Фрэнк Герберт

«Создатели небес»

Каждый человек таков, каким его создали Небеса, а иногда и намного хуже.

Мигель де Сервантес

1

Терзаемый дурными предчувствиями и сильнейшими внутренними противоречиями, какие когда-либо доводилось испытывать взрослому чему, Келексель — Расследователь — спустился к затаившемуся в глубине океана режиссерскому кораблю. Он протиснул узкий челнок сквозь барьер, возвышавшийся в зеленой мгле, и вышел на длинную серую посадочную платформу.

Вокруг прибывали и отправлялись мерцающие желтые шары и диски рабочих челноков. По корабельному времени было раннее утро, и Режиссер Фраффин занимался очередной историей.

«Быть здесь, — подумал Келексель. — Наяву в мире Фраффина!»

Он чувствовал, что знает этот мир до мельчайших подробностей; бесконечные часы, проведенные перед пантовивом, промелькнули перед тазами. Предварительная подготовка — так это называлось. Но какой чем не поменялся бы с ним местами — и сделал бы это с радостью?

«Быть в мире Фраффина!»

Корабельное утро. О, Келексель видел их великое множество, запечатленных операторской группой Фраффина: рваное небо, вереницы подсвеченных солнечным золотом облаков. А эти создания? Он почти мог расслышать бормотание жрицы, ее голос, традиционно робкий перед чемом, играющим бога. Ах, что за женщины: мягкие, податливые, точно подтаявшее масло, неудержимо щедрые на отравленные поцелуи…

Но те времена прошли, оставшись на пленках Фраффина. Теперь эти создания плели канву новой истории.

Нахлынувшие болезненные воспоминания об историях Фраффина заставили Келекселя ощутить мучительный внутренний разлад.

«Мне нельзя распускаться», — подумал он.

Мысль, положа руку на сердце, несла элемент рисовки, и Келексель позволил себе посмеяться над собой. Фраффин сделал кое-что Для него. Фраффин открыл многим чемам массу нового о себе.

Несмотря на царящую на посадочной платформе суматоху, Диспетчер почти немедленно заметил Келекселя и выслал плавучего робота-опросчика, перед чьим единственным глазом Келексель поклонился и сказал:

— Я посетитель, мое имя Келексель.

Не надо было добавлять, что он богатый посетитель: капсула и одежда достаточно красноречиво сказали об этом за него. Одежда из незагрязняйки цвета темной лесной зелени, удобного покроя — трико, простая туника и универсальная накидка — придавала приземистой, кривоногой фигуре богатое достоинство. Она оттеняла серебристую кожу чема из чемов, привлекая внимание к крупному лицу с угловатыми, точно высеченными из камня чертами, и глубоко посаженным проницательным карим глазам. Челнок, оставленный в парковочной зоне под полосами движения для рабочих групп, был иглолетом, способным преодолеть любую бесконечность вселенной чемов. Лишь самые состоятельные дельцы да еще Служители Главенства могли позволить себе подобный корабль. Даже у Фраффина не было такого (он, как говорили, предпочитал вкладывать капитал в мир, который принес ему столь громкую славу).

Келексель, посетитель. Он был уверен в легенде. Бюро Усмирения Преступников тщательно подготовило его роль и ловушки, которые следовало расставить.

— Добро пожаловать, посетитель Келексель, — сказал Диспетчер. Голос многократно усиливался роботом, чтобы перекрыть шум режиссерского корабля. — Встаньте на гибкий транспортер слева от вас. Пожалуйста, зарегистрируйтесь у нашего Встречателя в начале транспортера. Да развеет ваше пребывание у нас вашу скуку.

— Благодарю, — сказал Келексель.

«Ритуал, все вокруг ритуал, — подумал он. — Даже здесь».

Он вставил кривые ноги в крепления. Транспортер покатил его по платформе, вверх через красный шлюз, но голубому проходу к поблескивающему черному отверстию. Отверстие расширилось, открыв маленькую комнатку со сверкающими огнями Встречателя, кушеткой и свисающими контактами.

Келексель смотрел на автоматические контакты, зная, что они должны быть связаны с Главным Управлением корабля. Встречатель был момент истины в проверке его легенды, сердце Службы Безопасности корабля.

Противоречия, раздиравшие душу, наполнили Келекселя внезапным изумлением. Он не испытывал страха за себя; под его кожей — частью кожи — находилась паутина брони, защищавшая всех чемов от насилия. Никто никогда не смог бы причинить ему вреда. Потребовалось бы что-то вроде целой цивилизации чемов, чтобы причинить вред одному ее представителю. Подобные решения принимались очень редко, и лишь в случаях реальной и несомненной угрозы всем чемам.

Но четыре предыдущих Расследователя побывали здесь и вернулись с заключениями «все законно», тогда как внешние признаки указывали на то, что в частной империи Фраффина творилось что-то неладное. Наиболее тревожным казался факт, что все четверо ушли из Службы и завели собственные режиссерские корабли на окраинах вселенной.

Келексель придержал эту мысль, уверенный в том разделенном единстве, которым паутина Тиггивофа наделила каждого чема вместе с бессмертием.

«Я готов встретиться с тобой, Встречатель», — подумал он.

Он уже знал, что подозрения Главенства должны оправдаться. Чувства, натренированные улавливать мельчайшие признаки измены, фиксировали больше, чем достаточно, чтобы привести Расследователя в состояние полной боевой готовности. Келексель рассчитывал обнаружить следы упадка: режиссерские корабли были аванпостами, с ними такое случается нередко. Но здесь в избытке присутствовали и другие симптомы. Некоторые группы ходили с видом осведомленного превосходства, который для полицейского глаза сиял ярко, словно маяк. Самая низшая обслуга одевалась с небрежной роскошью. Что-то затаенное просвечивало сквозь единство паутины.

Келексель видел салоны нескольких рабочих челноков, заметил серебряный блеск на рукоятках маскировочных контрольных панелей. Создания этого мира давно прошли стадию, когда чемы могли законно показываться на поверхности планеты. Подталкивать и направлять этих разумных созданий в целях развлечения, чтобы «развеять скуку», — одно, а сеять семена осведомленности, которая может обернуться против чемов, — совершенно другое.

Несмотря на славу и высокое положение, Фраффин где-то свернул не на тот путь. Это было очевидно. Глупость подобного поступка заставила Келекселя ощутить кислый привкус во рту. Ни один преступник не сможет убежать от бесконечного розыска Главенства. Никогда.

И все же это был корабль Фраффина — Фраффина, который немного рассеял бессмертную скуку чемов, дал им мир совершенного очарования в своих нескончаемых историях.

Келексель почувствовал, как эти истории запульсировали в мозгу, ощутил звон старых колоколов. Звон становился тише, постепенно замирал и наконец затих — рамки осведомленности, волей-неволей необходимые здесь. Ах, как же создания Фраффина захватывали воображение! Причиной тому отчасти было сходство с чемами, считал Келексель. Они действительно были похожи. Один в один, если не принимать во внимание их гигантизм. Существа заставляли разделять их мечты и побуждения.

Погрузившись в нескончаемые воспоминания, Келексель слышал пение слетающих с тетивы стрел, грохот битв, стоны, тишину кровавых нолей, на которые уже легла зловещая тень крыльев стервятников — все творения Фраффина. Вспомнил прекрасную гутианку, рабыню, которую пригнали в Вавилон во времена Кабисов, — египтянку, захваченную вместе с ребенком.

«Военная добыча», — подумал Келексель, вспоминая ту историю. Одна неизвестная женщина, как она застряла в памяти! Ее принесли в жертву Нин-Гурсу, который покровительствовал торговцам и судьям. Который в действительности был голосом Манипулятора чемов на содержании у Фраффина.

Но все это были имена, создания и события, о которых чемы никогда не узнали бы, если б не Фраффин. Этот мир, империя режиссерского корабля Фраффина, стал притчей во языцех вселенной чемов. Нелегко будет — ибо никто не поддержит этот шаг — свалить такую фигуру, но Келексель отчетливо видел, что сделать это необходимо.

«Я должен разрушить тебя», — подумал Келексель, подсоединяясь к Встречателю. Со спокойным интересом смотрел он на сканеры, сновавшие вокруг, изучая, вынюхивая. Это было обычной процедурой, которой и следовало ожидать от Службы Безопасности Корабля. Быть бессмертным чемом означало покоряться этому как само собой разумеющемуся. Никто не мог представлять угрозы чему, кроме такого же чема, части единого целого. А чемов могли объединять и ложные представления, с тем же успехом, что и истинные. Ложные предпосылки, прихотливые сюжеты — только Главенство являлось защитой от низменных интриг. Фраффин должен убедиться, что посетитель — не агент конкурентов, намеренный тайно навредить.

«Как мало ты знаешь о вреде, — подумал Келексель, ощущая, как Встречатель зондирует его. — Мне нужны лишь мои чувства и воспоминания, чтобы разрушить тебя».

Затем он начал раздумывать, на чем же необычном споткнулся Фраффин. Неужели разводил своих созданий, продавая вместо домашних животных? Или его люди вступили в открытые отношения с привязанными к этой планетенке великанами? А может, они передали этим созданиям какие-нибудь засекреченные сведения? В конце концов, у гигантов ведь есть, пускай и примитивные, ракеты и спутники. Или у них обнаружился никем не учтенный интеллект, готовый вырваться наружу, во вселенную, и вступить в противоборство с чемами?

«Да, несомненно, что-то в этом роде», — подумал Келексель. В мире Фраффина повсюду чувствовалась загадка. На корабле пахло запретным знанием.

«Зачем Фраффину понадобилось совершать такую глупость? — подумал Келексель. — Преступление!»

2

Отчет Встречателя застал Фраффина перед экраном пантовива, где режиссер редактировал последние неувязки новой истории.

«Война, война, чудесная маленькая война», — думал он.

До чего же зрители-чемы любят освещенные заревом огней ночи, неприкрытый трепет этих созданий, сходящихся в смертельных поединках. Один из их предводителей напоминал режиссеру Катона — те же самые вечно древние черты, циничный взгляд затягивающих внутрь глаз. Катона, который теперь… Да что говорить, это была великолепная история.

Трехмерное изображение пантовива померкло, осветительные огни погасли, уступая место более важному сообщению. С экрана смотрела Инвик. Ее лысая голова поблескивала в свете ламп медицинского блока — ее королевства, тяжелые брови изогнулись в насмешливой гримасе.

— Прибыл посетитель, который называет себя Келекселем, — доложила она.

Фраффин, глядя на блеск ее зубов, на толстые губы, подумал: «Ей уже давно пора пройти омоложение».

— Вероятнее всего, Келексель — тот самый Расследователь, которого мы ожидали, — добавила она.

Фраффин распрямился, пробормотав проклятие, бывшее популярным в его мире во времена Хасдрубаля:

— Баль, испепели их семя!

Затем:

— Насколько ты уверена?

— Посетитель — сама безупречность, — сказала Инвик. Она пожала плечами. — Он слишком безупречен. Только Бюро так может.

Фраффин откинулся обратно в свое редакторское кресло. Возможно, она была права. Время Расследователя почти пришло. Там, во вселенной, чемам не нужно было точное чувство времени, для большинства из них время бежало с бешеной скоростью. Но общение с созданиями этого мира прививало некое псевдочувство времени. Да, вероятно, это Расследователь.

Режиссер обвел взглядом серебристые стены своего офиса-каюты в самом сердце корабля. Длинное узкое помещение, забитое созидательным оборудованием и средствами расслабления, обычно оставалось изолированным от мимолетных беспорядков на планете. Как правило, одна Инвик отваживалась прерывать его, когда он Работал здесь. И она не стала бы делать этого без веских причин. Что-то в посетителе, Келекселе, насторожило ее.

Фраффин вздохнул.

Даже сквозь усовершенствованные барьеры режиссерского корабля, сквозь океанские глубины, в которых он скрывался, Фраффину часто казалось, будто он чувствует прохождение солнца и луны планеты — и приближение неприятностей, которые поджидали наихудшего момента, чтобы навалиться на него.

Перед ним лежал доклад Лутта, Капитана Корабля. Новая операторская группа из трех чемов, многообещающих юнцов, выходила на поверхность со спущенными экранами, позволив туземцам видеть их лица и вызвав массу толков. Дразнить аборигенов было, конечно, старинным развлечением чемов на корабле.

Но сейчас оно выглядело лишним.

«Почему они выбрали именно этот момент?» — подумал Фраффин.

— Мы подкинем этому Келекселю наживку, — сказал он. — Операторскую группу, которая дразнила туземцев. Уволим их и диспетчера, выпустившего операторов без опытного руководителя.

— Они могут начать болтать, — сказала Инвик.

— Они не осмелятся, — ответил он. — В любом случае, объясни, что они наделали, и отошли с рекомендациями на какой-нибудь из новых кораблей. Жаль терять их, но…

Он пожал плечами.

— И это все, что ты собираешься делать? — спросила Инвик.

Фраффин провел ладонью по глазам, почесал левую бровь.

Инвик выразилась совершенно определенно, но он не хотел бросать свою восхитительную маленькую войну. Режиссер вглядывался в сверкающую скорлупку пантовива, и в памяти всплыли еще не померкшие образы насилия. Если он уберет Манипуляторы, туземцы, вероятно, уладят разногласия за столом переговоров. В последнее время они тяготели именно к такому пути разрешения споров.

Режиссер опять подумал о проблемах, ожидающих на столе. Там был и доклад Альбика, Главного постановщика. Вечная жалоба: «Если хотите охватить столько планов одновременно, я должен получить больше гидропланов и платформ, больше операторских групп, больше операторов монтажа… Больше… Больше… Больше…»

Фраффин с тоской вспомнил добрые старые деньки, когда постановщиком работал Бирстала. Тот мог принять самостоятельное решение, когда неоткуда было взять новое оборудование и операторов. Но Бирстала пал жертвой рока бессмертных — скуки. Теперь у него был свой режиссерский корабль с семенем этой планеты и свой мир где-то на задворках вселенной. Ему хватало и собственных проблем.

— Возможно, стоит продать все это, — сказала Инвик.

Он взглянул на нее.

— Это невозможно, и ты знаешь почему!

— Подходящий покупатель…

— Инвик!

Она пожала плечами.

Фраффин выполз из редакторского кресла и направился к столу. Заснувший экран показывал дисковидные галактики и бесчисленные звезды миров чемов. Нажатие клавиши — и картина исчезла, уступив место виду из космоса на их собственную планету — сине-зеленый мир с причудливым узором облаков, закрывающих моря и континенты, — и на режущие глаз пылинки далеких звезд.

Его собственные черты неожиданно отразились в полированной поверхности стола, точно выплыв откуда-то из-за планеты: чувственные губы, сжатые в узкую щель, трепещущие ноздри узкого крючковатого носа, темные глаза, затаившиеся под нависшими бровями, высокий лоб с двумя мысками серебристой чемской плоти, вдающимися в ежик коротких черных волос.

Лицо Инвик проступило сквозь передачи центра сообщений Главного Управления, заколыхавшись над столом и ожидающе глядя на Фраффина.

— Я высказала свое мнение, — сказала она.

Фраффин взглянул на Корабельного врача: лысая круглолицая женщина-чем из рода Цейатрилов, старая даже по меркам чемов, непомерно старая. Тысячи звезд, подобных солнцу, вокруг которого по орбите кружила эта планета, появились и умерли за время жизни Корабельного врача Инвик. Ходили слухи, что однажды она купила какую-то планету и даже была членом команды Ларры, исследовавшей другие измерения. Разумеется, она ни за что не стала бы рассказывать об этом, но слухи упорно не затихали.

— Я никогда не смогу продать это, Инвик, — сказал он. — И ты это знаешь.

— Чему не следует употреблять слово «никогда», — ответила она.

— А что наши источники говорят об этом Келекселе? — спросил он.

— Богатый торговец, недавно получивший разрешение на размножение, к нему благоволит Главенство.

— А ты думаешь, что он новая ищейка?

— Я думаю так.

«Если Инвик так думает, значит, возможно, это действительно так», — подумал Фраффин.

Он сознавал, что выжидает и колеблется. Он не хотел отрываться от чудесной маленькой войны и бросать свой корабль навстречу новой опасности.

«Возможно, Инвик права, — думал он. — Я засиделся здесь, стал похож на наших бедных, невежественных туземцев. Еще одна ищейка из Бюро собралась шпионить за нами!»

А все тайное рано или поздно становится явным. Инвик говорила это каждым словом и жестом.

«Надо бы покинуть планету, — думал Режиссер. — Как я умудрился так сжиться с огромными глупыми дикарями? Нас разделяет даже смерть. Они умирают; мы — нет.

Я был одним из их богов!

А что, если этого агента нельзя подкупить?

Чертово бюро!»

— А он крепкий орешек, этот Расследователь, — прервала его размышления Инвик. — Изображает очень богатого человека. Если он предложит купить корабль, почему бы не сбить его с толку — не продать дело? Что они смогут сделать? Ты разыграешь полное неведение, и весь корабль будет на твоей стороне.

— Опасно… Опасно… — пробормотал Фраффин.

— Но достаточно выгодно, чтобы бросить вызов любой опасности, — отозвалась она.

— Любой опасности?

— Так говорит притча, — сказала Инвик. — Боги благоволят выгоде.

«Боги, торговля и бюрократия, — подумал Фраффин. — Они неистребимы, даже у бедных дикарей. Но я заперт здесь, став слишком похожим на моих примитивных созданий. — Он вытянул правую руку и посмотрел на ладонь. — Я приложил руку ко всему, что они создали. Я — голос прошлого, воскрешающий лица Вавилонян».

— Келексель попросил о встрече с великим Фраффином, — сказала Инвик. — Он…

— Я встречусь с ним, — сказал Фраффин, сжимая кулак, чтобы спрятать ладонь. — Да. Пошли его ко мне.

— Нет! — возразила Инвик. — Откажи ему, пусть твои агенты…

— На каком основании? Я же встречался с другими богатыми торговцами.

— На каком угодно основании. Прихоть, импульс творца, неотложная работа.

— Я думаю, мне следует встретиться с ним. В него имплантированы какие-нибудь устройства?

— Разумеется, нет, они не так-то просты. Но зачем тебе…

— Чтобы выяснить, что у него на уме.

— Для такой работы есть профессионалы.

— Но он хочет увидеть меня.

— Здесь кроется настоящая опасность. Позволь ему только заподозрить, и он не станет предлагать тебе продать корабль. Он вцепится в нас и будет вынюхивать до тех пор, пока не разнюхает все.

— Он так и так может не захотеть покупать корабль. Должен же кто-то выяснить, на что он купится.

— Мы знаем, на что он купится! Но только позволь ему получить хотя бы малейший намек на то, что мы скрещивались с этими дикарями, хотя бы самое слабое подозрение, и он пропал… и мы все тоже.

— Я не ребенок, чтобы читать мне нотации, Инвик. Я встречусь с ним.

— Так ты не передумаешь?

— Нет. Где он?

— На поверхности, вместе с экскурсионной группой.

— Ага! А мы, несомненно, ведем мониторинг. Что он думает о наших созданиях?

— Обычные вещи: они такие здоровые и уродливые, точно карикатура на расу чемов.

— А что говорят его глаза?

— Он интересуется женщинами.

— Ну еще бы он ими не интересовался!

— Так ты собираешься приостановить военную драму и разыграть историю специально для него?

— А что еще мы можем сделать? — Голос выдавал досаду и невольную покорность обстоятельствам.

— Что ты будешь использовать — ту маленькую группку в Дели?

— Нет, ее я приберегаю на случай крайней необходимости. Действительно крайней.

— Женскую школу в Лидсе?

— Она не подойдет. Как думаешь, Инвик, насилие захватит его воображение?

— Определенно. Тогда школу убийц в Берлине?

— Да нет же, нет! Думаю, есть кое-что получше. Мы обсудим это после того, как я увижусь с ним. Как только он вернется, пожалуйста…

— Минутку! — сказала Инвик. — Не надо невосприимчивого. Только не его!

— Почему нет? Скомпрометируем его полностью.

— Это же все, что надо этому Расследователю! Только это, без…

— Невосприимчивого можно убить в любой момент, — сказал Фраффин.

— Этот Келексель не дурак!

— Я буду осторожен.

— Только помни, дружище, — сказала Инвик, — что я увязла в этом так же глубоко, как и ты. Большинство из команды, возможно, отделается приговорами к созидательному труду, но я-то мухлевала с генными пробами, которые мы посылали Главенству.

— Я понимаю; Моим девизом будет слово «осторожность».

3

Чувствуя себя в достаточной безопасности под прикрытием легенды, Келексель остановился лишь внутри офиса-каюты владельца режиссерского корабля. Окинул комнату изучающим взглядом. Какие интересные признаки ветхости на предметах обстановки, которая должна быть защищена от подобных неприятностей! Управляющие подлокотники редакторского кресла были до блеска отполированы в местах, где обычно покоились руки Фраффина.

«Он действительно здесь уже очень давно, — подумал Келексель. — Мы правы в своих подозрениях. Ничто не может надолго привлечь внимание чемов — разве что запретные развлечения».

— Посетитель Келексель, — сказал Фраффин, приподнимаясь. Он указал на стул на противоположном от него конце стола, простой деревянный артефакт, исконный для этой планеты. Стул придавал офису милый налет экзотичности, заставлял постороннего чувствовать себя пугающе чужим и неприспособленным для жизни вне вселенной чемов. Сам Фраффин занимал обыкновенное плавающее сиденье с подстроенными под его потребности телесными сенсорами.

Келексель склонился над заснувшим экраном, вмонтированным в стол, традиционно поздоровался:

— Режиссер Фраффин, свет миллиардов солнц ни на йоту не усилит светоч вашего сияния.

«Ох, Властители Бытия, — подумал Фраффин. — Один из этих!» Он улыбнулся, регулируя кресло так, чтобы быть на одном уровне с Келекселем.

— Я меркну в присутствии моего гостя, — отозвался Фраффин. — Чем могу служить столь высокопоставленной особе?

И мысленно добавил: «Очевидно, начинкой для бутерброда».

Келексель сглотнул, ощутив внезапную тревогу. Что-то в этом Фраффине обеспокоило его. Режиссер был таким маленьким человечком — просто лилипутом в сравнении со столом и оборудованием. Кожа Фраффина отливала молочным серебром уроженца Сириади, почти сливаясь со стенами. Она была главным в облике этого человека; да, дело было именно в этом. Келексель ожидал кого-то более крупного — не столь крупного, как марионетки с этой планеты, конечно, но все же… более крупного… такого, которому соответствовала бы вся та сила, которая явственно читалась на его лице.

— Вы были так любезны, что уделили мне время, — сказал Келексель.

Фраффин традиционно ответил:

— Что время для чема?

Но Келексель не клюнул на это клише. Сила в лице Фраффина! Это было знаменитое лицо, разумеется — черные волосы, темные провалы глаз под выступающими бровями, точно вырубленные из камня щеки, выступающий нос и челюсть. Огромные изображения этого лица колыхались в воздухе повсюду, где бы ни показывали картины Фраффина. Но этот человек во плоти, несомненно, безо всякой ретуши очень походил на свои изображения, что Келексель счел тревожащим признаком. Он ожидал подвоха, несоответствия, притворства, которое помогло бы ему разгадать этих людей.

— Посетители обычно не просят о встрече с режиссером, — сказал Фраффин, подталкивая его к разговору.

— Да-да, разумеется, — сказал Келексель. — У меня…

Он запнулся, пораженный внезапным осознанием. Все во Фраффине — тембр голоса, насыщенный цвет кожи, общее ощущение исходящей от него жизненной силы — все говорило о недавнем омоложении. Но цикл Фраффина был известен Бюро. Ему сейчас не полагалось омоложения.

— Простите? — сказал Фраффин.

— У меня к вам… довольно личная просьба, — сказал Келексель.

— Надеюсь, вы не по поводу работы, — поморщился Фраффин. — У нас столько…

— Нет, ничего для меня, — успокоил Келексель. — Мои притязания довольно скромны. Меня вполне устраивает жизнь путешественника. Однако в прошлом цикле я получил разрешение произвести на свет потомка мужского пола.

— Вам очень повезло, — сказал Фраффин и затаился, выжидая и раздумывая: «Знает ли он? Неужели это возможно?»

— О да, — согласился Келексель. — Однако моему отпрыску требуется постоянное внимание. Я готов заплатить исключительно высокую цену за привилегию поместить его в вашу организацию до тех пор, пока не истечет срок контракта моей ответственности за него.

Келексель откинулся на спинку, ожидая ответа. «Естественно, он будет подозревать тебя, — говорили эксперты из Бюро. — Он будет думать, что ты ищешь работу в его команде, чтобы шпионить за ними. Наблюдай за его внутренней реакцией, когда будешь делать это предложение».

Приглядываясь к Фраффину, Келексель ощутил беспокойство режиссера.

«Неужели он напуган? — удивился Келексель. — Но ему нечего бояться — пока нечего».

— К моему огорчению, — ответил Фраффин, — я должен отказаться, каково бы ни было ваше предложение.

Келексель закусил губы, затем пошел в атаку:

— Неужели вы откажетесь от… — Он назвал сумму, которая изумила даже Фраффина.

«Да это же половина того, что я мог бы выручить за весь свой планетный холдинг! Возможно ли, что Инвик ошиблась? Это не выглядит попыткой внедрить к нам шпиона. Вся команда повязана цепью общей вины. Ни один новичок не сможет узнать, что мы тут Делаем, до тех пор, пока сам не будет безнадежно скомпрометирован. Да и Бюро не стало бы пытаться купить одного из нас. Они не осмелятся дать мне основания для иска по провоцированию на преступление».

— Этого недостаточно? — спросил Келексель, постукивая по подбородку.

Эксперты из Бюро сказали: «Ты должен разыграть роль ответственного гражданина, озабоченного выполнением родительского контракта, пожалуй, даже немножечко помешанного на нем и чуть смущенного этим».

— Это печалит меня, — сказал Фраффин. — Но я не согласился бы на ваше предложение ни за какую цену. Если бы я снизил планку для отпрыска одного богача, мой корабль вскоре превратился бы в рай для дилетантов. Мы — рабочая команда, избранная только за талант. Однако если ваш отпрыск желает обучиться этой специальности и пойти по обычным каналам…

— Даже если бы я удвоил свое предложение? — спросил Келексель.

«Неужели за этим клоуном действительно стоит Бюро?» Мысль позабавила Фраффина. Или один из Галактических Покупателей?

Режиссер прочистил горло.

— Нет. Извините.

— Возможно, я обидел вас?

— Нет. Мое решение продиктовано чувством самосохранения. Работа — наш ответ року чемов.

— Ах, эта скука, — пробормотал Келексель.

— Точно, — сказал Фраффин. — Открой я двери всем скучающим особам, у которых достаточно денег, чтобы заплатить, все наши проблемы тут же умножатся. Только сегодня я уволил четверых за деяния, которые стали бы обычным делом, нанимай я людей таким способом, который вы предлагаете.

— Уволили четверых? Боги Охраняющие! Что же они натворили?

— Намеренно опустили экраны, позволив туземцам увидеть их. Хватит с нас и того, что такое постоянно происходит по воле случая.

«Каким честным и законопослушным он пытается выглядеть, — подумал Келексель. — Но ядро его команды проработало с ним слишком долго, и те, кто уходит — даже уволенные, — не будут болтать. Здесь творится что-то такое, что не укладывается в рамки закона».

— Да, да, разумеется, — сказал он вслух, приняв слегка напыщенный вид. — Нельзя же брататься с туземцами оттуда, — он указал большим пальцем вверх, по направлению к поверхности. — Естественно, это незаконно. И чертовски опасно.

— Повышает уровень невосприимчивости, — сказал Фраффин.

— Должно быть, ваша исполнительная бригада не скучает.

Фраффин позволил себе нотку гордости, сказав:

— Я посылал их менее чем за миллионом невосприимчивых на моей планете. Я позволяю туземцам самим убивать друг друга.

— Единственный выход, — согласился Келексель. — Держаться подальше от всего этого так долго, как только возможно. Классический метод. Вы по справедливости известны успехом в этом деле. Я хотел, чтобы мой сын поучился у вас.

— Извините, — сказал Фраффин.

— Так вы точно против?

— Точно.

Келексель пожал плечами. Бюро подготовило его к категорическому отказу, но сам он не был вполне готов. Он надеялся разыграть маленькую партию переговоров.

— Надеюсь, я не обидел вас, — сказал он.

— Конечно же, нет, — ответил Фраффин. И подумал: «Но предостерег».

Он целиком и полностью согласился с подозрениями Инвик. Что-то такое было в поведении этого Келекселя — какая-то внутренняя напряженность, не соответствовавшая внешней маске.

— Рад этому, — сказал Келексель.

— Я всегда стараюсь быть в курсе мировых коммерческих цен, — сказал Фраффин. — Удивительно, что вы не предложили мне продать весь холдинг целиком.

«Ты считаешь, что я допустил промах. Болван! Преступники никогда ничему не учатся».

— Мои владения слишком многообразны и требуют от меня чересчур много внимания, — сказал Келексель вслух. — Разумеется, я мог бы решить выкупить у вас дело и передать моему отпрыску, но я совершенно уверен, что он испортил бы его, разрушил безвозвратно. Я не могу навлечь на себя такой позор, понимаете?

— Возможно, есть альтернатива, — сказал Фраффин. — Обучение, затем подача заявления по обычным каналам…

Келекселя готовили и натаскивали на выполнение этого задания очень долго, даже по меркам чемов. В Главенстве и Бюро были люди, которые питали подозрения, и они очень переживали, что никому до сих пор не удалось вывести Фраффина на чистую воду. Теперь Фраффина выдавало его поведение, хитрые увертки и тщательный выбор слов, сложившиеся в твердую уверенность Расследователя. Здесь творилось беззаконие, но это не было ни одно из тех преступлений, в которых они подозревали Фраффина и которые обсуждали. Где-то в его частных владениях таилось опасное нечто — зловонное и крайне неприятное. Что же это могло быть?

— Если будет позволено, я буду счастлив изучить вашу деятельность и дать моему отпрыску дельный совет, — сказал Келексель. — Он будет рад слышать, я уверен, что великий Режиссер Фраффин оказал мне эту маленькую любезность.

Про себя же он подумал: «Каково бы ни было твое преступление, я раскопаю его. А когда мне это удастся, ты заплатишь, Фраффин, ты заплатишь за это точно так же, как любой другой злодей».

— Что ж, хорошо, — сказал Фраффин. Он ожидал, что после этого Келексель оставит его в покое и уйдет, но тот остался, противно шаря глазами по рабочему столу.

— Еще один вопрос, — сказал Келексель. — Я знаю, вы со своими созданиями достигли довольно-таки сложных и уникальных результатов. Предельная осторожность, точное управление мотивами и насилием… Просто интересно знать: это ведь очень медленная работа?

Кажущаяся невежественность вопроса разъярила Фраффина, но он ощущал в нем предупреждение и помнил предостерегающие слова Инвик.

— Медленная? — переспросил он. — Что слово «медленно» означает для людей, привыкших иметь дело с вечностью?

«Ага, Фраффина можно спровоцировать, — подумал Келексель, читая на лице Режиссера признаки обуревающих того чувств. — Это хорошо».

Он сказал:

— Я просто думал… Не решаюсь высказать предположение… но разве медлительность не сравнима со скукой?

Фраффин засопел. Сначала он думал, что этот паршивец из Бюро может заинтересовать его, но он уже начинал надоедать. Фраффин нажал на кнопку под рабочим столом, сигнал запускать новую историю. Чем скорее они избавятся от Расследователя, тем лучше. Подготовка туземцев его займет. Они разыграют роли с неукоснительной точностью.

— Я вас обидел, наконец, — сказал Келексель, в его голосе сквозило раскаяние.

— Неужели мои истории нагнали на вас скуку? — спросил Фраффин. — Если это так, тогда это я вас обидел.

— Ну что вы! — сказал Келексель. — Ни разу. Они такие занятные, смешные. Такое разнообразие!

«Занятные, — подумал Фраффин. — Смешные!»

Он взглянул на воспроизводящий монитор в столе, кусочек разворачивающегося действа, скрытый от посторонних, предназначенный только для его глаз. Его группы уже принимались за работу. Приспело время для смерти. Его люди осознавали крайнюю необходимость.

Его разум проникал все глубже, глубже погружался в настольный экран, забыв о Расследователе, следил за никому не нужными жизнями туземцев.

«Они смертны, а мы бессмертны, — думал Фраффинн. — Парадокс: смертные обеспечивают нескончаемое развлечение бессмертным. При помощи этих бедных созданий мы отгораживаемся от жизни, которая всего лишь бесконечная цепь событий. Ах, скука! Как страшишь ты бессмертных!»

— Какие они послушные, ваши существа, — сказал Келексель, бросая пробный камень.

«Ну и зануда же этот простофиля», — подумал Фраффин. И сказал, не отрываясь от экрана:

— Они способны на сильную страсть. Я позаботился об этом с самого начала. И еще на всеобъемлющий страх — у них множество страхов.

— Вы и об этом тоже позаботились? — поинтересовался Келексель.

— Естественно!

«Как легко заставить его рассердиться», — подумал Келексель.

— А что это такое вы смотрите? — спросил он. — Это что-то связанное с историей? Я не мешаю?

«Он почти попался на крючок», — внутренне возликовал Фраффин. И сказал:

— Я только что начал новую историю. Это что-то потрясающее!

— Новую историю? — озадаченно спросил Келексель. — А что, военная эпопея уже закончилась?

— Я прервал ее, — сказал Фраффин. — Она совсем плохо продвигалась. Кроме того, войны начали мне надоедать. Но личный конфликт, который я устроил сейчас, — вот это вещь!

— Личный конфликт? — Келекселя даже передернуло от омерзения.

— Ага, близость и насилие, — кивнул Фраффин. — Кто угодно может отыскать драму в войнах и переселениях, в подъеме и крушении цивилизаций и религий, но что бы вы подумали о маленькой капсуле истории, которая сосредоточена вокруг существа, которое убивает супруга?

Келексель покачал головой. Разговор принял такой оборот, который выбил почву у него из-под ног. Военная эпопея закончена? Новая история? Почему? Его предчувствия вновь вернулись к нему. Неужели Фраффин каким-то образом мог причинить вред такому же чему, как и он сам?

— Конфликт и страх, — сказал Фраффин. — Ах, какая это широкая дорога к уязвимым местам.

— Да… да, на самом деле, — пробормотал Келексель.

— Я затрагиваю чувствительную струну, — сказал Фраффин. — Скупость здесь, страсть там, каприз еще где-нибудь — и страх. Да, страх. Когда создание уже полностью подготовлено, я вызываю страх.

Тогда весь механизм работает на меня. Они сходят с ума! Они любят! Они ненавидят! Они изменяют! Они убивают! Они умирают.

Фраффин улыбнулся — продемонстрировал широкий оскал. Выражение его лица показалось Келекселю угрожающим.

— И самая занятная вещь, — добавил Фраффин, — самый смешной элемент игры в том, что они считают, будто делают все это по собственной воле.

Келексель выдавил ответную улыбку. Много раз он смеялся над этим моментом в историях Фраффина, но на этот раз эта идея показалась менее занятной. Он сглотнул, затем проговорил:

— Но разве такая история не была бы… — он замялся в поисках подходящего выражения. — Не была бы… чересчур ничтожной?

— Не в том ли величайшая заслуга творца, чтобы при помощи микроскопического события показать необъятное? — спросил Фраффин. — Вот где я держу и вечность, и краткий миг, — он поднял сжатый кулак, протянул Келекселю и раскрыл, показывая ладонь. — Я даю вам то, чего у вас нет — способность умирать.

Келексель нашел мысль отталкивающей. Фраффин со своим вшивым личным конфликтом, умерщвлением, мелким преступлением. Какая гнетущая идея! Но Режиссер вновь был поглощен прикрытым экраном в столе. Что видел он в нем?

— Боюсь, я злоупотребил вашим гостеприимством, — отважился Келексель.

Фраффин закатил глаза. Простофиля собрался уходить. Отлично. Он не зайдет слишком далеко. Сеть уже расставлена. Из каких изящных, переплетенных между собой нитей она состоит!

— Чувствуйте себя на корабле как дома, — сказал Фраффин.

— Простите, если я занял слишком много вашего времени, — извинился Келексель.

Фраффин, поднявшись, поклонился и традиционно ответил:

— Что время для чемов?

Келексель столь же формально отозвался.

— Время — наша игрушка.

Он вышел из комнаты. В голове вихрем бушевали мысли. В поведении Фраффина таилась угроза. Она была как-то связана с тем, что он видел в своем экране. История? Как могла история угрожать чему?

Фраффин проследил, чтобы за Келекселем захлопнулась дверь, откинулся на спинку кресла и вновь вернулся к экрану. Это происходило сейчас прямо над ними, на поверхности, и как раз начинало закручиваться первое ключевое событие.

Туземка убивала супруга. Он смотрел, стараясь сохранить необходимую творцу дистанцию. Субъект: женщина, имя: Мэрфи, фигура ошеломляюще алая в искусственном освещении. Завеса притворства начисто стерта с ее лица непредсказуемым инопланетянином, который был ее мужем. Теперь она подчинила жизнь зловещим предзнаменованиям, о которых не имела ни малейшего понятия. Знамения и укрывающая сень богов, которым поклонялись ее предки, ничего больше не значили для нее. Роковые лики предрассудков утратили обычные места.

Резким сильным движением Фраффин отключил экран, прижал руки к лицу. Создание настигла смерть. Теперь история будет развиваться сама собой, движимая собственным внутренним импульсом. Какой изысканный способ расставить чему ловушку!

Фраффин опустил руки на гладкую холодную поверхность стола. Вот только кто попался в эту ловушку?

Он неожиданно почувствовал себя вздернутым на дыбу видения, ощутил внутри пугающую множественность — перешептыванье голосов собственного прошлого, которому не было начала.

«Кем же мы были когда-то?» — подумал он.

Таково было проклятие чемов: бессмертные не имели древности. Воспоминания изглаживались из памяти, и приходилось обращаться к искусственным воспоминаниям на бобинах пленок — со всеми неточностями.

«Что же было утрачено? — задумался он. — Были ли у нас проклятые пророки, типун им на язык, чьи слова навлекли на нас злой рок? Какую пикантную фантазию могли бы мы обнаружить в своих потерянных началах? Неужели мы сами создали своих богов? Как мы сотворили их? И не плюем ли мы сейчас на собственный прах, смеясь над глупыми послушными туземцами?»

Режиссер не мог вырваться из плена видений нахлынувшего прошлого — оно окружало его, точно стая голодных тварей в небе, которую он когда-то видел и, спасаясь от которой, забился в какое-то укрытие. Они исчезли столь же внезапно, как и появились, но Режиссер еще долго не мог оправиться от пережитого. Фраффин взглянул на дрожащую руку.

«Мне необходимо развеяться. Боги Охраняющие! Даже скука лучше, чем это!»

Фраффин отодвинулся от стола. Каким холодным был его край! Комната неожиданно стала незнакомой, механизмы — чуждыми и ненавистными. Изгибы массажной кушетки, еще хранившие очертания его тела, привлекли внимание, и он быстро отвел взгляд, почувствовав внезапное отвращение к собственному контуру.

«Нужно сделать что-то рациональное», — подумал он.

Фраффин через силу поднялся и направился через комнату к стальным изгибам репродуктора пантовива. Неуклюже плюхнувшись в мягкое управляющее кресло, направил сенсоры на поверхность планеты. Спутниковые реле замкнулись на датчиках сложного механизма. Фраффин отыскал дневное полушарие и стал наблюдать за деятельностью своих созданий, пытаясь найти что-то такое, что заставило бы забыть внезапное знание.

По экрану проплывала земля, точно желто-зеленая шахматная доска, тронутая там и сям шоколадно-коричневыми пятнами. Скоростные шоссе… дороги… сверкающая амеба большого города — он вгляделся в улицы, и неожиданно экран высветил небольшую толпу маленьких фигурок, сгрудившихся, точно куклы, на перекрестке. Они смотрели на уличного артиста, крошечного остролицего гиганта в мятом сером костюме и засаленной шляпе. Туземцы стояли, скрывая волнение, около шаткого лотка с прозрачным куполом.

— Блохи! — воскликнул артист, и в голосе слышалась непререкаемость врожденной самоуверенности. — Да, вот кто это — блохи. Но благодаря древнему сокровенному методу дрессировки я заставляю их проделывать для вас фантастические кульбиты и поразительные трюки. Посмотрите, как отплясывает эта милашка. А вот эта блоха тащит колесницу. А эта малютка прыгает через барьеры! Они будут бороться, бегать наперегонки и резвиться для вас! Подходите поближе. Всего одна лира, чтобы взглянуть сквозь увеличительные очки и увидеть эти чудеса!

«Интересно, знают ли эти блохи, что принадлежат кому-то?» — подумал Фраффин.

4

Для доктора Андроклеса Турлоу все началось с оглушительного телефонного звонка в середине ночи.

Неуклюже нащупывая телефон, Турлоу уронил трубку на пол. Минуту он пытался отыскать ее ощупью, не проснувшись до конца. Разум цеплялся за обрывки сна, где он вновь переживал яркие моменты как раз перед взрывом в Лоуренсовской Радиационной лаборатории, который повредил его глаза. Это был знакомый сон, он начал терзать его вскоре после того несчастного случая трехмесячной давности, но Турлоу чувствовал, что теперь сон наполнился новой сущностью, которую надо было бы профессионально исследовать.

«Психолог, исцелися сам», — подумал он.

Трубка издала дребезжащий звук, который помог, наконец, отыскать ее. Доктор прижал трубку к уху.

— Слушаю. — Горло пересохло, и голос был хриплым.

— Энди?

Он прочистил горло.

— Да?

— Это Клинт Моссмэн.

Турлоу сел, свесив ноги с кровати. Коврик захолодил босые ступни. Светящийся циферблат будильника показывал два часа восемнадцать минут пополуночи. Время и тот факт, что Моссмэн был заместителем главного окружного шерифа, означали, что произошло экстраординарное. Доктор Турлоу понадобился Моссмэну в качестве судебного психолога.

— Ты слушаешь, Энди?

— Да, слушаю, Клинт. В чем дело?

— Боюсь, плохие новости, Энди. Папаша твоей старой подружки только что прикончил ее мать.

На миг слова показались бессмысленными. «Старая подружка?» У него здесь имелась всего одна старая подружка, но сейчас она была замужем за другим.

— Это Джо Мэрфи, папаша Рут Хадсон, — пояснил Моссмэн.

— О Господи, — пробормотал Турлоу.

— Мне некогда, — сказал Моссмэн. — Я звоню из автомата напротив офиса Джо. Он закрылся там, и у него пистолет. Он говорит, что сдастся только тебе.

Турлоу покачал головой.

— Он хочет меня видеть?

— Ты нужен нам здесь немедленно, Энди. Я знаю, тебе все это неприятно — ну, Рут и прочее, — но у меня просто нет выбора. Я хочу предотвратить перестрелку.

— Я предупреждал вас, что что-то в таком роде должно было произойти, — сказал Турлоу. Его внезапно охватило горькое негодование на этого Моссмэна и всех жителей Морено.

— У меня нет времени спорить с тобой, — сказал Моссмэн. — Я сказал, что ты уже едешь. Вряд ли это займет больше двадцати минут. Поторопись, ладно?

— Конечно, Клинт. Сейчас.

Турлоу положил трубку. Он приготовился к боли от света и включил ночник. Глаза немедленно заслезились. Доктор быстро замигал, раздумывая, сможет ли когда-нибудь выносить внезапный свет без боли.

На него начало наваливаться осознание того, что сказал Моссмэн. Разум отказался повиноваться. «Рут! Где Рут?»

Но его это больше не касалось. Теперь это проблема Нева Хадсона.

Доктор начал одеваться, двигаясь бесшумно, как привык делать по ночам, когда еще был жив отец. Он взял с тумбочки бумажник, нашел и надел часы, очки, затем — специальные поляризующие очки с регулируемыми линзами. Как только он надел их, глаза тотчас успокоились. Турлоу поднял взгляд, поймав в зеркале собственное отражение: худое лицо, темные очки в тяжелой черной оправе, черный ежик волос, слегка топорщащихся на висках, длинный нос с небольшой горбинкой, скрытой очками, большой рот с чуточку более толстой нижней губой, линкольновский подбородок, выбритый до синевы, с расходящимися в разные стороны царапинами.

Не помешало выпить, но на это не оставалось времени. «Бедный больной Джо Мэрфи, — подумал он. — Боже, какое несчастье!»

5

Турлоу насчитал пять полицейских машин, выстроившихся под углом к поребрику перед зданием компании Мэрфи. Прожектора чертили причудливые светящиеся узоры на фасаде трехэтажного здания и вывеске над входом «КОМПАНИЯ ДЖ. X. МЭРФИ — ВЫСОКОКАЧЕСТВЕННАЯ КОСМЕТИКА».

Яркие огни отражались от вывески. У Турлоу заболели глаза. Он сошел на тротуар и принялся разыскивать Моссмэна. Две группы мужчин затаились за машинами, стоявшими вдоль улицы.

«Неужели Джо стрелял в них», — подумал Турлоу. Он знал, что его отлично видно из окон в том здании, но не чувствовал того хрупкого одиночества, которое охватывало его во время тушения пожаров на рисовых полях на войне. Турлоу знал, что отец Рут не сможет выстрелить в него. Этот человек мог взорваться в одном направлении — и уже сделал это. Мэрфи сейчас лишь немногим отличался от пустой оболочки.

Один из офицеров на противоположной стороне улицы вытащил из машины мегафон и закричал:

— Джо! Эй, Джо Мэрфи! Здесь доктор Турлоу! Спускайся оттуда и сдавайся! Мы не хотим, чтобы пришлось входить к тебе со стрельбой.

Усиленный мегафоном голос зарокотал и эхом заметался между зданиями. Несмотря на неизбежное искажение усилителя, Турлоу узнал голос Моссмэна.

Окно третьего этажа со страшным скрипом раскрылось. Круги света метнулись по каменной облицовке, выхватывая окно из мрака. Мужской голос прокричал из темноты:

— Ни к чему применять силу, Клинт, я вижу его. Я спущусь через семь минут.

Окно с треском захлопнулось.

Турлоу обошел свою машину и очутился рядом с Моссмэном. Заместитель шерифа был тощим человеком в мешковатом коричневом костюме и бледно-кремовом сомбреро. Он обернулся, показывая узкое лицо, испещренное бликами от света прожекторов.

— Привет, Энди! — сказал он. — Прости, но видишь сам, что происходит.

— Он стрелял? — спросил Турлоу, поражаясь спокойствию собственного голоса. «Профессиональная выучка», — подумал он. Это был психотический срыв, а его учили справляться с такими вещами.

— Нет, но пистолет у него в порядке. — Голос заместителя шерифа звучал устало и с отвращением.

— Вы решили дать ему эти семь минут?

— А стоит?

— Думаю, да. Полагаю, что он сделает в точности то, что сказал. Он спустится и сдастся.

— Тогда семь минут и ни секундой больше.

— Он не сказал, зачем ему понадобилось меня увидеть?

— Что-то насчет Рут, и он боится, что мы застрелим его, если тебя не будет.

— Он так и сказал?

— Да.

— Он живет в довольно-таки запутанной фантазии, это ясно, — сказал Турлоу. — Возможно, мне стоит подняться туда и…

— Боюсь, я не могу позволить себе дать ему заложника.

Турлоу вздохнул.

— Ты здесь, — сказал Моссмэн. — Это все, о чем он просил. Я соглашусь…

Радио в машине, возле которой они стояли, издало дребезжащий звук и заговорило:

— Машина девять!

Моссмэн наклонился к машине, поднес микрофон ко рту, нажал кнопку:

— Здесь машина девять, прием!

Оглядевшись, Турлоу узнал некоторых из офицеров, укрывшихся за машинами. Он кивнул тем, кто встретился с ним взглядом, подумав, как это странно, что они кажутся такими знакомыми и все же незнакомыми, с лицами, едва различимыми в поляризованном свете, который пропускали его линзы. Это были люди, которых он часто встречал в здании суда, которых знал по имени, но теперь они вдруг показали себя со стороны, которую он никогда прежде не видел.

Радио Моссмэна издало металлический треск, затем:

— Джек хочет знать ваш десять-ноль-восемь, машина девять. Прием.

«Рут уже знает? Кто сообщит ей об этом… и как?»

— Мэрфи еще там, в офисе, — сказал Моссмэн. — Здесь доктор Турлоу, а Мэрфи говорит, что сдастся через семь минут. Мы собираемся подождать. Прием.

— Хорошо, машина девять. Джек уже в дороге с четырьмя людьми. Шериф еще на выезде вместе с коронером и велел не рисковать. Используйте газ, если понадобится. Время — два сорок шесть, прием.

— Машина девять — семь — ноль-пять, — сказал Моссмэн. — Конец связи.

Он повесил микрофон на место и повернулся к Турлоу.

— Ну и дельце!

Он сдвинул кремовое сомбреро со лба на затылок.

— Нет никаких сомнений в том, что это Мэрфи убил Адель? — спросил Турлоу.

— Никаких.

— Где?

— В своем доме.

— Как?

— Мечом — этой большущей сувенирной вещью, которой он все время размахивал на барбекю.

Турлоу глубоко вздохнул. Это соответствовало шаблону. Меч выглядел бы здесь до тошноты логично.

Доктор усилием воли вернул себе профессиональное спокойствие и спросил:

— Когда?

— Примерно около полуночи, как мы полагаем. Кто-то вызвал «скорую», но они не сообразили уведомить нас и потеряли почти полчаса. К тому времени как мы приехали, Джо сбежал.

— И вы приехали сюда искать его?

— Что-то в таком роде.

Турлоу покачал головой. Тут один из прожекторов сместился, и Турлоу показалось, что он заметил предмет, висящий в воздухе рядом с окном Мэрфи. Он посмотрел более пристально, и предмет, казалось, поплыл назад, в темное небо. Турлоу снял очки и протер глаза. Странная штука — она походила на длинную трубу. Последствие ранения глаз, подумал доктор и, водрузив очки на место, опять обратился к Моссмэну.

— Что Джо там делает? — спросил он. — Есть какие-нибудь предположения?

— Названивает людям по телефону, хвастаясь тем, что натворил. Его секретаршу, Неллу Хартник, в истерике отправили в больницу.

— А… Рут он позвонил?

— Да кто ж его знает?

Тогда Турлоу подумал о Рут, сосредоточился на ней впервые с того дня, когда она отослала назад его кольцо с вежливой запиской, так не вяжущейся с ней, запиской, в которой она сообщала о решении выйти замуж за Нева Хадсона. Турлоу был тогда в Денвере на получении специальной стипендии и пришел в себя лишь благодаря Национальному Научному Фонду.

«Ну и глупцом же я был, — подумал он. — Эта стипендия не стоила того, чтобы из-за нее потерять Рут».

Турлоу раздумывал, стоит ли позвонить ей, постараться сообщить новость так мягко, как только возможно. Но он знал, что подобные новости невозможно сообщить мягко. Это необходимо делать мгновенно, безжалостно и резко. Чистая рана, которая зарастет, оставив после себя настолько маленький шрам, насколько возможно… при определенных обстоятельствах.

Поскольку Морено был крошечным городишкой, Турлоу не мог не знать, что Рут после замужества продолжала работать — медсестрой в ночную смену в психиатрическом отделении Окружной больницы. Сейчас она должна находиться на работе.

Телефонный звонок был бы чересчур обезличенным, формальным. Сообщение придется сделать лично.

«И я окажусь для нее неразрывно связан с трагедией, — подумал он. — Я не хочу этого».

Турлоу сознавал, что грезит, пытаясь сохранить хоть что-то из того, что он и Рут пережили вместе. Он вздохнул. Пусть кто-нибудь другой сообщит ей об этом. Теперь за нее отвечал не он.

Полицейский справа от Турлоу спросил:

— Думаешь, он пьян?

— А он вообще когда-нибудь бывает трезвым? — вопросом на вопрос ответил Моссмэн.

Первый полицейский спросил:

— А тело ты видел?

— Нет, — сказал Моссмэн. — Но Джек описал его, когда звонил мне.

— У меня руки так и чешутся подстрелить этого сукина сына, — проворчал первый.

«Начинается», — подумал Турлоу.

Он обернулся на визг колес резко затормозившей машины. Из нее выскочил толстый коротышка в брюках, натянутых прямо поверх пижамы. В руках он держал камеру со вспышкой.

Турлоу вихрем умчался от света, как только коротышка согнулся и нацелил камеру на здание. Стробоскопический свет озарил темное ущелье улицы раз… и еще раз…

Турлоу поднял глаза к небу в попытке уклониться от бликов и уберечь от боли поврежденные глаза. Когда вспыхнул строб, доктор опять увидел странный предмет. Он висел в воздухе примерно в десяти футах от окна Мэрфи. Даже после того как вспышка погасла, штуковина осталась видимой — смутное очертание, почти дымка.

Турлоу не мог оторвать от нее глаз, точно загипнотизированный. Это не могло быть ни иллюзией, ни последствием травмы глаз. Ее форма была вполне определенной, реальной. Штуковина походила на цилиндр четырех или пяти футов в диаметре. Из одного ее конца, ближайшего к зданию, выдавался полукруглый уступ, на котором скорчились две фигуры. Казалось, они нацеливали маленькую трубу, стоящую на подставке, на окно Мэрфи. Фигуры выглядели неотчетливо, очертания были туманными, но напоминали людей — две руки, две ноги, — только крошечных, пожалуй, всего трех футов ростом.

Доктором овладело странное чувство бесстрастного возбуждения. Он знал, что видит что-то реальное, но настолько странное, что странность не поддается никакому объяснению.

В этот момент одна из фигур обернулась и посмотрела прямо на него. Сквозь размытую облачную дымку Турлоу видел, как горят глаза похожего на человечка существа. Фигура подтолкнула локтем товарища. Теперь оба уставились на Турлоу — две пары горящих глаз.

«Неужели какая-то форма миража?» — подумал Турлоу.

Он попытался сглотнуть, но горло пересохло. Мираж должны видеть все. Моссмэн, стоящий рядом, вперился взглядом в окно Мэрфи. Помощник шерифа не мог не заметить странный цилиндр, парящий там, — или его призрак, — но ничем не выдавал этого.

Фотограф, рисуясь, подошел к ним. Турлоу знал его — это был Том Ли из «Сентинеля».

— Мэрфи еще там? — поинтересовался он.

— Ага, — ответил Моссмэн.

— Привет, доктор Турлоу, — сказал Ли. — На что вы уставились? Это то окно, за которым прячется Мэрфи?

Турлоу ухватился за плечо Ли. Два существа на цилиндре вернулись к своей трубе и направили ее на толпу полицейских внизу. Турлоу указал на них, чувствуя сильный мускусный запах одеколона фотографа.

— Том, что там за чертовщина? — спросил он. — Сфотографируйте-ка это.

Ли обернулся вместе с камерой, взглянул наверх.

— Что? Что фотографировать?

— Вон ту штуковину рядом с окном Мэрфи.

— Какую штуковину?

— Вы разве не видите, что что-то летает рядом с окном?

— Должно быть, комариный рой. Их в этом году до ужаса. Они всегда собираются на свету.

— На каком свету? — спросил Турлоу.

— Что? М-да…

Турлоу сорвал поляризующие очки — дымчатый цилиндр исчез. На его месте было смутное, едва различимое очертание, чуть заметно шевелившееся. Сквозь него ясно виднелся угол здания. Турлоу вернул очки на место. Снова появился цилиндр с двумя фигурами на выступе. Теперь фигуры направляли трубу на выход из здания.

— Вот он выходит! — раздался крик откуда-то слева.

Ли чуть не сбил Турлоу с ног, рванувшись за Моссмэном, чтобы поймать в объектив выход преступника. Полицейские хлынули вперед.

Турлоу моментально остался в одиночестве.

В свете прожекторов, нацеленных на выход из здания компании Мэрфи, появился низенький коренастый мужчина в синем костюме и с небольшой лысиной. Он прикрылся одной рукой от слепящего света остановившихся на нем прожекторов и сверкания вспышки. Турлоу зажмурился, не в силах вынести этот фейерверк. Его таза заслезились.

Полицейские схватили мужчину прямо у дверей.

Ли метнулся в сторону, поднял камеру над головой, направив ее на бурлящую толпу.

— Позвольте мне снять его лицо! — закричал он. — Расступитесь немножко.

Но полицейские не обратили на слова фотографа никакого внимания.

Вспышка сверкнула вновь.

Турлоу поймал еще один взгляд арестованного — маленькие помаргивающие глазки на круглом покрасневшем лице. Глаза необычно напряжены, но в них нет страха.

— Энди! — закричал Мэрфи. — Позаботься о Рути! Ты слышишь? Позаботься о Рути!

Мэрфи превратился в колеблющееся лысое пятно, затерявшееся в морс шляп. Его затолкали в машину, стоявшую неподалеку на углу справа. Ли еще околачивался вокруг, сверкая вспышкой.

Турлоу, дрожа, перевел дух. Воздух вокруг казался наэлектризованным, запах косметики мешался с выхлопными газами отъезжающих машин. Он запоздало вспомнил о загадочном цилиндре у окна и взглянул наверх, как раз вовремя, чтобы увидеть, как цилиндр поднимается в воздух и растворяется в ночном небе.

В видении было что-то кошмарное, как и в шуме, в выкрикиваемых вокруг приказах.

Позади Турлоу остановился полицейский, сказал:

— Клинт просит передать вам спасибо. Он говорит, что вы сможете потолковать с Джо через пару часов — после того как окружной прокурор закончит с ним, или с утра, если больше захотите.

Турлоу облизал пересохшие губы. Во рту был кислый привкус. Он сказал.

— Я… с утра, я думаю. Я попробую добиться, чтобы его выпустили под залог.

— Вряд ли до начала суда будет много всякой тягомотины, — сказал полицейский. — Я передам Клинту, что вы сказали.

Он сел в машину, стоящую рядом с Турлоу.

Подошел Ли; камера сейчас висела на ремешке вокруг шеи. В левой руке фотограф держал блокнот, в правой — огрызок карандаша.

— Эй, док, — сказал он. — Это правда, что сказал Моссмэн? Мэрфи не хотел выходить, пока не пришли вы?

Турлоу кивнул, отступая назад, чтобы пропустить выезжающую задом машину. Вопрос был абсолютно бессмысленным, порождением того же безумия, которое сейчас оставило его стоять на этой улице, глядя на то, как машины уносятся за поворот, и слушая рев моторов. В нос ударил резкий запах бензина.

Ли нацарапал что-то в блокноте.

— Вы ведь в свое время ухлестывали за дочерью Мэрфи? — спросил Ли.

— Мы были друзьями, — сказал Турлоу. Губы, произносившие эти слова, казались совершенно чужими.

— Вы видели тело? — спросил Ли.

Турлоу покачал головой.

— Какое чудненькое кровавое дельце, — сказал Ли.

Турлоу хотел сказать: «Сам ты чудненький кровавый боров», но язык не повиновался ему. Адель Мэрфи… тело? В насильственных преступлениях все тела объединяло уродливое сходство: неловкая поза, алая влага, темные раны… и профессиональная отчужденность полицейских — записывающих, измеряющих, допрашивающих. Турлоу чувствовал, как собственная профессиональная отчужденность покидает его. Это тело, которое Ли упомянул с таким жадным интересом к громкому происшествию, принадлежало той, кого Турлоу знал, — матери женщины, которую он любил… до сих пор любил.

Турлоу признался себе в этом сейчас, вспоминая Адель Мэрфи, ее спокойные веселые глаза, так похожие на глаза Рут… и оценивающие взгляды, которые говорили о том, что она прикидывала, каким мужем мог бы он стать для ее дочери. Но это все тоже умерло. Умерло еще раньше.

— Док, а что это такое вам показалось, что вы видели у того окна? — спросил Ли.

Турлоу опустил глаза на толстого коротышку с пухлыми губами и проницательными, точно ощупывающими, маленькими глазками и подумал, как бы тот отреагировал на описание штуки, которая парила у окна Мэрфи. Турлоу невольно взглянул вверх, на окно. Сейчас там было пусто. Ночь внезапно стала холодной. Турлоу поежился.

— Мэрфи выглядывал из окна? — спросил Ли.

Гнусавый выговор коротышки, характерный для сельских жителей, неприятно резанул ухо Турлоу.

— Нет, — сказал он. — Думаю… думаю, я просто увидел отблеск.

— Я не понимаю, как вы вообще что-то видите сквозь такие очки, — сказал Ли.

— Вы правы, — согласился Турлоу. — Это были очки… да, отблеск.

— У меня еще много вопросов, док, — не отставал Ли. — Не хотите остановиться у ночного кафе Турка — там нам будет удобнее? Пойдемте в мою машину, и я…

— Нет, — сказал Турлоу. Он покачал головой, чувствуя, что оцепенение понемногу отпускает его. — Нет. Может быть, завтра.

— Черт, док, сейчас и есть завтра.

Но Турлоу развернулся и побежал через улицу к машине. Ум сосредоточился на словах Мэрфи: «Позаботься о Рути».

Турлоу понимал, что должен найти Рут и предложить ей посильную помощь. Она была замужем за другим, но это не уничтожило то, что когда-то было между ними.

6

Публика зашевелилась — единый многоликий организм в анонимной темноте корабельного эмпатеатра.

Келексель, сидевший почти в центре огромной комнаты, ощущал это странно угрожающее движение. Они находились всюду вокруг него, создатели этой истории и выходные члены команды, интересующиеся новым произведением Фраффина. Они снова и снова просматривали две пленки, десятки раз, до тех пор, пока все неточности не были отшлифованы. Теперь они ожидали еще одного показа сцены на открытом воздухе, но Келексель все же ощущал какую-то угрозу в окружающей атмосфере. Она была личной и непосредственной, касающейся этой истории, но Расследователь не мог понять, в чем конкретно она заключалась.

Келексель чувствовал слабый запах озона, исходивший от чувствительных ячеек сети-паутины, побочного результата открытия Тиггивофа, чьи невидимые силовые поля связывали публику с проецируемой историей. Кресло было каким-то странным: профессиональное оборудование с целиковыми подлокотниками, снабженными кнопками выступами для редакторских правок. Только огромный сводчатый потолок с силовыми нитями нантовивов, сфокусированных вниз, на сцену далеко внизу, да сама сцена были знакомыми, как в любом обыкновенном эмпатеатре.

Но звуки, все эти щелчки редактирующих клавиш, профессиональные комментарии — «сократите сцену вступления и сразу давайте крупный план…», «как только подадут свет, фокусируйтесь на фабрике», «смягчите первоначальный эффект ветерка», «усильте эмоции того, кто нашел жертву, и немедленно повторите предыдущий кадр».

Все это звучало диссонансом.

Келексель провел здесь два дня, получив разрешение наблюдать за повседневной работой творческой группы. И все же звуки и голоса публики резали слух. Весь его предыдущий опыт посещения эмпатеатров ограничивался уже законченными историями и восторженными зрителями.

Где-то слева далекий голос произнес:

— Прокрутите ролик.

Силовые линии пантовива исчезли. В зале воцарилась кромешная тьма.

Кто-то прочистил горло. Покашливание стало выражением всеобщей нервозности, пронизывающей тьму.

В центре сцены появился свет. Келексель заерзал, стараясь найти более удобное положение. «Всегда одно и то же странное начало», — подумал он. Свет был одиноким бесформенным пятном, которое медленно превращалось в уличный фонарь. Фонарь освещал наклонную лужайку, изгиб проезда и призрачно-серую стену туземного дома на заднем плане. Темные окна из примитивного стекла поблескивали, точно фантастические глаза.

Откуда-то доносился свистящий звук, что-то бухало в бешеном ритме.

Трещало какое-то насекомое.

Келексель ощутил реализм этих звуков, воспроизводимых пантовивом с такой точностью, что их нельзя было отличить от оригинала. Ощущения сидевших в зале, объединенных в сеть-паутину, подключенных к эмпатическим проекторам, были столь же реальны, как будто они видели всю сцену сверху. Это в своем роде походило на единение чемов. Запах пыли от колеблемой ветром высохшей травы пронзал сознание Келекселя. Холодный порыв ветра коснулся лица.

Струйка леденящего ужаса заползла в душу Келекселя, потянулась от мрачной сцены через сетевые проекторы, нарастая со стремительностью лавины. Келекселю пришлось напомнить себе, что это всего лишь искусно сделанная история, она не реальна… для него. Он испытывал страх другого существа, пойманный и запечатленный чувствительными камерами.

Туземная женщина, одетая в свободное зеленое платье, вздымающееся на бедрах, вбежала в центр сцены. Она задыхалась и мучительно хватала ртом воздух. Босые ноги застучали сначала по лужайке, затем по мостовой. Следом выбежал коренастый круглолицый мужчина с мечом, лезвие которого, точно серебристый змеиный след, блестело в свете фонаря.

От женщины волнами исходил ужас. Она выдохнула:

— Нет! Пожалуйста, великий Боже, нет!

Келексель затаил дыхание. Вне зависимости от того, сколько раз он видел эту картину, ощущение насилия каждый раз казалось новым, никогда ранее не пережитым. Он начинал понимать, что Фраффин находил в этой истории. Меч взлетел высоко вверх…

— Стоп!

Паутина стала пустой, не отражая ни единой эмоции, ничего. Как будто тебя сбросили с высокой скалы. Сцена потемнела.

Келексель понял, что голос принадлежал Фраффину, он исходил откуда-то издалека, справа. Келекселя мгновенной волной ошпарила ярость на Фраффина. Расследователю потребовался всего миг, чтобы переключиться, но все же он чувствовал себя разочарованным.

Загорелись лампы, освещая поднимающийся вверх клин кресел, сходящийся к диску сцены. Келексель замигал, огляделся, рассматривая творческую группу. Он еще ощущал исходящую от них и от пустой сцены угрозу. «Какая опасность здесь крылась?» — подумал он. В одном он доверял инстинктам — в комнате была опасность. Но какая?

Творческая группа рядами уселась вокруг — ученики и выходные члены команды сзади, стажеры и специальные эксперты в центре, редакторская группа — внизу, около сцены.

Каждый в отдельности казался совершенно обыкновенным чемом, но Келексель помнил, что почувствовал в темноте, — то единение, целый организм, стремящийся причинить ему вред, уверенный в своей способности сделать это. Он мог почувствовать это в эмпатии чемов, в той всеобщей жизни, которую они разделяли.

В зале воцарилась странная тишина. Они чего-то ждали. Далеко внизу несколько голов склонились друг к другу в неслышном разговоре.

«Неужели я что-то придумываю? — подумал Келексель. — Но меня, несомненно, должны подозревать. Почему тогда мне разрешили сидеть здесь и смотреть, как они работают? Делают свою работу — насильственную смерть».

Келексель снова почувствовал досаду на то, что Фраффин резко оборвал сцену. Так прервать это зрелище, даже когда он знал, как все это происходило… Келексель покачал головой. Он чувствовал себя смущенным, напряженным. Еще раз обежал взглядом творческую группу.

Они казались цветной поляной в этой гигантской комнате — оттенок униформы означал род занятий ее владельца. Красные пятна — летчики, пестрые черно-оранжевые — операторы, зеленые — сценаристы, желтые — команда технического обслуживания и ремонта, пурпурные — постановщики и белые — реквизиторы, и там и сям черные знаки препинания — Манипуляторы, помощники режиссера, узкий кружок избранных Фраффина.

Группа у сцены расступилась. Появился Фраффин, забрался на сцену, в самый центр, в обнаженный круг фокуса изображения. Это был хорошо обдуманный шаг, соединивший его с действом, которое разворачивалось на сцене несколько минут назад.

Келексель нагнулся, чтобы лучше видеть Режиссера, худую маленькую фигурку в черной накидке, вихор блестящих темных волос над серебристым лбом, щель четко очерченного рта с закушенной верхней губой. Он внезапно показался кем-то из мрачных далеких и опасных сфер, которых ни один другой чем никогда не видел. В нем была непередаваемо влекущая индивидуальность.

Запавшие глаза взглянули наверх и отыскали Келекселя.

Расследователя пробила дрожь. Он откинулся на спинку кресла, все чувства смешались в тревожный бурлящий вихрь. Как будто Фраффин обратился к нему со словами: «Это глупый Расследователь! Вот он, запутавшийся в моей сети, попавший в ловушку! Благополучно пойманный! Да, несомненно, пойманный!»

Эмпатеатр охватила тишина, точно все разом задержали дыхание. Внимательные лица творческой группы смотрели на сцену.

— Еще раз скажу вам, — произнес Фраффин, точно лаская голосом воздух. — Наша цель — изящество.

Фраффин снова взглянул вверх, на Келекселя.

«Он сейчас ощущает ужас, — думал Фраффин. — Страх усиливает сексуальное возбуждение. А он видел дочь жертвы, женщину как раз того типа, которая может заставить чема потерять голову — экзотическая, не слишком огромная, грациозная, с глазами как два странных зеленых камня. Ах, до чего же чемы любят зеленое! Она так похожа на других существ для удовольствий не-чемского происхождения, что он почувствует к ней новое, никогда не испытанное ранее физическое влечение. Ага, Келексель! Вскоре ты попросишь разрешения изучить туземцев — и мы позволим тебе это».

— Вы не слишком думаете о зрителе, — сказал Фраффин. Его голос неожиданно посуровел.

По эмпатеатру пронесся беспокойный шепот.

— Мы не должны заставлять зрителя испытывать слишком сильный ужас, — сказал Фраффин. — Только намекните о том, что ужас присутствует. Не навязывайте переживание силой. Позвольте ему наслаждаться им — забавным насилием, смешной смертью. Зритель не должен думать, что это им манипулируют. Это нечто большее, чем кусочек интриги для нашего собственного удовольствия.

Келексель чувствовал в словах Фраффина какой-то невысказанный намек. Явно выраженную угрозу, да. Он чувствовал, что вокруг разворачивается некая игра эмоций, и пытался понять, какая именно.

«Я должен заполучить одного из туземцев, чтобы хорошенько изучить на досуге, — подумал Келексель. — Возможно, только туземцы могут дать какую-нибудь улику».

И внезапно, как будто мысль оказалась ключом к запертой двери искушения, Келексель обнаружил, что разум полностью поглощен мыслями о той женщине из истории Фраффина. Ее имя звучит так экзотически — Рут, рыжеволосая Рут. В ней было что-то от Суби. Эти создания славились эротическими наслаждениями, которые дарили чемам. Келексель вспомнил Суби, которая была у него когда-то. Хотя она, казалось Келекселю, так быстро угасла. Так было со всеми смертными, когда их жизни пересекались с бесконечными жизнями чемов.

«Возможно, мне удастся изучить эту Рут, — подумал Келексель. — Для людей Фраффина не составит труда привезти ее мне сюда».

— Изящество, — сказал Фраффин. — Публику необходимо поддерживать в отстраненном осознании. Считайте нашу историю всего лишь формой танца, не реального в том смысле, в каком реальными являются наши жизни, но интересным отражением, сказкой для чемов. Сейчас все вы должны знать назначение нашей истории. Позаботьтесь о том, чтобы вы все следовали этому назначению с должным изяществом.

Фраффин запахнулся в черную накидку, наслаждаясь эффектностью жеста. Повернувшись спиной к публике, он гордо прошествовал со сцены.

«Это отличная команда, — напомнил себе Фраффин. — Они сыграют роли с отработанной тщательностью. Эта занятная маленькая история останется на пленках. Возможно, она даже будет неплохо продаваться — как нечто отличное от его обычных историй, демонстрация творческого мастерства. Но неважно: она послужит целям, для которых создавалась, даже если всего заведет Келекселя в ловушку. Страх здесь, желание там — и каждый его шаг будет записан операторской группой. Каждый шаг».

«Им так же легко манипулировать, как и туземцами», — подумал Фраффин.

Он вышел через служебный проход за сценой, нырнул в голубое отверстие спускного туннеля, змеившегося вниз за складскими отсеками. Фраффин позволил спускному полю окутать его и увлечь по бесшовным проекциям люков в нежную дымку.

«Этого Келекселя почти можно пожалеть», — думал Режиссер.

Он испытывал столь очевидное отвращение при одной мысли о насилии в межличностном конфликте, но как же он увяз в сетях этого туземного конфликта, когда увидел его на экране!

«Мы так легко отождествляем себя с персональными актами насилия, — размышлял Фраффин. — Можно почти заподозрить, что подобные случаи были в нашем собственном прошлом».

Он ощутил рефлексивное сжатие брони своей кожи, внезапно нахлынувший беспорядочный рой размытых воспоминаний. Фраффин сглотнул и остановил спуск у люка, ведущего в его каюту.

Бесконечность его личной истории внезапно ужаснула Фраффина. Он почувствовал, что находится на краю пугающих открытий, и ощутил страх перед чудищами осведомленности, рыскавшими в вечности, предстоявшей ему. Там было такое, чего он не желал видеть.

Тогда Фраффина захлестнула волна спасительной ярости. Он хотел бы кулаками измолотить эту вечность, чтобы усмирить тайные Голоса, что-то невнятно вещавшие ему. Он почувствовал, что страх еще цепко держит его, и подумал: «Быть бессмертным значит нуждаться в постоянном применении душевной анестезии».

Мысль была такой странной, что страх рассеялся сам собой. Фраффин окунулся в серебристую теплоту каюты, раздумывая, откуда же взялась эта мысль.

7

Турлоу сидел с трубкой в зубах, опершись локтями о руль припаркованной машины. Поляризующие очки лежали на соседнем сиденье, а он смотрел на вечернее небо сквозь капли дождя, поблескивающие на лобовом стекле. Глаза слезились, и дождевые капли расплывались, точно слезы. Его пятилетний двухместный седан давно требовал замены, но Турлоу приобрел привычку копить деньги, чтобы купить дом… когда собирался жениться на Рут. Он никак не мог избавиться от этой привычки, хотя и осознавал, что цеплялся за нее большей частью из упорной надежды, что прошедший год все еще можно стереть из их жизней.

«Зачем ей понадобилось видеть меня? — подумал он. — И почему здесь, где мы встречались когда-то? К чему теперь такая скрытность?»

Прошло два дня после убийства, но он обнаружил, что до сих пор не может собрать разрозненные события этого периода в единую последовательность. Когда в колонках новостей он находил упоминания о собственном участии в этом деле, то читал эти сообщения, словно что-то написанное о ком-то другом: смысл расплывался точно так же, как капли на стекле перед ним. Турлоу чувствовал, что психотический срыв Джо Мэрфи и яростная реакция общества затронули весь его мир.

Турлоу был очень шокирован, когда осознал, что общество жаждет смерти Мэрфи. Реакция горожан оказалась яростной, как гроза, которая только что кончилась.

«Яростная буря, — подумал он. — Буря ярости».

Доктор взглянул на деревья слева, прикидывая, сколько он сидит здесь. Часы остановились, потому что он забыл завести их. Рут опаздывала, хотя она опаздывала всегда, сколько Турлоу ее помнил.

За это время гроза успела начаться и закончиться. Низкие дождевые тучи пробегали по угрюмому серому небу. Некоторое время эвкалиптовая рощица вокруг была наполнена испуганным птичьим гомоном. Ветер свистел в высоких ветвях, затем пошел дождь — крупными разбрызгивающимися каплями.

Вернулось солнце, низко повисшее над западным краем неба, лаская последними оранжевыми лучами верхушки деревьев. Тяжелые дождевые капли клонили листья к земле. Над землей между шершавыми коричневыми стволами проползали клочья тумана. Стрекот насекомых доносился из высокой травы, что росла на открытых местах вдоль глинистой дороги в рощицу.

«Что они думают об этой буре?» — подумал Турлоу.

Как психолог он понимал, почему обыватели хотели узаконенного линчевания, но видеть такое же отношение со стороны судей было очень неприятно. Он вспомнил о том, какие препоны ему строили, как мешали провести психологическое освидетельствование Мэрфи. Шериф, окружной прокурор Джордж Паре — все власти теперь знали, что Турлоу предсказывал психотический срыв, который стоил жизни Адели Мэрфи. Если они официально согласятся с этим фактом, Мэрфи придется признать душевнобольным, и казнь станет невозможной.

Паре уже раскрыл карты, пригласив начальника Турлоу — доктора Лероя Вейли, заведующего психиатрическим отделением городской больницы Марено. Вейли славился на весь штат как психиатр-вешатель, всегда умудрявшийся найти то, что было нужно обвинению. Вейли очень кстати объявил Мэрфи вменяемым и душевно здоровым.

Турлоу взглянул на бесполезные часы. Они остановились на двух четырнадцати. Он знал, что сейчас должно быть около семи. Начинало смеркаться. Что же задержало Рут? Почему она попросила встретиться в их старом условном месте?

Неожиданно стало неприятно, что они должны встречаться таким образом. «Неужели я стыжусь открыто встречаться с ней?» — спросил он себя.

Турлоу приехал сюда прямо из больницы, после многочисленных неловких попыток Вейли заставить его отступиться от дела, на миг забыть, что он тоже был окружным судебным психологом.

Вейли говорил откровенно: «… личная заинтересованность… ваша старая подружка… ее отец…». Смысл был понятен, но за ним стояла уверенность в том, что Вейли тоже знал о том отчете по поводу Мэрфи, который лежал сейчас в досье Отдела по условному осуждению. И этот отчет противоречил публичному заявлению Вейли.

Вейли подошел как раз в тот момент, когда они собирались на совещание попечительской группы, чтобы обсудить возможную выписку одного из пациентов. Сейчас Турлоу вспоминал это совещание, осознав, насколько была ранена гордость заведующего отделением психиатрии.

Они находились в приемной попечительской группы, с ее запахом натертых полов и дезинфекции. Протестантский священник, маленький рыжеволосый человечек, чьи черные костюмы всегда казались ему чересчур велики, отчего он выглядел еще меньше: медсестра, миссис Норман, грузная, седоволосая, с обширной грудью и суровым лицом вышколенного сержанта, в колпаке, натянутом на голову всегда прямо; доктор Вейли, дородное тело в твидовом костюме, отливающая металлом седина на висках и кое-где в черных волосах, безукоризненно вымытые и выбритые розовые щеки, выражение нарочитой сдержанности в выцветших голубых глазах.

И, наконец, почти потерявшийся за выщербленным овальным столом, сидел пациент, с пришитой к одежде меткой: номер и имя — Питер. Ему было семнадцать, умственные способности ограниченные — ограниченные недостатком хороших генов, недостатком благоприятных возможностей, недостатком образования, недостатком приличной пищи. Он был ходячим недостатком — прилизанные бесцветные волосы, прикрытые голубые глаза, узкий нос и острый подбородок, сжатый маленький рот, как будто все в нем было загнано внутрь и тщательно охранялось.

А снаружи были зеленые лужайки, солнечный свет и пациенты, готовящие клумбы к весне. Внутри, Турлоу физически чувствовал это, не было практически ничего, кроме запаха страха пациента, которого Вейли допрашивал совсем как окружной прокурор.

— Какой работой ты собираешься заниматься, когда выйдешь отсюда? — спросил Вейли.

Питер ответил, не отрывая глаз от стола:

— Продавать газеты или чистить обувь, что-то в этом роде.

— Так много не заработаешь, разве что у тебя будет большой лоток на перекрестке, и тогда твое дело в шляпе, — сказал Вейли.

Глядя на это, Турлоу удивился, почему психиатр подавляет мысли пациента, вместо того чтобы разговорить мальчишку. Он спросил себя, как Вейли отреагировал бы, если бы он, Турлоу, прервал их беседу и занял место пациента, чтобы описать «… штуковину, которую я видел пару ночей назад, что-то вроде летающей тарелки. Она следила за убийцей».

Перед миссис Норман на столе лежало досье Питера из социальной службы. Она пролистывала его, по всей видимости, не обращая особого внимания на Вейли. Священник, Хардвик, взял составленную Турлоу психометрическую карточку Питера, но даже не заглянул в нее. Казалось, все, что его интересует, это поливальная машина за окном справа.

— Можешь рассказать нам о своих делах вообще, Питер? — спросил Вейли. — Как ты сегодня себя чувствуешь?

— О, все в порядке.

— Ты все еще работаешь в швейной мастерской? Мне кажется, тебе было бы интереснее заниматься такой работой, когда ты выйдешь отсюда.

— Да, я работаю там. Я работаю там с тех самых пор, как попал сюда.

— Сколько ты здесь?

Почти два года.

— Тебе здесь нравится?

— Ну, все нормально. Но я все думал, когда вы собираетесь выпустить меня… чтобы я мог вернуться домой и помогать матери.

— Ну, это именно то, зачем мы тебя сюда вызвали, — сказал Вейли. — Так что можно обдумать это.

— Так они говорят мне это уже шесть месяцев, — сказал Питер. — Почему я должен оставаться здесь? Капеллан (Питер искоса взглянул на Хардвика) говорил мне, что вы собираетесь написать моей маме, чтобы узнать, хочет ли она забрать меня домой… И если она хочет, то он отвез бы меня домой.

— Но мы еще ничего не получили от твоей матери.

— А у меня есть письмо от моей мамы, и она пишет, что хочет, чтобы я приехал домой. Капеллан сказал, что если вы выпустите меня, он отвезет меня домой. Поэтому я не понимаю, почему мне нельзя уехать.

— Это не так-то просто, Питер. Один капеллан не может это решить.

Хартвик открыл психометрическую карточку и притворился, что изучает ее. Турлоу вздохнул и покачал головой.

«Что же такое я видел? — подумал Турлоу. — Был ли этот предмет у окна Мэрфи явью? Или это был всего лишь обман зрения?» Вопрос мучил его уже два дня.

— Ну, он же сказал, что отвезет меня.

Вейли неодобрительно посмотрел на Хардвика.

— Вы сказали, что отвезете его в Марипозу?

— Если бы его выписали, — сказал Хардвик. — Я сказал, что буду рад подвезти его туда.

Вейли повернулся к Питеру, сказал:

— Понимаешь, мы должны еще немного разобраться с этим делом, чтобы выяснить, хочет ли твоя мать забрать тебя, и позволит ли капеллану его график отвезти тебя домой. Если все это получится, мы выпустим тебя.

Питер теперь сидел очень тихо, на его лице не отражалось никаких эмоций, взгляд был устремлен на руки.

— Спасибо.

— Все, Питер, — сказал Вейли. — Можешь идти.

Миссис Норман махнула санитару, ожидавшему за зарешеченным стеклом в комнате отдыха. Санитар открыл дверь. Питер поднялся и быстро вышел.

Турлоу немного посидел, пока в нем окончательно не окрепла уверенность в том, что Питер унес с собой то, что считал обещанием отпустить его, тогда как доктор Вейли, судя по тому, как он проводил совещание, был вовсе не убежден в таком исходе. Вейли, должно быть, считал, что все эти «если» превращали возможность практически в иллюзию.

— Замечательно, доктор Вейли, — сказал Турлоу, — вы дали этому пациенту четкое обязательство выпустить его — и довольно скоро.

— О нет, я не обещал, что отпущу его.

— Ну а пациент, несомненно, понял, что очень скоро окажется дома — и единственными условиями являются график капеллана Хардвика и подтверждение письма его матери.

— Позовите пациента назад, и мы разберемся с ним прямо сейчас, — сказал Вейли. Выглядел он рассерженным.

Миссис Норман вздохнула, подошла к двери комнаты отдыха и подала знак санитару. Питера привели назад и посадили обратно на стул. Мальчик сидел, не поднимая глаз, опустив плечи, не двигаясь.

— Ты ведь понимаешь, не правда ли, Питер, что мы не давали твердых обещаний выписать тебя? — спросил доктор Вейли. — Мы собираемся понаблюдать за обстановкой у тебя дома и посмотреть, все ли в порядке и удастся ли тебе найти работу. Мы бы также хотели узнать, возможно ли, чтобы ты вернулся в школу на год-два. Возможно, тебе удастся найти более приличную работу. Ты понимаешь, правда ведь, что мы не даем никаких четких обязательств?

— Да, я понимаю, — Питер взглянул на капеллана Хардвика, который отказался посмотреть тому в глаза.

— А что там со школой? — спросил Турлоу.

— Мальчик не закончил среднюю школу, — ответил Вейли.

Он повернулся к Питеру.

— Разве тебе бы не хотелось вернуться в школу и закончить ее?

— Да.

— Разве ты не хотел бы закончить образование, найти такую работу, чтобы ты мог содержать себя сам, копить деньги и жениться?

— Да.

Вейли торжествующе взглянул на Турлоу.

— У кого-нибудь есть еще вопросы?

Турлоу медленно выстраивал в уме аналогию с покером. Питер оказался в позиции игрока, у которого нет ни веры, ни неверия во все происходящее. Он просто ждал, чтобы увидеть оставшиеся карты.

— Не правда ли, Питер, ты предпочтешь голодать, чем быть сытым? — спросил Турлоу.

— Да. — Мальчик снова перевел внимание на Вейли.

— Не правда ли, Питер, ты скорее съешь на обед сухую хлебную корку, чем славный сочный кусок мяса? — задал Турлоу следующий вопрос.

— Да.

— Всё, — сказал Турлоу.

По знаку миссис Норман санитар снова забрал пациента из комнаты.

— Думаю, когда мы примемся за следующего пациента, нам следует привести его к присяге, как в суде.

Несколько секунд Вейли хранил молчание. Затем, уткнувшись в бумаги, сухо произнес:

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Вы напомнили мне одного моего знакомого окружного прокурора, — сказал Турлоу.

— Да? — В глазах Вейли мелькнула злость.

— Кстати, — спросил Турлоу. — Вы верите в летающие тарелки?

Головы миссис Норман и капеллана Хардвика быстро поднялись.

Они уставились на Турлоу. Вейли, однако, откинулся на спинку своего стула, настороженно полуприкрыв глаза.

— Каков смысл этого вопроса? — спросил Вейли.

— Просто хочу узнать ваше мнение, — ответил Турлоу.

— О летающих тарелках? — В тоне Вейли слышалось осторожное недоверие.

— Да.

— Это все бредни. Абсолютная чепуха. Да, здесь может быть несколько случаев, когда за летающую тарелку принимают воздушные шары и тому подобные вещи, но люди, которые настаивают на том, что видели космические корабли, они нуждаются в наших услугах.

— Здравое мнение, — сказал Турлоу. — Рад это слышать.

Вейли кивнул.

— Мне все равно, что вы думаете о моих методах, но вы не сможете сказать, что они основаны на бреднях — любого вида. Понятно?

— Абсолютно понятно, — сказал Турлоу. Он видел, что Вейли убежден в том, что вопрос заключал в себе хитроумную попытку дискредитировать его.

Поднявшись на ноги, Вейли взглянул на часы.

— Не вижу смысла во всем этом, но, несомненно, у вас что-то на уме.

Он вышел из комнаты.

Турлоу встал, улыбаясь.

Хардвик, поймав взгляд Турлоу, сказал:

— Защита отдыхает.

Сцена промелькнула у Турлоу в голове, и он покачал головой. Доктор снова взглянул на часы и улыбнулся про себя, когда бессознательным жестом вновь поднес к глазам часы и увидел остановившиеся стрелки. Воздух, проникающий в открытое окно машины, пах влажной листвой.

«Почему Рут попросила меня встретиться с ней здесь? Она жена другого. Где же она — так чертовски опаздывать! Может быть, с ней что-то случилось?»

Он взглянул на трубку.

«Проклятая трубка потухла. Вечно она тухнет. Я курю спички, а не табак. Я не желаю опять сходить с ума по этой женщине. Бедная Рут — трагедия, трагедия. Они с матерью были очень близки».

Он попытался вспомнить убитую. Адель Мэрфи теперь была фотографиями и описаниями в колонках новостей, отражением слов, свидетельств, и полиции. Та Адель Мэрфи, которую он знал, отказывалась показаться из-за жестоких новых образов. Ее черты начали тускнеть в вихре вещей, которые затмевали это событие. Память сейчас хранила лишь полицейские портреты — цветные фотографии из досье в офисе шерифа: рыжие волосы, так похожие на волосы дочери, разметались по залитому маслом проезду.

Ее бескровная кожа на фото — он помнил это.

И он помнил слова свидетельницы, Сары Френч, жены доктора, живущей по соседству, слова ее показаний. По словам миссис Френч он почти мог восстановить картину насилия. Сара Френч услышала крики и вопль. Она выглянула из окна спальни на втором этаже в лунную ночь, как раз вовремя, чтобы увидеть убийство.

«Адель… Миссис Мэрфи выбежала из задней двери. На ней была зеленая ночная сорочка… очень тонкая. Она была босиком. Я помню, что подумала: как странно, она босиком. Потом прямо за ней появился Джо. У него был тот проклятый малайский кинжал. Это было ужасно, ужасно. Я разглядела ее лицо… лунный свет. Он выглядел, как всегда выглядит, когда сердится. У него такой ужасный характер!»

Слова Сары — слова Сары… Турлоу почти видел зазубренное лезвие, сверкающее в руке Джо Мэрфи, смертоносное, дрожащее, колеблющееся в неверном свете луны. Джо не более чем в десятке шагов поймал жену. Сара считала удары.

«Я просто стояла там, считая каждый удар, который он наносил ей, я не знаю, зачем. Я просто считала. Семь раз. Семь раз».

Адель неловко осела на бетон, волосы разметались неровными прядями, которые позже запечатлели камеры. Колени поджались, принимая позу зародыша, потом распрямились.

И все это время жена доктора стояла там, у окна наверху, прижав левую руку ко рту, сжавшись в неподвижный оцепенелый комок.

«Я не могла двинуться. Я не могла даже говорить. Все, что я могла, — лишь смотреть на него».

Рука Джо Мэрфи со странно тонким запястьем пошла вверх, швырнула на газон кинжал так, что он описал короткую дугу. Не спеша он обошел вокруг тела, стараясь не наступить на рыжие пряди, струившиеся по холодному бетону. Через некоторое время он слился с тенями деревьев у пересечения проезда с улицей. Сара услышала звук заводящегося мотора. Машина с ревом умчалась, раскидывая гравий из-под колес, точно песок.

Тогда, и только тогда, Сара обнаружила, что может двигаться. Она вызвала «скорую».

— Энди?

Голос заставил Турлоу вернуться из далей, куда унесли его воспоминания. «Голос Рут?» — удивился он, оборачиваясь.

Она стояла слева, совсем рядом с машиной, стройная женщина в черном шелковом костюме, сглаживавшем пышные формы. Рыжие волосы, которые обычно шапкой обрамляли овальное личико, сейчас были связаны в тугой пучок у шеи. Волосы, стянутые так плотно, — Турлоу попытался выбросить из головы воспоминания о волосах ее матери, рассыпавшихся по бетону проезда.

Зеленые таза Рут смотрели с выражением раненой надежды. Она была похожа на усталого эльфа.

Турлоу открыл дверцу, вышел наружу, на влажную траву обочины.

— Я не слышал, как ты подъехала.

— Я осталась у Сары, живу у нее. Я отошла от дома. Поэтому и опоздала.

В ее голосе явственно слышались слезы. Турлоу удивился, почему она ведет такой бессодержательный разговор.

— Рут… я… черт бы все это побрал! Я не знаю, что сказать.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, он шагнул к ней, обнял ее. Она напряглась, сопротивляясь.

— Я не знаю, что сказать.

Она вырвалась из его объятий.

— Тогда… не говори ничего, все уже было сказано.

Она подняла голову, взглянула ему в глаза.

— Ты разве уже не носишь свои специальные очки?

— К черту мои очки. Почему ты не захотела поговорить со мной по телефону? Это Сарин номер дали мне в госпитале.

Ее слова отдавались у него в ушах. «Живу у нее». Что все это значило?

— Отец сказал… — она прикусила нижнюю губу, покачала головой. — Энди, ох, Энди, он сошел с ума, а они собираются казнить его… — Она подняла глаза на Турлоу, ее ресницы были мокры от слез. — Энди, я не знаю, как к нему относиться. Я не знаю…

Он снова обнял ее. Теперь она не сопротивлялась. Как знакомо и уютно чувствовала она себя в кольце его рук. Рут начала тихонько всхлипывать у него на плече. Этот плач был точно улегшиеся отголоски горя.

— Ох, как жаль, что ты не можешь забрать меня отсюда, — прошептала она.

«Что такое она говорит?» — спросил он себя. Она не была больше Рут Мэрфи. Она была миссис Невилл Хадсон. Он хотел оттолкнуть ее, забросать вопросами. Но это было бы непрофессионально, неправильно с точки зрения психологии. Он решил, что, в конце концов, это было не то, чего хотел он. И все-таки она была женой другого. Черт! Черт! Черт! Что случилось? Ссора. Он вспомнил их ссору — в ту ночь, когда он сказал ей о членской стипендии. Она не хотела, чтобы он принимал стипендию, не хотела разлучаться на год. Денвер казался ей таким далеким. «Это всего лишь на год». Он слышал свой голос, произносящий эти слова. «Ты больше думаешь о своей проклятой карьере, чем обо мне!» Ее нрав был под стать ее волосам.

На этой мрачной ноте он и уехал. Его письма уходили в пустоту — она не отвечала. Ее «не было дома», когда он звонил. И он понял, что она тоже может рассердиться — и обидеться. Но что же произошло в действительности?

Она снова сказала:

— Я не знаю, как к нему относиться.

— Чем я могу помочь тебе? — Это было все, что он мог сказать, но слова казались неуместными.

Она отстранилась.

— Мы наняли адвоката Энтони Бонделли. Он хочет поговорить с тобой. Я… я сказала ему о твоем отчете об… отце, о том разе, когда он поднял ложную пожарную тревогу.

Ее лицо сморщилось.

— Ох, Энди, почему ты уехал? Ты был нужен мне. Ты был нужен нам.

— Рут… Твой отец не принял бы от меня никакой помощи.

— Я знаю. Он ненавидел тебя… из-за того… из-за того, что ты сказал. Но он все-таки нуждался в тебе.

— Никто не слушал меня, Рут. Он был чересчур важным человеком, чтобы…

— Бонделли считает, что ты можешь помочь с иском о признании отца невменяемым. Он попросил, чтобы я встретилась с тобой, чтобы… — она пожала плечами, вытащила из кармана носовой платок, вытерла глаза.

«Вот как, — подумал Турлоу. — Она подлизывается ко мне, чтобы получить от меня помощь. Она покупает мою помощь!»

Он отвернулся, чтобы скрыть внезапную ярость и боль. На миг глаза не смогли сфокусироваться, и он начал замечать (казалось, довольно медленно) какое-то еле видное броуновское движение на краю рощицы. Это было как рой мошкары, но в то же время и не похоже на мошкару. Очки! Где очки? В машине!

Мошки исчезли в вышине. Их отступление совпало со странным ощущением, будто с его чувств сняли какой-то груз, точно звук или что-то очень похожее на звук действовало ему на нервы, но теперь прекратилось.

— Ты поможешь? — спросила Рут.

«Было ли это что-то подобное штуке, которую я видел у окна Мэрфи? — спросил себя Турлоу. — Что это?»

Рут подошла на шаг ближе, взглянула на его профиль.

— Бонделли подумал — из-за нас — что ты можешь… заколебаться.

Эта чертова мольба в ее голосе! Его разум повторил вопрос. Он сказал.

— Да, я помогу всем, чем только смогу.

— Этот человек… в тюрьме… он просто оболочка, — сказала Рут. Голос был тихим, ровным, почти без выражения. Он взглянул на нее сверху, наблюдая, как ее черты заостряются все больше, пока она говорит.

— Это не мой отец. Он только выглядит, как мой отец. Мой отец мертв. Он мертв… уже очень давно. Мы не осознавали этого… вот и все.

Боже! Какой жалкой она выглядела!

— Я сделаю все, что смогу, — сказал он. — Но…

— Я знаю, что надежды немного, — сказала она. — Я знаю, что они чувствуют — люди. Ведь этот человек убил мою мать.

— Люди чувствуют, что он не в своем уме, — сказал Турлоу, неосознанно впадая в педантичный тон. — Они знают это по тому, как он говорит, по тому, что он сделал. Безумие, к несчастью, передающееся заболевание. Он вызвал ответное безумие. Он раздражитель, который общество хочет убрать. Он задает людям вопросы о них самих, на которые они не могут ответить.

— Не стоит говорить о нем, — сказала Рут. — Не здесь, — она оглядела лесок. — Но я должна поговорить о нем или просто сойду с ума.

— Это вполне естественно, — сказал он, его голос звучал заботливо-успокаивающе. — Беспорядок, который он создал, общественный беспорядок — это…

«Проклятье! Слова иногда звучат так глупо!»

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже могу применить клинический подход. Если мой… если этот человек в тюрьме будет признан невменяемым и отправлен в больницу для душевнобольных, людям придется задать себе очень неприятные вопросы.

— Может ли человек выглядеть нормальным, когда на самом Деле он безумен? — сказал Турлоу. — Может ли человек быть душевнобольным, когда он думает, что здоров? Могу ли я быть достаточно безумным, чтобы сделать то же, что сделал этот человек?

— Я сейчас заплачу, — сказала Рут. Подняла глаза на Турлоу, отвернулась. — У дочери был свой заряд… горя. Я… — она глубоко вздохнула. — Я могу ненавидеть его за то, как умерла моя мать. Но я психиатрическая медсестра и знаю все, что в таких случаях твердят профессионалы. Ничто из этого дочери не помогает. Странно — как будто во мне уживается больше, чем одна личность.

Она снова подняла глаза на Турлоу. Лицо ее было таким открытым и беззащитным.

— И я могу побежать к мужчине, которого люблю, и попросить его забрать меня отсюда, потому что я боюсь… смертельно боюсь.

Мужчине, которого люблю! Ее слова обожгли сознание.

Турлоу покачал головой.

— Но… как же…

— Нев?

Как горько прозвучало это имя в ее устах.

— Я уже три месяца с ним не живу. Я жила у Сары Френч. Нев… Нев был ужасной ошибкой. Этот цепкий коротышка!

Турлоу почувствовал, что горло сжалось от подавленных чувств. Он закашлялся, взглянул на темнеющее небо, сказал:

— Через несколько минут стемнеет.

Какими глупо бессмысленными показались его слова!

Она положила ладонь ему на руку.

— Энди, ох, Энди, что же я наделала с нами?

Она очень нежно скользнула в его объятия. Он погладил ее по волосам.

— Мы все еще здесь, — сказал он. — Мы все еще мы.

Рут взглянула на него.

— Проблема с тем человеком в тюрьме в том, что у него вполне разумный тип мании.

По ее щекам катились слезы, но голос оставался ровным.

— Он считает, что мама изменяла ему. Многие мужчины беспокоятся об этом. Я могу вообразить… даже… что Нев мог беспокоиться об этом.

Внезапный порыв ветра стряхнул дождевые капли с листьев, разбрызгивая их.

Рут высвободилась из его рук.

— Давай прогуляемся до вершины.

— В темноте?

— Мы знаем дорогу. Кроме того, теперь клуб верховой езды установил там фонари. Ты видишь их из госпиталя каждую ночь на той стороне долины. Они автоматические.

— Очень возможно, пойдет дождь.

— Тогда я смогу плакать, сколько угодно. Мои щеки все равно будут влажными.

— Рут, милая… я…

— Просто отведи меня на прогулку, как… как мы гуляли раньше.

Он еще колебался. В рощице было что-то пугающее. Какое-то давление, тот почти звук. Турлоу шагнул к машине, потянулся и нашел очки. Он надел их, взглянул вокруг — ничего. Ни мошек, ни следа чего-либо странного — кроме давления.

— Тебе не понадобятся очки, — сказала Рут. Она взяла его под руку.

Турлоу обнаружил, что не может говорить из-за внезапного спазма, сжавшего горло. Он попытался проанализировать страх. Это не было что-то личное. Он решил, что боится за Рут.

— Пойдем, — сказала она.

Он позволил ей повести себя по траве к узенькой тропинке. Темнота упала на них четкой границей, как только они вынырнули из эвкалиптовой рощи на первый подъем между соснами и конскими каштанами, обрамлявшими тренировочную дорожку клуба верховой езды. Ночные фонари, на большом расстоянии друг от друга прикрепленные к деревьям, влажно мерцая, показались в сырой листве. Несмотря на то, что днем был дождь, утоптанная дорога под ногами казалась твердой.

— Сегодня вечером эта дорожка будет только нашей, — сказала Рут. — Никто не выйдет на улицу из-за дождя, — она сжала его руку.

«Но она не только наша», — подумал Турлоу. Он ощущал, что здесь присутствует кто-то еще. Парящее в воздухе нечто. Настороженное, опасное. Турлоу взглянул на Рут. Макушка ее доходила ему как раз до плеча. Рыжие волосы влажно поблескивали в тусклом свете фонарей. Тишина вокруг них казалось влажной, и странное чувство давления все не проходило. Утоптанная земля скрадывала звук шагов, они были почти не слышны.

«Сумасшедшее чувство, — подумал он. — Если бы какой-нибудь пациент описал мне подобное, я немедленно начал бы обследовать его, чтобы выяснить, откуда растут корни этого бреда».

— Я забиралась сюда, когда была еще девчонкой, — сказала Рут. — Это было до того, как здесь провели освещение для ночных вечеринок. Я так злилась, когда они проводили сюда свет.

— Ты приходила сюда в темноте? — спросил он.

— Да. Я ведь никогда не рассказывала тебе об этом, правда?

— Никогда.

— Воздух кажется таким чистым после дождя, — она сделала глубокий вдох.

— А твои родители не возражали? Сколько тебе было?

— Одиннадцать, кажется. Родители не знали. Они всегда были так заняты своими вечеринками и прочим.

На маленькой опушке от дороги отделилась темная тропинка, ведущая налево через проход в скале. Они прошли сквозь отверстие, спустились по короткому лестничному пролету на залитую гудроном вершину цистерны с водой. Под ними в ночи влажными жемчужинами были разбросаны огни города, бросающие оранжевые отблески на нависшие облака.

Теперь Турлоу ощущал, что странное давление усилилось. Он взглянул вверх, вокруг — ничего. Он опустил взгляд на бледное лицо Рут.

— Когда мы забирались сюда, ты спрашивал: «Можно тебя поцеловать?» — сказала она. — А я обычно говорила: «Я надеялась, что ты об этом попросишь».

Рут повернулась, прижалась к нему, запрокинув лицо. Его страхи, непонятное давление — все было забыто, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее. На миг показалось, что время двинулось вспять, что Денвер, Нев — ничего этого не было в их жизни. Но пылкость поцелуя, то, как требовательно ее тело прижималось к нему, — это наполняло его возрастающим изумлением. Он отстранился.

— Рут, я…

Она прижала пальчик к его губам.

— Не надо ничего говорить.

Затем:

— Энди, тебе когда-нибудь хотелось отправиться со мной в мотель?

— Дьявол! Тысячу раз, но…

— Ты никогда по-настоящему не добивался меня.

Он почувствовал, что Рут смеется над ним, и в его голосе зазвучали сердитые нотки:

— Я был влюблен в тебя!

— Я знаю, — прошептала она.

— Я не хотел просто переспать с тобой. Я хотел… ну, черт побери, я хотел жениться на тебе, чтобы у нас были дети, и так далее.

— Какой идиоткой я была, — прошептала она.

— Милая, что ты собираешься делать? Ты собираешься получить…

Он замялся.

— Развод? — спросила она. — Разумеется, только потом.

— После… суда?

— Да.

— Это проблема всех маленьких городков, — сказал он. — Каждый знает все о делах всех остальных, даже когда это совсем не его дело.

— Это очень запутанное предложение — для психолога, — сказала Рут.

Она прильнула к нему, и они так и стояли, не говоря ни слова. Турлоу думал о непонятном давлении и постоянно проверял ощущения, как будто они были больным зубом. Да, давление еще чувствовалось. Когда доктор ослабил защиту, его охватило сильное беспокойство.

— Я продолжаю думать о матери, — сказала Рут.

— Да?

— Она тоже любила отца.

У него похолодело в желудке. Он начал что-то говорить, но замолчал, когда заметил движение на фоне оранжевого зарева облаков, прямо перед ним. Какой-то предмет вынырнул из облаков и завис в воздухе примерно в ста ярдах в стороне и немного выше цистерны, на которой стояли люди. Турлоу мог даже определить форму предмета, вырисовывавшегося на фоне зарева, — четыре мерцающие трубчатые ножки под флюоресцирующим зеленым куполом. Радужный световой круг вращался вокруг основания каждой ножки.

— Энди! Ты делаешь мне больно!

Он осознал, что в спазме шока сомкнул вокруг нее руки, и медленно ослабил хватку.

— Повернись, — прошептал он. — Скажи мне, что ты видишь там, на фоне облаков.

Она удивленно нахмурилась, повернулась лицом к городу.

— Где?

— Чуть выше нас — прямо впереди, рядом с облаками.

— Я ничего не вижу.

Предмет начал подбираться ближе. Турлоу мог различить за зеленым куполом фигуры. Они двигались в тусклом фосфоресцентном свете. Радужный блеск под трубчатыми ножками начал меркнуть.

— На что ты смотришь? — спросила Рут. — Что это?

Турлоу чувствовал, как она дрожит под его рукой, лежащей у нее на плече.

— Вот здесь, — сказал он, указывая. — Посмотри, оно здесь.

Рут повернулась.

— Я не вижу ничего — только облака.

Он сорвал и протянул ей очки.

— Вот. Посмотри сквозь это.

Даже без очков Турлоу видел очертания предмета. Оно спускалось по краю холма — ближе… ближе…

Рут надела очки, посмотрела в направлении, куда он указывал.

— Я… это какое-то темное пятно, — сказал она. — Похоже на… на дым или облако… или на мошек. Это рой мошкары?

У Турлоу пересохло во рту. Горло перехватывало. Он забрал очки, взглянул на парящий предмет. Фигуры внутри купола были Довольно отчетливо видны. Он насчитал пять таких фигур, с огромными глазами, прикованными к нему.

— Энди! Что ты видишь?

— Ты подумаешь, что я свихнулся.

— Что там?

Он глубоко вздохнул, потом описал предмет.

— И в нем пять человек?

— Возможно, они и люди, но очень маленькие. Они не больше трех футов ростом.

— Энди, зачем ты меня пугаешь?

— Я сам себя пугаю.

Рут снова прижалась к нему.

— Ты уверен, что видишь этот… этот… Я не могу увидеть никакой предмет.

— Я вижу их так же явно, как и тебя. Если это и галлюцинация, то очень подробная галлюцинация.

Радужное сияние под трубчатыми ножками стало тускло-голубым. Предмет опускался ниже, завис в воздухе примерно вровень с их головами в пятнадцати ярдах от них.

— Возможно, это новый вид вертолета, — сказала Рут. — Или… Энди, я до сих пор не вижу его.

— Опиши, что видишь вон там, — он указал.

— Небольшую туманность. Похоже, опять собирается дождь.

— Они возятся с каким-то квадратным механизмом, — сказал он. — На нем что-то похожее на коротенькие антенны. Антенны сверкают. Они направляют их на нас.

— Энди, я боюсь.

Она дрожала в его объятьях.

— Думаю… думаю, нам лучше убраться отсюда, — сказал Турлоу.

Он хотел уйти, но обнаружил, что не может пошевелиться.

— Я… не могу… двигаться, — прошептала Рут.

Доктор слышал, как стучат ее зубы, но его собственное тело казалось окаменевшим, точно цемент.

— Энди, я не могу двигаться! — В ее голосе зазвучали истерические нотки. — Эта штука все еще здесь?

— Они направляют на нас какой-то прибор, — хрипло прошептал он. Его голос, казалось, доносился издалека, как будто слова произносил кто-то другой. — Это они делают с нами что-то. Ты уверена, что ничего не видишь?

— Ничего! Маленькое туманное облако, и все.

Турлоу внезапно почувствовал, что едва сдерживается. Кто угодно мог видеть предмет, зависший перед ними! Его ошпарила волна гнева на Рут. Почему она не признается, что тоже видит его? Вот здесь! Он ненавидел ее за упрямство.

Доктор вдруг удивился иррациональной внезапности этого чувства и начал сомневаться в собственной реакции.

«Как я могу испытывать ненависть к Рут? Я ведь люблю ее!»

Неожиданно, как будто эта мысль освободила его, Турлоу обнаружил, что может пошевелить ногами. Он начал пятиться, таща Рут за собой. Ее тело было тяжелым, неподвижным грузом; ноги скребли по гравию на поверхности цистерны.

Движение Турлоу вызвало всплеск активности у созданий под зеленым куполом. Они забегали и закопошились над своим квадратным механизмом. Грудь Турлоу болезненно сжалась, точно схваченная огромной когтистой лапой. Каждый вдох давался с мучительным трудом. И все-таки он продолжал пятиться, таща Рут. Она мешком повисла на его руках.

Нога неожиданно споткнулась о ступеньку, и он чуть не упал. Медленно-медленно Турлоу начал спиной вперед подниматься по ступенькам. Рут висела мертвым грузом.

— Энди, — выдавила она. — Не могу… дышать…

— Держись… держись… — просипел он.

Люди находились на вершине лестницы, затем отступили назад через брешь в каменной стене. Двигаться стало немного легче, хотя он все еще видел куполообразный предмет, парящий за цистерной для воды. Сияющие антенны оставались нацеленными на него.

Рут начала передвигать ногами. Она повернулась, и они вместе поковыляли к дорожке. С каждым шагом идти становилось легче. Турлоу слышал, как Рут глубоко вздохнула. Внезапно, как будто стряхнув незримый груз, они обрели полный контроль над мышцами.

Турлоу и Рут обернулись.

— Оно исчезло, — сказал доктор.

Она отреагировала с ошеломившей его яростью.

— Что это ты затеял, Энди Турлоу? Пугать меня до полусмерти!

— Я видел то, что сказал, — отрезал он. — Возможно, ты и не увидела это, но, несомненно, почувствовала.

— Истерический паралич, — сказала Рут.

— Он охватил нас обоих и отпустил в один и тот же миг, — сказал он.

— Почему бы нет?

— Рут, я видел именно то, что описал тебе.

— Летающие тарелки! — фыркнула она.

— Нет… ну ладно, может быть. Но она была там! — теперь рассердился и он, защищаясь. Рациональная его часть понимала, насколько абсурдными были несколько последних минут. Могло ли это быть галлюцинацией? Нет!

Он покачал головой.

— Милая, я видел…

— Я тебе не милая!

Он схватил ее за плечи, затряс.

— Рут! Две минуты назад ты говорила, что любишь меня. Ты что, сможешь все это вот так перечеркнуть?

— Я…

— Кто-то хочет, чтобы ты ненавидела меня?

— Что?

Она взглянула на него, ее лицо смутно вырисовывалось в свете фонарей.

— Там… — он кивнул на цистерну, — я чувствовал, что сержусь на тебя… ненавижу тебя. Я сказал себе, что не могу тебя ненавидеть. Я люблю тебя. Вот тогда я и почувствовал, что могу идти. Но когда я почувствовал… ненависть, тот момент, когда я ощутил это… это было точно тогда, когда они нацелили на нас свой механизм.

— Какой механизм?

— Что-то вроде коробки с сияющими усиками антенн.

— Ты хочешь сказать, что эти дурацкие… кем бы они ни были… могли заставить тебя испытывать ненависть… или…

— Я почувствовал именно это.

— Самая бредовая вещь, которую я слышала в жизни! — она отшатнулась.

— Я знаю, что это бред, но я почувствовал именно это, — он дотронулся до ее руки. — Пойдем назад, к машине.

Рут отдернула руку.

— Я не собираюсь никуда идти с тобой до тех пор, пока не объяснишь, что происходит.

— Я не способен.

— Как ты мог видеть это, когда я ничего не видела?

— Может, та авария… с моими глазами. Поляризационные очки.

— Ты уверен, что та авария в радиационной лаборатории не повредила еще что-нибудь, кроме твоих глаз?

Турлоу подавил волну ярости. Было так легко рассердиться. С некоторым трудом он заставил голос звучать ровно.

— Меня неделю держали на искусственной почке и сделали все мыслимые и немыслимые анализы. Взрыв изменил систему ионного обмена в колбочках моей сетчатки. Вот и все. И это не навсегда. Но я думаю, что бы там ни случилось с глазами, это причина того, что я вижу такие вещи. Я не должен их видеть, но могу.

Турлоу снова подошел к Рут, поймал ее руку и почти волоком потащил ее по тропинке. Она зашагала рядом.

— Но кто это мог быть? — спросила она.

— Не знаю, но они вполне реальны. Поверь мне, Рут. Поверь хотя бы в этом. Они реальны.

Он понимал, что умоляет ее, и рассердился на себя, но Рут придвинулась ближе, просунула руку под его.

— Все хорошо, дорогой, я верю тебе. Ты видел то, что видел. Что собираешься делать?

Они сошли с тропинки и вышли в эвкалиптовую рощицу. В темноте машина казалась черным пятном. У машины Турлоу остановил Рут.

— Насколько тяжело поверить в то, что я говорю? — спросил он.

Помолчав немного, она ответила:

— Это трудно.

— Хорошо, — сказал он. — Поцелуй меня.

— Что?

— Поцелуй меня. Посмотрим, действительно ли ты ненавидишь меня.

— Энди, ты…

— Ты боишься целовать меня?

— Разумеется, нет.

— Отлично.

Он притянул ее; их губы встретились. В какой-то миг Турлоу ощутил сопротивление, но потом ее руки обвили его шею, и она растворилась в его объятиях.

Через некоторое время он отодвинулся.

— Если это ненависть, я хочу, чтобы ты ненавидела меня всю жизнь.

— Я тоже.

Она снова прижалась к нему.

Турлоу чувствовал, как гулко бухает сердце. Он резким движением отодвинулся, точно защищаясь.

— Иногда я просто ненавижу твою викторианскую добропорядочность, — сказала она. — Но, возможно, будь ты другим, я не любила бы тебя так сильно.

Доктор заправил выбившуюся прядь рыжих волос ей за ухо. Лицо Рут призрачно сияло в свете фонарей.

— Думаю, мне лучше отвести тебя домой… к Саре.

— Я не хочу, чтобы ты отводил меня домой.

— А я не хочу вести тебя домой.

— Но мне лучше уйти?

— Да, так будет лучше.

Рут уперлась руками ему в грудь, отодвинулась.

Они сели в машину, ощущая неожиданно овладевшее ими смущение. Турлоу завел двигатель и сосредоточенно дал задний ход, выводя машину к развороту. Свет фар выхватывал линии на жесткой коричневой коре деревьев. Внезапно фары погасли. Двигатель захлебнулся и заглох. Стало трудно дышать, точно на грудь лег тяжелый груз.

— Энди! — воскликнула Рут. — Что происходит?

Турлоу заставил себя обернуться налево, удивляясь, откуда знает, в какую сторону надо смотреть. Почти у самой земли, у края рощицы сияли четыре радужных кольца, и виднелся тот самый зеленый купол на четырех трубчатых ножках. Тарелка зависла там, бесшумно, угрожающе.

— Они опять здесь, — прошептал он. — Там, — он указал рукой.

— Энди… Энди… Мне страшно.

Она испуганно прижалась к нему.

Что бы ни произошло, ты не ненавидишь меня, — сказал он. — Ты любишь меня. Помни это. Ты меня любишь. Помни об этом.

— Я люблю тебя.

Голос был совсем слабым.

Турлоу вдруг начало овладевать чувство слепой ярости. Сначала у него не было никакого объекта, просто ярость. Затем доктор почувствовал, что ярость пытается излиться на Рут.

— Я… я хочу… ненавидеть тебя, — прошептала она.

— Ты любишь меня, — сказал он. — Не забывай это.

— Я люблю тебя. О, Энди, я люблю тебя! Я не хочу тебя ненавидеть… Я люблю тебя.

Турлоу поднял кулак, погрозив зеленому куполу.

— Ненавидь их, — прохрипел он. — Ненавидь ублюдков, которые пытаются манипулировать нами.

Турлоу чувствовал, как ее колотит.

— Я… ненавижу… их, — выдавила Рут.

— Теперь ты веришь мне?

— Да! Да, я тебе верю!

— Может ли у машины быть истерический паралич?

— Нет. О, Энди, я не могу просто так начать тебя ненавидеть. Я не могу.

Рут так сильно сжала руку Турлоу, что ему стало больно.

— Кто они? Боже мой! Что это такое?

— Думаю, что это не люди, — сказал Турлоу.

— Что нам делать?

— Что-нибудь, что сможем.

Радужные кольца под куполом стали голубыми, затем фиолетовыми и, наконец, красными. Тарелка начала подниматься вверх и исчезла во мраке. Вместе с ней ушло и чувство подавленности.

— Она улетела, правда? — прошептала Рут.

— Она улетела.

— Фары включились, — сказала она.

Турлоу взглянул на потоки света, льющиеся из фар в рощицу. Потом вспомнил форму тарелки — точно гигантский паук, готовый броситься на них. Он поежился. Что за создания были в той ужасной машине?

Точно гигантский паук.

В мозгу всплыло воспоминание из детства: во дворце Оберона стены из паучьих ног. Были ли это эльфы, маленький народец?

«Где зародились эти мифы?» — подумал доктор, роясь в памяти, пока наконец не вспомнил стихотворение из тех давних дней:

Видишь дивную дорожку

На холме по-над рекой?

То путь в край волшебный эльфов,

Мы идем туда с тобой.

— Не лучше ли уйти? — спросила Рут.

Турлоу завел двигатель; руки двигались автоматически.

— Они остановили мотор и выключили фары, — сказала Рут. — Зачем им понадобилось делать это?

«Они! — подумал он. — Она больше не сомневается».

Доктор вывел машину из рощицы и повел к Морено-Драйв.

— Что будем делать? — сказала Рут.

— А что мы можем сделать?

— Если мы начнем рассказывать об этом, люди решат, что мы свихнулись. Кроме того… мы вдвоем… там…

«Нас ловко сделали», — подумал он, представляя, что сказал бы Вейли, перескажи Турлоу ему происшествия сегодняшней ночи. «Говорите, вы были с чужой женой? А не могло ли чувство вины вызвать наведенный бред?» И если он попытался бы возразить или развить свои мысли, то услышал бы: «Эльфы, говорите? Мой милый Турлоу, а хорошо ли вы себя чувствуете?»

Рут прислонилась к нему.

— Энди, если они могли заставить нас ненавидеть, не могли ли они заставить нас любить?

Он направил машину к обочине, заглушил мотор, поставил машину на ручной тормоз, погасил фары.

— Сейчас их здесь нег.

— Откуда мы знаем?

Турлоу оглядел ночное небо — чернота, под тяжелыми облаками не видно ни звезды… ни сияния зловещей тарелки… Но за деревьями, окаймляющими дорогу, — что там?

«Могут ли они заставить нас любить? Черт дернул ее задать этот вопрос! Нет! Я не могу так думать про нее! Я должен любить ее… я… должен».

— Энди, что ты делаешь?

— Думаю.

— Энди, мне даже сейчас все это кажется слишком нереальным. А вдруг есть другое объяснение? Я имею в виду остановку мотора… Моторы глохнут, фары гаснут — сами по себе. Ведь правда?

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он. — Чтобы я сказал: «Да, я чокнутый, я сумасшедший, я…»

Она закрыла его рот ладонью.

— Все, чего я хочу, это чтобы ты занялся со мной любовью и никогда не прекращал этого.

Доктор попытался обнять Рут, но она оттолкнула его.

— Нет. Когда это случится, я хочу быть уверена, что это мы сами занимаемся любовью, а не кто-то заставляет нас.

«Черт бы побрал ее практичность! — подумал он. — Нет! Я люблю ее… но я ли ее люблю? Сам ли я чувствую это?»

— Энди! Ты не мог бы сделать кое-что для меня?

— Что?

— В доме на Манчестер-Авеню — где мы с Невом жили — остались кое-какие вещи, которые я хотела забрать, но боялась идти одна. Отвезешь меня?

— Сейчас?

— Еще не поздно. Нев может быть на заводе. Отец ведь сделал его помощником менеджера. Никто не говорил тебе, что он из-за этого на мне женился? Чтобы заполучить фирму.

Турлоу положил ладонь на ее руку.

— Ты хочешь, чтобы он знал… о нас?

— О чем тут знать?

Он убрал руку и снова взялся за руль.

— Хорошо, дорогая. Как скажешь.

Турлоу завел мотор, выехал на дорогу. Ехали в молчании. Шины шуршали по мокрому асфальту, мимо проносились другие машины с ярко горящими фарами. Турлоу подрегулировал поляризующие очки. Это было нелегко: очки должны обеспечивать хорошую видимость и в то же время защищать глаза от боли, от внезапной вспышки света.

Через некоторое время Рут сказала:

— Я не хочу ссор и неприятностей. Подожди меня в машине. Если понадобится помощь, я позову.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я зашел внутрь вместе с тобой?

— Он ничего мне не сделает, если будет знать, что ты здесь.

Он пожал плечами. Возможно, что она была права.

Разумеется, она должна была изучить характер Нева Хадсона. Но Турлоу все еще испытывал ноющее чувство отложенного решения. Он подозревал, что события нескольких последних дней, даже угрожающее столкновение этого вечера имели какой-то странный смысл.

— Зачем я вышла за него замуж? — спросила Рут. — Я до сих пор задаю себе этот вопрос. Бог знает. Я — нет… Казалось, просто подошел момент, когда… — она пожала плечами. — После сегодняшнего вечера я раздумываю, знает ли кто-нибудь из нас, зачем мы делаем то, что делаем, — она взглянула на Турлоу. — Почему так получается, милый?

Турлоу вздохнул. Вопрос бил прямо в точку. Не «кто эти существа?», а — «чего они хотят? Почему лезут в нашу жизнь?»

8

Фраффин пристально смотрел на изображение над рабочим столом. Это был Лутт, Капитан Корабля, широколицый чем с кожей стального цвета, жесткий и резкий в решениях, которому, однако, недоставало проницательности. В нем сочетались все лучшие качества управляющего технической стороной работ, но эти самые качества мешали его теперешнему назначению. Он явно приравнивал хитрость к осторожности.

Миг молчания оповестил Лутта о том, что Режиссер недоволен. Фраффин почувствовал, что кресло сжимает его, взглянул на серебряную сесть пантовива на противоположной стороне каюты. Да, Лутт был в точности как аппарат. Его нужно было правильно приводить в действие.

Фраффин провел пальцем по челюсти, сказал:

— Я не приказывал беречь невосприимчивого. Тебе было велено доставить женщину, и немедленно!

— Если я совершил промах, я покрыл себя несмываемым позором, — сказал Лутт. — Но я действовал на основании последних указаний относительно невосприимчивого. То, как вы отдали эту женщину другому, то, как вы…

— Он был забавным развлечением, не больше, — сказал Фраффин. — Келексель попросил исследовать туземца и упомянул по имени конкретно эту женщину. Она должна быть доставлена немедленно, целая и невредимая. Условие не распространяется на любого другого туземца, который попытается помешать вам в выполнении приказа. Я понятно говорю?

— Режиссер говорит понятно, — сказал Лутт. В его голосе слышался страх. Лутт отлично знал возможные последствия неудовольствия Фраффина: увольнение с должности, дающей доступ к нескончаемым удовольствиям и развлечениям, окончание жизни, которая не могла надоесть. Капитан жил в чемском рае, из которого с легкостью мог переместиться на какую-нибудь третьеразрядную должность, и ничто его не спасет, ибо они с Фраффином делили одну вину, за которую последует неотвратимое ужасное наказание, если их разоблачат.

— Незамедлительно, — сказал Фраффин.

— Она будет здесь прежде, чем пройдет половина этой вахты, — сказал Лутт. — Я удаляюсь, чтобы исполнить ваш приказ.

Изображение, померкнув, исчезло.

Фраффин откинулся назад. Все шло довольно неплохо, несмотря на задержку. Представить только, Лутт пытался разделить влюбленных, манипулируя их эмоциями! Этот болван должен знать, как опасно проделывать подобное с невосприимчивым. Ладно, женщина скоро будет здесь, и Келексель сможет исследовать ее, как захочет. Все средства и инструменты для подчинения воли туземцев будут к его услугам, разумеется — как знак любезности. Пусть никто не усомнится в радушии Режиссера Фраффина.

Фраффин усмехнулся.

«Пусть глупый Расследователь насладится туземкой. Пусть оплодотворит ее. Его плоть поймет это, когда все будет сделано. Совершённое размножение приблизит время, когда ему понадобится омоложение, и куда он сунется? Пойдет назад к Главенству и скажет: „Омолодите меня, я породил нелицензированное дитя“? Его род не позволит этого, так же, как не позволит Главенство со своими закостенелыми принципами.

О нет! Келексель будет знать, что на режиссерском корабле есть свои Омолодителн, свой врач. Он приползет, умоляя, говоря себе: „Я могу произвести столько детей, сколько захочу, и черт с ним, с Главенством!“ Стоит ему однажды получить омоложение, и корабль заполучит его».

Фраффин снова усмехнулся.

Они даже смогут вернуться к чудесной маленькой войне как раз вовремя, чтобы успеть сделать из нее законченное произведение.

9

Рут была удивлена, обнаружив, что наслаждается яростью, которая сгустилась в комнате. Так долго сдерживаемое чувство, которое возникло этой ночью с Энди, наконец нашло выход. Она смотрела на то, как Нев нервно заламывает розовые руки с младенческими складочками на костяшках. Она знала, что руки выдавали его чувства, вне зависимости от того, что говорили скрытые под маской остатки чувств. Восемь месяцев совместной жизни с этим мужчиной принесли достаточно знаний. Слова слетали с ее полных губ, точно бамбуковые щепки, вонзаясь в наманикюренную душу Нева.

— Можешь сколько угодно вопить о супружеских правах, — сказала она. — Фирма теперь моя, и я не желаю, чтобы ты ошивался вокруг нее. Я знаю, зачем ты на мне женился. Ты недолго меня дурачил, Нев. Недолго.

— Рут, ты…

— Хватит! Энди ждет меня на улице. Я собираюсь забрать кое-что из вещей и ухожу!

Широкий и высокий лоб Нева сморщился. Глазки-пуговки глядели без выражения.

«Опять разошлась, вот и все. И получает от этого удовольствие, черт бы ее подрал! Я вижу это по тому, как она трясет головой, точно кобылица… блудница… кобылица… блудница… кобылка, высококлассная шлюха».

Рут отвела взгляд. Нев пугал ее, когда смотрел так. Она оглядела комнату, раздумывая, было ли там что-то, что она хотела бы сейчас забрать. Ничего. Это была комната Нева Хадсона в сочетающихся приглушенных красно-коричневых тонах, со старинными восточными безделушками, роялем в углу, закрытым футляром для скрипки, в котором скрывались три бутылки ликера и набор стаканов. Неву это нравилось.

Давай напьемся и будем играть прекрасную музыку, дорогая. Незанавешенные окна за роялем смотрели в ночь, на огни в саду, на лужайку, яму для барбекю, кованую железную мебель, с которой после дождя стекали прозрачные капли.

— В Калифорнии супруги вместе владеют имуществом, — сказал Нев.

— Лучше еще раз перечитай закон, — сказала она. — Фирма достанется в наследство мне.

— В наследство? — спросил он. — Но твой отец еще не умер.

Она стояла, глядя в ночь, отказываясь признать его правоту.

«Черт бы ее побрал! — думал он. — Мне следовало прикончить эту бабу, но не с фирмой, вовлеченной в сделку. Она думает об ублюдке Энди Турлоу. Она хочет его, но мои мозги ей нужны, чтобы управлять фирмой. Этот мерзкий сопляк в ее постели! Она не получит его, уж я позабочусь об этом».

— Если уйдешь к этому Турлоу, я разрушу его карьеру и разорю тебя, — сказал Нев.

Рут повернула голову, демонстрируя греческий профиль и строгую линию стянутых узлом на затылке рыжих волос.

Едва заметная улыбка тронула ее губы и тут же исчезла.

— Ревнуешь, Нев?

— Я предупредил тебя.

— Ты женился на мне ради фирмы, — сказала она. — Какая тебе разница, как я провожу время?

Она повернулась к нему лицом.

«Задергался, ты, свинья! О чем я думала? О чем я только думала, когда променяла Энди на тебя? Кто затмил мой разум, заставил сделать это?» Она неожиданно почувствовала себя ослабленной неистовой ненавистью. «Может ли выбор быть правильным, правильным, правильным? Энди выбрал эту дурацкую стипендию вместо меня, с невинными глазами, мерзавец! Где я оставила свою невинность? Не думая о животных телах и силе. Неужели я выбрала в Неве силу? Но он позволил мне забрать ее у него, его собственную силу, и теперь я использую ее, чтобы ненавидеть его».

— Дочь убийцы! — выпалил он.

Она взглянула на него.

«Неужели это то, что я выбрала? Почему, почему, почему! От одиночества, вот почему! Я была совсем одна, когда Энди бросил меня ради дурацкой стипендии, а здесь остался Нев, Нев, Нев, настойчивый, любезный, как лиса. Пьяна, я была пьяна, и полна ненависти. Нев использовал мою ненависть, и это единственная сила, которая у него была. Ненавижу свою ненависть, тогда я не должна ненавидеть, а он бессилен. Я не буду ненавидеть его, даже если он положит мне руку на колено, так мило, так мило, и еще немного выше, а потом мы уже были в постели, женатые, а Энди в Денвере, и я все равно была так одинока».

— Я ухожу, — сказала она. — Энди отвезет меня к Саре. Если ты попытаешься остановить меня, я позову его и уверена, что он сумеет справиться с тобой.

Тонкие, точно ремешки, губы Нева сжались. Глазки-пуговки злобно сверкнули, но маска осталась на месте.

«Я уничтожу обоих. Щебечешь, сучка, об Энди? Что ж, я показал милому честному старине Энди мальчика со встроенной системой чести, и что бы она сказала, если бы узнала, что я был одним из тех, кто помог назначить ему эту стипендию?»

— Ты знаешь, что подумают в городе, — сказал он. — Яблочко от яблоньки недалеко падает. Они встанут на мою сторону. Ты знаешь.

Она топнула ногой.

— Ах ты свинья!

«Разумеется, дорогая Рут. Сердись и топай, сколько вздумается, как прекрасное животное. Господи, как я хотел бы затащить тебя в постель прямо сейчас, разъяренную, ранящую, бросающуюся, извивающуюся и вздрагивающую. Боже мой, ты великолепна, когда злишься. Я больше подхожу тебе, чем твой Энди, и ты должна это знать. Мы с тобой два сапога пара и добьемся того, чего хотим. К черту честь, нет чести, нет чести у нее, у нее, у нее. Какое она животное, когда сердится! Но жизнь именно для этого — брать, брать, брать, пока не насытишься под завязку. А она бредит Энди, уходит обратно к нему, но Энди не отберет ее у меня, нет, голубчик, я отделаюсь от него так же легко, как и в прошлый раз, и Рути ползком приползет к своему вечно любящему Неву, который знает, что создан для нее. Восхитительная, разъяренная, восхитительная. Если бы только у меня хватило пороху сейчас затащить тебя в спальню… ладно, я избавлюсь от Энди точно так же, как в прошлый раз».

— Мы заключим сделку, — сказал он. — Убирайся вместе с любовничком, но не вмешивайся в то, как я веду дела. Ты сама сказала: какое мне дело до того, как ты проводишь время.

«Давай, компрометируй себя, — подумал он. — Я получу тебя с потрохами».

Рут умчалась по коридору, распахнула дверь спальни, включила свет.

Нев поспешил за ней. Он встал в дверном проеме, глядя на то, как она срывает одежду с вешалок и швыряет на постель.

— Так как насчет этого? — спросил он.

Она через силу выдавливала слова, зная, что они говорят больше, чем она хотела открыть.

— Хорошо! Бери фирму… или что ты там еще хочешь. Мы знаем, что для тебя ценно, — она повернулась к нему лицом, почти плача и изо всех сил стараясь скрыть слезы. — Ты самое омерзительное создание, какое я встречала! Ты не достоин быть человеком, — она поднесла ладонь ко рту. — И я думаю, что ты не человек.

— Что это должно… — он запнулся, уставился мимо нее на застекленную створчатую дверь, ведущую во внутренний дворик. — Рут… — Имя прозвучало сдавленным вздохом.

Она оглянулась.

Створчатая дверь открылась, обнаружив три приземистые фигуры, одетые в зеленое. Они направлялись в комнату. Их головы показались Рут странно большими, глаза слабо светящимися и пугающими. Они несли короткие трубки из серебристого металла. Была какая-то высокомерная сила в том, как целенаправленно они зашли внутрь, мимоходом наставив металлические трубки на тех, кто был в спальне.

Рут удивилась, как пришельцам удалось открыть дверь так, что они с Невом не услышали.

Позади Нев, разинув рот, сказал:

— Послушайте! Кто…

Его голос сорвался, превратившись в пугающий свист, как будто Нев был проткнутым воздушным шаром, из которого выпустили воздух. Мелодичный вибрирующий голос полился изо рта создания, которое стояло справа от Рут.

«Этого не может быть, — подумала она. — Это те создания, которые напугали нас в роще. Чего они хотят? Что они делают?»

Внезапно Рут почувствовала, что не может пошевельнуться. Голова была цела, ум ясен, но тело не подчинялось сознанию.

Одно из созданий встало прямо напротив нее — странный маленький человечек в зеленом трико, туловище частично скрыто в Дымчатой разбухшей окружности. Она вспомнила, как Энди описывал то, что видел: «Горящие глаза…».

«Энди!» Рут хотела крикнуть, но голос не слушался. Какими мягкими и ускользающими казались слова!

Что-то прошуршало мимо, и Рут увидела, что Нев идет, точно его тянут за ниточки. Она сконцентрировалась на пятне пудры на его плече и пульсирующей вене на виске. Нев неожиданно покачнулся вперед с тем же странным марионеточным видом, неловко рухнул на открытую створку двери. Раздался грохот, звон разбитого стекла. Пол вокруг мужчины окрасился алым. Нев забился в конвульсиях, затем замер.

Крошечное создание перед ней вдруг отчетливо проговорило:

— Несчастный случай, видите?

Рут не могла ничего ответить, чувствовала лишь отдаленный ужас где-то внутри рассыпающихся волн — все, что осталось от нее. Рут закрыла глаза и подумала:

«Энди! О Энди, помоги мне!»

Рут услышала, как одно из этих существ снова заговорило мелодичным вибрирующим голосом. Она попыталась открыть глаза, но тщетно. Волны тьмы начали омывать то, что осталось от ее сознания. Затем сознание померкло, и разум сконцентрировался на одной странно уместной мысли: «Этого не может быть, потому что никто не поверит в это. Это просто кошмар, вот и все».

10

Турлоу сидел в черной машине с трубкой в зубах, думая о том, что же могло задержать Рут в доме. «Стоит ли мне все-таки войти? — спрашивал он. — Неправильно, что я остался здесь, а она с ним один на один. Но она сказала, что сможет справиться с ним».

«Думала ли Адель, что сможет справиться с Джо?»

Это безумная мысль.

Снова шел дождь, мелкая противная морось, затуманивавшая фонарь на углу. Он повернулся, взглянул на дом — гостиная была освещена, но за задернутыми шторами не было ни намека на движение.

«Когда она подойдет к двери, я выйду и помогу ей нести… Нет! Черт подери, я должен зайти в дом сейчас. Но она должна знать, справится ли с ним».

Справится с ним!

Что они представляли собой, эти двое? Почему она вышла за него?

Турлоу покачал головой, отвернулся от дома. Ночь казалась слишком темной там, где не было уличных фонарей, и он ослабил настройки линз.

Что задерживало ее?

Доктор внезапно подумал о парящем предмете, который видел в роще. Этому должно быть какое-то логическое объяснение. Возможно, если бы он позвонил в Управление военно-воздушных сил… анонимно… Кто-то должен знать простое, логичное объяснение.

Но что, если они не знают?

Боже мой! А вдруг эти психи высадились из тарелки и все это время находятся здесь?

Турлоу попытался взглянуть на часы, потом вспомнил, что не завел их. Черт, она что-то слишком сильно там задерживается!

Точно поезд, переведенный вдруг на какую-то причудливую стрелку, мысли перекинулись на воспоминание об отце Рут, о требовательном взгляде его глаз. «Позаботься о Рути!»

И та штуковина около окна Джо — что это было такое?

Турлоу снял очки, протер платком, водрузил обратно. Он вспомнил Джо Мэрфи в апреле, сразу после того, как тот устроил ложную пожарную тревогу. Какой шок он испытал, столкнувшись с отцом Рут в маленькой грязной комнатке для допросов над шерифской канцелярией! Но еще большим шоком оказались результаты обследования. Сухой язык отчета в Управление по условному освобождению не мог передать и сотой доли его чувств.

«Я пришел к выводу, что у него отсутствует центральное ядро сбалансированных эмоций. Это, в сочетании с опасным маниакальным симптомом, каким является возбуждение ложной пожарной тревоги, должно расцениваться как признак серьезного отклонения. Перед нами человек, чей психологический облик содержит все необходимые элементы для ужасной трагедии!»

Язык отчета — такой осмотрительный в формулировках, выдержанный в строгом канцелярском стиле… Турлоу знал, как мало он сможет выразить, и поэтому подкрепил отчет устным докладом.

«Этот человек опасен. Он — явно параноидальный тип и может сорваться. Он способен на насилие».

Ему никто не поверил.

«Разумеется, это всего лишь шутка. Джо Мэрфи! Черт, он здесь большая шишка, Энди. Ладно, можешь ты рекомендовать анализ… психоанализ?»

«Он не пойдет на это… и я сомневаюсь, что это ему хоть чем-нибудь поможет».

«Хорошо, чего ты хочешь от нас? Ты можешь что-нибудь рекомендовать?»

«Возможно, нам удастся привлечь его к церкви. Я позвоню отцу Джильсу из Епископальной церкви и узнаю, может ли…»

«К церкви?»

Турлоу вспомнил, как уныло пожал плечами и выдавил слова, которые были чересчур банальными: «Возможно, меня за это исключат из касты, но религия часто помогает там, где психология бессильна».

Турлоу вздохнул. Отец Джильс, разумеется, не достиг никаких успехов.

Черт! Почему Рут застряла в этом доме? Доктор дотянулся до Дверцы, немного поразмыслил. Дам ей еще несколько минут. Внутри все было тихо. Возможно, она упаковывала вещи.

Рут… Рут… Рут…

Турлоу вспомнил, что она восприняла его отчет в Управление по условному осуждению с большим доверием, чем чиновники. Но у нее был опыт в области психиатрии, и она сама некоторое время подозревала, что с отцом что-то не так. Турлоу вспомнил, что пошел в больницу сразу же после заседания в офисе Управления. Рут присоединилась к нему, замкнутая, испуганная, в почти пустом кафетерии. Они унесли свои чашки на угловой столик. Ему запомнился общепитовский запах с еле уловимым привкусом антисептика, стол с пластиковым покрытием «под мрамор» с невыводимыми пятнами от кофе.

Чашка задребезжала, когда Рут поставила ее на стол. Турлоу сидел молча, чувствуя, что ей нужно прийти в себя после того, что он сказал.

Через некоторое время она кивнула, затем сказала:

— Я знала это… догадывалась.

— Рут, я сделаю все, я…

— Нет, — Рут заправила под колпак выбившуюся рыжую прядь. — Ему позволили позвонить мне из тюрьмы… прямо перед тем, как ты пришел. Он в ярости. Он не примет ничего, что ты предложишь.

«Очевидно, ему сказали о моем отчете», — подумал Турлоу.

— Теперь он знает, что ему не удалось прикинуться нормальным, — сказал он. — Естественно, он разъярился.

— Энди… ты уверен?

Рут накрыла его ладонь своей, чуть влажной от пота. Турлоу взял ее за руку, думая о том, что его пот перемешивается с ее. Мысль принесла с собой странное ощущение интимности.

— Ты уверен, — вздохнула она. — Я видела, как это наступало.

Снова глубокий вздох.

— Я еще не рассказывала тебе о Рождестве.

— О Рождестве?

— О Сочельнике. Мой… я пришла домой из больницы. У меня была вечерняя смена, помнишь? Он бродил по дому, разговаривая сам с собой… он говорил ужасные вещи о матери. Я слышала, как она плачет у себя наверху… Я… я полагаю, что накричала на него, назвала его лжецом.

Рут сделала два судорожных вздоха.

— Он… ударил меня, толкнул на елку, перевернул все вверх дном…

Она прижала руку к глазам.

— Он никогда не бил меня прежде — всегда говорил, что не видит смысла в порках. Ему часто доставалось, когда он был маленьким.

— Почему ты не рассказала мне?

— Нам было… мне… мне было стыдно… я думала, что… — она пожала плечами. — Я ходила в клинику к доктору Вейли, но он сказал… ссоры, люди в семейных конфликтах…

— Вполне в его духе. Твоя мать знала, что он ударил тебя?

— Она слышала, как он выскочил из дома и захлопнул дверь. Его не было всю ночь. В Сочельник! Она… она услышала шум. Она спустилась и помогла мне все прибрать.

— Жаль, что я не знал этого, когда говорил с…

— Ну и к чему это бы привело? Все защищают его, даже мама. Знаешь, что она мне сказала, когда помогала убирать? «Твои отец очень болен, Рути». Оправдывая его!

— Но, коль скоро она знает, может быть…

— Она имеет в виду не душевное заболевание. Доктор Френч считает, что у него прогрессирующее склеротическое состояние, но он же не ляжет в больницу на полное обследование. Она знает об этом и именно это имеет в виду. Только это!

— Рут… — Турлоу на миг подумал о своем разоблачении. — Некоторые тяжелые состояния этого типа, например склероз Мёнкеберга, часто сопровождаются расстройствами личности. Разве ты не знала этого?

— Я… он не пошел бы нам навстречу, не лег бы в больницу. Я говорила с доктором Френчем… Вейли. Он совершенно ничем не помог. Я предупредила маму — насилие и…

— Возможно, если бы она…

— Они женаты двадцать семь лет. Я не могу убедить ее в том, что он действительно может причинить ей вред.

— Но он ударил тебя, сбил с ног.

— Она сказала, что я спровоцировала его.

Воспоминания, воспоминания — пахнущий антисептиком маленький уголок в больничном кафетерии, который столь же неизгладимо отпечатался в его мозгу, как эта темная улица рядом с домом, где Рут жила с Невом. Предупреждения насчет Джо Мэрфи были достаточно ясными, но мир был еще не готов понимать и защищаться от собственного безумия.

Турлоу снова взглянул на безмолвный дом, огни, размытые пеленой дождя. В этот момент между домом Рут и соседним слева домом появилась бегущая женщина в блестящем от дождя плаще. На миг показалось, что это Рут, и он наполовину вылез из машины, но тут женщина выбежала на освещенное место, и стало видно, что она старше, а плащ накинут прямо поверх халата. Она была в шлепанцах, которые начали хлюпать, когда она перебегала газон.

— Эй вы! — позвала она, махнув Турлоу рукой.

Он вышел из машины. Дождь захолодил волосы, лицо. Его захлестнула волна дурных предчувствий.

Женщина, задыхаясь, подбежала, остановилась. По растрепанным седым волосам стекали струи воды.

— У нас не работает телефон, — сказала она. — Муж побежал к Иннессам, чтобы позвонить от них, но я подумала, возможно, отключили все телефоны, поэтому я пошла…

— Зачем вам телефон? — Голос внезапно сел.

— Мы живем неподалеку, — она указала на дом. — Из нашей кухни видно, что делается во внутреннем дворике у Хадсонов, и я увидела, что он там лежит, поэтому я сбегала туда… он мертв…

— Рут… миссис Хадсон?

— Нет, мистер Хадсон. Я видела, как она входила в дом, но там нет никаких следов ее присутствия. Надо вызвать полицию.

— Да, да, конечно.

Он направился к дому.

— Ее там нет, я же вам говорю. Я осмотрела весь дом.

— Возможно… возможно, вы ее не заметили.

— Мистер, произошел несчастный случай, возможно, она уже пошла за помощью.

— Несчастный случай? — он развернулся, ошеломленно уставившись на женщину.

— Он упал на одну из этих стеклянных дверей и перерезал артерию, похоже на то. Возможно, она побежала за помощью.

— Но… я был здесь и…

Слева из-за угла выехала полицейская патрульная машина с включенной мигалкой, затормозила рядом с его машиной. Оттуда выпрыгнули два полицейских. Турлоу узнал одного, это был Мэйбек, Карл Мэйбек, худой угловатый мужчина с костлявыми руками и узким лицом. Мэйбек вприпрыжку перебежал газон, направляясь к Турлоу, а его напарник подошел к женщине.

— О, доктор Турлоу, — сказал Мэйбек. — Не узнал, — он остановился, посмотрел на Турлоу. — В чем дело? Нам позвонили, что-то насчет несчастного случая. «Скорая» уже вышла.

— Вот эта женщина, — Турлоу кивнул на соседку Хадсонов. — Говорит, что Нев Хадсон мертв, вроде бы упал на какое-то стекло. Возможно, она ошибается. Может быть, надо войти внутрь и…

— Сейчас, док.

Мэйбек первым подбежал к входной двери. Она была заперта.

— С другой стороны, — крикнула им в спину женщина. — Дверь во внутренний дворик открыта.

Они сбежали с крыльца, забежали за угол, отмахиваясь от хлещущей влажной листвы кустарника. Турлоу обнаружил, что двигается точно в какой-то дымке. «Рут! Боже мой, где ты?» Он поскользнулся на мокрых булыжниках дворика, чуть не упал, но все-таки удержался, и тут его взгляд упал на красное месиво, бывшее когда-то Невом Хадсоном.

Мэйбек оторвался от осмотра тела.

— Готовенький, — он взглянул на Турлоу. — Вы давно здесь, док?

— Он привез миссис Хадсон около получаса назад.

Это сказала подоспевшая соседка, остановившаяся позади Турлоу.

— Он ведь совсем мертв, правда?

В ее голосе звучало удовольствие.

— Я… я ждал в машине, — сказал Турлоу.

— Это правда, — подтвердила женщина. — Мы видели, как они подъехали. Думали, Хадсон с женой опять будут ругаться. Я услышала звон, потом звук падающего тела, но я тогда была в ванной и быстро пошла на кухню.

— Вы видели миссис Хадсон? — спросил Мэйбек.

— Ее не было нигде поблизости, — сказала женщина. — Но из тех дверей шел сильный дым. Возможно, он что-то жег. Мистер Хадсон много пил. Мог попытаться открыть двери, чтобы проветрить, и… — она указала на тело.

Турлоу облизал губы. Он боялся входить в дом и осознавал это. Он сказал:

— Не лучше ли заглянуть внутрь? Возможно…

Мэйбек встретил его взгляд.

— Да, возможно, нам стоит это сделать.

Послышался вой сирены «Скорой помощи». Она еще раз провыла и замолкла перед домом. Второй полицейский появился из-за угла, сказал:

— Приехала «скорая», Карл. А где?..

Он увидел тело.

— Скажи, чтобы не шумели больше, чем необходимо, — сказал Мэйбек. — Мы собираемся поглядеть в доме.

Второй полицейский подозрительно посмотрел на Турлоу.

— Это доктор Турлоу, — сказал Мэйбек.

— А-а.

Полицейский пошел давать указания людям в белом, вышедшим из-за угла.

Мэйбек первым зашел внутрь.

Взгляд Турлоу немедленно упал на одежду Рут, брошенную на кровать. Грудь болезненно сжало. Соседка сказала, что Рут здесь не было, но…

Мэйбек наклонился, заглянул под кровать. Затем выпрямился и втянул носом воздух.

— Чувствуете что-нибудь, док?

Турлоу вдруг осознал, что комнату наполняет странный запах, очень напоминающий запах горелой изоляции.

— Смахивает на огонь и серу, — сказал Мэйбек. — Возможно, здесь действительно что-то жгли, — он огляделся. На тумбочке стояла пустая пепельница. Она выглядела чистой. Полицейский заглянул в шкаф, зашел в примыкающую ванную комнату, вернулся, качая головой.

Турлоу вышел в коридор, посмотрел в направлении гостиной. Мэйбек прошмыгнул мимо, вошел в комнату. Он двигался осторожно, но с привычной уверенностью, заглянул в стенной шкаф, потом за кушетку. Он касался лишь тех вещей, к которым должен был прикоснуться в целях осмотра.

Точно так же они прошли по всему дому. Турлоу неуверенно наблюдал за происходящим, исполненный страха перед тем, что они могли обнаружить за следующим углом.

Вскоре они вернулись в спальню.

Врач из «скорой» курил, стоя в двери. Он взглянул на Мэйбека.

— Мы здесь не слишком нужны, Карл. Коронер уже выехал.

— На что это похоже? — спросил Мэйбек. — Его толкнули?

— Выглядит так, как будто он споткнулся, — ответил врач. — Вон там он зацепил ковер. Сейчас не могу почти ничего сказать о его состоянии, но от него пахнет виски.

Мэйбек кивнул, принимая слова врача к сведению. Снаружи слышались слова второго полицейского, разговаривающего с соседкой.

— Я не знаю, что это было, — сказала она, повысив голос. — Оно было похоже на большой клуб дыма… пара, возможно. Или это могла быть шашка против насекомых — что-то белое и дымящееся.

Турлоу повернулся спиной к двери. Он обнаружил, что не может выносить вид распростертого на плитах дворика тела. Рут внутри дома не было, в этом не было никаких сомнений.

«Шашка от насекомых, — подумал он. — Белая и дымящаяся».

Доктор вспомнил эвкалиптовую рощицу, парящее нечто, которое показалось Рут облаком. Он внезапно понял, что с ней произошло. Она не исчезла бы просто так, не сказав ни слова на прощание. Нечто вторглось сюда и забрало ее. Это объясняло и странный запах, присутствие штуковины в роще, интерес тех зловещих существ с горящими тазами.

«Но зачем? — спросил себя Турлоу. — Чего они хотят?»

Это безумие! Она была здесь, когда Нев напоролся на стекла, и побежала за помощью. Она у соседей и скоро вернется сюда.

Но разум говорил: ее нет уже довольно долго.

«Она увидела толпу и теперь боится», — успокаивал он себя.

У двери за спиной засуетились приехавший коронер и полицейские из отдела убийств. Мэйбек подошел к Турлоу, сказал:

— Док, они хотят, чтобы вы поехали с ними в участок и сделали заявление.

— Да, — сказал он. — Конечно. Так делают в случае убийства. Разумеется, они не думают…

— Таков порядок, док, — сказал Мэйбек. — Вы же знаете. Похоже, он напился и споткнулся, но миссис Хадсон куда-то подевалась. Мы должны убедиться… ну, вы понимаете.

— Понятно.

Он позволил полицейским вывести себя из дома мимо неподвижной фигуры, которая была мужем Рут, мимо людей с рулетками, фотоаппаратами, приспособлениями для снятия отпечатков пальцев и холодными оценивающими глазами.

Муж Рут… муж Рут… слова раскаленным клеймом жгли разум. Где она? Неужели сорвалась и убежала? Но она не из тех, кто поступил бы так. Да, ей пришлось нелегко, но… Что за облако видела соседка? Чем пахло в комнате?

Они очутились на улице. Дождь прекратился, но кусты у дома обдали их брызгами холодной воды. У каждого дома ярко горели фонари, и люди выходили на улицу, чтобы посмотреть. В тупичок за домом пригнали белый лабораторный грузовик.

— Знаете, док, — сказал Мэйбек. — Вам действительно не стоит водить машину по ночам в этих темных очках.

— Они… регулируются, — сказал Турлоу. — Делаются не такими темными, как кажутся.

«Рут! Где ты?»

Неужели она толкнула Нева… в пылу ссоры? Неужели она подумала, что люди скажут: «Яблочко от яблоньки…»? И убежала, не желая втягивать меня в эту историю?

— Можете поехать с нами, — сказал Мэйбек. — Потом мы подбросим вас до вашей машины.

Да.

Турлоу позволил усадить себя на заднее сиденье полицейской машины. Потом спросил:

— Рут… миссис Хадсон… Может, стоит поручить кому-нибудь поискать…

— Мы ищем ее, док, — сказал Мэйбек. — И найдем, уж будьте уверены.

«Найдете ли вы ее? — подумал Турлоу. — Что это была за штука в роще — наблюдающая за нами, пытающаяся манипулировать нашими чувствами? Она была реальной. Я знаю, она была реальной. Если это не так, значит, я сумасшедший. А я знаю, что я не сумасшедший».

Он посмотрел вниз, на ступни, полускрытые в тусклом мраке под сиденьем. Они промокли, когда он шел по влажному газону.

«Джо Мэрфи, — подумал он. — Джо знает, что он не сумасшедший».

11

Рут очнулась в мягком успокаивающем серо-голубом свете. Женщина чувствовала, что лежит в кровати, укрытая теплым шелковистым одеялом. Она поняла, что на ней нет никакой одежды, но ей было тепло… тепло… Над ней висела овальная штуковина с блестящими хрустальными гранями. Грани меняли цвет — зеленый, серебристый, желтый, голубой… Они успокаивали…

В глубине сознания сидела мысль о том, что нечто требует срочного внимания, но мысль казалась абсурдной. Все существо женщины твердило: срочные вещи подождут.

Рут повернула голову вправо. Откуда-то лился свет, неожиданно полный желтых бликов, точно воспоминание о солнечном луче. Свет озарял странную комнату: стена, уставленная чем-то, похожим на книги, низенький овальный столик, заваленный странными золотистыми фигурками: кубиками, прямоугольными сосудами, предметами, похожими на половинки яиц. В стене было окно, в которое стучалась синяя ночная тьма. Когда Рут посмотрела в окно, голубая тьма сменилась металлическим белым цветом, затем появилось лицо. Оно глядело на нее, большое, со странной серебристой кожей, грубыми, непривычными земному взгляду углами и плоскостями, с запавшими проницательными глазами.

Рут чувствовала, что должна была бы испугаться при виде этого лица, но никаких чувств не возникло.

Лицо исчезло, а в окне возник вид на морское побережье. Изрезанные неумолчным прибоем утесы, влажные скалы, солнечный свет… Затем картину вновь сменила ночная тьма, и Рут поняла, что это не может быть окном.

Перед тем, что не могло быть окном, стояла тумбочка на колесах, которая поддерживала неровно сложенную многоблочную фигуру, похожую на изображенную кистью художника-сюрреалиста пишущую машинку.

Левого бока коснулось дуновение сквозняка. Это было первое ощущение холода, которое пришлось испытать с момента пробуждения. Рут повернулась туда, откуда появился сквозняк, и увидела овальную дверцу. Дверца была открыта, но ее уже затягивала радужная листва. Прямо в дверном проеме стояла приземистая фигура в зеленом трико — то самое лицо, которое смотрело на нее. Где-то глубоко родилась мысль: «Что за омерзительный кривоногий коротышка!» Но мысль почему-то никак не хотела выходить на поверхность.

Большой, с толстыми губами рот существа раскрылся. Он произнес:

— Я Келексель.

Голос был приятным, он напомнил звон крошечных серебристых колокольчиков.

Глаза коротышки обшарили ее тело, и она вдруг осознала, что взгляд был откровенно мужским. Но она не почувствовала отвращения. Комната казалась такой теплой, успокаивающей, хрустальные грани над головой двигались с таким изяществом…

— Я нахожу тебя очень привлекательной, — сказал Келексель. — Я не помню, чтобы кто-то так привлекал меня с таким магнетизмом.

Он обошел кровать.

Рут наблюдала за тем, как он манипулирует клавишами прибора на вершине тумбочки с колесами. Восхитительная дрожь пробежала по телу, и она начала раздумывать, как было бы, если бы странное создание, Келексель, стал ее любовником.

Глубоко внутри кто-то крикнул: «Нет! Нет!» Затем голос начал медленно затихать, пока не умолк совсем.

Келексель подошел и встал над ней.

— Я — чем, — сказал он. — Это что-нибудь значит для тебя?

Рут покачала головой.

— Нет.

Ее голос был едва слышен.

— Ты никогда не видела раньше никого, похожего на меня? — спросил Келексель.

— Я…

Она вспомнила последние несколько минут с Невом, странных существ в дверном проеме. И Энди. Она знала, что было что-то такое, что ей полагалось ощущать к Энди Турлоу, какое-то глубокое и сильное чувство, но сейчас она чувствовала лишь сестринскую привязанность.

Милый Энди… такой хороший, такой славный…

— Ты должна отвечать мне, — сказал Келексель. В его голосе ощущалась сила.

— Я видела троих… в моем доме… троих, которые…

— А, тех троих, что привезли тебя сюда, — сказал Келексель. — А до этого ты видела кого-нибудь из нас?

Тогда она подумала об эвкалиптовой роще, об описании Энди (добрый, чудесный Энди), но своими глазами она не видела там этих существ.

— Нет, — ответила она.

Келексель заколебался, глядя на индикаторы манипулятора, контролировавшие чувства туземки. Она говорила правду. И все же не стоило забывать об осторожности.

— Тогда то, что я чем, ничего для тебя не значит?

— А что такое чем? — спросила она. Часть ее была заинтригована. Любопытство пробилось сквозь мутные волны возбуждения, заставив посмотреть на Келекселя. Ну и лилипут! Какой милый маленький лилипут.

— Это будет иметь для тебя значение, — сказал Келексель. — Ты очень привлекательна. Мы, чемы, добры к тем, кто доставляет нам Удовольствие. Ты, разумеется, больше никогда не сможешь вернуться к друзьям. Однако за это ты будешь вознаграждена. Считается почетным служить чемам.

«Где Энди? — подумала Рут. — Милый, славный Энди».

— Очень привлекательна, — пробормотал Келексель. Удивляясь силе, что двигала им, Келексель протянул узловатый палец, коснулся ее правой груди. Какая упругая и приятная кожа! Палец медленно двинулся вверх, к соску, вдоль шеи, к подбородку, к ее губам и, наконец, к ее волосам.

— У тебя зеленые глаза, — сказал Келексель. — Мы, чемы, очень любим зеленое.

Рут сглотнула. Ласкающее движение пальца Келекселя наполнило ее возбуждением. Его лицо заслонило ей вид. Потянувшись, она коснулась его руки. Какой надежной и сильной казалась его ладонь! Рут встретила взгляд, его проницательных карих глаз.

Индикаторы манипулятора говорили Келекселю, что женщина сейчас полностью покорилась его воле. Эта мысль взволновала его. Он улыбнулся, показывая серебристые квадратные зубы.

— Я задам тебе еще много вопросов, — сказал он. — Потом. Рут чувствовала, что утопает в золотистой дымке. Ее внимание было приковано к хрустальным граням, мерцающим над кроватью. Голова Келекселя мгновенно заслонила калейдоскопическое движение, и она почувствовала, что его лицо прижалось к ее груди. Золотистая дымка захлестнула ее сначала легкой зыбью, затем волнами пугающего экстаза.

— О Боже, — прошептала она. — О Боже. О Боже.

«Как прекрасно, когда тебя обожествляют в такой момент», — подумал Келексель. Это было самое огромное наслаждение, которое когда-либо дарила ему женщина.

12

Оглядываясь на первые несколько дней, проведенных у чемов, Рут удивлялась самой себе. В ней медленно крепла уверенность в том, что Келексель моделировал ее ответные чувства при помощи своих странных приспособлений, но она уже не могла обходиться без этих манипуляций. Важным было только то, что Келексель снова и снова возвращался, чтобы прикасаться к ней, говорить с ней и лепить из нее то, что ему хотелось.

Он стал казаться ей прекрасным. Она таяла от удовольствия, всего лишь глядя на складчатое трубообразное тело. Не составляло труда прочесть на квадратном лице то, что он преклоняется перед ней.

«Он действительно меня любит, — думала она. — Он велел убить Нева, чтобы заполучить меня».

Она даже испытывала наслаждение, осознавая свою совершенную беспомощность, полную покорность малейшим причудам Келекселя. Она начала понимать, что любая самая могущественная земная сила в сравнении с чемами была не больше, чем простой муравейник. К этому времени она уже прошла образовательный импринтинг и могла разговаривать на языке чемов и корабельном диалекте.

Главное, что нарушало спокойное существование, было воспоминание об Энди Турлоу. Келексель начал понемногу снижать интенсивность воздействия манипулятора, поскольку ее реакции были уже совершенно такими, как требовалось, и она могла вспомнить Энди Турлоу со все возрастающей отчетливостью. Но беспомощность ослабляла чувство вины, и Энди все меньше занимал ее мысли. До тех нор, пока Келексель не принес пантовив.

Келексель усвоил урок, полученный от Суби. «Деятельность замедляет процесс старения смертных», — напоминал он себе, поэтому попросил Инвик подключить Рут к пантовиву и обеспечить ей доступ к системе хранения архивов режиссерского корабля.

Аппарат поставили в углу комнаты-тюрьмы, в которой уже явственно проступали штрихи ее личности, поскольку Келексель обставил комнату по желанию Рут. К комнате пристроили ванную и гардеробную. Одежда? Ей стоило только попросить. Келексель забил шкаф так, что он просто ломился. Драгоценности, духи — она получала все, что хотела.

Келексель исполнял любое ее требование, сознавая, что попал в плен, и наслаждаясь каждым мигом этого восхитительного плена. Когда он перехватывал насмешливые взгляды команды Фраффина, то лишь улыбался про себя. Должно быть, у них у всех наложницы с этой планеты. Он предполагал, что мужчины-туземцы должны точно так же возбуждать женщнн-чемов; интимные отношения с аборигенами являлись одним из преимуществ этого места, одной из причин того, что Фраффин так преуспел на этой планете.

Мысли о цели его приезда сюда, об обязанностях иногда мелькали в отдаленных уголках разума. Он знал, что Главенство поймет, когда он все объяснит и покажет свою наложницу. В конце концов, чем было Время для чемов? Расследование могло просто немного замедлиться… на время.

Сперва пантовив испугал Рут. Она замотала головой, когда Келексель попытался объяснить его предназначение и принцип работы. Как пантовив работал, понять было достаточно просто. Почему он работал, было выше разумения Рут.

Наступило время, когда Келексель пришел к Рут, чтобы объявить о наступлении полдня. Здесь, на корабле, день и ночь значили очень мало. Полдень означал лишь то, что Келексель оторвался от своих загадочных обязанностей и мог провести с ней период расслабления и отдыха. Рут сидела в подогнанном для нее контрольном кресле. Притушенный желтый свет озарял комнату. Внимание Рут полностью захватил пантовив.

Эта штука каким-то образом соответствовала ее представлениям о механизме. Кресло составляло часть механизма; в подлокотники были вделаны контрольные звонки, ряды кнопок и клавиш справа и слева, разделенные на условные цвета: желтые, красные, серые, черные, зеленые, голубые, шеренги оранжевых и белых клавиш, точно в пианино, сделанном безумцем. Прямо перед Рут и немного внизу располагалась овальная платформа с мерцающими линиями, простирающимися к ней из-за рядов клавиш.

Келексель стоял сзади, положив руку Рут на плечо. Он чувствовал довольно отстраненную гордость, показывая чудеса цивилизации чемов своей новой игрушке. Чудесной новой игрушке.

— Используй голос или клавиши, чтобы выбрать период и заголовок, который захочешь, — сказал он. — Точно так же, как я. Этот блок настроен на твой язык или язык чемов и будет принимать и передавать в таком же режиме. Это редактирующий пантовив, он выглядит сложным, но ты можешь не обращать внимания на большинство ручек. Они не подсоединены. Помни, сначала нужно открыть канал доступа к Архивам, нажав эту кнопку, — он продемонстрировал, как именно, нажав оранжевую кнопку справа от нее. — Как только выберешь историю, зафиксируй ее вот так, — он снова показал, что нужно делать. — Теперь можно начинать действие.

Келексель нажал белую кнопку далеко слева.

На овальном экране возникла толпа людей; фигуры были в четверть настоящего размера. Чувство безумного возбуждения исходило от них, передаваясь по ячейкам сенсоцепи. Рут сидела прямо, напряженная, точно стрела, чувствуя, что ее захлестывает волна такого же возбуждения.

— Ты чувствуешь переживания существ на экране, — пояснил Келексель. — Если они чересчур сильны, уменьши их этим регулятором. — Он повернул диск на подлокотнике кресла. Возбуждение спало.

— Это все по-настоящему? — спросила она.

Толпа переливалась всеми цветами. Одежда была такой, как носили в древности, — синяя, красная, грязные лохмотья на руках и ногах, редкие проблески пуговиц и эмблем, треуголки на некоторых из мужчин, красные кокарды. Зрелище было до странного знакомым, и Рут окатила волна страха. Тело ожило, в венах гулко запульсировали призрачные воспоминания прошлого. Внутри она ощутила неистовый барабанный бой.

— Это все по-настоящему? — требовательно спросила Рут, повысив голос.

Толпа пришла в движение, побежала, топая по брусчатой мостовой. Из-под длинных платьев женщин мелькали смуглые ноги.

— По-настоящему? — спросил Келексель. — Какой странный вопрос. Пожалуй, в каком-то смысле да. Это происходило с туземцами, такими же, как ты. По-настоящему — как странно. Такая идея никогда не приходила мне в голову.

Теперь толпа бежала через парк. Келексель нагнулся через плечо Рут, разделяя ауру, созданную ячейками сенсоцепи. На него нахлынул запах влажной травы, едкий смолистый аромат кипарисов, резкая вонь вспотевших от напряжения туземцев. Центр экрана сфокусировался внизу, на бегущих ногах. Они со стремительной настойчивостью уносились прочь, по коричневым дорожкам, по траве, сбивая желтые лепестки цветочного бордюра. Влажный ветер, бегущие ноги, облетевшие лепестки — в этом движении чувствовалась особая притягательность.

Камера отъезжала назад, назад, назад. В центре сцены оказались мощеные улицы, высокие каменные стены. Люди бежали по направлению к серым выщербленным стенам. В толпе кое-где начала поблескивать сталь.

— Кажется, они собираются штурмовать крепость, — сказал Келексель.

— Бастилия, — прошептала Рут. — Это Бастилия.

Открытие загипнотизировало ее. Перед ней разворачивалась настоящая картина взятия Бастилии. Не важно, какое сегодня было число; здесь, в ее чувствах, было четырнадцатое июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года, и справа в толпе маршировала организованная колонна солдат. Слышалось цоканье копыт по каменной брусчатке, грохот пушечных лафетов, хриплые крики, брань. Транслятор пантовива исправно переводил все на английский, Рут так попросила.

Она вцепилась в подлокотники кресла.

Внезапно Келексель протянул руку и нажал серую клавишу слева. Картина померкла.

— Я хорошо помню эту историю, — сказал Келексель. — Одна из лучших постановок Фраффина, — он коснулся волос Рут. — Теперь ты понимаешь, как работает пантовив? Здесь фокусировка, — он передвинул руку, показывая. — Здесь напряженность. Он очень прост в управлении и доставит тебе много часов удовольствия.

«Удовольствия?» — подумала Рут.

Очень медленно она обернулась, глядя на Келекселя. В ее глазах был ужас. Взятие Бастилии: постановка Фраффина!

Имя Фраффина было ей знакомо. Келексель объяснил, что делают на режиссерском корабле.

Режиссерский корабль!

До этого момента она не вникала в смысл названия.

Режиссерский корабль.

— Меня зовут мои обязанности, — сказал Келексель. — Наслаждайся пантовивом.

— Я думала… ты собираешься… остаться, — проговорила Рут. Внезапно ей расхотелось оставаться один на один с пантовивом. Машина показалась манящим ужасом, предметом созидающей действительности, который может открыть массу запретных вещей, которой Рут не сможет противостоять. Рут чувствовала, что явь пантовива может обернуться пламенем, готовым сожрать ее. Пантовив был дикой, могущественной, опасной машиной, и Рут ни за что не смогла бы ни управлять им, ни принудить себя использовать его.

Рут взяла Келекселя за руку, заставила себя улыбнуться.

— Пожалуйста, останься.

Келексель заколебался. Приглашение на лице игрушки было ясным и привлекательным… Но Инвик, подключая Рут к пантовиву, заронила в голову Келекселя ворох новых мыслей, от которых он никак не мог избавиться. Он ощутил пробуждение ответственности, вспомнил о Расследовании. Инвик, врач, странно бесстрастная и немногословная, вполне могла быть слабым звеном в организации Фраффина. Келексель чувствовал настоятельную потребность попробовать этот путь.

— Сожалею, — сказал он. — Я должен идти. Вернусь, как только смогу.

Рут поняла, что не сможет заставить его остаться, и отошла назад, глядя на воплощенное искушение, которым была машина. Она услышала, как Келексель вышел, и осталась наедине с пантовивом.

Через некоторое время она сказала:

— Текущая история. Последняя постановка.

И нажала нужные клавиши.

Овальная сцена стала почти черной, с мерцающими по краям желтыми звездами. В центре появилось пятнышко голубого света, замигало и стало белым, и внезапно на экране возник мужчина, бреющийся перед зеркалом опасной бритвой. Она открыла рот от удивления. Это был Энтони Бонделли, адвокат отца. Она затаила дыхание, пытаясь усмирить ужасное чувство неловкости оттого, что подглядывает.

Бонделли стоял спиной, но она видела отражение его лица в зеркале. Лицо было очень смуглым, с двумя крыльями гладких черных волос, зачесанных назад с высокого узкого лба. Под носом с широкими ноздрями — узенькие, в ниточку, усики и маленький рот. Подбородок был широким, никак не вяжущимся с остальными чертами узкого лица — раньше она никогда этого не замечала. Он прямо-таки лучился ленивым самодовольством.

Раздался неотчетливый крик. Бонделли перестал бриться, наклонил голову набок. Затем повернулся и крикнул в открытую дверь:

— Похоже, пришел разносчик газет. Скажи Джуниору, пусть возьмет одну.

Он возобновил бритье, бормоча:

— Если уж в этом городишке что-то называют «экстраординарным», значит, должно быть нечто серьезное.

Он повысил голос:

— Мардж! Включи радио! Может быть, успеем застать выпуск новостей.

Рут вдруг внезапно почувствовала запах, сопутствующий сцене. Сначала это был влажный аромат мыла, разумеется, теперь его перекрыл запах жарящегося бекона. Реализм происходящего заставил Рут застыть в кресле. Она чувствовала, что должна сидеть тихо-тихо, а не то Бонделли повернется и обнаружит, что она шпионит за ним.

Через некоторое время женщина в халате с китайским рисунком появилась в двери ванной. Она читала газету.

Рут охватило внезапное предчувствие; она хотела выключить пантовив, но не хватило сил сдвинуться с места. Мардж Бонделли выглядела приятно знакомой, со своей белокурой косой, заколотой вокруг круглого лица. Сейчас лицо выражало глубокое потрясение.

— Тони! — воскликнула она.

Бонделли медленно повел лезвие вниз, под подбородок, тщательно выбривая глубокие складки, сбегавшие вдоль шеи вниз по обеим сторонам челюсти.

— Чего там?

Его жена подняла взгляд от газеты. Взгляд ее голубых глаз был остекленевшим, неподвижным. Она сказала:

— Джо Мэрфи прошлой ночью убил Адель!

— Ай!

На шее Бонделли вспухла тоненькая красная полоса. Адвокат не обратил внимания, сполоснул лезвие в раковине и схватил газету.

Рут обнаружила, что неудержимо дрожит. «Это просто как кино, — твердила она. — Это не происходит сейчас в действительности. Убийство моей матери — постановка Фраффина!» Ее грудь когтями разодрала боль, мешая дышать.

— Это ужасное лезвие! — прошептала жена Бонделли.

Рут чувствовала, что ее затягивает в сцену, что она тоже участник, разделяющий шок и ужас, исходящие от Бонделли, точно они были ее собственными усиленными эмоциями. Она могла видеть фотографии в газете — лица матери, отца… схемы с белыми крестами и стрелками. Рут хотела отвернуться, но не смогла пошевелиться.

Бонделли сложил газету, запихнул в карман пальто, висящего за Дверью в ванную.

— Мне не нужен завтрак, — сказал он. — Я иду в офис.

— У тебя идет кровь, — сказала жена. Она взяла из аптечки кровоостанавливающий карандаш, приложила к порезу на шее мужа.

— Стой спокойно, а не то перемажешь весь воротник.

Она приподняла его подбородок.

— Тони… не вмешивайся в это дело. Ты не адвокат по уголовным делам.

— Но я занимался судебными процессами Джо с тех пор, как он… Ай! Черт подери, Мардж, щиплет!

— Не можешь же ты идти в таком виде.

Она закончила, положила карандаш на раковину.

— Тони, у меня какое-то странное чувство… не влезай в это дело.

— Я адвокат Джо. Я уже влез в это.

Внезапно Рут обрела контроль над мышцами.

Она стукнула по клавишам, отключив пантовив, вскочила на ноги и отшатнулась от пантовива.

«Убийство моей матери — развлечение для чемов!»

Рут метнулась прочь, шагнула к кровати. Кровать вызвала приступ отвращения. Она повернулась к ней спиной. Легкомыслие, с которым Келексель оставил ее, чтобы она обнаружила все это, наполнило ее ужасающей яростью. Разумеется, он должен был знать, что она выяснит это. Ему было все равно! Нет, хуже — он даже не думал о таком. Все это его не заботило. Не заслуживало внимания. И это было хуже, чем равнодушие, — то было пренебрежение. Ужасно, омерзительно!

Рут оглядела комнату. Должно же здесь быть какое-нибудь оружие, что-то, с чем можно было бы напасть на этого тошнотворного… Она снова увидела кровать, подумала о золотистом экстазе и внезапно возненавидела собственное тело. Ей хотелось в клочки изорвать свою плоть. Из глаз полились слезы. Рут начала ходить по комнате.

«Я убью его!»

Но Келексель сказал, что чемы невосприимчивы к насилию. Их нельзя убить. Они никогда не умирают.

Вспомнив о бессмертии чемов, Рут ощутила себя бесконечно малой песчинкой, пылинкой, затерянной, одинокой, обреченной. Она бросилась на кровать, перевернулась на спину и уставилась на хрустальное мерцание механизма, при помощи которого — это было ей известно — Келексель контролировал ее. Под его плащом находился контакт для связи с машиной. Она видела, как он это делал.

Мысль о механизме наполнила ее агонией предвидения: она знала, что будет делать, когда вернется Келексель. Она еще раз покорится. Золотистый экстаз затмит все чувства, она закончит тем, что будет ластиться к нему, выпрашивая внимание.

— О Господи, — прошептала Рут.

Она повернулась, взглянула на пантовив. В машине есть полная запись смерти ее матери, как все происходило в действительности. Рут подумала, хватит ли у нее сил удержаться и не попросить, чтобы ей показали эту сцену.

Позади что-то зашипело, и Рут заметалась на кровати, затем взглянула на дверь.

В комнате стояла Инвик, блестя лысой головой в желтом свете неземных ламп. Рут окинула взглядом лилипутскую фигурку, выпуклости грудей, плотные ноги в зеленом трико.

— Ты беспокоишься, — сказала Инвик. Голос был профессионально ровным, успокаивающим. Он звучал так похоже на голоса множества докторов, которых Рут доводилось слышать, что ей захотелось кричать.

— Что вы здесь делаете? — спросила она.

— Я — корабельный врач, — ответила Инвик. — Моя работа по большей части заключается в том, чтобы быть на месте, когда я нужна. А тебе я нужна.

«Они похожи на карикатуры на людей», — подумала Рут.

— Уходите, — сказала она.

— У тебя проблемы. Я могу помочь, — сказала Инвик.

Рут села.

— Проблемы? Почему у меня должны быть проблемы? — она знала, что ее голос готов истерически сорваться.

— Этот идиот Келексель оставил тебе пантовив с неограниченным доступом, — сказала Инвик.

Рут оглядела женщину-чема. Чувствовали ли они что-нибудь? Можно ли было как-то задеть их, причинить боль? Заставить чемов почувствовать боль, пусть даже не большую, чем комариный укус, казалось Рут сейчас самой желанной вещью во вселенной.

— И как же вы, уродливые создания, размножаетесь? — спросила Рут.

— Ты ненавидишь нас, да? — спросила Инвик.

— Боитесь отвечать? — продолжала Рут.

Инвик пожала плечами.

— В сущности, примерно так же, как и ваш вид… за исключением того, что женщин еще на самых ранних стадиях развития лишают репродуктивных органов. Мы должны идти в центры размножения, получать разрешение — очень утомительная и скучная процедура. Но мы неплохо развлекаемся и без этих органов.

Врач подошла к кровати и остановилась в шаге от нее.

— Но ваши мужчины предпочитают женщин моего вида.

Инвик снова пожала плечами.

— О вкусах не спорят. У меня были любовники с вашей планеты. Некоторые из них были хороши, другие — совсем нет. Беда в том, что вы слишком быстро угасаете.

— Но вы играете с нами! Мы забавляем вас!

— До определенной степени, — сказала Инвик. — Интерес слабеет и угасает.

— Тогда почему вы остаетесь здесь?

— Это прибыльно, — сказала Инвик. И заметила, что туземка уже выходит из эмоционального штопора, в который попала. Сопротивление, объект для ненависти — вот и все, что понадобилось. Этими существами было так просто манипулировать!

— Так значит, чемам мы нравимся, — сказала Рут. — Они любят истории про нас.

— Вы — бездонная бочка самозарождающихся историй, — сказала Инвик. — Вы сами по себе создаете высокохудожественные циклы. Это, конечно, и огромный источник хлопот. Вы требуете очень аккуратного обращения, чтобы запечатлеть вас и воспроизвести для нашей публики. Искусство Фраффина основывается на таких тонких нюансах, которые заставляют нас смеяться, захватывают наше внимание.

— Вы мне омерзительны, — прошипела Рут. — Вы — не люди.

— Мы — не смертные, — сказала Инвик. И подумала: «Интересно, она уже забеременела? Что она будет делать, когда поймет, что носит чема?»

— Но вы прячетесь от нас, — сказала Рут. Она указала на потолок. — Там, наверху.

— Когда нам так нужно, — отпарировала Инвик. — Разумеется, сейчас нам приказано скрываться от вас. Но так было не всегда. Я открыто жила с вашими людьми.

Рут задевало равнодушное спокойствие тона Инвик. Она знала, что обидеть инопланетянку не удастся, но не могла не попробовать.

— Вы лжете, — сказала она.

— Возможно. Но скажу тебе, что некогда я была Богом Эа, наводящим ужас на пленных иудеев. В Шумерии, некоторое время тому назад. Было довольно-таки забавно устанавливать ваши религиозные обычаи.

— Вы выдавали себя за бога? — Рут передернуло. Она понимала, что Инвик сказала правду. Инопланетянка говорила слишком непринужденно. Слова ничего для нее не значили.

— А еще я была цирковой карлицей, — сказала Инвик. — Работала во многих эпопеях. Иногда иллюзия древности доставляет мне удовольствие.

Рут покачала головой, не в состоянии промолвить ни слова.

— Вы не понимаете, — сказала Инвик. — Да разве вы можете это понять? Это наша проблема. Когда будущее бесконечно, древности нет. Навсегда застреваешь в вечном Сейчас. Смиряешься с фактом, что твое прошлое не имеет значения, тогда и будущее перестает иметь значение. Это может быть роковым. Режиссерские корабли спасают нас от этого рока.

— Вы… шпионите за нами, чтобы…

— Бесконечное прошлое, бесконечное будущее, бесконечное настоящее, — сказала Инвик. Она склонила голову, смакуя собственные слова. — Да, такова наша судьба. Ваши жизни — краткие вспышки, все ваше прошлое — немногим больше, и все же мы, чемы, получаем от вас явное ощущение чего-то древнего… прошлое, которое имеет значение. Вы даете нам это, понимаешь?

Рут снова замотала головой. Казалось, слова имели смысл, но женщина чувствовала, что может постичь только часть его.

— Это то, чего мы не можем получить от паутины Тиггивофа, — сказала Инвик. — Возможно, это то, в чем отказывает нам наше бессмертие. Паутина связывает всех чемов в единый организм — я могу чувствовать жизни каждого из остальных, миллионов миллиардов чемов. Это все… старое, но не древнее.

Рут сглотнула. Инопланетянка что-то слишком разговорилась. Но беседа давала время прийти в себя, и Рут чувствовала, что внутри нее крепнет ядро сопротивления, ядро, где она может уединиться, в котором она сможет находиться в безопасности от чемов… вне зависимости от того, что они с ней делали. Она знала, что все еще будет подчиняться Келекселю, что эта ведьма Инвик даже сейчас делала что-то такое, чтобы смягчить эмоциональный отклик пленницы чемов. Но внутри появилось ядро, придающее смысл ее существованию здесь.

— Неважно, — сказала Инвик. — Я пришла осмотреть тебя.

Она приблизилась к краю кровати.

Рут глубоко вздохнула, чувствуя, как перехватывает горло.

— Вы наблюдали за мной, — сказала она. — У этой машины. Келексель знает?

Инвик замерла. Как глупая туземка догадалась задать такой прозорливый вопрос?

Рут почувствовала брешь в броне Инвик, сказала:

— Вы говорите о вечности, об эпопеях, но используете ваш… этот… — она махнула рукой, имея в виду режиссерский корабль, — чтобы снимать… Убийство…

— Это действительно так! — сказала Инвик. — А теперь ты скажешь мне, почему Келексель вызывает меня.

Хрустальные грани над кроватью начали лучиться голубоватым сиянием. Рут почувствовала, как тает ее воля. Она покачала головой:

— Я не…

— Ты скажешь мне! — Лицо женщины-чема было круглой маской гнева, лысая голова отливала влажным серебром.

— Я… не… знаю, — прошептала Рут.

— Он сделал глупость, когда дал тебе пантовив с неограниченным доступом, и мы все тоже сглупили, позволив сделать это, — сказала Инвик. Она провела ладонью по толстым губам. — Что ты поняла из всего этого?

Рут почувствовала, что воздействие ослабевает, сделала глубокий вдох. Ядро ее внутреннего уединения все еще было на месте.

— Это была моя мать, вы убили мою мать, — пробормотала она.

— Мы убили?

— Вы заставляете людей делать то, чего вы хотите, — сказала Рут.

— Людей! — фыркнула Инвик. Ответы Рут свидетельствовали о том, что женщина знала лишь о самом малом из деяний чемов. Однако туземка представляла опасность, так как могла направить интересы Келекселя в неправильное русло.

Инвик наложила руку на живот Рут, взглянула на манипулятор над кроватью. Искрящийся голубой узор изменился, что вызвало улыбку на круглом лице. Бедняжка уже была оплодотворена. Какой странный способ вынашивать отпрысков! Но зато какой восхитительный и изящный способ поймать в ловушку ищейку Главенства.

Факт беременности Рут вселил в душу Инвик странное чувство тревоги. Инопланетянка убрала руку. Ее ноздрей коснулся характерный мускусный запах туземки. Какие огромные молочные железы! И все же щеки туземки запали, точно от недоедания. Рут носила просторное струящееся одеяние, напомнившее Инвик одежды греков. У греков была любопытная культура, только недолгая. Такая недолгая.

«Я должна быть довольна своим открытием, — подумала Инвик. — Почему же оно тревожит меня? Что я упустила?»

В сознании Инвик всплыло четверостишие из застольной песни чемов:

Давным-давно, давным-давно,

Когда мы были молодыми,

Мы слышали музыку плоти

И пение солнца

Инвик тряхнула головой, стараясь прогнать наваждение. Бессмысленная песня, только ритм хорош, игрушечная последовательность шумов, еще одна забава.

Но что она означала… когда-то?

Над кроватью линзы манипулятора начали плавно изменять цвет, сначала засветившись зеленым, затем разлив по комнате пастельный красный цвет.

— Отдохни, маленькая глупышка, — сказала Инвик. Она положила странно нежную ладонь на обнаженную руку Рут. — Отдохни и восстанови свою красоту к приходу Келекселя.

13

— Просто на нее слишком много навалилось, и она сбежала, — сказал Бонделли. Он взглянул на Энди Турлоу, удивляясь странно изможденному виду доктора.

Они сидели в адвокатской конторе Бонделли, где царили полированное дерево и кожаные переплеты книг, ровной линией стоявших за стеклом книжных полок, где на стенах висели в рамках дипломы и фотографии известных персон с автографами. Было раннее утро солнечного дня.

Турлоу сидел, согнувшись, поставив локти на колени, сцепив побелевшие в костяшках руки.

«Я не осмеливаюсь рассказать о своих подозрениях, не осмеливаюсь… не осмеливаюсь».

— Кому могло понадобиться причинять ей вред или увозить? — спросил Бонделли. — Рут уехала к друзьям, возможно, во Фриско. Ничего сложного. Она даст знать, когда справится со страхом.

— Так думает и полиция, — сказал Турлоу. — Они полностью сняли с нее все подозрения в убийстве Нева… вещественное доказательство…

— Тогда лучшее, что мы можем сделать, это заняться делом Джо. Рут вернется домой, когда будет готова.

Вернется ли? Турлоу не мог отделаться от ощущения, что живет в кошмарном сне. Действительно ли они с Рут гуляли в той роще? Действительно ли Нев погиб в том таинственном несчастном случае? Сбежала ли Рут куда-нибудь? Куда?

— Мы собираемся углубиться в юридическое определение невменяемости, — сказал Бонделли. — Сущность и последствия. Справедливость требует…

— Справедливость? — Турлоу впился взглядом в адвоката. Бонделли повернулся в кресле, демонстрируя профиль, сжатые в тонкую ниточку губы под усами.

— Справедливость, — повторил Бонделли. Крутанулся, на кресле, взглянул на Турлоу. Бонделли гордился умением составлять суждение о людях и теперь изучал Турлоу. Психолог, казалось, начинал выходить из ступора. Разумеется, никаких вопросов, почему парень так потрясен. Все еще влюблен в Рут Мэрфи… Хадсон. Ужасное происшествие, но все уляжется. Так бывает. Единственное, чему учит юриспруденция: все раскрывается в суде.

Турлоу глубоко вздохнул, напомнил себе, что Бонделли никогда не занимался уголовным нравом.

— Нам следовало бы быть более заинтересованными в реализме, — сказал он. В голосе слышался отзвук кислого критицизма. — Справедливость! Юридическое определение невменяемости — полное дерьмо. Общество хочет, чтобы Мэрфи казнили, а наш драгоценный окружной прокурор, мистер Паре, баллотируется на следующий срок.

Бонделли был шокирован.

— Закон выше этого! — Адвокат покачал головой. — И не все общество настроено против Джо. Почему оно должно быть настроено против?

Турлоу, точно разговаривая с непонятливым ребенком, ответил:

— Потому что боятся, естественно.

Бонделли позволил себе взглянуть в окно рядом со столом — знакомые крыши, зелень вдали, небольшие клочья тумана, начавшего затягивать воздух над соседними зданиями. Туман клубился и извивался, образуя причудливый рисунок.

Адвокат вновь переключил внимание на Турлоу.

— Вопрос в том, как невменяемый человек может знать о сущности и последствиях своего деяния? Я хочу от вас, чтобы вы опровергли все это безобразие насчет сущности и последствий.

Турлоу снял очки, поглядел на них, снова надел на нос. В очках все тени казались более четко очерченными.

— Невменяемый человек не думает о последствиях, — сказал он. И подумал, неужели он действительно собирается позволить себе принять участие в безумных планах Бонделли по защите Джо Мэрфи.

— Я придерживаюсь мнения, — сказал Бонделли, — что оригинальные взгляды лорда Коттенхэма поддержат нашу защиту.

Он повернулся, вытащил из книжного шкафа за спиной толстую книгу, положил на стол и открыл в месте, где лежала закладка.

«Не может быть, чтобы он говорил серьезно», — подумал Турлоу.

— Вот что говорит лорд Коттенхэм, — сказал Бонделли. — «Неверно прислушиваться к любой доктрине, которая предполагает наказание лиц, действовавших в состоянии невменяемости. Невероятно, что человек, который был неспособен отличить верное от неверного, понять, было ли его деяние плохим или хорошим, должен нести ответственность, как с моральной, так и с правовой точки зрения. Я полагаю странным, что какое-либо лицо может действовать в состоянии психического расстройства и тем не менее сознавать, что это было расстройство: на самом деле, если бы оно сознавало свое состояние, это было бы уже не расстройством».

Бонделли захлопнул книгу и посмотрел на Турлоу, точно говоря: «Вот! все проблемы решены!»

Турлоу прочистил горло. С каждым мигом становилось яснее, что Бонделли витал в облаках.

— Все верно, конечно, — сказал он. — Но не может ли получиться так, что даже если наш достопочтенный окружной прокурор заподозрит, или даже поверит, что Джо Мэрфи невменяем, он сочтет, что лучше казнить такого человека, чем помещать его в психиатрическую больницу?

— Боже правый! Зачем?

— Двери психиатрических лечебниц иногда открываются, — сказал Турлоу. — Паре избрали, чтобы он защищал город — даже от самого себя.

— Но Мэрфи же совершенно очевидно невменяем!

— Вы меня не слушаете, — сказал Турлоу. — Разумеется, он невменяем. Как раз этого-то люди и боятся.

— Но разве психология…

— Психология! — фыркнул Турлоу.

Бонделли пораженно смотрел на Турлоу, не говоря ни слова.

— Психология — всего лишь современный предрассудок, — сказал Турлоу. — Она ни черта не может сделать для таких, как Джо. Прошу прощения, но такова правда, и будет лучше, если мы закончим с этим прямо сейчас.

— Если именно это вы сказали Рут Мэрфи, неудивительно, что она сбежала, — сказал Бонделли.

— Я сказал Рут, что помогу всем, чем смогу.

— Вы как-то очень странно выполняете обещание.

— Слушайте, — сказал Турлоу. — Весь город ополчился против Джо — они взвинчены и испуганы. Мэрфи — средоточие их скрытого чувства вины. Они хотят, чтобы он умер. Они хотят снять с себя этот психологический груз. Нельзя подвергнуть весь город психоанализу.

Бонделли начал нетерпеливо барабанить пальцами по столу.

— Так вы поможете мне доказать невменяемость Джо или нет?

— Я сделаю все, что смогу, но вы же знаете, что Джо будет сопротивляться такой форме защиты, правда?

— Знаю! — Бонделли наклонился вперед, положив ладони на полированную поверхность стола. — Треклятый идиот взрывается каждый раз при малейшем намеке на невменяемость. Он продолжает талдычить про неписаный закон!

— Эти глупые обвинения против Адели, — сказал Турлоу. — Джо собирается очень затруднить нам доказательство его невменяемости.

— Психически нормальный человек сейчас прикинулся бы невменяемым только для того, чтобы спасти шкуру, — сказал Бонделли.

— Хорошенько помните это, — сказал Турлоу. — Джо не может ни в каком виде принять мысль о том, что он невменяем. Признав это, пусть даже только как возможность или необходимое притворство, он будет вынужден столкнуться с фактом, что акт насилия был совершенно бесполезным и бессмысленным делом. Чудовищность такого допущения была бы гораздо хуже, чем невменяемость. Невменяемость намного более предпочтительна.

— Вы сможете изложить это присяжным? — спросил Бонделли. Он говорил притушенным голосом.

— Что Мэрфи считает более осмотрительным прикидываться вменяемым?

— Да.

Турлоу пожал плечами.

— Кто знает, во что поверят присяжные? Джо может быть пустой скорлупой, но чертовски крепкой при этом. Он не пропустит внутрь ничего, что ему не нравится. Он всеми фибрами души сконцентрирован на необходимости казаться нормальным, поддерживать видимость вменяемости — для себя так же, как и для остальных. Смерть предпочтительней другого допущения… Прямо по Оскару Уайльду.

— «Каждый человек убивает то, что любит», — прошептал Бонделли. Он снова повернулся и посмотрел в окно. Дымка была еще здесь. Адвокат лениво подумал, что, наверное, где-то внизу рабочие смолили крышу.

Турлоу опустил взгляд на барабанящие по столу пальцы Бонделли.

— Ваша беда, Тони, в том, что вы — один из честертоновских ужасных детей, — сказал он. — Вы чисты и любите справедливость. Большинство из нас порочны и, естественно, предпочитают милосердие.

Бонделли, как будто не услышав, сказал:

— Нам нужно что-то простое и изящное, чтобы продемонстрировать присяжным. Они должны быть ошеломлены сознанием того, что… — он внезапно замолчал. — И ваше предсказание болезни Джо отлично подходит к иску.

— Слишком технично, — сказал Турлоу. — Присяжные не будут сидеть тихо, не поймут. Они обычно не слышат того, чего не могут понять. Их умы начинают блуждать. Они думают о фасонах одежды, жуках в розовом саду, о том, что будет на обед, где им провести отпуск.

— Но вы же предсказывали это, правда? Рут правильно передала ваши слова?

— Психотический срыв? Да, предсказывал. — Слова прозвучали почти как вздох. — Тони, неужели вы не сосредоточились на том, что я говорю вам? Это было половое преступление — кинжал, насилие…

— Он невменяем?

— Ну разумеется, невменяем!

— В правовом смысле?

— В любом.

— Отлично, тогда это правовой прецедент для…

— Психологический прецедент куда более важен.

— Что?

— Тони, если я и вынес что-то из своего опыта судебного психолога в этом городе, так это то, что присяжные тратят намного больше сил на попытки отгадать мнение судьи, чем на выслушивание речей адвокатов обвиняемого. Присяжные до омерзения почтительно относятся к мудрости судей. Какой бы судья у нас ни был, он все равно будет членом общества. А общество хочет, чтобы Джо убрали отсюда — мертвым. Мы можем до посинения доказывать его невменяемость. Никто из этих милых людей не встанет на нашу сторону сознательно, даже если бессознательно согласятся с доводами. На самом деле, как только мы докажем, что Джо невменяем, мы вынесем ему приговор.

— Вы пытаетесь сказать мне, что не можете выйти на кафедру для дачи показаний и сказать, что вы предсказывали помешательство Джо, но власти отказались предпринять что-либо, потому что он был слишком важным членом общества?

— Разумеется.

— Вы думаете, вам не поверят?

— Нет никакой разницы, поверят мне или нет.

— Но если поверят…

— Я скажу, во что они поверят. Тони, я удивлен, что вы, адвокат, не осознаете этого. Они поверят в то, что у Паре есть доказательства неверности Адель, но какая-то юридическая формальность, правовая уловка с вашей стороны, запрещает выносить грязные подробности на рассмотрение. Они поверят в это, потому что в это поверить легче всего. И никакая игра на публику с моей стороны не изменит ничего.

— Вы считаете, что у нас нет ни единого шанса?

Турлоу пожал плечами.

— Нет, если дело пойдет в суд прямо сейчас. Если вам удастся отсрочить слушание или перенести его в другой округ…

Бонделли крутанулся на стуле, посмотрел сквозь дымчатый узор в окне.

— Мне трудно поверить в то, что разумные, логически мыслящие люди…

— А что разумного и логичного в присяжных? — спросил Турлоу.

Шея Бонделли над воротничком налилась румянцем злости, который начал медленно растекаться по щекам и лбу до корней волос. Он повернулся, посмотрел на Турлоу.

— Знаете, Энди, что я думаю? Я думаю, тот факт, что Рут сбежала от вас, окрасил ваше отношение к ее отцу. Вы говорите, что поможете, но каждое ваше слово…

— Довольно, — прервал Турлоу, его голос был ровным и тихим. Он сделал два глубоких вдоха. — Скажите-ка мне кое-что, Тони. Почему вы взялись за этот случай? Вы же не занимаетесь уголовными делами?

Бонделли провел ладонью по глазам. Краска медленно отхлынула от его лица. Он взглянул на Турлоу.

— Прошу прощения, Энди.

— Все в порядке. Можете ответить на мой вопрос? Вы знаете, почему занимаетесь этим делом?

Бонделли вздохнул, пожал плечами.

— Когда всплыл факт, что я представляю его, двое из моих самых важных клиентов позвонили и сказали, что передадут свои Дела кому-нибудь другому, если я не откажусь от этого дела.

— Так вот почему вы защищаете Джо?

— Ему понадобится самая лучшая защита, какая только возможна.

— А вы самый лучший адвокат?

— Я хотел поехать в Сан-Франциско, нанять Белли или кого-то подобного масштаба, но Джо отказался. Он считает, что это будет очень просто — проклятый неписаный закон.

— И все ложится на вас?

— В этом городе — да.

Бонделли вытянул руки на столе, сжал кулаки.

— Знаете, я не вижу проблем там, где видите их вы, совершенно не вижу. Думаю, самым трудным будет доказать, что он не притворяется невменяемым.

Турлоу снял очки, потер глаза. Они начинали болеть. Он подумал, что слишком много читал сегодня.

— Вот здесь-то и проблема, — сказал он. — Если человек, страдающий манией, научается скрывать ее, вы ухлопаете уйму времени на то, чтобы заставить его действовать в соответствии с манией, когда люди увидят его и все поймут. Разоблачение притворной невменяемости сравнимо с проблемами распознавания скрытых психозов, но публика обычно не понимает этого.

— Я вижу здесь четыре направления для атаки. У убийств, совершенных в невменяемом состоянии, есть четыре общих признака.

Турлоу начал было говорить, но замолчал, когда Бонделли поднял руку с четырьмя растопыренными пальцами.

— Во-первых, — сказал Бонделли. — Принесла ли убийце смерть жертвы какую-нибудь выгоду. Психопаты обычно убивают незнакомцев или близких. Видите, я залез в вашу область.

— Да, вижу, — сказал Турлоу.

— А у Адели не было страховки, — сказал Бонделли, загибая палец. — Затем, было ли убийство тщательно спланировано? — он загнул еще палец. — Психопаты не планируют преступления. Также они предоставляют бегство воле случая или оставляют такие следы, что полицейские до смешного легко ловят их. Джо практически раструбил о своем присутствии в офисе.

Турлоу кивнул и начал раздумывать, не был ли Бонделли нрав. Неужели он подсознательно мстит Рут через отца? Где она запропастилась?

— В-третьих, — сказал Бонделли, — было ли в преступлении намного больше насилия, чем было необходимо? Душевнобольные люди продолжают нападать, когда это уже совершенно ненужно. Нет никакого сомнения, что первый же удар меча прикончил бы Адель.

Бонделли загнул третий палец.

Турлоу вернул очки на нос, взглянул на Бонделли. Адвокат был полон решимости, уверен в себе. Как такое возможно?

— В четвертых, — сказал Бонделли, — было ли убийство совершено каким-то импровизированным орудием? Люди, которые планируют, запасаются смертоносным оружием заранее. Психопаты хватают первое, что попадет под руку, — топор, дубину, камень, предмет мебели. — Последний палец присоединился к трем предыдущим, и Бонделли опустил кулак на стол. — Проклятый меч висел на стене в кабинете Джо всегда, сколько я его помню.

— Звучит замечательно, — сказал Турлоу. — Но что все это время будет делать обвинение?

— О, у них, естественно, будут свои эксперты.

— И Вейли среди них, — сказал Турлоу.

— Ваш больничный босс?

— Он самый.

— И это ставит вас в затруднительное положение?

— Это не тревожит меня, Тони. Он всего лишь еще одна сторона синдрома общественности. Это… сумасшедшее безобразие. — Турлоу опустил взгляд на руки. — Люди скажут, что Джо лучше умереть, — даже если он невменяем. А эксперты обвинения, от которых вы с такой легкостью отмахнулись, будут говорить то, что общественность хочет слышать. Все, что говорит судья, вероятно, будет истолковано…

— Я уверен, что мы сможем найти беспристрастного судью.

— Да… несомненно. Но судьи неизменно говорят, что вопрос, который необходимо разрешить, заключается в том, использовал или нет обвиняемый в момент совершения преступления ту часть разума, которая позволяла ему осознавать, что он совершает плохой и безнравственный поступок. Ту часть, Тони, как будто можно разделить разум на отсеки, часть которых безумна, а другая часть — нормальна. Невозможно! Разум — цельная вещь. Человек не может быть душевно и психически больным в какой-то выдуманной части, без того, чтобы не была затронута вся личность. Способность понять, что хорошо, а что — плохо, отличить Бога от дьявола совершенно отличается от знания того, что два плюс два равняется четырем. Чтобы судить, что есть добро и зло, необходима целостность личности.

Турлоу поднял глаза, оглядел Бонделли.

Адвокат смотрел в окно, в задумчивости прикусив губу.

Турлоу повернулся к окну. Он чувствовал себя совершенно разбитым от отчаяния и крушения всех надежд. Рут действительно сбежала. Это было единственное логичное, разумное, рациональное объяснение. Ее отец был обречен, вне зависимости от… Мускулы Турлоу сжались в ослепительном леденящем подозрении. Он выглянул из окна.

Примерно в десяти футах за окном в воздухе висел предмет. Куполообразный предмет с аккуратным округлым отверстием, обращенным к окну Бонделли. В отверстии виднелись двигающиеся фигуры.

Турлоу открыл рот, но обнаружил, что голос пропал. Шатаясь, доктор выбрался из кресла и, цепляясь за край стола, попытался отойти от окна.

— Энди, что-то не так? — спросил Бонделли. Адвокат повернулся, не отрывая глаз от Турлоу.

Тот оперся о стол, лицо было повернуто к окну. Он смотрел прямо в круглое отверстие в парящем в воздухе предмете. Внутри были глаза, горящие глаза. Из отверстия высунулась тонкая трубка. Что-то болезненное, удушающее впилось в грудь Турлоу. Ему приходилось бороться за каждый вдох, за каждый глоток воздуха!

«Господи! Они пытаются убить меня!»

Волны беспамятства хлынули в мозг, откатились и снова вернулись. Грудь объял огонь. Тускнеющим взглядом Турлоу увидел, как мимо проплывает край стола. Что-то с глухим стуком ударилось о застеленный ковром пол, и затухающее сознание сказало, что это была его собственная голова. Он попытался подняться, но не смог и затих на полу.

— Энди! Энди! Что случилось? Энди! — донесся издалека голос Бонделли. Звук затихал и возвращался, точно эхом отражаясь от стенок черепа.

Бонделли осмотрел Турлоу, вскочил на ноги и закричал секретарше:

— Миссис Вильсон! Вызовите «скорую»! Кажется, у доктора Турлоу сердечный приступ!

14

«Я не должен привыкать к такой жизни, — говорил себе Келексель. — У меня новая наложница, да, но у меня есть и долг. Настанет момент, когда придется уехать, взяв мою наложницу, и отказаться от остальных удовольствий этого места».

Он сидел в помещениях Рут, перед ним на низеньком столике стояла чаша с туземным напитком. Рут казалась странно задумчивой, тихой. Манипулятор потребовал сильного воздействия, чтобы привести ее в печальное настроение. Это тревожило Келекселя.

Она так хорошо поддавалась воздействию, проходила обучение с такой легкостью, которая удивляла Келекселя. И вот — рецидив… как раз после того, как он дал ей пантовив, такую забавную игрушку.

На столе рядом с напитком стояли свежие цветы. Они назывались розами. Красные розы. Напиток прислала Инвик. Его аромат, привкус, который он оставлял на нёбе, изумлял Келекселя и доставлял огромное удовольствие. На языке точно танцевали маленькие искорки. Опьяняющее базовое вещество требовало постоянной регулировки его метаболизма. Келексель удивлялся, как Рут могла приспособиться к такому напитку; она пила его в неумеренных количествах.

Несмотря на отвлекающие попытки удержать метаболизм в равновесии, Келексель нашел общее впечатление приятным. Чувства обострились, тоска отступила.

Инвик сказала, что напиток был вином из солнечной долины «сверху на востоке от нас». Туземный продукт, приятная штука.

Келексель поднял глаза к серебристо-серому изгибу потолка, заметил линии гравитационной аномалии, похожие на золотистые струны, над манипулятором. Комната утратила безликий вид, наполненная новыми штрихами, выдававшими ее жительницу, его чудесную новую наложницу.

— Ты заметила, сколько людей на корабле носят местную одежду? — спросил Келексель.

— Откуда? — спросила Рут. — Я что, когда-нибудь выхожу отсюда?

«Как неразборчиво звучат ее слова», — подумал Келексель.

— Да, конечно, — согласился он. — Я думал, что, может быть, сам попробую примерить вашу одежду. Инвик сказала, что одежда старших детей часто подходит чемам, переделка требуется совсем небольшая. Инвик называет это дополнительными льготами.

Рут подлила в бокал вина из чаши, сделала большой глоток.

«Ах ты маленькая гномская свинья! — подумала она. — Грязный тролль!»

Келексель пил из графина. Он погрузил его в чашу, наполнил янтарной жидкостью.

— Хорошие напитки, вкусная еда, удобная одежда — все это и огромное удовольствие, приятное времяпрепровождение. Кто смог бы заскучать здесь!

— В самом деле, — пробормотала Рут. — Кто смог бы заскучать? — Она снова сделала большой глоток.

Келексель еще раз потянул из своего графина, подрегулировал метаболизм. Голос Рут звучал так странно! Он заметил настройки манипулятора, подумал, не стоит ли немного увеличить воздействие. «А не напиток ли тому виной?» — спросил он себя.

— Тебе весело с пантовивом? — спросил Келексель.

«Грязный маленький злобный тролль», — мелькнуло у нее в мозгу.

— Да, очень здорово, — усмехнулась она. — Почему бы тебе самому не повеселиться с ним немного?

— Боги Охраняющие! — пробормотал Келексель. Он лишь сейчас понял, что напиток тормозил высшие нервные центры Рут. Ее голова бешено кружилась. Она пролила часть вина на стол.

Келексель потянулся, забрал у нее стакан, спокойно, аккуратно поставил его на стол. Рут или не могла, или не умела регулировать свой метаболизм, понял он.

— Неужели тебе не нравятся истории? — спросила она.

Келексель начал вспоминать, не приходилось ли ему видеть в постановках Фраффина о проблемах туземцев, связанных с различными напитками. Так это все было правдой! Было по-настоящему, как сказала бы Рут.

— Это грязный мир, — сказала она. — Как думаешь, мы тоже часть истории? Они снимают нас своими проклятыми… камерами?

«Омерзительная идея», — подумал Келексель. Но его не покидало странное ощущение истинности ее слов. В их диалоге было что-то от историй Фраффина.

Келекселю пришлось напомнить себе, что создания, подобные Рут, долго (по их меркам) жили в снах, сплетенных Фраффином. Однако слово «сны» не очень подходило, потому что зрители — чемы — тоже могли проникнуть в мир этих историй. Во внезапном проблеске озарения Келексель понял, что вступил в мир насилия и чувства, который создал Фраффин. Войдя, он испортился, подпал под власть удовольствий. Разделить заблуждения туземцев, пусть на миг, означало быть порабощенным нуждой в новых и новых удовольствиях.

Келексель почувствовал, что хочет вырваться из этой комнаты, отречься от новой наложницы, вернуться к обязанностям. Но знал, что не сможет сделать этого. Тогда Келексель начал раздумывать, где же он провалился в ловушку. Но пытливое сознание Расследователя не находило ответа.

Он впился взглядом в Рут.

«Эти туземцы опасны, как игры с огнем, — подумал он. — Мы не владеем ими! Мы — их рабы».

Расследователя одолели подозрения. Он оглядел комнату. В чем же дело? Что здесь не так?

Казалось, в этом моменте и в этом месте нет ничего, на что могли бы пасть его подозрения, подозрения Расследователя. Это само по себе затронуло в нем глубоко скрытые струны гнева и страха. Он чувствовал, что им играют, водят его за нос. Неужели Фраффин играл им? Его люди уже подкупили четырех предыдущих Расследователей из Бюро. Но как? Какие планы были у Режиссера на самого Келекселя? Уж конечно, они догадались, что он не простой посетитель. Но как они воздействовали на него?

Определенно не насилием.

Рут заплакала, ее плечи сотрясались от рыданий.

— Совсем одна, — бормотала она. — Совеем одна.

«Неужели туземка? — изумился он. — Неужели она была приманкой в ловушке?»

В тайной битве подобного рода не могло быть уверенности. Каждая схватка происходила под обманчиво спокойной наружностью, скрывалась за вежливыми словами, любезностями и церемонным поведением. Но борьба продолжалась на этой арене, где насилие не дозволялось.

«Как они рассчитывали победить?» — спросил себя Келексель.

Даже если люди Фраффина одержат над ним верх, они не могут не знать, что будут другие Келексели. Этому не будет конца.

Никогда.

Никогда.

Осознание бесконечности будущего, точно волна, прокатилось по рифам его разума. На этом пути чемов подстерегало безумие, Келексель знал это. Он немедленно отбросил сводящие с ума мысли.

Рут поднялась и уставилась на него, покачиваясь.

Келексель в ярости перенастроил манипулятор. Рут оцепенела. Щеки и предплечья покрылись гусиной кожей, глаза остекленели. Резко развернувшись, она побежала к раковине в углу, наклонилась над ней. Ее начало рвать.

Через некоторое время Рут вернулась в кресло, двигаясь, точно марионетка. В далеком уголке разума маленькое ядро сознания закричало: «Ты не сама делаешь все эти вещи! Их тебе навязывают!»

Келексель поднял графин, сказал:

— Вот такие вещи в твоем мире восхищают и привлекают нас. Расскажи, а что есть в нем отвратительного?

— Это не мир, — сказала она дрожащим голосом. — Это клетка. Это ваш личный зоопарк.

— Ах вот как, — сказал Келексель. Он глотнул, но напиток утратил вкус. Келексель поставил графин на стол. На гладкой поверхности остались влажные круги в местах, куда он прежде ставил графин. Келексель посмотрел на них. Женщина становилась упрямой, неуправляемой. Как такое могло случиться? Только чемы и редкие мутанты были невосприимчивы к таким воздействиям. Даже чемы не смогли бы быть полностью невосприимчивы без паутины Тиггивофа и специальной обработки, которую проходили при рождении.

Он снова оглядел Рут.

Она ответила дерзким взглядом.

— Ваши жизни так коротки, — сказал Келексель. — Ваше прошлое так быстротечно, и все же оно даст нам твердое чувство чего-то древнего. Как такое возможно?

— Очко в нашу пользу, — сказала Рут. Она чувствовала, как что-то вмешивается в ее чувства, смягчает их. Изменения происходили с жуткой быстротой.

— Пожалуйста, прекрати изменять меня, — прошептала Рут.

Правильно ли было говорить это? Но она чувствовала, что должна выразить несогласие с действиями инопланетянина, прямо сейчас. Даже рискуя рассердить его. Она должна бросить ему вызов, искусно, определенно. Перед ней стоял выбор — сделать это или утратить рассудок в пустыне абсурда. Рут больше не могла оставаться пассивной, ограждаясь в маленьком мирке, куда чемы не могли проникнуть.

«Перестать изменять ее?» — удивился Келексель.

Именно здесь лежало ядро сопротивления, в этом вопле-шепоте, и он понимал это. Так варвары всегда говорили тем, кто пытался цивилизовать их.

Келексель в миг превратился в истинного циника Федерации, верноподданного слугу Главенства. Туземка не должна была найти в себе силы воспротивиться.

— Как я меняю тебя? — спросил он.

— Хотела бы я знать, — сказала она. — Я знаю лишь, что ты считаешь, что я глупая и не понимаю, что ты делаешь!

«Неужели Фраффин подучил это создание? — подумал Келексель. — Неужели ее подготовили специально для меня?» Он вспомнил первый разговор с Фраффином, чувство опасности.

— Что Фраффин велел тебе делать? — спросил он.

— Фраффин? — Ее лицо выражало полнейшее удивление. Какое отношение имел к ней Фраффин?

— Я не выдам тебя, — сказал Келексель.

Рут облизала губы. Ничто из того, что чемы делали или говорили, не имело смысла. Единственное, что она действительно понимала, была их сила.

— Если Фраффин делал с вами, туземцами, что-то незаконное, я должен знать об этом, — сказал Келексель. — Мне никто не помешает. Я узнаю это.

Она покачала головой.

— Я знаю о Фраффине все, что только можно, — сказал Келексель. — Вы были немногим больше примитивнейших животных, когда он пришел. Чемы тогда без малейших усилий играли роль ваших богов.

— Незаконное? — спросила она. — Что ты считаешь незаконным?

— У вас ведь есть примитивные законы, — усмехнулся Келексель. — Вы знаете о законности и незаконности.

— Я никогда даже не видела Фраффина, — сказала она. — Только на экране в комнате.

— Буквоедством занимаешься, да? Ну, тогда его приспешники — что они приказали тебе делать?

Рут снова покачала головой. Здесь было какое-то оружие, которым она могла воспользоваться; она чувствовала это, но не могла сообразить, где оно скрыто.

Келексель метнулся прочь от нее, зашагал к пантовиву, затем назад. Он остановился в десяти шагах от Рут, поднял на нее глаза.

— Он породил вас, слепил и вдохнул в вас жизнь, изменил, превратил в лучший реквизит во вселенной. Некоторые предложения, которые ему делали, и которые он отклонил, были бы… а, ладно, ты не поймешь.

— Отклонил… почему? — спросила она.

—. А-а-а… в том-то и вопрос.

— Почему… почему мы так ценны?

Он взмахнул рукой, обведя ее с макушки до пят.

— Вы здоровые переростки, но довольно-таки похожи на нас. Мы можем отождествлять себя с вами. За вами забавно наблюдать — это прогоняет скуку.

— Но ты сказал — незаконно?

— Когда раса, подобная вашей, достигает определенной ступени развития, появляются… вольности, которых мы не разрешаем. Нам пришлось уничтожить некоторые расы и наказать нескольких чемов.

— Но что это за… вольности?

— Неважно.

Келексель отвернулся. Она явно говорила из действительного незнания. Под таким воздействием манипулятора туземка вряд ли смогла бы лгать или недоговаривать.

Рут посмотрела Келекселю в спину. Уже много дней в ее мозгу зрел вопрос. Теперь ответ на него казался исключительно важным.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

Келексель медленно развернулся на каблуке, внимательно посмотрел на Рут. Ему потребовалось время, чтобы преодолеть отвращение, вызванное бестактным вопросом. Но он все же ответил:

— Какое отношение это имеет к тому, что тебя интересует?

— Я… я хочу знать.

— Действительная продолжительность — это не важно. Но сотня таких миров, как твой, может быть, даже намного больше, могли возникнуть и рассыпаться в пыль с момента моего зачатия. А теперь скажи мне, зачем тебе понадобилось это знать.

— Я… я просто хотела знать, — она попыталась сглотнуть, но горло пересохло, — как… как вы… сохраняете…

— Омоложение! — он тряхнул головой. Какая неприятная тема! Эта туземка — просто невежественная дикарка.

— Женщина, Инвик, — сказала Рут, ощущая его душевное смятение и наслаждаясь им. — Она назвалась корабельным врачом. Она заведует…

— Это обычная работа! Совершенно обычная. Мы выработали защитные средства и механизмы, которые предотвращают все, за исключением незначительных повреждений. Корабельный врач лечит незначительные повреждения. И очень редко занимается омоложениями. Мы сами можем провести собственные регенеративные и омолаживающие процедуры. А теперь ты скажешь мне, зачем ты это спрашиваешь.

— Могла ли я… мы…

— Ха-ха-ха! — Келексель зашелся в приступе смеха. — Для этого вы должны быть чемами и приспособленными с самого рождения, иначе ничего не получится.

— Но… вы так похожи на нас. Вы… размножаетесь…

— Не с вами, моя дорогая наложница. Мы так приятно схожи, я признаю это. Но с вами это развлечение, бегство от скуки, не больше. Мы, чемы, не размножаемся ни с какими другими… — он внезапно запнулся, уставился на нее, вспомнив разговор с Инвик.

Они обсуждали насилие среди туземцев, войны.

— Это встроенная регулирующая система, позволяющая контролировать увеличение числа невосприимчивых, — сказала Инвик.

— Конфликты?

— Разумеется. Человек, невосприимчивый к нашим манипуляциям, склонен к общей неудовлетворенности, недовольству. Такие создания обожают насилие и не придают значения личной безопасности. Коэффициент сокращения численности среди них очень высок.

Вспомнив слова Инвик, Келексель задумался.

«Возможно ли это? Нет! Этого не может быть! Генные образцы этих существ давным-давно зарегистрированы. Я сам их видел. Но что, если… Нет! Это невозможно. Хотя… это было бы так просто. Корабельный врач Инвик! Но если она это сделала…»

Зачем? Келексель замотал головой. Идея выглядела абсурдной. Даже Фраффин не осмелился бы создать планету, полную получемов. Доля невосприимчивых выдала бы его с головой прежде, чем… Но «встроенная регулирующая система» работает постоянно.

— Пойду-ка я поговорю с Фраффином, — пробормотал Келексель.

И вспомнил: Инвик упоминала о туземцах — невосприимчивых.

Но она сказала «человек».

15

Фраффин поджидал Келекселя за столом, когда тот вошел. Серебристый свет был включен на полную мощность, почти сверкал. Поверхность стола блестела. На Фраффине было местное одеяние: черный костюм с белой сорочкой. Золотые пуговицы на манжетах бросили сноп сияющих искр в глаза Келекселя.

Под маской начальственной задумчивости Фраффин чувствовал, что готов разразиться ликующими криками. Бедный глупый Расследователь! Сейчас он был нацелен, будто стрела. Оставалось найти цель, в которую он мог бы впиться.

«И это я нацелил его! — подумал Фраффин. — Я привел его сюда так же уверенно, как загоняю моих туземцев в затруднительные ситуации».

— Вы просили о встрече со мной? — спросил Фраффин. Он не встал с места, подчеркивая вызванное незваным гостем неудовольствие.

Келексель заметил этот жест, но не придал ему значения. Поза Фраффина была почти невежливой. Возможно, поза выражала самоуверенность Режиссера, означавшую, что за ним, Келекселем, следили. Но Главенство не посылает на расследования полных идиотов, и Режиссеру скоро предстоит это узнать.

— Я хотел бы обсудить с вами мою наложницу, — сказал Келексель, без приглашения усаживаясь напротив. Их разделяло огромное пустое пространство стола. На его поверхности слабо поблескивало отражение Фраффина.

— А что такое с вашей наложницей? — спросил Фраффин. Он улыбнулся про себя, вспомнив последний отчет о шалостях Келекселя с туземкой. Теперь Расследователь заподозрил неладное, никакого сомнения. Но уже поздно — слишком поздно.

— Возможно, с ней все в порядке, — сказал Келексель. — Безусловно, она доставляет мне большое удовольствие. Но мне показалось, что я так мало знаю о туземцах, о ее корнях, так сказать.

— И вы пришли ко мне, чтобы восполнить эти пробелы?

— Я был уверен, что вы поговорите со мной, — сказал Келексель. Он подождал немного, размышляя, будет ли замечена его колкость. Определенно настало время играть в открытую.

Фраффин откинулся на спинку кресла, веки полуопущены, в глазницах залегли серебристо-синие тени. Он кивнул самому себе. Ах, довершить падение этого дурака будет поистине славным делом! Фраффин смаковал момент, оттягивая миг разоблачения.

Келексель положил руки на подлокотники кресла, ощутил четкие грани конструкции, ее спокойную теплоту. В комнате витал слабый мускусный аромат, дразнящий, экзотический, полный инопланетной таинственности… пожалуй, какие-то цветочные духи.

— Но вам нравится ваша наложница? — спросил Фраффин.

— Она прелесть, — сказал Келексель. — Даже лучше, чем Суби. Я удивляюсь, почему вы не экспортируете их. В чем причина?

— Так у вас были Суби, — протянул Фраффин, уклоняясь от ответа.

— Я все еще удивлен, что вы не экспортируете этих женщин, — сказал Келексель. — Я нахожу это очень странным.

«Ах, ты находишь это странным», — подумал Фраффин. Неожиданно Келексель стал ему неприятен. Он был так очевидно без ума от своей туземки, от первого опыта.

— Найдется немало коллекционеров, которые с радостью ухватились бы за возможность заполучить одну из туземок, — сказал Келексель, прощупывая почву. — Да и все удовольствия, которые вы собрали здесь.

— А вы считаете, что мне больше нечем заняться, кроме как собирать туземцев для удовольствия моих сородичей, — сказал Фраффин. Его голос прозвучал раздраженно, и он удивился собственному волнению. «Неужели я завидую Келекселю?» — спросил он себя.

— Тогда в чем же цель вашего пребывания здесь, если не в получении прибыли? — спросил Келексель. Он чувствовал, что начинает сердиться на Фраффина. Разумеется, Режиссер знал, что имеет дело с Расследователем. Но ни один из его поступков не выдавал страха.

— Я собиратель тайн, — сказал Фраффин. — То, что я создал некоторые из них собственноручно, не имеет значения.

«Тайн?» — удивился Келексель.

А Фраффин подумал: «Собиратель древних тайн, да».

Он знал, что ревнует Келекселя, завидует, что тот в первый раз встретился с туземной женщиной. Фраффин вспомнил былые дни, когда чемы более открыто передвигались по этому миру, создавая оборудование долгого развития, которое могли использовать — воспитывая паршивых политиков, ослепленных гордыней, полных невежества, питающих безумное желание урвать кусок пожирнее везде, где только можно. Ах, что это были за деньки!

На миг Фраффин почувствовал себя распятым на дыбе собственных грез, вспоминая дни, когда он жил среди туземцев — манипулируя, интригуя, подслушивая, уча, слушая перемежаемые смешками разговоры римских мальчиков о вещах, о которых родители не осмеливались говорить даже шепотом. Перед ним как наяву встала его собственная вилла, залитые солнечным светом дорожки из кирпича, трава, деревья, плантация капризной форсайтии. Так называла их она — «дикая форсайтия». Как ярко запечатлелась в его мозгу молодое персиковое деревце рядом с дорожкой!

— Они так легко умирают, — прошептал он.

Келексель приложил палец к щеке, сказал:

— Думаю, вы все же чуточку ненормальный. Иначе откуда столько внимания к насилию и смерти?

Хотя это не было запланировано, Фраффин почувствовал, что не может удержаться. Он взглянул на Келекселя, сказал:

— Вы думаете, что ненавидите подобные вещи? Отнюдь! Вы говорите, что вас привлекают такие вещи, как эта ваша хорошенькая туземка. Я слышал, вам нравится местная одежда, — Режиссер дотронулся до рукава своего жакета, жест был странно ласкающим. — Как плохо вы себя знаете, Келексель.

Лицо Келекселя потемнело от гнева. Это уже слишком! Фраффин перешел все границы пристойности!

— Мы, чемы, заперли двери для смерти и насилия, — пробормотал он. — Смотрим на это, как на развлечение, не больше.

— Ненормальный, говорите? — спросил Фраффин. — Мы закрыли двери для смерти? — он расхохотался. — И все же вот оно, наше вечное искушение. Что я здесь делаю, то, что так привлекает вас, — настолько, что вы даже спрашиваете о том, что в этом мире отвратительного. Я скажу вам, что я здесь делаю: играю с искушением, которое мои сородичи чемы могут наблюдать.

Руки Фраффина ни на минуту не оставались в покое, пока он говорил: они делали рубящие и режущие жесты, демонстрируя вечно юную плоть — энергичную, трепещущую, маленькие завивающиеся волоски с тыльной стороны пальцев, матовые ровные ногти.

Келексель загляделся на Режиссера, завороженный его словами. Смерть — искушение? Да нет же, определенно нет! И все же за этой идеей скрывалась какая-то холодная уверенность.

Наблюдая за руками Фраффина, Келексель подумал: «Рука не должна ниспровергать разум».

— Вы смеетесь, — сказал Келексель. — Вы считаете меня забавным.

— Не только вас, — сказал Фраффин. — Меня забавляют все — бедные создания из мира-клетки и все до единого благословенные чемы, которые не могут услышать предупреждения о собственных вечных жизнях. У всех предупреждений есть одно исключение, да? Это ты сам! Вот что я вижу и вот что забавляет меня. В моих картинах вы смеетесь над ними, но не знаете, почему смеетесь. Ах, Келексель, именно здесь мы скрываем убежденность в нашей собственной смертности!

— Мы не смертны, — воскликнул возмущенный и потрясенный Келексель.

— Келексель, Келексель, мы смертны. Любой из нас может отказаться от омоложения, и это будет смерть. Это будет смерть.

Келексель уставился на Режиссера. «Да он не в своем уме!»

В мозгу Фраффина твердая уверенность, которую вызвали собственные слова, вспенилась, затмевая все, и отхлынула, оставив ярость.

«Я полон злости и раскаяния, — подумал он. — Я принял мораль, которую ни один другой чем не сможет вынести ни минуты. Мне жаль Келекселя и всех этих созданий, которыми я управляю, а они не знают этого. Внутри меня они вырастают десятками за каждого, кто погиб по моей воле. Тайны? Собиратель тайн? Я человек с чувствительными ушами, который до сих пор слышит, как нож разрезает хлеб на вилле, которой больше нет».

Потом Фраффин вспомнил женщину — смуглую экзотическую хозяйку его римского дома. Она была не выше его самого, низкорослая по местным меркам, но прекрасная в его глазах — лучшая из всех. Она родила ему восьмерых смертных детей, их смешанная кровь осталась тайной, исчезнув в гонке генетических комбинаций и рекомбинаций. Она состарилась и подурнела — Режиссер помнил и это гоже. Вспоминая ее потупленный взгляд, он видел черную массу — проклятье их смешанных генов. Она дала ему то, чего не смог бы дать никто другой: причастность к смертным, долю в смертности, которую он мог считать своей.

«Чего бы только не отдало Главенство, чтобы узнать об этой маленькой интерлюдии», — подумал Фраффин.

— Вы говорите, как безумец, — прошептал Келексель.

«Теперь мы противостоим друг другу открыто, да? — подумал Фраффин. — Пожалуй, я слишком медленно продвигаюсь с этим болваном. Пожалуй, стоит сказать сейчас, что он попался в нашу ловушку». Фраффин чувствовал, что не может противостоять натиску собственной злости. Он больше не мог сдерживаться.

— Безумец? — спросил он насмешливо. — Вы говорите: мы бессмертны, мы, чемы. Как мы бессмертны? Мы омолаживаемся и омолаживаемся. Мы достигли точки равновесия, застыли в шажке от окончательного разрушения. На какой стадии нашего развития, чем Келексель, мы застыли?

— Стадии? — Келексель изумленно уставился на него. Слова Фраффина жгли, точно горящие головни.

— Да, на какой стадии? Разве мы застыли на этапе зрелости? Думаю, нет. Чтобы достигнуть зрелости, необходимо пройти этап расцвета. Мы не цветем.

— У меня есть отпрыск!

Фраффин не смог сдержать смеха. Успокоившись, он посмотрел в лицо откровенно разгневанному Келекселю и сказал:

— Семя, которому не довелось цвести, вечная незрелость, порождающая вечную незрелость, — и вы похваляетесь этим! Как вы жалки, пусты и перепуганы, Келексель.

— Чего мне бояться? — спросил Келексель. — Смерть не властна надо мной. Вы не властны надо мной.

— Разве что изнутри, — сказал Фраффин. — Смерть не властна над чемами, разве что изнутри. Мы самые совершенные во вселенной особи, бессмертные крепости самих себя, которые не сможет взять ни одна сила… разве что изнутри. В каждом из нас есть то семя из нашего прошлого, семя, которое шепчет: «Помнишь? Помнишь, когда мы могли умирать?»

Келексель распрямился, вскочил на ноги, не в силах оторвать взгляд от Фраффина.

— Вы не в своем уме!

— Сядьте, посетитель, — сказал Фраффин. И удивился себе. «Зачем я принуждаю его? Чтобы оправдать в своих глазах то, что должен сделать? Если так, тогда я должен дать ему что-то, что он может использовать против меня. Я должен уравнять наши силы в этом поединке».

Келексель упал в кресло. Он напомнил себе, что чемы в большинстве невосприимчивы и к более причудливым формам сумасшествия, но кто знает, какие стрессы могли стать результатом жизни на окраине вселенной, постоянного контакта с чужой расой. Психоз скуки наводил ужас на всех — возможно, Фраффин стал жертвой этого синдрома.

— Посмотрим, есть ли у вас совесть, — сказал Фраффин.

Заявление прозвучало столь неожиданно, что Келексель лишь изумленно вытаращился на Фраффина. Хотя появилось чувство затаенного опустошения внутри, и Келекселю почудилась угроза в словах Фраффина.

— Что плохого может быть в этом? — спросил Фраффин. Он повернулся. Кто-то из команды принес вазу с розами и поставил на книжный шкаф за рабочим столом. Фраффин взглянул на розы. Они полностью распустились и роняли кроваво-красные лепестки, точно гирлянды на алтаре Дианы.

«В Шумерии больше не шутят, — подумал он. — Мы больше не острим, перемежая глупостями мудрость Минервы».

— О чем вы говорите? — спросил Келексель.

Вместо ответа Фраффин передвинул управляющий рычаг под рабочим столом. Транслятор пантовива зажужжал, оживляясь, скользнул по комнате, точно гигантская пчела, и разместился справа от Фраффина.

Келексель взглянул на него, ощутив, как пересохло во рту. Машина для легкомысленных развлечений вдруг превратилась в чудище, которое, казалось Келекселю, могло в любой момент напасть на него.

— Как чутко с вашей стороны было выдать такой же вашей наложнице, — сказал Фраффин. — Поглядим, что она смотрит?

— Какое отношение это может иметь к нам? — спросил Келексель. Он явственно слышал гнев и нерешительность в собственном голосе и понимал, что Фраффин знает о его реакции.

— Посмотрим, — сказал Фраффин. Он повернул панель с контрольными рычагами так, чтобы легко было дотягиваться, любовно передвинул их. На экране возникла туземная комната на поверхности планеты — длинное, узкое помещение с бежевыми оштукатуренными стенами и коричневым крашеным потолком. Камера смотрела прямо на дощатый стол с выжженными следами от сигарет, торчавший из-за парового радиатора, который шипел под красно-белыми занавесями, обрамлявшими зарешеченное окно.

За столом лицом друг к другу сидело двое мужчин.

— Ага, — сказал Фраффин. — Слева отец вашей наложницы, справа — мужчина, с которым она спарилась бы, если бы в дело не вмешались мы и не отдали ее вам.

— Глупые, никчемные туземцы, — фыркнул Келексель.

— Но она наблюдает за ними прямо сейчас, — сказал Фраффин. — Это то, что идет по ее пантовиву… который вы столь любезно ей предоставили.

— Она совершенно счастлива здесь, я уверен в этом, — сказал Келексель.

— Тогда почему бы вам не освободить ее от манипулятора?

— Когда она будет полностью готова, — сказал Келексель. — Она будет больше чем довольна служить чемам, когда поймет, что мы можем ей дать.

— Ну разумеется, — сказал Фраффин. Он разглядывал профиль Энди Турлоу. Его губы шевелились, но Фраффин отключил звук. — Именно поэтому она смотрит эту сцену из моей текущей постановки.

— И что такого важного в этой сцене? — спросил Келексель. — Возможно, ее захватило ваше мастерство.

— В самом деле, — сказал Фраффин.

Келексель осмотрел туземца, стоявшего слева. Отец его наложницы? Он увидел, как набрякли веки туземца. Туземец выглядел существом с грубыми чертами лица, так и дышавшими скрытностью. Туземец почти потянул бы на крупного чема. Как могло такое создание произвести на свет его стройную грациозную наложницу?

— Тот, с которым она бы спарилась, туземный знахарь, — сообщил Фраффин.

— Знахарь?

— Они предпочитают называться психологами. Послушаем?

— Ну вы же сказали — что плохого может в этом быть?

Фраффин повернул ручку громкости.

— Да, и вправду.

— Возможно, это будет любопытно, — сказал Келексель, но в его голосе не слышалось любопытства. Почему его наложница наблюдала за созданиями из своего прошлого? Это могло причинить ей боль.

— Чшш, — сказал Фраффин.

— Что?

— Слушайте!

Турлоу нагнулся поправить кипу бумаг на столе. Звук немного шипел. Келекселя и Фраффина окружила сенсоцепь, нахлынул запах пыли, застоявшегося и полного странных ароматов воздуха.

С экрана загремел гортанный голос Джо Мэрфи:

— Не ожидал увидеть тебя, Энди. Слышал, у тебя был какой-то приступ.

— Должно быть, однодневный грипп, — сказал Турлоу. — Он сейчас у всех.

Фраффин расхохотался.

— Есть какие-нибудь вести от Рути? — спросил Мэрфи.

— Нет.

— Ты опять ее упустил, вот что. Хотя я велел тебе позаботиться о ней. Но, возможно, женщины все одинаковые.

Турлоу поправил очки, поднял голову и взглянул прямо в глаза наблюдающих чемов.

Келексель открыл рог от изумления.

— Что вы понимаете из этого?

— Невосприимчивый! — прошипел Келексель. И подумал: «Теперь Фраффин у меня в руках! Позволить невосприимчивому наблюдать за операторской командой!»

Расследователь спросил:

— Неужели он еще жив?

— Недавно мы дали ему попробовать немного нашей власти, — сказал Фраффин, — но я нахожу этого туземца слишком забавным, чтобы уничтожать.

Мэрфи прочистил горло, и Келексель откинулся назад, слушая и наблюдая. «Тогда уничтожь себя, Фраффин», — подумал он.

— Ты не заболел бы, будь ты здесь, — сказал Мэрфи. — Я даже поправился на тюремной диете. Что меня удивляет, так это то, как хорошо я приспособился к здешнему режиму.

Турлоу вернулся к лежащим перед ним бумагам. Келексель поймал себя на том, что действия созданий завораживают, ощутил, что исчезает, превращаясь в чуждых ему существ, становясь одним комком настороженных чувств. Но внутри него раздражающий голосок спрашивал: «Почему она смотрит на этих существ из ее прошлого?»

— Дела идут неплохо, да? — спросил Турлоу. Он разложил перед Мэрфи стопку покрытых чернильными кляксами карточек.

— Ну, это затягивает, — сказал Мэрфи. — Здесь некуда спешить.

Он пытался не смотреть на карты.

— Но вы думаете, тюрьма вам подходит?

Фраффин пощелкал настройками пантовива. Точка наблюдения резко сместилась. Два туземца превратились в увеличенные профили. (У Келекселя появилось странное чувство, что его самого передвинули, затолкали внутрь, и заставили смотреть вниз на двух туземцев.)

— На этот раз мы будем работать с карточками немного по-другому. Вы довольно часто выполняли эти тесты. Я хочу изменить темп.

Мэрфи бросил резкий косой взгляд через плечо, но голос его прозвучал искренне и любезно.

— Все, что вы скажете, док.

— Я буду сидеть лицом к вам, — сказал Турлоу. — Это немного не по правилам, но в вашей ситуации и так полным-полно неправильностей.

— Ты имеешь в виду, что мы с тобой знакомы и тому подобное?

— Да, — Турлоу положил на стол секундомер. — И я поменял обычный порядок карточек.

Секундомер неожиданно приковал внимание Мэрфи. Он уставился на прибор, слабая дрожь прошла по толстым предплечьям. С видимым усилием он собрался и принял вид энергичной веселости, желания сотрудничать.

— В прошлый раз ты сидел за мной, — сказал он. — И доктор Вейли тоже.

— Я знаю, — ответил Турлоу. Он проверял порядок карточек.

Келексель подпрыгнул от неожиданности, когда Фраффин прикоснулся к его руке, и поднял глаза на Режиссера, перегнувшегося через стол.

— Этот Турлоу молодец, — зашептал Фраффин. — Смотрите на него внимательно. Заметьте, как он изменяет тест. Когда один и тот же тест проводят несколько раз за короткий период времени, появляется элемент обучения. Как будто вы надеваете трико много раз, пока не выучиваетесь.

Келекселю почудился двойной смысл в словах Режиссера. Тот с улыбкой опустился на место. Келекселя охватило чувство тревоги. Он вернулся к сцене на экране пантовива. Что такого важного в этом признании вины? Совесть? Келексель разглядывал Турлоу, раздумывая, вернулась бы Рут к этому существу, если бы ее освободили. После того, что она испытала с чемом? Келекселя пронзила мучительная ревность.

Чем откинулся на спинку кресла, нахмурился.

Турлоу проявлял готовность начать тест. Он показал первую карточку, запустил секундомер; его рука так и осталась лежать на нем.

Мэрфи внимательно посмотрел на карточку, закусил губу. Через некоторое время он сказал:

— Автомобильная авария. Двое погибли. Это их тела у дороги. Сейчас много аварий. Люди просто не знают, как обращаться с быстроходными машинами.

— Вы выделяете части рисунка, или вся карточка целиком дает такую картину?

Мэрфи заморгал.

— Только эта маленькая часть вот здесь, — он перевернул карточку рисунком виз, взял следующую. — Это завещание или другой документ о собственности, но кто-то уронил ее в воду, и буквы расплылись. Поэтому его никак не прочесть.

— Завещание? Есть какие-нибудь мысли, чье оно?

Мэрфи махнул карточкой.

— Знаешь, когда мой дед умер, завещание не нашли. А у него оно было. Мы все знали, что оно было, но дядя Эймос смотался с большей частью дедова барахла. Вот как я научился быть осторожным со своими бумагами. Надо быть очень осторожным с важными бумагами.

— А ваш отец был таким предусмотрительным?

— Па? Дьявол, конечно, нет!

Турлоу, казалось, задело что-то в тоне Мэрфи. Он спросил:

— Вы с вашим отцом когда-нибудь ссорились?

— Препирались иногда, вот и все.

— Вы имеете в виду, спорили?

— Да. Он всегда хотел, чтобы я остался с мулами и повозкой.

Турлоу сидел, выжидающий, настороженный, изучающий.

Мэрфи оскалился, точно череп.

— Это старая поговорка, которая была в ходу у нас в семье.

Он резко опустил карточку, которую держал, взял третью, наклонив голову набок.

— Шкура выхухоли, распяленная для сушки. За них давали по одиннадцать центов за штуку, когда я был мальчишкой.

Турлоу сказал:

— Поищите другую ассоциацию. Попробуйте найти в карточке что-то еще.

Мэрфи метнул быстрый взгляд на Турлоу, снова вгляделся в рисунок. Он был похож на сжатую до отказа пружину. В комнате повисла тишина.

Наблюдая за туземцами, Келексель не мог отделаться от ощущения, что Турлоу через Мэрфи убеждает зрителей, сидящих у пантовивов. Он чувствовал, что этот знахарь изучает его самого. Умом Келексель понимал, что сцена осталась в прошлом, что это всего лишь снятая пленка. Однако в ней было что-то такое, что производило впечатление, как будто она происходила как раз сейчас.

Мэрфи снова посмотрел на Турлоу.

— Возможно, это мертвая летучая мышь, — сказал он. — Возможно, кто-то застрелил ее.

— Да? Зачем кому-то могло понадобиться делать это?

— Потому что они омерзительные! — Мэрфи бросил карточку на стол, оттолкнул. Он выглядел загнанным в угол. Медленно-медленно взял следующую карточку, открыл, точно боясь того, что может там обнаружить.

Турлоу проверил секундомер, снова посмотрел на Мэрфи.

Тот разглядывал карточку. Несколько раз, казалось, он хотел что-то сказать, но каждый раз колебался и не произносил ни слова. Наконец он сказал:

— Ракеты четвертого июля, вроде зажигательных, тех, что взрываются в воздухе. Чертовски опасная штука.

— Взрывчатые ракеты?

Мэрфи пристально вгляделся в карточку.

— Да, такие, которые взрываются и пускают звезды. Эти звезды могут устроить пожар.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы от них что-то загоралось?

— Я слышал об этом.

— Где?

— Много где! Людей каждый год предупреждают об этих проклятых штуках. Ты что, газет не читаешь?

Турлоу сделал пометку в блокноте.

Мэрфи бросил на него сердитый взгляд, перешел к следующей карточке.

— На этом рисунке в муравейник бросили отраву и разрезали его пополам, чтобы составить план того, как прорыты ходы.

Турлоу отклонился назад, его внимание было сосредоточено на лице Мэрфи.

— Зачем кому-то мог понадобиться такой план?

— Чтобы увидеть, как муравьи сделали муравейник. Я однажды ребенком упал на муравейник. Они кусаются, точно огнем жгутся. Ма намазала меня содой. Па облил муравейник минеральным маслом и поднес к нему спичку. Ну они и разбегались, скажу я вам! Па скакал вокруг и давил их.

Мэрфи с отвращением положил карточку, взял следующую. Взглянул на руку Турлоу, делающую пометки, затем на карточку. Повисла напряженная тишина.

Глядя на карточку в руке Мэрфи, Келексель вспомнил о флиттерах чемов на фоне закатного неба, о целых флотилиях, плывущих из ниоткуда в никуда. Его посетила внезапная мысль о том, что бы сказал об этом Турлоу. Мысль была пугающей.

Мэрфи отодвинул карточку на длину вытянутой руки, прищурил глаза.

— Вон там, слева, похоже, гора в Швейцарии, откуда люди все время срываются и погибают.

— Маттерхорн?

— Да.

— А оставшаяся часть карточки ничего вам не говорит?

Мэрфи отодвинул карточку в сторону.

— Нет. Ничего.

Турлоу сделал в блокноте запись, поднял взгляд на Мэрфи, который рассматривал следующую карточку.

— Все эти разы, когда я видел эту карточку, я никогда не замечал вот это место наверху, — он показал пальцем. — Вот здесь. Это кораблекрушение, а тут из воды торчат спасательные шлюпки. Вон те маленькие точки — это утопленники.

Турлоу сглотнул. Казалось, он обдумывает комментарий. Резко наклонившись вперед, он спросил:

— Кому-нибудь удалось спастись?

На лице Мэрфи отразилось грустное отвращение.

— Нет, — вздохнул он, — не повезло. Знаете, мой дядя Эл умер в тот год, когда утонул «Титаник».

— Он был на «Титанике»?

— Нет. Просто я так запоминаю даты. Помогает вспомнить. А в тот год, коша моя компания переехала в новое здание, сгорел Цеппелин.

Мэрфи перешел к следующей карте, улыбнулся.

— Это просто. Это ядерный гриб.

Турлоу облизал губы, спросил:

— Вся карточка?

— Нет, вот это место, здесь, сбоку, — он ткнул пальцем. — Это… как фотография взрыва.

Рука Мэрфи медленно потянулась за следующей карточкой. Он поднес ее к глазам, прищурился. В комнате воцарилось молчание.

Келексель взглянул на Фраффина, увидел, что Режиссер рассматривает его.

— Какая цель у всего этого? — прошептал он.

— Вы шепчете, — сказал Фраффин. — Не хотите, чтобы Турлоу услышал вас?

— Что?

— Эти местные знахари обладают странной силой, — сказал Фраффин. — Временами они очень проницательны.

— Это полная чепуха, — сказал Келексель. — Абракадабра. Тест ничего не значит. Ответы туземца совершенно логичны. Я сам мог бы сказать что-то в таком роде.

— Правда? — спросил Фраффин.

Келексель не ответил, вновь поворачиваясь к экрану пантовива.

Мэрфи настороженно смотрел на Турлоу.

— Вот эта часть в середине может быть лесным пожаром, — сказал он, посмотрев на Турлоу.

— Вам приходилось видеть лесной пожар?

— Да, когда он был. За версту воняло дохлыми коровами. Выгорело ранчо на Сьюслоу.

Турлоу вновь сделал запись в блокноте.

Мэрфи взглянул на него, сглотнул, потянулся за последней карточкой. Взглянув на нее, он резко и шумно выдохнул, точно получил сильный удар в живот.

Турлоу быстро поднял на него изучающий взгляд.

Лицо Мэрфи приняло недоуменное выражение. Он заерзал на стуле, затем спросил:

— Это одна из обычных карт?

— Да.

— Я не помню ее.

— О! А вы помните все остальные карты?

— Как будто.

— А что с этой картой?

— Думаю, вы подсунули новую карточку.

— Нет. Это одна из стандартных карт Роршаха.

Мэрфи тяжелым взглядом уставился на психолога, сказал:

— У меня было право убить ее, док. Не будем забывать об этом. У меня было право. Муж должен защищать свой дом.

Турлоу сидел, спокойно ожидая продолжения.

Мэрфи резко переключился обратно на карточку.

— Свалка, — выпалил он. — Это напоминает мне свалку.

Турлоу все еще молчал.

— Помятые машины, старые котлы, всякие такие вещи, — сказал Мэрфи. Он оттолкнул карту в сторону, откинулся, выжидая.

Турлоу глубоко вздохнул, собрал карточки и таблицы, сложил в портфель, который взял с пола рядом со стулом. Он медленно повернулся и посмотрел прямо в пантовив.

Келекселя охватило тревожное ощущение, что Турлоу смотрит прямо ему в глаза.

— Скажите мне, Джо, — нарушил тишину Турлоу, — что вы видите здесь? — он указал на зрителей пантовива.

— А? Где?

— Там, — Турлоу указал в том же направлении.

Теперь из пантовива на зрителей смотрел Мэрфи.

— Какую-то пыль или дым, — сказал он. — Они не слишком-то утруждают себя уборкой.

— Но что вы видите в этой ныли или дыму? — настаивал Турлоу. Он опустил руку.

Мэрфи прищурился, склонил голову набок.

— О, похоже на что-то вроде множества маленьких лиц… детских лиц, как будто херувимов или… нет, как те черти, которых рисуют на картинах ада.

Турлоу обернулся к заключенному.

— Черти ада, — пробормотал он. — Очень подходяще.

Фраффин щелкнул выключателем пантовива. Экран померк.

Келексель заморгал, повернулся и очень удивился, обнаружив, что Фраффин смеется.

— Черти ада, — повторил он. — Да, это восхитительно. Это просто восхитительно.

— Вы сознательно разрешаете невосприимчивому смотреть на нас и быть свидетелем наших действий, — сказал Келексель. — не вижу в этом ничего восхитительного.

— А что вы думаете о Мэрфи? — спросил Фраффин.

— Он кажется таким же нормальным, как и я.

Фраффина обуял приступ смеха. Он покачал головой и протер глаза.

— Мэрфи мое собственное творение, Келексель. Мое собственное творение. Я лепил его в высшей степени аккуратно и определенно, с младенчества. Разве он не прелесть? Черти ада!

— Неужели он тоже невосприимчивый?

— Боги Охраняющие, нет!

Келексель оглядел Режиссера. Разумеется, он уже давно распознал притворство. Зачем ему выдавать себя, выставлять невосприимчивого напоказ перед Расследователем Главенства? Был ли это знахарь? Неужели у туземцев была какая-то загадочная сила, которую Фраффин мог использовать?

— Я не понимаю, что движет вами, Фраффин, — сказал Келексель.

— Это же очевидно, — отозвался Фраффин. — Касательно Турлоу. Вы не испытываете чувства вины при виде создания, у которого украли женщину?

— У знахаря? У невосприимчивого? Как я мог украсть у него что-то? Право чема — брать у низших рас все, чего бы он ни пожелал.

— Но… Турлоу почти человек, вы не находите?

— Чепуха!

— Нет, нет, Келексель. У него огромный врожденный потенциал. Он великолепен. Разве вы не видели, как он выводил Мэрфи на чистую воду, выявляя искры безумия?

— Как вы можете говорить, что туземец безумен?

— Он безумен, Келексель. Это я сделал его таким.

— Я… я не верю вам.

— Терпение и учтивость, — сказал Фраффин. — Что бы вы сказали, если бы я заявил, что могу показать вам больше о Турлоу, не показывая его самого совсем?

Келексель сидел прямо, будто аршин проглотил. Он был насторожен, точно прошлые страхи вернулись стократно усиленными. Отрывки из сцены, которую Фраффин только что показал, крутились в мозгу, цепляясь за него и рассеиваясь на клочки; их смысл причудливо менялся и искажался. «Безумен? А Рут, его наложница? Она смотрела эту сцену; возможно, продолжала смотреть и сейчас. Почему она захотела смотреть такую… такую неприятную вещь? Это должно быть мучительно для нее. Должно быть». В первый раз, сколько он себя помнил, Келексель почувствовал, что пытается разделить чувства другого существа. Он попытался избавиться от этого ощущения. Рут была туземкой, одной из низшей расы.

Келексель поднял взгляд и обнаружил, что Фраффин наблюдает за ним. Как будто они поменялись местами с туземцами, которых только что видели. Фраффин принял на себя роль Турлоу, а он, Келексель, был Мэрфи.

«Какие силы он получил от туземцев? — спросил себя Келексель. — Может ли он заглянуть вглубь меня, отгадать мои мысли? Но я не безумен… и не склонен к насилию».

— Что за парадокс вы предлагаете? — спросил Келексель. И с гордостью отметил про себя, что его голос остался ровным, спокойным и вопрошающим.

«Тихо, тихо, — подумал Фраффин. — Он крепко сидит на крючке, но не должен слишком сильно бороться со мной — пока не должен».

— Забавную вещь, — ответил Фраффин. — Смотрите, — он указал на экран пантовива, подрегулировал настройки.

Келексель неохотно повернулся, взглянул на экран — там была все та же самая тускло-коричневая комната, то же зарешеченное окно с красно-белыми занавесками, шипящий радиатор, Мэрфи, сидящий в той же позе за дощатым столом со следами сигарет. Это была живая картина, идентичная той, которую они только что просмотрели. За исключением того, что другой туземец сидел позади Мэрфи, спиной к наблюдателям, держа на коленях пюпитр и бумаги.

Как и Мэрфи, новая фигура производила впечатление огромной туши. Очертание щеки, видимое, когда он поворачивал голову, выдавало холерика. Шея сзади выглядела вымытой и выскобленный в парикмахерской.

Разбросанная кипа карт Роршаха лежала на столе перед Мэрфи. Он барабанил пальцем по обратной стороне одной из них.

Разглядывая сцену, Келексель заметил небольшое изменение в Мэрфи. Он был более спокойным. Более расслабленным, более уверенным в себе.

Фраффин прочистил горло, сказал:

— Туземец, который пишет в блокноте, другой знахарь, коллега Турлоу. Он только что закончил проведение того же самого теста. Посмотрите на него внимательно.

— Зачем? — спросил Келексель. Повторение туземных обрядов начинало надоедать.

— Просто посмотрите, — сказал Фраффин.

Мэрфи внезапно поднял карточку, по которой барабанил, взглянул на нее и отложил в сторону.

Вейли повернулся, поднял голову, показывая круглое лицо, две голубые пуговки глаз, крутой выступ носа и тонкий рот. Удовлетворение так и брызгало из него, переливая через край. В этом удовлетворении скрывалась затаенная хитрость.

— Эта карточка, — сказал он с нетерпением в голосе. — Почему вы снова посмотрели на нее?

— Я… ну, просто хотел взглянуть еще разок.

— И как, увидели что-то новое?

— Нет, то, что и обычно, — шкуру животного.

Вейли торжествующе уставился на затылок Мэрфи.

— Шкуру животного? Вроде тех, что вы ловили, когда были мальчиком?

— Я неплохо на них заработал. У меня всегда было чутье на деньги.

Вейли закивал головой, отчего жирные складки на шее над воротничком заколыхались, точно студень.

— Не хотели бы вы взглянуть во второй раз на любую другую карточку?

Мэрфи облизал губы.

— Думаю, нет.

— Интересно, — пробормотал Вейли.

Мэрфи слегка повернулся, заговорил, не глядя на психиатра:

— Док, а не скажете мне кое-что?

— Что?

— Я ведь уже делал этот тест с одним из ваших ребят, с Турлоу. Что он показал?

В лице Вейли промелькнуло что-то жестокое и сверлящее.

— А разве Турлоу вам не сказал?

— Нет. Я считаю, что вы более подходящий парень, что вы будете откровенны со мной.

Вейли взглянул на бумаги на коленях, рассеянно поводил карандашом. Потом начал заполнять бланк.

— У Турлоу нет медицинской степени.

— Да, но что тест показал обо мне?

Вейли закончил писать, откинулся на спинку стула и перечитал написанное.

— Потребуется некоторое время, чтобы обработать данные, — сказал он. — Но рискну предположить, что вы так же нормальны, как кто угодно.

— Это означает, что я психически здоров?

— Так же, как я сам.

У Мэрфи вырвался глубокий вздох. Он улыбнулся, искоса взглянул на карточки Роршаха.

— Спасибо, док.

Сцена внезапно оборвалась.

Келексель покачал головой, взглянул на сидевшего через стол Фраффина и увидел, что его рука лежит на кнопке выключения. Режиссер ухмылялся.

— Видите, — сказал Фраффин. — Еще один, который думает, что Мэрфи нормален, еще один, кто согласен с вами.

— Вы говорили, что собираетесь показать мне Турлоу.

— Но я и сделал это!

— Не понимаю.

— Неужели вы не видели, как доктор принуждал Мэрфи давать ответы, заполняя свои бумаги? Разве Турлоу делал что-то подобное?

— Нет, но…

— И разве вы не заметили, как этот знахарь наслаждался страхом Мэрфи?

— Но страх временами может быть забавным.

— И боль, и насилие? — спросил Фраффин.

— Конечно, если их правильно подать.

Фраффин продолжал с улыбкой смотреть на него.

«Я тоже наслаждаюсь их страхом, — подумал Келексель. — Неужели безумный режиссер намекает именно на это? Он что, пытается сравнить меня с этими… созданиями? Да все чемы наслаждаются такими вещами!»

— Эти туземцы вбили себе в головы странную мысль, — сказал Фраффин. — Все, что уничтожает жизнь — любую жизнь, — заболевание.

— Но это полностью зависит от того, какая форма жизни уничтожается, — возразил Келексель. — Уж разумеется, даже ваши туземцы без колебаний убьют… убьют… червя!

Фраффин все так же смотрел на него.

— Ну? — настаивал Келексель.

Фраффин продолжал безмолвно смотреть.

Келексель почувствовал, как в нем разгорается гнев. Он уставился на Фраффина.

— Это же просто мысль, — сказал Режиссер. — То, с чем можно играть. Ведь мы тоже играем с мыслями, не правда ли?

— Безумная мысль, — прорычал Келексель.

Он напомнил себе, что находится здесь, чтобы устранить угрозу, исходящую от сумасшедшего Режиссера этого корабля. А он выставлял свое преступление напоказ! Это вызовет по меньшей мере строгое осуждение и смещение с поста. И если это было общей практикой — о, что будет тогда! Келексель сидел, разглядывая Фраффина, предвкушая приближающийся момент осуждения, праведный гнев, угрозу вечного изгнания. Пусть Фраффин попробует черноту вечной скуки! Пусть этот безумец поймет, что значит вечность на самом деле!

На миг эта мысль застыла в мозгу Келекселя. Он никогда прежде не рассматривал ее с такой точки зрения. «Вечность. Что она значит на самом деле?» — подумал он.

Он попытался вообразить себя покинутым, предоставленным самому себе на нескончаемо долгое время. Разум отверг эту мысль, и Келексель почувствовал укол жалости к Фраффину.

— Сейчас, — сказал Фраффин. — Время подошло.

«Неужели он подстрекает меня обвинить его? — удивился Келексель. — Это невозможно!»

— Имею удовольствие сообщить вам, — сказал Фраффин, — что у вас будет еще один отпрыск.

Келексель сидел с вытаращенными глазами, ошеломленный. Он попытался что-то сказать, но язык не подчинялся. Через некоторое время он вновь обрел дар речи, прохрипел:

— Но откуда вы…

— О, конечно же, это произойдет не законно утвержденным способом, — сказал Фраффин. — Не будет ни маленькой деликатной операции, ни оптимального выбора донора яйцеклетки из банков в яслях Главенства. Ничего столь обыденного.

— Что вы…

— Ваша туземная наложница, — сказал Фраффин. — Вы оплодотворили ее. Она будет вынашивать ваше дитя… старинным способом, как мы делали когда-то давно, еще до того, как Главенство не упорядочило этот процесс.

— Это… это невозможно, — прошептал Келексель.

— Отчего же, — возразил Фраффин. — Видите ли, дело в том, что это планета, полная диких чемов.

Келексель сидел молча, пытаясь постичь зловещую красоту откровения Фраффина, видя жизнь за этими словами, видя все происходящее здесь таким, каким должен был увидеть с самого начала. Преступление было таким простым. Таким простым! Как только Келексель преодолел ментальный барьер, не позволявший думать о подобных вещах, как все стало на места. Это было преступление, соответствовавшее уровню Фраффина, преступление, которое никакому другому чему и в голову бы не пришло. На Келекселя нахлынуло чувство извращенного восхищения Фраффином.

— Вы думаете, что вам стоит лишь обвинить меня, как Главенство все устроит, — сказал Режиссер. — Подумайте о последствиях. Существ с этой планеты стерилизуют, чтобы не портили родословную чемов. Планету забросят до тех пор, пока мы не сможем найти ей достойное применение. Ваш новый отпрыск, полукровка, разделит судьбу остальных.

Келексель неожиданно ощутил, как в нем начали воевать забытые инстинкты. Угроза в словах Фраффина открыла резервы таких чувств, которые казались Келекселю надежно запертыми. Он никогда не подозревал опасного могущества сил, считавшихся скованными — навечно. В мозгу, как птицы в клетках, бились странные мысли. Что-то свободное и дикое взвилось в нем, и он подумал: «Представить только — неограниченное число отпрысков!»

Затем явилась другая мысль: «Так вот что случилось с другими Расследователями!»

Келексель осознал, что проиграл.

— Неужели вы позволите уничтожить вашего отпрыска? — спросил Фраффин.

Вопрос был излишним. Келексель уже задал его себе и ответил на него. Ни один чем не смог бы рискнуть отпрыском — редчайшей Драгоценностью, единственным связующим звеном с утраченным прошлым. Он вздохнул.

В этом вздохе Фраффин увидел свою победу. На его губах расцвела улыбка.

Мысли Келекселя обратились внутрь. Главенство проиграло Фраффину еще один раунд. Точность и простота замысла, заставившего его принять участие в этом поражении, открылась Келекселю во всей красе. Он с закрытыми тазами (а действительно ли с закрытыми?) угодил в расставленную ловушку. Фраффин столь же легко манипулировал им, как и любым из своих невежественных созданий в этом чудесном мирке.

Осознание того, что ему придется признать поражение, что он должен сделать выбор, наполнило Келекселя странным ощущением счастья. Это была не радость, но запоздалое сожаление, такое же глубокое и пронзительное, как горе.

«У меня будет бессчетное количество наложниц, — подумал он. — И они подарят мне отпрысков».

Затем разум Келекселя омрачился одной мыслью, и он заговорщицки спросил у Фраффина:

— А что, если Главенство пришлет женщину-Расследователя?

— Они облегчат нам задачу, — сказал Фраффин. — Женщины-чемы, лишенные способности размножаться, но не лишенные инстинкта, находят здесь огромное удовольствие. Они погружаются в плотские радости. У туземных мужчин на удивление отсутствуют комплексы. Но магнетическая приманка для наших женщин очень проста. Стоит один раз показать им роды, и они больше не могут без этого обходиться! Они получают от этого какое-то извращенное удовольствие, компенсирующее то, чего они сами никогда не могут пережить. Я лично не могу понять, но Инвик уверяет, что ничего лучше и быть не может.

Келексель кивнул. Очевидно, сказанное являлось правдой. Женщины в этом заговоре должны быть связаны крепкой цепью. Но Келексель все же не мог подавить в себе инстинкты Расследователя. Он заметил, как двигались губы Фраффина, как появлялись крошечные морщинки у его глаз — маленькие предатели. Был один момент, который Фраффин отказывался признать. Этот бой все равно когда-то будет проигран. Вечность — слишком долго для Главенства, чтобы проигрывать каждую схватку. Подозрения перетекут в твердую уверенность, и тогда любые средства будут хороши, чтобы раскрыть секрет Фраффина.

Поняв это, Келексель ощутил, что его разрывает боль, как будто неизбежное уже произошло. Это был аванпост смертности чемов, и она тоже придет — в свое время. Здесь была часть всех чемов, восставших против Вечности. Здесь было доказательство того, что где-то в глубине души каждый из чемов не принимал бессмертие. Но улики будут уничтожены.

— Мы найдем вам собственную планету, — сказал Фраффин.

Когда он заговорил, подумал, не слишком ли торопится. Келекселю может понадобиться время свыкнуться с тем, что он узнал. Казалось, он умер, но уже возрождался, и вежливый чем исчез, признав поражение, — несомненно, собираясь получить омоложение. Он, конечно же, быстро поймет необходимость этого.

16

Келексель лежал на кровати, обхватив голову руками, и смотрел на Рут, которая шагала по комнате. Она ходила вперед и назад, вперед и назад, шелестя подолом зеленого халата. Теперь она ходила так почти каждый раз, когда он приходил — если только он не устанавливал манипулятор на до омерзения сильное воздействие.

Его глаза неотступно следовали за ней. Халат был перевязан на талии поясом из изумрудов, оправленных в серебро и скованных друг с другом серебряной цепью, блестевшей в желтом свете комнатных ламп. Беременность уже заметно изменила ее тело — живот округлился, кожа налилась ярким румянцем. Она, конечно, знала о своем состоянии, но за исключением единственной истерики (с которой манипулятор быстро справился), не упоминала о ней.

С памятного разговора с Фраффином прошло лишь десять периодов отдыха, но Келексель чувствовал, что прошлое, которое закончилось в каюте Режиссера, растаяло во тьме. «Забавная маленькая история», в центре которой оказался родитель Рут, была снята и завершена. (Каждый раз, когда Келексель смотрел ее, он находил ее все менее забавной.) Все, что осталось сделать, — найти подходящую далекую планету для собственных нужд.

Рут шагала взад и вперед. Келексель знал, что через миг она окажется у пантовива. Она пока не смотрела пантовив в присутствии Келекселя, но он видел, какие взгляды туземка бросала на аппарат. Он ощущал, как машина притягивает ее.

Келексель взглянул на манипулятор, контролирующий ее эмоции. Индикаторы показывали пугающе высокую силу воздействия. Вне всяких сомнений, в один прекрасный день Рут окажется невосприимчивой к его действию. Манипулятор казался огромным металлическим насекомым, распростершимся по потолку.

Келексель вздохнул.

Теперь, когда он знал, что Рут была одной из диких чемов и ее происхождение неразрывно связано с родословными режиссерского корабля, он обнаружил, что ее чувства тревожили его. Она превратилась больше чем в существо, почти в человека.

Правильно ли было манипулировать человеком? Или неправильно? Или правильно? По совести? Отношение к экзотике этого мирка поселило в его душе странные сомнения. Рут не была полностью чемом — и никогда не могла бы быть. Ее не отобрали в младенчестве, не подвергли изменению и замораживанию в бессмертии. Ей не полагалось места в паутине Тиггивофа.

Что предпримет Главенство? Неужели Фраффин прав, и они уничтожат этот мир? Они были способны на подобное. Но туземцы были столь привлекательны… Казалось невероятным, что у кого-то поднимется рука уничтожить их. Туземцы были чемами — дикими чемами. Но вне зависимости от приговора Главенства этот мир будет погублен. Никому из тех, кто вкушал его удовольствия сейчас, не найдется места при новом порядке.

Мысли бродили взад и вперед, подобно тому, как Рут ходила по комнате.

Ее хождение раздражало. Она специально злила его, испытывая границы его власти над ней. Келексель сунул руку под плащ, подрегулировал манипулятор.

Рут запнулась, точно ее против воли остановили. Она обернулась, посмотрела инопланетянину в лицо.

— Опять? — спросила она; голос был ровным.

— Сними халат, — сказал он.

Она не шевельнулась.

Келексель увеличил силу воздействия, повторил команду. Настройки манипулятора пошли вверх… вверх… вверх…

Медленно, точно зомби, Рут подчинилась. Халат упал на серебристый ворсистый ковер, оставив женщину обнаженной. Ее кожа показалось Келекселю неожиданно бледной. По животу вверх и вниз прокатилась волна пульсирующих толчков.

— Повернись вокруг, — приказал он.

Все так же, точно неживая, Рут подчинилась. Босая нога задела изумрудный поясок. Цепь звякнула.

— Посмотри на меня, — велел Келексель.

Когда туземка повиновалась, он ослабил силу воздействия манипулятора. Толчки в ее животе прекратились. Она глубоко и мучительно вздохнула.

«До чего же она красива», — подумал Келексель.

Не отрывая от него взгляда, Рут нагнулась, подобрала халат, нырнула в него и подпоясалась.

«Вот! — подумала она. — Я не поддалась. Я наконец отстояла мои права. В следующий раз будет легче». Она вспомнила вялое воздействие манипулятора, принуждение, которое заставило ее раздеться. И даже тогда Рут ощущала уверенность в том, что придет время, когда она сможет сопротивляться манипулятору Келекселя вне зависимости от силы воздействия. У силы прибора должен иметься предел, а у ее растущей воли к сопротивлению пределов не было.

Ей хватало лишь подумать о том, что она видела на экране пантовива, чтобы усилить ядро сопротивления.

— Ты сердишься на меня, — сказал Келексель. — За что? Я потакал каждому твоему капризу.

Вместо ответа она повернулась к металлической паутине пантовива, щелкнула кнопками. Аппарат загудел.

«Как ловко она обращается со своей игрушкой, — подумал Келексель. — Она провела за ним больше времени, чем я подозревал. Такая натренированная уверенность! Но откуда у нее взялось время достичь такой уверенности? Она никогда раньше не включала его при мне. Я встречался с ней каждый период отдыха. Возможно, для смертных время движется с другой скоростью. Как долго по ее времени она была со мной? Четверть оборота их планеты, возможно, чуть больше».

Он задумался, что она чувствовала к растущему в ее теле отпрыску. Первобытные люди очень хорошо чувствуют свои тела, многое знают о них, не прибегая к помощи инструментов. Какие-то первобытные чувства, которые говорят с ними изнутри. Мог ли будущий отпрыск быть причиной ее гнева?

— Смотри, — сказала Рут.

Келексель сел, сконцентрировался на сияющем овале экрана пантовива, где оживали почти-люди Фраффина. Двигались фигуры, огромные дикие чемы. Келексель неожиданно вспомнил услышанный недавно комментарий относительно постановок Фраффина. Кто-то сказал, что они похожи на кукольный домик наоборот. Да, его создания всегда ухитрялись казаться эмоционально, равно как и физически, больше, чем жизнь.

— Это мои родственники, — сказала Рут. — Брат и сестра отца. Они приехали на суд. Это их комната в мотеле.

— В мотеле? — Келексель выскользнул из кровати, подошел и встал рядом.

— Временное жилище, — пояснила она, усаживаясь за управляющие рычаги.

Келексель оглядел экран. Он видел комнату, оклеенную выцветшими малиновыми обоями. Тощая, с соломенными волосами женщина в розовом платье сидела на краю кровати. Рука с набухшими венами прикладывала к глазам промокший платок. Она казалась выцветшей, как вся эта комната: тусклые глаза, обвисшие щеки. Формой головы и тела она напоминала Джо Мэрфи, отца Рут. Келексель подумал, не станет ли и Рут в один прекрасный день точно такой же. Глаза женщины выглядывали из глубоких глазниц под тонкими бровями.

Мужчина стоял к женщине лицом, так что зрители видели только его спину.

— Ну, Клаудия, — сказал мужчина, — нет никакого смысла…

— Я просто не могу не вспоминать, Грант, — сказала она. В ее голосе слышались рыдания.

Келексель сглотнул. Его тело, казалось, сливается в эмоциональном единении с этими созданиями. Ощущение было сверхъестественным — омерзительным и в то же время гипнотизирующим. Сенсоцепь пантовива проецировала бьющие через край эмоции женщины. Они опьяняли.

— Помню, однажды на ферме около Мариона, — сказала она. — Джо тогда было около трех лет, и той ночью мы сидели на крыльце после того, как проповедник зашел к нам на ужин. Па вслух размышлял, как ему удалось заполучить те двенадцать акров земли вниз по ручью.

— Он всегда удивлялся этому.

— А Джо сказал, что ему надо пи-пи.

— В эту чертову будку во дворе, — сказал Грант.

— А помнишь те узенькие дощечки, проложенные через грязь? На Джо еще был беленький костюмчик, который ему сшила ма.

— Клаудия, что толку вспоминать все это…

— Ты помнишь ту ночь?

— Клаудия, это было очень давно.

— А я помню. Джо просил всех вокруг пройти с ним по этим дощечкам, но па сказал, чтобы он убирался прочь. И чего он боялся?

— Черт подери, Клаудия, иногда ты говоришь точь-в-точь, как па.

— Я помню, как Джо пошел туда совсем один — вроде маленького белого пятнышка в темноте. Тогда па гикнул: «Джо! Берегись, а не то тот вонючий ниггер схватит тебя!»

— И Джо побежал! — сказал Грант. — Я помню.

— И свалился в грязь.

— Он вернулся по уши грязный, — сказал Грант. — Я помню, — он усмехнулся.

— А когда па обнаружил, что он еще и обмочился, то пошел за ремнем для заточки бритв. — Ее голос смягчился. — Джо был таким маленьким парнишкой.

— Да, па перегибал палку, согласен.

— Смешно, какие вещи порой вспоминаются, — сказала она.

Грант подошел к окну, принялся теребить малиновую занавеску.

Обернувшись, он наконец показал лицо — тонкокостное, как у Рут, но заплывшее жиром. Резкая полоса пересекала лоб в месте, куда он надвигал шляпу — лицо было загорелым под ней и молочно-белым выше. Глаза казались совсем незаметными в темных глазницах. Руку, теребившую занавеску, бороздили темные вены.

— Какой сухой край, — сказал он. — Кажется, здесь никогда не бывает зелени.

— Я все думаю, почему он сделал это, — сказала Клаудия.

Грант пожал плечами.

— Он был странный, наш Джо.

— Только послушайте, — сказала она. — Был странным. Говоришь, как будто он уже умер.

— Думаю, что так и есть, Клаудия. Все равно что умер, — он покачал головой. — Что умер, что угодил в сумасшедший дом. На деле все едино, когда с тобой делают такое.

— Я слышала, ты много рассказывал о том, что происходило, когда мы были детьми, — сказала она. — Думаешь, это из-за того он… так кончил?

— Из-за чего?

— Из-за того, как па обращался с ним.

Грант обнаружил в занавеске висящую нитку, выдернул ее, начал катать между пальцами. Сенсоцепь проецировала чувство долго сдерживаемого гнева. (Келексель удивился, зачем Рут решила показать эту сцену. Он до некоторой степени понимал, какую боль она ей причиняла, но как она могла обвинять его или злиться на него за это?)

— В тот раз мы поехали на сельскую ярмарку, чтобы послушать черномазых певцов, — сказал Грант. — В повозке с мулами, помнишь? Джо не захотел ехать с нами. Он взбесился на па за что-то, но па сказал, что он еще слишком мал, чтобы оставлять его дома одного.

— Должно быть, ему было тогда все девять, — сказала она.

Грант продолжал, как будто не слышал.

— Когда Джо отказался вылезать из повозки, помнишь? Па говорит: «Пошевеливайся, парень. Ты что, не хочешь послушать ниггеров?» А Джо говорит: «Думаю, я останусь с мулами и повозкой».

Клаудия кивнула.

Еще одна нитка перекочевала из занавески в руку Гранта. Он сказал:

— Я тысячу раз слышал, как ты, когда не хотела куда-то идти, говорила: «Я останусь с мулами и повозкой». У нас половина народу говорила это.

— Да, Джо был такой, — сказала она. — Всегда хотел быть один.

Губы Гранта сложились в неуклюжую улыбку.

— Казалось, с ним вечно что-то происходило.

— Ты был, когда он сбежал?

— Ага. Это было после твоего замужества, верно? Па продал лошадь Джо, ради которой он все лето рубил дрова, чтобы выкупить ее у старого Бедняги Джона Викса, зятя Неда Толливера.

— Ты видел скандал?

— Я как раз был там. Джо назвал па лжецом, мошенником и вором. Па пошел за дубиной, но Джо был быстрее. Ему тогда было семнадцать, и он был сильным. Он дал этой дубиной па по голове так, как будто хотел убить его. Па рухнул, как заколотый теленок.

Джо вытащил деньги, что па получил за лошадь, побежал наверх, собрал саквояж и был таков.

— Ужасное было дело, — сказала она.

Грант кивнул.

— Никогда не забуду того, как тот парнишка стоял на крыльце, с сумкой в руке, придерживая сетку от комаров. Ма рыдала над па и прикладывала к его голове влажное полотенце. Джо заговорил так тихо, что мы ни в жизнь бы не услышали, если бы не были такими перепуганными и притихшими. Мы думали, что па наверняка умер.

— Я надеюсь, что больше никогда никого из вас не увижу, — сказал Джо. И убежал.

— Да уж, он знал, какой у па был норов, — сказала Клаудия.

Рут щелкнула выключателем. Изображение померкло. Она повернулась; ее лицо выглядело спокойным и пустым от воздействия манипулятора, но щеки были мокры от слез.

— Я должна кое-что узнать, — произнесла она. — Это вы, чемы, сделали это с моим отцом? Это вы… заставили его?

Келексель вспомнил, как Фраффин хвалился, что приготовил убийцу… хвалился и объяснял, что у Расследователя Главенства не осталось ни единого шанса не избежать ловушек этого мира. Но что такого важного могло быть в горстке недочеловеков, слепленных и воспитанных специально для нужд чемов? «Они не недочеловеки, — напомнил себе Келексель. — Они — дикие чемы».

— Это вы, я знаю, — сказала Рут. — Я подозревала это из того, что ты говорил мне.

«Неужели я так прозрачен для нее? — спросил себя Келексель. — Как она узнала? Какими странными силами обладают эти туземцы?»

Он попытался скрыть замешательство, пожав плечами.

— Жаль, что вы не можете умереть, — сказала Рут. — Я хочу, чтобы ты умер.

Несмотря на воздействие манипулятора, Рут ощущала глубоко внутри ярость, отдаленную, но отчетливую, разгорающийся и обжигающий гнев; она желала броситься на чема и впиться ногтями в его непроницаемую серебристую кожу.

Голос Рут прозвучал так спокойно и равнодушно, что Келексель не сразу понял, что они означают. Умер! Она пожелала, чтобы он умер! Он отшатнулся. Что за возмутительные грубости!

— Я чем, — сказал он. — Как ты смеешь говорить такие вещи чему?

— Ты действительно не знаешь, да? — спросила она.

— Я снизошел до тебя, ввел тебя в свое общество, — сказал он. — И это твоя благодарность?

Рут обвела взглядом комнату-тюрьму, сосредоточилась на его лице — тусклая, отливающая металлом серебристая кожа, черты искажены гримасой презрения. Сейчас, когда инопланетянин стоял рядом с ее стулом, он был лишь чуть-чуть выше ее головы, и Рут могла видеть темные волоски, шевелившиеся в его носу, когда он дышал.

— Мне почти жаль тебя, — сказала Рут.

Келексель сглотнул. Жаль? Ее слова вывела его из себя. Он бросил взгляд на руки и удивился, обнаружив, что они крепко сцеплены друг с другом. Жаль? Он медленно расцепил пальцы, заметив, что ногти начали приобретать предупреждающий дымчатый вид — реакция на размножение. Воспроизведя себя, его тело завело часы плоти. Ему требовалось омоложение, и чем быстрее, тем лучше. Неужели она жалела его потому, что он просрочил омоложение? Нет, она не могла знать о раболепии чемов перед Омолодителями.

«Просрочил… просрочил… почему я тяну с омоложением?» — подумал Келексель.

Он подивился самому себе — своему бесстрашию и дерзости. Он позволил себе зайти далеко за те пределы, когда другие чемы начинали гоняться за Омолодителями. Келексель сделал это почти добровольно, играя чувством подвластности смерти. Какой еще чем отважился бы на такое! В этом он был почти как Рут. Почти смертным! А она еще ругала его! Да как она посмела, бедняжка?

Келекселя окатила волна острой жалости к себе. Как кто-то может понять это? Кто вообще знает? Его сородичи чемы все до единого будут думать, что он воспользуется услугами Омолодителя, когда почувствует нужду в этом. Никто не понимает…

Келексель поколебался, чуть было не сказав Рут о той дерзости, которую позволил себе, но вспомнил ее слова. Она хотела его смерти.

— Как объяснить тебе? — спросила Рут. Она снова повернулась к пантовиву, покрутила ручки. Отвратительная машина, творение отвратительных чемов, вдруг стала для нее очень важной. Ей показалось жизненно необходимым немедленно показать Келекселю, почему в ней проросло семя столь неистовой ненависти к нему. — Смотри, — сказала Рут.

Экран пантовива вспыхнул, и появилась длинная комната с высокой кафедрой в одном конце, рядами скамеек позади кафедры, отделенными невысокой оградой, столами и еще одной отгороженной секцией справа, где сидели двенадцать туземцев в различных позах, выражающих скуку. Вдоль боковых стен возвышались греческие колонны, перемежаемые темными деревянными панелями и высокими окнами. Из окон лился утренний свет. За высокой кафедрой сидел кругленький мужчина в черном одеянии, лысая голова наклонена вперед, луч света играет на лысине.

Келексель обнаружил, что узнает некоторых из туземцев, сидящих за столами рядом с кафедрой. Там была приземистая фигура Джо Мэрфи, родителя Рут; и Бонделли, эксперт по праву, которого Келексель видел в эпизодах истории Фраффина — узкое лицо, черные волосы, зачесанные назад, точно два крыла жука. На стульях, стоящих рядом с ограждением, сидели те знахари, Вейли и Турлоу.

Турлоу интересовал Келекселя. Почему она выбрала сцену с этим туземцем? Правда ли, что она спарилась бы с этим существом?

— Это судья Гримм, — сказала Рут, указывая на мужчину в черном одеянии. — Я… я ходила в школу с его дочерью. Ты знаешь это? Я была… у него дома.

Келекселю послышалось страдание в ее голосе. Он хотел усилить воздействие манипулятора, но затем передумал. Воздействие могло замедлить рассказ. Он обнаружил, что ему чрезвычайно любопытно знать, что на уме у Рут. Каковы ее мотивы?

— Мужчина с тростью, вон там, слева, за тем столом, — это Паре, окружной прокурор, — сказала Рут. — Моя мать состояла в одном садовом клубе с его женой.

Келексель взглянул на указанного туземца. Весь его облик дышал надежностью и честностью. Квадратную голову покрывали седые, с металлическим отливом волосы. Надо лбом волосы образовывали прямую линию и были коротко подстрижены над торчащими ушами. Подбородок выдавался вперед. Губы казались четким сжатым переходом к крупному носу. Кустистые брови двумя коричневыми овалами нависали над голубыми глазами. Наружные кончики глаз слегка опускались вниз, что подчеркивали глубокие морщины.

Рядом с его креслом к столу прислонялась трость. Время от времени Паре прикасался к ее узловатой ручке.

Казалось, в этой комнате должно было вот-вот произойти что-то важное. Рут увеличила громкость, и до Келекселя донеслось покашливание рассевшихся по рядам зрителей и шелест переворачиваемых страниц.

Келексель наклонился вперед, положив руку на спину стула Рут, глядя, как Турлоу поднимается и идет к креслу рядом с высоким столом. Затем последовал короткий религиозный ритуал, что-то связанное с правдивостью, и Турлоу сел в кресло, а эксперт по праву, Бонделли, встал рядом.

Келексель впился взглядом в Турлоу — широкий лоб, черные волосы. Если бы не манипулятор, предпочла бы Рут это создание ему, Келекселю? Турлоу производил такое впечатление, как будто он спрятался за своими темными очками. От него исходило ощущение беспокойства. Он отводил глаза от какого-то определенного места. Келексель вдруг понял, что Турлоу избегал смотреть на операторскую группу Фраффина. Он знал о присутствии чемов! Ну конечно! Он был невосприимчивым.

К Келекселю мгновенно вернулось чувство долга. Он чувствовал стыд, вину. И он внезапно понял, почему не пошел к одному из корабельных Омолодителей. Как только он сделает это, то окончательно попадет в ловушку, расставленную Фраффином. Он станет одним из них, находящихся во власти Фраффина ничуть не меньше, чем любой из туземцев этого мирка. Оттягивая этот шаг, Келексель знал, что не подвластен Фраффину. Хотя это было лишь делом времени.

Теперь Бонделли что-то говорил Турлоу, и тот отвечал с усталым, безнадежным видом. Келексель удивился его реакции.

— Итак, доктор Турлоу, — сказал Бонделли, — вы перечислили те моменты, которые объединяют обвиняемого с другими невменяемыми убийцами. Что еще приводит вас к заключению, что он действительно невменяем?

— Я обратил внимание на постоянное повторение числа «семь», — сказал Турлоу. — Семь ударов мечом. Потом он сказал полицейским, которые пришли его арестовать, что выйдет к ним через семь минут.

— Это важно?

— Число «семь» имеет религиозное значение: Бог создал мир за семь дней, и так далее. Подобные вещи преобладают в действиях невменяемых людей.

— Доктор Турлоу, вы осматривали обвиняемого несколько месяцев назад?

— Да, сэр.

— При каких обстоятельствах?

Келексель взглянул на Рут и испытал некоторое потрясение, заметив, что по ее щекам текут слезы. Он взглянул на настройки манипулятора и начал сознавать, насколько сильны должны быть ее переживания.

— Мистер Мэрфи поднял ложную пожарную тревогу, — ответил Турлоу. — Его нашли и арестовали. Меня как судебного психолога вызвали к нему.

— Зачем?

— Ложные пожарные тревоги не стоит недооценивать, в особенности когда это делает человек, уже давно достигший взрослого возраста.

— Так вас вызвали поэтому?

— Нет, это было более или менее обычным.

— Но каково же значение ложной пожарной тревоги?

— В основном сексуальное. Это происшествие случилось приблизительно в то же время, когда подзащитный в первый раз пожаловался на импотенцию. Два эти момента, объединенные вместе, дают очень тревожную психологическую картину.

— Как это?

— Ну, он также продемонстрировал почти полное отсутствие в его характере теплоты. Ему недоставало того, что мы обычно называем добротой. В тот раз он выдал такие ответы на тесты Роршаха, в которых почти полностью отсутствовало то, что мы обычно называем жизнью. Иными словами, его мировоззрение было сосредоточено на смерти; плюс к тому сексуальное расстройство.

Келексель взглянул на фигуру на экране пантовива. О ком он говорил? Холодный, сконцентрированный на смерти, страдающий сексуальным расстройством. Келексель взглянул на фигуру Мэрфи. Обвиняемый сидел, сгорбившись над столом, с опущенными тазами.

Бонделли разгладил усы, взглянул на бумажку, которую держал.

— Каково было содержание вашего отчета в Управление по условному осуждению, доктор? — спросил Бонделли. С этими словами он бросил взгляд на судью Гримма.

— Я предупреждал, что этот человек был очень близок к психотическому срыву.

Судья Гримм нацарапал что-то на лежащем перед ним листе бумаги. Женщина-присяжная, сидящая далеко в правом углу, неодобрительно уставилась на Бонделли.

— Вы предсказывали это преступление? — спросил тот.

— В подлинном смысле — да.

Окружной прокурор наблюдал за присяжными. Он медленно покачал головой, повернулся и зашептал что-то своему помощнику.

— Были ли приняты какие-то меры по вашему отчету? — спросил Бонделли.

— Насколько мне известно, никаких.

— А почему?

— Возможно, потому, что многие из тех, кто читал отчет, не осознавали, какая опасность заключалась в использованных в нем терминах.

— А вы попытались произвести на кого-либо впечатление опасности?

— Я объяснил свое беспокойство нескольким членам Управления по условному освобождению.

— И тем не менее никаких мер принято не было?

— Они сказали, что мистер Мэрфи — значительный член общества и не может представлять опасности и что, возможно, я ошибся.

— Понимаю. Предпринимали ли вы какие-либо личные попытки помочь обвиняемому?

— Я попытался заинтересовать его религией.

— Безуспешно?

— Совершенно верно.

— Приходилось ли вам обследовать обвиняемого в последнее время?

— В прошлую среду — во второй раз с тех пор, как его арестовали.

— И что же вы обнаружили?

— Он страдает состоянием, которое я бы определил как параноидальное.

— Мог ли он сознавать характер и последствия собственных действий?

— Нет, сэр. Его психическое состояние не давало ему возможности судить о законе и нравственности.

Бонделли отвернулся, впился долгим взглядом в окружного прокурора, затем произнес:

— Это все, доктор.

Окружной прокурор провел пальцем по лбу, повторяя квадратную линию роста волос, перечитал свои замечания по показаниям свидетеля.

Келексель, поглощенный этой запутанной сценой, кивнул про себя. У туземцев, по всей видимости, было зачаточное законодательство и чувство справедливости, но все это было крайне несовершенным. И все же сцена напомнила ему о собственной вине. Не поэтому ли Рут решила показать ему это? Не говорила ли она тем самым: «И ты тоже можешь понести наказание?» Его скрутила судорога стыда. Он чувствовал, что Рут подвергла его суду здесь, в этой комнате, перенеся в зал суда, который показывал пантовив. Внезапно он отождествил себя с отцом Рут, разделив эмоции туземца через сенсоцепь пантовива.

А Мэрфи сидел, пылая безмолвной яростью, с неистовой силой направленной против Турлоу, который все еще оставался в кресле свидетеля.

«Этого невосприимчивого нужно уничтожить!» — подумал Келексель.

Фокус изображения пантовива слегка сместился, сконцентрировавшись на окружном прокуроре. Паре поднялся, хромая, проковылял к Турлоу, опираясь на трость. Тонкие губы прокурора были чопорно поджаты, но полыхающий в глазах гнев выдавал его чувства.

— Мистер Турлоу, — сказал он, подчеркнуто опуская звание «доктор». — Прав ли я в предположениях, что, по вашему мнению, обвиняемый был не способен отличить хорошее от плохого в ту ночь, когда он убил свою жену?

Турлоу снял очки. Без них его глаза оказались серыми и какими-то беззащитными. Он протер стекла, снова надел очки и опустил руки на колени.

— Да, сэр.

— А те тесты, которые вы провели, — были ли они в целом такими же, как и тесты, проведенные с обвиняемым доктором Вейли и теми, кто согласен с ним?

— В сущности, теми же — чернильные пятна, сортировка шерсти, некоторые другие тесты.

Паре заглянул в записи.

— Вы слышали, как доктор Вейли свидетельствовал о том, что подсудимый в момент совершения преступления был вменяем в правовом и медицинском смысле?

— Я слышал его показания, сэр.

— Вы знаете о том, что доктор Вейли ранее работал полицейским психиатром в городе Лос-Анджелесе, а также служил в Медицинском корпусе армии?

— Я знаю о квалификации доктора Вейли, — точно защищаясь, ответил Турлоу, и в его голосе послышалось одиночество.

Келексель почувствовал непрошеную симпатию к туземцу.

— Видишь, что они с ним делают? — спросила Рут.

— Какое это имеет значение? — спросил Келексель. Но в этот самый миг он осознал, что судьба Турлоу имеет огромное значение. И именно потому, что Турлоу, несмотря на то что рушилась вся его жизнь, и он знал это, все же оставался верным своим принципам, не было никаких сомнений в том, что Мэрфи ненормален. Фраффин сделал его ненормальным — с особой целью.

«Я был этой целью», — подумал Келексель.

— Тогда вы слышали, — сказал Паре, — медицинское свидетельство эксперта, исключающее любой элемент органического повреждения мозга в этом случае? Вы слышали, что эти квалифицированные врачи свидетельствовали, что подсудимый не выказывает никаких маниакальных наклонностей, что он не страдает в настоящий момент и никогда в прошлом не страдал состоянием, которое с юридической точки зрения может быть описано как невменяемость?

— Да, сэр.

— Тогда вы можете объяснить, почему вы пришли к выводу, противоречащему мнению этих квалифицированных врачей?

Турлоу вытянул ноги, твердо поставил их на пол, положил руки на подлокотники кресла, наклонился вперед.

— Это очень просто, сэр. О компетентности врача в психиатрии и психологии обычно судят по результатам. В этом случае я могу подкрепить мою противоположную точку зрения тем фактом, что я предсказал преступление.

Лицо Паре залила краска гнева.

До Келекселя донесся шепот Рут:

— Энди, ох, Энди… ох, Энди…

Ее голос неожиданной болью отозвался в груди Келекселя, и он прошипел:

— Замолчи!

Паре снова сверился с записями, затем сказал:

— Вы психолог, а не психиатр, верно?

— Я клинический психолог.

— Какова разница между психологом и психиатром?

— Психолог — это специалист по человеческому поведению, не имеющий медицинской степени. Он…

— И вы не согласны с людьми, которые имеют медицинские степени?

— Как я сказал ранее…

— Ах да, ваше так называемое предсказание. Я читал этот отчет, мистер Турлоу, и хотел бы сказать вот что: разве не правда то, что ваш отчет был сформулирован таким языком, который мог быть истолкован по-разному, — иными словами, он был неоднозначным?

— Он мог бы показаться неоднозначным лишь тому, кто незнаком с термином психотический срыв.

— И что же такое психотический срыв?

— Крайне опасный отрыв от реальности, который может привести к актам насилия, подобным тому, который рассматривается в данный момент.

— Но если бы преступление не было совершено, если бы обвиняемый излечился от приписываемого ему заболевания, которым, по вашим словам, он страдает, мог ли ваш отчет быть истолкован как предсказание этого?

— Без объяснения, почему он излечился, не мог бы.

— Тогда позвольте мне спросить вот что: разве насилие не может иметь других объяснений, кроме психоза?

— Разумеется, может, но…

— Разве не верно то, что «психоз» — термин спорный?

— Разногласия во мнениях существуют.

— Разногласия, подобные тем, которые были в свидетельских показаниях?

— Да.

— И любой рассматриваемый акт насилия может быть вызван причинами, отличными от психоза?

— Конечно, — покачал головой Турлоу. — Но в бредовом состоянии…

— Бредовом? — уцепился за слово Паре. — А что такое бред, мистер Турлоу?

— Бред? Это род внутренней неспособности восприятия действительности.

— Действительности, — сказал Паре. И вновь обратился к Турлоу. — Скажите мне, мистер Турлоу, вы верите обвинениям подсудимого в отношении его жены?

— Нет, не верю.

— Но если бы обвинения подсудимого имели под собой реальную почву, изменило бы это ваше мнение о его бредовом состоянии, сэр?

— Мое мнение основано на…

— Да или нет, мистер Турлоу! Отвечайте на вопрос!

— Я и отвечаю на него! — Турлоу усилием воли заставил себя откинуться назад в кресле, сделал глубокий вдох. — Вы пытаетесь очернить репутацию беззащитного…

— Мистер Турлоу! Мои вопросы предназначены для того, чтобы выяснить, разумны ли обвинения подсудимого в свете всех свидетельских показаний. Я согласен, что они не могут быть доказаны или опровергнуты деянием обвиняемого, но разумны ли эти обвинения?

Турлоу сглотнул, затем спросил:

— Разумно ли было убивать?

Лицо Паре потемнело. Его голос звучал тихо и неумолимо:

— Пора прекратить играть словами, мистер Турлоу. Будьте так добры сказать суду, не имели ли вы иных отношений с семьей обвиняемого, кроме отношений… психолога?

Турлоу с такой силой вцепился в подлокотники кресла, что костяшки его пальцев побелели.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Разве вы не были некогда помолвлены с дочерью обвиняемого?

Турлоу молча кивнул.

— Выражайтесь отчетливей, — сказал Паре. — Так были?

— Да.

За столом защиты Бонделли встал, взглянул на Паре, перевел взгляд на судью.

— Ваша честь, я возражаю. Вопрос не по существу.

Паре медленно повернулся. Он тяжело оперся на свою палку, сказал:

— Ваша часть, присяжные имеют право знать все факторы, которые руководили этим экспертом при принятии решения.

— Каковы ваши намерения? — спросил судья Гримм. Его взгляд поверх головы Паре был устремлен на присяжных.

— Дочь обвиняемого не может быть вызвана для дачи свидетельских показаний, ваша честь. Она исчезла при загадочных обстоятельствах, сопутствовавших смерти ее мужа. Этот эксперт оказался в непосредственной близости, когда муж…

— Ваша честь, я возражаю, — Бонделли стукнул по столу кулаком.

Судья Гримм поджал губы. Он взглянул сначала на профиль Турлоу, затем на Паре.

— То, что я говорю сейчас, я говорю не как одобрение или неодобрение настоящих показаний доктора Турлоу. Но в качестве признания его компетентности заявляю, что он является психологом этого суда. Будучи таковым, он может высказывать мнение, не совпадающее с мнениями других компетентных свидетелей. Это привилегия показаний эксперта. От присяжных зависит, какого эксперта они сочтут наиболее заслуживающим доверия. Присяжные могут принять такое решение, основываясь исключительно на профессионализме экспертов. Возражение принимается.

Паре пожал плечами. Хромая, он подошел ближе к Турлоу, казалось, хотел что-то сказать, заколебался, затем произнес:

— Отлично. Больше вопросов нет.

— Свидетель свободен, — сказал судья.

Когда экран начал гаснуть, подчиняясь манипуляциям Рут над пантовивом, Келексель обратил внимание на Джо Мэрфи. Обвиняемый хитро улыбался себе под нос.

Келексель кивнул головой, присоединяясь к этой улыбке. Не все ещё было окончательно потеряно, если даже жертвы могли найти забавное в собственном затруднительном положении.

Рут обернулась, увидела улыбку на лице Келекселя. Все тем же ровным спокойным голосом она сказала:

— Будьте вы прокляты каждый миг вашей проклятой вечности!

Келексель недоуменно заморгал.

— Ты такой же сумасшедший, как мой отец, — сказала она. — Энди описывает тебя, когда говорит о моем отце. — Она метнулась назад к пантовиву. — Посмотри на себя!

Келексель глубоко вздохнул, подавляя дрожь. Пантовив заскрипел, когда она резко застучала по клавишам и начала выкручивать ручки настроек. Келексель хотел оттащить ее от механизма, боясь того, что она могла ему показать. «Посмотри на себя?» — удивился он. Это была пугающая мысль. Чемы не видели себя в пантовиве!

Пятно света на экране превратилось в офис Бонделли, большой письменный стол, застекленные книжные полки с красно-коричневыми корешками книг с золотым тиснением. За столом сидел Бонделли с карандашом в правой руке. Он потыкал карандашом между пальцев, затем постучал ластиком о стол. На полированной поверхности остались резиновые катышки.

Турлоу сидел напротив, перед ним громоздились разбросанные в беспорядке бумаги. Его тяжелые очки были зажаты у него в руке, как будто указка, Турлоу помахивал ими в такт словам.

— Бредовое состояние — это как маска, — сказал Турлоу. На его шее разглаживались и вновь появлялись вертикальные рубцы. — Под этой маской Мэрфи хочет, чтобы его признали вменяемым, несмотря на то, что знает, что это обречет его на смерть.

— Нелогично, — пробормотал Бонделли.

— А если нелогично, то это труднее всего доказать, — сказал Турлоу. — Трудно сформулировать это так, чтобы поняли люди, которые не слишком знакомы с подобными вещами. Но если бы мы разрушили бредовое состояние Мэрфи, если бы мы внедрились в него, сломали его, это можно было бы сравнить с тем, как если бы обычный человек проснулся одним прекрасным утром и обнаружил, что его кровать отличается от той, в которой он засыпал, комната другая, другая женщина говорит ему: «Я твоя жена», незнакомые дети называют его отцом. Он был бы ошеломлен, вся жизненная концепция была бы разрушена.

— Полная нереальность, — прошептал Бонделли.

— Реальность с точки зрения объективного наблюдателя здесь не важна, — сказал Турлоу. — До тех пор, пока Мэрфи находится в бредовом состоянии, он защищает себя от психологического эквивалента полного уничтожения. Это, несомненно, страх смерти.

— Страх смерти? — Бонделли выглядел озадаченным. — Но именно это его ожидает, если…

— Здесь два вида смерти. Мэрфи намного меньше боится настоящей смерти в газовой камере, чем той, которая постигнет его с крушением иллюзорного мира.

— Но неужели он не понимает разницы?

— Нет.

— Это безумие!

Турлоу, казалось, изумился.

— А разве не именно об этом мы говорили?

Бонделли резким щелчком отбросил карандаш на стол.

— А что будет, если его признают вменяемым?

— Он будет уверен, что сам контролировал все свои действия. Ненормальность для него означает потерю контроля. Это значит, что он не самый великий, не самый сильный человек, распоряжающийся своей судьбой. Если он распорядится хотя бы своей смертью — это величие — иллюзия величия.

— Это не те рассуждения, которые могут означать что-нибудь в суде.

— В особенности не в этом городке и не сейчас, — сказал Турлоу. — Именно это я и пытался сказать вам с самого начала. Знаете Вонтмана, моего соседа с южной стороны? У меня во дворе растет ореховое дерево, и одна ветка перевешивается через забор в его двор. Я всегда позволял ему собирать орехи с этой ветки. Мы вечно подшучивали над этим. Вчера вечером он спилил ветку и бросил ко мне во двор — потому что я свидетельствовал в защиту Мэрфи.

— Это безумие!

— Сейчас это норма, — сказал Турлоу. Он покачал головой. — В обычных обстоятельствах Вонтман совершенно нормален. Но заваруха с Мэрфи — половое преступление, и оно расшевелило крысиную нору подсознательного — вину, страх, стыд, — все то, с чем люди не в состоянии справиться. Вонтман — всего лишь один отдельно взятый симптом. Сейчас у всего общества в некотором роде психотический срыв.

Турлоу надел свои темные очки, повернулся и посмотрел прямо с экрана пантовива.

— У всего общества, — прошептал он.

Рут протянула руку, точно слепая, выключила пантовив. Экран начал угасать, но Турлоу все еще смотрел на нее оттуда. «Прощай, Энди, — подумала она. — Милый Энди. Уничтоженный Энди. Я больше никогда тебя не увижу».

Келексель внезапно метнулся прочь, зашагал через комнату. Затем обернулся, взглянул в спину Рут, проклиная день, когда он впервые увидел ее. «Во имя Науки! — подумал он. — Почему я поддался ей?»

В ушах еще звучали слова Турлоу — Величие! Иллюзия! Смерть!

Что же такое было в этих туземцах, что захватывало ум и чувства, отказываясь отпустить его? Келекселя вдруг затопила волна яростного гнева, какого ему никогда прежде не доводилось испытывать.

«Как она смеет говорить, что я не лучше ее отца? Как она может думать о своем жалком любовнике-туземце и ненавидеть меня?»

Рут издала хриплый звук. Ее плечи тряслись и мелко подрагивали. Келексель понял, что она рыдает, несмотря на подавляющее воздействие манипулятора. Эта мысль только подстегнула его гнев.

Она медленно повернулась в кресле, взглянула на него. Ее лицо странно перекосилось от горя.

— Живи вечно! — прошипела она. — И надеюсь, что каждый день твоей жизни тебя будет терзать мысль о твоем преступлении.

Ее глаза так и полыхали ненавистью.

Келексель стоял, точно оглушенный. «Откуда она могла узнать о моем преступлении?» — спросил он себя.

Но на выручку пришла спасительная ярость.

«Она осквернена этим невосприимчивым! — подумал он. — Пускай же видит, что чем может сделать с ее любовником!»

Злобным рывком Келексель выкрутил ручки манипулятора под туникой. Воздействие, резко усилившись, швырнуло Рут назад в кресло; ее тело напряглось и тут же обмякло. Она потеряла сознание.

17

Широкими сердитыми шагами Фраффин вышел на посадочную платформу, задевая кривыми ногами длинные полы плаща. За паучьими лапами защитного ограждающего поля темно-зеленым хрусталем сверкала океанская вода. Колонна из десяти флиттеров стояла вдоль серого пандуса, готовая отчалить, чтобы заняться проверкой состояния их «чудесной маленькой войны». Возможно, не все еще потеряно. В воздухе висел едкий запах влажного озона, заставляя защитные слои кожи Фраффина покрываться мурашками — действовал предохранительный рефлекс.

Режиссер ощущал, как планета цветет для него там, наверху, выдавая историю за историей в таком изобилии, какого не было никогда раньше. Но если доклад о Келекселе был правдой… Он не мог быть правдой. Логика говорила, что такого не могло быть.

Фраффин замедлил шаги, приблизившись к управлению перевозок, желтому глазу-пузырю, у которого сейчас дежурил Лутт, Капитан корабля. Крупное, приземистое тело вселило во Фраффина чувство уверенности. Квадратное лицо Лутта склонилось над желтым глазом.

Однако у Лутта был хитрый вид, и Фраффин внезапно вспомнил, как Катон говорил: «Бойтесь царей, у которых хитрые слуги».[1] Ах, какого восхищения был достоин этот туземец, Катон! И Фраффин вспомнил врагов Катона, карфагенян, двух царей, глядящих со стен крепости Бурса вниз на внутреннюю бухту Корфона. «Хорошие жертвы, правильные мысли, лучшие боги — это приносит победу». Катон сказал и это тоже.

Но Катон мертв, его жизнь унеслась прочь в бешеном вихре, которым была память чемов. Он мертв, и два царя тоже мертвы.

«Доклад о Келекселе наверняка неправда», — подумал Фраффин.

Ожидающий у флиттера член команды сделал знак Лупу. Тот выпрямился, обернулся к Фраффину. Его настороженный вид мигом развеял иллюзию уверенности, появившуюся было у Фраффина.

«Он немного похож на Катона, — подумал Фраффин, останавливаясь в трех шагах от капитана. — То же строение лица. Да, мы породили на этой планете слишком много напоминаний о нас самих». Фраффин завернулся в плащ, внезапно почувствовав пронизывающий холод.

— Достопочтенный Режиссер, — сказал Лутт. Как осторожно он говорил!

— Я только что услышал обеспокоивший меня доклад о Расследователе, — сказал Фраффин.

— О Расследователе?

— О Келекселе, болван!

Лутт мгновенным движением облизал губы. Взглянул налево, направо, вновь обратил взгляд на Фраффина.

— Он… он сказал, что у него есть ваше разрешение на… с ним была туземка… она… Что случилось?

Фраффину потребовалось некоторое время, чтобы взять себя в руки. Все его существо, все микросекунды, скрытые в памяти, потрясла медленная барабанная дробь. Эта планета и ее создания! Все секунды, которые он разделил с ними, вспухали и опадали в его мозгу, падали на сознание обжигающим грузом. Он чувствовал себя точно моллюск на гребне волны вселенной. История умирала внутри него, а он мог вспомнить лишь эпохи его преступлений.

— Так Расследователь уехал? — спросил Фраффин, гордясь тем, насколько ровно прозвучал голос.

— Это всего лишь короткая поездка, — прошептал Лутт. — Он сказал, что это всего лишь короткая поездка. — Лутт кивнул коротким отрывистым движением, выдававшим нервозность. — Я… все говорили, что Расследователь попал в ловушку. С ним была женщина. Она была без сознания! — Лутт ухватился за этот факт, как будто он был самым важным во всем деле. — Туземка была во флиттере без сознания. — Губы Лутта исказила кривая улыбка. — Чтобы было легче контролировать ее, так он сказал.

Фраффин спросил внезапно пересохшими губами:

— Он сказал, куда они поедут?

— На планету, — Лутт ткнул крючковатым пальцем вверх.

Фраффин проследил за движением, бессознательно отметив, какая бородавчатая кожа была у капитана; подумал, сколько пугающих возможностей скрывает такой обыкновенный жест.

— В своем иглолете? — спросил Фраффин.

— Он сказал, что лучше знаком с его управлением, — сказал Лутт.

Теперь глаза Лутта затянула пелена страха. Непроницаемый голос и вид Режиссера не могли скрыть резкой критики его вопросов, — а Лутту уже пришлось перенести одну вспышку его гнева.

— Он заверил меня в том, что получил ваше согласие, — проскрипел Лутт. — Он сказал, что это часть его подготовки к тому моменту, когда он получит свою собственную…

Недобрый огонь в глазах Фраффина заставил Капитана умолкнуть, но он собрался с мужеством и продолжил:

— Он сказал, что женщина будет довольна этим.

— Но она же была без сознания, — сказал Фраффин.

Голова Лутта утвердительно качнулась.

«Почему она была без сознания? — подумал Фраффин. Затеплился огонек надежды. — Что он может сделать? Он наш с потрохами! Как глупо было паниковать».

Глаз селектора управления перевозок позади Лутта сменился с желтого на красный, дважды мигнул, чтобы привлечь внимание. Прибор резко запищал, и в воздухе перед ними появилось круглое лицо Инвик. Лицо корабельного врача свело в маску тревоги. Ее плаза впились во Фраффина.

— Вот ты где! — бросила она. Ее взгляд метнулся на Лутта, с него на платформу за их спинами, затем вновь вернулся к Фраффину.

— Он ушел?

— И взял с собой женщину.

— Он не омолодился, — сказала Инвик.

Фраффину понадобилась целая минута, чтобы снова обрести дар речи.

— Но… все остальные… он… ты…

Он снова ощутил далекий барабанный бой.

— Да, все остальные немедленно отправились к Омолодителю, — согласилась Инвик. — Поэтому я предположила, что он попросил кого-нибудь помочь ему или сам позаботился об этом. Как же! — ее душила ярость. — Кто бы мог подумать, что этого не случится? Но в Капитанских Архивах нет никакого следа его действий! Он не омолодился!

Фраффин сглотнул пересохшим горлом. Немыслимо! Он ощущал внутри смертельное безмолвие, точно слушал прохождение солнц, лун и планет, которые его род чуть не забыл. Не омолодился! Время… Время… Его голос превратился в хриплый шепот:

— По крайней мере…

— Один из моих помощников видел его вместе с женщиной совсем недавно и предупредил меня, — сказала Инвик. — Келексель выказывает явные признаки ухудшения.

Фраффин обнаружил, что ему трудно дышать. В груди жидким огнем разлилась боль. «Не омолодился! Если Келексель уничтожил все следы женщины… Но он же не мог! На режиссерском корабле осталась полная запись его связи с туземкой. Но если Келексель все же уничтожил ее…»

Лутт потянул полу плаща Фраффина.

Тот в гневе набросился на капитана:

— Чего тебе?

Лутт шарахнулся, поднял взгляд на Фраффина.

— Достопочтенный Режиссер, интерком… — Лутт дотронулся до принимающего датчика, вживленного в его шейную кость. — Иглолет Келекселя видели на планете.

— Где?

— В городке, где жила женщина.

— Его еще видно?

Фраффин затаил дыхание в ожидании ответа.

Лутт немного послушал, покачал головой.

— Они увидели корабль без защитного экрана. Тот, кто увидел, осведомился о причине нарушения правил безопасности. Он потерял корабль из вида.

«На планете!» — подумал Фраффин.

— Немедленно брось все остальное! — прохрипел он. — Послать туда все корабли до единого и всех пилотов. Этот корабль должен быть найден! Он должен быть найден!

— Но… что мы будем делать, когда найдем его?

Женщина, — напомнила Инвик.

Фраффин взглянул на лысую голову, еще видневшуюся над селектором управления движением, снова перевел взгляд на Лутта.

— Да, женщина. Вы возьмете ее в плен и вернете сюда. Она — наша собственность. Мы сумеем достичь понимания с этим Келекселем. Без глупостей, слышишь? Привезите ее ко мне.

— Если смогу, достопочтенный Режиссер.

— Уж постарайся, — сказал Фраффин. — Это в твоих интересах.

18

Турлоу проснулся от первого же щелчка будильника, поспешно выключил его, чтобы не зазвонил. Доктор сел в кровати, борясь с огромным нежеланием начинать новый день. В больнице будет просто ад, он знал это. Вейли устроил настоящую травлю и не прекратит до тех пор, пока… Турлоу глубоко вздохнул. Когда станет совсем плохо, придется уехать.

Весь город подталкивал к этому решению — оскорбительные письма, злобные телефонные звонки… Он стал парией.

Профессионалы представляли собой странный контраст всеобщей истерии — среди них Паре и старый судья Виктор Веннинг Гримм. То, что они делали в суде, и то, что они делали вне его, казалось, происходило в отдельных, тщательно изолированных отсеках.

— Это пройдет, — сказал Гримм. — Надо только подождать.

И Паре:

— Ну что ж, Энди, все мы что-то выигрываем, а что-то проигрываем.

Турлоу спрашивал себя, чувствовали ли они что-нибудь по поводу смерти Мэрфи. Паре пригласили на казнь, и в судебных кулуарах говорили, что он раздумывал, стоит ли идти туда. Однако здравый смысл все же возобладал. Его советники предостерегали от появления там.

«Зачем я пошел туда? — спрашивал себя Турлоу. — Неужели хотел извлечь из происходящего всю боль до последней капли?»

Но он знал, зачем пошел туда, смиренно приняв приглашение приговоренного прийти «посмотреть, как я умру». Это был соблазн его личной галлюцинации: а наблюдатели тоже будут там на своих летающих тарелках?

Они — или их иллюзия — присутствовали на казни.

Существуют ли они на самом деле? Существуют ли они на самом Деле? Вопрос лихорадочно бился в мозгу, тут же сменяясь всегдашним: Рут, где ты? Турлоу был убежден, что стоит ей вернуться с каким-либо разумным объяснением отсутствия, как галлюцинации пройдут.

Мысли вернулись назад, к казни. Пройдет гораздо больше, чем один долгий уик-энд, прежде чем эта картина изгладится из памяти. Его терзали воспоминания о звуках — лязг металла, шарканье ног, — когда конвоиры вошли в камеру смертников вместе с Мэрфи.

Но все заслонило воспоминание об остекленевшем взгляде приговоренного к смерти. Мэрфи заметно похудел, тюремная роба свободно болталась на нем. Он прихрамывал, подволакивая ногу. Перед ним шел священник в черной рясе и пел псалмы гнусавым голосом, больше похожим на жалобный вой.

В воспоминаниях Турлоу видел, как они проходят, чувствовал, как внезапно застыли в судорожном безмолвии зрители. Потом все глаза обратились на палача. Он был похож на клерка из магазина галантереи, высокий, с добрым лицом, умелый — стоящий рядом с обитой резиной дверью в маленькую зеленую комнату с глазками-иллюминаторами.

Палач взял Мэрфи за руку, помог перейти через порог шлюза. Один из конвоиров и священник, за которым шел Турлоу, оказались прямо напротив люка, и доктор мог слышать их разговор.

Конвоир привязал ремешок к левой руке Турлоу, велел сесть глубже на стул.

— Положите руку сюда, Джо. Немного дальше, туда.

Конвоир затянул ремешок.

— Не больно?

Мэрфи покачал головой. Его глаза были такими же остекленевшими, в них застыл взгляд загнанного животного.

Палач взглянул на конвоира, пошутил:

— Эл, почему бы тебе не остаться здесь и не подержать его за руку?

В этот момент Мэрфи точно очнулся от оцепенения и добил Турлоу, заставив его отвернуться.

— Оставайся-ка ты лучше с мулами и повозкой, — сказал он.

Эта была фраза, которую он много раз слышал из уст Рут, одно из тех странных семейных выражений, означавших что-то особенное для узкого круга близких. Сказанная сейчас Мэрфи, поговорка стала связующим звеном между отцом и дочерью, которое ничто не могло разбить.

Все остальное было лишь разрядкой.

Вспоминая то утро, Турлоу вздохнул, спустил ноги с кровати и ступил на холодный пол. Он влез в шлепанцы, накинул халат, подошел к окну. Он стоял там, глядя на тот самый вид, который заставил его отца купить этот дом двадцать пять лет назад.

Утренний свет резанул по глазам, и они начали слезиться. Турлоу взял с тумбочки темные очки, надел и отрегулировал линзы чуть ниже болевого порога.

Над долиной плыли обычные утренние облака, висела мгла цвета красного дерева, которая должна была рассеяться примерно часам к одиннадцати. На ветвях дуба перед домом сидели два ворона, хриплым карканьем созывая невидимых сородичей. Капля росы скатилась с листа акации прямо под окном.

За деревьями что-то шевельнулось. Турлоу повернулся в том направлении и увидел сигарообразный предмет, парящий в воздухе. Предмет проплыл мимо вершины дуба, вспугнув воронов. Птицы тяжело поднялись и улетели; их карканье прозвучало резким диссонансом.

«Они видят эту штуку, — сказал себе Турлоу. — Она существует на самом деле!»

Внезапно летающая тарелка резко повернула влево и вверх и исчезла в облаках, оставив облако шаров и дисков.

Их тоже поглотила густая облачность.

Турлоу стоял, точно громом пораженный, но тут тишину прорезал скрипучий голос:

— Ты — тот туземец, Турлоу.

Резко обернувшись, Турлоу увидел стоящее на пороге спальни привидение — приземистую кривоногую фигурку в зеленой накидке и трико, с квадратным лицом, темными волосами, серебристой кожей и широким провалом рта. Глаза странного гостя лихорадочным блеском горели из-под выступающих бровей.

Его губы зашевелились, и снова раздался резкий, гулкий голос:

— Меня зовут Келексель.

Слова звучали четко, без малейшего акцента.

Турлоу изумленно уставился на пришельца. «Гном? — спросил он себя. — Или лунатик?»

В мозгу разом заклубился целый рой вопросов.

Келексель взглянул в окно за спиной Турлоу. Довольно забавно было видеть, как свора Фраффина ринулась догонять пустой иглолет. Разумеется, запрограммированный автопилот не сможет вечно ускользать от преследователей, но к тому времени, когда они поймут ошибку, здесь уже все будет кончено. Им не воскресить мертвых.

Фраффину придется взглянуть в лицо всему этому… и своему преступлению тоже.

Возродившаяся гордость укрепила волю Келекселя. Он хмуро взглянул на Турлоу, подумал: «Я знаю, что должен с ним сделать». Рут скоро очнется и придет на голоса. Когда она войдет, ее глазам предстанет картина полного торжества Келекселя. «Она еще будет гордиться, что чем обратил на нее внимание!» — подумал он.

— Я наблюдал за тобой, знахарь, — сказал Келексель.

У Турлоу мелькнула мысль: «Может быть, этот странный псих пришел убить меня из-за моих показаний в суде?»

— Как вы попали в мой дом? — сухо спросил Турлоу.

— Для чема это смехотворно простая задача, — ответил Келексель.

Турлоу неожиданно охватило кошмарное чувство, что существо могло быть связано с предметом, который скрылся в облаках, с наблюдателями, которые… «Что такое чем?» — подумал он.

— Каким образом вы наблюдали за мной? — спросил Турлоу.

— Ваше прошлое запечатлено в… — Келексель раздраженно замахал рукой. До чего же трудно общаться с этими созданиями! — в чем-то вроде ваших фильмов, — подобрал он нужное слово. — Конечно же, это намного сложнее — запись ощущений, которые передаются непосредственно зрителям при помощи эмпатической стимуляции.

Турлоу прочистил горло. Слова существа имели практически неуловимый смысл, но беспокойство доктора обострилось. Он сам удивился тому, как хрипло прозвучал его голос:

— Какая-то новинка, вне всякого сомнения.

— Новинка? — расхохотался Келексель. — Да эта технология старее вашей галактики.

«Он, очевидно, чокнутый, — попытался уверить себя Турлоу. — И почему они вечно докучают психологам?»

Но он помнил воронов. Никакие уговоры логики не могли уничтожить факта, что вороны видели эти… штуки. Он снова спросил себя: «Что такое чем?»

— Ты мне не веришь, — сказал Келексель. — Ты не хочешь мне верить.

Он чувствовал, что по телу, подобно теплому напитку, разливается приятная расслабленность. Ах, до чего забавно! Он понял, как, должно быть, забавлялись люди Фраффина с тех пор, когда впервые попробовали запугать эти создания. Гнев и ревность, которые он испытывал к Турлоу, начали рассеиваться.

Турлоу сглотнул. Его разум толкал мысли в немыслимое русло.

— Если бы я поверил вам, — сказал он, — мне пришлось бы сделать вывод, что вы… ну… что-то вроде…

— Кого-то из другого мира?

— Да.

Келексель засмеялся.

— Посмотри, что я могу! Я могу напугать тебя до остолбенения!

Он щелкнул пальцами.

Странно было видеть такой чисто человеческий жест от нечеловеческого существа. Турлоу глубоко вздохнул и пригляделся к одежде незваного посетителя: накидка, трико. Он взглянул на высоко посаженные уши. «Накидка вполне могла быть позаимствована у театрального реквизитора, — подумал он. — Он похож на карликового Бэлу Льюгоси. Никак не больше четырех футов ростом».

Тогда Турлоу охватил почти панический страх перед гостем.

— Зачем вы здесь? — спросил он.

«Зачем я здесь?» Минуту Келексель не мог найти логичного объяснения. Он подумал о Рут, лежащей без сознания в соседней комнате. Этот Турлоу мог стать ее мужем. Ревность когтистой лапой сжала сердце Келекселя.

— Возможно, я пришел, чтобы поставить тебя на место, — ответил он. — Возможно, я увезу тебя на моем корабле подальше от вашей глупой планетенки и покажу тебе, что это за никчемная песчинка!

«Я не должен ему перечить», — подумал Турлоу. Он сказал:

— Давайте предположим, что все это не дурная шутка и вы…

— Не смей говорить чему, что у него плохой вкус! — сказал Келексель.

Турлоу слышал в голосе пришельца жестокие нотки. Усилием воли он постарался заставить себя ровно дышать, взглянул на посетителя. «А не это ли причина исчезновения Рут? — подумал он. — Неужели он — один из тех созданий, который забрали ее, которые шпионили за мной, которые наблюдали за казнью Джо Мэрфи, которые…»

— Появившись здесь, я нарушил самый важный закон своего общества, — сказал Келексель. — То, что я сделал, изумляет меня самого.

Турлоу снял очки, отыскал на комоде носовой платок, протер линзы и вернул себе на нос. «Я должен заставить его разглагольствовать как можно дольше, — подумал он. — Пока он говорит, он дает выход своей жестокости».

— Что такое чем? — спросил Турлоу.

— Неплохо, — сказал Келексель. — У тебя нормальное любопытство.

Он начал в общих чертах объяснять, кто такие чемы, их могущество, их бессмертие, их режиссерские корабли.

Но он ни разу не упомянул о Рут. Турлоу спросил себя, отважится ли он спросить о ней.

— Возможно, ты не сможешь никому рассказать о нас, — сказал Келексель. — Да и кто бы поверил тебе, даже если бы ты и рассказал?

Турлоу сосредоточился на угрозе. Если предположить, что этот Келексель тот, за кого себя выдает, то это серьезная опасность.

Да и кто сможет противостоять такому существу? Турлоу внезапно ощутил себя аборигеном с Сандвичевых Островов, столкнувшегося с железной пушкой.

— Зачем вы здесь? — повторил он.

«Что за дурацкий вопрос», — досадливо подумал Келексель. Внезапно его охватило замешательство. Почему знахарь так настойчив? Но он же знахарь, первобытный, и возможно, владеющий мистическим знанием.

— Ты можешь знать вещи, полезные для меня, — ответил он.

— Полезные? Если вы происходите из такой высокоразвитой цивилизации, что…

— Я собираюсь кое-что спросить у тебя и кое в чем разобраться. Возможно, что-нибудь выяснится.

«Зачем он здесь? — спросил себя Турлоу. — Если он тот, за кого себя выдает, зачем?» В мозгу, точно в калейдоскопе, мелькали обрывки фраз Келекселя, выстраиваясь в какую-то картину. Бессмертные. Режиссерские корабли. Поиски развлечений. Возмездие скуки. Бессмертные. Бессмертные. Бессмертные.

Взгляд Турлоу начал изучать Келекселя.

— Вы сомневаетесь в своей нормальности? — спросил он. — Вот почему вы здесь? Потому что сомневаетесь в своей нормальности?

Такого говорить не стоило, и Турлоу осознал это в тот же миг, когда неосторожные слова сорвались с языка.

— Как ты смеешь! — загремел Келексель. — Моя цивилизация отслеживает нормальность всех своих членов. Упорядоченность нашей нервной системы обеспечивается первичными установками паутины Тиггивофа, когда младенец получает дар бессмертия.

— Тигги… паутина Тиггивофа? — переспросил Турлоу. — Механическое устройство?

— Механическое? Ну… да.

«Великий Боже! — подумал Турлоу. — Неужели он здесь затем, чтобы рекламировать какую-то фантастическую машину для психоанализа? Это что, рекламный проект?»

— Паутина связывает всех чемов, — сказал Келексель. — Мы — даоинезиты, понимаешь? Нас много, но мы — единое целое. Это дает нам такое понимание, какого ты даже вообразить не можешь, невежественный бедняга. Это делает возможными режиссерские корабли. У вас нет ничего подобного, и вы просто слепцы.

Турлоу подавил вскипевшую ярость. Механическое устройство! Неужели этот несчастный глупец не понимает, что разговаривает с психологом? Турлоу постарался не замечать своей ярости, зная, что все равно не может позволить себе дать волю чувствам.

— Я слепец? — сказал он. — Возможно. Но я не настолько слеп, чтобы не видеть, что любое механическое устройство для психоанализа будет лишь бесполезным костылем.

— Да? — Келекселю это заявление показалось удивительным. «Бесполезным костылем? Паутина?» — Ты понимаешь людей и без таких вещей, да? — спросил он.

Турлоу посмотрел на его лицо, будто приготовившееся к защите. В его вопросе перемешались пафос и мольба. Ответ должен быть спокойным.

— Пожалуй, — сказал он, — вы так долго играли роль, что почти превратились в своего персонажа.

«Играл роль?» — удивился Келексель, пытаясь отыскать другое значение слов туземца. На ум ничего не пришло. Он сказал:

— Мое механическое устройство еще ни разу не давало сбоев ни с одним человеком.

— Каким безопасным это должно было сделать ваше будущее, — усмехнулся Турлоу. — Насколько определенным! Зачем же тогда вы здесь?

«Зачем я здесь?» — в который раз подумал Келексель. Теперь он отчетливо осознал, что причины, которые казались ему столь убедительными, всего лишь оправдания. Он начал сожалеть об этом противостоянии, ощутил себя обнаженным перед этим Турлоу.

— Бессмертный чем ни перед кем не отчитывается! — сказал он.

— Вы действительно бессмертны?

— Да!

Вдруг Турлоу безоговорочно поверил ему. В незваном госте было что-то, какое-то говорящее само за себя качество, которое противоречило притворству и лжи. Столь же внезапно Турлоу осознал, зачем Келексель пришел к нему. Догадавшись об этом, он задумался о том, как же ему сказать об этом.

— Бессмертный, — сказал Турлоу. — Я знаю, зачем вы здесь. Вы — точно человек, взбирающийся на отвесный утес. Чем выше вы взбираетесь, тем ниже придется падать — но до чего же привлекательной кажется глубина! Вы пришли сюда потому, что боитесь случайности.

Келексель сосредоточился на этом слове: Случайность!

— Для чема не существует такой вещи, как случайность, — усмехнулся он. — Чемы гуманны и разумны. Возможно, наша первоначальная разумность действительно случайность, но после этого не случайно ничто. Все, что происходит с чемом с момента, как его вынимают из кюветы, — это то, что он намеревается совершить.

— До чего же упорядоченно, — сказал Турлоу.

— Разумеется!

— Какая непревзойденная четкость, — сказал Турлоу. — Когда эта идея становится реальностью, из нее уходит жизнь. Попробуйте сделать такое с человеком, и он станет живой эпиграммой… а после смерти выяснится, что эпиграмма была неверна.

— Но мы не умираем.

Келексель начал смеяться. До чего же прозрачен этот Турлоу, как просто положить его в споре на обе лопатки! Он прервал смех, сказал:

— Мы зрелые существа, которые…

— Вы — не зрелые, — сказал Турлоу.

Келексель уставился на него, вспомнив, как Фраффин как-то сказал то же самое.

— Мы используем ваш род для развлечений, — сказал он. — Мы можем жить вашими жизнями без…

— Вы пришли сюда спросить о смерти, поиграть со смертью, — сорвалось с языка у Турлоу. — Вы хотите умереть, и в то же время вы боитесь умереть.

Келексель сглотнул, ошарашенно глядя на Турлоу. «Да, — подумал он. — Вот почему я здесь. А этот знахарь разглядел меня насквозь». Его голова почти сама по себе предательски кивнула.

— Ваше механическое устройство — это замкнутый круг, змея, которая кусает собственный хвост, — продолжал Турлоу.

Келексель нашел силы возразить:

— Мы живем вечно посредством ее психологической правдивости!

— Психологическая правдивость! — фыркнул Турлоу. — Так можно назвать что угодно.

— Мы так далеко опередили вас, примитивных…

— Так почему же вы просите помощи у одного из примитивных?

Келексель покачал головой. Его охватило гнетущее ощущение опасности.

— Ты никогда не видел, как работает наша паутина, — сказал он. — Как ты можешь…

— Я видел вас, — ответил Турлоу. — И я знаю, что любое учение, основанное на механизме, — замкнутый круг ограниченной логики. Правду нельзя заключить в круг. Правда как бесчисленные лучи, расходящиеся во все стороны, и им нет конца.

Келексель почувствовал, что завороженно следит за тем, как движутся губы Турлоу. С губ срывались больно ранящие слова. Келексель вдруг с неистовой силой пожалел о том, что появился здесь. Он почувствовал, как что-то внутри сжалось в комок, как будто он стоял перед закрытой дверью, которая в любой миг могла распахнуться в мир ужаса.

— Со временем с такими учениями происходит одна любопытная вещь, — продолжал Турлоу. — Ваша базовая философия начинает замыкаться, утрачивая первозданную прямоту. Сначала отклонение невелико, и ошибку не распознать. Вы думаете, что еще на правильном пути. А на самом деле вы все больше и больше отклоняетесь в сторону, до тех пор, пока попытки разработать новые теоремы, которые могли бы объяснить предыдущие, не становятся все более неистовыми.

— Мы достигли полного успеха, — возразил Келексель. — Твои доводы к нам не применимы.

— Прошлые успехи, основанные на прошлой правде, не обязательно означают успех в настоящем. На самом деле мы никогда ничего не достигаем. Мы лишь приближаемся к различным состояниям. Каждое слово, сказанное вами об общественном устройстве чемов, с головой выдаст вас. Вы думаете, что у вас есть все ответы, но вы пришли сюда. Вы в ловушке. Подсознательно вы понимаете, что находитесь в неизменной системе, не имея возможности бежать оттуда и будучи вынужденными бесполезно кружить в ней, до тех пор, пока не умрете.

— Мы никогда не умрем.

— Тогда зачем же вы пришли ко мне?

— Я… я…

— Люди, которые движутся внутри неизменной системы — точно вереница гусениц, — сказал Турлоу. — Они следуют за лидером, вечно следуют за лидером, один за одним по липкому следу того, кто ползет первым. Но лидер попадает в след последнего в этой веренице, и вы оказываетесь в ловушке. След становится все более и более вязким от вашего разрастания по мере того, как вы все ходите и ходите кругами по одному и тому же пути. А вы считаете ваше разрастание подтверждением того, что вы на верном пути! Вы живете вечно! Вы бессмертны!

— Да, мы бессмертны!

Турлоу понизил голос, заметив, с какой жадностью Келексель ловит каждое его слово.

— А путь всегда кажется прямым, — сказал он. — Вы охватываете взглядом такой малый отрезок пути, что не замечаете, как он искривляется. Вы еще считаете, что он прямой.

— Какая мудрость! — усмехнулся Келексель. — Что же она не спасла твоего драгоценного психа, твоего бесценного Джо Мэрфи?

Турлоу сглотнул. «Почему я спорю с этим существом, — подумал он. — На какие кнопки он нажал, чтобы заставить меня делать это?»

— Ну? — настаивал Келексель, поняв, что надавил на больное место.

Турлоу вздохнул.

— Еще один порочный круг, — сказал он. — Образно говоря, мы До сих пор сжигаем евреев, потому что они разносят заразу. В каждом из нас живут Каин и Авель. Мы закидываем Мэрфи камнями, потому что он — та часть нас, которую мы отрицаем. В нем было больше от Каина, чем от Авеля.

— У вас совершенно не развито чувство того, что правильно, а что нет, — сказал Келексель. — Разве было неправильно… ликвидировать этого Мэрфи?

«О Боже! — подумал Турлоу. — Правильно и неправильно! Сущность и последствия!»

— Это не вопрос правильности и неправильности, — начал он. — Это была глубинная реакция. Это было как… как волна… или ураган. Это… когда это происходит, это происходит!

Келексель оглядел примитивную комнатенку, обратив внимание на кровать и предметы, стоящие на комоде. Фотография Рут! Как он смеет хранить напоминание о ней? Но у кого было большее право на это? Комната внезапно сделалась отвратительно чужой Келекселю. Он пожелал оказаться за тысячу миль от этого места. Но куда он мог пойти?

— Вы пришли сюда в поисках лучшей психологической философии, не сознавая, что любая подобная философия суть тупик, маленькая червоточина в древнем строении, — сказал Турлоу.

— Но вы же… вы…

— Кому больше знать о червоточинах, чем одному из червей? — спросил Турлоу.

Келексель облизал губы.

— Где-то должно быть совершенство, — прошептал он.

— Должно ли? И каким оно было бы? Допустим, есть совершенная психология и личность, доведенная до совершенства в такой системе. Вы будете кружить в вашем нескончаемом совершенном круге до тех пор, пока в один прекрасный день, к своему ужасу, не обнаружите, что этот круг несовершенен. Это можно закончить!

Келекселю вдруг показалось, что тиканье часов барабанным боем отдается у него в ушах.

— Угасание, — сказал Турлоу. — В нем лежит конец вашего совершенства, ошибка Эдема. Когда ваша совершенная психология исцеляет вашего совершенного человека, она тем не менее оставляет его внутри совершенного круга… в одиночестве, — он кивнул своим мыслям. — И в страхе, — он внимательно посмотрел на Келекселя, заметив, как тот дрожит. — Вы пришли сюда, потому что боитесь того, что вас так привлекает. Вы надеялись, что у меня есть панацея, какое-то первобытное утешение.

— Да, — сказал Келексель. — Но разве у тебя могло что-то быть? — Он сморгнул. — Ты… — он указал на комнату, не в состоянии отыскать нужные слова, чтобы описать убожество существования туземца.

— Вы помогли мне принять решение, и это огромная услуга, за которую я очень вам благодарен, — сказал Турлоу. — Если я оказался здесь, на Земле, чтобы получать удовольствие от жизни — именно этим я и намерен заниматься. Если же я оказался здесь по прихоти какого-то высшего существа, которое желает наблюдать за тем, как я дергаюсь, точно кукла на веревочке, — я не доставлю ему этого удовольствия.

— А есть ли это высшее существо? — прошептал Келексель. — Что бывает после… после…

— По правде говоря, мне не терпится узнать это… самому, — сказал Турлоу. — Это мой выбор, мое решение. Я думаю, что такое решение оставит мне больше времени для жизни. Мне кажется, что время так или иначе не дает покоя до тех пор, пока решение не принято.

Келексель взглянул на свои руки, на предательски дымчатые ногти, сморщившуюся кожу.

— Я живу, — сказал он. — Я еще живу.

— Но вы не приняли факт, что вся жизнь — это промежуточная стадия, — с мягким укором сказал Турлоу.

— Промежуточная?

Турлоу кивнул. Он сейчас действовал по наитию, пытаясь противостоять опасности, очертания которой улавливал очень смутно.

— Жизнь — в движении, — сказал он, — и риск лишь в одном — чтобы жить. Только глупец не в состоянии понять, что приговоренный умирает, но лишь единожды.

— Но мы не умираем, — сказал Келексель, и в голосе слышалась мольба. — Мы никогда…

Он замотал головой, как больное животное.

— И все же вы взбираетесь на тот утес, — сказал Турлоу. — И не можете забыть о привлекающей вас бездне.

Келексель закрыл глаза руками. В своей непостижимой первобытной мудрости знахарь оказался прав — ужасно, неумолимо прав.

Спотыкающиеся шаги за спиной Келекселя заставили Турлоу резко вскинуть взгляд, и он испытал настоящее потрясение, увидев Рут, вцепившуюся в дверной косяк, чтобы не упасть.

Едва глянув на Турлоу, она перевела взгляд на Келекселя.

— Рут, — прошептал Турлоу.

Ее рыжие волосы были собраны в высокий хвост, перехваченный сверкающей лентой из зеленых камней. Она была в длинном зеленом одеянии, подпоясанном цепью из скрепленных золотыми звеньями квадратных кремовых камней. Весь ее облик был исполнен такого экзотического своеобразия, что это испугало Турлоу. Потом он увидел под украшенным драгоценными камнями поясом ее выпуклый живот и понял, что она беременна.

— Рут, — сказал он, на этот раз громче.

Она не обращала на него внимания, сосредоточив свою ярость на спине Келекселя.

— Жаль, что вы не умираете, — прошептала она. — О, как я хотела бы, чтобы ты умер! Пожалуйста, умри, Келексель. Ради меня. Умри.

Келексель отнял руки от лица, с неторопливым, полным достоинства движением обернулся. Вот, наконец, и она, совершенно свободная, видящая его без всякого воздействия манипулятора. И такова ее реакция? Такова правда? Он чувствовал, как Время проносится с бешеной скоростью; вся жизнь уместилась в единственный миг, единственный удар его сердца. Она хочет, чтобы он умер. Во рту у Келекселя разлилась полынная горечь. Он, чем, снизошел до нее, простой туземки, а она хочет, чтобы он умер.

Все планы на этот миг, миг воображаемого торжества, ледяной глыбой застыли в мозгу. Это еще можно было осуществить, но это не было бы торжеством. Только не в глазах Рут. Он протянул к ней дрожащую руку, бессильно уронил. Что толку? В ее глазах ясно читалось отвращение. И это была правда.

— Пожалуйста, умри! — прошипела она.

Турлоу, потемнев лицом, сделал шаг по направлению к Келекселю.

— Что вы сделали с ней? — угрожающе спросил он.

— Оставайся, где стоишь, — предупредил Келексель, поднимая ладонь в направлении Турлоу.

— Энди! Стой! — воскликнула Рут.

Он подчинился. В ее голосе был еле сдерживаемый ужас.

Рут дотронулась до живота.

— Вот что он сделал, — хрипло проговорила она. — А еще он убил мою мать и моего отца, и разрушил твою жизнь, и…

— Без насилия, пожалуйста, — сказал Келексель. — Со мной это бесполезно. Я все еще могу уничтожить вас обоих.

— Он может, Энди, — прошептала Рут.

Келексель сосредоточился на выступающем животе Рут. Какой странный способ воспроизведения потомства.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я уничтожил твоего туземного друга, правда? — спросил он.

Она молча покачала головой. Боже! Что задумал этот сумасшедший маленький монстр? В его глазах светилась чудовищная сила.

Турлоу оглядел Рут. Какой фантастически неземной она выглядела в зеленом одеянии и драгоценных камнях! И к тому же беременная! От этого… этого…

— До чего же странно, — сказал Келексель. — Фраффин считает, что вы можете быть фактором, регулирующим наше развитие, что с вашей помощью мы можем подняться на новый уровень существования — возможно, даже достигнем зрелости. Возможно, в этом он гораздо более прав, чем осознает сам.

Келексель увидел, что Турлоу обошел его, встал рядом с Рут.

Он попытался обнять ее за плечи, но она оттолкнула его руку.

— Что ты собираешься делать, Келексель? — спросила она. Ее голос звучал странно монотонно, как будто она изо всех сил старалась не выдать себя.

— То, чего еще никогда не совершал ни один бессмертный чем, — ответил Келексель. Он повернулся к ней спиной, направился к кровати Турлоу, брезгливо разгладил покрывало.

Когда Рут увидела его у кровати, у нее промелькнула пугающая мысль, что он собирается снова подвергнуть ее действию манипулятора и заставить Энди смотреть на них. «О Боже! Пожалуйста, не надо!» — взмолилась она.

Келексель снова повернулся к ним, уселся на краю постели, слегка касаясь ладонями покрывала. Постель была мягкой, покрывало теплым и пушистым. От него пахло потом туземца, и Келексель нашел запах странно эротичным.

— Что ты собираешься делать? — прошептала Рут.

— Вы оба будете стоять, где стоите, — сказал Келексель.

Затем он обратил взгляд внутрь себя самого, устремившись к самому средоточию бешено колотящегося сердца. «Это должно быть возможным, — подумал он. — Омоложение учит нас чувствовать каждый нерв и мускул в наших телах. Это должно быть возможным». Он сконцентрировался на своем сердце.

Сначала ничего не произошло. Но через некоторое время он почувствовал, что сердце забилось медленней, сперва почти неощутимо, потом, когда он обрел контроль над ним, темп начал падать все быстрее и быстрее. Он старался попадать в ритм дыхания Рут: вдох — удар, выдох — удар.

Оно пропустило один удар!

На Келекселя удушающей волной нахлынула неконтролируемая паника. Он ослабил тиски, в которые зажал сердце, пытаясь вернуть все назад. «Нет, — безмолвно закричал он. — Это не то, чего я хотел!» Но он уже находился во власти другой силы. Страх громоздился на страх, ужас на ужас. Грудь сжала незримая рука, гигантская и неумолимая. Он видел темную бездну, воображаемый утес, о котором говорил Турлоу, и себя на его поверхности, цепляющегося за каждый уступ, пытающегося удержаться и не сорваться вниз.

Где-то вдали, в туманной дымке, в которую превратилось все, что окружало его, пророкотал голос Рут:

— С ним что-то случилось!

Келексель понял, что упал навзничь на постель Турлоу. Боль, жгучая, как расплавленное железо, разлилась по груди. Он чувствовал, как сердце борется с этой болью, пытается победить агонию: удар — агония, удар — агония, удар — агония…

Медленно-медленно он ощутил, как разжимаются пальцы, удерживающие его на поверхности утеса. Бездна разверзлась. Он почувствовал настоящий ветер, ветер свистел в ушах, проносясь мимо него, а он погружался во тьму, кувыркался, вращался. Вслед несся полный ужаса голос Рут, теряясь в пустоте:

— Господи! Он умирает!

Небытие эхом отражалось от небытия, и ему показалось, что он слышит слова Турлоу: «Иллюзия величия».

Турлоу бросился к кровати, стал нащупывать пульс на виске Келекселя. Пуле не прощупывался. Кожа была на ощупь сухой, гладкой, точно металл. «Возможно, они не совсем такие, как мы, — подумал он. — Может быть, пульс надо искать в другом месте». Он проверил правое запястье. Какой безвольной и пустой казалась рука инопланетянина! Пульса не было.

— Он действительно умер? — шепотом спросила Рут.

— Думаю, да, — Турлоу отпустил безжизненную руку, взглянул на Рут. — Ты приказала ему умереть, и он умер.

Странное чувство, напоминающее раскаяние, охватило ее. Она подумала о чеме — бессмертном, закончившим кажущуюся бесконечной жизнь таким образом. «Неужели я убила его?» — подумала она. И озвучила свою мысль:

— Неужели мы убили его?

Турлоу взглянул на неподвижную фигуру. Он вспомнил разговор с Келекселем, чемом, молящим первобытного «знахаря» о каком-то непостижимом ободрении.

«Я ничего не дал ему», — подумал он.

— Он был сумасшедшим, — прошептала Рут. — Они все сумасшедшие.

«Да, у этого существа особый вид безумия, и опасный, — сказал себе Турлоу. — Я был прав, уничтожив его. Он способен убить нас».

«Все сумасшедшие? — удивился Турлоу последней фразе Рут. Он вспомнил короткий рассказ Келекселя об обществе чемов. — Так были еще такие же существа! Что они станут делать, если обнаружат двух туземцев с мертвым чемом?»

— Нам надо что-то сделать? — спросила Рут.

Турлоу прочистил горло. Что она имела в виду? Возможно, искусственное дыхание? Но он чувствовал, что усилия будут тщетными. Этот чем хотел умереть. Он взглянул на Рут как раз вовремя, чтобы увидеть, как за ее спиной появились еще два чема.

Они не обратили на людей внимания, сразу подошли к лежащему на постели Келекселю.

Турлоу поразило непроницаемое ледяное выражение их таз. Одна, в таком же зеленом, как и у Келекселя, плаще, была лысая круглолицая женщина, с приземистым, похожим на бочонок телом. Со спокойной уверенностью она наклонилась над Келекселем, ощупывая и осматривая его. От нее веяло профессиональной уверенностью. Второй пришелец был в черном плаще, с угловатыми чертами лица и крючковатым носом. Кожа обоих отливала тем же странным металлическим серебром.

Они не обменялись ни словом до тех пор, пока женщина не закончила осмотр.

Рут смотрела на них, не шелохнувшись, точно примерзшая к полу. Женщина была Инвик, и Рут вспомнила давнишнюю резкую стычку с корабельным врачом. Мужчину — чема, однако, она видела на экране комнатного переговорника, когда Келексель говорил с ним — это был Режиссер Фраффин. Даже самый тон Келекселя менялся, когда тот говорил о Фраффине. Рут знала, что никогда не сможет забыть это высокомерное лицо.

Через некоторое время Инвик выпрямилась, заговорила на корабельном языке:

— Он сделал это. Он, несомненно, сделал это.

В ее голосе была потрясенная пустота.

Турлоу не понял ни слова, но почувствовал ее ужас.

Для Рут, подвергшейся воздействию корабельных импринтеров, слова были столь же ясными, как и слова ее родного языка, но все же ей не удалось уловить скрытый подтекст в словах корабельного врача.

Инвик обернулась к Фраффину. Они обменялись взглядами, в которых сквозило мучительное признание собственного поражения. Они оба знали, что здесь произошло на самом деле.

Фраффин вздохнул, поежился. Туманный момент смерти Келекселя коснулся его по паутине Тиггивофа, мгновенно расколов извечное единство чемов, прочертив невозможную, неосуществимую линию раздела. Почувствовав эту смерть, уловив ее направление, он уже с ужасающей уверенностью знал личность ушедшего в небытие. Каждый чем во вселенной почувствовал это, вне всякого сомнения, и повернулся в этом направлении, но Фраффин знал, что лишь очень немногие могли бы разделить с ним это четкое знание личности.

Своей смертью Келексель нанес ему поражение. Фраффин знал это еще в момент, когда вместе с Инвик бросился во флиттер и направился сюда. Небо над домом кишело челноками с режиссерского корабля, но никто из команды не отваживался приблизиться к дому. Большинство из них догадывалось о том, кто умер в доме, Фраффин сознавал это. Они знали, что Главенство не успокоится до тех пор, пока не установит личность умершего. Ни один чем во всей вселенной не успокоится, пока загадка не будет разрешена.

Это был первый бессмертный чем, который смог умереть, первый за все сумасшедшее бесконечное Время. Планета вскоре будет наводнена ищейками Главенства, и все тайны режиссерского корабля раскроются.

Дикие чемы! Новость станет эмоциональным взрывом, который потрясет вселенную чемов. Неизвестно, что сделают с низшими созданиями.

— Что… убило его? — отважилась спросить Рут. Она говорила на корабельном языке.

Инвик устремила на нее остекленевший взгляд. Бедная глупая самка! Что знала она о чемах?

— Он сам убил себя, — сказала она мягко. — Это единственный способ, которым может умереть чем.

— Что они говорят? — спросил Турлоу, почувствовав, что его голос чересчур громкий для этой комнаты.

— Он убил себя, — сказала Рут.

«Он убил себя», — подумал Фраффин. Он взглянул на Рут, прекрасное, несломленное экзотическое создание, и внезапно почувствовал родство с ней, со всеми остальными ее сородичами. «У них нет другого прошлого, кроме того, что я дал им», — поду мал он.

Его ноздри неожиданно наполнил горько-соленый запах, который ему довелось однажды чувствовать на морском ветру в Карфагене. Фраффин чувствовал, что всю его жизнь можно сравнить с Карфагеном.

Главенство приговорит его к одиночеству, вечности без единого чема. Это было единственное наказание, которое они могли наложить на своего сородича чема, вне зависимости от тяжести преступления.

«Как долго я смогу выдерживать это, прежде чем последую по пути Келекселя?» — подумал он.

Он снова вдохнул пыльный соленый запах — Карфаген, безжизненный, оскверненный, обнаженный в слепящем свете злорадства Катона, и те, кому удалось выжить, — сломленные, перепуганные.

— Я говорила тебе, что так будет, — сказала Инвик.

Фраффин закрыл глаза, чтобы не видеть ее. В темноте он видел собственную фигуру, стервятников, слетевшихся, чтобы стать свидетелями его позора, затаившихся во дворе. Ему подсказывала это темная кровь, питавшая ненасытного оракула внутри него. Они снабдят его всеми приспособлениями и устройствами, необходимыми для вечного комфорта — веем, кроме товарища — чема или любого другого живого существа.

Он вообразил, как автоматический тостер выплевывает приготовленный тост, и себя, пытающегося наделить бездушный механизм жизнью. Его мысли были подобны запущенному умелой рукой камешку, подпрыгивающему по гладкой поверхности озера. Воспоминания об этой планете никогда не оставят его в покос. Он был тем подпрыгивающим камешком, хранилищем всех нескончаемых эпох: дерево, лицо… мимолетно промелькнувшее лицо, и осколки его воспоминаний сложились в образ дочери Каллимы-Сина, выданной замуж (благодаря осмотрительности чемов) за Аменхотепа III три тысячи пятьсот жалких лет — ударов сердца назад.

И факты: он вспомнил, что царь Кир предпочел археологию трону. Глупец!

И места: стена в грязной деревушке на обочине пустынной дороги, место, называемое Муквайяр. Одна стена, но она вызвала в памяти могущественного Ура таким, каким Фраффин видел его в последний раз. В его памяти Тиглаф-Пилезер не умер, а все еще маршировал перед камерами чемов, через ворота Иштар, вдоль улицы Процессий. Это был вечный парад с Сеннахерибом, Шалманезером, Изем-Даганом, Синсарра-Искуном, всеми, кто танцевал под дудку чемов.

Мозг Фраффина сотрясал пульс этого мира, синусоида времени: диастола — систола, — точно змеиный хвост хлещущая поколения. Его мысли быстро переместились к вавилонской лингва-франка, которая две тысячи лет верно служила торговому миру до того, как он смешал все карты, дав им Иисуса.

Фраффин знал, что его разум был единственным хранилищем всех его созданий, что он — их единственная надежда на сохранение — источник страданий, полный голосов и лиц, и целых рас, не оставивших следов, кроме дальних гневных перешептываний… и слез.

У него закружилась голова, и он подумал: «Я смотрю на это с их точки зрения!»

Со времен Шебы память услужливо подсовывала образ ее метрополии, противостоявшей легионам Элия Галла, но теперь, точно так же, как Карфаген и он сам, превратившейся в крошево пыли, мусорные кучи, песчаные барханы, безмолвные камни — место, ожидающее нового царя Кира с лопатами, который раскопал бы его пустые черепа.

«Aurum et ferrum, — подумал он. — Золото и железо».

И спросил себя, будет ли еще хотя бы слабый проблеск разума перед погружением в обжигающую тьму.

«Мне будет нечем заняться, чтобы заставить молчать намять, — подумал он, — и ничто не защитит меня от скуки».

Эпилог

ПО ПОВЕЛЕНИЮ ГЛАВЕНСТВА:

В этом цикле дальнейшие заявления от лиц, желающих вести наблюдения за дикими чемами в их естественной среде обитания, приниматься не будут. Заявления на следующий цикл будут приниматься только от экспертов, специализирующихся в области генетики, социологии, философии и истории чемов, а также в связанных с ними областях.

Заявления на интервью с туземным знахарем, Андроклестурлоу, и его супругой, Рут, подлежат следующим ограничениям:

Интервьюеру запрещается обсуждать смертность и бессмертие.

Интервьюеру запрещается обсуждать наказания, постигшие Режиссера Фраффина, Корабельного врача Инвик или кого-либо из членов команды режиссерского корабля.

Интервьюеру не разрешается спрашивать туземную женщину о ее отношениях с Расследователем Келекселем.

Все интервью должны проводиться в хижине знахаря на туземной планете-заповеднике в условиях обычных мер безопасности.

Следует обратить внимание, что просьбы об усыновлении младенцев диких чемов с туземной планеты-заповедника не могут быть удовлетворены до завершения исследований отпрыска Келекселя и туземной женщины. Исследования и проверки избранных младенцев диких чемов проводятся в настоящее время; о результатах будет объявлено по завершении исследований.

По соображениям безопасности все несанкционированные попытки посетить туземную планету-заповедник будут строго караться.

(ПОДПИСАНО СЕГОДНЯ ИМЕНЕМ ГЛАВЕНСТВА)

Примечания

1

Катон — римский сенатор, известный еще одной своей знаменитой фразой: «А Карфаген должен быть разрушен». (Прим. переводчика).

Content

Фрэнк Герберт
«Создатели небес»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог

Примечания