско Миллигана!

– Забудь о нем! Или у тебя тоже психотравма? Я волнуюсь за Алиситу. Она хорошая девчонка и отличная помощница для Касы и для меня, когда я живу здесь, но жизни, а тем более людей она не знает.

Морин тихо ответила:

– Она должна учиться сама. На своих ошибках. Ты не в силах ее оградить от этого.

– Так что насчет Эдди? Он влюблен в нее?

– Я бы сказала так: она ему нравится, потому что она симпатичная девчонка и его ровесница, но сам Эдуард…

– Надо же, дорос наконец-то до Эдуарда.

– В каком смысле?

– Мои ребята зовут его Эдди-малыш, а когда он только приехал, звали его Эдди-Помидорчиком. Он обгорел на солнце в первый же день.

– До чего же мужики могут быть бестактны…

– Сейчас они смеются над этим все вместе. У Эдди… виноват, у Эдуарда хороший характер.

Морин отошла к перилам и глубоко вдохнула посвежевший, пахнущий озоном воздух.

– Я думаю… как ни жаль Алиситу, но он скоро уедет отсюда. Как только поймет, что сполна насладился приключениями в девственных лесах.

– Кроме того, он втюрился в тебя…

– Босс, это невыносимо! Что это за «втюрился»?

– Я ранчеро. Приходи ко мне в Лондоне, там я более цивилизован.

– Это тебе кажется! Молодой Эдуард вовсе не втюрился, как ты выражаешься. Самое интересное, что и Алисита тоже не влюблена в него.

– О, как интересно!

– Это просто. Они оба в том возрасте, когда любовь необходима, как воздух. Так уж получилось, что им просто некого любить в этой глуши. Естественно, что они тянутся друг к другу, но если один из них уедет, все закончится.

А если уедешь ты, рыжая? Ничего тогда не закончится, ничего…

Морин испытующе посмотрела в задумчивые очи витавшего где-то Джона Карлайла, сердито фыркнула, сбросила с ног туфли и выбежала на траву газона. Первые капли дождя ударили по листьям магнолий. Морин вскинула руки к небу и рассмеялась; словно отвечая ей, сверкнула развесистая сине-зеленая молния. Джон смотрел на девушку и думал…

Видеть тебя каждый день, каждый час. Целовать тебя, ласкать твою нежную кожу. Зарываться лицом в золотые локоны. Пить твой запах, дразнящий и нежный, свежий и пряный. Просыпаться, сжимая тебя в объятиях. Засыпать, целуя тебя, рыжая…

Она танцевала, ведьма эта рыжая! В странном, не то цыганском, не то испанском танце кружилась по лужайке, залитой странным, предгрозовым, немножечко потусторонним сиянием. Джон с тихой тоской возвел глаза к небу. Если это не называется – соблазнять мужчину, то он уж и не знает…

– Суровый босс! Что ты там забыл? Иди скорее сюда, здесь же так… так здорово!!!

И неведомая сила сорвала Джона Карлайла с места, метнула его прямо через резные перила, по влажной траве, сквозь стремительно густеющие сумерки, к рыжей ведьме, пляшущей под молниями.

Он схватил ее так крепко, что дыхание перехватило у обоих. Прежде, чем каждый из них смог понять, что происходит, они уже целовались, яростно, почти с ненавистью впиваясь друг в друга. Джон не понимал, что с ним происходит. Словно туман застилал ему глаза, обволакивал разум, мешая думать с привычной рассудительностью…

Он всегда умел контролировать себя. С самых малых лет, с того времени, как не стало мамы. Тогда маленький мальчик научился не плакать, чтобы не сердить папу. Потом мальчик вырос, совершенно точно зная, что нет на свете эмоций и чувств, которые нельзя было бы держать в узде. И вот теперь привычный мир рушился. Стены крепости, с таким трудом воздвигнутой Джоном Карлайлом вокруг собственной души, оказались бумажными, и едва опаляющий ветер страсти дохнул на них – они рассыпались в пепел.

Морин казалось, что она погибает. Сердце не может биться так сильно, оно просто разорвется, но почему же не больно? Почему так хорошо…

В следующий миг она вырвалась, вывернулась из этих могучих рук, метнулась прочь, куда-то за кусты магнолий, а там с легкостью перемахнула невысокую ажурную ограду и…

…оказалась в сельве.

Ричард Карлайл прекрасно знал, что делает, когда строил Дом На Сваях. Многие его соседи – если можно назвать соседями тех, кто живет от тебя в полусотне километров – ставили свои жилища основательно, как бы на века, возили по Реке баржи с камнем и цементом, насыпали дамбы, вырубали опушку Леса, проводили дренажные системы…

Ричард Карлайл только презрительно фыркал, глядя на это, и строил свою лачугу на сваях, словно птица-ткачик. Тут веточка, там бревнышко, крышу покроем тростником, закрепим лианами…

В результате Дом На Сваях стал тем, чем стал – легким белоснежным корабликом, качающимся у самого берега Великой Реки. Ни одного вырубленного дерева не пошло на Дом – только топляк, принесенный по течению. Никаких оврагов и канав – просто Ричард достаточно давно жил в сельве, чтобы усвоить, где, когда и до какого уровня поднимается вода в Реке во время разлива. Его дом вырос так же, как и любое дерево сельвы, так же, как и неприметные, но достаточно прочные и удобные поселения яномами, маленьких лесных обитателей. Как и они, Ричард усвоил простую истину – глупо пытаться бросить вызов Лесу, надо учиться жить с ним в гармонии.

Ажурная ограда вокруг сада была чистой условностью. Поэтому в одно мгновение Морин очутилась в совершенно диком и непроходимом лесу. В довершение ко всему грозовая прелюдия закончилась, и с небес хлынул настоящий дождь. Молнии сверкали теперь беспрерывно, гром гремел, не умолкая, и девушка замерла, практически не соображая, где она находится. Это ее и спасло. Если бы Морин пробежала еще немного, она рисковала заблудиться всерьез.

Она стояла, ошеломленная, мокрая с головы до ног, оглушенная и ослепленная, когда из зеленой тьмы вынырнул высокий силуэт. Через мгновение Джон уже обнимал ее за плечи.

– Мисс О’Лири, должен тебе заметить, что Хорошие Девочки совершенно точно не убегают в сельву во время грозы. Тем более босиком.

– Я не думала, что здесь можно напороться на разбитую бутылку…

– На бутылку – вряд ли. Но помимо этого здесь водятся ярараки, а в придачу к ним еще сто пятнадцать видов ядовитых и не очень змей, пауков, ящериц и прочих небольших созданий. Обычно они довольно миролюбивы, но если им на голову наступают непрошеные гости, они вынуждены защищаться… Спокойнее, мисс О’Лири!

Морин уже взлетела ему на руки и изо всех сил обвила руками крепкую шею.

– Морин. Просто Морин. Ты сможешь дотянуть хотя бы до забора?

– Ты – крупная добыча, но не чрезмерно тяжелая.

– Ценю ваш такт, босс, но на сей счет у меня давно не осталось иллюзий.

Джон хмыкнул, перехватил девушку поудобнее и направился в сторону дома, хотя Морин, убей бог, не могла понять, как можно ориентироваться в такой… бурной обстановке. Тем не менее всего через пару минут они оказались на территории сада, и вскоре Джон осторожно поставил ее на пол небольшой беседки.

– Ты замерзла? Дрожишь?

– Это от избытка чувств. Вообще-то не холодно. Просто я…

– Испугалась? Тебя не часто целовали мужчины, так, что ли?

– А тебя это, конечно, удивляет? Что ж, если хочешь, да, ТАК – не часто. Прямо скажем, никогда.

Неожиданно его лицо потемнело, и Морин с досадой прикусила губу. Невыносимый Джон Карлайл наверняка опять вспомнил события трехлетней давности. Это начинало раздражать, и Морин прибегла к своей любимой тактике заговаривания зубов:

– Да, на вид я высока и достаточно, хм, крепка, но под этой оболочкой скрывается хрупкая ранимая натура, и если такие бурные порывы обрушатся на меня неожиданно, я теряюсь…

– Ты только что чуть не потерялась в сельве, ведьма.

– Я не ведьма! И почем я знала, что там сразу будет сельва? Я девушка городская, дикая…

– Морин, сельва здесь везде. Это мы здесь случайно и кое-где. Танцевать босиком на лужайке перед домом – еще куда ни шло, змеи не любят заползать туда, где есть люди и собаки, но в лесу надо быть очень осторожной… Пошли, тебе нужно полотенце.

Да, черт возьми, ей нужно полотенце, а ему стакан брома, потому что мокрый шелк облепил это тело так, словно никакого платья на ней и вовсе нет, а рыжие волосы свились в тугие кольца, и в зеленых кошачьих глазах горит такой огонь, что душа и тело Джона Карлайла могут не выдержать, и тогда…

И тогда все будет очень хорошо. Просто замечательно, потому что будет все именно так, как ему и надо. Ибо он хочет эту женщину, хочет так сильно, что едва способен соображать и вести себя как цивилизованный человек, и очень даже жаль, что он цивилизованный человек, потому что лучше было бы подхватить ее сейчас на руки и унести в спальню, а потом не выпускать оттуда… примерно до конца жизни!

Все эти – и еще куда более бессвязные – мысли проносились в голове Джона Карлайла, пока он вел мокрую Морин О’Лири по тропинке к маленькому летнему павильону. Здесь должны были найтись, черт их дери, полотенца!

Потом Морин заворачивалась в эти самые полотенца, а он не сводил с нее зачарованного взгляда, от которого она нервничала все сильнее и сильнее. Когда полотенца укутали Морин с головы до ног и опасность вроде бы миновала, Джон неожиданно шагнул к ней и медленно коснулся губами обнаженного (по чистому недосмотру) плеча.

– Почему же вы до сих пор не замужем, прекрасная ведьма Морин?

– А вы почему не женаты, мой суровый босс?

– Ирландская привычка – отвечать вопросом на вопрос. Но я буду снисходителен. Я просто никогда не встречал женщину, которая обладала бы магией…

– А я никогда не встречала Правильного Мужчину. Хорошие Девочки должны встретить Правильного Мужчину, тогда у них получится Крепкая Семья и Дом Полная Чаша.

– Тебе именно этого хочется?

– Не уверена. Но начинать лучше с этого. Так безопаснее. А то являются всякие, прыгают на тебя, как…

– Как хищники.

– Вот именно, благодарю, как хищники. И с виду они тоже… чистые разбойники.

Оба одновременно взглянули в зеркало. Там отразилась на удивление яркая и красивая пара – рыжеволосая высокая красотка с белоснежной кожей и смуглый синеглазый брюнет с насмешливой улыбкой. Морин и Джон смотрели друг на друга в зеркало и не могли сдвинуться с места, словно зачарованные внезапным приливом таинственной магии…

Звонкий юношеский голос прорезал наступившую тишину, заставил обоих отпрянуть в смущении от зеркала и друг от друга. Эдди-аристократ.

– Эй, вы двое, ау!!!

– Мы здесь, Эдди. Тебя трудно не услышать даже сквозь грозу.

Эдди вынырнул из тьмы с веселым смехом.

– Я не зря тренировался все эти месяцы. Не поверите, мисс О’Лири, в Итоне у меня был самый тихий и слабенький голосишко. Один профессор даже отказался принимать у меня зачет, потому что ему надоело переспрашивать. Эх, сейчас бы я ему ответил…

– О да! Только вот на какую тему, хотел бы я знать? Особенности поведения пегих кобыл-трехлеток в период течки? Ты же, насколько я помню, специалист по истории искусств?

– Я был им, дорогой Джон, но это осталось в другой жизни. Кстати, а я вам не помешал?

– Разумеется, помешал! Мы с мисс О’Лири как раз собирались сорвать друг с друга мокрые тряпки, чтобы заняться необузданным сексом…

Морин, прищурившись, посмотрела на Джона. Как известно, лучший способ соврать – это сказать чистую правду…

Эдди откинул голову и жизнерадостно рассмеялся.

– Ну вы и даете! По мне, так лучше пойти обсохнуть, хотя в чем-то Джон прав. Эта ночка прямо создана для диких и необузданных поступков. Главное, знаете, Морин, никто на Амазонке не может ничего толком предсказать. Метеорологи здесь бессильны…

Джон сердито махнул рукой на болтуна:

– Не говори ерунды. Отец всегда знал, какая будет погода. А яномами и сейчас могут тебе дать любой прогноз. Только не хотят. Ха-ха.

– Вот именно, ха-ха. Я же не Сын Ягуара…

– Эдди, оторву башку!

Морин вскинула голову и с интересом взглянула на Джона.

– А за что? Кто такой Сын Ягуара? И почему о нем нельзя говорить?

Эдди отскочил на безопасное, по его мнению, расстояние и весело ответил за Джона:

– Сын Ягуара – это он. Оторвет башку – потому что он Сын Ягуара. А нельзя говорить, потому что босс не любит, когда я болтаю о том, чего сам толком не знаю. Собственно, он абсолютно прав. Теперь ваша очередь, Морин.

Морин повернулась к Джону, но тот яростно выставил вперед ладонь, словно защищаясь от нее.

– Все. Никаких вопросов. В дом! Сохнуть! И спать! Завтра последний день перед праздником, будь он неладен.

– Но…

– Нет.

– Оторвешь башку?

– Нет. Тебе – нет. Этому болтуну – обязательно, а тебе нет. Тебя просто придушу.

– Босс! Так нельзя.

– Можно. Иногда даже нужно. Все, я сказал. Все домой!

Эдди подал Морин руку, и они с хохотом ринулись через потоки воды к ярко освещенному дому. Джон не спешил за ними. Он молча стянул с себя мокрую насквозь рубашку. Потом брюки. Вышел под дождь.

Вспышка молнии осветила высокую атлетическую фигуру обнаженного мужчины. Свет был так ярок, что случайный наблюдатель мог бы разглядеть даже длинный светлый шрам, пересекавший могучую грудь.

Джон постоял еще секунду, а затем повернулся и бесшумно скрылся во тьме. Ни одна ветка не шелохнулась в том месте, где он легко перепрыгнул изгородь.

Морин уже поднималась по ступеням дома, навстречу ей спешили Каседас и Алисия, но в этот момент сквозь раскаты грома, шум дождя и вой ветра, из самого сердца сельвы донесся до них странный, тоскливый и зловещий звук. Пронесся над головами – и утонул в грозе…

Морин проснулась с первыми лучами солнца, разбуженная щебетом птиц. Как в сказке, честное слово!

Утро было поистине хрустальным. Ни малейшего воспоминания о вчерашней духоте, равно как и о ночной грозе. Мир был чисто умыт, свеж и ослепителен. Морин слетела с постели, выбежала на ажурный балкончик и протянула руки к солнцу, смеясь от счастья. Спала она, разумеется, голышом, но девушка не сомневалась, что в такой ранний час ее просто некому видеть.

Она наслаждалась красотой утра ровно тридцать секунд, после чего с воплем кинулась назад в комнату и торопливо завернулась в первое, что попалось под руку, а именно – в кисейную занавеску. Спугнул же ее приятный мужской голос, с непередаваемой интонацией промурлыкавший из-под балкона:

– Всегда мечтал посмотреть с утра на что-нибудь эдакое! Мисс О’Лири, вы не могли бы повторить выход? На бис, так сказать.

– Морин. Просто Морин. Босс, это бесчеловечно. А если бы я шарахнулась не назад, а вперед?

Джон Карлайл, красавец-ранчеро в клетчатой ковбойке, широкополой шляпе, сбитой на затылок, видавших виды джинсах и высоких сапогах, улыбаясь, стоял под самым балконом и нахально щурился, обозревая все, что не скрывала – и не могла скрыть – кисейная занавеска.

– Что ж, тогда утро началось бы еще удачнее. Поймать в объятия обнаженную красавицу, испуганную и трепещущую, прижаться к ее полуоткрытым устам и сорвать первый поцелуй…

– Вот не могу понять, все ковбои не то развратники, не то поэты.

– Ранчеро, миледи, ранчеро. И потом, всякий поэт в какой-то мере развратник. Возьмите хоть Байрона…

– Не хочу брать Байрона. Вы меня напугали, босс. Я даже не знаю, смогу ли я работать.

– Вот и хорошо. Тем более что пока работать тебе и не нужно. Все твои указания исполняются, к Кончите на подмогу примчалась целая орда местных девок, мои парни носят столы, стулья, жаровни и прочую дребедень, Каседас вздыхает над вечерними платьями, Алисита составляет для тебя подходящую отраву…

– Она из-за Эдди обиделась, да? Ох, нехорошо это все…

– Раньше надо было думать. Нацепила черный шелк, понимаешь! Дерюжку бы накинула, волосики зачесала бы назад, личико скорчила пострашнее…

– Прекрати, босс! Я же не собиралась…

– Никого соблазнять, я все помню. Потому и под дождем плясала. Ладно. Идем.

– Куда это?

– На твое счастье и к моему собственному изумлению, у меня нарисовалось полдня свободы, и я намереваюсь посвятить их тебе. Экскурсия по сельве. Только никаких шелков! Джинсы. Рубашка с рукавами. Желательно сапоги, но если их нет, то подойдут и кроссовки. Шляпу я тебе найду. Жду через пятнадцать минут.

С этими словами Джон Карлайл развернулся и пошел прочь, да еще такой походкой, что у Морин сердце защемило.

Она собралась за десять минут и вылетела из дома, страшно довольная собой. При виде ее Джон слегка переменился в лице, потом решительно шагнул к ней и почти с возмущением застегнул ее ковбойку на две пуговицы, совершенно в спешке ею незамеченные.

– Опять твои штучки, мисс О’Лири? Прекрати!

– Да я же…

– Знаю, знаю. Ты знать ничего не знаешь, всегда ходишь расстегнутая до пупа, а то, что мужики на тебя кидаются, так это их распущенность, а ты тут ни при чем.

– Джон, я…

– Умолкни. Мы идем в сельву. Значит, так. Ни за что не хвататься. Цветочки не рвать, не нюхать. Ягодки не есть. Зверюшек не гладить. От змей не шарахаться.

– Ох. А без змей никак нельзя?

– Нет. Змеи тут главные. Перестань трястись. Ни одна змея в своем уме не нападет на человека. Только анаконда, да и то самка, во время насиживания яиц и если ничего более подходящего для еды рядом не будет.

– А она тоже ядовитая?

– Нет. Она – удав. Ее легко заметить, в ней обычно метров пять длины, а толщиной она с мою ногу.

– Джон, а может…

– Не может. Ты все поняла?

– Да.

– Отлично. Хорошая Девочка.

И они отправились в путь. Страхов Морин хватило на первые десять минут пути, а потом она разом забыла обо всех опасностях и только успевала вертеть головой, придерживая широкополую шляпу.

Сельва производит на новичка ошеломляющее впечатление. Впрочем, точно таким же оно остается и для старожилов. Представьте себе волнующееся бесконечное море всех оттенков зеленого. Представьте себе деревья, у которых вместо листьев – розовые цветы, а вместо цветов – здоровенные колючки. Представьте себе лианы, обвивающие громадные стволы, уходящие в самое небо, представьте самые невообразимо-роскошные и пышные орхидеи, небрежно кустящиеся на этих лианах, а еще не забудьте бесчисленное количество птиц, которые явно сбежали из какого-то мультика, потому что у настоящих птиц не может быть таких смешных и ярких желтых клювов, изумленно вздернутых белых бровей и хвостов, расписанных всеми цветами радуги. Морин даже приблизительно не могла их сравнить ни с одной известной ей породой, а потому страшно удивилась и рассердилась, узнав, что белобровые, к примеру, называются воробьями.

– Ты надо мной смеешься, Злой Босс! Воробьи мне отлично известны. Они маленькие, серенькие и чирикают, а эти… эти… Они же огромные! И совершенно разноцветные!

Джон в данный момент как раз размышлял о том, что очень трудно понять, в каком наряде Морин О’Лири более привлекательна и желанна для него: во вчерашнем цыганском безобразии или в теперешнем своем виде. Все дело было в том, что мягкие джинсы так ладно и соблазнительно обтягивали точеные бедра девушки, а завязанная на животе узлом ковбойка так соблазнительно приоткрывала полоску светлой кожи, не говоря уж о восхитительной груди, чьи очертания явно не в силах была скрыть клетчатая хлопчатобумажная ткань, что Джон Карлайл прямо и не знал…

– Джон!!!

– А? Прости. Задумался. Подзабыл дорогу.

– И потому пялился на мою грудь? Верю. Туда тебе пути не проложено. Я спрашивала тебя – три раза, если быть точной – о чем это вчера болтал Маленький Эдуард. Яномами – кто это?

– Мисс О’Лири, у тебя слишком хорошая память, так не пойдет.

– Я не понимаю, это что, тайна?

– Нет. Но и не предмет для зубоскальничания. Это я об Эдди. Ладно, экскурсия так экскурсия. В конце концов, у нашего путешествия появится цель. Только я не уверен, что они тебя примут…

– Да кто!

Джон вздохнул, вынул мачете и стал равномерно прорубать для Морин дорогу в непроходимых на вид зарослях.

Этим он привык заниматься приблизительно лет с семи, так что проделывал все автоматически, а сам тем временем рассказывал своей спутнице краткий, но необходимый курс сведений о народе яномами.

– Они индейцы. Так их зовут белые. Марисоль ты видела. На самом деле ее зовут Амачиканоисасьянарари, но это порождало некоторые трудности в общении, так что пришлось прибегнуть к помощи падре из местной церкви. Да, не удивляйся, падре тут тоже водятся. Местный люд вообще очень веротерпим, особенно яномами. Они замечательные. Тихие, небольшого росточка, умеют ходить тихо-тихо, ни одна веточка не хрустнет. Живут они всегда в глубине леса. По Реке передвигаются на легких пирогах из коры, гребут одним веслом. Ловят рыбу и охотятся. В принципе они очень миролюбивые, но у них масса богов и духов, с которыми им нужно жить в мире. Некоторые из этих богов начинают время от времени капризничать и требовать жертв…

– Ох! Человеческих?!

– Ну… в принципе да, только… понимаешь, яномами очень рассудительные и спокойные люди. Если бог рассердился и ему нужна жертва, то в селении наверняка найдется старый человек, который добровольно соглашается отправиться к этому богу…

– И они убивают своих стариков?!

– Да нет же! В этом-то и соль. Старого человека, не важно, мужчину или женщину, наряжают в разные бусы, ленты, красят разными красками, устраивают в его честь пир, а потом уводят в сельву. Если это женщина, с собой она берет собранное для нее женской частью племени. Посуду, украшения, циновку… Старику дают с собой оружие. Его охотничье копье, дротик, если есть – кинжал.

– И что потом?

– Видишь ли, рыжая, в сельве водятся отнюдь не только птицы и змеи. А по верованиям яномами, тот самый бог, которому обычно и требуется человеческая кровь, всегда приходит в образе Ягуара.

Морин остановилась и от волнения даже сняла шляпу, до смерти ей надоевшую.

– Ягуар! Эдди говорил что-то о Сыне Ягуара! Ты тоже в чем-то таком участвовал, да, Джон?!

Джон остановился, вытер со лба пот, вздохнул, потом тщательно нахлобучил шляпу обратно на рыжую голову Морин и нехотя подтвердил:

– Можно сказать и так. Только я в этом совсем недавно разобрался до конца. Тогда-то я просто считал себя великим и могучим охотником, в ус не дул и страшно гордился собой.

– Рассказывай или я умру!

– Ну… только это секрет. Да нет, не то чтобы я был суеверен, но здесь принято хранить свои тайны… понимаешь, может, магия и в самом деле существует…

– Джон Карлайл! Прекрати рассказывать ирландке про магию! В этом я разбираюсь лучше тебя. Умоляю, рассказывай про ягуара…

– Да. Ладно. В общем, лет десять назад в здешних местах объявился ягуар-людоед. Честно говоря, все ягуары вполне способны задрать человека, но этот был особенно наглый. Воровал спящих людей прямо от костра. Убивал не только стариков и детей, как заведено в природе, а еще и не боялся нападать на двоих-троих взрослых мужчин одновременно. Естественно, его стали считать демоном. Великим Ягуаром. Тут приезжает Джон Карлайл, только-только получивший диплом Оксфорда, накушавшийся цивилизации и готовый к любым подвигам. Кричит: а кто тут самый великий охотник?! И немедленно идет к яномами, желая убить ягуара-людоеда…

– А ты с ними уже был знаком?

– Конечно. Они давным-давно знали моего отца. С тех самых пор, когда он впервые появился в здешних местах. Он ведь был упрям как мул и все хотел сделать сам. Яномами прозвали его Дикое Сердце. Папа брал меня с собой, как только я научился держаться в седле, а было мне тогда три года.

– Ого!

– Нормально. В три года он подарил мне моего первого пони. Вот. Короче, я пришел к яномами, вот в то самое племя, куда мы сейчас идем, и стал их уговаривать разрешить мне пойти вместе с ними на охоту за этим ягуаром. Они долго отказывались, уговаривали меня, чирикали на своем птичьем говоре, я даже не все понимал, а потом согласились и стали готовить к ночной охоте. Для начала раздели и натерли какой-то травой…

– Очень романтично. Представляю: голый босс в набедренной повязке…

– Во-первых, БЕЗ набедренной повязки. Во-вторых, в этом есть смысл.

– Какой? Я не вредничаю, мне правда интересно…

– Видишь ли, рыжая, яномами славятся своими охотничьими навыками. Но одно из самых их удивительных умений вообще не поддается описанию. Дело в том, что, скажем, голодного крокодила, почуявшего запах добычи, может остановить только разрывная пуля в голову. Если эта добыча к тому же подранена, то и разрывной пули может оказаться мало. Крокодилы чуют кровь и живую плоть за милю. Так вот, яномами ухитряются проплывать мимо крокодилов, и те их не трогают. То же касается и наземных хищников.

– Босс, я глупая. Я не понимаю, при чем здесь отсутствие набедренной повязки…

– Вот я к этому и веду. Это мне объяснили их лучшие охотники. Видишь ли, человек всегда чем-то пахнет. Здоровьем, болезнью, любовью, ненавистью, страхом, радостью. Сильнее всего для зверя пахнет страх человека. Даже самый хладнокровный охотник при виде или при мысли о крокодиле или ягуаре хоть на секунду, да испытывает страх. Этот запах впитает в себя его одежда, даже если человек заставит себя не бояться. Поэтому – одежду долой. Ну а трава, всякие пахучие мази…

– Это чтоб окончательно отбить запах страха?

– И это тоже. А еще камуфляж – пахнуть, как сельва, анальгетик – многие травы притупляют болевой рефлекс, наркотик – о листьях коки ты, я надеюсь, слышала.

– Класс! Так что было дальше?

– Дальше… я вместе с лучшими охотниками племени углубился в сельву. Потом понял, что остался один. Это меня тогда не смутило. Охотники яномами умеют становится практически невидимыми. А потом на меня прыгнул ягуар.

В этот момент над головой Морин с громким шорохом вспорхнула какая-то птица, и девушка с отчаянным воплем метнулась в объятия Джона. Она прижалась к его груди, и он мгновенно почувствовал острейшее желание закончить сегодняшнюю экскурсию прямо здесь, на мягкой травке…

Морин предприняла попытку освободиться из стальных объятий, уперлась руками в грудь Джона – и остолбенела. Под распахнувшейся рубашкой, на широкой, смуглой, словно отлитой из бронзы груди светлой лентой выделялся страшный шрам. Морин, совершенно не отдавая себе отчета в своих действиях, провела кончиками пальцев по этому зловещему следу кровавой охоты.

– Это… оттуда?

– Да. Он меня здорово порвал. Самое удивительное, что я его все-таки убил, а сам выжил. Тогда меня и назвали Сыном Ягуара.

– Джон… Но ведь это же здорово! То есть, я хочу сказать, это ужасно и все такое, но ведь ты победил?

Джон выпустил Морин и криво усмехнулся, отводя глаза.

– Видишь ли, я именно так и думал долгие годы. И лишь недавно узнал правду.

– Какую правду?

Он беспомощно вцепился всей пятерней в спутанные черные волосы, выбившиеся из-под шляпы, и неуверенно произнес:

– Я не говорил об этом ни одному человеку, Морин. Собственно, и правильно делал. Индейцы и так знали правду с самого начала, а белые подняли бы меня на смех. Если ты засмеешься, я тебя задушу, клянусь!

– Ты что! Мою прапрапрабабку, бабушку Морриган чуть не спалили на костре, так что ко всем этим делам я отношусь вполне серьезно!

– Понимаешь… Ладно, была не была! В общем, считается, что в тот раз Великий Ягуар потребовал свою жертву не вовремя. Такое бывало, но очень редко. У племени просто не было… э-э-э… подходящих кандидатов. И тут появляюсь я, молодой глупый белый. Они меня любили, уважали моего отца, но я все-таки был чужим. Интересы племени превыше всего. Они честно пытались меня отговорить, а когда не получилось, с чистой совестью приготовили меня, так сказать, на заклание. Я шел не на охоту, а на смерть.

– Но ты выжил! Ты победил!

Джон немного растерянно усмехнулся, посмотрел прямо на Морин и медленно произнес:

– Великого Ягуара нельзя победить. Он бог. Он не принял мою кровь, но я пролил ее. Трудно объяснить все эти верования… Одним словом, я что-то вроде… проклятого. Одержимого. Потому меня и назвали Сыном Ягуара.

Морин смотрела на Джона широко раскрытыми зелеными глазищами, и в них не было ни насмешки, ни страха, ни недоверия. Пожалуй… сочувствие. И тревога.

– Джон? А чем грозит это проклятие? И как его можно снять?

Молодой человек помотал головой, словно стряхивая невидимую паутину, а затем произнес натужно беспечным голосом:

– Ну, не будем же мы всерьез об этом говорить… Так, ерунда. Как и все эти первобытные культы, все замешано на крови и сексе. Якобы Ягуар оставит душу своего Сына, когда тот возьмет в жены полюбившую его девушку, но в тот миг, когда они… короче, когда она перестанет быть девушкой, зверь вырвется на свободу…

Его голос упал до шепота. По странному стечению обстоятельств в этот момент в лесу наступила почти мертвая тишина, и у Морин мурашки побежали по спине. Она зябко передернула плечами и вымученно рассмеялась.

– Надеюсь, ты не поэтому до сих пор не женат? Это ведь всего лишь легенда. Красивая, страшная и завораживающая легенда, не так ли?

Джон поднял голову. Его смуглое лицо внезапно исказилось от какой-то скрытой боли.

– Да. Конечно. Это просто легенда. Только вот дело в том, что…

– Что, Джон?

– Иногда со мной что-то творится, рыжая. Я не могу это объяснить. Такого не было, когда я рос здесь. Это началось после той охоты. Я ухожу в лес.

– Ты никогда раньше не уходил в лес?

– Не то… Как тебе объяснить, чтобы ты не приняла меня за психа?..

В его голосе звучало такое отчаяние, что Морин больше не колебалась ни секунды. Она шагнула к нему, схватила обеими руками его голову и заставила его взглянуть ей в глаза.

– Джон! Посмотри на меня! Я уже говорила тебе, все беды людей от того, что они боятся говорить друг с другом. Невысказанные обиды превращаются в ненависть. Страхи – в манию. Я здесь. Я верю. Я слушаю. И я слышу тебя!

И он решился. Ровным и спокойным голосом он сказал то, что мучило его последние десять лет.

– Я убегаю в сельву. Голым. Без оружия. Не важно, что я здесь вырос. Голый белый человек в сельве не проживет и двух часов. Не змея, так ядовитый шип, тарантул, да что угодно! Яномами ходят босыми, но они делают это с детства, у них подошвы тверже любой подметки… не то, не то! Другое меня пугает, Морин. Я не помню, что я делаю в такие ночи в лесу. Ничего не помню. Но мне снятся странные сны. Нечеловеческие. Сны, в которых нет образов. Есть только запахи. Шорохи. Я не могу их описать, потому что человек не в силах их обонять и слышать, а потому у него нет для этого слов. Но один запах я помню. И это запах… крови!

Она не отвела взгляда. Не дрогнула. Не выпустила его виски, только начала слегка их поглаживать, словно успокаивая его.

– А когда ты просыпался? Что-нибудь напоминало тебе…

– Ничего. Никаких следов. Я всегда оказывался в своей комнате, в той самой, где родился, рос и жил всю жизнь. Сухие листья на полу. Все. Больше ничего. Теперь ты считаешь, что я псих?

– Нет. С какой стати? Ты просто можешь быть одержим этим злым духом.

– Морин О’Лири, что ты несешь? На дворе двадцать первый век!

– Ну и что? Можно подумать, мы сегодня знаем о Боге и дьяволе больше, чем наши предки пятьсот лет назад! Да, в космосе их не нашли, но их там, собственно, и не должно быть! Что им там делать?

– Все! Хватит. Пошли, а то мы никуда сегодня не доберемся!

Он решительно зашагал вперед, а Морин молча пошла за ним. Отчаяние раздирало ее на сотню маленьких Морин О’Лири. Теперь Джон Карлайл стал ей еще ближе.

И еще желаннее.

Потому что теперь перед ней был живой человек, испуганный, растерянный, недоумевающий – и все же достаточно сильный, чтобы справляться со своими страхами.

Яномами очаровали Морин с первой минуты. Во-первых, они появились как из-под земли, вернее из травы, и сразу защебетали на странном и певучем языке, улыбаясь белоснежными улыбками и отчаянно кивая ей в знак приветствия. Самые высокие мужчины доходили Морин примерно по грудь, а дети выглядели самыми настоящими эльфами. Опасения Джона насчет того, примут ли они ее, оказались беспочвенными – яномами были явно рады ее появлению.

В селении Морин подвели к вождю – старенькому, сгорбленному, но очень шустрому старичку, одетому в шикарную хламиду из звериных шкур. Его соплеменники обходились практически без одежды. Морин с грустью отметила, что красавиц среди девушек почти нет, во всяком случае, на взгляд европейца. Впрочем, все с лихвой возмещали природные добродушие и благожелательность индейцев. Они наперебой старались оказать гостье почет. Джона это несколько озадачило.

Улучив момент, она спросила его, о чем это толковали индейцы, показывая на ее волосы. Джон пояснил:

– У них рыжих нет. Это как дар бога. Сама понимаешь какого.

– Какого?

– Бога солнца, какого же еще? Они называют тебя… ну, не важно.

– Нет, скажи! Так нечестно!

– Хорошо, хорошо, только не шуми. Благословением они тебя назвали.

– Ого! А чьим?

– Ну… моим.

Морин бросила на босса снисходительный взгляд и подбоченилась.

– Я и так это знала, Джон Карлайл. Только ты в слепоте своей мог желать моего немедленного отъезда с твоего распрекрасного ранчо! Теперь сам видишь – мое упрямство спасло тебя от ошибки. Я – Твое Благословение!

Джон рассмеялся, а сам подумал о другом.

Рыжая, если бы я мог сказать тебе все, что я хочу!

Если бы я мог, рыжая, сделать все, о чем мечтаю, глядя на тебя.

Я хотел бы целовать тебя с утра до ночи и с ночи до утра, я хотел бы спешить к тебе в конце дня и мучиться оттого, что приходится покидать тебя на целый день, я хотел бы…

Я хотел бы быть с тобой всегда…

Пока смерть не разлучит нас.

При этой мысли Джон нахмурился. Зря он наговорил ей всю эту ерунду! Да, Морин О’Лири особенная, но не настолько же, чтоб вот так запросто поверить в индейские сказки. Наверняка она смеется над ним и его страхами в душе.

Нет, непохоже, чтобы смеялась.

Ну, значит, она уже забыла. И слава богу. Все равно праздник, будем надеяться, скоро закончится, она уедет…

Она уедет. И он никогда больше не увидит эти золотые локоны, горящие в лучах солнца. Не вдохнет нежный аромат ее тела, не коснется этой светящейся кожи…

– Джон Карлайл! Немедленно прекрати меня хватать! На людях!

– А? Ох, прости! Задумался.

– Ничего себе! Задумался он! Еще немного, и ты начал бы снимать с меня одежду.

– Здесь это никого бы не удивило.

– Это удивило бы МЕНЯ! Между прочим, вон тот дядька с копьем что-то говорит мне, а я только улыбаюсь, как дура. Он случайно не собирается взять меня к себе в гарем?

– Яномами очень щепетильны в вопросах брака. Они всегда спрашивают согласия женщины. По крайней мере, формального.

– Формально я ему уже десять раз кивнула и восемьсот раз улыбнулась, поэтому прошу, переведи, что он говорит.

Джон улыбнулся и повернулся к молодому мужчине, сжимавшему в руках копье. Следующие несколько минут были заполнены мелодичным пощелкиванием и посвистыванием – именно так, на слух Морин, звучал язык лесных людей. Потом Джон снова повернулся к ней и с некоторым удивлением произнес:

– Акуиньятекупай просит милостиво разрешить проводить тебя к их колдунье.

– Ох нет, я боюсь.

– Я буду рядом. Это великая честь, Морин. Колдунья редко сама хочет видеть кого-нибудь, особенно из белых. Моего отца она, к примеру, на дух не переносила.

Колдунья обитала в отдельной хижине. Здесь было темно, пахло травами и дымом, а по щелястым стенкам были развешаны странные предметы, напоминавшие кукол – то сплетенных из травы, то глиняных, то деревянных. Хозяйка хижины была под стать обстановке. Неожиданно высокая, очень прямо державшаяся старуха с жидкими, абсолютно белыми космами, которых не касался гребень. По крайней мере в последние лет тридцать. Лицо у колдуньи было темное, почти черное, ссохшееся, тем неожиданнее выглядели на этом лице глаза. Желтые, как у совы, пронзительные и ясные.

Морин вступила под крышу, сопровождаемая Джоном и тем самым охотником племени, но колдунья нетерпеливо махнула рукой – и мужчины покорно отступили назад, опустив за собой плетеную из трав циновку, заменявшую дверь. Морин растерянно оглянулась, но в этот момент раздался голос старухи, и это потрясло девушку еще сильнее.

Верховная колдунья яномами говорила на хорошем английском языке. Во всяком случае, на понятном.

– Не бойся, светлая. Войди и оставь свой страх. Им незачем слушать женскую болтовню.

– Вы… вы говорите по-английски? Кто вы?

– Если я скажу, что меня зовут Яричанасарисуанчикуа, это что-то изменит?

– Н-нет… но ведь…

– Давным-давно, когда ты еще не родилась, и Сын Ягуара еще не родился, и даже Дикое Сердце еще не родился, у меня было имя, которое мне дали белые. Они звали меня Роситой. В те годы на Реке было много белых. Они пришли в эти края за золотом и славой. Почти все здесь и остались. В земле. Что ж, по крайней мере, золото теперь при них. Спроси меня о чем хочешь.

Морин сглотнула комок в горле, а потом неожиданно смело взглянула в глаза старухе.

– Джон… Сын Ягуара и впрямь проклят?

Колдунья долго молчала и смотрела на девушку, не мигая и не шевелясь. Потом сухие губы искривились в странном подобии улыбки.

– Смелая светлая. Не боишься задавать вопросы, не боишься слушать ответы. Что ж. Я сама тебя позвала. Да, он проклят. Так это назовете вы, белые. В нем дух бога. Так скажем мы, яномами.

– Его это мучает. Как он может избавиться от проклятия?

– Мучает не это. Мучает неуверенность. Отсутствие веры. Отсутствие смысла. И как я могу избавить от того, что я не считаю проклятием?

Морин рассердилась. Чего она боится? Сумасшедшей старухи из леса? Старых индейских сказок? И вообще пора уходить. Ее ждет работа!

– Я пойду. Извините за беспокойство и всего вам…

– Золото примет удар, когда сила уйдет, воля ослабеет. Кровь притянет кровь, кровь отворит кровь, кровью уйдет черная кровь. Две светлых на пути одного, только одна может стать жертвой, только одна – спасением. Теперь уходи. Стой! Возьми. Это – тебе.

Через полумрак хижины метнулся золотистый блик, и Морин машинально поймала подарок колдуньи. На кожаном ремешке были нанизаны странные бусины – не то речные камешки, не то комочки грубо отлитого металла. Морин сжала это примитивное ожерелье в кулаке и торопливо вышла из хижины. Джон сразу заметил ее смятение и быстро шагнул навстречу.

– Что-то не так?

– Нет, все нормально. Там так душно и странно пахнет… Я чуть не заснула, хотя все ясно соображала. Джон, мне кажется, нам пора вернуться на ранчо. Должно быть, уже поздно…

– Вообще-то всего лишь полпервого, но нам и в самом деле пора. Как ни крути, а праздник уже завтра.

Они распрощались с маленькими индейцами и отправились в обратный путь. Джон опять шел впереди, но на этот раз Морин не приставала к нему с расспросами. В голове девушки против ее воли крутились слова старой колдуньи. Странные слова, диковатые, абсолютно непонятные и явно бессмысленные…

Что она говорила насчет двух светлых?

И какая злая сила заставила Морин О’Лири задать Джону Карлайлу следующий вопрос?

– Джон… А Тюра Макфарлан, она тебе все-таки кто?

Он остановился так резко, что Морин с размаху впечаталась в его широченную спину. Медленно повернулся. Смерил Морин убийственным взглядом и очень недобрым голосом процедил:

– Чтоб я еще раз в жизни вздумал хоть что-нибудь рассказывать женщине, у которой от романтических бредней в голове все перемешалось…

– Стоп! Тпру! Осади назад! И не смотри на меня так, Джон Карлайл! У меня прямо сердцебиение начинается! Я даже и не вспоминала про твой рассказ, я шла себе и думала, что эта самая Макфарлан приедет аккурат сегодня вечером, а я про нее ничего не знаю, кроме того, что Алисия ее не любит, а тебе она подружка…

– Тюра мне не подружка.

– Хорошо, возлюбленная.

– И не возлюбленная!

– А кто?!

В голосе Морин прозвучало такое искреннее изумление, что Джон неожиданно расхохотался и уселся на ствол поваленного дерева.

– Ну хорошо. Верю. В порядке ознакомления сообщаю следующее. Пит Макфарлан был старинным дружком моего отца. Это он так говорит. На самом деле друзей у отца не было. Здесь, по крайней мере. Пит Макфарлан жил в фактории, километров сто вверх по течению от Дома На Сваях. Промышлял то золотом, то лесом, за это отец его даже колотил пару раз. Однако Пит всегда был упрям, поэтому смог-таки разбогатеть, уехал в Штаты, там женился на скандинавке, шведке кажется, потом почти все потерял, ну и вернулся сюда. Мне тогда было пять лет, дочке Пита – три года. Назвали они ее в честь шведской бабки – Тюра. Потом погибла мама, я был мал, вот отец иногда и брал меня в гости к Макфарланам. Считай, раза три за год мы виделись. Выросли. Пит успел еще раз сколотить состояние, а Тюра… Она выросла такой красоткой, что без труда устроилась в модельное агентство в Нью-Йорке, а вскоре и прибрала его к рукам. У нее хладнокровие шведской мамы и бессовестность шотландца-папы в крови. С виду она… сама увидишь. Со мной у нее отношения сложные. Тюра уверена, что должна стать миссис Карлайл, а я нет. Вот, собственно, и все.

– Тогда почему ты назвал ее другом семьи?

– Потому что она усиленно работает над этим образом. Приезжает сюда, когда захочет, сразу же начинает командовать, учить Каседас жизни, помыкать Алиситой и морщить нос при виде индейцев.

– Почему ты ей не запретишь?

– Морин, я бываю здесь только летом. Кроме того, в деловом отношении она действительно голова и много сделала для Дома На Сваях в его нынешнем виде.

– И ты с ней не спал?

– Мне еще жить не надоело.

– Ты боишься из-за закля…

Джон взвился в воздух, словно его ужалили.

– Так я и знал! Ты вбила себе в голову индейские бредни и теперь будешь приставать ко мне с этой…

– Так ты с ней спал?

– Нет! Не веришь?

– Нет.

– Я с ней не спал, потому что не хотел, а что до заклятия, то Тюра вряд ли вспомнит даже год, когда она потеряла невинность, не говоря уж о дате, а слово «любовь» в ее лексикон вообще не входит…

– А почему ты не хотел с ней спать?

– Господи, да что же это за мучение?! Потому что мне нравятся совсем другие женщины!

– Какие?

– Маленькие! Темноволосые! С добрыми серыми глазами! С точеной фигурой! И молчаливые!

А в следующий момент Морин и Джон уже целовались, яростно, взахлеб, всхлипывая, впиваясь друг другу в губы и не имея сил отстраниться хоть на миг.

Его руки превратились в стальные оковы, сдавившие Морин, и она таяла в этом плену, отчаянно желая навсегда остаться в его объятиях. Они обнялись так крепко, что она не могла понять, стук чьего сердца отдается у нее в ушах, его жар сжигал девушку, и она растворялась в яростных поцелуях, щедро даря в ответ не менее страстные объятия.

Джон подхватил ее на руки, а через миг они уже опустились на траву, и Морин со стоном выгнулась, почувствовав, как жадная рука мужчины уже касается ее груди, неведомо почему обнаженной почти полностью… И вот уже ее руки скользят по груди Джона, тонкие пальцы впиваются в широкие плечи, она вскрикивает, почувствовав, как его губы обхватывают ее напряженный до боли сосок, хочет запустить пальцы второй руки в эти густые черные волосы, разжимает судорожно сжатый кулак, и что-то падает на ее обнаженную грудь…

Джон отпрянул, ослепленный золотым блеском, неожиданно расплескавшимся по груди рыжей богини. Тяжело дыша, словно после долгого изнуряющего бега, он приподнялся над Морин, в изумлении рассматривая находку.

– Откуда это у тебя? Что это, Морин?!

– Это бусики… Колдунья подарила. Я думала, речные камешки отполированные…

– Камешки? Мисс О’Лири, к твоему сведению, это потянет тысяч на сто пятьдесят! Это же золотые самородки! Золото Амазонки, то самое, которое все ищут, но не могут найти.

Морин поспешно села, торопливо застегивая рубашку и нервно поправляя волосы.

– Ох, Джон, но ведь она, наверное, не знает, надо ей вернуть…

– Ты что! Яричанасарисуанчикуа не знает? Да она с закрытыми глазами может определить возраст любого дерева в сельве! Нет, тут другое. Когда-то мне сделали почти такой же подарок…

– Тоже золото?

– Нет. Перед той охотой вождь надел мне на шею кинжал из настоящей стали. Древний кинжал, никто в целом мире не знает, откуда эти вещи у яномами, а они свято хранят тайну. Во всяком случае, это не повседневное их оружие, это реликвия. Твое ожерелье – из разряда таких же вещей. Яномами могли бы с легкостью накопать себе тонну самородков – достаточно спросить Яричанасарисуанчикуа, где именно копать. Только им это не нужно. Золото для них не имеет цены. В нем великая магия земли и солнца. Этому ожерелью наверняка не одна сотня лет. Береги его.

Морин осторожно расправила тонкий кожаный шнурок и подняла на Джона потемневшие зеленые глаза.

– Почему у меня такое чувство, что я тону в каком-то водовороте…

– У меня тоже…

– Джон…

– Морин…

Он протянул к ней руки, и девушка потянулась к нему в ответ, но внезапно судорога исказила лицо Джона Карлайла, он резко вскочил на ноги и торопливо пробормотал:

– Прости. Я не должен был так. Прости меня, пожалуйста.

– Что с тобой, Джон?

Он вскинул на нее горящие темным огнем синие глаза, и в его голосе зазвучала ярость:

– Я получаюсь ничем не лучше мерзавца Боско!

– Нет!

– Да! Неожиданно, так ты сказала? Еще мгновение – и я бы окончательно потерял голову.

– Но это же другое!

– Да? Почему? Потому что у меня нет жены? И мы не в библиотеке чужого дома?

Она вскинула руку с ожерельем, словно защищаясь от его резких, почти оскорбительных слов.

– Зачем ты… Джон, замолчи, прошу тебя! Ты ведь сам сказал, между нами что-то происходит. Может быть, из этого ничего и не выйдет, может быть, мы ошибаемся, но это не имеет ничего общего с грязной похотью Боско Миллигана!

Он закрыл лицо рукой, а когда отнял ее, лицо превратилось в бронзовую маску.

– Пойдемте, мисс О’Лири. Нас ждут к обеду.

– Морин. Просто Морин. Босс, ты опять убегаешь? Но ведь мы и так в лесу.

– Не надо, Морин. Пошли.

Весь оставшийся путь они проделали молча, и лишь на широких ступенях Дома На Сваях Морин робко тронула Джона за руку. В ответ Джон молча взял ее руку и нежно поцеловал грязную ладошку. Повернулся и распахнул перед Морин двери.

Есть вещи и события, на которые нельзя реагировать иначе, чем это делают, например, маленькие дети. Скажем, от сильного восторга дети визжат. Это нормальная и здоровая реакция. Именно такую реакцию продемонстрировала Морин О’Лири, едва растворились двери, ведущие в просторный и уютный холл Дома На Сваях.

Потому что в холле стояла Летняя Рождественская Ель.

Если быть точными – пиния. Темно-зеленая, восхитительно душистая, развесистая, изящная красавица, на ветвях которой сверкали золотые шары и бусы, гроздья алых ягод бересклета, тонкие, невесомые нити золотого дождя…

Джон замер – отчасти от неожиданности, отчасти от восторженного вопля Морин, а из-под хвойного чуда на них воззрились несколько пар блестящих от удовольствия глаз.

Кончита, Чимара, Марисоль с дочкой Чикитой, Каседас и Алисита с веселым смехом кинулись навстречу вошедшим. Каседас обняла Джона и залилась радостным смехом, когда он, ошеломленный и недоверчиво улыбающийся, легко приподнял ее и покружил вокруг себя.

– Джон, Морин, мы хотели сделать сюрприз, но не все успели! Вы посмотрите, мы же все малыши по сравнению с вами, а никого из ребят пока нет! Мы не можем только повесить звезду! Джон, пожалуйста!

Джон улыбнулся и наклонился к самому полу. Морин застыла в восторге. Чикита, крошечное коричневое создание с черными блестящими глазенками и роскошными ресницами на пол-лица, в цветастом легком платьице и с большим белым бантом, невесть как державшимся среди упругих шоколадных кудряшек, важно приблизилась к Джону и протянула ему большую золотую рождественскую звезду.

– Визду, пажалиста, дядя!

Джон подхватил малышку на руки, и Чикита с веселым писком в мгновение ока вознеслась к самому потолку. Она одновременно вытянула ручки и высунула язык – и вот звезда закачалась на самой макушке Летней Рождественской Пинии Дома На Сваях. Джон рассмеялся и подбросил Чикиту несколько раз, а она залилась веселым смехом, а потом обняла Джона за шею и крепко чмокнула в щеку. Морин почувствовала, что сейчас разрыдается. Более прекрасного зрелища ей видеть не доводилось.

Наконец утихли восторги, разошлись оживленные домочадцы, и Морин наконец смогла запереться у себя в комнате и принять душ, а также поразмыслить о случившемся за сегодняшний день.

Почему-то собственное отражение в зеркале ванной комнаты заставило девушку залиться отчаянным румянцем. Словно последняя деревенская дурочка, Морин прикрыла глаза рукой и смотрела на себя сквозь растопыренные пальцы, только что не хихикая при этом смущенно и придурковато.

А стесняться было нечего. Молочно-белая кожа, казалось, светилась изнутри. Только руки, шея и ноги были слегка прихвачены солнцем. Высокая полная грудь была упругой и практически идеальной формы. Нежно-розовые маленькие соски походили на розовые бутоны… Возле одного из них темнел небольшой синяк – след яростного поцелуя Джона. При воспоминании об этом Морин вспыхнула еще жарче, но взяла себя в руки и продолжила исследование собственного тела.

Живот впалый, упругий. Пресс у нее всегда был хороший, а как иначе? Баскетбол – игра атлетов. Бедра – на взгляд самой Морин – широковаты, хотя при ее росте это незаметно. Ноги – гордость женщин О’Лири. Длинные, мускулистые, сильные, с округлыми коленями и тонкими изящными лодыжками. Длинные пальцы на ногах – надо будет покрасить их сегодня вечером розовым коралловым лаком.

Морин медленно опустила руки, тряхнула волосами и пристально посмотрела в зеленые глаза зеркальной Морин. Что в ней изменилось за эти два дня? Что стало по-другому? Вроде бы все осталось по-прежнему, но в глазах появилось новое выражение. Радостное ожидание? Уверенность?

Она сердито плеснула водой в собственное отражение и решительно шагнула под холодный душ. Ничего в тебе не изменилось, балда, если не считать того, что ты по уши влюбилась в Сына Ягуара, Джона Карлайла.

Как там сказала колдунья? Две светлых на пути одного? И одна станет жертвой, а другая спасением? Ерунда какая-то. Тюра Макфарлан, если Джон Карлайл не врет насчет своего отношения к ней, вряд ли станет жертвой, да и спасения от нее не дождаться. И вообще, может, она брюнетка с усиками над верхней губой, а вторая светлая – это подружка Джона? Что ты о нем знаешь, Морин О’Лири, кроме того, что он красив, сексапилен, что у него шрам на груди и море комплексов в голове? Ты здесь ЧУ-ЖА-Я! Заруби это на своем ирландском носу.

Морин сердито растерлась жесткой мочалкой и поняла, что больше не может представить себе жизни, в которой нет Джона Карлайла!

Джон вошел в свою комнату, на ходу сдирая мокрую от пота рубаху. Бросил ее в угол и повалился в кресло, стоящее перед открытой дверью балкона. Легкий ветерок обдувал разгоряченное тело. Джон прикрыл глаза – и тут же поспешно открыл их.

Морин О’Лири, нагая и соблазнительная, проплывала под закрытыми веками, улыбаясь загадочно и нахально. Но и перед открытыми глазами роились отнюдь не безопасные видения. Морин на мягкой траве, в его объятиях. Морин, отвечающая на его поцелуи. Ее обнаженная грудь, вкус ее кожи на губах…

Джон глухо зарычал. Будь проклят Боско Миллиган! Неужели Джон всю жизнь обречен вспоминать этого мерзавца, осмелившегося посягнуть на наготу Морин О’Лири, наготу, принадлежащую только ей и…

Ему, Джону? Что за ерунда. Приди в себя, юрист! Ты знаком с ней два дня, ты не знаешь о ней ровным счетом ничего, кроме того, что она потрясающая, сногсшибательная, великолепная, чувственная, красивая, обаятельная, остроумная, высокая, рыжая, хорошо готовит, добрая, любит детей, у нее сладкие губы и душистая кожа, она танцует как цыганка и колдует как… колдунья, она ирландка, у нее хорошая дружная семья, и она не боится разговаривать даже о самом неприятном, она умеет слушать и слышать…

Все. Это конец. Даже двести лет назад, во времена несравненно более строгие, чем сегодня, мужчины чаще всего женились, зная об избранницах наверняка только одно: это существа женского пола. Он же за два дня узнал эту рыжую ведьму так, как не знал ни одну свою подружку со времен колледжа.

Проклятье! Что же ему делать? Ведь совершенно очевидно…

…что он влюблен в Морин О’Лири по уши и без памяти.

Глубокая морщина вдруг прорезала смуглый чистый лоб Джона Карлайла. Сильные пальцы впились в светлый шрам, пересекающий грудь.

Кровь притягивает кровь. Так сказал охотник Акуиньятекупай. Эти слова повторила несколько раз старая колдунья Яричанасарисуанчикуа в тот самый день, когда Морин О’Лири появилась в Доме На Сваях. Лучший охотник племени был встревожен за Сына Ягуара и своего названого брата. По его словам, неугомонный и кровожадный дух Великого Ягуара может вернуться, и тогда в сельву придет смерть…

Несчастный безумец, застрявший между двух цивилизаций! Какое право имеешь ты, Джон Карлайл, втягивать в свое безумие рыжеволосую богиню, которую ты…

Любишь?

На обед Джон не пришел, да и сам обед вышел на скорую руку. Как-никак уже завтра начинался семейный сбор. Каседас была мрачна как туча, Алисита даже за столом не расставалась со своим ежедневником, то и дело что-то в нем проверяя, и даже несравненная Кончита призналась, что тушеные овощи у нее подгорели, за что прощения она даже и не просит, потому что не ждет, но Дева Мария свидетельница, что такое случилось со старой Кончитой впервые.

– Сдаю я, ох сдаю!

С этими словами необъятная негритянка в печали удалилась на кухню, откуда немедленно раздались ее энергичные вопли на испанском. Армия ее подручных и так трудилась не покладая рук, но Кончита считала, что, если девчонок не подгонять, они в жизни ничего путного не сделают.

Морин наскоро проглотила десерт, извинилась перед Каседас и Алисией и торопливо направилась в большой сад, где вовсю кипели приготовления к завтрашнему приему.

«Ребята» с ранчо оказались на высоте. Все столики и стулья, легкие садовые скамейки и небольшие сервировочные столы были расставлены именно так, как вчера и спланировала Морин – максимально удобно и ненавязчиво. Главным украшением сада должен был оставаться сам сад.

Завтра на столы лягут накрахмаленные скатерти и салфетки, привезенные Морин из Каракаса, брызнут солнцем хрустальные фужеры, и тончайший белый фарфор скроется под разноцветными фруктами и небывало крупными ягодами. В серебряных ведерках, обложенная льдом, появится на столах русская икра, к ней будут подавать с пылу с жару крошечные тосты, которыми займется лично Кончита, сверкнет золотой радугой шампанское, а чуть погодя ноздри всех присутствующих защекочет аромат жарящегося на углях сочного мяса, замаринованного заранее по особому и секретному рецепту все той же Кончиты…

Будут салаты из фруктов и салаты из овощей, будут ароматные соусы, будут крошечные канапе и сандвичи, будет море сока со льдом, красное, розовое и белое вино, для мужчин – ром и виски, а ближе к вечеру, когда можно будет зажечь огоньки на Летней Рождественской Пинии, будут рассыпчатые печенья и сласти для детей, шербет и огромный торт…

Морин счастливо зажмурилась и вздохнула. Она никогда не была сладкоежкой, не особенно любила вино, а всем деликатесам предпочитала классические английские картофельные чипсы с жареной рыбой, но само предвкушение праздника доставляло ей всегда массу удовольствия. Морин нравилось видеть счастливые и довольные лица людей, зачастую совершенно незнакомых ей, которые благодарили ее за устроенный праздник.

Наверное, это у них всех было в крови, у рыжих и веселых, шумных и дружных О’Лири. Морин улыбнулась, вспоминая свою семью. Она по ним скучала.

Ладно. Воспоминания воспоминаниями, а дело делом. Близится вечер, и скоро появится Тюра Макфарлан. Кроме того, надо подготовить вечерний туалет, продумать макияж – масса дел.

Морин еще некоторое время пометалась рыжим вихрем по дому, проверяя, все ли комнаты убраны, везде ли приготовлены столики для напитков, несколько раз навестила Кончиту, в чем не было особой необходимости, но чему обе стороны были рады, а потом зашла к Каседас.

Маленькая женщина сидела на кровати, с несчастным видом рассматривая несколько пар туфель на высоком каблуке. Морин одарила Каседас улыбкой, но та только рукой махнула.

– Я в ужасе, Морин! Это же орудия пытки, а не обувь. Я провалюсь и не смогу вытащить ногу, а все будут смеяться…

– Раз уж я здесь, давай попробуем похулиганить. Ты уже выбрала платье?

– Наверное, вон то черное?

Каседас нерешительно указала на простое черное платье с довольно маленьким вырезом и короткими рукавами. Морин с сомнением посмотрела на него, перевела взгляд на туфли…

Одна пара привлекла ее внимание. Туфельки из змеиной кожи, но необычной расцветки. Изумрудная зелень на носках сменялась цветом хаки, неожиданно вспыхивала ярко-желтой полосой, потом шли странные узоры, штрихи и точки черного цвета, ближе к пятке туфли узоры становились все гуще и словно стекали на высокий французский каблук абсолютной чернотой.

– Никогда такого не видела. Это искусственная окраска?

– Что ты, Морин! Это обычная анаконда. Такая расцветка у самцов в брачный период. Ричард убил одного, как раз в год нашей свадьбы. Громадная была змея, метров двенадцать.

– Ого!

– Бывают и больше. Ричарду предлагали за нее на месте десять тысяч американских долларов, но он отказался. Отнес шкуру индейцам, а они знают особые секреты выделки. Кожа совсем не тускнеет и сохраняется дольше. Это его подарок мне… только я никогда их не носила.

Морин решительно нырнула в шкаф. Через несколько минут ее поиски увенчались успехом. Шикарное, тоже черное, платье, только из шифона, на тонюсеньких кожаных парных ремешках, из которых один, собственно, поддерживал платье, а второй небрежно спадал с плеча. Подол асимметричный, но самое главное – черная полупрозрачная ткань отливала в серебро.

– Вот то, что нам нужно!

– Нет, Морин! Я не могу… Это слишком шикарно, я…

– У тебя есть черное боди? Ищи, я сбегаю к Марисоль и вернусь.

Прежде чем Каседас успела произнести хоть слово, рыжий вихрь умчался прочь.

Марисоль заканчивала прибираться в одной из дальних комнат. Ее специально отвели для отдыха пожилых дам, так что пепельницам здесь было не место, а вот рюмки для бренди были вполне кстати. Морин едва не стала причиной гибели нескольких таких рюмок, потому что Марисоль с перепугу упустила из рук поднос, но, к счастью, мягкий ковер не позволил им разбиться.

– Сеньорита Морин, вы меня до смерти напугали. Случилось что?

– Случилось! Бросай рюмки, здесь все уже отлично! Пойдем.

– Но куда?

– Ты говорила, у тебя есть ткани, которые ты сама расписываешь природными красками? Они здесь, в доме?

– Д-да, у меня в домике…

– Где это? Пойдем скорее.

– Это надо проплыть, прямо от нижней террасы, на каноэ, минуты три. Мой домик тоже на сваях…

Через десять минут смущенная и счастливая Марисоль стояла на коленях возле большого сундука и осторожно вынимала свои сокровища, а Морин О’Лири издавала нечленораздельные возгласы и всплескивала руками.

Это того стоило. Небольшие отрезы шифона, газа, китайского шелка, простого ситца, бязи, тюля превратились в маленьких руках художницы Марисоль в настоящее чудо.

На оранжевом фоне сияло золотое и белое ослепительное солнце. По изумрудному полю ползли, извиваясь, коричневые плети лиан, на которых розовыми и бирюзовыми взрывами распускались орхидеи. А вот одна большая орхидея, матово-персиковая, хищная, царственная, с белоснежной сердцевиной, из которой кровавыми брызгами вырастают тычинки, увенчанные коралловыми головками… Шкура ягуара, золотая и черная… Павлиний глаз… Лужа крови, оставшаяся на песке после удачной охоты, – желтая песчаная кайма, потом уже подсохшая буроватая линия, потом алая, бордовая, вишневая и самая темная, почти черная, рубиновая в центре…

Морин подалась вперед и выхватила из рук Марисоль невесомый кусок ткани, достаточно большой, чтобы превратить его в шаль.

– Я знала, что у тебя найдется все, что нужно! Ты волшебница, Марисоль! Нет! Ты настоящая художница. У тебя воистину золотые руки!

Маленькая женщина в смущении спрятала свои огрубевшие руки под фартук – древнейший жест всех работящих и скромных женщин.

– Что вы, сеньорита Морин. Я просто пробовала.

– И все эти краски – они из травы? Из листьев?

– Они из сельвы, это я могу сказать наверняка. Старые люди учили меня. Яномами учили меня. Здесь и земля, и трава, и листья, и цветы, и плоды. Змеиная кровь, толченая яшма, всего не перечислить. Я все записывала, как могла…

– Марисоль, клянусь, это увидит весь мир! Ты прославишься!

– Да ну, что вы, сеньора Морин. Я просто Марисоль…

– Ты… ты – Амачиканоисасьянарари, дочь сельвы, и ты – художница. Твоя дочь будет гордиться тобой. Твой народ будет гордиться тобой! Можно взять это для Каседас?

– Конечно, сеньорита Морин! Все, что угодно.

– Тогда возьмем с собой все. И все нарядимся в это. Ручаюсь, таких нарядов больше нет ни у кого в мире!

Они с Марисоль почти бегом вернулись к Каседас и замерли. От зеркала к ним повернулась настоящая красавица. Прямые черные волосы блестящей волной падали на обнаженные плечи. Маленькие стройные ножки грациозно ступали по ковру, почти не приминая ворс. Туфли облегали точеные ступни, как лайковая перчатка облегает руку.

Каседас в тревоге подняла свои черные грустные глаза на Морин и Марисоль.

– Ну… вот… глупо, да? Дикарка в серебряной ночной рубашке…

Морин молча шагнула вперед. Стремительно выхватила из раскрытой шкатулки с драгоценностями старинные длинные серьги из черненого серебра с подвесками из зеленой яшмы. Каседас вдела их дрожащими пальцами, откинула волосы назад… Морин торжественно, рассчитанным движением развернула невесомый сверток, который несла в руках, накинула Каседас на одно плечо, закрепила на другом, развернула маленькую хозяйку дома к большому зеркалу…

Каседас тихо вздохнула, а Марисоль, дурочка такая, заплакала.

Так бывает, когда складываешь головоломку. Дурацкая картинка не желает получаться, но вот последний кусочек ложится на место – и картина оживает.

Так бывает, когда шлифуют алмазы. Невзрачный серый камешек вертят и так и сяк, потом проводят резцом – и ослепительная маленькая радуга бьет в глаза снопом лучей.

Каседас смотрела и не узнавала себя. Исчезла маленькая, неуверенная в себе женщина. Прекрасная и загадочная фея сельвы снисходительно улыбалась из зеркального стекла. Казалось, что вокруг смуглых точеных плеч нежно обвилась огромная и прекрасная змея, владычица Амазонки, гигантская анаконда, прирученная своей хозяйкой.

Изумрудный переливался в болотный, вспыхивал желтым и пестрел узором черных штрихов и точек. Еле видные, но тщательно прорисованные чешуйки на невесомой ткани. Змеиная кожа – но прозрачная, легкая, словно видение из сельвы.

Каседас обернулась к Морин.

– Я и не знала… Морин, ты настоящая волшебница. Господи, это я или не я?

Алисия влетела в полуоткрытую дверь и издала вопль восторга:

– Ого! Каса, ты потрясающая! Морин, это ты сделала, да? Марисоль, почему ты никогда не показывала такую красоту?! Я тоже хочу!

И Дом На Сваях наполнился щебетанием, смехом, шушуканьем, возгласами восторга, довольным визгом и прочими несомненными признаками того, что женщины готовятся блеснуть своими нарядами.

Через пару часов, когда солнце уже клонилось к закату, со стороны реки послышался звук моторной лодки. Улыбки немедленно слиняли с лиц Алиситы и Каседас, а Марисоль поспешно скрылась в кухне. Морин с недоумением посмотрела на своих подруг и хозяек.

– Что случилось?

– Тюра приехала.

– Откуда вы знаете?

– Она всегда приезжает по воде. Пошли. Придется встречать.

Все трое спустились в холл. С улицы, от самой реки доносился довольно пронзительный женский голос:

– Осторожнее, идиот! Это не седло и не подпруга, это чемодан! И если ты его уронишь в воду, то можешь сразу пойти и повеситься… Господи, вы тут когда-нибудь моетесь? Завтра тоже будет вонять навозом? Где Джон? Может, хоть кто-нибудь соизволит меня встретить?

На этой фразе двери распахнулись, и в них возникла высокая платиновая блондинка с зелеными глазами. На блондинке был обтягивающий белый брючный костюм, белые полусапожки, расшитые стразами, и белая же широкополая шляпа. На холодном и прекрасном лице соседствовали презрение, возмущение и светская улыбка, хотя последняя получилась хуже всего – мешали брезгливо кривящиеся губы. Позади блондинки был виден пыхтящий Рикардо, согнувшийся под тяжестью невероятно громоздкого чемодана, разумеется, из белой кожи.

Блондинка обвела всех присутствующих холодным взором и изрекла:

– Здравствуйте. Я тоже счастлива вас всех видеть. С вами, мисс, мы незнакомы. Я – Тюра Макфарлан.

Морин сразу поняла, почему Каседас и Алисия так не любят Тюру. Мисс Макфарлан вела себя так, словно это она была хозяйкой Дома На Сваях, а все остальные являлись даже не гостями – непрошеными и надоедливыми посетителями.

Макияж ее был безупречен, цвет глаз наводил на мысли о цветных линзах, тело под белым костюмом ненавязчиво указывало на то, что занятия фитнесом – залог отличной фигуры.

Тюра поцеловала воздух около щеки Каседас, царственно и пренебрежительно кивнула Алисите, не удостоила даже взглядом выглянувших из кухни для приветствия Кончиту, Марисоль, Чимару и других женщин, а затем уставилась на Морин.

– Так, значит, это и есть спасательный круг, брошенный Мерседес?

Морин спокойно и дружелюбно улыбнулась в ответ.

– Я предпочитаю, чтобы меня называли распорядительницей торжества. Морин О’Лири. Как поживаете, мисс Макфарлан?

– Прекрасно, благодарю вас. Полагаю, в вас метра два.

С этими словами она смерила Морин взглядом с головы до ног. Каседас и Алисия выглядели растерянными и шокированными, но Морин была абсолютно спокойна.

– Вы правы. Каблуки прибавляют еще несколько сантиметров.

– Вам, должно быть, не слишком легко на них ходить?

– Ну почему же. Дело привычки. Прошу меня извинить, пойду посмотрю, как дела у Марисоль.

Тюра вздернула идеально выщипанную бровь и с изумлением уставилась на Морин.

– Это та чумазая лесовичка с приблудышем? С какой стати вам она понадобилась?

Честно говоря, Морин ожидала, что Каседас, как хозяйка дома, одернет Тюру, но та лишь закусила губу и промолчала. Гнев стал волной подниматься в груди Морин. Ладно. Это их дела. Кто такая Морин О’Лири, чтобы путаться в дела семьи Карлайл, Аркона, Макфарлан и черта в ступе? Она пойдет к Марисоль и Кончите, там ее место и там ей легко и хорошо. А эта заносчивая белобрысая красотка пусть выпендривается на всю катушку, охмуряет Джона Карлайла, делает, что хочет. Если у него такие подруги детства, это его проблемы!

Тюра задумчиво посмотрела вслед Морин, наморщила идеальный носик и изрекла:

– Что ж, это сюрприз.

– Ты о чем? – робко поинтересовалась Каседас.

Тюра посмотрела на нее, как на дурочку.

– О мисс О’Лири, разумеется.

– А, ну да. Конечно.

– Что конечно? Каседас, ты не могла бы выражаться более связно? Я лично имела в виду, что эта мисс О’Лири много о себе воображает. Она здесь для того, чтобы делать определенную работу, а не для того, чтобы изображать хозяйку дома.

Алисия не выдержала:

– Черт, Тюра, что ты несешь…

Холодные зеленые глаза буквально приморозили девушку к полу.

– Алисита, деточка, мне кажется, ты забываешься. Не следует грубить тем… кому грубить не следует.

– Единственный, кто был груб, так это ты сама, Тюра. Морин замечательная. Она добрая, ее все уже полюбили… И она тебе не соперница.

– Конечно-конечно, не сомневаюсь. Как я уже сказала, она здесь для того, чтобы выполнить работу. Ту самую, с которой вполне справлюсь и я. Что я и намерена сделать, причем с удовольствием.

– Джон тебя об этом не просил. Он тебе не доверяет. Мне не хочется быть невежливой, Тюра, но ты здесь всего лишь гость. А на Морин ты злишься, потому что она оказалась красавицей…

Тюра немелодично рассмеялась, запрокинув голову и продемонстрировав безупречный оскал.

– Алисия, детка, полагаю, это твое личное мнение. На мой взгляд, она слишком высока. Любой мужчина вынужден будет смотреть на нее снизу вверх, а кому это понравится?

Алисия запальчиво возразила:

– Джон не смотрит на нее снизу вверх, и Джону она нравится!

– Видишь ли, милочка, я хорошо знаю Джона и уверяю тебя, что эта девица не в его вкусе. А потом – этот бюст? Это же просто неприлично!

– А по-моему – красиво!

– Алисита, лапочка, перед твоим жизненным опытом я, разумеется, пасую. Могу я пройти в свою комнату или мне надо спросить разрешения у вашей распорядительницы? Честно говоря, мне хочется писать.

Алисия возмущенно фыркнула и молча подхватила часть багажа Тюры, который неутомимый Рикардо продолжал таскать из моторки в холл.

Марисоль была просто предлогом, чтобы уйти из холла. Морин злилась на Тюру Макфарлан, но понимала, что не имеет права демонстрировать свое настроение.

На кухне она была явно лишней, поэтому, потолкавшись бесцельно среди раскрасневшихся женщин, Морин ушла в сад. Бродя там между расставленными столами, она думала о завтрашнем празднике, а еще о том, что хорошо бы было найти Джона.

Интересно, как он смотрится рядом с Тюрой? Наверняка она сейчас тоже собирается его искать. С Каседас и Алисией такой заносчивой дамочке говорить не о чем…

А с Джоном Карлайлом? Неужели у них много общего?

– Рикардо? Ты не знаешь, где сейчас сеньор Джон?

– Он в корале, сеньорита. Объезжает лошадей. Хотите туда попасть? Можно на джипе, этот кораль недалеко. Пойдемте, я помогу выгнать джип и покажу, как доехать.

Вскоре Морин уже тряслась в боевом джипе по бывшей проезжей дороге. Водила она уверенно, а училась этому в свое время на песчаных дюнах, где ездить потруднее, так что качество дороги ее не только не смущало, но даже не мешало размышлять.

Две светлых на пути одного… Две светлых…

Выброси эту чушь из головы, Морин О’Лири! Ты не на его пути. Ты так, временный работник. Ты уедешь отсюда, через пару месяцев вернешься в Лондон, а потом постепенно забудешь о Джоне Карлайле.

Или не забудешь.

Что ж, для него даже лучше быть с Тюрой. Командовать собой он не позволит, это ясно. Любви между ними нет. На невинную девушку Тюра тоже не тянет, так что, даже если Джон Карлайл боится и верит в собственное проклятие, брак с Тюрой ему ничем не грозит.

А ты веришь? Веришь в эти лесные сказки о Великом Ягуаре? Все сказки мира замешены на любви и крови, ничего особенного. Заколдованных принцев не осталось, только и всего.

А если предположить, что доля истины во всех этих сказках есть? Что случилось бы с Джоном Карлайлом, полюби он всей душой невинную девушку? Что, в первую брачную ночь он превратится в ягуара и растерзает молодую жену? Чушь! Перегрелась ты, рыжая, вот что. Англичане привыкли к другому климату, потому и сказки у них не такие страшные.

Дорога неожиданно кончилась, и Морин осторожно затормозила.

Кораль – это очень большой загон для лошадей. К нему пристроены конюшни, стойла, помещения для ранчеро, а внутри него есть специальная площадка, засыпанная песком и огороженная особо. Здесь объезжают диких лошадей.

Именно этим в данный момент и занимался Джон Карлайл. Морин восхищенно и с замиранием сердца следила за тем, как он спокойно и уверенно ломает сопротивление серой в яблоках кобылы, дико ржущей, яростно косящей выпуклым глазом и роняющей на песок хлопья пены. Джон держался в седле словно влитой, несмотря на дикие прыжки и кульбиты, которые выделывала серая. Наконец ее движения стали мягче, потом еще мягче – и вот укрощенная серая с невинным видом затрусила по кругу, вполне покорная своему властному наезднику. Морин в полном восторге повисла на ограде, не сводя глаз с красавца ранчеро.

Джон перекинул ногу через голову серой, бросил поводья подбежавшему Эдди и мягко спрыгнул на песок. Как ягуар, тихонько шепнул странный, чужой голос в голове Морин…

Как он хорош! Следующая мысль Морин слегка смутила ее саму. Как было бы здорово оказаться с Джоном Карлайлом в одной постели! Такой наездник…

Она почувствовала, как горят щеки, но в этот момент Джон подошел к ней и насмешливо поклонился, слегка коснувшись пальцами пыльных полей шляпы.

– Какая неожиданная радость! Или радостная неожиданность. Почему у тебя так блестят глаза, мисс О’Лири?

– Я любовалась лошадью. И наездником тоже, честно говоря. Она сегодня впервые была под седлом?

– Формально – нет, но по-настоящему – да. Эта бестия сбросила до меня пятерых.

– Ты – мастер?

– Вы правы, леди. Мастер, ни отнять ни прибавить. Я объезжаю лошадей с двенадцати лет. Впрочем, до отца мне далеко. Он знал лошадиное слово.

– Опять колдовство?

– Если и да, то не местное, а интернациональное. В любой стране мира, где есть лошади, найдется хоть один конюх, который знает особый секрет обращения с этими животными. Такому человеку необязательно подчинять коня, он умеет договариваться.

– Кончита говорила, Ричард Карлайл разворачивал табун движением бровей.

– Недалеко от истины. Во всяком случае, отец всегда разговаривал с ними, как с людьми. А они его слушали. С тех пор я не верю, что лошади глупые.

– Кто об этом говорит?

– Все ученые. И умники из городских. Доказано опытами. Размеры мозга, реакции и прочее. Чушь собачья. Смотри!

Джон повернул голову и странно, заливисто свистнул. Через несколько секунд из стойла вылетел вороной конь дивной красоты, вскинулся на дыбы, заржал и поскакал к хозяину. Возле Джона остановился и положил изящную голову ему на плечо. Человек и конь явно любили друг друга, никакой дрессурой тут и не пахло.

– Шайтан, поцелуй даме плечико. Это Морин, она ведьма.

В следующий момент бархатные губы коня мягко коснулись плеча девушки, и она благоговейно погладила изящную горбоносую голову красавца.

– Чудо! Я тебе завидую. Сама я ничего не понимаю в лошадях, кроме одного: они красивые.

– Этого вполне достаточно. Значит, ты их уважаешь. Значит, никогда не ударишь и не оскорбишь. Значит, они будут тебя слушаться. А это, наконец, значит, что ты очень быстро будешь в них разбираться.

Морин задумчиво протянула, поглаживая Шайтана:

– Неужели даже в наше время требуется объезжать все новых и новых диких лошадей? Я думала, ранчеро – устаревшая профессия.

– Не-ет, моя дорогая. Ни в ранчеро, ни в ковбоях надобность не отпадет еще очень долго. Вот, скажем, здешние места. Ты же сама видела, какие здесь дороги. А лошадь пройдет там, где застрянет вездеход и не справится пеший человек. Врачи, полицейские, спасатели, геологи – всем нужны лошади. Наших лошадей покупают даже англичане. Разумеется, после того, как мы их объездим.

– Ага, значит, вы выполните самую опасную часть работы, а потом английский лорд будет хвастаться перед барышнями своим умением держаться в седле?

– Моя дорогая ирландка, в тебе слишком развито чувство классовой нетерпимости. Надо быть добрее.

– Приеду в Англию, буду заниматься конным спортом, решено.

Синие глаза пронзили ее душу насквозь, а потом Джон тихо спросил:

– Ты хочешь уехать, рыжая?

– Я ДОЛЖНА уехать.

– Ты ведь говорила, между нами что-то происходит…

Морин грустно усмехнулась.

– Но ведь ничего не было…

Синие глаза мрачно сверкнули.

– А кто меня остановил?

Морин в смятении отвела взгляд.

– Кстати… Тюра Макфарлан приехала. Устроила небольшой переполох в нашем дамском обществе.

Джон судорожно засунул руки в карманы, чтобы ненароком не обнять Морин на глазах у всех.

– Д-да. Тюра это умеет.

– А что она еще умеет?

– Много чего. Водить самолет, например.

– Надо же. Не думала, что женщины водят самолеты.

– Пит подарил ей на совершеннолетие.

– Значит, она может прилетать сюда, когда захочет…

– Морин, самолеты здесь обычное дело. Это даже не роскошь, это просто средство передвижения.

– А я разве что говорю? Пусть летает… хоть на метле.

– Мисс О’Лири!

– Морин. Просто Морин.

– Ладно, не злись. Как тебе Тюра?

– Да никак. Такая вся… из фильмов. Тридцать три чемодана и море гонора.

– Сноб, иначе говоря?

– Можно и так… Впрочем, она красивая. Значит, ты с ней не спал, говоришь…

– Морин!

– Что?

– Ты ревнуешь!

Она хмыкнула.

– Пока нет. Но могу начать. Так что же пошло не так?

– Между мной и Тюрой?

– Пока мы говорим о ней. До других твоих подружек очередь пока не дошла.

– Успокоила. Что до Тюры… мне не нравится ее манера обращаться с людьми так, словно они пыль под ее ногами. Никогда не нравилась.

– Но в сексуальном плане она тебя привлекает? Или нет?

– Морин О’Лири, ты вгоняешь в краску старого ранчеро…

– Не заговаривай мне зубы и ответь прямо. Раз у нас в некотором роде намечаются отношения, я хочу разобраться досконально. Как насчет женитьбы на Тюре? Династический брак, то да се…

– Если не считать того, что я ее не хочу.

– Династические браки заключаются не для этого…

– Я хочу тебя, рыжая.

– Да? Вот и давай поговорим на эту тему. Или опять сбежишь? Почему ты меня хочешь? Что тебя привлекает?

Он в смятении смотрел на эту рыжую нахалку и мучительно размышлял. Почему, собственно, он молчит? Какого черта, неужели Джон Карлайл, сын Ричарда Карлайла и Марисабель Аркона, не умеет разговаривать? Боится женщин? Боится именно эту, рыжую женщину?

– Ну хорошо же! Ты не уродина. Не дура. Очень сексуальна. Я все время о тебе думаю…

– То есть все время хочешь затащить меня в постель?

– Почему затащить? Отнести на руках. Потом, я надеюсь, что ты и сама будешь не против…

– Ох, о чем я разговариваю с тобой, развратный босс! Не иначе, мне головушку напекло. Все. Я ухожу. Меня ждут Каседас и Алисита.

– Позвольте проводить вас до машины, миледи, а также заметить, что на этот раз убегаете вы.

– У меня работа, как справедливо заметила ваша подруга детства. Ее надо выполнить, чтобы получить денежки.

– Так у тебя же все готово?

– Все равно, без разницы. Надо все проверить…

– Не о чем волноваться. Если не подведет погода, все пройдет отлично, а если подведет – будем сидеть в доме, хлестать ром и смотреть, как поднимается Река.

– Ох. А она высоко поднимается?

– По-разному. Отец всегда мог совершенно точно сказать, я нет. Позвольте вас подсадить, миледи…

– Не хватай меня за задницу, ты, растленный босс!

– Морин?

– Что?

– У тебя когда-нибудь были настоящие отношения с мужчиной?

– Что значит настоящие? Длящиеся дольше двух недель? Слушай, я взрослая девочка, мне скоро двадцать пять лет. Разумеется, были. Тыщу раз! И если хочешь знать…

– Морин?

– Что?!

– А замуж ты хочешь?

– Естественно, хочу! Все Хорошие Девочки хотят замуж за Правильного Мужчину, и чтобы дом был…

– Морин?

– Господи, да что же это?! Что, Джон?

– А когда ты хочешь выйти замуж? Через десять лет? Завтра?

– Вчера, идиот! Пусти этот несчастный джип! Я поехала, а ты не смей пялиться мне вслед, потому что я врежусь в дерево!

Красная, растрепанная, невообразимо хорошенькая рыжая ведьмочка уехала, а Джон Карлайл все смотрел ей вслед. Шайтан подошел сзади, легонько толкнул хозяина в плечо. Джон не глядя положил руку на склоненную холку.

– Вот такие дела, Шайтан. Как она тебе? Рыжая…. Найдем и тебе гнедую кобылку. Пошли, ладно. Пора собираться домой.

Сумерки уже спускались на Дом На Сваях. Морин почти бегом промчалась к себе в комнату, встала под душ и с некоторым остервенением растерла плечи и грудь мочалкой. Потом немного постояла под прохладными струями, успокоилась и вышла из ванной.

В самом деле, с чего она так завелась? Сегодня пятница, завтра долгожданный праздник, торжественный вечер, потом воскресенье, можно будет все спокойно собрать, отправить часть груза в Каракас… Ага, а самой, значит, задержаться? Что ж, задержимся.

Морин переоделась в чистое, сменила джинсовые бриджи на обычные джинсы, собрала влажные волосы в хвост и вышла из комнаты. Пойду к Кончите, решила она. Смешаю соус, побью тесто. Это всегда успокаивает.

Она решительно спустилась по лестнице. Оставалось только пересечь главный холл…

– Что это еще за бред? Какая рождественская ель? Ваша распорядительница, должно быть, совсем спятила, а с вас и взять нечего. Дикари! Убери свои ручонки, малявка!

– Тота бяка! Не тлога-а-ай!

Морин вихрем вылетела в холл. Тюра Макфарлан, как всегда презрительная и недовольная, стояла, уцепившись одной рукой за прекрасную Летнюю Рождественскую Пинию Дома На Сваях, явно намереваясь куда-то ее убрать, а другой рукой брезгливо придерживая за шиворот шоколадное дитя с белым бантом. Чикита. Дочка Марисоль.

– Что здесь происходит? Чикита, не гуди. Иди сюда, малышня. Давай вытрем нос. Барышни не ходят с соплями до полу.

– Тота бяка!

– Не надо кричать на взрослых, маленькая. И ни на кого не надо.

– Эта маленькая дрянь меня едва не укусила!

– Тота ейку укьяла!

– Что-о? Да как ты…

– Спокойнее, мисс Макфарлан. Чиките всего три года. Почему вы держитесь за дерево?

– Потому что собираюсь выкинуть его из дома! На дворе конец мая. Какое Рождество?!

– Мисс Макфарлан, а вы всегда так ведете себя в гостях? Если вам что-то не нравится, берете и выкидываете?

– Милочка, как вас там? Салли? Полли?..

– Морин О’Лири, с вашего позволения.

– Так вот, мисс О’Лири, я в этом доме отнюдь не гость. Я здесь практически выросла. И когда я буду хозяйкой в этом доме…

– Вполне возможно, но сейчас вы еще ею не являетесь, так что прошу вас отпустить дерево и не пугать ребенка.

– Эту обезьяну? Да меня вообще не волнует, что с ней будет…

– Тота дьянь!

– Вы слышали? Слышали, что сказала эта сопливка? Впрочем, чему удивляться. Ее отец был бандитом, а мать гулящая.

– Значит, вы считаете, что мистер Карлайл окружает себя отбросами общества?

– Я считаю, что мистеру Карлайлу кое-кто пудрит мозги, но я открою ему глаза.

– Пойдем, малышка. Умоемся, перевяжем бант и отправимся на поиски мамы…

– Чикита холосая. Мисс Моли тозе холосая.

– Чикита самая лучшая. Пойдем. Никто больше не тронет наше деревце. А завтра будет праздник, приедут гости, все обрадуются, станут плясать вокруг нашей елочки… то есть пинии.

С уговорами и прибаутками Морин увела развоевавшуюся Чикиту на кухню. Уже на лестнице они столкнулись с Марисоль и Кончитой. На лице Марисоль было написано отчаяние, на лице Кончиты – мрачная решимость.

– Чикита!

– Мисс Морин, золотко! Вот хорошо-то! А я уже шла спасать нашу малышку. Нет, в самом деле, что ж это за змея, прости меня, Дева Мария, покровительница всех змей сельвы! Ведь в каждой бочке затычка! Всех разогнала, всем наговорила гадостей, во все влезла! Сеньора Каседас, известно, не борец, Алисита вообще голоса не имеет, а сеньора Джона пока дождешься…

Морин подняла голову.

– Разве он еще не приехал? Странно, я его видела уже больше часа назад, он сказал, что собирается домой…

Не сговариваясь, три женщины торопливо поднялись наверх и вышли на крыльцо дома. Вдруг Марисоль громко вскрикнула и вскинула руку.

– Смотрите! Дым! Что-то горит в сельве!

Морин ахнула. Дым поднимался в той стороне, где был кораль.

Дом наполнился стуками, хлопаньем дверей, криками, но девушка уже не слышала этого. Она стремительно пронеслась через сад, вывела еще не остывший джип из гаража и на полной скорости помчалась туда, откуда совсем недавно вернулась.

Сухие грозы – часто явление в этих местах. Электричество копится в атмосфере, потрескивает и постреливает крошечными голубыми молниями, но основной заряд по силе бывает равен взрыву средней авиационной бомбы. Именно такой заряд и ударил в сухое дерево, к которому в корале обычно привязывали мулов. Дерево было не самым высоким, да и стояло не на открытом месте, однако это не помешало молнии избрать именно его. Сухая древесина вспыхнула мгновенно. Горящие куски разметало в стороны, загорелись постройки. Пожар охватил кораль со скоростью, которая могла бы показаться нереальной человеку неискушенному, но ранчеро были людьми сельвы, привычными ко всему.

Паники не возникло. Каждый делал свое дело. Джон, Эдди и еще трое молодых парней уводили лошадей. Сложнее всего было с необъезженными. Для любого дикого зверя огонь – это самое страшное. Лошади попросту взбесились от ужаса. В таком состоянии они представляли смертельную опасность, и Джон понимал, что для их же спасения нужно как можно скорее дать им уйти. Но для этого их нужно было выпустить, одновременно не попав под копыта. Кроме того, надо было позаботиться о кобылах с жеребятами, которых в такой давке могли затоптать в несколько мгновений. Короче говоря, Джон Карлайл трудился в поте лица своего, когда перед ним неожиданно возникла Морин.

– Какого черта?! Что ты здесь делаешь?! Уходи!

– Я не уйду! Я хочу помочь. Боже, Джон… Ты жив!

– Разумеется, жив! И очень зол. Морин, прошу тебя, уходи! Я не могу тебя потерять!

– Я не оставлю тебя.

И смелая рыжая девушка торопливо поцеловала Джона в губы.

У него не было времени удивляться. Не было времени оценить тот пожар в крови, который мгновенно вспыхнул от ее поцелуя. Не было времени ни на что. Он просто кивнул и велел ей идти к молодым ребятам, по цепочке передающим ведра воды. Морин встала в цепь.

Стемнело резко и как всегда неожиданно, но никто не замечал этого. Джип Морин тоже пришелся кстати, его фарами смогли осветить часть кораля. Все трудились не покладая рук, и наконец огонь сдался. Пахло гарью, страхом и озоном.

Закоптелые, провонявшие дымом люди собирались в центре загона. То на одном, то на другом черном от сажи лице вспыхивали белозубые улыбки. Напряжение отступало.

Морин не чувствовала собственного тела. Рук своих не чувствовала. Кажется, она сильно ободрала плечо, но сейчас у нее не было сил ощутить боль. Из темноты вынырнул невысокий, абсолютно черный парень. Странно сверкнули прозрачные серо-голубые глаза.

– Мисс О’Лири! Вы настоящая героиня. Вот это женщина! Что, не узнаете меня?

– Узнаю, Эдди. Ваш звонкий голос не перепутать ни с чьим другим.

– Эдди, отойди от моей женщины!

Джон Карлайл, грязный, как сама преисподняя, усталый, как тысяча шахтеров, и довольный как неизвестно кто, вышел из темноты. Рубашка превратилась в лохмотья, голубые джинсы приобрели ровный черный цвет, сапоги обгорели. Крепкие, мускулистые руки были покрыты волдырями и ссадинами. Морин улыбнулась ему, стараясь не думать о том, КАК она сейчас выглядит.

– Мой Грязный Босс, я приехала сообщить, что к завтрашнему приему все готово.

Громкий смех двух десятков молодых и здоровых мужчин потряс затихшую сельву. Джон тоже смеялся, не сводя синих глаз с Морин.

– Мисс О’Лири, я рад это слышать.

– Морин. Просто Морин.

– Не просто Морин. Морин-Героиня. Морин-Амазонка. Ура Морин О’Лири!

– Ура-а-а!!!

Он подошел к ней и взял ее за руку.

– Ты сумасшедшая рыжая ведьма, Морин. Кой дьявол принес тебя сюда?

– Я испугалась.

– Я же говорю – сумасшедшая. Когда женщины пугаются, они бегут ОТ. Ты рисковала.

– Я должна была тебя увидеть.

– Рыжая…

Он медленно отвел грязные спутанные волосы с ее щеки.

– Дома меня убьют за то, что я тебя не отправил. Они там с ума сходят…

– Им не до меня. Последнее, что я слышала перед отъездом, это вопли Тюры о том, что ее чемоданы надо спасать в первую очередь.

– Ты недобрая.

– Я злая. И грязная. Как я покажусь в доме? Твоя Тюра меня с землей сровняет.

– Только не говори, что тебя волнует ее мнение.

– Нет. Меня волнует твое.

Звенящая цикадами ночь неожиданно надвинулась на них. Сквозь острый запах гари и беды Джон чувствовал и другой запах, острый и будораживший его запах возбуждения. Чувственный, недоступный никому, кроме него. Запах самки, стоящей перед самцом.

Еще одно слово, одно прикосновение – и мир взорвется.

Он стиснул зубы, потряс головой и заметил почти непринужденным голосом:

– Домой и впрямь лучше не заявляться в таком виде. Послушай, у ребят найдется шампунь, а около реки мы построили небольшую душевую. Она не слишком комфортна, и туда любят заползать ужи, но я их выгоню, и мы сможем смыть с себя хотя бы часть грязи…

– Джон Карлайл! Ты меня склоняешь… к чему?

– К тому, чтобы помыться.

– Я боюсь змей.

– Я войду туда с тобой и посторожу.

– Ага, размечтался!

– Я встану спиной и не буду смотреть, клянусь. К тому же там все равно нужна мужская рука.

– Зачем?

– Подкачивать насос. Он немного туговат.

– Ладно. Но ты дал слово!

Чтоб я им подавился, невесело подумал Джон, ведя свою грязную фею по узкой тропинке к реке.

Душевая была очень условная. Собственно говоря, чего или кого было стесняться молодым парням? Джон объяснил, что в жару здесь бывают и женщины, готовят еду, а кроме того иногда после грозы в реке полно всяких зловредных личинок, которые норовят забраться под кожу. В душе есть против них фильтр.

Он отдал Морин бутылку с шампунем и отвернулся.

Шорох одежды, падающей на пол. Сдавленное шипение Морин – это она прикоснулась к ссадине. Журчание воды. Запах шампуня. Тихий, восторженный стон удовольствия.

– Никогда не думала, что приду в такой экстаз от тоненькой струйки воды сомнительной чистоты. Боже, как хорошо! Джон, мы словно в аду побывали…

– Ты бы помолчала, мисс О’Лири. Сейчас как обернусь…

– Не обернешься.

– Почему это?

– Ты дал слово.

Когда она тронула его за плечо, он едва не позабыл о своем обещании, но взял себя в руки, сдернул с дощатой стены забытый кем-то купальный халат (поскольку им не особенно пользовались, он оказался практически чистым) и протянул назад.

– Могу поворачиваться?

– Можешь. Мне тебя тоже посторожить?

– Обойдусь.

– Тогда я прямо здесь, у берега прополощу джинсы и футболку.

– Придется в мокром ехать…

– Тут недалеко. После душа я не могу даже смотреть на эту грязь. Хоть что-то отстирается…

Она выскользнула за дверь. Халат едва доходил ей до колен.

Джон энергично потер ладонью лицо. Античные герои – слабаки по сравнению с ним. Стоять спиной к обнаженной Морин О’Лири, не будучи слепым и глухим импотентом ста лет от роду, – это подвиг.

Джон бросил останки рубахи на пороге. Пригодится в качестве половой тряпки. Джинсы упали в угол, что его даже удивило, он думал, они просто останутся стоять.

Качать воду он давно приноровился, так что процесс омовения проходил без задержек. Измученное тело благодарно откликалось на ласковые прикосновения пены и прохладной воды, мышцы переставали ныть…

Шорох за спиной. Джон стремительно повернулся, не переставая подкачивать воду. И замер.

В дверях стояла Морин.

Блестящие глаза в темноте казались черными провалами на белом лице. Ее кожа и вправду светилась…

Морин не могла отвести от Джона глаз. У него была фигура атлета или древнего воина. Смуглая кожа, ровный бронзовый загар по всему телу. Ни единой светлой полоски. Морин сквозь шум крови в ушах вспомнила хихиканье Алиситы…

«Они там загорают, как у нас принято. Не то что в городе. Никаких плавок…»

Гладкая, безволосая, как у индейца, кожа. Выпуклая мускулистая грудь – словно два бронзовых блюда перевернули вверх дном. Темные маленькие соски. Светлый страшный шрам тянется наискось от левого плеча к правому бедру. Впалый живот, твердый, как камень, даже на глаз. Узкие бедра. Длинные стройные ноги бывалого наездника. И то, на что был устремлен зачарованный взгляд Морин…

Она видела обнаженную натуру. В деревне под Дублином тоже предпочитали загорать в чем мать родила и уж конечно не стеснялись при этом детворы. Видала она и раздетого брата, Брайана. Став старше и переехав в Лондон, ходила в музеи, видела античные статуи.

И все же обнаженный Джон Карлайл потряс Морин. Она видела, что он возбужден до предела, видела, чего стоит ему сдержаться и не наброситься на нее… Он был так прекрасен и так сексуален, что она чувствовала, как плавятся ее колени, подгибаются ноги и все начинает плыть перед глазами.

Внизу живота зажегся маленький костер, быстро превратившийся в пожар… нет, пожалуйста, хватит на сегодня пожаров!

Она молча распахнула халат, повела плечами и сбросила его на пол. Шагнула вперед. Встала под холодную струю воды, совсем близко к Джону, но все еще не касаясь его тела. Жар, исходивший от него, вызывал веселый ужас… Ее светящиеся в темноте руки медленно легли белыми птицами на смуглые бедра мужчины. Джон глухо застонал.

– Морин… Что ты творишь… Я же обещал…

– Ты обещал не поворачиваться. Ты сдержал слово. А я ничего не обещала. И знаешь что, босс?

– Что?

– Я хочу тебя…

Он молча, осторожно, почти с ужасом обнял ее за талию, привлек к себе. От прикосновения мужской плоти, вернее от возбуждения, вызванного этим прикосновением, она едва не потеряла сознание. Лицо Джона оказалось совсем близко. Темные бездны глаз, губы слаще меда… Пропала рыжая Морин…

– Рыжая… Я так мечтал об этом… У тебя кожа, как лепесток розы…

– Джон… поцелуй меня…

И он поцеловал ее. Сначала нежно, едва касаясь трепещущих алых губ, словно пробуя ее на вкус и боясь спугнуть… Потом – все яростнее и сильнее, настойчиво и неудержимо, словно желая выпить ее дыхание…

Она ответила, сперва робко, а потом радостно и доверчиво, выгнувшись в его руках, с восторгом отдаваясь его ласкам, желая только одного – раствориться в нем, слиться с ним воедино, стать его частью, разделить его дыхание, отдать всю себя и забрать всего его…

Джон со сдавленным вскриком подхватил ее за бедра, с силой разжал судорожно стиснутые ноги коленом, заставил ее обхватить его ногами. Словно наездник – лошадь, мелькнуло в голове Морин… Она обвила его за шею руками, зажмурилась, откинула голову назад и отдалась его безудержным ласкам. Постепенно их тела стали двигаться в едином ритме, потом Морин почувствовала, что он ласкает ее рукой, настойчиво, жадно, словно готовя ее к чему-то более сладостному… На секунду ей стало страшно, но это прошло, потому что с Джоном не могло быть страшно, а могло быть только так, как надо…

И была короткая боль, и изумление, и безбрежное море счастья, которое, оказывается, всегда жило в ее душе, но только Джону было дано выплеснуть это море из берегов, и было ощущение того, что теперь наконец она обрела саму себя, стала собой, и больше не надо прятаться за насмешками и независимым нравом, потому что она – женщина, а вот – ее мужчина, и сейчас они едины, ибо так захотел Бог…

– Джон!..

– Морин!..

– Я люблю тебя!

– Я люблю тебя!

Их закрутило в бесконечной и беспечальной тьме, и звезды рождались у них на глазах, на глазах у них гасли, только им не было до этого ни малейшего дела, их громадным маятником любви и желания возносило на невидимую высоту, туда, где нет воздуха, потому что нечем дышать, но нельзя задохнуться, разве только от счастья, а потом они достигли вершины и рухнули с нее вниз, свободные, как птицы, нет, не птицы, а ангелы, такие же ангелы, как и те, что поют им эту прекрасную и грозную песню любви, любви бесконечной и вечной, любви прекрасной и страшной, любви единственной и разнообразной, любви, с которой все началось в этом лучшем из миров и которой все наверняка закончится, когда придет срок…

А потом тьма милосердно выбросила их на берег невидимого океана и откатилась назад, словно теплая волна…

Первым из чувств вернулось обоняние. Морин чувствовала духоту и запах цветов сельвы. Она их даже помнила – розовые, огромные, с алыми тычинками и неровными краями лепестков…

Потом пришли зрение и слух. Джон слышал крики ночных птиц в сельве. Видел, как яростная серебряная луна, абсолютно полная, огромная, пробивается сквозь жерди, из которых была построена душевая.

Сверху растерянно капала забытая вода. Они лежали на мокром полу, обнявшись так крепко, словно боялись хоть на мгновение расцепить руки.

Джон приподнялся первым. Его что-то мучило, хотя это было не главным. Главное – блаженство. Восторг. Ощущение полного и абсолютного счастья, переполняющего душу. Впервые после смерти матери он чувствовал себя счастливым и с радостью узнавал собственные давно забытые ощущения.

Мама, красавица Марисабель – ангел. Папа – Бог. Вокруг – рай. И так будет во веки веков. Маленький мальчик смеется, подняв руки к солнцу, и солнце смеется в ответ, щедро заливая мальчика золотыми лучами.

Теперь Богом был он сам, а ангел лежал в его объятиях. Рыжий ангел, совсем такой, как на картинах Ботичелли. Ангел со светящейся нежной кожей, ангел с улыбкой на припухших от поцелуев губах…

Джон нежно и властно провел рукой по прекрасному телу, прильнувшему к нему. Задержал ладонь на теплом лоне, вкрадчиво погладил шелковистую кожу на внутренней стороне бедер… Замер. Поднес руку к глазам.

На пальцах отчетливо виднелась… кровь.

Он ошеломленно уставился на Морин, а она ответила ему спокойной и гордой улыбкой. Так улыбалась Ева Адаму в первую их ночь, а до нее так улыбалась Лилит…

– Это что же… Господи, я…

– Тсс! Что ты шумишь? И чего ты так перепугался?

– Морин, надо было сказать…

– ЧТО сказать?

– Я не знаю… Я…

Он выглядел таким растерянным и смущенным, большой, красивый мужчина, победитель по жизни, сейчас столкнувшийся со старой, как мир, и непонятной для него проблемой. Морин мягко улыбнулась, задумчиво провела пальцем по белому шраму.

– Я могу только повторить, Джон, то, что сказала тебе миллион лет назад. Я люблю тебя. И очень надеюсь, что ты был не в горячке, когда говорил мне то же самое.

– Я… я… Господи! Да разумеется нет! То есть, разумеется, да! Я люблю тебя!

– Ну и хватит об этом. Лучше посмотри на меня. Посмотри мне в глаза и повтори еще разочек… Пожалуйста.

Он успокоился. Заглянул в бездонные глаза своей рыжей колдуньи и повторил.

– Я люблю тебя, Морин.

Они вернулись домой вместе, в мокрой одежде и с сияющими лицами. Разумеется, никто не спал. Каседас и Алисита, толстая Кончита, встревоженная Марисоль и взбешенная Тюра.

Их обступили и стали ахать, расспрашивать, молиться, рыдать, возмущаться… Морин слышала их, как сквозь вату. Голова стала тяжелой, веки налились свинцом. Она не помнила, как дошла до постели, как разделась, как легла… Только через некоторое время до нее дошло, что это не ее комната и не ее постель. Морин рывком села.

– Джон! Это же…

– Тихо, женщина. Это моя постель. А в ней моя женщина. Спи. Ни о чем не думай и спи. А я буду тебя баюкать. И любить.

Морин обняла его и мгновенно заснула, как провалилась в сон.

А потом пришло утро, солнечное, напоенное ароматами цветов и звенящее голосами птиц, и Морин О’Лири проснулась в объятиях своего мужчины.

– Ты ранняя пташка, мисс О’Лири. Это мне подходит.

– Морин. Просто Морин. Сегодня должен быть прием.

– И он будет, чтоб я провалился.

– Джон?

– Да, рыжая?

– Можно, глупая женщина опять скажет кое-что?

– Я тоже люблю тебя.

– Нет, я не об этом. Смотри: девушка, любовь, первая ночь. И ничего не произошло. Никаких ужасов.

Джон помрачнел, потом улыбнулся и немного растерянно посмотрел на Морин.

– Знаешь, а я ведь даже не вспомнил об этом. Смешно… столько лет я мучил себя, забивал голову сказками… Пойдем? Сегодня будет долгий, долгий день.

Тюра Макфарлан прокралась в комнату рыжей твари ни свет ни заря. Теперь она стояла, бледная от ярости, переводя взгляд с нетронутой постели на платяной шкаф и обратно.

Сука, рыжая сука! Она провела эту ночь в постели Джона Карлайла! Заняла ее, Тюры, место. Дрянь ирландская. Шлюха. Ничего. Она заплатит за все. Не может быть, чтобы ей удалось так безупречно сыграть свою роль. На чем-нибудь она проколется, обязательно проколется, и вот тогда наступит время Тюры Макфарлан.

Первые гости прибыли к полудню, а потом на Дом На Сваях обрушился прямо-таки девятый вал гостей. Моторки, катера, вертолеты, маленькие частные самолеты… Даже птицы притихли.

Морин встретила гостей во всеоружии. Джон немного задержался в своей комнате, а когда появился в саду, то едва не потерял дар речи.

Каседас. Ослепительно хорошенькая, маленькая черноволосая красавица в серебристом платье и сказочной шали через плечо, Каседас, загадочно мерцающая старинными серебряными серьгами, раздающая направо и налево улыбки и приветствия. Каседас, с изящным и незаметным макияжем, благоухающая мускусом и амброй. Джон не узнавал свою мачеху!

Алисия. Тонкая, легкая, в алом шелковом платье, с ниткой гранатов на шее и алой розой в волосах, а худенькие смуглые плечи прикрыты золотистым облаком, повторяющим расцветку шкуры ягуара. Алисита, не обращающая ни малейшего внимания на красного и вспотевшего от восторга и смущения лорда Эдуарда Финли. Алисита, флиртующая направо и налево с изяществом записной кокетки.

Марисоль. Темно-зеленое платье с маленьким вырезом, изящный бронзовый браслет на тонком запястье и изумрудный шелковый шарф, свободно лежащий на плечах. И маленький ангел шоколадного цвета у ее ног, ангел с крутыми кудряшками и пышнейшим белым бантом, ангел в белоснежном платьице, расшитом вручную белыми орхидеями с алыми тычинками.

Кончита. Белозубая, чернокожая, сияющая и благоухающая горячим хлебом, Мать всех Матерей, африканская богиня очага, чей необъятный бюст грозит разорвать яркое, жизнерадостное платье, на котором все цветы сельвы. Кончита, в белоснежном чепце на жестких черных кудрях и белоснежном же крахмальном фартуке, зловеще гремящем при каждом движении.

И наконец – Морин О’Лири. Рыжеволосая Венера, чьи поцелуи еще горят на его губах. В чем-то невообразимом, сине-зеленом, под цвет глаз, в чем-то, обтягивающем бедра и развевающемся над стройными ногами в золотистых босоножках на высоком каблуке, невесомом и летящем, искрящемся золотом… Это нельзя назвать платьем. Как нельзя назвать платком или шалью то, что накинуто на белоснежные плечи и прикрывает ссадину, полученную на вчерашнем пожаре. Это не платок. Это хвост павлина, со всеми его изумрудными, бирюзовыми, сапфировыми глазками и переливами, с золотой каймой, с небесно-голубым пухом по краям…

Джон глубоко вздохнул и шагнул к своим женщинам. Здесь не было служанок, поварих, внебрачных детей, наемных работников, молодых вдов. Здесь, на высоком крыльце Дома На Сваях, стояли его Женщины, женщины дома Джона Карлайла, его хранительницы и хозяйки, его домашние божества и королевы, принцессы и герцогини. Они расступились, давая ему место, и собравшиеся гости разразились дружными аплодисментами. Все эти Аркона, высший свет, акулы бизнеса и воротилы банковского дела рукоплескали Дому На Сваях и его хозяевам.

Джон незаметно стиснул пальцы Морин и прошептал:

– Я закажу памятник Мерседес. Из чистого золота. Поставлю в саду и буду молиться каждое утро. И голосовать буду только за Лона. Даже если он не будет баллотироваться.

– Ты чего? Обалдел от нашей красоты?

– Имею право, но нет. Сама балда. Ведь это Мерседес прислала тебя. Мое Благословение.

Морин тихо засмеялась, и они спустились в сад, к гостям, рука об руку, как и подобает хозяевам приема.

Тюра Макфарлан прикончила третий стакан рома с лимонадом и не глядя сунула его в траву. Тюру трясло от злости.

Ходит с ним под ручку, улыбается направо и налево, болтает как сорока… Тварь, рыжая тварь, выскочка с большими сиськами. Фу! Смотреть противно.

Ого! Что-то интересное. Себас Орасио, один из столпов бразильского нефтяного бизнеса, привел с собой дружка… Смотри-ка ты, а ведь мы его знаем! А еще интереснее, что и рыжая сучка его тоже знает, причем не с лучшей стороны. Вон как побледнела! Это надо поподробнее, поподробнее…

– Эй, придурок! Не видишь, на подол мне наступил. Подай сюда ром. И лимонад. И лед. Да, чтоб не ждать тебя сто лет, давай всю бутылку, прямо с подносом!

Тюра вместе со стратегическим запасом спиртного удалилась в кусты, откуда открывался прекрасный обзор гостей и где предусмотрительная рыжая стерва распорядилась поставить удобную скамейку…

Боско Миллиган вытер вспотевший лоб. Как же душно в этой проклятой стране!

Он не хотел сюда ехать по вполне понятным причинам. Джилл, правда, не собиралась прилетать из Парижа, где жила последние полтора года, но здесь полно ее родственников, да взять хоть самого Джонни-боя! Вряд ли он обрадуется, увидев бывшего мужа своей кузины… или Джилл ему тетка? С латиносами сам черт ногу сломит. Куда ни плюнь, одни родственники.

Однако Себастьян настоял, говоря, что на прием соберутся как раз те люди, от которых зависит подписание контракта на разработку серебряных жил, а значит, и инвестиции. Боско Миллиган любил в этой жизни всего две вещи. Себя – больше всего. И деньги – больше чем себя.

Ничего. Выпивки море, жратва отличная, служанки – цыпочки, да и среди дам попадаются штучки… с влажными глазками, хоть сейчас в койку. Нет, по такой жаре никаких коек. Еще не вечер, хе-хе…

Морин расхотелось улыбаться, едва она его увидела. Боско Миллигана.

Этого не может быть, потому что не может быть никогда. От Лондона ее отделяют тысячи километров, а от Боско Миллигана – целая вечность. Надо же – заехать в сердце Амазонии, спрятаться от цивилизации, встретить главного мужчину своей жизни – и тут же напороться на Боско Миллигана!

Надо рассказать Джону…

Держите себя в руках, мисс. Вы – распорядительница приема, Джон – хозяин дома. Гость – это святое. Неужели вы допустите, что по вашей милости будет испорчен семейный сбор и деловой светский раут?

Места много, и она просто постарается не попадаться Боско на глаза…

Старая колдунья Яричанасарисуанчикуа открыла желтые совиные глаза, оглядела стены хижины. Странная тревога охватила ее на мгновение, потом старуха усмехнулась, кивнула и вновь погрузилась в приятную дремоту, пробормотав напоследок:

– Скоро, скоро, не шуми! Одну кровь ты уже получил… Будет и еще кровь, будет и конец пути.

Словно вторя ее словам, над сельвой пронесся тихий, почти неслышный, но леденящий душу вой…

Алисита уселась на скамью, обмахиваясь веткой. Жара сдавила виски, но настроение у девушки все равно было хорошее. Рядом вырос Эдди. Странно, Алисия отреагировала на его появление совершенно спокойно, хотя именно сегодня Эдди вел себя с ней, как в сказке. Заглядывал в глаза, ходил хвостом, кидался выполнять любую просьбу и даже откровенно ревновал к некоторым гостям.

– Эдди, будь другом, налей мне простой воды и положи туда лед, а?

– Конечно. Сейчас. Алисита, я…

– Ой, Эдди, лапочка, я сейчас растаю!

Лапочка Эдди исчез и почти мгновенно появился снова, неся в руках высокий запотевший бокал.

– Спасибо. О, это блаженство!

– Алисита, ты такая красивая. Знаешь, я никогда тебя такой не видел.

– А я никогда так и не одевалась. Морин волшебница, правда? А Марисоль – настоящая художница. Меня уже три раза спросили, не из Парижа ли у меня шаль. Мол, такую ручную роспись делают только в лучших парижских Домах моды. Знали бы они… Вот интересно, что будет с Аркона, если они узнают, что та женщина в зеленом платье – яномами, мать-одиночка и служанка в доме Карлайла?

– Ну, пережили же они лорда-ранчеро…

– Ты не понимаешь, Эдди. Лорд-ранчеро – это не ранчеро-лорд. Фу, жарко, неохота спорить.

– Алисия… Я получил письмо из дома.

– Да? Значит, скоро в дальний путь? Жаль. Нам будет тебя не хватать, Эдди-Помидорчик.

– И все?

– А что еще?

– Алисита… Поедем со мной?

Алисия серьезно посмотрела на Эдуарда и тихо сказала:

– Знаешь, Эдди, если бы ты сказал это неделю назад, я бы сошла с ума от счастья. Что-то произошло со мной за это время. Наверное, я просто повзрослела. Мы ведь не влюблены, Эдди.

– Алисия, я…

– Погоди! Ты увидел меня сегодня совсем другой, не такой, как обычно. Яркой. Эффектной. Поэтому тебе кажется, что ты влюблен. На самом деле все иначе. Мы не влюблены. Ты уедешь, мы поскучаем друг без друга, но уже через пару недель с удивлением поймем, что мир не рухнул и тоска притупилась.

Эдуард Финли смотрел на Алисию с отчаянием – и с уважением. Девушке стало его жаль.

– Сделаем вот что. Ты поедешь домой один. Обрадуешь родителей, найдешь работу… А через год напишешь мне. Если прав ты и ничего не изменилось, то я приеду. Обещаю. А если права я… Что ж, тогда ты просто напишешь мне письмо. Про то, как ты живешь в Англии.

Эдуард Финли, будущий третий лорд Уэссекс, молча склонился над рукой Алисии и нежно ее поцеловал…

Каседас разговаривала с одной из пожилых родственниц Аркона, когда ее за локоть тронул высокий, худощавый и загорелый мужчина. Его русые волосы сильно выгорели, как и мягкая короткая бородка, что указывало на то, что большую часть жизни мужчина проводит на открытом воздухе. Каседас обернулась и ахнула.

– Господи, Алехандро! Я сто лет тебя не видела! Как ты?

– Отлично. Лучше и представить себе нельзя. Я теперь ваш сосед. Относительный, конечно, как и все на Реке и в Лесу. До моего нынешнего дома отсюда три часа лету.

– Действительно соседи! Неужели ты оставил медицину и осел в собственном доме?

– Ну что ты! Я, наверное, единственный из Аркона, кто до ужаса боится благ цивилизации и привилегий богатства. Нет, все совсем наоборот. На Асунсьон открывается большая станция. Биологи, экологи, научная шатия-братия, но им нужен полевой врач. Такой, чтоб знал местные болячки не из книжек, а из жизни. Как ты понимаешь, я немедленно ухватился за такую возможность. Так что теперь я участковый врач.

– Представляю! Участок величиной с Францию?

– И еще Италию, Швейцарию и половинку Бельгии. Зато у меня будет возможность помогать лесному народу. Самолет есть, а с Джоном хочу договориться о лошадях. Заодно и о проводниках. Его парни славятся по всей Амазонии.

– Наши парни хороши, это правда.

– Каса… ты тоже очень хороша. Правда-правда! Если бы я не боялся тени старого Ричарда Карлайла, то сказал бы, что ты истинная королева…

Каседас посмотрела в серые глаза Алехандро Аркона, одного из немногих членов этой семьи, к которому она относилась с доверием и симпатией, и просто сказала:

– Не надо бояться прошлого. Ричард умер. Упокой Господь его душу.

– Да… Дикое Сердце… Он оставил замечательного сына и прекрасный дом. Каседас?

– Да, Алехандро?

– Поскольку мы соседи… Можно, я буду навещать тебя иногда? Тебе здесь довольно одиноко, когда Джон в Нью-Йорке или в Лондоне…

Каседас загадочно улыбнулась.

– Сдается мне, скоро кое-что изменится. Но тебе я всегда буду рада. Прилетай, когда соскучишься.

Алехандро рассмеялся и поднес к губам маленькую ручку.

– В таком случае я буду прилетать каждый день, моя королева…

Кончита сидела на кухне и обмахивалась огромным веером. Чимара, устроившаяся рядом на маленькой скамеечке, отчаянно зевала. Кончита не обращала на это никакого внимания и разглагольствовала в свое удовольствие:

– …Потом можно ведь и потрошка пустить в дело! Суп из потрошков да со свежими сливками и зеленью – это же сказка! По утрам будем печь блинчики с кленовым сиропом. Знаешь, какие блинчики пекут негры на Миссури? Не знаешь, потому что ты глупая и бестолковая индейка! Это румяные блинчики, из которых так и брызгает масло, есть их надо с пылу с жару, а сироп поливать не пипеткой, как пишут в поваренных книгах, а настоящей ложкой…

– Кончита! Я толстею от одних твоих слов!

– Тебе не повредит! Я-то знаю, почему ты толстеешь, нахалка! Рикардо, стало быть? Ладно, не красней. И тем более – теперь тебе надо есть за двоих!

– Кончита!

– Что Кончита? Я вырастила прорву детей, были среди них и беленькие, и черненькие, и шоколадные, и желтенькие, а вот на свет все появлялись одинаково. Совершенно одним и тем же способом. И делали их примерно одинаково, хм! Ну, про это ты уже знаешь. Так вот. Специально для тебя расскажу еще один рецепт. Тушеная баранина с молодым картофелем, чесноком и тимьяновым медом…

Чикита стояла в пустом пока холле и рассматривала Летнюю Рождественскую Пинию. Девочке очень нравилось красивое деревце, но еще больше ей нравились разноцветные коробочки под ним. В коробочках лежали конфеты, это Чикита знала совершенно случайно, но точно. Сама видела, как Кончита и мама клали конфеты и заворачивали коробочки в красивые бумажки. Всю ночь заворачивали. Чикита делала вид, что спит, но все видела.

Интересно, а есть среди этих коробочек ее, Чикитина?

Ну конечно, есть! Здесь же для всех? Значит, и для нее. Так, забираем одну коробочку… Ох и вкусная же конфета.

Что у нас дальше? Противная тетка, которая хотела украсть елку. Зачем такой вредине дарить отличную конфету? И елку она не хотела, значит, и подарок ей ни к чему.

Еще есть бабушки. Не Чикитины, конечно, чужие. Они сидят в голубой комнате, там тихо и прохладно. Бабушек там много, но две совсем никуда не годятся в смысле конфет. У них зубки вывалились. Не совсем, конечно, а в стаканчик с водой, но это же все равно! Разве можно есть конфеты без зубков? Еще две коробочки.

Мама отдала бы ей свою конфету, она всегда так делает, но Чикита не станет ее есть. Пусть мама ест сама и будет веселая, а то она плачет часто. Это все от недостатка конфет, спросите кого хотите.

Кончита… Кончита все время жалуется, что толстая, вот пусть и не ест конфету. Вообще-то жалко у нее отбирать, но с другой стороны… Ладно, можно откусить половиночку. А маленькую половиночку оставить Кончите.

Тетя Моли самая красивая! Ей мы отдадим и конфету, и все эти прекрасные фантики. Тетя Моли заплетет их в косы и станет прынцесса, а тогда дядя Джон влюбится в нее без памяти, поцелует ее и у них родятся деточки, а потом они… забыла, чего они там дальше в сказке должны делать…

Чикита заснула прямо на полу с блаженным выражением на перепачканной шоколадом мордашке, сжимая в руке недоеденную конфету…

Джон прицелился и безошибочно выудил Марисоль из кустов рододендрона.

– Не прячься, красавица! Тут тебя хотят видеть.

– Ох, сеньор Джон…

– Я тебе дам сеньора. Эстебан! Я ее нашел. Знакомься. Амачиканоисасьянарари. Можно Марисоль. Художник-самородок и золото, а не женщина. Все эти шикарные тряпки на моих барышнях – ее рук дело. Марисоль, это Эстебан Фагундес, он архитектор из Каракаса и мой большой друг. Кроме того, он владелец небольшой дизайнерской студии, потому что по первому образованию он художник. Ты только не пугайся и не плачь сразу, но… мы с ним хотим отправить тебя учиться на курсы в Каракас, а потом ты сможешь поработать у Эстебана в студии… Я кому сказал, не плакать!!!

– Сеньор Джон! Я же за вас… Святая Мария… Сеньор Джон!..

– Э-э-э, Марисоль, я вам должен сказать, что учиться, по моему мнению, нужно у вас. Такое потрясающее чутье, такая колористика, да еще и натуральные краски, это же чудо! Помимо того что это можно сразу выделять в отдельную дизайнерскую линию, это еще и невообразимо красиво… Ну не плачьте, прошу вас. Мы с этим бандитом вас напугали?

– Да я от радости, сеньор. От радости. Аж сердце рвется…

К вечеру духота стала невыносимой.

Тюра Макфарлан попыталась встать со скамейки, но это ей не удалось, по крайней мере не с первого раза. Выпитый ром давал о себе знать, хотя благодаря скандинавским и шотландским корням Тюра обладала повышенным иммунитетом к спиртному.

Она просидела в своем убежище почти два часа и пришла к определенным выводам. Насчет Боско Миллигана – неясно, хотя видно, что он чувствует себя не в своей тарелке. Чувствовал. Пока не надрался. Сейчас он парень хоть куда.

А вот с рыжей стервой творилось неладное. До встречи с Боско она так и вертелась перед гостями, хохотала и трещала без умолку, но, едва увидела Миллигана, стухла в один момент. Он-то ее не видел, а интересно было бы посмотреть, как отреагирует он… А вот рыжая явно старалась избежать встречи. Держалась как можно дальше от Боско, даже обрывала разговор, если видела, что он приближается. И натуральным образом удирала. У Тюры даже шея заболела за ней следить.

Так, пора действовать. И первым делом надо затащить под какой-нибудь куст Боско и выспросить, не знаком ли он с рыжей гадюкой лично.

Тюра собрала волю в кулак и нетвердым шагом выбралась из кустов. Ее сильно качнуло на какую-то пару, и Тюра поймала изумленный взгляд дамы, явно знавшей Тюру в лицо. Плевать! Сейчас не до их идиотских манер. У нее из-под носа уводят Джона, вот что важно. А ром – это ерунда. Для той, которая работала на подиуме, ром не может стать помехой. Прекрасный испытанный секрет всех супермоделей мира: жри хоть пирожные с кремом, хоть икру, пей, что любишь, только не забудь после этого сунуть два пальца в рот…

Тюра Макфарлан знала Дом На Сваях, как свои пять пальцев. Она проскользнула внутрь незамеченной, сняла опостылевшие каблуки и бесшумно поднялась на второй этаж.

Дверь комнаты Джона была полуоткрыта, и Тюра, повинуясь злому порыву, осторожно зашла.

Вид небрежно заправленной кровати вызвал у нее такой приступ злобы, что она едва не протрезвела. Значит, здесь он ее вчера трахал, эту рыжую шлюшку? А она визжала и стонала под ним, как привыкла небось делать это со всеми своими клиентами! Джон лапал ее, охал и ахал, а она верещала какую-нибудь пошлость, типа «возьми меня всю, ковбой, сделай это со мной, я тебя чувствую»… Тьфу, мерзость!

Тюра бросилась в ванную, и ее вырвало. Стало полегче, хотя голова все равно гудела.

Надо ж так было накидаться ромом! Главное, все остальные хоть закусывали, а она, как горькая пьяница, в кустиках, в одиночку… Это все духота виновата. Ничего. Глоток воды, умыться, поправить волосы, пополоскать рот мятной водой. Тюра Макфарлан лучше всех. Так говорил папочка, а папочка знал, что говорил.

Теперь в сад! Найти Боско и поговорить с ним. Здесь что-то есть, что-то очень важное, и Тюра это выяснит.

Проходя через комнату, она вдруг остановилась. Ящик стола был задвинут неплотно, и Тюра медленно приоткрыла его, сама не зная зачем.

Джон хранил здесь оружие. Серьезные пушки типа кольта и «питона», из которых можно было запросто уложить любого хищника, а также дамский пистолет Каседас. В сельве оружие привычно и необходимо, хотя здесь, в Доме На Сваях, женщины всегда и так чувствовали себя в безопасности. Винчестер вместе со всеми ружьями хранился в оружейном чулане, отдельно.

Тюра взяла в руки маленький, словно игрушечный пистолетик с перламутровой ручкой. Подарок дяди Ричарда Каседас. Она помнила его. Каседас недоуменно пожала тогда плечами, а дядя Ричард фыркнул и окончательно утвердился в мысли, что все женщины – глупые курицы. Насчет Каседас он, несомненно, был прав…

В коридоре послышался какой-то шум, и Тюра стремительно задвинула ящик, при этом машинально сунув пистолетик себе в декольте.

Отлично он там поместился, ни единой лишней складочки. Тюра стремительно и бесшумно покинула комнату и направилась в сад, подобрав по дороге туфли.

Боско она нашла в дальнем углу сада. Он восседал за ажурным столиком в полном одиночестве, если не считать полупустой бутылки шампанского. Интересно, какая это по счету бутылка? Тюра откашлялась и выплыла на свет садового фонаря. Боско поднял голову и оценивающим взглядом обвел безупречную фигуру неизвестной дамы.

– Привет, вы ведь мистер Миллиган?

– Ааргх-взз… шт ткое? Мы знакомы, м’леди?

– Только шапочно. Вы были мужем Джилли?

Боско с подозрением уставился на незнакомку. А вдруг она из подружек его бывшей супруги?

– Я Тюра, Тюра Макфарлан. Невеста Джона Карлайла.

У Боско камень свалился с души. Он даже протрезвел от облегчения.

– О, очень приятно, сеньорита! Или мисс? Как лучше?

– Лучше старой доброй мисс ничего не придумать. А еще лучше – просто Тюра. Мы могли бы стать родственниками.

– Ох эти латиносы… Тут все всем родственники. Джилли их даже по именам-то не помнила, а попробуй скажи – обижалась. Хотите шампанского, Тюра?

Внутренне Тюра содрогнулась, представив, какой убийственный коктейль составят ром и шампанское в ее пустом желудке, но лишь очаровательно улыбнулась.

– С удовольствием, мистер Миллиган.

– Тогда уж и вы зовите меня просто Боско. Даже можно Бос. Хе-хе!

Он был потным и мерзким, на его коротких мясистых пальцах росла клочковатая шерсть, от него несло перегаром и каким-то сладким одеколоном, но он был ей нужен! Тюра стиснула зубы и включила свое очарование на полную катушку.

– Как вам Амазония, Бос? После Туманного Альбиона?

– Жарко, душно, постоянные москиты – все, как обычно. Не знаю, не задену ли я ваших чувств, очаровательная Тюра, но Туманный Альбион мне как-то милее. Хотя женщины здесь гораздо красивее. Горячая кровь, хе-хе!

– А как вам хозяйка приема? Впрочем, она не настоящая хозяйка, нанятая девица, нечто вроде обслуживающего персонала.

– Вы знаете, я ее не успел толком рассмотреть. Видел издали, на крыльце дома. Крупная дичь, если мне позволено будет так выразиться. Впрочем, я всегда любил таких. Маленькие цыпочки – большие проблемы, так я считаю, хе-хе. А вы с ней знакомы?

– Знакома? Да нет, это сильно сказано. К тому же она, кажется, из Лондона, а я там редко бываю. Странно…

– Что именно, прелестная Тюра?

– Мне показалось, вы с ней знакомы. Во всяком случае, она вас явно узнала. Я видела, как она на вас смотрела.

– Да? Вы меня заинтриговали. Как ее зовут, нашу долговязую красотку?

– Боюсь наврать… кажется… да, точно. Морин О’Лири.

– О черт!

Тюра подалась вперед. Приблизительно так чувствует себя рыбак при виде сильно и нервно дернувшегося поплавка.

Боско Миллиган явно знал это имя.

– Не пойму, это возглас радости или досады, мой дорогой Боско?

– Это ярость, моя красавица! Чистая, незамутненная ярость. Давайте выпьем. Нет повести печальнее на свете, как говорится…

– О, так это романтическая история?

– В некотором смысле. Значит, это Морин О’Лири? Надо же, как бывает в жизни. Несколько лет назад я имел удовольствие познакомиться с этой рыжекудрой дивой. Правда, обстоятельства тогда сложились против меня.

– Вы повздорили?

– Что? О нет! Я бы сказал, нам помешали. В результате бестактного вмешательства третьего лица мы с мисс О’Лири… не закончили один очень важный разговор. Что ж, прекрасная валькирия, сегодня с вашей помощью я надеюсь получить шанс реабилитировать себя в глазах мисс О’Лири.

Тюра не верила своим ушам и глазам. За обтекаемыми светскими формулировками Боско Миллиган явно скрывал самую настоящую ненависть и ярость. Она видела, какой страшный огонь разгорается в маленьких, налитых кровью глазках английского финансиста, слышала, как дрожит его голос, хриплый от выпитого спиртного…

Тюра интимно наклонилась вперед, сверля Боско своими зелеными глазищами.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, мистер Миллиган, но вам не слишком нравится Морин О’Лири?

Боско неожиданно расхохотался и одарил Тюру абсолютно наглым и беззастенчивым взглядом.

– Нет, моя белокрылая пташка, как раз наоборот! А вот вам почему-то очень хочется узнать о ней побольше. Почему бы это? И почему роль хозяйки бала доверили не невесте хозяина дома, а наемной рыжей шлюхе?

– Ого! Сильно сказано, особенно для человека, который уверяет, что ему нравится мисс О’Лири.

– Слушайте, Тюра. Мы с вами можем до потери сознания изображать друг перед другом светское безразличие, но на самом деле мы с вами – одного поля ягодки. Давайте так: откровенность за откровенность. Причем, заметьте, английский джентльмен не требует от вас гарантий. Я просто расскажу свою часть истории первым. Так вот. Вы считаете, сильно сказано? А я так не считаю. Я всегда любил шлюх. Они не изображают из себя черт те что. Не таращат глазки, не складывают губки. Просто называют цену. У всего на свете есть цена, не так ли? Поэтому в моих устах шлюха – вовсе не оскорбление.

– Допустим. О чем вы не договорили с мисс О’Лири?

– О том, каким способом ее лучше трахнуть. Удовлетворены?

Тюра холодно улыбнулась, демонстрируя прекрасную выдержку.

– Вполне. Плачу той же монетой. Я оскорблена и раздосадована тем, что роль хозяйки доверили этой женщине. Я беспокоюсь за Джона. Мне кажется, она собирается сыграть на его чувствах, повеселиться от души и тем самым создать серьезную угрозу для нашего брака… Иными словами, я боюсь, что с ее помощью приобрету рога. Еще конкретнее – я не хочу, чтобы эта шлюшка залезла в постель к Джону.

– Браво, валькирия! К черту условности. Так, стало быть, Джонни-бой в этом снова замешан…

– Что значит снова?

– Это значит, что несколько лет назад именно Джонни-бой, ваш жених, нарушил наш с рыжей тет-а-тет и не позволил завершить интереснейшую беседу.

– И вы злитесь на Джона?

– На него? За что же?! Он был совершенно ни при чем. Случайно вошел, страшно смутился, даже извинялся, что помешал. Нет, очаровательная Тюра, если меня кто и бесит, так это Морин О’Лири. Это она тогда воспользовалась появлением постороннего, чтобы изобразить из себя святую невинность и удрать, и это после стольких авансов! А потом ее братец с внешностью орангутана шантажировал меня, идиот! Пытался навесить мне попытку изнасилования своей милой сестрички. Хотел бы я посмотреть, кто сможет изнасиловать эту ломовую лошадь! Разумеется, я его выгнал взашей, но знаете, что не дает мне с тех пор покою, Тюра?

– Что же?

Боско мрачно уставился ей в глаза и произнес злым и слегка придушенным голосом:

– Я всегда добиваюсь того, чего хочу. Всегда! То, что мне понравилось, должно быть моим – и точка. И какая-то ирландская шлюха не смеет вертеть мною, точно я несмышленый мальчишка. Морин О’Лири оскорбила меня и должна ответить за оскорбление.

Он встал, покачнувшись от излишне резкого движения, а потом отвратительно ухмыльнулся и склонился над Тюрой, нагло шаря глазами в ее декольте.

– Кроме того, я чувствую себя обязанным вступиться за честь дамы! Нужно открыть вашему жениху глаза на истинную сущность этой девки, и тогда он поймет, какого сокровища едва не лишился в вашем лице… божественная Тюра!

Холодная радость затопила душу Тюры. Этот омерзительный толстяк взбешен и задет за живое, он хочет мстить и с пути уже не свернет. Отлично! Теперь надо сделать так, чтобы в нужный момент Джон оказался в нужном месте…

Морин немного успокоилась, когда в саду окончательно стемнело. Повсюду зажгли фонари и светильники, Боско не мог появиться неожиданно, а она в свою очередь могла в любой момент отступить в спасительную тьму.

Она легко коснулась пальцами тонкого кожаного шнурка, висевшего у нее на шее. Золотые самородки, согретые ее телом, казалось, излучали и собственное тепло. Все хорошо. Все просто отлично. Прием великолепен. Немного мешает духота, но это не страшно. Главное, что все довольны, веселы, много смеются, разговаривают друг с другом… А вот с Джоном они почти не виделись за этот невообразимо длинный день. Его совсем замотали, беднягу. Ничего. Всему приходит конец, закончится и этот праздник, и тогда они опять будут вместе…

Морин вздрогнула, увидев Тюру, буквально повисшую на плече Джона Карлайла. Он разговаривал с каким-то молодым человеком, оба смеялись, а вместе с ними заливалась смехом и белокурая Тюра. Судя по всему, у всех троих было отличное настроение.

А вот у Морин настроение резко испортилось.

Ну и пожалуйста. Ну и смейся со своей этой… подругой детства.

Неожиданно ей все опостылели. Надо уйти ненадолго, уединиться где-нибудь минут на десять, побродить в тишине… Только где ж ее найти, тишину-то эту. Разве что в дальнем конце сада? Там, где она убегала в сельву после танца под дождем. В той части Джон предусмотрительно распорядился не ставить светильников, чтобы ни у кого не возникло соблазна забрести в Лес…

Морин украдкой огляделась. Никто на нее особенно внимания не обращал. Она всего на десять минут. И уж конечно она больше не пойдет вглубь зарослей, просто постоит у ажурной изгороди, только с другой стороны, чтобы легче было представить себя в Лесу, абсолютно свободной и абсолютно счастливой…

Она тихо скользнула во тьму, набросив на рыжую гриву свою чудесную накидку цвета павлиньего пера.

Если бы Морин была не такой усталой и не такой расстроенной, то, возможно, почувствовала бы на себе тяжелый взгляд чьих-то недобрых глаз.

Морин стояла на той самой маленькой полянке, где во время грозы догнал ее Джон Карлайл. Надо же, тогда ей казалось, что она в глухой чаще! Сейчас, при свете огромной и абсолютно серебряной полной луны, отсюда были хорошо видны и ограда, и маленькая калитка, и беседка под резной крышей… А вот звуки музыки, смех и болтовня сюда почти не долетали. Сельва рассеивала людской гомон. Здесь царила тишина.

Повернувшись спиной к ограде, Морин закрыла глаза, раскинула руки. Накидка соскользнула в траву, а девушка этого даже не заметила. Она улыбалась, вспоминая минувшую ночь, и полуоткрытые губы беззвучно шептали имя любимого…

Боско судорожно облизал внезапно пересохшие губы. Ну и девка! При таком росте – такая фигура! А грудь? Вон, так и рвется на свободу из-под этих легких тряпочек. Да, если Джонни-бой обратил на нее свое внимание, ничего удивительного. И белобрысая хороша, ну а эта – полный восторг.

Темная похоть, грязное вожделение зажгли огонь в проспиртованной крови Боско Миллигана. Он трясущимися пальцами ослабил узел галстука, а затем и вовсе сорвал его. Торопливо и сладострастно расстегнул заранее пряжку ремня.

Она крепкого сложения и наверняка примется для начала упираться, как и тогда, в Лондоне, но на этот раз никто без стука не войдет, и все пройдет отлично. Он покажет этой рыжей ведьме, что такое настоящий мужчина!

Морин услышала за спиной легкий шорох, и улыбка на губах стала шире. Только один человек мог ее искать в этом уголке сада.

– Джон, я никуда не ухожу. Я просто вышла передохнуть от людей. Очень душно…

Неожиданно духота стала почти осязаемой. Сердце Морин сдавило стальным обручем, стало трудно дышать. Дикий, животный ужас плеснул в подсознании, и она, не понимая, откуда он взялся, медленно повернулась туда, где должен был стоять ее Джон…

На нее смотрели налитые кровью свиные глазки Боско Миллигана. На его губах играла плотоядная ухмылка. Морин тихо ахнула, попятилась, а затем повернулась и бросилась бежать. Прямо в чащу. Все равно куда, лишь бы прочь от Боско, от его мерзких рук, от гнусного и тошнотворного запаха перегара и похоти.

Джон с тревогой огляделся по сторонам. Повсюду довольные веселые лица, тосты, смех, шутки, но нигде не видно его Морин. С таким ростом довольно трудно затеряться в толпе, поэтому Джон с некоторым недоумением стал вглядываться в лица сидевших за столиками и на скамейках. Морин не было.

Тюра вкрадчиво взяла его под локоть, и Джон поймал себя на мысли, что едва не отбросил ее руку.

– Кого-то потерял, дорогой?

– Что? Нет, все в порядке. Просто время близится к полуночи, хотел узнать, как там наша елка-пиния, все ли готово для сюрприза… Ты СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНО не видела Морин?

– Морин? О, честно говоря, не обратила внимания. Вроде бы минут десять назад она шла куда-то по той дорожке, ну, знаешь, в сторону беседки. Меня это даже удивило, потому что среди гостей нашелся ее старый знакомый, хотя, вполне возможно, она с ним как раз и решила уединиться…

– Что ты несешь?!!

– Тише, Джон! Почему ты на меня кричишь? Я имела в виду, здесь такой шум-гам, а им, наверное, хотелось поболтать…

Джон Карлайл размашисто зашагал в сторону ажурной беседки в дальнем конце сада. Тюра торопливо осушила свой бокал, слегка поморщилась и стремительно кинулась вслед за ним. Есть зрелища, которые не стоит пропускать.

Морин мчалась сквозь какие-то заросли, плача и задыхаясь от неконтролируемого, первобытного ужаса. Следом за ней с рычанием и сопением ломился Боско. На ровной дороге и без каблуков она бы обогнала его и даже не запыхалась, но золотистые шпильки были явно не созданы для гонок по девственному лесу. Забег закончился быстро и страшно. Морин зацепилась сразу обоими каблуками, подвернула ногу и с криком рухнула на упругий мох. Через секунду сверху на нее обрушилась туша Боско.

Она пыталась кричать, но мясистая короткопалая рука зажала ей рот и нос, перекрывая доступ воздуха; вторая рука уже раздирала легкий шелк платья, бесстыдно ощупывая ее тело. Морин вскрикнула от боли, когда Боско грубо раздвинул ей ноги, и изо всех сил укусила отвратительную ладонь. Боско взвыл, отпустил ее, но только для того, чтобы наотмашь ударить по лицу. Оглушенная, пронзенная болью и ужасом, Морин почувствовала, что силы почти покинули ее и сознание медленно гаснет…

Джон сжимал в руках сине-зеленый легкий шелковый шарф Морин и слепыми от ярости глазами вглядывался в заросли. Неужели он обманут, словно мальчишка?!

Вкрадчивый голос Тюры напоминал нежное шипение змеи:

– Сожалею, Джон, но, может быть, не стоит мешать твоей распорядительнице… разговаривать?

Внимание Джона привлекла полоска темной плотной ткани, валявшаяся неподалеку. Он стремительно нагнулся и поднял мужской галстук…

В ушах били барабаны и ревели трубы. Кровь взывала о мести. Синие глаза стали чернее самой ночи.

Серебряный вензель на дорогом крепе шикарного галстука. БРМ. Боско Реджинальд Миллиган.

«Вас когда-нибудь насиловали, мисс О’Лири?..»

«Нет, слава Деве Марии. От этого ужаса меня бережет мой ангел-хранитель…»

«Джонни-бой, я привык получать то, что я хочу, хе-хе…»

«Все было так… Неожиданно. И очень быстро. Большой сильный мужчина. Он просто сорвал с меня одежду… Еще немного, и он бы меня…»

«Я всегда получаю то, что хочу…»

Джон вскинул голову. Из зарослей, совсем близко, раздался полный боли женский вскрик, сдавленное мужское ругательство. Морин!

Джона Карлайла больше не было. Сын Ягуара, бесшумный, стремительный и беспощадный, как сама смерть, легко несся сквозь колючие кусты, почти не задевая их.

Тюра глухо выругалась про себя.

Кровавый туман застилал глаза Боско. Ожиревшее сердце едва справлялось с непосильными перегрузками. Густая черная кровь закипала в изуродованных алкоголем и курением сосудах. Возбуждение было немыслимым, небывалым, потрясающим, Боско и не думал, что еще способен ТАК реагировать. Перед ним на черной земле распласталось нагое и прекрасное женское тело, и он не мог думать больше ни о чем на свете. Сейчас Морин О’Лири получит то, что ей причиталось еще три года назад.

Неизвестно откуда взявшийся торнадо налетел, смял Боско, как мокрую тряпку, вздернул в воздух, подержал на весу долю секунды и силой швырнул в сторону. Боско Миллиган ударился спиной о ствол поваленного дерева, почувствовал, как рассыпается от удара трухлявая древесина, судорожно схватил обеими горстями странную, влажную труху, успел почувствовать, как что-то узкое, сухое и прохладное скользнуло между скрюченными пальцами. Запястье словно обожгло…

Джон уже прижимал к груди Морин, рыча сквозь стиснутые зубы что-то страшное по-испански, Морин всхлипывала, цеплялась за него, бессмысленно шарила рукой по земле, пытаясь собрать клочья одежды.

Дикий вопль Боско заставил их оцепенеть. Они одновременно взглянули в ту сторону…

…и наткнулись на жуткий, остекленевший взгляд выкаченных глаз мертвеца. Изо рта Боско темной лентой хлестала почти черная, густая кровь, заливала белую сорочку, уходила в землю.

– Джон… Боже… Что с ним?..

– Не понимаю. Наверное, что-то вроде апоплексического удара?

– Что у него… с рукой?

Джон осторожно усадил Морин и приблизился к трупу. На откинутом в сторону, страшно, почти втрое распухшем запястье отчетливо виднелись две алые точки.

Ярарака, маленькая красивая змейка, убивает свою жертву за семь секунд.

Джон помог Морин встать, быстро содрал через голову рубашку и заботливо надел ее на девушку. Схватил Морин за плечи и заглянул в залитые слезами сине-зеленые глаза.

– Он… сделал тебе больно? Если он хоть что-то…

– Нет, Джон, нет! Он не успел… Ты опять появился вовремя… Господи, Джон… Я так люблю тебя!

– Морин, светлая королева, ведьма ты моя рыжая, не плачь, слышишь?! Все закончилось. Все закончилось навсегда! Больше никто, ни один человек на свете не посмеет даже дерзко взглянуть на тебя, потому что ты моя женщина, слышишь? Ты моя жена, Морин! И я люблю тебя!

– Джон, я…

– Не надо! Все! Теперь все будет хорошо.

Резкий насмешливый голос прозвучал, словно удар бича:

– Ага. Все будет хорошо, как в сказке. Они жили счастливо и умерли в один день.

– Тюра!!!

На безупречных губах пузырилась слюна. В безупречно зеленых глазах плескалось пьяное безумие. Холеные пальцы с безупречным маникюром сжимали перламутровую рукоятку крошечного дамского пистолетика.

– Что Тюра?! Да, я Тюра Макфарлан! Я должна быть хозяйкой этого дома! И я должна быть твоей женой!

– Тюра, ты много выпила сегодня, успокойся…

– Успокой свою рыжую потаскуху, Джон Карлайл! А меня не надо успокаивать. Я спокойна. Я всегда спокойна. Я лучше всех. Тюра Макфарлан лучше всех…

Пистолет плясал в ее руках, а потом Морин увидела, что дуло, маленький черный глаз смерти, смотрит прямо в грудь Джону, прямо на белый страшный шрам…

Она словно со стороны услышала свой вопль «Не-ет!!!» и метнулась между Тюрой и Джоном.

Выстрел прозвучал как-то несерьезно, словно детская хлопушка взорвалась, однако Морин повалилась на землю как подкошенная. Джон с воплем прыгнул на Тюру, та в панике вскинула пистолет, но могучие руки уже схватили ее… Однако Тюра была сильной, а безумие удесятерило ее силы. Скользкая от пота рукоятка ходила ходуном, Джон это чувствовал и потому боролся с Тюрой всерьез. Потом раздался еще один выстрел, и тело Тюры неожиданно осело в его объятиях. Джон в ужасе разжал руки. Тюра медленно опустилась на траву, с глубоким удивлением глядя на растущее посреди ее белого платья алое пятно.

– Странно… совсем не больно… как глупо вышло… надо… было… тебя… Джон… люблю…

Тюра Макфарлан закрыла глаза и тихо умерла.

Джон шатаясь подошел к лежащей на траве Морин. К ним уже бежали люди, слышались встревоженные крики, но он словно оглох.

Медленно опустился на колени рядом с Морин. Осторожно приподнял рыжую голову, положил на колени. Бережно распахнул рубашку, удивляясь, что не видно крови…

На груди Морин О’Лири переливался из багрового в бирюзовый роскошный синяк, а в самом его центре виднелся вдавленный в кожу так, что вокруг выступила кровь, маленький комочек серо-желтого металла. Впрочем, теперь было ясно видно, что это настоящее золото. Пуля попала в одну из бусин и срикошетила, на прощание отполировав и оплавив мягкий металл, и теперь золотой кружок сиял посреди разноцветного синяка, что с эстетической точки зрения выглядело очень красиво. Морин медленно открыла глаза и тут же закашлялась.

Потом хрипло выдохнула:

– Джон Карлайл! После такой насыщенной приключениями жизни я повешусь в Лондоне от тоски прямо на Трафальгарской площади, поэтому я приняла решение и выхожу за тебя замуж. Будь добр, попроси Каседас, чтобы она сама зажгла нашу Летнюю Рождественскую Пинию…

С этими словами она вновь закрыла глаза и погрузилась в блаженное небытие.

Сельва.

Два с половиной месяца спустя

В Доме На Сваях празднуют двойной праздник. Джону Карлайлу исполнилось тридцать пять лет, а Морин О’Лири с этого самого дня носит его фамилию.

В Доме На Сваях очень шумно, потому что помимо ранчеро, индейцев, родственников и друзей его наводнили высокие рыжеволосые постоянно смеющиеся люди с журчащим ирландским акцентом, и в данный момент один из них (дедушка Кулан) танцует настоящую ирландскую джигу с Кончитой.

Кончита может себе это позволить, потому что за сегодняшний пир отвечают сами Морис и Гленна О’Лири, знаменитые лондонские рестораторы и по совместительству – родители невесты.

Брат невесты, Брайан, рядом с которым любому морскому пехотинцу нужно срочно прописывать усиленное питание, тоже танцует джигу и тоже не один. На одном плече у него сидит визжащая от восторга Чикита в платье подружки невесты, а на другом – смеющаяся Марисоль, и щеки ее цветут куда ярче августовских роз Каседас.

Сама Каседас Карлайл смеется и ритмично прихлопывает в ладоши, а солнце то и дело преломляется в изящном бриллиантовом кольце – это подарок доктора Алехандро Аркона. Скоро еще одна свадьба.

Новобрачных нигде не видно, потому что они сбежали от всего этого шума и гама. Сейчас они едут верхом по сельве, а вокруг них вьются бесчисленные стаи бабочек, у которых тоже брачный сезон.

Джон и Морин держатся за руки и абсолютно счастливы. Счастливы и их лошади – вороной арабский жеребец Шайтан и гнедая добродушная кобыла Ярарака.

Сельва поет влюбленным свою свадебную песню, и глаза Морин сияют от счастья и любви.

В кустах белого жасмина стоит невидимая для них старая, но статная женщина с желтыми совиными глазами. Яричанасарисуанчикуа, верховная колдунья яномами. У нее на плече сидит большой тукан с ярким желтым клювом и оттого с вечно изумленным видом. Старая колдунья бормочет себе под нос, но обращается явно к тукану:

– Вот так все и вышло. Кровь притянула кровь, а черная кровь ушла в землю. Сын Ягуара выбирал из двух светлых, и одна стала жертвой, а другая спасла его. Великий Ягуар принял жертву и больше не потревожит сельву. Сколько? Почем я знаю, глупая птица? Боги ходят своими тропами, люди – своими.

Тукан неожиданно кивает, словно соглашаясь с колдуньей, и белый жасмин разражается бурей ослепительно-белых лепестков. Потом все стихает. Сельва дремлет.

Сочная зелень леса то и дело взрывается разноцветными пятнами – это птицы взлетают и вновь рассаживаются по ветвям. Ослепительные, немыслимо яркие цветы покрывают кустарники на берегах, а Великая Река трудолюбиво несет свои серо-желтые воды к Океану. Так было и так будет.

Когда-нибудь не будет на свете ни Джона, ни Морин, ни старой колдуньи, но Река останется, останется и сельва, и, возможно, по неприметным лесным тропам однажды пробежит смеющаяся девушка, а за ней – статный юноша с горящими от любви глазами.

И пускай боги и люди ходят разными тропами – у них есть одна общая тропа, на которой однажды они неминуемо встречаются.

Тропа Любви…

Content

Сандра Мэй
Ты – лучший