Сергей Донской

В Россию с любовью

Каждая твоя победа — твое личное завоевание. Ее нельзя ни с кем разделить. И каждая твоя победа — лишь начало, лишь первая стычка. Настоящая же битва всегда впереди.

Карлос Кастанеда.

ПУТЬ ВОИНА

ПРОЛОГ

Мужчина был с ирландской бородой, в бермудских шортах и с японским фотоаппаратом. У девушки не имелось ни того, ни другого, ни третьего. Все ее вещи и вся ее одежонка остались на заднем сиденье молочно-белых «Жигулей». Машина принадлежала мужчине. Девушка — пока что нет, но все шло к тому. Это ее не пугало. Позировать обнаженной ей еще не приходилось, зато отдаваться мужчинам — сколько угодно. Правда, не в таких отдаленных местах, как окрестности Внукова. Она вообще не понимала, для чего нужна была эта поездка. Тащиться за тридевять земель для того, чтобы перепихнуться? Мужики, когда им за тридцать, вечно с какими-то закидонами. Странный народ. Озабоченный и непредсказуемый.

Впрочем, когда добрались до места, ей здесь неожиданно понравилось. Где-то далеко за деревьями тянулась железная дорога, но даже шум проходящего состава звучал в этом безлюдном уголке как-то умиротворяюще и патриархально. Почти как тысячеголосое стрекотание кузнечиков. Как щебет птиц и ленивое урчание лягушек в поблескивающей среди зелени реке.

— Это Сетунь здесь протекает, да? — поинтересовалась девушка.

Она сидела на расстеленном под ольхой пледе, обнимая обеими руками согнутые ноги. Ее подбородок упирался в ложбинку между коленей, и потому слова прозвучали не очень внятно.

— Что? — спросил мужчина.

Он возился со своим замечательным фотоаппаратом, навинчивая на объектив какие-то насадки и светофильтры. На девушку, загородившуюся от него собственными ногами, он старался лишний раз не смотреть, чтобы не спугнуть ее раньше времени. Такие выезды на природу были для него настоящими праздниками. Редко кто из девушек соглашался позировать нагишом в лесу, хотя некоторые из них были не прочь провести с мужчиной время в цивилизованной обстановке. Его это не устраивало. У него получалось только на природе. Можно сказать, что он являлся прирожденным фотоохотником.

— Так Сетунь или не Сетунь? — напомнила девушка о своем существовании.

— А! — рассеянно откликнулся мужчина, оценивая цепким взором освещение, чтобы правильно выставить диафрагму. — Понятия не имею, честно говоря. Какая разница?

— И что же, вы даже не знаете, куда привозите своих знакомых? — спросила девушка.

Это было произнесено якобы кокетливым тоном, но в летнем воздухе зависло смутное недовольство.

Мужчина наконец оставил фотоаппарат в покое и позволил ему свободно повиснуть на кожаном ремешке, чуть выше выпуклого мохнатого живота.

— Какая разница? — повторил он. — Я выбираю места съемок наугад. Главное, чтобы пейзаж был достаточно живописным.

— А фотомодель, выходит, дело десятое?

— Почему десятое? Я же все-таки обнаженную натуру снимаю, а не красоты родной природы.

Непонятно почему девушка рассердилась.

— Ладно, — сказала она, — деньги на бочку, и приступим. Я через два часа должна быть дома.

— Успеем, — пообещал мужчина. Отблески стеклышек его очков внезапно потускнели, словно они запотели изнутри. — Тут езды километров тридцать.

— Сорок. Деньги давайте!

— Да пожалуйста, пожалуйста. — Он суетливо извлек из кармана шортов сложенные прямоугольничком пятьдесят долларов.

Протянутая рука выхватила их, но мужчина следил не за рукой, а за ее обладательницей, распрямившейся во весь рост.

— Когда снимки опубликуют, ты получишь в десять раз больше. — На протяжении этой короткой фразы его голос дважды предательски дрогнул.

— Ой, только не надо лапшу мне на уши вешать, — презрительно сказала девушка, с головой окунувшаяся в душное нутро «Жигулей». — Щелкайте, и все.

Когда она опять возникла перед мужчиной в слепящем солнечном свете, денег в ее руке уже не было.

— Прекрасно, — произнес мужчина, поправив очки на переносице. — Просто прекрас… — Его кадык спазматически дернулся.

— Что прекрасно? — Разглядывая его прищуренными глазами, девушка приложила руку козырьком к своей каштановой челке.

— Ты отлично сложена.

— Ага, — хмыкнула она. — Прям Наоми Кэмпбелл.

— Как ты сказала?

— Неважно. Где становиться?

— Там. — Мужчина указал рукой на открытое пространство. — Я хочу взять тебя на фоне облаков.

— Ишь ты — взять! Мало ли чего вы хотите!

— Это термин такой, — заволновался мужчина. — Ничего плохого я не подразумевал…

— Ладно вам распинаться. Вы же меня не насиловать собрались?

— Нет. — Борода мужчины отрицательно качнулась из стороны в сторону. — Конечно же, нет.

— Наша песня хороша…

— Клянусь…

— Знаю я ваши клятвы!

Прихлопнув слепня на своем голом плече, девушка отправилась занимать указанную ей позицию. Она знала, что ноги у нее коротковаты, а потому старалась ступать пружинисто, приподнимаясь при каждом шаге на носок. Если бы не острые сучки под босыми подошвами, это получалось бы у нее значительно грациознее.

— Достаточно! — крикнул мужчина, когда она удалилась на пятнадцать шагов. — Повернись ко мне вполоборота и замри. Руку на бедро.

— Так?

— Так, так… — Затвор фотоаппарата утвердительно защелкал. — Теперь лицом…

— Погоди…

Девушка запрокинула голову, что-то выискивая глазами в небе.

— Что ты там увидела? — спросил мужчина.

Он тоже бросил взгляд на небо, но тут же перевел его на девушку. Судя по ее ровному загару, она запросто обходилась без купальника. Это открытие мужчину приободрило. Придерживая фотоаппарат, елозящий по взмокшему животу, он начал взбираться на пригорок, где стояла его новая знакомая. Уже четвертая за это лето.

— Самолет, — сообщила она мечтательно. — Летит куда-то.

— Конечно, летит, — снисходительно согласился мужчина. — Для того он и создан.

— А вы для чего?

— Я? Ну, мало ли…

Девушка избавила его от необходимости подыскивать достойный ответ.

— Вон он! — звонко крикнула она.

— Где? — Мужчине было непросто оторвать глаза от ее радостно подпрыгивающей попки.

— Да вот же! Прямо у нас над головой!

— Вижу.

Он не услышал собственного голоса. Вверху громыхнуло. Тяжелая серебристая капля самолета, набиравшего высоту, сначала как бы застыла в небе, а потом вдруг начала заваливаться набок и падать, трансформируясь прямо на глазах. Сначала от пузатого корпуса отвалилось одно крыло, а потом и сам он переломился пополам.

Низкий гул двигателей захлебнулся. Дальше останки самолета падали совершенно беззвучно, хотя становилось их с каждой секундой все больше. Было тихо-тихо, пока эту противоестественную тишину не прорезал пронзительный голос девушки:

— Снимайте! Скорее снимайте!

— Да, — приговаривал мужчина. — Да, да.

На самом деле его одеревеневшие пальцы никак не могли взвести затвор фотоаппарата. Он просто стоял с отвисшей челюстью и наблюдал, как с задымленного неба летят вниз крутящиеся обломки. Летят прямо на него. Кажется, он даже слышал нарастающий свист всей этой груды металлолома. Более глупую смерть трудно было себе представить. Мужчина не желал умереть вот так — средь бела дня, прихлопнутый куском железа на солнечной поляне.

— А-а! — закричал он, приседая рядом с холмиком муравейника и прикрывая голову скрещенными руками.

А потом посыпались обломки. Они падали, падали… яростно шурша листвой… с остервенением впиваясь в землю… порождая оглушительные всплески в речке…

Это длилось невыносимо долго, и на протяжении всего этого времени мужчина не знал в точности, жив он еще или уже умер.

А когда он наконец отважился разомкнуть плотно смеженные веки, первое, что возникло перед его взглядом, это продолговатый тлеющий предмет, источающий смрадный дымок. До него было шага три, не больше, но мужчина не преодолел бы это расстояние даже под страхом смерти.

— Нога, — слабо сказал он.

— Подвернули? — спросила девушка, опасливо приоткрыв один глаз.

— Не моя нога, чужая. — Указав на дымящийся предмет пальцем, он уточнил: — Мужская.

Вот когда девушка испугалась по-настоящему и завизжала на всю округу. Даже последующий взрыв, от которого вздрогнула земля, не смог заглушить это пронзительное верещание. А дымящаяся нога в высоком ботинке с оторванной подошвой притягивала взгляд сильнее, чем грандиозный огненный столб, взметнувшийся в небо за лесом. Она была так близко. Рукой подать. Вокруг нее суетились возбужденные рыжие муравьи.

В следующий раз нужно держаться подальше от всяких аэродромов, подумал мужчина. Ну их к черту!

Это была его последняя связная мысль до того, как он потерял сознание и мягко обрушился на муравейник.

ГЛАВА 1

ЛЮБОВЬ ЗЛА

Москва со всеми мириадами своих огней погружалась в ночь, как исполинский «Титаник» в готовую поглотить его темную пучину.

Мрак стремительно затоплял город со всех сторон, пожирая за один присест тысячи светящихся окон на окраинах. Но чем ближе к центру, тем больше сопротивления оказывала каждая улица, каждый дом. С горем пополам перехлестнув через Садовое кольцо, темнота натолкнулась на такой плотный заслон света, что вынуждена была здесь рассеяться, расползаясь клочьями по дворам да закоулкам. Даже небо не пожелало окраситься над центром в черное, упрямо отражая неугасимое электрическое сияние, раскинувшееся под ним. Крошечные звезды завистливо смотрели на это буйство сверкающих внизу огней, понимая, что никому из здешних обитателей не интересно их слабое мерцание. Какие, на хрен, звезды, когда начинается яркая ночная жизнь!

С высоты казалось, что ущелья центральных улиц Москвы затоплены раскаленной лавой сплошного света. Сверкали на все лады фары бесконечного множества автомобилей, переливались огнями иллюминированные здания и витрины, горели подсвеченные деревья, полыхали всеми красками вывески и рекламные щиты.

Одна лишь бледная люминесцентная луна, скромно зависшая на краю небосклона, знала истинную цену этому буйству огней и красок. В действительности ночь все равно вступила в свои права — и на самых темных окраинах, и в ярко освещенном центре города. Луна, обладавшая способностью заглядывать в человеческие души, знала это наверняка. Самый непроглядный мрак скапливался по ночам именно в них, и близок был тот день, когда солнечным лучам окажется не под силу его рассеять.

Но беспечным гостям и жителям столицы было не до всезнающей луны. Они спешили перепробовать все, что на земле считалось радостями жизни. По ночам вокруг столько развлечений и соблазнов! Просто тьма-тьмущая! Хоть глаз выколи в этом райском саду наслаждений!

Знаменитая Тверская выглядела в этот поздний час почти такой же светлой и оживленной, как главный проспект любого провинциального города в разгар дня. Еще не так давно на этой улице и в примыкающем к ней Охотном Ряду, напротив здания Государственной думы, по ночам вообще происходило настоящее столпотворение, но шеренги проституток уже перекочевали на другие улицы, подальше от избранников народа.

— Даже воздух стал чище, — с удовлетворением произнес один из них, отойдя от распахнутого окна. Это был депутат Шадура, глава думского комитета по чрезвычайным ситуациям, лидер парламентской фракции «Слово и дело». — Чувствуешь, как благоухают липы, Эдичка? — Шадура прикрыл глаза и благоговейно втянул носом воздух. — Благодать-то какая!

Свет в кабинете был погашен, и его рубашка маячила в темноте белым призрачным пятном. То, что расчувствовавшийся Шадура расхаживал по своему кабинету босиком и без штанов, почти не бросалось в глаза. Как и его не слишком уверенные движения.

— Закрыл бы лучше окно, — недовольно проворчал молодой брюнет, непринужденно развалившийся в депутатском кресле. Это его звали Эдичкой, и на Шадуру он поглядывал с явным неодобрением, как на токсикомана, нюхающего какую-то гадость. — Одна бензиновая вонь снаружи, и ничего больше, — продолжал капризничать он, брезгливо шевеля ноздрями.

— Знал бы ты, мальчик мой, что творилось здесь, когда под окнами ошивались путаны и их клиенты, — воскликнул Шадура, и не подумав выполнить просьбу собеседника.

— Путаны? А тебе до них какое дело? — Эдичка неожиданно рассмеялся.

Трезвый человек сразу насторожился бы, услышав этот сухой отрывистый смех, в котором веселья было не больше, чем в натужном кашле. Но Шадура если и выглядел совершенно трезвым, то только в собственных глазах.

— Во-первых, надоели все эти грязные инсинуации в прессе, — признался он, присаживаясь голой ляжкой на край стола. — Каждый борзописец считал своим долгом намекнуть, что соседство продажных девок с депутатами не случайно. Символику в этом они какую-то усматривали, видите ли! — Шадура негодующе покрутил головой.

— А во-вторых? — спросил Эдичка, думая о чем-то своем.

— А во-вторых, здесь было по ночам ни пройти, ни проехать. — Шадура снял через голову галстук, о котором вспомнил, когда узел слишком уж сильно врезался ему в шею. — От выхлопных газов голова просто раскалывалась. По вечерам приходилось сидеть в закупоренном кабинете. Машины подъезжают и отъезжают, подъезжают и отъезжают, — продолжал он, помогая себе размашистыми жестами. — Шум, гам. Кто-то гогочет, кто-то орет благим матом. А теперь… — Он опять с наслаждением втянул воздух, шумно выпустил его из носа и крякнул от избытка чувств: — Благодать, истинная благодать!

— А ты бросай все и поезжай жить в деревню, — насмешливо предложил хозяину кабинета Эдичка. — Кислорода там — хоть задним местом вдыхай! Пасеку заведешь, корову, самогонный аппарат… Здоровый цвет лица до самой смерти обеспечен… Приблизительно на шестидесятом году жизни.

Несмотря на то что ноги он водрузил на письменный стол, никакого сходства с американским шерифом у него от этого не появилось. Американские шерифы не сидят в кабинетах в чем мать родила, а на Эдичке не было ничего, кроме относительно свежих носков, православного крестика на золотой цепочке и браслета изящных часиков. Пробор разделял его черную голову на две равные половины. Словно однажды брюнета наотмашь рубанули саблей, но потом по неизвестной причине пожалели, воскресили и оставили жить дальше. Зачем? Для какой такой цели? Шут его знает. Ни сам Эдичка, ни его многочисленные знакомые никогда об этом не задумывались.

Депутат Шадура просто полюбовался его телом, слегка серебрящимся в темноте, и самодовольно пробасил:

— Мы и здесь поживем на славу! Я не Пушкин какой-нибудь, чтобы заживо хоронить себя в деревне. Главное — все время находиться на острие событий, Эдичка. Тогда бодрость духа, крепость тела и ясность ума обеспечены на долгие годы. — Хлопнув себя по ляжке так порывисто, будто там пристроился целый комариный выводок, Шадура неожиданно предложил: — Иди ко мне, мальчик мой. У меня не так много свободного времени, чтобы терять его понапрасну.

— Сначала хочу выпить, — манерно провозгласил Эдичка, убирая ноги со стола. При этом на пол полетели какие-то бумаги, которые он не потрудился поднять. Законотворческая деятельность хозяина кабинета не внушала ему ни малейшего благоговения.

— Еще фруктовой? — осведомился Шадура, прихватив со стола пустую бутылку из-под водки.

— Нет — отказался Эдичка. — Предпочитаю что-нибудь покрепче.

— Тогда коньяк? — Шадура уже спешил к бару, напоминая оживленного бутуза в длинноватой распашонке.

Эдичка поморщился и сказал:

— Ни в коем случае. Мы будем пить текилу.

— Я терпеть не могу кактусовую водку и не держу ее у себя, — признался Шадура, в нерешительности остановившись подле мини-бара со встроенным холодильником.

— Даже так? А ты когда-нибудь текилу пробовал?

Шадура покачал головой:

— Нет, и, честно говоря, не горю таким желанием. Все эти новомодные выдумки не для меня. Если ты цедишь мексиканскую сивуху и закусываешь ее лимоном, то сивуха от этого не перестает быть сивухой, а кислый лимон — кислым лимоном. — Шадура для наглядности перекосил лицо, будто стакан уксуса хватил. — Давай-ка я лучше угощу тебя великолепным мартелем двадцатилетней выдержки, а? — с надеждой предложил он. Его физиономия моментально разгладилась, залоснилась.

— Ты просто никогда не пробовал настоящую текилу, — заявил Эдичка с чувством превосходства. — Но сейчас я докажу тебе, что это бесподобный напиток. Бутылка у меня с собой. — Он наклонился к портфелю, стоящему на полу возле аккуратно сложенной одежды. — Ты только два бокала захвати, желательно с толстым дном. Есть у тебя такие?

— Есть, как не быть, — откликнулся Шадура, нырнув с головой в бар. — У нас в Думе, как в той Греции… Тебе лед положить?

Его выпяченный зад вопросительно уставился на гостя. Если бы к этим голым ягодицам приладить глаза, получилось бы нечто, отдаленно смахивающее на щекастое лицо депутата. А в темноте определенное сходство улавливалось и без всяких дополнительных штрихов.

Усмехнувшись, Эдичка закинул ногу за ногу.

— Никакого льда, — предупредил он. — Напиток должен сохранять комнатную температуру. В этом весь кайф.

— Кайф вовсе не в этом, — игриво шепнул ему на ухо возвратившийся Шадура, выставляя на стол два бокала.

— Закрой глаза, — так же тихо предложил ему Эдичка. — И протяни руку сюда… Ниже… ниже… Теперь сожми пальцы.

Сглотнув слюну, Шадура стиснул в ладони предмет, оказавшийся значительно более тонким и твердым, чем он ожидал. Тогда он открыл глаза и с разочарованием обнаружил в своей руке узорчатую квадратную бутылку, которую держал за длинное горлышко.

— «Те-ку-и-ла кас-ка-ху-ин», — по слогам прочел он, поднеся этикетку к самому носу. Остальные буквы в темноте разобрать не удалось. — Что за каскахуина такая? — недовольно буркнул Шадура, вертя бутылку перед глазами. — Название, как у какой-нибудь подозрительной отравы.

— Это самая лучшая текила, какую можно найти у нас, — обиделся Эдичка. — Очищенная, выдержанная. Из настоящей голубой агавы.

— А что за мешочек на шнурке к горлышку присобачен? — продолжал привередничать Шадура.

— Червячная соль.

— Какая-какая соль?

— Червячная, — невозмутимо пояснил Эдичка, забирая у Шадуры бутылку и свинчивая пробку. — На агавовых плантациях живет червячок гусано, он на шелкопряда похож. Его высушивают и перетирают вместе с солью и чили. Получается порошок. Выпил — лизнул.

— Выпил — лизнул? — Шадура смешливо хрюкнул.

Эдичка покосился на него с неодобрением:

— Именно. Вообще-то мексиканцы так никогда не поступают, но в ночных клубах, где я бываю, это уже стало традицией… Сейчас дам тебе попробовать.

— И не подумаю пробовать это червячное дерьмо! — строптиво заявил Шадура. Похоже, реплика про ночные клубы, где пропадает его дружок, пришлась ему не по душе.

— Сядь, — сказал Эдичка, похлопав ладонью по крышке стола перед собой. Тон его сделался повелительным. — Пей. — Он протянул депутату наполненный до краев бокал. — А потом… — Эдичка сноровисто надорвал пакетик и высыпал половину порошка себе на плечо, матово поблескивающее в темноте. — А потом попробуешь гусано. Тебе понравится, обещаю.

— Ну, раз обещаешь, го… ух-х!

Шадура резко выдохнул воздух и запрокинул стакан. Гульк… гульк… гульк… Некоторое время в кабинете раздавались только эти звуки, а потом словно заработал насос: это громко засопевший Шадура наклонился и потянулся губами к приманке.

— О! — изумленно воскликнул он, пробуя необычный вкус на языке.

— Ну как? — поинтересовался Эдичка с тревогой в голосе. — Понравилось?

— О, — повторил Шадура уже не так бодро, как в первый раз.

Как бы обдумывая ответ, он поднял взгляд к потолку, да так и застыл. Зрачки на его глазах отсутствовали напрочь. Два слепых бельма, которыми ни потолка толком не разглядишь, ни собутыльника.

Закончилась дегустация беспорядочным грохотом, которое устроило грузное Шадурино тело при падении с письменного стола. Сначала он ударился об пол головой, потом боком, а завершили перестук разбросанные как попало ноги. Словно барабанщик беспорядочную дробь выдал и тут же затаился в темноте, испугавшись шума, который наделал.

А сам депутат Шадура при этом даже не пикнул. Ничто его не волновало, ничто не беспокоило. В таком бесчувственном состоянии он не смог бы придумать даже самую простенькую поправку к Конституции, хотя в трезвом уме и здравой памяти был способен выдавать их десятками, манипулируя словами и знаками препинания с бойкостью заправского борзописца.

Эдичка наступил Шадуре на обслюнявленную щеку и подвигал обтянутой эластичным носком ногой, заставляя упавшую голову мотаться из стороны в сторону.

— Эй!.. Эй, очнись!.. Что с тобой?

Никакой реакции. Выждав еще пару минут, Эдичка брезгливо вытер подошву о подол депутатской рубахи, спрятал бутылку в портфель и принялся смахивать таинственную пыльцу на пол. Когда он перестал энергично дуть на свое голое плечо, у него потемнело в глазах и немного закружилась голова, но он не стал дожидаться, пока слабость пройдет, а деловито оделся и опять уселся в кресло. Экран включенного «Пентиума» высветил его лицо и растопыренные пальцы, выжидательно зависшие над клавиатурой. Чем-то Эдичка напоминал в этот момент вдохновенного композитора, приготовившегося взять вступительный аккорд своего нового опуса. Но тревожить клавиши не пришлось — нужный файл оказался подвешенным на «рабочем столе» компьютера. Убедившись в том, что файл содержит интересующие его сведения, Эдичка скачал его на специальную дискету с расширенной памятью и занялся составлением послания для Шадуры.

Очнувшийся депутат должен будет списать свою внезапную сонливость на злоупотребление спиртным, а не на подсунутый ему порошок. Сначала он баловался водочкой без закуски, потом хватил стакан крепчайшей текилы. Вот и результат — на полу валяется. Просто бесчувственное бревно какое-то, а не лидер парламентской фракции.

Эдичка насмешливо искривил губы. «Надо меньше пить, — нацарапал он на свободном пространстве бланка депутатского запроса. Подумав, добавил для убедительности: — Пить надо меньше». Получилось суховато. Что-то вроде черновика законопроекта, который никогда не будет принят на рассмотрение в Государственной думе. Эдичка дописал еще несколько фраз, бросил взгляд на часы и поспешно встал. Действие снотворного могло закончиться с минуты на минуту, а объясняться с очухавшимся Шадурой не было ни малейшего желания.

Шагая по длинному коридору к лифту, Эдичка заблаговременно приготовил для предъявления удостоверение помощника депутата. Оно было подлинным и обошлось в тысячу долларов. Высчитать чистый доход от этого приобретения не составляло ни малейшего труда. 100 000 — 1000 = 99 000.

Где еще, как не в политике, можно обеспечить себе прибыль в почти стократном размере?

ГЛАВА 2

ШИЛО НА МЫЛО

Спустя час с небольшим уже заметно устаревший «Форд» Эдички притормозил на правом берегу Москвы-реки в районе Крылатского.

Здесь было темно и безлюдно. Чересчур темно и чересчур безлюдно, чтобы чувствовать себя уверенно. За оградой лодочной станции простуженно брехал невидимый пес, которому даже подгавкать желающих не находилось. Высвеченная фарами вывеска гласила, что здесь размещается водноспортивное общество «Нептун», но доверия она у Эдички не вызывала, как и пришвартованный чуть ниже по течению насквозь проржавевший буксир. Во мраке он смахивал на какого-то подводного монстра, выбравшегося на берег явно не для того, чтобы просто подышать свежим воздухом.

Эдичка поежился. Ему показалось, что все это — дурной сон, который не очень-то хочется досматривать до конца.

Из включенного радиоприемника доносился развязный голос ведущего, который с пристрастием допрашивал писклявую девочку, сдуру дозвонившуюся ему в студию. Он желал выяснить, чем она любит заниматься в свободное время, а она использовала каждую паузу для того, чтобы передать очередной привет каким-то Толикам и Лёликам. Наконец сошлись на том, что неплохо бы послушать музыку, и в динамиках заухало, заверещало. От этого идиотского балагана у Эдички разболелась голова, однако выключить приемник он не решался, потому что слушать тишину ему хотелось еще меньше, чем скрипучий голосок Бритни Спирс. Ее страстные покряхтывания у Эдички уже давно в печенках сидели, но что поделаешь — приходилось терпеть. Ожидание сродни болезни. Пока не помучаешься как следует, облегчение не наступит.

Марку машины, вырулившей на берег за две минуты до назначенного срока, определить в темноте не удалось, но она трижды мигнула фарами, как было условлено, и Эдичка с готовностью пощелкал тумблером света в ответ.

Из машины выбралась мужская фигура с плоским чемоданчиком и неспешно зашагала к «Форду». Это означало, что очень скоро удастся пощупать деньги, ради которых Эдичка затеял рискованную игру с депутатом. Он заволновался так, что успел несколько раз сменить позу, пока дожидался человека с чемоданчиком. Ему еще никогда не приходилось видеть сто тысяч долларов сразу. Вести дела в столь пустынных и зловещих местах — тоже.

Эдичка выключил зажигание «Форда» не раньше, чем окончательно признал в приближающемся человеке Артура Задова. По происхождению русский, по паспорту американец, он возникал в Москве внезапно и так же неожиданно исчезал. С этим типом Эдичку связывали далеко не столь нежные и доверительные отношения, как с большей частью знакомых ему мужчин. Секса — самая малость, на первом месте бизнес без всяких сантиментов. Мани-мани-мани.

Являясь корреспондентом газеты «Нью-Йорк Ревю», Артур изредка обращался к Эдичке за слухами и сплетнями из жизни столичной элиты, которые преподносил в газете от своего имени. Его колонка называлась «Русские горки», кажется, так. Вот почти и все, что было известно Эдичке про Артура, помимо того, что подписывался он на американский манер — «Задофф» — и платил за информацию довольно скупо. Но на сей раз причитающийся Эдичке гонорар превосходил все его самые смелые ожидания. Интересующая Артура информация хранилась у Эдички в кармане. Осталось лишь обменять ее на стопки долларов и поскорее уехать из этого мрачного места туда, где светлее, веселее и, главное, безопаснее.

Открыв пассажирскую дверцу, к которой приблизился Артур, Эдичка чуть ли не разлегся на передних сиденьях, искательно заглядывая заказчику в глаза.

— Добрый вечер, Арти, — произнес он, дивясь тому, как неестественно звучит его голос.

— Логичнее было бы пожелать доброй ночи, нет? — заметил Артур.

— Тогда уж лучше доброго утра. — Эдичка сделал вид, что чувствует себя так же непринужденно, как в ночном клубе «Мэджикал Мистери Таур», завсегдатаями которого являлись они оба.

Вместо того чтобы улыбнуться в ответ, Артур бросил взгляд на часы и нервно поинтересовался:

— Я могу сесть?

— Да, конечно, — засуетился Эдичка, освобождая пассажирское сиденье, на котором возлежал в позе охотника на привале. — Прошу.

— Благодарю, — произнес Артур, с достоинством устраиваясь в «Форде».

Чемоданчик он положил плашмя на сдвинутые колени и принялся постукивать по нему пальцами в такт мелодии, звучавшей из динамиков. Они у него походили на разваренные сосиски, очень чистые, но совершенно неаппетитные. Машинально понаблюдав за ними, Эдичка выключил приемник, оборвав на полуслове хвалебную песнь голубой луне. Перепляс Артуровых пальцев моментально прекратился. Одновременно с головной болью Эдички.

— Порошок, который ты мне дал, подействовал почти мгновенно, — похвастался он, впившись взглядом в чемоданчик.

— Разумеется. — Артур кивнул и уставился с отсутствующим видом в окно перед собой. Ожидал подробного отчета?

Пришлось откашляться и продолжать:

— Шадура отключился уже через несколько секунд. Видел бы ты, какой глупый вид у него был, когда ему шибануло по мозгам. — Эдичка захихикал. — Еще хуже, чем на телеэкране в прямом эфире. Прямо «Герой дня без галстука»… И без штанов.

— Очьен смьешно, — процедил Артур.

Иногда он почему-то начинал изъясняться с акцентом, и тогда походил на стопроцентного американца, озабоченного лишь тем, как бы заработать побольше денег и поскорее перечислить государству все причитающиеся налоги. Это было ложное впечатление, такое же фальшивое, как и американское произношение Задова. На самом деле ни о какой уплате налогов он и не помышлял. Как и о честных заработках. Чтобы сделать такой вывод, достаточно было хорошенько присмотреться к этому человеку.

Эдичка с ненавистью покосился на обращенный к нему профиль и сократил свой рассказ до минимума:

— Короче, Шадура отрубился, а я скачал информацию на дискету. И вот я здесь. — Заключение прозвучало весьма многозначительно.

Артур наконец перестал любовно оглаживать свой чемоданчик и с деловитым видом раскрыл его перед собой. Увидев, что внутри находятся не пачки долларов, а клавиатура и откидной экран портативного компьютера, Эдичка заволновался:

— А где же деньги?

— Я пока что не видел информацию, которую заказал, — сухо сказал Артур. — Сначала нужно проверить товар, который покупаешь, нет?

— А деньги? — упрямо повторил Эдичка.

— Они у меня в машине.

— Хотелось бы сначала…

— Ой, я тебя умоляю! — поморщился Артур, сделавшись похожим не на американца, а на одессита с Привоза. — Давай не будем торговаться, а займемся лучше делом. Где дискета?

Обиженно засопев, Эдичка извлек из кармана пластмассовый квадратик и сунул его в выжидательно растопыренную пятерню. Артур вставил дискету в ноутбук, пробежался пальцами по клавишам и подался вперед, уставившись на экран. Там потянулись страницы текста, фотографии, диаграммы, копии каких-то документов.

Судорожно зевнув, Эдичка скользнул взглядом по очередному длинному заголовку и спросил:

— Годится? То, что и требовалось?

— Похоже на то, — буркнул Артур.

— Тогда давай рассчитаемся и разбежимся в разные стороны, — предложил Эдичка поспешно. — С тебя сто тысяч, не забыл?

— Такие суммы не забываются, — хмыкнул Артур. — Ладно, сейчас я с тобой рассчитаюсь. Только пусть сначала уберутся подальше эти чертовы тинейджеры. — Он подался вперед, напряженно вглядываясь в темноту за лобовым стеклом. — При этой публике и мелочь не рекомендуется доставать, не то что целую кучу баксов.

— Тинейджеры? Какие тинейджеры? — заволновался Эдичка, вытирая вспотевшие ладони о штанины. Губы у него, наоборот, сделались такими сухими и шершавыми, что хоть спички о них зажигай.

— Подростки, — пояснил Артур заметно подсевшим голосом.

— Без тебя знаю, что подростки, — огрызнулся Эдичка. — Но я их не вижу. Где они?

— Прямо у нас под носом. У ворот копошатся. Видишь?

— Нет.

— Да вон же они! — Артур взялся пальцами за Эдичкин затылок и развернул его голову в нужном направлении. — Теперь видишь?

— Никого я не вижу!

Эдичка хотел сердито стряхнуть чужую руку со своей шеи, но не успел. Его голову пронзила такая ошеломляющая боль, что он перестал видеть приборную доску перед собой, не то что каких-то мифических подростков.

Упав грудью на руль, он заставил клаксон хрипло всхлипнуть, а вот сам не сумел выдавить из себя ни звука. Кончился Эдичка, весь вышел. То, что от него осталось, уже абсолютно не интересовалось американскими долларами и всеми теми благами, которые можно за них приобрести.

* * *

Артур Задов пошарил рукой под водительским сиденьем, нашел там относительно чистую тряпку и принялся старательно протирать предметы, к которым он прикасался. Таких в салоне «Форда», помимо ноутбука, было ровно два. Ручка дверцы, это во-первых. А во-вторых, стальная вязальная спица, которая в настоящее время торчала из уха мертвого Эдички. С ней возни было немного — всего-то сантиметров семь и осталось на поверхности.

Чернокожий друг Генри Хорс, с которым Артур однажды два месяца парился в нью-йоркской тюрьме на острове, намытом в одном из рукавов Ист-Ривер, оказался прав: когда орудуешь спицей, снаружи не остается никаких следов крови. Парень знал, о чем говорил. Лично он таким нехитрым способом отправил на тот свет трех человек, и все они скончались от внутреннего кровоизлияния в мозг. Если, конечно, верить словам Генри Хорса. Артур теперь верил.

Стоило взглянуть на Эдичку, и все сомнения отпадали разом. Проклятый садист, обожавший с вывертом щипать за ягодицы своих партнеров, даже пикнуть не успел, как отправился к своим праотцам из Содома и Гоморры.

По какой-то загадочной причине себя Артур к законченным содомитам не причислял. В последнее время он даже пытался наладить утерянные контакты с женским полом. С переменным успехом, но не совсем безрезультатно. Что касается Эдички, то, как говорят на Руси, горбатого могила исправит.

Артур после пережитого имел несколько бледный вид, но в целом выглядел довольным собой. Благодаря одному взмаху спицы, самая неприятная часть сделки — расплата за дискету — отпала сама собой. Неприятная манера Эдички по-бабски щипаться была здесь ни при чем. Просто у Артура никогда не было ста тысяч долларов, а информация, раздобытая с помощью Эдички, требовалась ему позарез.

Босс предупредил Артура, что оплачивает поездку в Москву в последний раз. Само существование газетной колонки Задова находилось под большущим вопросом. Все смакуемые им новости, которые в России считались горячими, в Америке расценивались как чепуха на постном масле да еще с душком. «Нью-Йорк Ревю» — серьезное издание, а не какая-нибудь желтая газетенка, сказал Артуру босс на прощание. Здесь или врут убедительно, или же не врут вовсе. И отвернулся к окну, чтобы не пожимать руку сотруднику, которого мысленно вычеркнул из штатного расписания.

Как говорят в Америке, или ты делаешь себя сам, или трахаешь опять же сам себя. Make yourself or fuck yourself. И это не шутка, не каламбур. Американцы смеются не дольше, чем длятся их любимые комедийные шоу. Все остальное время они серьезны, просто непроходимо серьезны, убийственно. Улыбки не в счет — они включаются и выключаются автоматически. А если у тебя нет набора кредитных карточек и всего, что к ним прилагается, то и этих заученных улыбок тебе не видать. В общем, или наверху держись, или на хрен зашибись. Make yourself or fuck yourself. Третьего не дано.

Но теперь Артур поймал удачу за хвост и заранее предвкушал, с каким триумфом он выложит на стол редактора свою «бомбу», привезенную из России. Статья, которую он набросает уже завтра, при перелете из Москвы в Нью-Йорк, произведет во всем мире настоящий фурор, а фамилия автора сенсационного репортажа будет звучать во всех сводках новостей дня три кряду, если не неделю. Задофф тут, Задофф там… Интервью, приглашения выступить в телепередачах, признание, слава и, главное, гонорары, наконец-то настоящие гонорары, а не те крохи, которые до сих пор перепадали Артуру. Если бы для достижения этой цели потребовалось вонзить в Эдичку не одну спицу, а целую сотню, то сейчас парень походил бы на дикобраза. А так он еще легко отделался — вид вполне пристойный.

— Гол-л-лубая л-л-ун-н-на! — тихонечко, но с чувством продекламировал Артур, как вынуждены делать все люди, которые очень хотят петь, но не умеют. — Гол-л-луб-б-бая-а!

Воспользовавшись тряпкой, он открыл дверцу, выбрался наружу, захлопнул «Форд» и направился к «Фольксвагену», который ссудил на одну ночь у знакомого журналиста Димы Балаболина. Ноутбук со вставленной в него дискетой Артур сжимал в своей руке так крепко, словно в нем заключалось все его будущее.

Впрочем, так оно и было.

ГЛАВА 3

ПОЛЕТЫ ВО СНЕ И НАЯВУ

Депутата Шадуру, мужчину довольно упитанного и степенного, к тому же лидера не самой последней парламентской фракции, подхватило ветром, закружило, как былинку, и понесло по мостику через ручей, где лошадки-качалки, смеясь над ним, жевали пирожки с начинкой из лепестков мальвы. Потом, кажется, была какая-то мандариновая роща и зеленое небо, похожее на жидкий мармелад. Кто-то окликнул Шадуру, он оглянулся, споткнулся и упал. Теперь он лежал на чем-то твердом и напрягал зрение, пытаясь сообразить, что именно находится перед его глазами. Если это пол, то почему голова покоится на нем, а не на желто-зеленых цветах, которые он только что видел во сне, или же не на подушке, что было бы куда логичнее?

Застонав, Шадура приподнялся на локтях и огляделся по сторонам, узнавая и не узнавая собственный кабинет. Внутри черепной коробки мерно гудело, словно, пока Шадура спал, кто-то использовал его голову в качестве гонга. Резонанс получился знатный. Голова прямо-таки раскалывалась на части.

— Как же меня угораздило отключиться, а? — спросил Шадура у темноты.

Она презрительно промолчала: сам, мол, вспоминай, кто ты таков и почему валяешься на полу в одной рубахе. Что ж, пришлось поднапрячь мозговые извилины.

В том, что он не кто иной, как Шадура Василий Петрович, глава думского комитета по чрезвычайным ситуациям, сомнений не было никаких. Ну, почти никаких. Но почему в таком случае без штанов? И зачем в столь поздний час один в своем кабинете?

— Вот в чем вопрос, — прокряхтел Шадура, с натугой преодолевая земное притяжение.

Ага, как только ему удалось принять вертикальное положение, кое-что в его мозгу начало проясняться. Являясь членом государственной комиссии по расследованию обстоятельств крушения военно-транспортного самолета, Шадура решил задержаться сегодня после работы, чтобы ознакомиться с материалами дела и набросать текст заключения.

Частично ознакомился. Угостился водочкой. Снова ознакомился, снова угостился для поднятия жизненного тонуса. А потом позвонил Эдичка Виноградов и предложил встретиться. Славный юноша, чистый, раскованный, изобретательный. Отказать ему не повернулся язык. Так что со штанами все стало ясно, вернее, с их отсутствием. Нужно теперь натянуть их поскорее и — домой, баиньки, решил Шадура. Материалы комиссии подождут до завтра. Изучать их лучше на свежую голову, чтобы не сморозить в заключение какую-нибудь несусветную глупость, за которую потом будет мучительно стыдно. Прецеденты уже были. Помнится, один из его перлов потом даже по телевидению дважды зачитывали с игривыми комментариями. А Шадуре вовсе не хотелось напоминать о себе общественности и Кремлю именно таким образом. Существуют другие, гораздо более приемлемые способы.

Тесноватые трусы, которые обычно натягивались на депутатские ляжки чуть ли не со скрипом, сегодня вздернулись до живота на удивление легко. Словно Шадура, всеми покинутый, провалялся на полу несколько суток, успев значительно похудеть за это время.

Взгляд на календарную дату немного его успокоил, но не до конца, потому что это не проясняло создавшуюся ситуацию.

Прежде всего, куда подевался Эдичка? — задумался Шадура, окинув мутным взглядом пустой кабинет. Почему он сам не напился пьян, как павиан, раз уж так жаждал угоститься своей паршивой кактусовой самогонкой? И как он посмел бросить старшего товарища одного, в столь беспомощном состоянии? Ответ на все эти и другие вопросы нашелся, как только Шадура с трудом уселся в свое кресло, чтобы вызвать по телефону такси. На столе обнаружилась записка. Она была категорична по форме и язвительна по содержанию:

«Надо меньше пить. Пить надо меньше. Так, кажется, говаривал главный герой «Иронии судьбы», а он в этом деле знал толк.

Если я нужен тебе только для того, чтобы отсыпаться на моем плече, то ты ошибся адресом. Заведи себе телку с большим мягким выменем и расслабляйся с ней.

Меня больше не беспокой. Отныне я тебя знать не желаю.

Ciao».

— Ciao, значит? Ах ты, сучонок! — задохнулся Шадура от гнева. — Проходимец!

Вовсе не текст прощального письмеца Эдички вызвал его негодование. Читая записку, Шадура обнаружил, что лист бумаги освещает мерцающий свет компьютерного экрана, настроенного на максимальную яркость. А на экране завис совсем другой текст, посерьезнее. Вот в него-то Шадура и впился взглядом:

«…Упомянутое взрывное устройство, по мнению экспертов, находилось в цилиндрической емкости из специальной нержавеющей, кислотоупорной, жаростойкой стали с хромовым покрытием. Фрагменты емкости носят на себе остатки крепежных деталей и одножильных электротехнических проводов.

Цилиндр был оснащен завинчивающейся пробкой, а также продольными и поперечными насечками. В него через отверстие в пробке был введен электровоспламенитель, соединенный посредством четырех тумблеров с проводами, которые попарно крепились с внутренними стенками цилиндра и блоком питания, собранным из бытовых электрических батареек. Для изготовления непосредственно взрывчатого вещества был использован либо бездымный порох марки «Сокол», либо…»

— Дерьмо! — выкрикнул Шадура с отчаянием. — Вот же дерьмо какое на мою голову!

Читать дальше описание взрывного устройства ему стало невмоготу. Он и без того ощущал себя сидящим на пороховой бочке. Без штанов. С фитилем в заднице.

Поспешно натянув порядком измявшиеся брюки, он забегал по темному кабинету, пытаясь сообразить, что делать дальше.

В том, что компьютер перед приходом Эдички был выключен, Шадура был убежден на все сто процентов. Точно так же он не сомневался теперь, что гость пошуровал в секретном файле, пока хозяин кабинета лежал на полу без сознания. Похихикав над Шадурой, сморенным крепкой мексиканской водкой, Эдичка вместо того, чтобы привести его в чувство, включил компьютер и сунул свой любопытный нос туда, куда ему вовсе не следовало.

Стоп! Шадура застыл посреди кабинета, будто наткнулся в темноте на невидимое препятствие. Помимо водки, Эдичка угостил его также хитрым порошком из каких-то кактусовых червячков, оказавшимся на поверку обычным дурманом. Почище дона Хуана сработал, змееныш. И означало это только одно: Эдичка заранее приготовил снотворное зелье, чтобы без помех ознакомиться с информацией, о которой Шадура обмолвился ему во время вчерашнего свидания. То-то парнишка и зачастил в гости, хотя обычно они виделись не чаще двух раз в месяц. Вот тебе и «Tequila Cascahuin»! Такую «каскахуину» Эдичка подсунул Шадуре, что хоть волком вой!

— О-ой, — простонал он. — Что же теперь делать-то, боже мой?

Никто ему, конечно, не ответил. У народных избранников есть все, или почти все, но только не личные ангелы-хранители. Нужно было как-то выкручиваться самостоятельно.

Суетливо застегивая пуговицы рубашки, Шадура едва не стонал от расстройства чувств.

Ни в коем случае нельзя было приглашать пройдоху Эдичку в рабочий кабинет, тем более когда Шадуру допустили к столь секретной информации, не раз и не два предупредив его об ответственности за разглашение. В составе комиссии он был чуть ли не единственным штатским, да и то по причине своей принадлежности к думскому комитету по чрезвычайным ситуациям. В таких случаях всегда привлекают какого-нибудь левого «чайника», чтобы создать видимость объективного и всестороннего изучения проблемы. Вот он и удостоился чести, спасибо родному правительству.

При царе Борисе депутату Шадуре не позволили бы в материалы подобного рода и одним глазком заглянуть, а если бы он отважился сделать это по собственной инициативе, то этот самый глаз ему тут же на задницу натянули бы, образно выражаясь.

Но времена изменились. За гласностью в России присматривал уже не только Совет Европейского содружества, но и новый американский президент, многозначительно помахивающий своей «большой дубинкой», которая была извлечена на свет впервые со времен «холодной войны». Так что состав государственной комиссии соответствовал всем международным стандартам, и фамилия довольно известного парламентария в списках смотрелась убедительно. Вот только о том, что сказал особист, подписавший ему допуск, до сведения международной общественности не доводилось.

А произнесено было буквально следующее: «Если, не приведи господь, вы, Василий Петрович, сболтнете где-нибудь лишнее, то у вашей фракции появится новый лидер». — «А куда же денется прежний?» — игриво спросил Шадура, демонстрируя, что он способен понимать и ценить даже такой своеобразный юмор. Особист посмотрел на него мертвым взглядом мороженого судака и молвил без тени улыбки на лице: «От прежнего лидера даже рожек и ножек не останется. Его сначала подвесят за яйца, а потом размажут по стенке. А между этими двумя моментами будет еще много всякого разного, о чем вам, Василий Петрович, лучше не знать и даже не догадываться, чтобы сон и аппетит у вас раньше времени не портился».

И это была не шутка, не иносказание. Шадура убедился в этом, когда увидел, к какого рода информации он временно допущен через специальную электронную сеть.

Самолет потерпел крушение вскоре после того, как оторвался от взлетной полосы военного аэродрома в 25 километрах от Москвы. До этого он благополучно пересек Атлантический океан, откуда доставил 50 тонн гуманитарной помощи мирному населению Чечни. Современнейшее медицинское оборудование, баснословно дорогие медикаменты, протезы, полностью укомплектованный полевой госпиталь на колесах и многое другое. Все это добро, тянувшее на 29 миллионов долларов, прибыло из Америки, причем по инициативе самого госсекретаря США.

Дипломатические вопросы утрясались около двух недель. Чтобы соблюсти все формальности по пересечению американским самолетом воздушного пространства России и обеспечить сохранность дорогостоящего груза, было решено сначала посадить его на нашем военном аэродроме. Здесь, помимо досмотра груза, тщательной проверки всех сопроводительных документов и заправки, была произведена полная замена американского экипажа российским. Ведь в Чечне продолжались боевые действия, и пропускать туда транспортный самолет США, который мог быть напичкан неизвестно чем, никто не собирался.

До взрыва все шло по плану. А вот то, что началось после, ни в какие рамки не укладывалось. Во-первых, одно появление взрывного устройства на борту иностранного самолета с гуманитарной помощью выставляло Россию не в самом лучшем свете. Во-вторых, уже по предварительным оценкам экспертов общий вес уничтоженного груза никак не соответствовал цифрам, указанным в сопроводительных документах. От 50 тонн остался пшик. Точной суммы недостачи никто подсчитать не мог, но все равно получалось, что взрывом разметало по округе в лучшем случае одну двадцатую часть груза. И то обстоятельство, что военная прокуратура немедленно занялась расследованием обстоятельств хищения, не спасало положения. Факт оставался фактом. Гуманитарная помощь по назначению не дошла. А в пассажирском отсеке злополучного самолета, помимо трех российских чиновников среднего звена из Минздрава, находились еще и иностранные специалисты по наладке оборудования, а также два видных представителя Красного Креста. Всего, включая пилотов и обслугу, при взрыве погибло 16 человек. Благие намерения привели их прямиком в ад. И шумиха, которая могла возникнуть по этому поводу, грозила оказаться значительно громче, чем сам взрыв.

Взвесив все «за» и «против», наверху решили пока придерживаться версии авиакатастрофы в результате технической неисправности самолета. Вот для какой цели была в спешном порядке создана комиссия, от заключения которой зависела репутация государства. Фактически таковых заключений готовилось сразу два — одно для внешнего мира, а второе для внутреннего пользования, дабы компетентные органы могли без лишней помпы найти виновников трагедии.

Шадура впервые получил столь деликатное поручение и гордился оказанным ему доверием. Но только теперь он осознал, какой скандал разразится в мире, если истинная подоплека трагедии вылезет наружу. О том, что ждет его самого в том случае, если утечка информации произойдет по его вине, не хотелось и думать. Тут особист был прав. Уже с подвешивания за яйца для Шадуры начинался такой неприятный эпизод его биографии, что остальное представлять себе было вовсе не обязательно.

Скрипнув зубами, Шадура достал из бара первую попавшуюся бутылку и хлебнул из нее, не сразу сообразив, что пьет он тот самый мартель двадцатилетней выдержки, которым хотел попотчевать коварного Эдичку. Лакать столь драгоценный напиток прямо из горлышка Шадуре еще не доводилось. Возможно, он даже был единственным человеком в мире, который смог позволить себе такую вольность, но утешения эта мысль не вызывала. Даже когда бутылка опустела наполовину.

Все свидетельствовало о том, что Эдичка сунулся в компьютер не от нечего делать, не скуки ради. Ведь змееныш заранее подготовил свое зелье и отлично знал, какой именно файл ему потребуется открыть, пока Шадура будет находиться в бессознательном состоянии. Учитывая пестрый состав публики, с которой якшался Эдичка все свободное время, додумать остальное не представляло большого труда. Журналисты составляли добрую треть той богемной тусовки, в которой любил распускать хвост Эдичка Виноградов. Значит, уже завтра утром жди в прессе сюрпризов, мрачно подумал Шадура. А потом вежливо придержат за локотки молодые люди с неброской внешностью и скучно скажут: «Пройдемте, Василий Петрович». Куда? Стоило представить себе место, где произойдет следующая встреча с мертвоглазым особистом, как Шадура чуть не поперхнулся мартелем.

Может быть, еще не все потеряно? Может, за локотки придержат все же не его, Шадуру, человека солидного и уважаемого, а повесу Эдичку Виноградова, неразборчивого в связях и способах зарабатывать деньги? Главное, упредить события, решил Шадура. Повинную голову меч не сечет.

Описав несколько концентрических кругов возле стола с тремя телефонными аппаратами, он бегло перекрестился и прижал к уху трубку одного из них. На диске его были не цифры, а герб Российской Федерации. И в трубке не протяжный гудок зуммера раздался, а бесстрастный женский голос, поинтересовавшийся, с каким номером желает связаться абонент. Шадура номер назвал без запинки. И неоднократно успел переложить скользкую трубку из руки в руку, прежде чем оттуда прозвучало:

— Вас слушает дежурный по Главному управлению ФСБ полковник… — Странное дело, фамилия была произнесена весьма отчетливо, но вместе с тем таким загадочным образом, что абсолютно не уложилась в сознании Шадуры.

— Прошу прощения, — сказал он, мучаясь от собственного блеющего тона. — Не могли бы вы…

— Представьтесь! — требовательно лязгнуло в трубке.

— Э-э… Глава думского комитета по чрезвычайным ситуациям, — отрапортовал Шадура, моментально позабыв о вопросе, вертевшемся у него на языке. Когда он называл свою фамилию, голос его сбился с баритона на тенорок, а отчество и вовсе было произнесено чуть ли не дискантом.

— Говорите, — предложил собеседник без намека на любезность или доброжелательность.

Можно было подумать, что он даже хмурится, сердясь, что его оторвали от разгадывания кроссворда. Но Шадура знал, что это не так. Сотрудники той службы безопасности, куда он звонил, относились к своей работе слишком серьезно, чтобы бить баклуши. Тишина на другом конце провода казалась опасной, как пропасть, через которую предстояло перебраться по тонюсенькой жердочке.

— Мне нужен… э… капитан Малышев.

На другом конце провода прошелестели страницы неведомого Шадуре списка, после чего стиснутая им трубка предположила:

— Может быть, вы имеете в виду Малашевича?

— Да, конечно, — согласился Шадура. — Именно Малашевича.

— Вы знаете, который час? — поинтересовался дежурный нелюбезно. Наверное, уловил хмельные интонации в голосе собеседника.

— Дело очень срочное, — сказал Шадура, бросив взгляд на часы. — Государственной важности. Не терпящее… э… отлагательств.

— А сюда никто по пустякам и не звонит, Василий Петрович. — В трубке прозвучал смешок, отчетливый, как щелчок взведенного курка. — Излагайте свою проблему. Итак?

— Но подписку о неразглашении брал у меня Малашевич, — заколебался Шадура, — и я… и мне… ну, в общем…

— Говорите коротко и внятно, — прошелестело в его ухе. — Междометия приберегите на потом.

Да, тоскливо подумал Шадура. Они мне скоро очень понадобятся, междометия. Когда за меня возьмется капитан Малашевич с замороженным взглядом, одними «ой» и «ай» не отделаешься. Весь алфавит переберешь по буковке, с начала до конца. Может быть, дежурный офицер с незапоминающейся фамилией окажется более человечным?

Облизав внезапно пересохшие губы, Шадура начал сбивчиво рассказывать о неприятности, приключившейся с ним этой ночью. Не дослушав, как именно называлась текила, после дегустации которой у депутата случилось помутнение разума, загадочный полковник коротко спросил:

— Эдичка Виноградов, он ваш сожитель?

— Что вы! Мы просто встречались время от времени, — занервничал Шадура. — Понимаете, симпатичный молодой человек из приличной семьи, который…

— Не понимаю и не желаю понимать, чем могут быть симпатичны подобные личности, — отрезал собеседник. — Меня интересует, знаете ли вы, где в настоящий момент может находиться этот ваш… — последовала пауза, на протяжении которой при желании можно было презрительно сплюнуть, — этот ваш Эдичка.

— Нет. — Шадура замотал головой, словно полковник ФСБ мог видеть, как энергично и старательно он это делает. — Обычно Эдичка сам звонил мне. Но, думаю, найти его не составит большого труда. Так называемый бомонд, в котором он вращается, не так уж обширен.

— Найдем, — заверил его многообещающий голос. — Не сомневайтесь. А вы оставайтесь на месте, Василий Петрович. За вами придут. И никаких звонков. Вы меня хорошо поняли?

— Но я должен предупредить жену, — возразил Шадура. — Она, наверное, с ума сходит от беспокойства.

— Вероятно, вы хотели сказать «он»?

— Простите?

— Я спрашиваю, ваша так называемая жена, она тоже мужского пола?

— Да вы что! — заголосил Шадура, клятвенно прижимая свободную руку к груди. — Я совершенно нормальный мужик, у меня двое детей, мальчик и девочка… А Эдичка Виноградов — он всего лишь эпизод, дань любопытству. — Шадура сглотнул несуществующую слюну. — Нездоровое любопытство, согласен. Но в жизни все надо испытать, понимаете меня?

— Я же сказал: не по-ни-ма-ю! — отчеканил полковник. — Впрочем, что касается жизненного опыта, то он у вас в самом скором времени значительно обогатится. Это я вам гарантирую.

Трубка тоскливо заныла в Шадуриной руке короткими гудками, похожими на плаксивые причитания: ой… ой… ой… Швырнув ее на аппарат, он снова заметался по кабинету, не находя себе места. За вами придут. Никакие, даже самые страшные угрозы не смогли бы напугать Шадуру сильнее, чем это зловещее обещание.

— Пропал! — бубнил он, щелкая суставами пальцев. — Пропал к такой-то матери!

Он представил себе, как будут смотреть на него родные и близкие, когда следователи и журналисты вывалят на них всю грязь, какую сумеют раскопать в ходе дознания. Вообразил себе глумливые ухмылки окружающих, без пристального внимания которых теперь ни шагу не удастся сделать. Вспомнил все, что ему доводилось читать и слышать о судьбе подобных ему мужчин в местах не столь отдаленных. И так хреново сделалось Шадуре, что хоть волком вой. Тем более что на карьере можно было поставить большой жирный крест. В России снисходительно относятся к гомосексуалистам из артистической среды, но политиков нетрадиционной ориентации здесь не потерпят.

Выглянув в окно, он увидел, как из остановившейся внизу «Волги» выбралось двое молодых людей, одетых в схожие по покрою костюмы. Один из них, почувствовав на себе направленный на него взгляд, машинально задрал голову, и Шадура оцепенел, будто превратился в кролика, на которого смотрит удав. Происходящее напоминало тягучий кошмар, где весь мир ополчился против тебя, а ты даже пальцем пошевелить не в состоянии.

Наверное, молодой человек что-то сказал своему спутнику, потому что тот тоже остановился и с любопытством посмотрел вверх. Шадура наконец нашел в себе силы отпрянуть назад, а когда перегнулся через подоконник вновь, эти двое уже исчезли с тротуара.

Через две-три минуты они будут здесь, отстраненно подумал он. За локотки меня, пожалуй, брать не станут. Чего с изменником Родины церемониться? Заломят руки за спину, наденут наручники и погонят пинками мимо восхищенных вахтеров на улицу. Швырнут на заднее сиденье «Волги», обсядут с двух сторон и, не теряя времени даром, примутся обрабатывать по дороге, перемежая зуботычины бранью и оскорблениями. А потом…

Шадура некрасиво сморщился, словно собирался чихнуть, но вместо этого заплакал, беззвучно глотая мутные пьяные слезы. Отдаленные шаги в длинном коридоре показались ему барабанным боем, под который преступников отправляют на казнь. Но не эшафот ожидал Шадуру, а бесконечные допросы, может быть, даже пытки и вереница всевозможных унижений. И это было гораздо страшнее смерти.

Он опять выглянул на улицу, расстилающуюся под окном его кабинета, увидел разом все припаркованные автомобили, редких прохожих, нетрезвую девицу, примостившуюся на корточках за микроавтобусом, чтобы справить малую нужду. Все это было той самой свободой, которую невозможно по достоинству оценить, пока тебя не упрятали за решетку.

— Ладно, посмотрим, — прошептал Шадура, проворно сев на подоконник и свесив наружу ноги. — Попробуйте меня упечь, господа чекисты. Я вам не тварь дрожащая!

В такой отчаянной позе он смахивал на бесшабашного гусара из кинофильма «Война и мир». Только бутылки у него в руке не было, а лицо безостановочно дергалось, словно к его мышцам подвели электрический ток. В этот момент лидера парламентской фракции запросто можно было принять за пациента психиатрической лечебницы. Никогда еще он не терял контроль над собой до такой степени. Даже в памятном девяносто третьем, когда сдуру остался в Белом доме и услышал раскат первого пушечного выстрела.

Грох! Дверь за его спиной шумно распахнулась от удара ноги. Запаниковавший Шадура хотел обернуться, чтобы напоследок увидеть пришедших по его душу, и неожиданно потерял равновесие.

— Ты что? — встревоженно крикнул идущий первым. — Не дури!

Чудом не вывалившийся из окна Шадура лежал на подоконнике боком и с мольбой смотрел на замерших в нерешительности молодых людей, которые оказались вовсе не такими страшными, какими успело нарисовать их воображение. Он понял, что хочет вернуться обратно в свой кабинет, вернуться как можно скорее. Есть же на свете какие-то законы, существуют адвокаты, суды, мнение общественности!

— Я… я не хотел! — выдохнул он. — Помогите мне!

— Для того наша структура и создана, — мягко произнес один из молодых людей, приближаясь к зависшему между небом и землей депутату. — Чтобы помогать соотечественникам, попавшим в беду. — Он плавно протянул вперед руку, не забывая приговаривать при этом: — Сейчас, сейчас… Все будет хорошо, успокойтесь. Никто вам ничего плохого не желает, поверьте…

Чужая пятерня сграбастала Шадуру за воротник. Желая облегчить спасителю задачу, он подался вперед, но тут последовал неожиданный рывок, после которого Шадура ввалился в свой кабинет значительно быстрее, чем намеревался это сделать. Перевалившись через подоконник, он обрушился на пол, больно ударившись всем телом и даже головой, которую в последнее мгновение попытался вскинуть вверх.

— С возвращеньицем, Василий Петрович! — ласково сказал спаситель, сжимая в кулаке белый лоскут оторванного депутатского воротника.

Шадура поднес к глазам правую руку и с изумлением обнаружил, что после недавнего кульбита на ней стало одним ухоженным ногтем меньше, чем прежде.

— Кровь, — прошептал он. — У вас есть аптечка?

— Мы немедленно свяжемся с министром по чрезвычайным ситуациям господином Шойгу, — встревожились молодые люди, обступившие сидящего на полу. — Он лично доставит вам бинты и перекись водорода. Еще какие-нибудь пожелания?.. Просьбы?..

Слово «пожелания» сопроводилось пинком под ребра. «Просьбы» были озвучены серией хлестких оплеух, после которых депутатская голова наполнилась звенящей пустотой.

Если бы в этот момент Шадуре предложили поменяться местами хотя бы с той самой пьяненькой проституткой, которая мочилась под его окнами, он согласился бы на такое перевоплощение без колебаний. Потому что от всей его хваленой депутатской неприкосновенности и следа не осталось, когда его грубо вздернули на ноги и повлекли к выходу, продолжая награждать на ходу то «просьбами», то «пожеланиями». И собственная участь вдруг представилась несчастному Шадуре куда более незавидной, чем любая блядская доля.

* * *

— А вы счастливчик, Василий Петрович, — сказал седой мужчина в очках, с любопытством разглядывая задержанного. — Можно сказать, в рубашке родились.

— Да. — Шадура машинально поискал рукой отсутствующий воротник сорочки. — Можно так сказать.

Он сидел в ярко освещенной комнате без окон, и стул под ним был привинчен к полу. Шадура казался себе таким же — намертво привинченным. Устремленный на него взгляд кого угодно мог пригвоздить к месту.

— Представьте себе, — продолжал седой мужчина. — Вы все-таки сорвались с подоконника… Стремительно приближается мостовая… Сверху летят проклятия, снизу доносится истошный визг какой-нибудь девицы…

— Ужас! — Вспомнив, что таковая действительно торчала под окнами, Шадура передернулся. Кровь из его разбитой головы смешалась бы с лужей мочи из-под уличной девки. Нелепей смерти и врагу не пожелаешь.

— Для зрителей все закончилось бы в считаные секунды, — продолжал с мечтательным видом мужчина. — А тому, кто падает с высоты, происходящее напоминает затяжной прыжок без парашюта. Вот вы летите, Василий Петрович, руками бестолково машете, перебираете в воздухе ногами, а асфальт приближается… приближается… И длится это целую вечность… И лишь потом, когда вы уже фактически умерли от страха… БАЦ!

Ладонь рассказчика впечаталась в крышку стола, неизвестно для каких целей обтянутого жестью. Шадуру подбросило на стуле, когда он представил себе, какой силы удар о мостовую ожидал его, не подоспей эфэсбэшники ему на выручку. Мужчина обозначил губами намек на улыбку и доверительно сообщил:

— Очевидцам кажется, что голова упавшего с четвертого этажа человека лопается с негромким хлопком, как арбуз. Что касается самого пострадавшего, то у него внутри черепа словно сто килограммов тротила взрывается. И это не последнее, что слышит он в этой жизни. Мозг-то еще некоторое время продолжает функционировать… Непроизвольно сокращаются мышцы, подергиваются конечности… Вам доводилось когда-нибудь наблюдать за агонией курицы с отрубленной головой, Василий Петрович?

Вопрос застал Шадуру врасплох. Он был всецело поглощен усмирением собственных поджатых ног, которые ходили ходуном, ударяясь коленями друг об друга. Им, ногам, очень уж хотелось припуститься вскачь. Хоть даже вместе с привинченным стулом.

Разглядывая Шадуру сквозь холодные стекляшки очков, мужчина неожиданно заключил:

— Ладно, шут с ней, с безголовой курицей. Но вы-то, Василий Петрович, вы-то!.. Как же вы такого маху дали?!

Шадура жалко улыбнулся:

— Бес попутал… И потом, я никогда и мысли не допускал, что Эдичка может…

— При чем здесь Эдичка! О вас речь идет. Надо было все же бросаться из окна, Василий Петрович. Другой такой возможности у вас не будет.

— То есть как это — бросаться? Вы же сами…

— Что я? — брови мужчины недоуменно поползли вверх, отчего седой «ежик» на его голове встопорщился.

— Вы сказали, что я счастливчик, — робко напомнил Шадура.

— А, вот вы о чем!.. Но я вас не с возвращением с того света поздравлял, отнюдь. Вам повезло лишь в том, что дежурю по Управлению сегодня я, а не кто-нибудь другой. Ваш звонок заинтриговал меня настолько, что я решил сначала побеседовать с вами лично, а уж потом…

— Что потом? — Шадура не узнал собственного голоса. Таким высоким и звенящим он был много лет назад, на перекличках в пионерском лагере.

Мужчина оставил его вопрос без внимания.

— И все равно, — скучно сказал он, — после того, как я удовлетворю свое любопытство, вас, Василий Петрович, ожидают все круги здешнего ада. Вы же отдаете себе отчет, что находитесь не на Тверской, а на Лубянке?

— Простите, — всполошился Шадура, — забыл, как вас по имени-отчеству…

— Разве я вам представлялся?

— Ну как же! По телефону вы назвались полковником… полковником…

— Фамилия из головы вылетела? Поздравляю. — Мужчина поощрительно улыбнулся. — Иначе пришлось бы выбивать ее специально. Вот полюбуйтесь… — Он ткнул пальцем в жестяную поверхность стола.

— Краска? — предположил Шадура, до предела вытянув шею, чтобы лучше видеть.

— Откуда здесь взяться краске, помилуйте! Три дня назад на вашем месте сидел один, с позволения сказать, нефтяной магнат. — По мере того как полковничья улыбка расширялась, она делалась все более плотоядной. — Так он, представьте себе, позабыл собственную фамилию, не то что мою. Приложился несколько раз лбом вот сюда, — палец вновь указал на безобразное пятно, подернутое коричневой коростой, — и всю прежнюю биографию как корова языком слизала. Вместе с гонором.

Наступила пауза, во время которой Шадура старался сглатывать слюну как можно тише. Убедившись, что дар речи он потерял, полковник заговорил сам, и каждое произнесенное им слово клещом впивалось в растревоженное сознание Шадуры.

Идет утреннее заседание Госдумы. В зале стоит ядреный запах одеколона и пота. Перебарывая кто — похмелье, а кто — дремоту, собравшиеся внимают спикеру нижней палаты, сопровождающему свою речь нервными жестами по причине хронического несварения желудка. На повестке дня вопрос о лишении Шадуры депутатской неприкосновенности. Единогласное «за», разве что кто-нибудь из отъявленных либералов воздержался, из вредности.

А вот он сам, Василий Петрович Шадура, с драным матрасом под мышкой, бредет по тюремному коридору в сопровождении конвоира. Вот он уже в переполненной камере следственного изолятора. Через него, скорчившегося на полу возле вонючей параши, пренебрежительно переступают сокамерники. «Депутат? — гогочут они. — Готовь попу, депутат. У нас здесь свои члены, похлеще тех, которые в разных комиссиях заседают».

Шадура невольно стиснул ягодицы и застонал. Он кое-что читывал о нравах, царящих в так называемых «пресс-хатах», куда запихивают тюремщики неугодных, чтобы разом лишить их человеческого достоинства. Вокруг гнилозубые ухмылки, синюшные татуировки, паханы со своими наглыми шнырями, всякие там заточки с заморочками. Что ожидает в этом аду человека с нетрадиционной сексуальной ориентацией? Известно, что. Ему дадут какое-нибудь унизительное имя — Манька или Дунька, на выбор, и пустят по кругу. Потом запретят сидеть за общим столом, заставят бегом выполнять любую прихоть сокамерников, станут ноги об него вытирать, ежеминутно напоминая, кем он, Шадура, был и в кого превратился. И, что самое страшное, скрыть жуткую правду о себе после этого не удастся. Тот же седой полковник обещал лично позаботиться о том, чтобы вся подноготная Шадуры стала известна его жене, детям, родителям. Ну, и желтая пресса, само собой, расстарается. ГОЛУБАЯ МЕЧТА ДЕПУТАТА ШАДУРЫ… ПОВЕРНИСЬ КО МНЕ ЗАДОМ, К ГОСДУМЕ ПЕРЕДОМ… О каком добром имени можно говорить после кричащих заголовков такого рода? О каком будущем?

— Писем и передач от родных и близких можете не дожидаться, — продолжал монотонный голос полковника. — Бесполезно. Ваши сын и дочь переживут такой позор в школе, что отрекутся от отца, как в сталинские времена. Жена поспешит завести себе любовника, дабы доказать всем вокруг, что с ней-то как раз все в порядке. Будет лежать на чужой волосатой груди и, расслабленно дымя сигареткой, исповедоваться своему хахалю: «Знаешь, в последнее время я замечала за своим мужем некоторые странности». А отец… — Полковник бегло заглянул в тоненькую папку, лежавшую перед ним, — а отец ваш, скорее всего, окажется в реанимационном отделении, куда доставят его со вторым инфарктом. Уж он-то и словечка не проронит по поводу сына. Разве что шепнет перед смертью, что видеть его больше не желает. Даже на собственной могиле.

Шадуре срочно захотелось что-нибудь сказать, но в голову не пришло ничего, кроме расхожей фразы о желании искупить вину перед Родиной кровью. Такое пожелание могло быть истолковано собеседником слишком буквально. Поэтому Шадура просто беззвучно открыл и закрыл рот, сделавшись похожим на сома, вытащенного из воды.

— Что, не нравится вам такая перспектива, Василий Петрович? — насмешливо осведомился полковник.

— Нет! — Шадура замотал головой так отчаянно, что отвисшие щеки его затрепетали.

— А знаете, ведь еще не все потеряно…

— Правда?

— Станет вас офицер ФСБ обманывать! — Полковник осклабился. Стеклышки его очков лукаво засверкали.

— Я на все готов! — Шадура схватился обеими руками за грудь, сминая ткань рубахи.

— Стало быть, живет еще в наших людях дух патриотизма?

— Живет! — Подтверждением тому был энергичнейший кивок. Вложи в него Шадура чуточку больше рвения, и сидеть бы ему без головы.

— Рад, безмерно рад. — Направленные на него очки одобрительно просияли. — В таком случае ожидает вас не тюремная камера, а нечто вроде отдельного гостиничного номера. Там, Василий Петрович, имеется видеокамера, перед которой вы покаетесь во всех своих грехах, больших и малых. Последний из них — убийство двух сотрудников Управления, которых вы хладнокровно расстреляли из пистолета, прежде чем совершить побег.

— Пистолет?.. Побег?.. — Шадуре показалось, что он находится в театре абсурда. — Но я же здесь, перед вами…

— Нет вас, Василий Петрович, — убежденно возразил полковник. — Никто вас в Управление не доставлял, это я вам авторитетно заявляю. И если хотите, чтобы вместо вас на этой планете возник некто, отдаленно похожий на вас, но с документами на другое имя, то вам лучше молчать и слушать, что вам надлежит делать дальше. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Достаточно. То есть предельно ясно.

Шадура всем своим видом изобразил живейшее внимание и желание услышать продолжение.

— Тогда пойдем дальше…

По мере того как полковник продолжал инструктаж, тон его становился все более деловитым.

И узнал трепещущий Шадура, что до поры до времени числиться ему пропавшим без вести. Исчез он, испарился, а вот отыщется ли снова — это уже зависит от него самого. Не в его ли интересах доказать свою полезность ФСБ на деле? Разумеется, в его интересах, а как же иначе! Шадура прямо-таки изнемогал от нетерпения проявить себя наилучшим образом. И когда он принялся заверять полковника в своей полной лояльности, речь его превосходила по пылкости все те, которые он произносил перед избирателями накануне выборов.

А полковник и не ожидал ничего иного. Он таких Шадур повидал на своем веку больше, чем использованных лично им презервативов. Куда же без тех и других! И на кой они сдались, когда надобность в них отпадает!

ГЛАВА 4

РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ, МЫ ИДЕМ ИСКАТЬ

Разумеется, утром начался большой переполох, однако наспех раскинутый оперативный «Невод» богатого улова не принес. Какими фактами располагала ФСБ? А их почти не было, фактов, за исключением входящего звонка депутата Шадуры, записанного, как и все остальные, на три автономных магнитофона. Сам депутат, поднявший тревогу, как в воду канул. Двух отправившихся на его задержание сотрудников ФСБ обнаружили в 4.35 с пулями в холодных чекистских головах. Оба погибли в служебной «Волге», даже не успев обнажить оружие. Какая нелегкая занесла их на задворки музея Маяковского? Почему они не приняли элементарных мер предосторожности? Эти и другие вопросы можно было задавать покойникам сколько угодно, но дожидаться от них ответа было делом абсолютно безнадежным. Неожиданно прыток оказался Шадура, на которого пало главное подозрение. Прыток, коварен и расчетлив. Вот тебе и парламентарий!

Его дружок Эдичка Виноградов был найден сотрудниками милиции через полчаса после объявления операции «Невод». Еще не окончательно окоченевший, но уже совершенно не способный давать показания, опознавать злоумышленников и подписывать протоколы. Как и в первом случае, свидетелей его убийства выявлено не было. Дискеты, на которую, как предполагалось, он мог переписать секретную информацию, в машине тоже не оказалось. Орудие убийства — обыкновенная вязальная спица — оставляло богатый простор для всевозможных версий и предположений. Слишком богатый, чтобы хотя бы приблизительно очертить круг подозреваемых. Милиционеры с облегчением вздохнули, когда дело перекочевало в ФСБ, а произошло это еще до того, как утро начало красить нежным цветом стены древние Кремля.

Экстренное совещание в Главном Управлении началось с того, что проводивший его директор службы безопасности помянул Эдичку емким матерным словом. Скрывшемуся в неизвестном направлении Шадуре досталось куда больше. Эпитафия в его адрес состояла из двух настолько витиеватых сложноподчиненных предложений, что повторить их не смог бы и сам генерал, произнесший их в запале.

Ведь в самолете не просто погибли иностранные граждане и ценный груз. В случае огласки взрыва мирные инициативы России в отношении Республики Ичкерия стали бы выглядеть, мягко говоря, сомнительно. Стоит СМИ прознать о воздушном теракте, и пошло-поехало. Один умник намекнет, что мину в самолет с гуманитарной помощью подложили с ведома силовых ведомств, не желающих стабилизировать обстановку в регионе. Следующий разумник подхватит эту догадку и превратит ее в злой умысел высокопоставленных персон, которые наживаются на бесконечной войне в Чечне и не желают ее окончания. Получится известная анекдотическая картинка. Запад, как всегда, во всем белом, с лавровой веточкой в руках. А Россия в дерьме с ног до головы. Начиная с последнего авиамеханика военного аэродрома и заканчивая первыми лицами государства. Короче, авиакатастрофа представлялась единственной приемлемой официальной версией. Тогда и сам вопиющий факт хищения медикаментов не отразится на престиже государства. Биомать престиже биомать государства, как с чувством выразился генерал, наверняка знавший, что он имеет в виду. И еще он сказал, что если истинные причины трагедии просочатся в прессу, то многим из присутствующих тоже предстоит кое-куда просочиться. В собственные унитазы их служебных кабинетов. Вместе со всем своим служебным дерьмом.

Примерно к девяти часам утра невыспавшийся и голодный офицерский состав, созванный на совещание по срочной системе оповещения, осознал свою ответственность, уяснил свои первоочередные задачи и отправился выполнять приказы. Распустивший сотрудников генерал запил минеральной водой свою утреннюю дозу таблеток с витаминными драже вперемешку, после чего связался с подразделением экстренного реагирования.

Не далее как месяц назад эта структура отлично зарекомендовала себя в поисках афериста, ухитрившегося увести кредит МВФ из Центробанка. Его отыскал в Сочи майор Громов, проявивший завидную хватку и чутье натасканной ищейки. Казалось бы, радоваться надо такому удачному разрешению проблемы. Однако генерал испытывал двойственное чувство. К удовлетворению по поводу блестяще завершенной операции примешивалось глухое раздражение. Формально подразделение ЭР находилось в ведении генерала, хотя фактически власти он имел там не больше, чем английская королева в палате лордов. Сознание этого было как кость в горле. Никакие успехи подразделения ЭР не могли порадовать генерала по-настоящему. По его глубочайшему убеждению, тамошние сотрудники по большей части просто груши околачивали. Известно чем и известно где — в президентском саду. Гвардейцы короля, бля. Чистоплюи и белоручки, всю грязную работу за которых должны выполнять другие.

Именно из-за своего скептического отношения к подразделению ЭР генерал лично поставил его начальника в известность о случившемся и отдал распоряжение немедленно подключиться к операции. Пусть экстренно реагирует, если у него получится. Шансов перекрыть утечку информации было ничтожно мало, и в случае провала полковник Власов окажется тем самым стрелочником, с которого главный спрос. Справится — честь ему и хвала. Провалит операцию — пусть пеняет на себя.

У самого генерала при таком раскладе оставался вариант абсолютно беспроигрышный — пенять на полковника Власова.

* * *

— Что пасмурный такой?

Громов мельком взглянул на своего нового начальника и пожал плечами:

— Не выспался, товарищ полковник.

— Я, между прочим, сегодня ночью вообще глаз не сомкнул. Но для особо нежных сотрудников, — Власов ткнул большим пальцем через плечо, — у меня специально оборудована комната отдыха, майор. Напитки, свежая пресса, телевизор, уютный диванчик. Может, желаешь расслабиться? — Короткий сухой смешок, напоминающий хруст переломленной ветки. — А то морочу тебе голову всякой ерундой. Так получается, а, майор?

Громов вскинул глаза на полковника, а тот еще и откинулся на спинку своего кресла, как бы давая ему возможность разглядеть себя получше. Прическа фактурой и цветом — алюминиевый скребок, поставленный торчком. На хрящеватом носу андроповские очочки в золотой оправе. Тонкое лицо выглядит ошпаренным — блондины с нежной кожей, однажды перебравшие южного загара, навсегда приобретают такой вид, словно постоянно ходят с ожогом первой степени. Афган? Но что там забыл человек с породистым лицом комитетчика старой закваски?

— Таджикистан, — безмятежно пояснил Власов.

— Что? — вырвалось у Громова помимо его воли. Он не привык к тому, чтобы его мысли читали по глазам, и немного растерялся, хотя постарался не показать виду.

— Таджикистан, — повторил полковник. — Командировка продлилась всего месяц, но вернулся я из нее с красной мордой и тремя звездами на погонах, а уезжал с одной, такой же, как у тебя, майор.

— Наркотики? — поинтересовался Громов, которому положение дел в восточной республике было известно не понаслышке.

— Оружие. Нынче любая военная часть приносит прибыли раз в десять больше, чем подпольный цех по переработке опиума. — Власов произнес это с таким глубокомысленным видом, словно речь шла о преимуществах одной футбольной команды над другой. — Наши дяди с золотыми погонами всех наркодельцов за пояс заткнут. Бандиты в сравнении с армейской мафией — дешевые урки из подворотни.

Власов внимательно посмотрел на собеседника, пытаясь определить его реакцию на услышанное, но таковой после случайного проблеска уже не наблюдалось — ни отрицательной, ни положительной. С таким же успехом можно было вглядываться не в зрачки Громова, а в пару кусочков льда или в надраенные до блеска серебряные монеты.

— У лампасников круговая порука, — продолжал Власов, переведя взгляд на свои переплетенные пальцы, — у них целые арсеналы оружия, армия, у них власть, о которой обычные криминальные авторитеты и мечтать не смеют. Кроме того, бандитов рано или поздно ожидает решетка…

— Или пуля. — Громов всецело сосредоточился на прикуривании сигареты, словно он лично к прозвучавшей реплике никакого отношения не имел.

Криво улыбнувшись, Власов сделал вид, что ее и не было, реплики. Все так же любуясь хитроумным переплетением своих пальцев, он продолжал рассуждать вслух:

— Военные преступники под трибунал попадают реже, чем под машины на дорогах. Гражданские законы им не писаны, а прокуратура у них своя, ее даже покупать не требуется. В общем, государство в государстве, причем не слишком дружественное. — Власов помолчал, как бы обдумывая, стоит ли распространяться на эту тему дальше, и неожиданно предложил: — Ладно, выкладывай, майор, что тебя угнетает. Не очень-то тебя вдохновляет задание искать дискету, верно?

— Ловить да искать — дело привычное, — произнес Громов. — Только существует ли она в природе, дискета эта?

— А ты не уверен?

— Не уверен. Мало ли что могло померещиться депутату с пьяных глаз? Может, ему белочка про дискету на ухо нашептала…

— А скоропостижно скончавшийся Эдичка? А трупы наших ребят? Я ведь их лично на задержание Шадуры отправил. Не дуэль же они в «Волге» затеяли?

— Но и не депутат толстозадый их ликвидировал. Его самого, скорее всего, с дыркой во лбу отыщут.

— Согласен, — кивнул Власов. — А пока наша задача заключается в поисках дискеты. Даже если ее не существует, то найти ее все же придется. — Черты его лица ужесточились. — От нас требуют результат, и результат в любом случае должен быть положительным.

— Вот-вот, — проворчал Громов. — Терпеть не могу мутки подобного рода. Какие-то гомики с депутатскими мандатами, какая-то подозрительная возня вокруг отчета правительственной комиссии… Да тут за версту большой политикой несет. Сплошная помойка. А ты из нее положительный результат вынь да положь. — Громов расплющил недокуренную сигарету в пепельнице и зло закончил: — Навозну кучу разгребая…

Власов с интересом наблюдал за своим подчиненным. Нечасто тот позволял себе импульсивные жесты. Реже, чем ухоженное оружие дает осечку.

— Закончил свой всплеск эмоций? — поинтересовался он, вытряхивая в урну остатки сигареты. Стоило ему вернуть пепельницу на место, как Громов закурил снова и, порывисто затянувшись, подтвердил:

— Так точно.

— Прекрасно, — лучезарно улыбнулся Власов. — Тогда позволь поинтересоваться, майор, с чего ты собираешься начать?

— Известно с чего. — Громов пожал плечами.

— Тебе, может, и известно, а мне невдомек. — Власов продолжал улыбаться, но выражение его глаз за отсвечивающими стеклышками очков распознать было невозможно. — Поделись с начальником. — Последнее слово было произнесено с нажимом, а очки, поймавшие луч солнца, ярко сверкнули.

Громов затянулся дымом, выпустил его тугой струей через ноздри и заявил:

— Для начала думаю хорошенько разворошить весь этот петушатник.

— Что-что? — Власову пришлось поправить на переносице дужку очков, которые перекосились от неожиданности. — Шороху в Думе собираешься навести, что ли? Остынь, майор. Это лишнее.

— Разве я Думу имел в виду? — Громов притворился удивленным. — Я намереваюсь связями Эдички Виноградова заняться. Здесь, — он ткнул пальцем в желтую целлулоидную папочку, лежащую перед ним на столе, — говорится, что молодой человек не только рядом с политиками и поп-звездами задком отирался, но и с журналистской братией.

— Думаешь, эта публика могла пойти на убийство? — быстро спросил Власов.

— Запросто. Некоторые из них законченные подонки. Я журналистов имею в виду, — уточнил Громов.

— А почему не политиков или поп-звезд?

— Всякие гнилые сенсации с душком не по их части. Эти все больше самостоятельно свой кусок урывают, каждый на свой лад. А СМИ вокруг них кормятся. — Погасив вторую сигарету, Громов проворчал: — Передача «Мир дикой природы». Там частенько подобные сценки показывают.

Власов вспомнил, как недавно смотрел с внуком документальный фильм о стервятниках, но вслух сравнение не привел. Громов мог подразумевать совсем других хищников, без перьев. Например, гиен или шакалов.

— Наши аналитики тоже отдают предпочтение этой версии, — сказал Власов. — Сейчас для тебя готовят сведения по знакомым Эдички. Все, что удастся накопать, через час будет в твоем распоряжении. Считай, тут тебе повезло.

— М-м? — Громов недоверчиво поднял брови: не ослышался ли он?

— Повезло, повезло, — подтвердил Власов. — Такая яркая личность, как Эдичка, давно у нас под колпаком, а значит, и связи его прослеживаются довольно четко. Это тебе не какой-нибудь сантехник Потапов, майор.

— Очень жаль, — вздохнул Громов. — Наверняка у любого сантехника биография чище и светлее, чем у этого танцора.

Власов промолчал, давая этим понять, что разговор закончен.

* * *

Секретарь Светлана Копейкина восседала в приемной Власова с таким видом, словно в любой момент готова была вскочить и вытянуться по стойке «смирно». Младший лейтенант до мозга костей, хотя и в юбке. Громов никогда не упускал повода бросить ей приятное словцо — уж слишком скованно держалась девушка. Гораздо приятнее было видеть ее улыбающейся, чем напряженной и немигающей, будто она каждое мгновение была готова к тому, что ее сфотографируют для служебного удостоверения.

— Как жизнь, Светик? — спросил Громов, остановившись возле ее стола.

Все на нем содержалось в идеальном порядке. Ни рассыпанных скрепок, ни чашек из-под кофе, ни посторонних безделушек, без которых трудно представить себе детей и женщин.

— Спасибо, нормально, — откликнулась Копейкина. Она отличалась от тысяч других секретарш то ли чересчур бледной помадой, то ли необычайно яркими от природы губами. Пока не поцелуешь, не разберешь.

— Ты имеешь в виду любовный фронт или невидимый?

— Невидимый? — Копейкина все же не удержалась, захлопала своими ресницами. Казалось, странички на столе перед ней сейчас зашевелятся от легкого ветерка.

— Ты разве не знаешь, что в народе нас зовут бойцами невидимого фронта? — удивился Громов.

— Теперь знаю. — Глаза Копейкиной перестали моргать и опять сделались неподвижными, как на снимке.

Громов улыбнулся:

— Знаешь, ты очень симпатичная невидимка, Светик. Самая симпатичная из всех, кого я знаю.

— Вы шутите?

— Я абсолютно серьезен. Хотя это непросто в присутствии такой очаровательной девушки.

— Девушка как девушка. — Копейкина безуспешно попыталась нахмуриться. — Самая обыкновенная.

— Это кто же тебе такую глупость внушил, Светик? Если бы все девушки были похожи на тебя, на земле ни одного мужика не осталось бы.

— Почему?

— Перестреляли бы друг друга на дуэлях к чертовой матери! В лучшем случае вымерли бы от мук неразделенной любви.

В этот момент зазвонил телефон, избавляя Копейкину от необходимости поддерживать смущающий ее разговор. Потянувшись за трубкой, она дважды промахнулась, прежде чем ухватила ее пальчиками с коротко остриженными ногтями. Флирт в приемной начальника отдела ФСБ казался не более уместным, чем в чистилище или даже в самой преисподней. Сознание того, что она принимает шутливые заигрывания сероглазого майора прямо на своем ответственном посту, заставляло дисциплинированную секретаршу ощущать себя чуть ли не изменницей Родины. Ее изящные ушки, выглядывающие из-под волос, заалели, как маки. Сама Копейкина вроде бы была решительно настроена против всяческих вольностей в рабочее время, но эти предательски торчащие ушки выдавали ее желание выслушивать комплименты каждый день, с утра до вечера, желательно даже ночи напролет.

Громов не удержался от улыбки, но решил не усугублять и без того затруднительное положение девушки. Бросив последний взгляд на разрумянившуюся Копейкину, беседующую по телефону даже более деловитым тоном, чем обычно, Громов развернулся и вышел в коридор, который почему-то ассоциировался у него с пустой станцией метро.

Здесь всегда ощущалось какое-то давление, словно не высоко над поверхностью земли находишься, а в самых недрах. Вроде бы светло, чисто, просторно. Но все тут держатся настороженно, хотя и стараются не подавать виду. Будто ждут, что вот-вот взвоет тревожная сирена. Привыкнуть к этому состоянию Громову не удалось за те несколько месяцев, что он провел на Лубянке, и он очень сомневался в том, что будет чувствовать себя здесь иначе и через многие годы. Каждая сила заключает в себе скрытую угрозу. Любая мощь заставляет относиться к себе с уважением даже тех, кто ею повелевает. Когда идешь по длинному коридору Главного Управления ФСБ, эта истина кажется тебе бесспорной.

Вместо того чтобы направиться прямиком в свой кабинет, Громов спустился в лифте на второй подвальный этаж и немного размялся в тренажерном зале, начав с пробежки по бесконечной ленте движущейся дорожки и закончив подходом к силовым аппаратам, выписанным недавно из Швеции.

Сведения по знакомым Эдички Виноградова только-только легли на стол Громова, когда он, освеженный холодным душем, уселся за стол.

В распечатке фигурировали фамилии как ничем не примечательные, так и достаточно известные, из тех, которые у всех на слуху. Скользя взглядом по списку, Громов всякий раз брезгливо кривил губы, когда перед его глазами мелькала та или иная сиятельная задница очередного замаравшего себя политика. А наткнувшись на фамилию телевизионного обозревателя, который до сих пор импонировал ему оригинальностью своих суждений, Громов только и смог, что удрученно покачать головой. На любимой передаче пришлось поставить крест. Невозможно с уважением внимать типу, который берет у мужчин не только интервью, а и все остальное, что ему предложат. И ведь немолодой уже человек, а на деле хуже ребенка, который всякую гадость в рот тащит.

— А нечистым журналистам стыд и срам, стыд и срам, — пробормотал Громов.

Вооружившись светло-зеленым маркером, он принялся отмечать в послужном списке Эдички журналистов, с которыми частенько пересекались пути-дорожки общительного молодого человека. Таковых было выявлено четверо.

Тот самый телеобозреватель, к облегчению Громова, к истории с дискетой никакого отношения не имел и иметь не мог, потому что вот уже третьи сутки обдумывал свои будущие острые репортажи в «Матросской Тишине». Уклонение от налогов, получение взяток и прочая лабуда. Разоблачение работников Генпрокуратуры — дело, конечно, благородное, но очень уж неблагодарное.

Ведущего популярного ток-шоу Громов после некоторого обдумывания решительно отмел: тот в последнее время отмежевался от политических дрязг и вращался больше в шоу-бизнесе, где сплетни о кумирах котируются значительно выше, чем крушение любого самолета, даже выполнявшего рейс международного значения.

Осталось два кандидата: некто Артур Задов, русский эмигрант, пописывающий в американской газете «Нью-Йорк Ревю», и местный житель Дмитрий Москвин, оказавшийся на поверку никаким не Москвиным, а Балаболиным. Понятно, почему парень решил творить под псевдонимом. Репортажи, подписанные его настоящей фамилией, теряли бы, по крайней мере, треть своей достоверности.

Громов взялся за телефон и через некоторое время выяснил, что мистер Задов в настоящее время проживает в московской гостинице «Космос», но там его никто со вчерашнего дня не видел, хотя он вроде бы пока съезжать не собирался и оставил в номере кое-какие вещи. Сделав еще один звонок, Громов узнал, что сегодня днем Задов вылетает из Шереметьева в свой Нью-Йорк. Рейс в 14.45.

Ну, вылетит он или нет, это еще вопрос, решил Громов. Организовывать спешные поиски американца не было никакой необходимости — очень скоро тот сам предстанет у регистрационной стойки аэропорта, и тогда можно будет задать ему все интересующие вопросы. Пусть пока гуляет, свежих впечатлений набирается.

Поручив молодняку из оперативного отдела в срочном порядке разыскать Дмитрия Викторовича Балаболина, двадцати шести лет от роду, Громов предупредил, что парня следует доставить не в кабинет, а прямиком в тир, закрепленный за подразделением ЭР. Почему бы не размяться, совместив приятное с полезным? Правда, старый чекист Семеныч, заведовавший подземным стрельбищем, в невинность намерений Громова не поверил, понимающе усмехнулся:

— Опять на кого-нибудь страху нагонять собираетесь, товарищ майор?

— В современных условиях абсолютно недопустимо применять к гражданам России методы устрашения и запугивания, — привычно процитировал Громов директора ФСБ, высказавшегося таким образом на недавней пресс-конференции. У директора при этом ни один мускул на лице не дрогнул, так почему же Громов не должен был соблюдать такую же невозмутимость?

— Тогда разрешите на стрельбах ваших поприсутствовать? — понимающе осклабился вечный прапорщик Семеныч.

— Отставить! — улыбнулся Громов в ответ. — Как-нибудь в следующий раз. А сегодня свободен. Я тебя сам найду и ключи сдам. Договорились?

— Патрончиков сколько на вас списывать, товарищ майор?

— Как всегда, пару десятков.

— Идет, — обрадовался Семеныч.

Громов никогда не палил попусту, сжигал за раз не более пяти патронов. Это означало, что остальные сможет расстрелять вечерком Семеныч, который готов был скорее от традиционных двухсот пятидесяти граммов отказаться, чем от удовольствия подержать заряженное оружие в руках. Ходили слухи, что в молодости он лично расстреливал врагов народа из именного «маузера», врученного ему наркомом товарищем Ежовым. Скорее всего, слухи распускал сам Семеныч, любивший пустить пыль в глаза молодежи. Или же он взялся за «маузер» в юном пионерском возрасте, во что поверить было трудно, даже начитавшись разоблачительной литературы о кровавой сталинской эпохе. Но в том, что Семеныч дружит с оружием, а оно — с ним, сомневаться не приходилось. Это был стрелок от бога, вернее, от дьявола. В свои семьдесят лет старик дырявил мишени исключительно по центру, а ведь абсолютно трезвым его не помнили даже старожилы Лубянки!

Водка ударяла ветерана по мозгам не так сильно, как ощущение всемогущества, которое возникало у него, когда указательный палец нежно ложился на спусковой крючок. Громов его отлично понимал. Сам он научился держать стакан позже, чем рукоять боевого пистолета, и у него ни разу не находилось поводов, чтобы пожалеть об этом.

ГЛАВА 5

ДВУМЯ ВЫСТРЕЛАМИ — ОДНОГО ЗАЙЦА

Тир представлял собой растянутое в длину помещение с низким потолком. Стены, окрашенные в унылый бежевый цвет, холодный цементный пол. Одна лампа дневного света барахлила, и ее беспрестанное подмигивание напоминало нервный тик.

Ни винтовок, ни пистолетов на барьере не было — они хранились в специальных стальных шкафах, сработанных задолго до того, как Громов появился на свет. Однако он предпочитал пользоваться собственным оружием, которое требует не только тщательного ухода, но и регулярного использования по назначению. Ведь редко применяемый ствол ведет себя в бою так же непредсказуемо, как необстрелянный новичок, на которого нельзя положиться.

Как это случалось все чаще после перевода в Москву, сегодня в наплечной кобуре Громова покоился не табельный «ПМ», а личный «смит-вессон», и это было очень кстати. «Мистер Смит» обладал гораздо более громким голосом, чем старина «Петр Макарович», поэтому звучал он не в пример убедительнее, особенно под низкими подвальными сводами.

Американский револьвер образца 1980 года был освоен Громовым настолько досконально, что в скорострельности почти не уступал автоматическому оружию. Даже проигрывая какие-то доли секунды во времени, «Мистер Смит» наверстывал свое за счет идеальной точности боя. Правая рука Громова при стрельбе сосредоточивалась на спусковом крючке, а левая механически взводила курок, да так умело, что выпускаемые пули 11-го калибра не отклонялись в полете ни на миллиметр. Всего их в барабане помещалось девять. Маловато? Но в ближнем бою ты или укладываешь своих противников на первых же секундах, или тебя перестает заботить, сколько именно зарядов находилось в твоем оружии, пока ты был жив. Тут своя арифметика, специфическая.

В настоящий момент Громов никого и ничего, кроме времени, убивать не собирался, а потому попросту разобрал револьвер и принялся тщательно смазывать его детали, а затем — протирать их специальной бархоткой. Лучшего занятия для того, чтобы скрасить ожидание, не придумаешь. Глаза и руки заняты делом, мысли витают в облаках. Громов изредка позволял мозгу отключаться, не сосредоточиваясь на поставленной перед ним задаче. В этом случае работали подсознание и интуиция, которые иногда подсказывают решение не менее верное, чем самая безупречная логика. Главное, не зацикливаться на проблеме, а подходить к ней отстраненно, будто лично тебя она не касается. Это как препятствие, которое преодолеваешь. Чрезмерная сосредоточенность как раз мешает, а не облегчает задачу.

Когда в тир сопроводили недоумевающего молодого человека с мушкетерской бородкой, в котором можно было с уверенностью признать Дмитрия-Балаболина, Громов был уже во всеоружии: «смит-вессон» собран, подходы к молодому журналисту продуманы, доходчивые фразы заготовлены. Не удостоив Балаболина даже беглого взгляда, Громов пасмурно осведомился у оперативников:

— А Балабол, которого я вам заказывал, где?

Лейтенант Птицын, сдерживая ухмылку, доложил с притворной обидой:

— Так это он и есть, собственной персоной.

— М-м? — Вот тут Громов и переметнул глаза на журналиста, наградив его коротким и жестким, как тычок, взглядом. — Этот? — спросил он недоверчиво. — Такой молодой и уже такой бесшабашный?

— Вы можете объяснить мне, в чем дело? — возбужденно спросил Балаболин. Наверняка в обычных условиях он никогда не разговаривал столь звонким голосом, который подходил больше для молодежной тусовки, чем для общения в кругу взрослых мужчин.

Изобразив глазами безмерную скуку, Громов крутанул револьвер на пальце и предложил:

— Помолчи пока. Разговор у нас с тобой чуть позже состоится. Серьезный и обстоятельный.

— Вы мне, между прочим, не тыкайте! — запальчиво воскликнул Дима Балаболин. На этот раз — в такой высокой тональности, что хоть сейчас бессмертный шлягер Робертино Лоретти затягивай: «Джама-а-йка!..»

Громов поморщился, будто назойливый писк комара услышал.

— Пока свободны, ребята, — сказал он оперативникам. — Если этого… — жест в сторону Балаболина, — …выносить придется, я дам сигнал.

— Есть, товарищ майор, — вытянулись парни, которым было не впервой подыгрывать начальству в этих маленьких домашних спектаклях.

— Дверь за собой захлопните, — распорядился Громов. — Не хватало мне тут сейчас посторонних. Заглянет ненароком Копейкина и в обморок брякнется. Кому это нужно?

— Так точно. Разрешите идти?

— Я что, неясно выразился?! — рявкнул Громов во всю глотку. — Свободны!

Поспешно выскочившие в коридор парни, наверное, за животы схватились, когда исчезли из поля зрения. Зато Балаболину было не до смеха. Он чувствовал себя в тире, как в застенках НКВД, о которых так любит писать современная журналистская братия, ничего страшнее милицейской КПЗ не нюхавшая. Судя по смертельной бледности, охватившей Балаболина, он приготовился к самому худшему. Разубеждать его Громов не собирался. Напротив, он умышленно нагнетал атмосферу. У него не было времени на вежливые обстоятельные допросы, во время которых Балаболин забрасывал бы ногу за ногу и пренебрежительно цедил бы всякие умные фразы о чекистском произволе, о правах человека и процессуальных нормах. Его требовалось разговорить как можно быстрее, без лишних протокольных церемоний.

— Подойди сюда, — бросил Громов, указав стволом револьвера место, на котором он желает видеть перед собой Балаболина.

— Вы, между прочим, опять мне тыкаете! — сварливо заметил тот. К кому он апеллировал? К голым подвальным стенам, которые здесь и не такое слышали?

— Твое счастье, что я к тебе не на «вы» обращаюсь, — успокоил его Громов и повторил, повысив голос: — Подойди… Ближе… Стань здесь и не возникай, Балалайлин.

— Я Балаболин! — строптиво возразил журналист, подчинившись тем не менее приказу.

— Какая разница? — пренебрежительно бросил Громов.

— Большая, между прочим! И почему я должен испытывать счастье от того, что вы обращаетесь со мной так, будто мы вместе свиней пасли?

— Лично я ни к какому свинству отношения не имею, — очень отчетливо произнес Громов. — А ты, Балабонов?

С различными вариациями на тему своей безалаберной фамилии журналист, похоже, смирился, но намек насчет свинства не понял. Или не пожелал понять, что сути дела не меняло.

— Я, между прочим, гражданин Российской Федерации, — заявил он подрагивающим от негодования голосом. — Обладающий всеми правами и свободами, предоставленными мне Конституцией!

Громов хмыкнул:

— Вот именно, что между прочим. Как бы гражданин.

— Кто же я тогда, по-вашему? — Балаболин расправил плечи, не сделавшись от этого ни внушительнее, ни грознее.

— По-моему, ты… — Громов на мгновение задумался, подбирая подходящее определение, после чего отчеканил: — Гуттаперчевый мальчик, не более того.

— Какой еще гуттаперчевый мальчик?

— Очень юркий и подвижный, — пояснил Громов невозмутимо. — Сноровисто прогибающийся перед разными дядями. Развивать эту тему дальше, или достаточно?

Балаболин покрылся пятнами, но продолжал хорохориться:

— Моя личная жизнь, между прочим, никого не касается! Соответствующую статью Уголовного кодекса отменили, так что можете оставить при себе ваши грязные…

Гах! Револьвер во взметнувшейся руке Громова неожиданно грохнул, прервав балаболинскую тираду на полуслове. Обмерший журналист сделался очень похожим на труп, поставленный стоймя. Губы у него приняли совершенно синюшный оттенок, словно их обладателя только что извлекли из проруби.

— В морге бывать приходилось? — осведомился Громов.

— Нет, а что? — Взгляд Балаболина мышью заметался из угла в угол.

— Да так, ничего. К слову пришлось.

— Не давите мне на психику! Я прекрасно осведомлен о ваших гэбэшных приемчиках. На меня они не действуют.

— Да?

Балаболин выдерживал устремленный на него взгляд, полный холодного любопытства, секунды полторы, не больше. Потом был вынужден опустить голову. Опытный чекист — не лучший партнер для игры в гляделки. Журналист это понял.

— Принеси мишень, — велел ему Громов, вглядываясь в слабо колышущийся после попадания картонный квадрат, вывешенный метрах в двадцати от него.

Мишень, висящую на специальном тросе, можно было приблизить к себе, включив нехитрый механизм, но это было бы слишком просто.

— Я вам, между прочим, не мальчик на побегушках! — откликнулся журналист заметно севшим голосом. Ледяной тон Громова явно не пошел ему на пользу. То и дело вздрагивал парень, сипел. Какая уж после этого «Ямайка»!

— Я жду, — коротко напомнил Громов. Револьвер в его руке вскинулся и выжидательно уставился в переносицу журналиста.

— Вы… вы сумасшедший, — выдавил тот из себя, не в силах даже попятиться.

— Давай не будем выяснять, кто из нас более ненормален, Балаболкин, — предложил Громов. — Иди и делай, что тебе сказано.

Когда его большой палец взвел курок «мистера Смита», журналист приобрел прыть, которой прежде за ним не наблюдалось. Разделительный барьер был снабжен откидывающейся крышкой, но Балаболину было не до этих премудростей. Он перемахнул через препятствие в два счета и вопросительно оглянулся: доволен ли этот безумец с большим черным револьвером его расторопностью?

Громов кивнул: продолжай в том же духе, парень.

Он всегда испытывал чувство неловкости, когда мужчины в его присутствии теряли все, что делало их мужчинами. Ведь направленное в тебя оружие в большинстве случаев означает, что убивать тебя никто не собирается. Стреляют чаще всего сразу, а если нет, то из этого следует, что ты нужен противнику живым, а не мертвым. И потом, неужели можно всерьез полагать, что в подвалах Управления ФСБ расстреливают жалких гомиков, а по ночам вывозят их на какое-нибудь секретное кладбище и закапывают там, как бездомных собак?

Судя по дикому взгляду Димы Балаболина, он в этом уже не сомневался. Потерянный, безвольный, несчастный. При желании можно было даже испытать к нему жалость. Но не возникало у Громова такого желания, хоть убей. Он был убежден, что люди, избирающие сомнительный образ жизни, сами виноваты во всех бедах, которые с ними приключаются. Любое свинство сопряжено со всякого рода неприятными сюрпризами. Вступая на скользкую дорожку, приготовься получать синяки и шишки.

— Она не снимается, — пожаловался Балаболин, беспомощно вертя черно-белую мишень с концентрическими кругами.

— Тогда просто стой там, — крикнул ему Громов, изготавливая револьвер к стрельбе.

— Прекратите! — заголосил Балаболин. — Да что же это такое, господи?! Что вы от меня хотите?

— Не того, чего обычно хочет от тебя Эдичка Виноградов, — успокоил его Громов, сделав вид, что целится журналисту в голову.

— При чем здесь Эдичка? — вскричал Балаболин, загораживая лицо растопыренными ладонями. — Вы отдаете себе отчет в том, что имеете дело с известным репортером? Между прочим, моя газета этого так не оставит!..

— Твоя газета разве что душещипательный некролог опубликует. — Громов улыбнулся левой половиной рта. — А остальные напечатают историю твоих похождений без купюр, но зато с фотографиями в стиле жесткого порно. Ты и Эдичка. Ты, Эдичка и Артурчик Задов. В общем, вся ваша веселая семейка. Ваше кубло.

Это был такой же блеф, как и револьвер в руке Громова, но Балаболин, похоже, уже окончательно утерял всяческую способность рассуждать здраво. Кстати, упоминание Виноградова и Задова не вызвало у него никакого удивления. Это означало, что душеспасительная беседа с ним может оказаться весьма плодотворной.

— В любом случае, — продолжал Громов, не опуская револьвер, — к лику святых от журналистики тебя никто причислять не станет. Ведь когда тебя найдут мертвым, к примеру, в твоем подъезде, при тебе не будет портфеля, набитого пачками американских долларов. Так что на всемирную славу не рассчитывай. Безнадежное это дело.

— Вы можете объяснить человеческим языком, что от меня требуется? — крикнул Балаболин. — У вас что, есть какие-то вопросы по поводу Эдички и Артура?

— Наконец-то догадался, — одобрительно сказал Громов. — Умный парень. Инстинкт самосохранения в тебе неплохо развит.

Журналист перевел дух и опустил руки. Его бравая бородка казалась слегка перекособочившейся, точно его за нее долго тягали, прежде чем отпустить обладателя и позволить ему выпрямиться. Но спину он все еще сутулил, готовый в любое мгновение упасть ничком на пол. И взгляд у него был блуждающим, как у затравленного зверька, лихорадочно ищущего выход из западни.

— Время сталинских репрессий, между прочим, давно закончилось, — напомнил он, обнаружив, что револьвер уже не целится ему в голову.

— Ты уверен? — Громов склонил голову к плечу, показывая всем своим видом, что с нетерпением ожидает ответа, и лучше бы он был правильным, этот ответ.

Балаболин уверенности не высказал. Помялся немного и, наконец, заговорил по существу, не желая больше испытывать судьбу:

— Эдичку я знаю по клубу «Мэджикал Мистери Таур». Мы с ним часто бывали в одних и тех же компаниях, водили знакомство с одними и теми же людьми.

— Тусовались, в общем, — кивнул Громов.

— Ну, что-то вроде того.

— Самое подходящее занятие для взрослых мужчин. Хотя какие из вас, к черту, мужчины… — Недоговоренную фразу завершил пренебрежительный взмах руки.

Балаболин заволновался:

— Между прочим, среди… гм, наших встречаются очень интересные и разносторонние личности. Взять хотя бы Эдичку. Нестандартный взгляд на многие вещи, широчайший кругозор, изысканный вкус…

Громов постучал рукояткой револьвера по барьеру, требуя к себе внимания.

— Рекламу Эдичке Виноградову здесь делать не обязательно. Меня интересует, виделись ли вы с ним вчера, о чем говорили, чем занимались. И главное, куда ты дел дискету, которую он тебе передал?

— Дискету? — На лице Балаболина появилось неподдельное изумление. — Ни о какой дискете у нас речь не заходила. Понятия не имею, что вы имеете в виду… Вчера мы с Эдичкой разве что парой фраз перебросились, и только. — Балаболин клятвенно прижал правую руку к груди. — Он весь вечер просидел вдвоем с Артуром, а потом сказал, что спешит по делам, попрощался со мной и исчез.

— Это все? — разочарованно спросил Громов.

— Все.

Гах! Молниеносно вскинув «смит-вессон», Громов выпалил в люминесцентную лампу прямо над головой Балаболина. Осколки и штукатурка посыпались на присевшего журналиста, напоминая ему, что правды и только правды ожидают от него не одни читатели.

— Еще он пообещал, что завтра отдаст мне долг, семь тысяч долларов! — истошно завопил Балаболин, не решаясь поднять голову, которую прикрывал обеими руками.

— Встань! — потребовал Громов. — И отвечай внятно. Где Эдичка собирался раздобыть деньги?

— Откуда же мне знать! — плаксиво воскликнул Балаболин. Из-за того, что его волосы были посыпаны белым крошевом, он казался внезапно поседевшим и каким-то потасканным. Шмыгнув носом, он заговорил опять, напрягая голосовые связки, чтобы быть услышанным и понятым: — Но Эдичка был уверен, что разбогатеет. Перед уходом он шепнул мне, что завтра прикатит в клуб на собственном «Кадиллаке»!

— М-м? — Громов был приятно удивлен сообщением.

Итак, Эдичка о чем-то договорился с репортером «Нью-Йорк Ревю», а затем направился прямиком в Госдуму, где скачал секретную информацию с компьютера покойного Шадуры. Наверняка деньги он намеревался выручить именно за эту работу. Но не получил…

— Так что на «Кадиллаке» Эдичка теперь разве что до кладбища прокатится, — заключил Громов вслух. — Если, конечно, ему пожелают устроить пышные похороны.

— Что? — тревожно спросил Балаболин, до предела вытягивая шею. — Какое кладбище? Какие похороны?

— Я твоего ненаглядного дружка имею в виду. Эдичку Виноградова.

— С ним приключилась какая-то беда?

— Какая беда может приключиться с покойником? — удивился Громов. — Разве что его из морга не удосужатся забрать и отдадут студентам-медикам на растерзание. Или собакам бродячим. Их сейчас возле любой больницы тьма-тьмущая.

— Собакам? — ужаснулся Балаболин. — Эдичку?

— Сейчас речь не о нем, а о тебе, — жестко напомнил Громов. — Тебе есть, что еще сообщить мне по поводу вчерашнего вечера? Или… — Он задумчиво почесал бровь стволом револьвера.

— Артур Задов тоже подходил ко мне! — заторопился журналист. — Он одолжил у меня «Фольксваген». Сказал, что оставит автомобиль на платной стоянке возле моего дома, и обещание, между прочим, сдержал. Утром «Фольксваген» стоял на месте, как мы договаривались. Вот только…

— Что только?

— Денег за прокат Артур так и не заплатил. Пообещал, что к девяти заскочит ко мне в редакцию, а сам не появился, — закончил Балаболин упавшим голосом. Скорее всего, не коварство Артура его угнетало, а сознание того, что рассказывать ему больше нечего. Достаточно ли полезен он оказался ФСБ, чтобы его отпустили с миром?

Громов вспомнил, что до отлета Артура Задова осталось не так уж много времени, и аккуратно вложил «смит-вессон» в наплечную кобуру из мягкой желтой кожи. Американец оказался весьма прижимистым типом. Одному своему приятелю не заплатил за услугу, второму вонзил в ухо спицу, вместо того чтобы купить у него ценную информацию. В том, что убийство Эдички — дело рук Задова, сомнений не было никаких. Не случайно он не появляется в гостинице, не случайно шушукался с Эдичкой, водившим так называемую мужскую дружбу с Шадурой. В принципе, расследование можно было считать законченным.

— Подойди сюда, Балаганов, — сказал Громов. Дождавшись, когда журналист замрет за разделяющим их барьером, он поинтересовался: — Ты ведь без блокнота никуда, верно? И ручка наверняка при себе имеется?.. Молодец, — кивнул он, когда Балаболин с готовностью продемонстрировал, что не обманул ожидания Громова. — Теперь вырви листок и пиши следующее… Я, такой-сякой, как истинный патриот Родины желаю стать негласным осведомителем Федеральной Службы Безопасности, в чем собственноручно расписываюсь. Число. Дата.

— Но я не хочу! — вяло запротестовал Балаболин.

— Еще как хочешь! — заверил его Громов. — Учти, если ты заставишь меня опять доставать ствол, я…

— На чье имя писать заявление? — быстро спросил Балаболин.

— А ни на чье, — равнодушно ответил Громов. — Никто тебя осведомителем делать не собирается, не переживай.

— Тогда зачем это? — удивился журналист.

— Я же не бюрократ какой-нибудь, чтобы с тебя подписку о неразглашении нашей беседы брать, — пояснил Громов. — В том случае, если у тебя вдруг зачешется язык, ты вспомни, что копии твоего заявленьица могут в любой момент возникнуть там, где ты этого меньше всего ожидаешь. Догадываешься, как к тебе станут после этого относиться окружающие?

— Догадываюсь, — мрачно сказал Балаболин. Закончив писать, он отдал листок Громову и с намеком на запоздало пробудившийся гонор осведомился: — Я могу быть свободен?

— До поры до времени, — многозначительно подтвердил Громов. — Идем. Провожу тебя до ближайшего туалета. Ты ведь стремишься туда всей душой, я угадал, м-м?

Слегка оживший в коридоре Балаболин промолчал, но посетить по пути уборную все же не отказался. Громов не был к нему в претензии за это. Бывало и хуже. Далеко не каждый человек, которого берут в оборот в ФСБ, способен дотерпеть, пока его сопроводят до унитаза.

* * *

После общения с деморализованным журналистом у Громова на душе остался неприятный осадок. Не все методы развязывания языков ему нравились, но что тут попишешь? Люди, с которыми порой приходилось сталкиваться Громову по долгу службы, нравились ему еще меньше.

Светлана Копейкина не заставила его ждать в приемной, тут же связалась с начальником и официально кивнула:

— Проходите, пожалуйста.

Ушки у нее уже не полыхали маковым цветом. И на Громова она старалась не смотреть, отводила взгляд, давая понять, что больше не желает выслушивать всякие глупости.

— Спасибо тебе, Светик, — сказал он с чувством, прежде чем исчезнуть в кабинете Власова.

— За что? — вырвалось у нее невольно.

— За то, что никогда не улыбаешься, — ответил Громов с серьезным видом. — Если улыбки красивых девушек кому-то и продлевают жизнь, то только самим этим девушкам. Окружающих мужчин, — Громов ткнул себя пальцем в грудь, — они сражают наповал.

— Борис Юрьевич вас ждет! — напомнила Копейкина страдальческим голоском. Одна из светлых прядей волос почему-то выбилась у нее из-за уха и свесилась чуть ли не до страницы журнала регистрации посетителей, в который она уткнулась.

Громов напоследок полюбовался по-кошачьи аккуратной головкой девушки и распахнул дверь.

Для того чтобы приблизиться к столу Власова, было достаточно сделать десять широких шагов, но, по традиции, сначала следовало дождаться приглашения войти и присесть. Обычно Власов оставлял подчиненным на раздумье секунд пять, давая им возможность в последний раз взвесить, что и как им докладывать, а о чем лучше не заикаться. Громова он продержал у порога раза в два дольше.

За это время можно было успеть полюбоваться большим поясным фотопортретом президента и отметить про себя, что тот смотрится в кабинете полковника ФСБ еще более впечатляюще, чем Железный Феликс в былые времена. Дзержинский, тот по непонятной причине всегда изображался вполоборота, глядящим неизвестно куда. Немигающий взор президента был обращен прямо на зрителя, а потому обладал той же магической притягательностью, что и знаменитый плакат «Ты записался добровольцем?». При этом в глазах президента читалось невысказанное продолжение. Мол, если не записался — я не виноват.

— Кто не с нами, тот против нас, — неожиданно прокомментировал Власов. — Проходи, майор, устраивайся. Удалось что-нибудь раскопать?

Громова, как это уже случалось не раз, неприятно задело, что полковнику удается читать его мысли с такой легкостью, словно они высвечивались у него на лбу в виде бегущей строки. В принципе, не такой уж хитрый трюк, которому обучали в свое время и самого Громова. Ты, якобы в задумчивости, произносишь фразу, которая, по твоему мнению, отвечает настроению собеседника. В случае промашки он пропустит реплику мимо ушей — мало ли кто что бормочет про себя. Зато если ты угадал — собеседник сражен наповал. Элементарно, Ватсон, как говаривал мистер Холмс. Но Власов еще ни разу не ошибся, демонстрируя Громову свою проницательность, вот что настораживало. Можно было заподозрить, что он действительно обладает даром телепатии. Поэтому каждая беседа с ним превращалась в своего рода состязание: кто кого? Возможно, Власову это доставляло удовольствие. Что касается Громова, то ходить в Ватсонах ему было не по душе.

Он сделал вид, что услышал лишь предложение присесть напротив полковника и доложить о результатах короткого расследования. Поэтому, устроившись за столом для посетителей, сразу перешел к делу:

— Наибольший интерес среди журналистов, которые входили в круг знакомых покойного Эдички Виноградова, представляют Дмитрий Балаболин и некто Артур Задов. С первым из них…

— Послушай, майор, — перебил Громова полковник. — Почему Эдичка? Насколько я понимаю, звали его Эдуардом, да и отчество у него наверняка имелось.

— Эдуардами таких никогда не зовут, — возразил Громов. — Что касается отчества, то на нем можно язык сломать. Мирзарахманович.

— Н-да, — крякнул Власов. — Это кто же у него отец был? Татарин?

— Наполовину узбек. В восьмидесятых работал вторым секретарем Ташкентского обкома партии. Лет пять назад перебрался в Москву, пытался наладить здесь торговлю наркотиками. Ну, его свои же соплеменники на плов и пустили. — Громов усмехнулся. — Рецепт предельно прост. Один грамм свинца на каждый килограмм мяса.

— Напрасно ты по этому поводу зубоскалишь, — строго сказал Власов. — Узбекский плов, чтобы ты знал, — это настоящее гастрономическое чудо. — Он пошевелил губами, как бы пробуя на вкус произнесенное, и, одобрительно причмокнув, предложил: — Ладно, кулинарию и родословную Эдички оставим в покое. Давай про этих двух журналистов, майор. Думаю, ты уже успел с ними пообщаться?

— Только с одним, — сказал Громов. — Дмитрий Викторович Балаболин. Двадцать шесть лет, но все у него как бы между прочим…

— Это как?

— Присказка у него такая. Что ни предложение, то и между прочим. С творчеством его я не знаком, но, надо полагать, там все тоже на между прочим построено.

— Балаболин, — задумчиво произнес полковник. — Нет, не читал.

— Вот, можете ознакомиться с его последним опусом. — Громов достал из кармана заявление журналиста и предъявил начальнику в развернутом виде.

— Угу. — Власов одобрительно наклонил голову. — И что, этот Балаболин действительно представляет для нас интерес?

— Косвенный.

Громов коротко обрисовал ситуацию. Когда он дошел до персоны Артура Задова, полковник уже кивал головой, как заведенный.

— Значит, американец вылетает из Шереметьева сегодня в 14.45? — спросил он в конце доклада.

— Надеется вылететь, — уточнил Громов. — Дискета с материалами расследования обстоятельств крушения транспортного самолета, если таковая существует, наверняка находится у него.

— Посулил Эдичке золотые горы, сам его укокошил и теперь спешит домой, чтобы подготовить сенсационный репортаж, так? — Очки Власова, уставившиеся на собеседника, торжествующе сверкнули.

— Так, — подтвердил Громов. — Задержание мне поручите, товарищ полковник?

Власов огладил ладонью свой седой «ежик» и возразил:

— Не царское это дело. Задова и без нас возьмут, майор. Мы свою задачу выполнили, так что можешь быть свободен… Кстати, — рука Власова, потянувшаяся к телефонной трубке, замерла в воздухе, — ты ведь у меня отгулы просил, верно? Вот и ступай. Сегодня ты мне уже не понадобишься.

Громов демонстративно взглянул на часы и приподнял брови так, чтобы это не укрылось от взгляда начальника. Тот только засмеялся:

— Мало? Остальное в выходные доберешь. Завтра у нас, если не ошибаюсь, суббота.

Можно было что-нибудь съязвить по этому поводу, но требовать в стенах ФСБ соблюдения норм трудового законодательства — все равно что ратовать в церкви за сокращение великого поста. Тут все твои самые разумные доводы оборачиваются против тебя же. Плевать против ветра никому не запрещено, да только вот желающих нет.

— Разрешите идти? — спросил Громов, вставая.

— Угу. — Власов положил руку на телефонную трубку. Ему явно не терпелось доложить начальству о результатах успешного расследования. Вот только не бросят ли ему сверху снисходительное: «Мы уже тут и без вас во всем разобрались, полковник», не отравят ли ощущение торжества?

— И хрен с ними, — пробормотал Громов, приготовившись удалиться из кабинета.

— Что ты имеешь в виду, майор? — Власов подпрыгнул на своем месте. Игра в угадывание мыслей нравилась ему только в тех случаях, когда проницательность демонстрировал он сам.

— Да отгулы свои, что же еще? — Громов пожал плечами. — Новые заработаю.

Шагая к двери, он чувствовал спиной, как Власов пытается просверлить в ней взглядом дыру. Дразнить гусей и начальство — занятие неблагодарное, это любой знает. Но всегда ли можно отказать себе в маленьком удовольствии?

ГЛАВА 6

ГУД БАЙ, МАЙ ЛАВ, ГУД БАЙ!

Из Машиной квартиры на Тверской можно было полюбоваться памятником Юрию Долгорукому, но Маша никогда этого не делала. Она, честно говоря, понятия не имела, что за мужик торчит у нее под окнами на своем бронзовом мерине с прозеленью. Скульптурные формы ее абсолютно не волновали, ни гранитные, ни бронзовые. Когда в столице поднялся большой шум из-за возведения памятника Петру Первому, Машу однажды остановил на улице телерепортер и попросил ее высказать свое мнение о Церетели.

— Терпеть не могу грузинские вина, — ответила она с достоинством. И, поразмыслив еще немного, добавила: — Хотя, чтобы вы знали, живу в двух шагах от ресторана «Арагви».

Репортер остался стоять на месте с разинутым ртом, дурак-дураком, а Маша отправилась на своих длинных ногах дальше. Лицо ее сохраняло полнейшую невозмутимость.

На гладком лобике этой славной девушки никогда не собиралось более двух морщин сразу, да и то это случалось исключительно по ночам, когда Маша испытывала оргазм или видела плохой сон. Последнее, к ее сожалению, случалось значительно чаще, чем первое. Тот маг и волшебник, который мог изменить ситуацию к лучшему, Маше на жизненном пути пока что не повстречался.

Довольно равнодушно относясь и к сексу, и к легким столовым винам, и даже к произведениям скульпторов-монументалистов, она считала себя ценительницей всего прекрасного, в частности, настоящей французской парфюмерии, и очень гордилась своей коллекцией всевозможных пузырьков, не подозревая, что наполнены они кипрскими босяками, не нюхавшими Парижа.

Верно говорили древние, что неведение — благо. Кому приятно сознавать, что душистая сигарета «Мальборо», которую ты посасываешь поутру, попала к тебе не из солнечной Виргинии, а из какого-нибудь молдавского села Пуштяны под Кишиневом? Легче кому-нибудь станет от такой осведомленности? Нет. Вот Маша и наслаждалась ароматом своих духов, не забивая себе голову их истинным происхождением.

Всезнающий журнал «Космополитен» научил ее, как правильно подобрать свой аромат, который заставит мужчин увиваться вокруг тебя. Все просто. Вооружившись калькулятором, Маша просуммировала цифры, составляющие день, месяц и год ее рождения, получив тройку. Это означало, что ей предпочтителен тонкий аромат приключений (духи «Джуп!»), многообещающий намек на безумные ночные фантазии (конечно же, «Опиум») плюс запах тысячи приключений, охапок роз, шампанского и беззаботного смеха (тут не обойтись без «Этернити» от Кельвина Кляйна, куда же без него в наше время?).

Нельзя сказать, что у благоухающей Маши имелся целый рой поклонников, домогающихся от нее не только регулярной взаимности, но и руки с сердцем в придачу. И все же кое-какой выбор у нее имелся. Этим летом он был остановлен на Артуре Задове, с которым Машу познакомили в ночном клубе «Мэджикал Мистери Таур».

Для Маши, мечтавшей вырваться из убогой совковой действительности на просторы великой американской мечты, Артур был настоящей находкой. Он оказался преуспевающим нью-йоркским репортером, время от времени наведывающимся на родину в поисках материала для собственной еженедельной газетной колонки. Не иностранный миллионер, но и не отечественный повеса, который сегодня вовсю сорит баксами, а завтра прячется от кредиторов в какой-нибудь халупе и давится сайками с дешевым паштетом, мечтая сорвать главный куш в «Русском лото», чтобы срочно поправить свои дела.

Две Машины подруги, выскочившие замуж за таких вот «новорусских» бизнесменов, уже стали вдовами, но, помимо наследства, они получили от покойных супругов умопомрачительные долги с постоянной головной болью в нагрузку. Одна, смирившись со своей судьбой, отписала всю перешедшую к ней собственность донимавшим ее бандитам и теперь торговала по выходным на Горбушке, злая, остервенелая, но зато целая и невредимая. Вторая пока что хорохорилась, утверждая, что жена за мужа не отвечает. Но по ее бледному виду было совершенно очевидно, что упрямица либо сама вот-вот скопытится от невыносимого нервного напряжения, либо ей помогут в этом бывшие деловые партнеры супруга. Нет, не о такой судьбе мечтала Маша. И с появлением Артура она разом оборвала все свои прежние связи — как случайные, так и достаточно постоянные. Новый бурный роман начался с того, что Артур напросился к Маше в гости, да так и застрял в ее квартире, перебравшись сюда из гостиницы «Космос». Пожитков у него было немного, но ведь не мистер Твистер почтил своим присутствием Машину квартиру, а журналист, который нынче тут, завтра там. Достаточно, что он обзавелся в Москве своим главным и лучшим приобретением — Машей. Так он говорил. Стоило ли разубеждать его в этом?

В ночном клубе, где состоялось Машино знакомство с Артуром, она источала будоражащий воображение аромат духов «Этернити» (ну, тех самых, которые должны ассоциироваться с приключениями, розами и брызгами шампанского). Понимая, что одной этой уловки может оказаться для искушенного американца маловато, Маша также сходила в туалет и спешно привела себя там в полную боевую готовность.

Она ведь была девушкой смышленой и энергичной, без всякого Дейла Карнеги знающей, как приобретать друзей и завоевывать расположение людей. Машин рецепт был предельно прост. Оставь на виду у объекта своего внимания как бы невзначай открытую сумочку, а поверх всякого барахла пусть в ней лежат небрежно скомканные трусики. Все. Если при этом вы прелестница лет этак двадцати пяти, которая знает толк в белье и стиральных порошках, то успех вам гарантирован.

Любая привлекательная девушка, умеющая правильно себя преподнести, непременно добьется взаимности, Маша всегда была убеждена в этом и не прогадала. Напросившийся на чашечку кофе Артур оказался столь нетерпелив, что от его синтетических носков, которые он порывисто снимал в темноте, во все стороны летели трескучие голубоватые искры.

Потом была бурная прелюдия в стиле «Девяти с половиной недель», в ходе которой Маша стесала кожу на позвоночнике, припечатанном Артуром к холодильнику, и больно ударилась коленкой об угол стола. Что касается самого акта, то его как бы и не было вовсе. Не очень ладилось это дело у Артура, надо признать. Но Маша не стала привередничать. То, что недодает тебе мужчина в постели, всегда можно дополучить в магазине. Немножко романтично и очень, очень практично.

До появления Артура никто из Машиных приятелей, обладавших нормальной потенцией, не обещал ей свадебное путешествие на Антильские острова и уютное семейное гнездышко на 48-й улице Нью-Йорка. Никто прежде не говорил ей строго: «На первых порах ты должна быть предельно экономной, дарлинг. Пока что мы не можем позволить себе тратить больше 8 тысяч в неделю. Ведь квартира обходится мне недешево, а тут я еще присмотрел себе «Порше» последней модели. Тебе же, Машенька, придется удовольствоваться «Мустангом» 97-го года. Не пугает тебя такая перспектива? Скажи откровенно».

He-а, Маша была девушкой не робкого десятка. Нисколечко не пугала ее перспектива существования на восемь тысяч долларов в неделю и езда не на самом современном автомобиле. Ведь сказано же: на первых порах. Любящая женщина должна мириться с временными трудностями…

Тихонько войдя в спальню, Маша полюбовалась спящим Артуром. Он возвратился под утро, усталый, но чрезвычайно довольный собой. Мимоходом прижал заспанную Машу к себе и что-то пробормотал успокаивающим тоном. Слов она не разобрала — это почти невозможно, когда говорящий одновременно целует тебя в макушку. «Что ты сказал, беби?» — переспросила Маша, обратившись к Артуру всем своим встревоженным лицом. «Дело сделано, дарлинг, — пояснил он с мягкой улыбкой. — Завтра мы улетаем в Нью-Йорк. Ты оформила визу?»

Услышав утвердительный ответ, он повалился на кровать и тут же уснул, как всегда, лицом вниз, обнимая подушку. Точно опасался, что во сне ему вспорют живот или таракан заползет в ноздрю.

За минувшие несколько часов поза Артура ничуть не изменилась. Сраженного наповал бойца, не успевшего пересечь по-пластунски вражескую территорию, вот кого он напоминал.

Полюбовавшись спящим, Маша тихонечко приблизилась к стулу, на котором валялись как попало разбросанные вещи жениха. Привычку тайно инспектировать мужские карманы она приобрела у матери, которая, прежде чем укатить с очередным отчимом на Украину, постаралась передать дочери весь свой богатейший опыт троекратно замужней женщины, причем сексопатолога по профессии и по призванию.

«Ты, Машуня, должна четко понимать, что представляет собой каждый твой кавалер, — говаривала Евдокия Кузьминична. — Никогда не знаешь, чего ждать от этих мужчин. По моему глубочайшему убеждению, все они, кого ни тронь, с психическими отклонениями. Смотрят на тебя влюбленными глазами, слова ласковые на ушко нашептывают, а сами при этом мечтают запихнуть в тебя батон вареной колбасы или какие-то другие мерзопакостные фантазии вынашивают. Но если, Машуня, выяснить, что собой представляет твой избранник, то из жертвы ты сразу превращаешься в хозяйку положения».

Во время предыдущих обысков Маша не обнаружила в карманах Артура ничего настораживающего. Колбасный батон, во всяком случае, он с собой не таскал. Бумажник с минимумом наличности Машу не смущал — тут все ясно, американцы вечно носятся со своими кредитными карточками, а свои же доллары за деньги не считают. Зато она не нашла среди вещей Артура ни одной сентиментальной фотографии, ни женской, ни детской, что подтверждало его холостой статус. Только снимки его многочисленных приятелей, некоторых из них Маша знала по «Мэджикал Мистери Таур». В общем, все было в норме. Правда, вчера вечером, пока Артур перед уходом принимал душ, Маша с некоторым недоумением нашла во внутреннем кармане его летнего пиджака вязальную спицу, явно похищенную из бабушкиного комода. Зачем ему спица? — недоумевала Маша. Что за блажь? Если бы Артур и вязал тайно теплые носки или шарфы, то разве управился бы он с помощью одной-единственной спицы?

Терзаемая любопытством, Маша так и не решилась поинтересоваться у жениха, для чего он шарил в бабушкином комоде. Встречный вопрос — «А за каким чертом, дарлинг, ты роешься в моих вещах?» — запросто мог бы разрушить все Машины завоевания. Второй раз мужчину снятыми трусиками не заинтригуешь, как ни изощряйся. И что тогда? Молодость ведь дается только один раз. И сколько той молодости? Если допустить, что она продлится еще…

Стоп! Тут Машины размышления разом оборвались, словно кто-то щелкнул в ее голове невидимым переключателем. Испытывая непреодолимое желание подержать в руках билеты, один из которых должен был перенести Машу туда, где сбываются все лучшие мечты, она открыла бумажник жениха, развернула его и, покопавшись в кармашках, сделала очень неприятное для себя открытие. Там хранился только один авиабилет, выписанный на Артура Задова. Время вылета (уголки Машиных губ поползли вниз) — 14.45. То есть (ее зеленые глаза потемнели от гнева) Артур обманул ее дважды. Во-первых, заявив, что они полетят вечерним рейсом. Во-вторых, пообещав, что они отправятся в путешествие вдвоем.

Окончательно добила Машу визитная карточка Артура, выуженная из другого отделения бумажника. Он как-то показал ей одну такую, не выпуская из собственных пальцев, и на ней значилось, что Arthur Zadoff действительно значится репортером газеты «New York Rewiew», причем не простым, а «supernumerary», как гордо заметил он, щелкнув ногтем по этому загадочному словечку. Тогда Маша ограничилась тем, что с уважительным видом кивнула: как же, как же — «супер»! А теперь не поленилась заглянуть в англо-русский словарь и выяснила, что в данном случае речь идет лишь о «сверхштатном» и даже просто лишнем корреспонденте, который если и тратил 8000 долларов, то, скорее всего, в год, а не в неделю.

Вот так новости!

Маша простила бы Артура, если бы по прибытии в аэропорт имени Кеннеди он честно признался ей в том, что приукрасил действительность. Очутившись в Нью-Йорке, она смирилась бы с коварством своего жениха. Но все дело в том, что никакой Нью-Йорк ей не светил! Артур, этот наглый проходимец, бесплатно попользовался Машей и ее жилплощадью, а теперь намеревался улизнуть, не попрощавшись! Как в той песне: «Ты бросил меня, ты бросил меня». Нет, даже не бросил, а кинул.

Если бы Артур в этот момент открыл глаза и увидел выражение Машиного лица, он решил бы, что за время его безмятежного сна девушку подменили, или, по крайней мере, лет на пять состарили. Но он продолжал безмятежно дрыхнуть, не подозревая о том, что над его головой сгущаются грозовые тучи.

— Сюпер…ньюмер…эри, значит, — процедила Маша с ненавистью. — Вот какую ты мне бяку приготовил, Артурчик. Форти эйт стрит с Мэдисон-авеню в придачу… Ладно. За мной не заржавеет!

Взглянув на часы, показывавшие начало девятого, Маша бесшумно уничтожила следы обыска и покинула спальню. Прихватив телефонную трубку в ванную, она по памяти набрала телефонный номер, которым не пользовалась вот уже несколько лет. Номер принадлежал Гарику. Маше так не терпелось дозвониться ему немедленно, что пластмассовый корпус трубки потрескивал под нажимом стиснувших ее пальцев.

Задолго до того, как Маша превратилась в местную достопримечательность ночного клуба «Мэджикал Мистери Таур», она работала на трассе из Шереметьева в Москву. Этот 38-километровый отрезок дороги был облюбован несколькими бригадами картежников, обрабатывавших доверчивых лохов прямо в такси. Маша входила в маленький дружный коллектив Гарика. В его ударной бригаде она изображала молоденькую дочь, отговаривающую азартного отца не играть на деньги с первыми встречными. Разумеется, ее доверчивый «папуля» являлся не жертвой, а искуснейшим шулером, бесподобным каталой, который в конечном итоге облегчал карманы лохов на всю сумму имевшейся там наличности. Сам Гарик в этих постановках участия не принимал. Он обеспечивал жуликам прикрытие, отстегивал причитающееся в бандитский общак и решал все возникающие по ходу пьесы проблемы.

Маша ни за что не стала бы напоминать о своем существовании этому опасному типу, если бы не обстоятельства. Не могла же она позволить Артуру улизнуть из Москвы, не отомстив ему напоследок! Просто расцарапать ему лживую физиономию? Нет, слишком мало было этого, чтобы почувствовать себя отомщенной. В голове Маши созрел куда более коварный план.

— Слушаю? — не слишком благозвучный голос Гарика заставил ее радостно встрепенуться.

— Гарик?

— Ну?

— Гарик! — повторила Маша чуть ли не с восторгом. — Это ты!..

— Слышь, коза! Чего тебе надо? Ты кто вообще?

— Я Маша… Ну, Машутка-Шутка, помнишь?

— А… — В голосе Гарика прозвучало облегчение и разочарование. — Говори. Только учти, пассажиров теперь другие катают. Не при делах я… Вернее, при других делах, — поправился Гарик.

— Тут клиент нарисовался, — торопливо выпалила Маша. — Америкэн-бой.

— Какой еще пеликан, к хренам собачьим?

— Американец.

— Чего-чего?

— А-ме-ри-ка-нец!

Она говорила вполголоса да еще воду в ванну пустила тугой струей, заглушая беседу на тот случай, если Артур проснется. Неудивительно, что Гарик опять ее не расслышал.

— Громче! — потребовал он. — Что ты там бормочешь? Ни хрена не просекаю.

— Я не могу громче. — Маша прикрыла ладошкой губы, чтобы ее голос не растекался по сторонам, а попадал прямо в микрофон. — Говорю, клиент выгодный есть. Штатовец.

Гарик рассердился:

— У тебя что, перемкнуло там? Я уже никого не катаю. Забудь об этом.

— Он баксами набит под завязку, — соврала Маша по инерции. Голос у нее стал совершенно убитым.

— Баксами? — внезапно оживился Гарик.

— Ну да. Американец ведь.

— Ладно, допустим, что ты меня заинтересовала. И что? Предлагаешь его потрусить? Где? Когда?

Бросив взгляд на свое отражение в зеркале, Маша подумала, что сейчас самое время остановиться, пока не поздно, и сказала:

— Клиента Артуром зовут. Сегодня днем он собирается ехать в Шереметьево-два. Один.

— На тачке? — спросил Гарик.

— Нет. Он по Москве на такси передвигается.

— И в одиночку. Я правильно тебя понял?

— Правильно, — решительно подтвердила Маша.

Ей невольно вспомнилось, как она, идиотка, составляла список вещей, которые намеревалась взять в дорогу, как освежала в памяти английский язык, не расставаясь в последние дни с разговорником, как хвасталась подругам выпавшей ей удачей. Но Артур попросту вытер об нее ноги. Да, он улетал в свой Нью-Йорк один. Разве не будет справедливо, если ему придется пожалеть об этом, когда избитый и ограбленный окажется он на обочине шоссе, которое сегодня его никуда не приведет?

— Откуда он будет ехать? — продолжал допытываться Гарик. — Во сколько?

— От меня, — ответила Маша. — Точное время сейчас назвать не могу.

— Тогда перезвонишь. — Гарик перешел на командирский тон. — Дома меня не будет. Диктую тебе номер своего мобильника, записывай…

— Я запомню.

— Попробуй только забыть! — Гарик трижды повторил набор цифр, после чего распорядился: — Перезвонишь мне, когда твой Арнольд…

— Артур, — робко поправила собеседника Маша, но он пропустил ее реплику мимо ушей.

— …когда твой Арнольд вызовет такси. Я его рядышком с твоим домом дожидаться буду. А теперь опиши его.

— Ну… — Маша задумалась. — Очень симпатичным его не назовешь, хотя…

— Конкретней! — рявкнул Гарик. — Мне по барабану, симпатичный он или нет. Я его с ходу узнать должен, просекаешь? Приметы? Во что одет?

— Полноватый брюнет. Всегда в костюме светлом ходит, даже в жару. При нем чемодан будет черный и портфель с портативным компьютером.

— Заметано! — Гарик удовлетворенно хохотнул. — Что лично ты со своего брюнета поиметь хочешь, Машутка? Учти, я за наводку больше пяти процентов не даю.

Маша вспомнила, что наличности у Артура — кот наплакал, и сказала, наслаждаясь собственным благородством:

— Мне ничего не надо.

— Не надо так не надо, — легко согласился Гарик. — На принцип пошла, что ли? Достал тебя твой полноватый брюнет, да?

— Достал, — подтвердила Маша и раздраженно выключила телефон, едва не сломав фиолетовый ноготь о кнопку.

Если у нее не будет Антильских островов, то и Артуру тамошнее солнышко не светит! Придумывать, как объясняться с Гариком, когда он обнаружит, что его улов не так уж богат, Маша не собиралась. Она ведь не в долю напросилась, а просто сделала доброе дело. Как говорится, чем богаты, тем и рады. А дареному коню в зубы не смотрят.

— Ну, держись, Артурчик, держись, конь с яйцами, — процедила Маша, щуря свои изумрудные глаза. — Посмотрим, как ты теперь ржать станешь!

Интересно, кто у кого перенимает повадки — красивые женщины у пантер или наоборот?

* * *

— У-ау! — басовито затянул Артур. После чего завершил зевок уже тоненько: — А-ха-ха…

— Выспался? — ласково осведомилась Маша. Она только что слопала два куска миндального торта, и это помогло ей обрести спокойствие духа.

— В самолете наверстаю упущенное. — Артур покосился на Машу и поспешно добавил: — На твоем очаровательном плечике, беби.

— Во сколько вылетаем? — Она стояла над распростертым на кровати Артуром, поглядывая то на него, то на кривоватые пальцы своих ног, унизанные серебряными колечками.

— Еще точно не знаю. — Он изобразил озабоченность. — Билеты подвезут часиков в пять, так что времени предостаточно. Сейчас ведь только половина двенадцатого? О, then we have all the time in the world!

— Как это переводится? — спросила Маша с таким видом, словно это ее все еще интересовало.

— Если дословно, то чушь получается, — признался Артур. — Мол, мы имеем все время на свете. Коряво как-то звучит, нет?

— Нормально звучит, — успокоила его Маша.

— Вещи собрала? — Артур притворился еще более озабоченным, чем минуту назад.

При этом он старался смотреть прямо на подружку, но взгляд его постоянно рыскал из стороны в сторону, и поэтому ему приходилось тереть глаза, как бы спросонья. В принципе, он был доволен, что отсиделся у Маши. Бесплатно и, главное, безопасно. Вот только ее манера шляться по дому полуголой раздражала Артура с каждым днем все сильнее. Бисексуал из него неважный получался. Не удавалось Артуру как следует полюбить женский пол, хоть тресни. Однако приходилось поступаться принципами.

— Иди ко мне, беби, — предложил он, ставя ноги на пол и растягивая губы в сладкой улыбке. — Close your eyes, and I… Il kiss you…

Что означало: «Закрой глаза, и я тебя поцелую». Артур любил эту старую песенку и часто мурлыкал ее в минуты хорошего расположения духа. Но сегодня она звучала особенно актуально, поскольку дальше в тексте речь шла о скорой разлуке. Оборвав строку на середине, Артур возбужденно засмеялся и обхватил рукой Машину талию, привлекая ее к себе. Вторая рука приспустила с нее трусики. Ему не очень нравилось, что девушка возвышается над ним, но вставать с кровати было лень. После бессонной ночи всегда чувствуешь себя таким разбитым…

— Бесстыжий!

Шутливо шлепнув Артура по проказливой руке, Маша кокетливо попыталась вернуть трусики на бедра, а он, посмеиваясь, удерживал их одним согнутым указательным пальцем. «Не забыть оставить дискету в щели приемника, — подумал он, разглядывая то, что открылось его взору крупным планом. — Мало ли как могут подействовать на нее лучи металлоискателя при прохождении досмотра в аэропорту. А в компьютере дискета сохранится наверняка. Всегда нужно заботиться о безопасности, будь то бизнес или секс».

— Ты купила презервативы, беби? — осведомился Артур, задрав голову.

— Нет, — ответила Маша, не прекращая борьбу за деталь своего туалета.

— Как же так? — Растерявшись, он ослабил хватку, и Машины трусики с легким хлопком вернулись в исходное положение.

— Зачем? — спросила Маша, улыбаясь. Впервые в жизни она пожалела о том, что у нее нет хотя бы триппера. Было бы неплохо наградить им Артурчика на прощание. Ну, ничего, скоро ему и без триппера будет о чем вспомнить. — Мы ведь с тобой близкие люди, — продолжала она, ласково потрепав Артура за ухо. — Без пяти минут муж и жена.

— Ах да, конечно! — Улыбка Артура была еще более лучезарной, чем Машина. Он опять протянул руки вперед и получил по ним новый шлепок, уже почти раздраженный. — В чем дело, беби?

— Разве у вас в Америке не принято по утрам чистить зубы и принимать душ? — невинно удивилась Маша.

— О, йес! — Артур вскочил с кровати и, подтянув трусы, бодро посеменил в ванную.

Маша хотела было набросить на себя просторную желтую футболку, но передумала и развалилась на кровати с самым непринужденным видом, на какой была способна. Не следовало настораживать Артура внезапной холодностью. А небольшой утренний моцион если и не слишком приятен, то хотя бы полезен. Не гимнастикой же заниматься после калорийного торта.

Артур вернулся в спальню свежий, гладко выбритый, тщательно причесанный. Когда он втягивал живот, то смотрелся не тем полным дерьмом, каким, как выяснилось, являлся на самом деле. Но трусы он снял рановато. То, что предстало Машиному взору, было вялым и сморщенным, словно Артур неожиданно отважился принять холодный душ. К тому, что он считал своим достоинством, напрашивалось только одно подходящее название: пипетка. Самое то для скульптурных херувимчиков. Но не лучшее украшение для стопроцентного американца.

Как только он приналег на Машу и попытался что-то сюсюкать про медовый месяц, она заткнула ему рот своим твердым соском и с ненавистью уставилась на обращенную к ней макушку. Плешь у Артура пока что только намечалась, но сквозь бороздки, оставленные в волосах расческой, просвечивало слишком много белой кожи. Руки у него тоже были белые, ассоциировались с сырым тестом. Маша закрыла глаза, отстраненно прислушиваясь к тому, как Артур сопит на ней и устраивается поудобнее. Это означало, что через пару минут он с усталым стоном отвалится на бок и пропыхтит что-нибудь благодарное.

На этот раз Артуру хватило секунд сорок.

— Уф! — сказал он, скатившись с Маши. — Ты бесподобна, беби.

— Ты тоже.

Проведя ладонью по внутренней стороне бедер, Маша обнаружила, что она осталась абсолютно сухой. К чему был весь этот цирк? Зачем изображать из себя дикого жеребца, если у тебя силенок и курицу потоптать не хватит?

— До вечера тебе придется поскучать в одиночестве, — сказал Артур, принимая вертикальное положение. Про добрую традицию выпячивать грудь за счет втянутого живота он совсем забыл, а потому выглядел особенно неприятно. И еще эта дурацкая пипетка, которую он лучше бы оторвал к чертовой матери и бросил кошке на съедение, чтобы самому не мучиться и других не беспокоить понапрасну!

— Ты меня покидаешь? — Маша притворилась разочарованной. — Опять дела?

— Последний день — он трудный самый, — засмеялся Артур. — А ты не теряй времени даром, собирай вещички. Лишнего не бери, — этот возглас прозвучал уже из коридора. — Я куплю все, что необходимо, такой прекрасной девушке, как ты!

На мгновение Маше показалось, что она напрасно дала волю мрачным подозрениям. А вдруг Артур решил свой билет сдать, а купить новый, на другой рейс? Не только себе, но и Маше? И тогда получается, что она повела себя, как последняя идиотка.

— Можно я воспользуюсь твоим чемоданом? — спросила она, прошлепав босиком к двери ванной. — У тебя там полно свободного места.

— Чемодан мне придется забрать с собой, — деловито откликнулся Артур через дверь.

— Зачем? — Маша прислонилась голой спиной к стене и скрестила руки на груди.

— Ну…

Артур сделал вид, что отфыркивается от воды, попавшей в рот, и успел придумать за этот короткий срок целую легенду:

— Мы ведь вылетим вместе с моим коллегой, мистером Левицки из «Геральд трибьюн». Он чуть ли не всех путинских матрешек на Арбате скупил и теперь боится, что они не поместятся в его сумках. Попросил меня завезти чемодан в гостиницу. Старый скряга! — Артур жизнерадостно загоготал, продолжая шумно отплевываться и плескаться. — На лишнюю сумку не желает раскошелиться, а в Нью-Йорке сдаст сувениры в ближайшую антикварную лавку и поимеет на них не меньше штуки баксов. И это при годовом доходе в сто восемьдесят тысяч! Представляешь себе, беби?

— Нет, — пробормотала Маша, — не представляю.

— А? Что ты сказала?

— Я сказала, что ты можешь дать своему мистеру Левицки бесплатный совет.

— Какой?

— Пусть запихнет свои цацки в одно вонючее, но очень укромное местечко!

— У-ху-ху!

— А в придачу я могу подарить ему на память бронзовый бюстик Ленина, помнишь? Тот, который на письменном столе стоит.

— О-хо-хо!

— Щекочи, щекочи свою пипеточку, бастард, — процедила Маша с ненавистью. — Больше она у тебя ни на что не годится!

— Не слышу! — встревожился Артур, резко оборвав очередной взрыв хохота. — Ты что-то сказала, нет?

— Я спрашиваю, вызвать тебе такси, дарлинг? — Маша ослепительно улыбнулась.

— Если тебя не затруднит, беби.

— Не затруднит! — весело сказала она, направившись к телефону. Номер Гарика с готовностью высветился перед ее мысленным взором.

Артур тем временем растирался махровым полотенцем и любовался своим туманным отражением в запотевшем зеркале, похожем на иллюминатор. Скольких олухов он обвел вокруг пальца, не сосчитать! Люди глупы, они млеют, когда их кормят баснями. И доверчивая Маша, наверное, уже видит себя шляющейся по Пятой авеню и заглядывающейся на тамошние шикарные витрины. Эх, темнота дремучая, простота лапотная! Прости-прощай!

— Гуд бай, май лав, гуд ба-а-ай! — с чувством заголосил Артур. Давно уже собственный голос не казался ему таким чистым и благозвучным.

ГЛАВА 7

ХИЩНЫЙ ВИД НА ЖИТЕЛЬСТВО

После Машиного звонка Гарик пожалел, что поспешил продать золотой нательный крест знакомому барыге с площади трех вокзалов. Есть все-таки бог на свете! И, по всей вероятности, он наконец решил пригреть заблудшего Гарика у себя за пазухой.

— Да славится имя твое и все такое прочее, — прошептал Гарик, осторожно положив трубку на рычаги древнего эбонитового аппарата. — Спасибо, господи, что как бы не оставил в беде.

— Кто ж так молится? — с укором проскрипела бабка, расположившаяся аккурат под выцветшей фотоиконой, повешенной в крошечной кухоньке над холодильником. С наслаждением отхлебнув чай из кружки, она запихнула в рот бублик и продолжила наставлять непутевого внука: — К господу (хрум-хрум) уважительный подход требуется. Поклонился бы, а то (хрум-хрум) и на колени бы встал. Тогда и воздастся по вере.

— Заткнитесь, бабушка, ладно? — попросил Гарик. — Некогда мне тут кланяться. Тороплюсь я.

— Вечно он торопится, — доложила старуха иконе, развернувшись к ней всем корпусом. — Суета сует и вечная суета. Ох, грехи наши тяжкия-а…

Гарик ее бубнеж не дослушал. Мечась по захламленной каморке, которую называть комнатой язык не поворачивался, он спешно собирался на дело. В задний карман джинсов втиснулась заветная расческа с толстой широкой рукоятью. При нажатии на нее наружу с щелчком выдвигался плоский, как лист, клинок из вольфрама. Довольно длинный — без малого двенадцать сантиметров, — искусной двухсторонней заточки. Клинком можно было запросто бриться, хотя Гарик не пробовал. Оружие он держал при себе для совсем иных целей.

Еще вчера вечером в голове у него проплывали пьяные мысли перерезать себе клинком вены на руках и помереть в ванне, наполненной горячей водой и кровью. Теперь ему вновь захотелось жить. Гарика переполняли надежда, азарт, желание действовать. Муторное похмелье сменилось таким мощным зарядом энергии, что он не мог усидеть на месте.

— Бабушка! — крикнул он, не заглядывая в кухню, чтобы не нюхать лишний раз запах отвратительного варева, которое именовалось в этом доме овощным рагу. — Я пошел. Если к ночи не вернусь, то не ждите, спать ложитесь.

— Это куда ж ты намылился? — забеспокоилась бабка. Скрипнул проворно отодвинутый ею стул, зашаркали по полу войлочные тапки. — А как опять дружки твои с уголовными рожами заявятся? Чегой-то им говорить?

— Ничего! — отрезал Гарик. — Сказано вам: спать ложитесь. Чем раньше, тем лучше.

Он захлопнул за собой дверь на мгновение раньше, чем в прихожую вползла всполошившаяся бабкина тень. И припустил вниз по лестнице, едва касаясь подошвами кроссовок истертых ступеней. Впереди него неслась вспугнутая кошка с задранным хвостом. Если бы не необходимость притормаживать на поворотах, Гарик обязательно догнал бы четвероногую тварь и пнул ее в зад так, чтобы она кубарем летела по лестнице впереди своего гнусавого завывания.

Он ненавидел этот вонючий подъезд, ненавидел прожорливую бабку, ненавидел ее пронафталиненную квартиру с голыми лампочками, обсиженными мухами. Но его собственная жилплощадь вот уже неделю принадлежала другим людям. Как и новехонькая корейская тачка, которую, ввиду спешки, тоже пришлось продать за полцены.

Не то чтобы сумма, которую задолжал Гарик, была такой уж серьезной, однако волосатый азер Рауф по кличке Аладдин, которому он позорно продулся в химкинском «катране», оказался не тем человеком, чтобы с ним шутки шутить. Неделю назад Гарик вернул половину долга, а на сегодняшний день опять «торчал» азербайджанцу все те же семьдесят пять тысяч баксов, как и в начале эпопеи. Включенный на всю катушку счетчик тикал, тикал, тикал. С ума можно было сойти от этого непрерывного тиканья. Как только пришла беда, все прежние кореша вмиг отпочковались от Гарика — кто с поносом слег, кто с запором. Никого не дозовешься, ни к кому не достучишься, хоть лоб об глухие стены расшиби к едрене фене. И вдруг Машутка-Шутка с готовым решением проблемы нарисовалась.

Америкэн-бой, под завязку затаренный баксами, это ли не везуха? Вот так счастье подвалило, вот так пруха нежданная-негаданная! Сто свечек готов был поставить Гарик в церкви, если дело выгорит. Двести! Лишь бы погасить проклятый долг поскорее, потому как уже сегодня вечером срок, отпущенный Аладдином, истекал. И тогда никакими деньгами не выкупить свою жизнь обратно. Карточный долг тем и отличается от всех остальных, что любые отмазки с расписками тут не канают. Проиграл? Расплачивайся. Хоть деньгами, хоть головой своей азартной. Это тот самый долг и есть, о котором говорят, что он платежом красен. Еще как красен — цветом своим кровавым!

Добираясь на метро к Машиному дому, Гарик ощущал себя в переполненном вагоне рыбешкой, заживо закатанной в консервную банку среди спрессованной массы себе подобных. Лихорадочное желание поскорее встретиться с американским фраером заставляло его существовать совсем не в том временном измерении, в котором катила по своим делам остальная публика. Люди читали, переговаривались вполголоса, изучали рекламные нашлепки, пялились в темные окна на свои отражения, а Гарик поминутно поглядывал на часы и думал, что если бы остаток жизни ему довелось провести в таком же замедленном темпе, то умер бы он не от болезней и старости, а от невыносимой тоски. И выражением глаз он был схож с волком, угодившим в клетку.

— Станция «Пушкинская»! — торжественно провозгласили динамики. — Переход на станцию «Тверская». Просим граждан пассажиров не оставлять в вагонах…

Не дослушав потусторонний голос, Гарик просочился с толпой в подземный вестибюль, облицованный светлым мрамором, и двинулся вдоль двойного ряда колонн в центр зала. Его кроссовки нетерпеливо отталкивались от серого гранита, стремясь обогнать каждого, кто преграждал путь вперед, но в сутолоке это было непростой задачей. Очень скоро Гарику захотелось сорвать со стены один из декоративных подсвечников и подогнать медлительный человеческий поток, вынуждающий его сдерживать шаг. Живые люди казались ему не многим более расторопными, чем пушкинские персонажи, застывшие на латунных чеканках. В принципе, пока Машутка не сообщила точное время отъезда своего американца, можно было особо не спешить, но разве способен сдерживать себя человек, увидевший проблеск света в темном туннеле? А Гарик, уже похоронивший всякую надежду и вновь обретший ее, чувствовал себя именно так.

Под ногами уже тянулся красный гранит, и это означало, что выход близко. Задевая плечами людей, Гарик с облегчением вырвался в гулкий вестибюль здания «Известий», а через минуту уже вдыхал разогретые бензиновые пары московской улицы.

Высокий, жилистый, весь напружинившийся и целеустремленный, он некоторое время шагал по тротуару, а потом остановился у бордюра и принялся высматривать свободное такси. Обычная машина Гарика не устраивала. Кто знает, как поведет себя американец, если не увидит на крыше автомобиля оранжевого гребешка с черными шашечками? Тут нужно было действовать наверняка.

Лишь седьмое по счету такси оказалось свободным, и Гарик счел это добрым знаком. Счастливый шанс, счастливое число. Фортуна не просто повернулась к Гарику лицом, она улеглась под него, предлагая пользоваться собою на всю катушку. Бери, пока дают. Когда не дают, брать гораздо труднее.

Днище притормозившей «Волги» ощетинилось сосульками застарелой грязи, будто водитель уже давно не считал нужным мыть свою развалюху. Лобовое стекло с вмятиной, заднее колесо просело почти до самого диска. Гарик невольно поморщился, как сделал бы это при вынужденном общении с чумазой вокзальной шлюхой в сползших чулках. Но выглянувший в боковое окошко таксист, к его изумлению, оказался ладным молодым пареньком с модной прической. Трудно было понять, что загнало его в эту колымагу.

— Алло, гараж! — поприветствовал его Гарик в той развязной манере, какая была свойственна ему чуть ли не с младенчества. — Задняя дверца у тебя приварена, что ли?

— Вперед садись, — предложил парень.

— Вперед я тестя своего пузатого посажу, — возразил Гарик с широкой ухмылкой, — а рядышком с собой пристрою тещу ненаглядную. Подберем их — и в Кунцевский роддом мотанем. Короче, а зохн вэй, и танки наши быстры! Наследник у меня родился! Сын!

Водитель уже отыскал в салоне плоскогубцы и с помощью их открыл капризную заднюю дверцу.

— Сын, — проговорил он уважительно, когда Гарик разместился у него за спиной. — Как назовете?

— А вот тебя как величать?

— Колей. Николаем.

— Вот пусть и будет Колей, — возбужденно засмеялся Гарик. — Николай-Нидворай! Прикольное имечко!

Парень хотел было обидеться, но не сумел, улыбнулся в ответ:

— Куда едем?

— Сначала прямо, а потом дворами, я покажу, — туманно пояснил Гарик.

— Как я понимаю, мальчонку забирать едете? — спросил парень, трогая «Волгу» с места. Стук ее клапанов с переменным успехом перекрывал надсадный скрежет двигателя.

— Какого мальчонку?

— Так сына же!

— А! — сообразил Гарик. — Разве ж он мальчонка? Пузырь с соской. Агу-агу. Сегодня под утро вылупился. Я его еще в глаза не видел.

— Сколько весит? — деловито поинтересовался парень.

— Тут налево, — скомандовал Гарик, пытаясь прикинуть, сколько может весить новорожденный. — Впереди арка, видишь? В нее сворачивай.

«Волга», распугивая голубей, малышей и старушек, запетляла между домов. В хвосте у нее пристроилась пронзительно тявкающая собачонка и, выворачивая кривые лапы, мчалась следом, пока не посчитала, что прогнала железную уродину с территории своих владений.

— Мальчики обычно тяжелее девочек, — продолжал разглагольствовать водитель, являвшийся, надо полагать, молодым папой.

— Ясный перец, — согласился Гарик. — Пацаны ведь с мозгами рождаются, а девки, известное дело, каким местом думают.

— Каким это еще местом?

— У тебя, Колян, его нет, — успокоил водителя Гарик. — Природой не предусмотрено.

— Между прочим, — тут Николай учащенно засопел, — у меня две дочурки, близняшки.

— Тогда извиняй, братишка. Не со зла я. Сам не свой от радости, понимаешь?

— Понимаю. — Это прозвучало после минутного молчания, когда обиженное сопение прекратилось. — Я тоже, когда в роддом ехал, плохо соображал. И всю дорогу лыбился, как последний дурак. Уже думал, что скулы у меня переклинило.

Слушая эту белиберду краем уха, Гарик высмотрел впереди вереницу «ракушек» и тронул словоохотливого парня за плечо:

— Сразу за гаражами повернешь направо.

— Так там тупик, похоже, — удивился водитель.

— Там не тупик, а начало большого светлого пути, — усмехнулся Гарик.

— Сомневаюсь я.

— А ты не сомневайся. Ты делай.

«Волга» притормозила на маленьком пятачке асфальта, окруженном кустами и мусорными контейнерами. Ее радиатор уперся в обшарпанную лавку, на которой не хватало примерно половины поперечных перекладин. Все пространство вокруг было усеяно бутылочными пробками, окурками и шелухой подсолнечника.

— Теперь убедился? — спросил Гарик, положив обе руки на спинку водительского сиденья. — Это и есть начало светлого пути.

Парень обернулся и уставился на него так пристально, словно хотел найти в озадачившем его типе дюжину отличий от того веселого балагура, который еще недавно заливал ему про тестя с тещей и новорожденного.

— Что за?..

Гарик молча подцепил Николая-Нидворая всеми десятью пальцами за нижнюю челюсть и рванул повернутую к нему голову на себя. Вместо аккуратно подбритого затылка перед его глазами возник подбородок с ямочкой.

— Га! — попытался крикнуть парень.

— Тих-тих-тих, — зашептал Гарик.

Парень всхлипнул и замолчал. Только сиденье все еще отчаянно скрипело под его дергающимся телом, но и эти звуки прекратились, как только в салоне раздался негромкий щелчок: крак! Когда Гарик оттолкнул обмякшего парня, его голова безвольно упала на плечо.

— Приехали, — зачем-то произнес Гарик. Перед кем он отчитался? А черт его знает.

Несколько секунд, а может быть, минут он неподвижно сидел на месте, тупо разглядывая свои руки, охваченные мелкой дрожью. Из этого транса его вывел мобильный телефон. Когда из нагрудного кармана рубашки раздалось призывное верещание, Гарик подпрыгнул так, что коснулся макушкой потолка «Волги».

— Алле-у… Алле-у… Гарик? — Машин шепот влился в подставленную ушную раковину.

— Да! — Он прокашлялся, отчего голос его сделался гораздо более отчетливым. — Слушаю.

— Через десять минут Артур выходит. Ты успеешь его встретить?

Гарик прикинул, что на погрузку мертвого тела в багажник уйдет минуты три, а езды отсюда до Машиного подъезда метров двести-триста.

— Запросто, — сказал он убежденно. — Мне сегодня еще много чего успеть нужно…

В трубке испуганно заныли гудки отбоя. И вовсе не Артур спугнул Машу, как предположил Гарик, взявшийся выволакивать труп из машины. Просто хриплый хохот, которым он сопроводил последнюю фразу, ни один здравомыслящий человек не захотел бы дослушивать до конца.

А небо над Москвой было чистым-чистым, синим-синим и таким безоблачным, как будто иных поводов омрачаться, помимо надвигающейся осени, не существовало на этом свете.

* * *

«Великая Америка спасает не только своих рядовых Райнов. Она готова прийти на помощь каждому, кто нуждается в ее поддержке. Но доверчиво протянутая рука должна быть сильной, поскольку всегда находятся желающие вцепиться в нее зубами.

После трагедии, о которой я собираюсь рассказать вам в этих строках, трудно рассчитывать на потепление отношений между США и той империей, которая не приобрела добрый нрав от того, что сменила одну аббревиатуру на другую. Русский медведь опять встает на дыбы. Возврат к прошлому? Возможно. Но как долго война может оставаться «холодной»? И знаете ли вы, какая температура достигается при взрыве мощностью…»

Начало статьи неплохое, однако насчет мощности и температуры придется навести справки, решил Артур Задов, спускаясь по лестнице. Это можно будет сделать в пути, покопавшись в Интернете. И дискету, вставленную в ноутбук, нужно изучить досконально. Как любит говорить редактор, настоящий репортер должен знать тему, о которой пишет, хотя бы чуточку лучше своих читателей. Или, по крайней мере, создавать такое впечатление.

Дверь машины захлопнулась за спиной рассеянного Артура подозрительно быстро, но он не придал этому значения. Он жил уже завтрашним днем, по нью-йоркскому времени. Московское, как всегда, безнадежно отставало. Ничего, скоро и в этом застойном пруду забушуют страсти! Дайте только Артуру добраться до своего места в самолете! Пока что не бизнес-класс, но это дело поправимое. Как говорят на исторической родине: скоро сказка сказывается, да не скоро business делается!

Артур ничуть не огорчился, обнаружив, что поданное к подъезду такси выглядит немногим лучше древней колесницы, которую не сочли нужным хотя бы малость отреставрировать, после того как извлекли ее из-под обломков Колизея. Прокатиться напоследок по Москве в такой развалюхе — тоже своеобразная экзотика. Будет что вспомнить. Тем более, если написать не только громкую статью о русском терроризме, но и по-быстрому состряпать книженцию на эту актуальную тему. Артур даже название на ходу заготовил. «В медвежьем берлогове». Подбирая английский эквивалент по пути к ожидающей «Волге», он задумчиво хмурился. Вроде бы броское название, а что-то в нем было не так.

— В аэропорт?

— А? — Артур с недоумением уставился на таксиста, высунувшегося из окошка «Волги». Немного лба, чуть больше носа, а все остальное — подбородок, перечеркнутый линией рта. Очень глубоко и прямо перечеркнутый.

— В аэропорт едем? — повторил вопрос таксист, приоткрыв щель своего рта до размеров почтового ящика.

— Да, — кивнул Артур, безуспешно дергая ручку задней дверцы. — Откройте, пожалуйста.

— Замок сломался. Садитесь вперед.

— И с другой стороны сломался? — желчно осведомился Артур, который, как и все американцы, считал ниже своего достоинства сидеть в кэбе рядом с водителем.

— Нет, — засмеялся таксист. — Та дверца сломаться не могла, потому что вообще никогда не открывалась.

— Средневековье какое-то, — буркнул Артур. — Заповедник дикости. Может быть, багажник тоже не открывается?

— Угадали. — Смех таксиста стал похожим на металлический скрежет неисправного двигателя. — Да вы давайте свой чемодан сюда, я его на заднее сиденье суну.

— При таком сервисе на чай можете не рассчитывать, — с достоинством заявил Артур, усевшись на свое место.

— Да мы не чайком баловаться привыкши, а водочкой, — беззаботно сказал таксист, разворачивая «Волгу» на площадке перед подъездом.

Местные старухи проводили машину с двумя ее седоками такими остановившимися взглядами, словно давным-давно померли на своей лавочке. Оглянувшись на них, Артур передернул плечами. Пренеприятнейшее ощущение. Точно сосульку за шиворот сунули. Раздраженно побарабанив пальцами по черному футляру ноутбука, он покосился на таксиста и спросил:

— Почему дворами едем? Нельзя было сразу на Тверскую вырулить?

— Там только правый поворот, — пояснил водитель, лихо петляя между домами. — А на выезде гаишник пасется. Щуплый такой сержантик, маленький, а аппетит не хуже, чем у какого лейтенанта мордатого.

— Учтите, я за дополнительный километраж платить не намерен, — предупредил Артур, продолжая выстукивать на крышке чемоданчика сложный ритм с неожиданными синкопами. — Мне отлично известно, сколько стоит поездка отсюда до Шереметьева.

— Ни хрена тебе не известно! — рявкнул таксист с неожиданно прорезавшейся злостью в голосе. — Подорожал проезд!

— Когда это он подорожать успел? — запальчиво спросил Артур, вцепившись побелевшими пальцами в ноутбук.

— А вот прямо сейчас! Только что!

Скрипнув тормозами, «Волга» остановилась в каком-то грязном тупике, едва не коснувшись бампером полуразрушенной скамейки. Справа высился гараж, на боку которого неизвестный мыслитель вывел ядовито-желтой струей: «LIVE = EVIL». Артур впервые осознал, что жизнь по-английски означает то же самое, что злоба, только наоборот. А еще он понял, что эта самая жизнь лично у него теперь тоже может пойти на перекос, шиворот-навыворот.

— Я буду звать на помощь мне люди! — взвизгнул он, путая русскую грамматику с английской.

— Только погромче надо, — деловито сказал таксист. — Давай лучше вместе заорем. На счет три. Раз…

Артур открыл рот. Он так и не понял, собирался ли закричать раньше времени или просто опешил от неожиданного предложения. Чудовищной силы удар по гортани выбил из его головы почти все мысли, которые успели там появиться. Осталась только самая коротенькая: «Шиздец!»

— Хр-р, — прохрипел он, — кх-х!

Это получилось у него так тихо, что даже воробьи, клевавшие всякий сор на земле, не удосужились вспорхнуть на окружающие площадку деревья. Прыгали себе на тоненьких лапках, равнодушно косясь на машину. Им было абсолютно безразлично, что там, внутри, один человек убивает другого. Live is Evil.

Артуру хотелось плакать.

— Ну вот. — Ущипнувший его за щеку таксист выглядел не на шутку озабоченным. — Теперь голос потерял. Как же ты на помощь звать будешь?

— Аг-х… С-ст…

Массируя горло, Артур открыл и закрыл рот. Жалкое сипение, вырывавшееся оттуда, усиливало ощущение полного бессилия и обреченности.

— Ну, это ерунда, — сказал таксист, заглянув в его глаза. — Главное — сохранить жизнь. Согласен?

Артур с готовностью кивнул. В тот момент, когда его голова согласно наклонилась, новый удар едва не снес ее с плеч долой.

«Он ударил меня в висок, а хрустнула челюсть, — отстраненно подумал Артур. — И весь мир почему-то перекосило. Наверное, мозги у меня накре… набре… набекрень».

Приподнявшись, таксист с остервенением заработал кулаками. Через мгновение у Артура в голове не осталось ничего, кроме гудения и багрового тумана, в котором ритмично вспыхивали яркие огни. Впрочем, вырисовывалось в этом хаосе еще кое-что, напоминающее всполошившегося головастика. Та самая мыслишка про полный шиздец, которая металась из одного уголка сознания в другой, нигде не находя пристанища.

* * *

Вместо того чтобы нырнуть в арку, ведущую к памятнику Юрию Долгорукому, Гарик свернул в соседний двор и очень скоро вышел к бывшему архиву опять же бывшего института марксизма-ленинизма. Раскинувшийся напротив сквер еще помнил те славные времена, когда сиживали в нем совсем другие люди, идеологически выдержанные, трудовыми подвигами закаленные, умеющие с первого взгляда отличить бородатого Карла от не менее бородатого Фридриха. Теперь шлялись тут по большей части всякие тунеядцы в развернутых козырьками назад кепках, хлещущие продвинутое «Клинское» пиво. И каждый был готов доказать любовь даме своего сердца наличием презерватива в кармане. Что ж, хорошо, если хотя бы секс станет в России безопасным. Потому что жизнь здесь — только держись!

Гарик в сердцах сплюнул, попав в жирного голубя, поленившегося взлететь. Он просто вперевалочку отбежал в сторонку, раскачивая на ходу непропорционально маленькой головкой.

Завидуя его беспечности, Гарик прошелся по Столешникову переулку. Здесь он нырнул во двор перестраиваемого под офис купеческого особняка и беспрепятственно проник на второй этаж, где все напоминало последствия недавней бомбежки или землетрясения. Рабочие лениво матерились внизу, то ли разгружая грузовик, то ли, наоборот, наполняя его кузов строительным мусором. В перебранке гегемонов смысла было не больше, чем в треске бульдозера, утюжащего землю снаружи.

Пристроившись возле относительно чистого подоконника, Гарик выложил на него свой небогатый улов. Паспорт гражданина Соединенных Штатов. Бумажник, в котором, помимо пятисот долларов и рублевой мелочи, находился авиабилет в Нью-Йорк на 14.45, помеченный сегодняшней датой. Стопочка кредитных карточек, на которых, как признался американец, давно уже хоть шаром покати. Орден Ленина из золота и платины, за который, по его же словам, на Брайтоне без лишних разговоров дадут четыре сотни. Наконец, ноутбук, самый ценный трофей. Хорошая вещь, спору нет, однако выручить за нее можно было максимум полторы штуки. А чтобы дожить до завтрашнего дня, а потом — до послезавтрашнего и так далее, Гарику требовалось денег раз в пятьдесят больше.

— Ох и сука же ты, Машутка! — прошипел он, подбив неутешительный итог. — Тебе, значит, шутки, а мне — ком в желудке? Я ж двоих мужиков из-за тебя, паскуды…

Не договорив, Гарик ударил кулаком по подоконнику и, ойкнув, опустился на колени, баюкая ушибленную руку на груди. Боль скоро унялась. Смертельная тоска никуда не делась, гнездясь где-то в середине груди. Там будто червь завелся, готовый пожрать Гарика изнутри.

Идти на поклон к Рауфу с таким скромным подношением не имело смысла. Лучше просто спустить деньги суток за двое, а напоследок обколоться до одурения, чтобы ничего не соображать, когда азербанье, по-своему гыркая, казнить примется. Да только и эта надежда была слабенькой. От Рауфа легкой смерти не дождешься. Он наизнанку вывернет, толченым стеклом набьет и плясать заставит. Эти вездесущие азиаты толк в веселье знают, тут они мастаки. Что бы придумать такого, чтобы больше никогда не пересекаться с ними?

Выпрямившись, Гарик тщательно отряхнул перепачканные пылью колени, провел по волосам расческой, в рукоятке которой таилось обоюдоострое вольфрамовое жало. Нельзя ходить по центру Москвы в растрепанном виде, привлекая к себе внимание. Хорошо еще, что клинок не пришлось пускать в ход, а то кровью бы с ног до головы измарался. Но обошлось. Американец легко умер, легко и быстро. Во всяком случае, так показалось Гарику.

Он помотал головой, отгоняя от себя видение. Зрачки у мистера Задова под конец такими огромными сделались, словно он глядел на своего мучителя сквозь невидимые линзы. Так и подох с этими выпученными глазами. Не дай бог, во снах теперь являться повадится, фраер забугорный. Это произошло, когда Гарик, разложив американца на заднем сиденье, уселся на него верхом, держа в руке штопор, выуженный из бардачка «Волги». В кредитных карточках Гарик разбирался еще хуже, чем свинья в апельсинах, а потому он намеревался как следует допросить пленника, прежде чем накинуть ему на голову полиэтиленовый кулек и, не церемонясь, перерезать ему глотку.

В ноздрях у человека нервных окончаний — что корешков у травы, хрен сосчитаешь. Плюс всякие сосуды да нежные хрящики. Каково им приходится под грубым напором, Гарик на собственном опыте знал, побывав однажды в очень похожей переделке, только на месте американца. Он тогда таким говорливым сделался, что его по голове колотить пришлось, чтобы заткнуться заставить.

Ну, и мистер Задов отмалчиваться не стал, все как на духу выложил, как только заприметил, куда нацелен сверкающий буравчик. Гарик за штопор на всякий случай взялся: а вдруг американец недоговаривает чего-то, темнит? Да только через пару секунд вопросы стало задавать некому. Слабенькое сердечко у Задова оказалось, трусливое. Гарик даже поднажать как следует не успел и — здрасьте, приехали! Был американец, а стал неопознанный труп в машине. Пока неопознанный, мысленно поправился Гарик.

Очень скоро ментура на Машутку выйдет, а там и до Гарика рукой подать. Не будь долга перед Рауфом, он не пропал бы, нашел, где переждать трудные времена. Но в том-то и дело, что на «малинах» да хазах теперь не отсидеться, слух мигом до азербонов дойдет, и тогда пожалуйте, Гарик, из огня да в полымя. Короче, как говаривал кто-то из великих, велика Россия, а отступать некуда. Куда ни кинь, всюду клин.

А почему, собственно говоря, Россия? На ней что, свет клином сошелся?

Гарик медленно протянул руку к американскому паспорту, раскрыл его, поднес к глазам. Разумеется, найти какое-то сходство между собой и Задовым он не надеялся. Просто проверял, насколько прочно держится на странице фотография, можно ли поддеть ее бритвенным острием своей выкидухи.

Оказалось — раз плюнуть. Соплями американцы свои портреты в паспорт клеят, что ли?

Через пятнадцать минут Гарик вышел из ближайшей фотостудии, унося в кармане четыре своих еще теплых цветных портретика и тюбик канцелярского клея, приобретенный в первом попавшемся киоске. Еще пятью минутами позже он стоял на лестничной площадке жилого дома и, высунув кончик языка, старательно вырезал свой снимок, до миллиметра подгоняя его под нужный размер.

Побывав во рту Гарика, прямоугольник фотобумаги сделался влажным и эластичным. Разложив его на согнутом колене, Гарик с помощью монеты и ключа выдавил на снимке что-то вроде уголка объемной печати. Подержал немного на солнце и, затаив дыхание, наклеил свое фото в американский паспорт.

Получилось довольно сносно, как определил он, полюбовавшись творением рук своих. Вложив в паспорт билет из бумажника, Гарик припустился было бежать вниз, но тут же вернулся за сиротливо стоящим у батареи компьютерным кейсом. Не годится проходить таможню с пустыми руками. Когда идешь ва-банк, отчаянно при этом блефуя, нельзя упускать из виду ни одну мелочь.

Сидя в такси, везущем его в аэропорт, Гарик то и дело оглаживал паспорт, засунутый в задний карман. Это был его пропуск в рай, его вид на жительство в Забубенных Штатах Америки, где можно было начать все заново. Как будто не было у Гарика за спиной двух еще не остывших трупов. Как будто судьба когда-нибудь позволяет отыграться своим должникам, откладывая на время свою крапленую колоду.

ГЛАВА 8

ВСЕ ЛЕТИТ В ТАРТАРАРЫ

Служебную двухкомнатную квартиру Громову в свое время выделили на Большой Дмитровке, а направили его по старой памяти на Пушкинскую улицу. Машины у него тогда еще не было, вовсю лил дождь, а приставать к редким прохожим Громов долго не решался из упрямства. В результате промок до нитки и завернул в магазин «Педагогическая книга», надеясь приобрести здесь карту Москвы, чтобы продолжить самостоятельные поиски. Выручила его тогда продавщица Лариса, которая, ненавязчиво выяснив, что ищет мокрый с головы до ног покупатель, рассмеялась очень звонко и предложила ему обзавестись не картой, а зонтом. Оказалось, что магазин расположен в том самом доме 7/5, который разыскивал Громов.

И квартира, и дом, и улица, на которой он поселился, его вполне устраивали. Развернувшиеся в центре новостройки обошли Большую Дмитровку стороной. Ни банков в округе, ни ночных клубов, ни утренних опохмелочных. Относительно тихо, спокойно и даже чем-то напоминает родной Курганск. На первых порах, когда Громову доводилось огибать плавно закругленный угол здания Театра оперетты, ему мерещилось, что вот сейчас он окажется прямо на главном проспекте своего города, и, поскольку чуда не происходило, всякий раз чувствовал себя немного обманутым.

Теперь на этом перекрестке Громов уже не напрягался, привык. Гораздо труднее было привыкнуть к присутствию в своей квартире смешливой продавщицы Ларисы.

В день знакомства она неожиданно заявилась поздравлять Громова с новосельем, а удалиться восвояси забыла. Вызвавшись наутро обеспечивать в доме чистоту и порядок, Лариса как-то незаметно уволилась с работы и плавно переместилась из книжного магазина на диван в громовской гостиной. В чисто кошачьей манере там она в ленивой дреме проводила часы ожидания, а как только он возвращался с работы, кидалась к нему, чтобы выпросить что-нибудь вкусненькое и получить свою порцию ласки. Хуже всего, что при этом Лариса все же была не приблудной кошкой, а привлекательной молодой женщиной, которую ногой не отпихнешь и из дома не выгонишь.

Вот и сегодня, стоило лишь Громову открыть дверь, как раздались мягкие торопливые шаги Ларисы, кинувшейся ему навстречу.

— Ты сегодня так рано! — благодарно мурлыкала она, увиваясь рядом.

Любой другой мужчина, окажись он на месте Громова, первым делом обратил бы внимание на призывно распахнутый халат Ларисы, а если бы она удосужилась затянуть его пояском, то осталось бы любоваться ее глазками, губками и льняными волосами, рассыпанными по плечам. Но Громов к халатику и его содержимому давно привык, а что касается остального, то глаза у Ларисы были сонными, губы — излишне навязчивыми, а волосы — если глядеть сверху вниз, на макушку, — не такими уж и светлыми.

— Все валяешься? — буркнул он вместо приветствия. — Скоро час дня уже, между прочим.

— Красивая женщина не валяется, а нежится, — наставительно заметила Лариса.

Каким-то образом ей удавалось одновременно обвиваться вокруг Громова и увлекать его из прихожей к своему любимому дивану.

Чужая квартира, чужая мебель, чужая женщина. В самый раз для приключения, но чересчур для будничной жизни.

— Выброшу я однажды этот диван к чертовой матери, — заявил Громов, незаметно для себя очутившись в гостиной. Увидев, что в экран телевизора тычется изнутри смуглая женская грудь, подпрыгивающая в такт музыке, он выключил изображение и убежденно повторил: — Выброшу!

— Давно пора, — поддержала его Лариса. — Нам новый нужен, поприличнее.

— Я сам знаю, что мне нужно.

— Как же ты можешь знать, что тебе нужно, если ты мужчина? — искренне удивилась Лариса. — За вас приходится думать на-аам, ба-а-абам.

Подобных распевных интонаций Громов терпеть не мог с самого детства. А в том, что опекать его взялась женщина, умеющая сносно готовить лишь салат оливье, да и то по праздникам, он ничего, кроме язвительной иронии судьбы, не усмотрел.

— Послушай, Лариса, перестань изображать из себя вьющуюся лиану, — сказал он строго, высвободившись из объятий подруги, вяжущих его по рукам и ногам.

— Зови меня Ларочкой, — в который уже раз потребовала она, складывая губы в нехитрую капризную фигуру средней степени надутости.

Громов покачал головой:

— Нет, Ларочкой я тебя звать не буду.

— А Ларчиком?

— Это каким ларчиком? Который просто открывался?

— Не слышала про такой, — призналась она, но огорчаться по этому поводу не стала, предложив взамен совершенно неожиданный вариант: — Давай тогда я буду для тебя киской, хочешь?

— Киской? — Громов покосился на диван и поморщился, словно у него на зубах навязла липкая конфета с приторной начинкой.

— Ну да, киской-Лариской! — радовалась она. — Мур-мур, мяу-у!

— Оставь, пожалуйста, эти кошачьи манеры, — буркнул Громов. — Раз и навсегда. Терпеть не могу кошек!

— Почему-у-у? — Лариса попыталась снова повиснуть у него на шее, но, поймав руками пустоту, потеряла равновесие и была вынуждена впустую пробежаться по комнате.

Выглядело это достаточно комично, да только не настолько, чтобы Громову захотелось смеяться или хотя бы улыбаться. Он внезапно подумал, что если во всех женщинах, которых он знал, поискать отличия, то наберется их не так уж много. Зато сходных черт — хоть отбавляй. Вот и получается, что ты всю жизнь маешься с одним и тем же существом, которое умеет менять лицо, фигуру, возраст и некоторые повадки.

За тот короткий промежуток времени, который потребовался Громову, чтобы нахмуриться, Лариса успела развалиться на диване в позе начинающей Клеопатры и теперь манила Громова пальчиком, ноготок которого всегда был необыкновенно ярким, но почему-то постоянно облупленным.

— Иди ко мне, — томно произнесла она. — Я вычитала в журнале один обалденный прикол. Называется: «Продлись, мгновение». Хочешь, продемонстрирую?

Журнал лежал на полу обложкой вверх, и с него на Громова смотрела симпатичная мордашка, обещая взглядом тысячу райских наслаждений каждому, кто купится на эту приманку. Еще одно, тысяча первое, дополнительное, сулила Лариса, глядя на Громова не менее зазывно.

— Продемонстрируй мне лучше, как ты управляешься с мокрой тряпкой, а я пока займусь пылесосом, — проворчал он, приготовившись сбросить пиджак.

— Не теряй время, — загадочно произнесла Лариса. — У нас его не так уж и много.

— Ну, если считать десятилетиями…

— Ты не понял, Громов. Через два часа мы должны встретить на Курском моих. Я хотела сама смотаться, но на машине удобнее, правда?

Лариса явно гордилась своей смекалкой. Громов застыл на месте. Пиджак остался там, где и находился до сих пор.

— Кто такие эти «твои»? — холодно осведомился он. — Единомышленницы по движению антикулинаров? Какие-нибудь убежденные сторонницы всеобщей летаргии? Или просто чемпионки по безделью?

Лариса села, запахнув халат с таким видом, словно под ним было не голое тело, а открытая душа, в которую взяли и плюнули.

— Приезжают мои родители, — сказала она тоном оскорбленной телеведущей, не имеющей права проявлять свои эмоции в полной мере. — Из Днепропетровска. Неужели так трудно их встретить?

— Да, в общем-то, нет, — признал Громов. — Вопрос лишь в том, к кому именно приезжают твои родители из Днепропетровска?

— Не поняла?

Ожидать от Ларисы растерянности или смущения было делом безнадежным. Некоторые женщины умудряются потерять стыд еще раньше, чем лишаются девственности. Ни то ни другое восстановлению не подлежит. Хмыкнув, Громов постарался сделать свой намек предельно прозрачным:

— Лично у меня в Днепропетровске родственники не проживают. Следовательно, я не жду гостей из этого славного города. К кому же тогда намылились твои маменька с папенькой?

— Ко мне, разумеется. — Ларисин взгляд метнулся из стороны в сторону. Не лицо, а допотопные ходики с циферблатом в виде кошачьей мордочки, умеющей водить глазами. — То есть к нам, — поправилась она после некоторого раздумья.

Убежденность, прозвучавшая в ее голосе, покоробила Громова.

— Ты полагаешь, это одно и то же, м-м?

— Ну не к себе же в Щелково их тащить! — обиделась Лариса. Можно было подумать, что это Громов запихнул ее к черту на кулички, во всяком случае, вся вина за такую несправедливость возлагалась на него.

— Почему нет? — спросил он ничего не выражающим голосом.

Но Лариса интуитивно почувствовала в его тоне нечто такое, что заставило ее подняться с дивана и направиться к Громову с самой очаровательной гримаской, на какую она была способна. Халатик она умудрилась потерять уже на третьем шаге пути, а всего ей пришлось сделать пять.

— Ну, не сердись, Громов, — попросила она, налегая на него всем своим молодым упругим телом. — Какие-то два паршивых дня, а потом папа с мамой уедут.

— Это мой дом, запомни, — произнес он, уклоняясь от Ларисиных волос, нахально лезущих ему в рот. — Это моя жизнь. Разве я говорил, что собираюсь в ней что-то менять?

— Да не волнуйся ты так, — сказала Лариса, дыша с каждой секундой все громче. — Мой отец классный мужик, он тебе понравится. Знает наизусть триста пятьдесят анекдотов и почти столько же грузинских тостов, можешь себе представить?

— Да уж представляю, — угрюмо сказал Громов. — С ним, с твоим отцом, наверное, не соскучишься.

— С ним просто обхохочешься. — Лариса всем своим лицом и даже грудью показала, как сотрясаются от смеха люди, получившие возможность пообщаться с ее отцом.

— Триста пятьдесят анекдотов! — Громов покачал головой.

— Может быть, даже больше. Я его уже года два не видела.

— И почти столько же тостов, — это было произнесено почти с мистическим ужасом.

— Не каких-нибудь, а грузинских, — просияла Лариса. — Значит, договорились?

Спорить с ней было все равно, что пытаться переубедить стену, на которую вот уже минуту смотрел Громов. Внезапно он понял, что ему становится все труднее поддерживать и этот дурацкий диалог, и эти затянувшиеся отношения.

— Баста, — сказал он. — Разговор закончен. Все остальное — тоже.

— Что «остальное»? — насторожилась Лариса.

— Это. — Громов ткнул ее в голую грудь. — И это. — Палец указал на стол, где вот уже второй день стояла его любимая чашка, вымазанная засохшей губной помадой. — И это тоже. — Подразумевался диван перед телевизором, до сих пор сохранивший вмятины от роскошного Ларисиного тела.

Еще на что-то надеясь, она попыталась соскользнуть к ногам Громова, вся такая же покорная, как сброшенный на пол халатик, но он ей не позволил, придержал за плечи. И отчеканил:

— Где лежат деньги, ты знаешь. Возьмешь, сколько нужно — на такси, на гостиницу для родителей, на угощение. Лично для себя можешь взять пособие по безработице недели на две. Дальше устраивай свою жизнь сама. — Громов помолчал, обдумывая, все ли сказано, а потом добавил: — Дверь перед уходом захлопнешь. Ключи оставишь в прихожей.

Разумеется, дожидаться от Ларисы изъявлений благодарности за бесплатный приют было бы верхом наивности, но то, что Громов услышал, направившись к выходу, заставило его остановиться и обернуться.

— И откуда в тебе столько злобы? — выкрикнула она, яростно ударяя себя кулаками по бедрам. — За что ты меня ненавидишь?

— Злоба? — Он не поверил своим ушам. — Ненависть? При чем здесь ненависть, дурочка? Что ты можешь о ней знать? Это как боевой нож, которым ни один нормальный мужик не станет резать домашний хлеб.

— Только не надо красивых фраз! — закричала Лариса. Все то время, которое она прожила в этой квартире, почти не ударив пальцем о палец, ей каким-то образом удавалось скрывать, что голос у нее может быть до такой степени визгливым. — Ты выставляешь меня за порог, вот и все! В чем я провинилась?

— Да ни в чем ты не провинилась, — устало сказал Громов, делая еще один шаг к двери. — Просто хорошего понемножку. Плохого — тем более.

— Ну и живи один как перс! — завопила Лариса, явно стремясь преодолеть голосом ультразвуковой барьер.

— Ты хотела сказать — «перст»? — предположил Громов уже из прихожей. — Персы — очень общительный народ, и у них популярно многоженство.

— Я сказала то, что хотела сказать!

Последнее слово должно было остаться за Ларисой и… за захлопнутой дверью. Но в этот момент зазвонил телефон. Так всегда случается. Ты принимаешь какое-то важное для себя решение, но какой-нибудь пустяк обязательно мешает тебе осуществить его на практике. Наша жизнь наполовину состоит из таких вот нереализованных благих намерений. И после этого мы еще удивляемся, почему она порой превращается в ад.

* * *

— Слушаю, — бросил Громов в трубку.

Для того чтобы приблизиться к телефону, ему пришлось возвратиться на исходную позицию, и Лариса воспользовалась этим, расположившись между ним и дверью.

— Это я, — прошелестел в трубке мужской голос.

— Кто я?! — встречный вопрос Громова более всего походил на свирепый рык.

— Шадура…

— Что еще за шадура такая?! Какого… — Громов осекся. Вот так сюрприз.

Заметив резкую перемену в его настроении, Лариса присела возле двери на корточки и издала первое пробное всхлипывание. Теперь, чтобы выйти из квартиры, пришлось бы сначала отодвинуть ее в сторонку. Нелегкая это работа, когда речь идет не о каком-то неодушевленном предмете, а о молодой привлекательной женщине, которая расположилась на полу в чем мать родила.

— Ну, говорите же, — предложил Громов примолкшему собеседнику.

— Я Шадура, — повторил он. — Тот самый.

— Дальше.

— У меня к вам разговор. Конфиденциальный.

Словно не беглый преступник, объявленный в федеральный розыск, о встрече уславливался, а полномочный посол суверенного государства. Громов поморщился:

— На какое время вам выписать пропуск? Я могу принять вас через тридцать-сорок минут.

— Нет-нет, — поспешно сказал Шадура. — Встреча должна состояться на нейтральной территории. Лично с вами. После известных событий у меня есть все основания опасаться за свою жизнь.

«Сколько угодно таких оснований, — добавил Громов мысленно. — Вагон и маленькая тележка».

— Почему вы хотите увидеться именно со мной? — спросил он вслух. — И откуда вам известен мой домашний номер телефона?

Помявшись, собеседник произнес:

— Об этом при встрече. Жду вас возле МХАТа. В течение получаса. Если замечу что-нибудь подозрительное…

— Имеется в виду старое здание театра или новое? — перебил его Громов, бросив взгляд на часы.

— Старое, — сказал Шадура. — Не то уродливое строение в стиле «пшик-модерн», что на Тверском бульваре, а…

— Понял, — сказал Громов. — Сейчас выезжаю.

Добираться до нужного места было всего ничего. Однако азарт, как всегда в таких случаях, требовал немедленных действий.

— Тогда до встречи, — промямлил собеседник. — Надеюсь на вашу порядочность.

Громов хотел спросить, как они с Шадурой узнают друг друга, но прикусил язык. Лично ему облик этого человека был отлично известен по фотографиям, фигурирующим в деле. А вот каким образом депутат намеревался опознать нужного ему сотрудника ФСБ? Громов ведь не принадлежал к числу людей, чьи портреты публикуются в прессе. Тут крылась какая-то загадка, да и сам звонок был, по меньшей мере, неожиданным. Но все вопросы следовало приберечь на потом, чтобы не спугнуть птичку раньше времени.

— Я скоро буду, — заверил депутата Громов. — Никуда не исчезайте.

Вместо ответа в трубке зазвучали отрывистые гудки отбоя.

— Уезжаешь? — взвыла Лариса. Словно только и дожидалась, когда телефонный разговор закончится, чтобы дать выход своим горючим слезам. — Бросаешь меня, да?.. Я же люблю тебя, дурак такой!.. Я уже и родителям написала, что счастье свое наконец повстречала… А теперь… Как я им в глаза глядеть стану?..

— А я? — возмутился Громов. — Как прикажешь мне себя вести в этой водевильной ситуации? Смотрины какие-то придумали…

— Почему же сразу смотрины! — содрогнулась от обиды Лариса. — Я просто хотела, чтобы отец с матерью не беспокоились за меня… Чтобы все, как у людей… Чтобы…

Выслушивать плачущую женщину — трудно. Но смотреть на нее, такую жалкую, несчастную, было вообще свыше сил Громова. С чужими смертями он свыкся давно. Мириться же со страданиями близких так и не научился.

— На сборы тебе ровно пять минут, — бросил он, отвернувшись от рыдающей Ларисы. — Посидишь в машине, пока я переговорю с одним человеком, а дальше — по обстоятельствам.

— Значит, на вокзал поедем вместе? — Она метнулась в комнату с такой скоростью, что слезы на ее щеках сразу обсохли.

— Не знаю.

— Мои, наверное, целую тонну гостинцев везут, — возбужденно прокричала Лариса, нырнув с головой в первое попавшееся под руку платье. — Самим им никак не справиться.

— Для этого существуют носильщики, — сухо напомнил Громов. На Ларису он уже не сердился. Все его недовольство было направлено теперь против самого себя, давшего непростительную слабину.

— Отец не доверяет носильщикам. Боится, что нарвется на жуликов.

Порывистое движение, каким Лариса натянула трусики, заставило ее ступни оторваться от пола. Громов невольно улыбнулся, вспомнив известный трюк Мюнхгаузена, приподнявшего себя над землей.

— Как-нибудь управитесь, — сказал он.

— Разве ты не…

— Повторяю: это зависит от некоторых обстоятельств. Скорее всего, ты отправишься на вокзал одна.

— Но…

Громов упредил неизбежный вопрос:

— С твоими родителями я познакомлюсь в любом случае. Но поселятся они все же в гостинице, а не здесь. И времени на сборы у тебя уже не осталось. И вообще…

Оборвав фразу, он махнул рукой и направился к двери. Слишком много накопилось в душе, чтобы выразить это словами. А когда Лариса устремилась за ним верной собачонкой, так желание читать ей нотации вообще пропало. Тем более что половину из них честнее было адресовать самому себе.

* * *

На улице было душно и абсолютно безветренно. Люди, шагающие по тротуарам, казались слегка одуревшими. Многие из бредущих неизвестно откуда непонятно куда едва волочили ноги и собственные тени. Воздух — разогретый кисель, солнце — бесформенное пятно, плавающее в жарком мареве. Бросив на него ненавидящий взгляд, Шадура потрогал ладонью горячее темечко и подумал, что так недалеко и до солнечного удара.

Взамен порванной рубашки ему выдали новую — плотную, тесную, почему-то с несуразно длинными рукавами. Стоя на самом солнцепеке в этой грубой робе из джинсовой ткани и стильных брюках от делового костюма, он чувствовал себя на редкость отвратительно. Да и вообще торчать на улице Шадура отвык. Тем более без поджидающего рядом автомобиля.

Все, что происходило с ним после злополучной порции текилы, Шадура называл емким словом «каскахуина». Оставалось лишь надеяться, что черная полоса, в которую он вступил, стелется поперек его жизненного пути, а не вдоль. Иначе впору удавиться. Вот хотя бы длинным, как кишка, рукавом джинсовой рубахи. Самое подходящее ему применение в такую несусветную жару. Манжеты доходили Шадуре чуть ли не до кончиков пальцев, поэтому постоянно приходилось держать руки чуть на отлете, что создавало дополнительные неудобства. И все равно у наряженного подобным образом депутата вид был далек от бравого. Настолько далек, что две пигалицы, прошмыгнувшие мимо него, сначала прыснули, а потом, отойдя подальше, вообще засмеялись во весь голос. «Вылитый пингвин», — донеслось до Шадуры.

Мысленно обозвав хохотушек безмозглыми сучками, он сунул руки в карманы. Ладони моментально взопрели, но зато в такой позе можно было сосредоточиться не на съезжающих манжетах, а на порученном задании. Одной рукой Шадура поглаживал гладкий пластмассовый корпус плеера, врученного ему седым полковником, а пальцами второй машинально теребил прилагающийся к нему шнур с наушниками. Дельце предстояло простое. Дождаться Громова, который узнает его сам и подойдет. Предложить ему прослушать запись беседы Эдички с каким-то Артуром Задовым. Вставить штырек провода в плеер и протянуть Громову наушник, дабы тот мог убедиться, что ему подсовывают не какую-то липу. Потом, сказал полковник, Громов удалится с магнитофонной кассетой, а его, Шадуру, заберут от здания Художественного театра и доставят по назначению. По какому назначению? Куда? Ответом на эти вопросы была загадочная улыбка полковника. Шадуре ужасно хотелось расценивать ее в качестве намека на какой-то приятный сюрприз, но на душе скребли кошки.

Во всем виновата проклятая жара, сказал он себе. Что толку строить какие-либо предположения, когда мозги буквально плавятся. Нужно выполнить поручение, и все. Размышления лучше оставить на потом.

Чтобы свериться с часами, ему пришлось не просто вытащить левую руку из кармана, а поднять ее повыше. А потом манжета опять нырнула вниз, задев сорванный ноготь. Шадура зашипел от боли и моментально забыл, сколько минут осталось до условленного времени — пять или десять.

Немного потоптавшись на месте, он огляделся по сторонам. Никто за ним не следил, никто не спешил к нему, забытому всеми на самом солнцепеке. Редкие прохожие обращали на опального депутата внимания не больше, чем на любой из столбов, торчавших вдоль проезжей части. И все эти муки претерпевал он из-за паршивца Эдички, которому в жизни не сделал ничего плохого. За что такая несправедливость? И за сколько сребреников продал этот иуда своего наставника и покровителя?

Руки Шадуры сами извлекли из карманов плеер и проводок. Он только послушает одним ухом таинственную кассету, прежде чем отдать ее Громову. Разве человек не имеет права знать, кем, как и почему была сломана его судьба?

Еще некоторое время Шадура колебался. Седой полковник вряд ли одобрит самодеятельность такого рода. Но, с другой стороны, его здесь нет, а другого случая разобраться в происходящем может и не представиться.

Настороженный взгляд Шадуры пробежался по улице, не выявив среди пешеходов ни одного подозрительного человека. Люди шли по своим делам, болтали, ели мороженое, покупали сигареты. Кто-то катил коляску, кто-то терпеливо ожидал, когда его собака, раскорячившаяся на газоне, закончит свое дело. Из «Жигулей», стоящих поодаль, выбралась молодая женщина и, вульгарно поправляя грудь под скособочившимся платьем, двинулась вдоль тротуара в направлении Шадуры. Явно не Мата Хари. Косясь на нее, он воткнул в ушную раковину поролоновый шарик и присоединил проводок к плееру. Так, это перемотка, это запись, это пауза. А где же воспроизведение?

Женщина управилась с грудью и принялась вихлять бедрами на ходу. Шадура с трудом подавил желание сплюнуть. Он терпеть не мог особ подобного рода. Если бы ему поручили изничтожить женский пол под корень, он начал бы с тех, кто передвигается такой вот развратной походкой. Что за идиотская манера вертеть задом? У некоторых мужчин он ничуть не меньше, однако они не выставляют его напоказ каждому встречному-поперечному. И за пазуху себе руки не запускают, хотя им, этим мужчинам, бывает невыносимо жарко в рубашках из плотной джинсовой ткани. Звук включился совершенно неожиданно. Вертя в руках плеер, Шадура нечаянно сдвинул какой-то рычажок, и в ухе у него многообещающе зашипело.

— Вы не подскажете, музей Немировича-Данченко в этом здании находится?

— Что? — Шадура в полном недоумении уставился на незнакомку, которая замерла прямо перед ним, продолжая по инерции покачивать бедрами.

«Пш-шш, — звучало у него в голове. — Пш-шш».

— Музей Немировича-Данченко. — Женщина улыбнулась. Надо полагать, она мнила себя прямо-таки неотразимой, обворожительной.

— Понятия не имею. — Шадура опустил голову, давая понять, что считает разговор исчерпанным.

Шипение сменилось странным попискиванием: пиуп… пиуп… пиуп…

Некоторое время Шадура тупо смотрел на плеер, а потом тот вдруг исчез. И руки, которые его сжимали, тоже исчезли. Ничего не осталось.

* * *

— Ужасно жарко, — пожаловалась Лариса. — Я прямо взмокла вся. Давай хотя бы выйдем из машины.

— Сиди, — бросил ей Громов.

— Но в двух шагах отсюда тень. Разве нельзя там подождать твоего человека?

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что мой человек уже давно появился. Я хочу понаблюдать за ним немного.

— Чего за ним наблюдать? Псих какой-то, — фыркнула Лариса, проследив за направлением громовского взгляда. — Это же надо, вырядиться по такой жаре в дэним!

— Да, странно, — согласился Громов.

— И плеер в руках вертит. Музыку собрался слушать, что ли?

— Такие музыку не слушают.

— Вот и я о том же. Он просто ненормальный, этот тип. Какие у тебя могут быть с ним дела?

— Вот и я себя об этом спрашиваю, — пробормотал Громов.

На самом деле подобных вопросов у него накопилось значительно больше, хотя делиться своими подозрениями с Ларисой он не собирался.

За те десять или пятнадцать минут, на протяжении которых Громов самым внимательным образом наблюдал за улицей и стоящим на углу здания театра Шадурой, на глаза ему не попалось ничего настораживающего, и все же вся эта история нравилась ему все меньше. Каким образом беглый депутат раздобыл номер его домашнего телефона? Откуда он вообще знает о существовании майора Громова? Кто подсказал ему назначить встречу возле театра, куда можно быстро добраться с Большой Дмитровки? И вообще, какую цель преследует Шадура или те, кто направил его сюда?

Депутат расположился возле глухой стены дома, соседствующего со зданием МХАТа. Фоном ему служил лишь гигантский рекламный щит с ковбоем «Мальборо» да три слепых окошка под самой крышей. Так оно выглядело. Но на самом деле можно было предположить, что за спиной Шадуры стоят какие-то невидимые силы, не желающие обнаруживать себя. И в таком случае приглашение встретиться могло преследовать самые неожиданные цели.

Если бы Громову просто хотели сесть на хвост, это можно было сделать и без подобных сложностей. Зачем вытаскивать его на малооживленную улицу, тогда как номер телефона и адрес его и без того известны? То же самое касалось возможных попыток ликвидации.

Таким образом, наиболее вероятной представлялась иная версия. Кто-то намеревался вступить с Громовым в контакт, не обнаруживая себя. И, когда на свет божий был извлечен плеер, он окончательно утвердился в этом мнении. Сейчас через Шадуру ему будет передана некая информация. За нее могут потребовать что-либо, а могут и «слить» ее совершенно безвозмездно. И в том и в другом случае история пахнет нехорошими последствиями. Майор ФСБ, ведущий переговоры подобного рода без согласования с руководством, рискует скомпрометировать себя настолько, что потом вовек не отмоется. Достаточно будет видеосъемки его беседы с находящимся в розыске Шадурой. Или даже пары фотографий на фоне театральной афиши с сегодняшним числом. Вот, кстати, объяснение столь странного выбора места встречи. И вот почему депутат торчит у всех на виду с плеером в руках. Это подсадная утка. И его, и Громова пытаются использовать втемную. Для чего? Чтобы выяснить это, необходимо сначала обнаружить прикрытие Шадуры, а потом уже соображать дальше.

— Сейчас ты выйдешь из машины и подойдешь к этому театралу в джинсовой рубахе, — сказал Громов Ларисе.

— На кой он мне сдался? — строптиво возразила она.

Если отвечать на все вопросы, которые могут взбрести в голову взбалмошной женщине, то всей жизни не хватит. Поэтому Громов продолжал так, словно ничего не услышал:

— Скорее всего, он с тобой не захочет иметь дела. Это не важно. Просто задай ему пару любых вопросов. А потом скажи, что встреча со мной переносится в кассы театра. Я сам к нему подойду.

Лариса наморщила нос:

— Зачем тогда лишние вопросы? Я просто передам ему твои слова, и все.

— Делай, как тебе велено.

Не мог же Громов тратить время на пустопорожнюю болтовню. Отправляя Ларису к Шадуре, он хотел попытаться обнаружить тех, кто сейчас следил за происходящим. Если трюк не удастся, то все равно лучше переговорить с Шадурой не у всех на виду, а в закрытом помещении, где появление любого нового лица не пройдет незамеченным. Там же, кстати, удобнее провести и задержание депутата, если выяснится, что он просто морочит Громову голову. Пришло время определяться.

— Иди, Лариса, — попросил Громов, глядя прямо перед собой.

— Ты меня любишь? — непоследовательно спросила она, прежде чем выбраться из машины.

Плечи Громова привычно приподнялись и опустились. Порой он ненавидел себя за такую уклончивую манеру общения, но как еще быть, когда ответить утвердительно невозможно, а сказать «нет» — все равно что плюнуть в душу обращающемуся к тебе человеку.

— Иди, — повторил Громов. — Пожалуйста.

— Ну, раз ты просишь…

Вздохнув, чтобы стало ясно, на какие муки она готова ради любимого человека, Лариса выскользнула из душного салона на залитую солнцем улицу. Из огня да в полымя, подумалось Громову ни с того ни с сего. А еще, следя за Ларисой, он мысленно дал себе слово не язвить по поводу ее походки начинающей манекенщицы. И безропотно выслушать хотя бы десяток анекдотов ее папаши. И сказать какой-нибудь нехитрый комплимент ее мамаше. От него не убудет, а Ларисе будет приятно.

Она уже приблизилась к Шадуре и о чем-то спросила его, игриво двигая корпусом. Будто невидимый хулахуп крутила под музыку, слышную только ей одной.

Шадура, с головы которого свисал тонкий черный шнур, бросил на Ларису неприязненный взгляд, что-то буркнул, а потом и вовсе уткнулся взглядом себе под ноги. Все это Громов видел краешком глаза, потому что высматривал какие-либо настораживающие перемены в поведении окружающих. Так что момент взрыва он пропустил. А когда перед глазами полыхнуло, искать взглядом Шадуру было поздно. Депутат превратился в подобие кучи тлеющего тряпья, которое взметнулось вдруг над тротуаром. Часть этого бесформенного вороха осталась висеть на чугунном креплении декоративного фонаря на углу здания. Остальное разлетелось во все стороны.

Лишь потом до Громова дошло, что он только что услышал оглушительный взрыв и что происходящее нисколько не напоминает немое кино, как ему померещилось сначала. Второе открытие было куда более обескураживающим. Громов сделал его, машинально следя за яркими лоскутами, опадающими на асфальт. Это были не лепестки фантастического цветка. Это было все, что осталось от Ларисиного платья. И от нее самой. Вернее, остального Громову не хотелось видеть. Совсем.

Он окончательно пришел в себя, когда пустынная улица совершенно преобразилось. Народу вокруг места взрыва толпилось столько, что на ум приходило сравнение с растревоженным муравейником. Но никто из присутствующих не мог воскресить обугленные останки погибших. Никто, никогда, ничем. Вся эта суета была бессмысленной.

Громов провел пальцем по едва заметной трещине на лобовом стекле своей машины. Еще каких-нибудь пять минут назад ее не было. А десять минут назад рядом с Громовым сидела Лариса. Живая. Не слишком веселая, но уже и не надутая. Она была отходчивой и беззаботной, Лариса. Хотелось верить, что она умерла так же легко, как и жила.

Хотелось, но не получилось. И лицо Громова, когда он завел двигатель машины, напоминало гипсовый слепок. Или посмертную маску. Что-то умерло в его душе с гибелью Ларисы. Что-то такое, после чего человек уже не бывает прежним.

ГЛАВА 9

АТУ ЕГО, АТУ!

Слишком знойный день для августа, автоматически отметил про себя Громов, выруливая с проезда Художественного театра на бывшую улицу Горького, новое название которой почему-то упорно не желало укладываться у него в голове. Все предвещало грозу, во всяком случае, в это хотелось верить.

А пока суд да дело, Громов держал курс прямиком на Шереметьево. Он уже понимал, что не успокоится, пока собственными глазами не увидит задержание Артура Задова в аэропорту. После недавней диверсии на благополучное завершение операции рассчитывать не приходилось. Какой-то новый подвох здесь чудился, какой-то неожиданный сюрприз — разумеется, неприятный, как это чаще всего случается. Пришла беда, отворяй ворота. Не люди придумали эту зловещую закономерность, но они ее верно подметили. События приняли необратимый ход. Теперь Громов был просто обязан хотя бы одним глазком взглянуть на материалы, касающиеся крушения самолета с гуманитарной помощью. Плевать ему было сейчас на возможную утечку информации. В первую очередь интересовали его причины произошедшей трагедии, вернее, ее конкретные виновники. Глупо ведь крушить верхушки сорняков, оставляя корни в земле. А Громов собирался докопаться до сути. И тех, кто устроил ему подлую ловушку, ожидало все что угодно, только не суд и не следствие.

Громов много чего умел в этой жизни, но вот долго судить да рядить у него не получалось. Не был он также мастаком по проведению экспертиз. И не являлся служащим конторы по оказанию ритуальных услуг. А та контора, которую он представлял, относилась к самодеятельности своих сотрудников очень недоброжелательно. Вот почему место трагедии Громов покинул без особых угрызений совести.

Доложи он, что отправился на встречу с Шадурой вместе со своей сожительницей, и на карьере можно ставить жирный крест. Даже если его лишь временно отстранят от дел, то как потом искать убийц Ларисы? Он ведь пообещал ей мысленно, что непременно найдет этих сучьих выродков. Ей, скорее всего, легче от этого не станет. Но ему подобный обет позволял хоть как-то смириться с гложущим чувством вины. Погибнуть должен был Громов. Значит, теперь он в какой-то мере жил за чужой счет. А ходить в должниках ему претило.

Он смотрел на дорогу, стремительно убегающую под колеса, и пытался представить себе Ларису. Живой, улыбающейся. Даже хотя бы просто лениво валяющейся на диване. Ничего не получалось. Зато явственно виделись две растерянные человеческие фигуры, топчущиеся возле груды багажа на вокзальном перроне. Ларисины родители не скоро узнают, что им больше не суждено увидеть свою дочь. Установление личности погибшей займет значительно больше времени, чем сумеют продержаться в Первопрестольной двое пожилых днепропетровчан со своими тюками и баулами. Так что специально заготовленные тосты и анекдоты пропадут впустую. Гостинцы испортятся. И хотя сегодня приключилась трагедия пострашнее, мысль об этом причиняла боль.

Не думать, не вспоминать! Громов стиснул зубы так, словно закусил невидимые удила. Сожаления делают мужчину слабым или чересчур импульсивным для того, чтобы хладнокровно достигать цели. Было и прошло. Потерянного не воротишь. Подавшись вперед, Громов до предела утопил педаль газа.

Несущиеся на северо-запад столицы «Жигули» седьмой модели попытался остановить лишь один сонный гибэдэдэшник, но тут же стыдливо спрятал свой жезл за спину. Номер бледной «семерки» относился к той серии, которая давала право на бесконтрольный проезд по всей территории России.

Машиной Громова наградили за поимку одного умника, попытавшегося завернуть кредитную линию, направленную в Центробанк, на свои счета. По специальному распоряжению президента, Громову вручили также приличную денежную премию. Небольшая часть ее была истрачена им на себя, львиная доля отправлена семье в Курганск, а остатки, изрядно пощипанные Ларисой, составили при переводе на доллары ровно 2000. Но Громов никогда не жалел о потраченных деньгах, точно так же, как не строил планов по их накоплению. Те, кому это было близко по натуре, занимались в подлунном мире совсем другими делами и катались на совсем других машинах.

Двигатель «семерки», заботливо перебранный Громовым под наблюдением лучшего автослесаря Управления, работал безупречно. Иногда, переключая скорость или притормаживая на поворотах, Громов ловил себя на мысли, что относится к машине нежнее и бережнее, чем к Ларисе. Как к живому существу. Впрочем, похожее чувство он испытывал, когда смазывал свой револьвер. Ему нравились любые безотказные механизмы. А еще он любил скорость, прямые пути и контрастные изображения.

Вырвавшись из Москвы с ее заторами, Громов рассчитывал, что с ветерком прокатится по трассе, ведущей в аэропорт, но, перемещаясь из ряда в ряд, очень скоро вспомнил, что нынче пятница, а значит, за город дружно рвутся все, у кого имеются там дачные участки и коттеджи. И хотя до конца рабочего дня было еще очень далеко, на север тянулся нескончаемый поток разномастных автомобилей с набитыми провизией багажниками.

Уже подъезжая к десятиугольному зданию аэропорта с алюминиевым фасадом и солнцезащитными стеклами в восемь этажей, Громов поймал себя на мысли, что ему ужасно хочется уехать из Москвы подальше. Например, в родной Курганск, раз уж полковник Власов расщедрился на отгул и даже приплюсовал к нему сразу оба выходных дня. Ночная дорога и пара кассет с хорошей музыкой — разве этого мало, чтобы сполна насытиться своим одиночеством? А легкий привкус горечи — шут с ним! Это куда лучше приторной сладости или кислой скуки. Главное, чтобы не пресно.

«Не увлекайся, — одернул он себя. — Сейчас не время расслабляться. Сегодня ты уже проявил беспечность, и это закончилось очень плохо. Время возвращать долги».

Громов взглянул на часы. Минут через десять пассажиров нью-йоркского рейса должны будут пригласить на регистрацию, и Задов с толпой ничего не подозревающих пассажиров поплывет в расставленные на него сети.

Зафиксировать в людном зале участников операции оказалось настолько легко, что Громов даже рассердился на молокососов, выделяющихся в толпе своими пристальными взглядами и напряженными лицами. Лично он не поручил бы этим болванам следить даже за беременной козой.

Наведя справки насчет рейса Москва — Нью-Йорк, Громов неспешно прошелся по залу, подсчитывая общее количество участников группы захвата. Для перестраховки их крутилось вокруг не меньше пяти, хотя брать американца должны были при прохождении таможни — чинно, тихо, без лишнего шума. Пройдемте, мол, уважаемый гражданин Соединенных Штатов, для выполнения некоторых формальностей. Артур Задов ведь не беглый уголовник, не вооруженный террорист. Он не должен ничего заподозрить до самого последнего момента, а неуклюжие «топтуны» могут спугнуть его раньше времени. Вон один сверлит каждого входящего мужчину проницательным взглядом, а второй то и дело опускает голову к спрятанному под воротником микрофончику. Что путного он может доложить, интересно знать? Сообщить, что рубаха у него совершенно промокла под мышками? Вот уж точно: заставь дурака молиться, он и лоб расшибет. Хорошо, если только собственный!

Раздражаясь все сильнее, Громов купил бутылку пива и занял наблюдательный пост метрах в десяти от входа в сектор № 8. Устроившись на топчане, он изредка вскидывал бутылку донышком вверх, чтобы бросить незаметный взгляд на подходящих к стойке мужчин. Американского журналиста, физиономию которого Громов запомнил по фотографии, среди них не было. И он едва не поперхнулся пивом, когда девушка из-за регистрационной стойки громко окликнула направившегося прочь пассажира:

— Oh, Mister Zadoff, get back, please! Take your ticket!

Она предлагала вернуться и забрать билет высокому худому мужчине с мощным подбородком, которого назвала почему-то мистером Задовым, хотя он на такового не был похож даже приблизительно.

В этот момент Громов понял, что интуиция погнала его в аэропорт не напрасно.

* * *

У входа в здание аэропорта наблюдалось обычное скопление автомобилей и милиционеров, пассажиров и носильщиков багажа. Отъезжающие вперемешку с провожающими и приезжающие со встречающими просачивались сквозь двери в разных направлениях, не замечая друг друга, как обитатели параллельных миров. Там и здесь мелькали трубки мобильных телефонов, поднесенные к жаждущим ртам емкости с напитками, редкие пятна красочных букетов, пахнущих на один лад — вениками. В отдалении гудели исполинскими шмелями сразу два самолета, а еще один торжественно проплыл над людскими толпами, доказывая в очередной раз всю непостижимость законов аэродинамики. Механически жуя абсолютно безвкусное мороженое, Гарик постоял немного в сторонке, приноравливаясь к общему ритму движения. Он присматривался к лицам окружающих, стремясь стать похожим на обычного путешественника, в меру озабоченного, но, в общем-то, спокойного и даже равнодушного. Потом объектами его наблюдения стали одни только иностранцы, у которых следовало поучиться совмещать развязность и вежливость. Сеанс мимикрии прошел успешно, хотя пальцы Гарика стискивали ручку ноутбука несколько судорожно. В остальном он, и внутренне и внешне, был готов к последнему испытанию. Недоеденное эскимо решительно полетело в урну.

Окончательно удостоверившись, что никто не бросает на него косых взглядов, Гарик набрал в грудь побольше воздуха и, дождавшись, пока стеклянные створки двери раздвинутся перед ним, проник внутрь здания. Ему показалось, что он превратился в крохотную рыбешку, окунувшуюся в колоссальный аквариум, наполненный духотой, густыми ароматами и мешаниной голосов.

Гарик остановился напротив информационного табло, выискивая нужную строку. Регистрация на его рейс уже началась, и, гоняя во рту сладкую слюну, он направился к нужному сектору. При каждом шаге его напрягающаяся правая ягодица ощущала прикосновение хитрой расчески, покоящейся в заднем кармане. От оружия Гарик решил избавиться не раньше, чем его паспорт пройдет первичную проверку у стойки. До тех пор пока Гарик не втянулся в аэродромное чистилище, без которого не попадешь на небо, у него сохранялась надежда проложить себе путь к выходу, если при регистрации возникнут какие-то тёрки. Надежда, конечно, была призрачной, но лучше такая, чем вообще никакой. Остальное зависело от того, как карты лягут.

Гарик тупо уставился в спину старушки, стоящей перед ним у стойки. На плешивой голове божьего одуванчика не волосы, а седой пух, зато остальной прикид — хоть сейчас на молодежную тусовку. Тоже американка, догадался Гарик. Ему понравилось это мысленное тоже. Кажется, он по-настоящему вжился в свою роль. Если бы еще знать по-английски что-нибудь, кроме «сенкьюверимач» и «итизэтэйбл», то было бы совсем расшибись.

Одна из двух девушек за стойкой, принявшая от Гарика паспорт с вложенным в него билетом, что-то пролопотала с вопросительной интонацией. Концовка фразы показалась ему смутно знакомой:

— …Ду ю?

— Ес, ай ду, — наугад брякнул Гарик. Ему вдруг нестерпимо захотелось облегчить мочевой пузырь.

— О’кей, — легко согласилась девушка, возвращая паспорт, который не вызвал у нее ни малейших подозрений.

Схватив протянутую книжицу, Гарик ошалел от радости. С головой, пустой, как медный колокол, он резво зашагал в сторону туалета, когда был остановлен возгласом девушки. «Мистер Задов» — вот и все, что он понял. Вовремя проглотив предательское «что?», Гарик обернулся, вопросительно подняв брови. Его правая рука успела нырнуть в задний карман, ощупывая там скользкую рукоять расчески.

Девушка призывно помахала в воздухе проштампованным билетом, который Гарик впопыхах забыл прихватить перед уходом. Он выставил напоказ почти все свои зубы и, хлопнув себя по лбу, забрал билет. В мозгу даже всплыла куцая фраза, подходящая для этого случая.

— Uh, I sorry…

— … — маловразумительно откликнулась девушка, мило улыбаясь в ответ.

Расширив свой оскал до предела, Гарик забрал билет и пошел прочь, вздернув подбородок так высоко, как это никогда не удавалось ему прежде. Американец, как-никак! Не хрен с бугра.

* * *

Ну вот, пронесло, а я боялся. Подфартило мне, растудыть ее, приемную американскую мать! Теперь бы еще через таможню без приключений проскользнуть, и, как говорится, донт ворри, би хэппи…

Стоп! Почему этот тип в черной маечке вылупился на меня, как на призрака замка Моррисвиль? Ага, заметил встречный взгляд, спрятал свои глазенки. Сам харю воротит, а впечатление такое, что продолжает следить за мной напряженным затылком в складочку.

Неужели меня пасут? Кто? Пацаны Рауфа? Не похоже. У этого, в черной маечке, слишком морда протокольная. Опер? Или померещилось со страху? Так, спокойно. Нельзя выдавать свою тревогу, нечего кипеш раньше времени поднимать. Лучше неспешно пройтись по залу, осмотреться, прислушаться к своим ощущениям. Собственный зад в подобных случаях — вещь просто незаменимая. Он у меня опасность за версту чувствует, за сотню американских миль. Давай, зад, действуй! Отрабатывай свою свободу, целостность и неприкосновенность!

Ага, маечка уплыла прочь, но, прежде чем затеряться в толпе, кажется, подала незаметный знак серой пайте с капюшоном. Не по сезону надет этот просторный балахон. Что же под ним скрывается? Неужто ствол ментовский, который вот-вот совершит предупредительный выстрел? Но не здесь же, не в людном зале, где пуля непременно кому-нибудь в лобешник отрикошетит! Так что бежать не надо. И шаг пока что убыстрять не следует. Спокойствие и еще раз спокойствие. Так ведь Карлсон говорил? Ему хорошо было поучать со своим пропеллером на спине. Кнопочку нажал — и фьють! Ищи ветра в поле. Эх, мне бы так…

Да только нет у меня хитромудрого пропеллера с заветной кнопочкой, а крылышки ангельские вряд ли после сегодняшнего прорежутся. Какое уж тут, к хренам собачьим, спокойствие! Если за двойное убийство повяжут, то мало не покажется. На суде вмиг к пожизненному приговорят, если еще раньше сокамерники по предъяве Рауфа лишних дыр в теле пиками не наделают. А то и шарфик из вафельного полотенца на шее соорудят. В таком уже никогда не простудишься. Ни болезни не страшны, ни холод. Потому как самое страшное с тобой уже приключилось.

Или зря я эту муторную пургу гоню, раньше времени себя хороня заживо? Может, обычный мандраж всему причиной? Очко трусливую мелодию играет без всякого повода?

А прогуляюсь-ка я в направлении выхода быстрым шагом, вот что я сделаю. Менты, если только они мне не примерещились, враз засуетиться должны, задергаться. Вот и обнаружат себя. И тогда… А конь его знает, что тогда. Лично я не знаю. Туговато котелок варит в такой ситуации.

Ладно. Эмоции побоку. Иду. Походка целеустремленная, морда важная, чемоданчик заморский в руке так и летает вперед-назад. Ну, псы ментовские? Как вам такой сюрприз? Почему ж не бросаетесь вдогонку?

Оба-на! Приплыл! Зачем им бегать, когда их вокруг чуть ли не с десяток понатыкано? Вон двое у дверей перетаптываются, что-то незаметно в потайные микрофончики нашептывают. Движется, мол, клиент прямиком на нас, готовы принять его по полной программе. А наперерез метнулся тот самый, в черной маечке. И из кулака у него антенка тараканьим усом торчит. Обложили, волки! Куда же теперь ноги уносить?

Эх, бляха-муха, погибель моя пришла! Да только шиш я вам, мусора, просто так дамся! Ну-ка, попробуйте взять меня, когда у меня наготове перо острое, и терять мне, кроме жизни, абсолютно нечего, а жизнь та на тонюсеньком волоске подвешена!

Что, взяли? Нате-ка, выкусите клык моржовый без соли!

* * *

Когда Гарик понял, что сейчас его будут брать за пряльца и прилюдно тыкать лицом в пол, заламывая руки за спину хитрыми болевыми приемчиками, весь недавний страх из него разом улетучился, как воздух из проколотого шарика. На смену панике пришло яростное желание спасать свою шкуру, которая всегда казалась ему тем более ценной, чем сильнее была опасность, угрожавшая ему. Растерянность прошла. Лихорадочно выискивая путь к отступлению, Гарик новым взглядом увидел весь исполинский зал аэропорта, стекающихся к нему отовсюду преследователей, себя, застывшего у яркого киоска с напитками и сигаретами.

— Нет! — прошипел он, обнаружив, что его окружают со всех сторон, не оставляя даже самой маленькой спасительной лазейки.

Пальцы его левой руки разжались, ставя на пол бесполезный теперь чемоданчик. Правая рука хищной птицей метнулась в задний карман. Рукоять расчески перекочевала в крепко сжатый кулак Гарика. Он завертел головой, выбирая кандидата в заложники.

Справа от него стояли два грузных азиата, не успевшие закончить ритуальный поцелуй, сопровождавшийся взаимным похлопыванием по жирным спинам. Слева он увидел девицу баскетбольного роста со страусиными ногами, которыми она постоянно перебирала, словно порываясь пуститься вскачь. Гарик выбрал девчонку помельче, такую, чтобы с ней не возникло лишней мороки.

Тоже довольно высокая, но хрупкая, тонконогая. Ее спина маячила прямо напротив Гарика. Он уже протянул руку, чтобы схватить девушку за плечо, когда она интуитивно обернулась.

— Машутка?! — оторопел Гарик, моментально узнав эти глаза по редкому изумрудному оттенку. — Ты здесь какими судьбами? — Не удержавшись, он с чувством добавил: — Сука! Подставить меня решила?

— Да ты что? — опешила Маша в свою очередь. Похоже, встреча с бывшим подельником была для нее полнейшей неожиданностью.

— Где твой американец, набитый баксами под завязку? — прошипел он. — Ты кого мне подсунула, тварь?

— Разве при Артуре не было денег? — Она захлопала ресницами так интенсивно, словно решила использовать их в качестве двух миниатюрных опахал.

Гарик на эту удочку не купился. Навидался он Машиных фортелей за время совместной работы. Вместо того чтобы любоваться тем, как она моргает, он огляделся по сторонам, высматривая своих преследователей, рассредоточившихся вокруг. Они активности пока не проявляли. Но и растворяться, подобно призракам, тоже не спешили.

— Ты ментуру навела? — спросил Гарик, переведя тяжелый взгляд на Машу.

— С ума сошел? — Она сделала едва заметный шажок назад.

— А какого тогда хрена тебе здесь надо?

— Я убедиться хотела, что Артур сегодня никуда не улетит. — Речь Маши была торопливой и сбивчивой. Так разговаривают, когда чувствуют, что убедить собеседника в чем-либо можно не успеть.

— Зачем? — Гарик вкрадчиво скользнул вперед.

— Он обошелся со мной, как последний подонок!

— А! Ты же у нас мстительница… Ну и как?

— В смысле? — Кончик носа у Маши сделался совсем белым. Будто она отморозить его умудрилась в разгар лета.

— Довольна? — спросил Гарик. — Подох твой Артур. Ты этого добивалась?

— К-как?

— А вот так! — Оглядевшись в очередной раз, Гарик с тоской обнаружил, что кольцо вокруг него постепенно сжимается. — Теперь твой черед!

— Ты о чем? — Маша никак не могла настроиться на самое плохое.

— Меня пасут, — хрипло пояснил Гарик. — Будешь моей заложницей. Если мусора просекут, что мы с тобой знакомы, пеняй на себя. Враз глотку перережу!

Щелчок выброшенного лезвия совпал с испуганным Машиным возгласом, но посторонние люди еще не сообразили, что происходит у них под носом. Они только-только поворачивались на шум. На их лицах пока что не было изумления — оно должно было возникнуть секундой позже. А Гарику и этой секунды хватило, чтобы совершить задуманное.

— Иди сюда! — Он властно протянул вперед свободную руку.

— Нет!!!

Маша попятилась и очутилась на расстоянии прыжка. Гарик тут же сделал этот прыжок и страшно заорал прямо в лицо набегающему здоровяку в черной маечке:

— Не подходи, бакланюга, приморю к такой матери!

Маечка, наполненная рельефными мышцами, подалась было еще на полшага вперед, но Гарик уже поднес вольфрамовый клинок к пульсирующему горлу обомлевшей Маши и, выдавив оттуда капельку крови, опять напряг голосовые связки:

— Порежу ее, как пакет!

— Мамочка! — слабо пискнула Маша, но Гарик в ответ только дернул ее за шелковистые волосы, вынуждая задрать голову еще выше.

— Ах?! — потрясенно вздохнула толпа, прежде чем одновременно выдохнуть в полном смятении: — О-о-ох!

Вокруг Гарика, цепко держащего заложницу, моментально образовалась целая пропасть свободного места, точно он очутился в эпицентре взрыва, разметавшего в стороны всех лишних. Вакуум, безвоздушное пространство. Только Гарик с трепещущей Машей и оперативники, которых оказалось не десять, а всего лишь пятеро. Да еще вблизи отирался подле киоска сильно поддатый мужик в светлом пиджаке, заляпанном пивом. Бутылку он держал в опущенной руке и глядел на Гарика с пьяным восхищением:

— Ну ты даешь, братела! Супер-пупер! Прямо мистер Питкин в тылу врага!

Кто такой этот самый мистер Питкин, Гарик понятия не имел, а потому не почувствовал себя польщенным.

— Мотай отсюда! — гаркнул он перебравшему мужику и переключил внимание на настоящих противников: — Всем отойти на двадцать шагов! Я сейчас условия диктовать буду!

— …пройти на посадку. Повторяю… Кххххх… — Звучный женский голос, все еще объявлявший какой-то явно сорвавшийся рейс, запоздало заткнулся. Гарика поразила тишина, наступившая вокруг. Никогда прежде она не казалась ему такой плотной, густой, почти осязаемой. И еще никогда на него не глядело столько людских глаз одновременно.

— Назад! — свирепо рявкнул Гарик. — Все назад, кому сказано!

Оперативники, держа пистолеты в вытянутых руках, мимолетно переглянулись и послушно отступили, хотя сделали не по двадцать шагов, а ровно в четыре раза меньше.

— Еще дальше! — Выкрикивая свои требования, Гарик тем временем отыскивал спиной киоск, к которому стремился прижаться. Более надежного тыла обеспечить себе он не мог.

— Ой, мамочка! — повторила Маша, почувствовав, что по ее шее стекает уже не капелька, а целая струйка горячей крови.

Очень уж острым было лезвие. Гарику даже пришлось чуточку ослабить нажим.

— Отпусти ее и сдавайся! — не слишком уверенно предложил один из оперативников, у которого от напряжения дергался левый глаз. Из-за этого казалось, что он подмигивает Гарику: мол, не поддавайся на мою провокацию, парень.

Так Гарик и поступил, не удержавшись от отрывистого смеха, напоминающего собачий лай:

— Как же, ха-ха, разогнался!.. Может, еще и, ха-ха, харакири себе сделать, а?

— Правильно, братела! — поддержал его поддатый мужик, который, как оказалось, никуда не делся, а очутился почему-то даже ближе, чем раньше. — Не сдавайся мусорам, гни свою линию! — Он взмахнул рукой так, как обычно что-то рубят, а вовсе не гнут. — Требуй самолет до Стамбула, оружие, бабки! И немедленной отставки президента или хотя бы премьер-министра, на худой конец! Как его фамилия, забыл… Костолевский?.. Космодемьянов?..

— Отцепись от меня со своим долбаным премьером, мужик! Отвали отсюда! — Гарик собирался выкрикнуть все это в угрожающей манере, а вместо этого неприлично взвизгнул, как истеричная баба. И руки у него внезапно затряслись мелкой дрожью, и ноги заходили ходуном. Слишком уж сильным сделалось напряжение. Будто находишься в трансформаторной будке, где вот-вот произойдет короткое замыкание.

— О, вспомнил! — обрадовался забулдыга. — Касьянов его фамилия. Положительный мужик, степенный. Он тебя обязательно должон выслушать.

— Ах, вот как! Должон?! — вскипел Гарик. На мгновение отняв лезвие от горла девушки, он в ярости сделал выпад, целясь назойливому соседу в глаз, но ему не хватило буквально нескольких сантиметров.

— Лихо! — одобрил пьяница. — Вот так и действуй, братела, если кто сунется! Но Касьянова лучше не трожь. На него у тебя теперь вся надежда. На него и на Шойгу, — добавил он твердо после недолгого раздумья. — Самые правильные мужики в нашем правительстве.

— Ш-шойгу, говориш-шь!..

Шипя от избытка чувств, Гарик снова попытался достать говоруна клинком и опять вспорол пустоту. Но клинок мелькнул так близко от пьяной морды, что народ ахнул.

— Да уходите же оттуда, мужчина! — загомонили вокруг на все лады, кто тише, кто громче.

Перекрывая взволнованные голоса взрослых, заверещал перепуганным поросеночком малыш:

— И-и! И-и!

— Ухуели вы там, что ли, гражданин?! — подключился к общему хору оперативник в маечке. — Уносите ноги, пока не поздно!

— Слыхал? «Вы» мне говорит, — прокомментировал забулдыга, обращаясь непосредственно к Гарику. — Уважает, ядри его корень.

— Гражданин, стёб вашу мать! — не унимался оперативник. — Немедленно удалитесь!

— А вот вам! — Непокорный мужик продемонстрировал энергичным жестом, что именно он предлагает выкусить советчику. При этом из бутылки выплеснулось пиво, и Гарик отчетливо ощутил его прокисший запах. Уж слишком близко отирался проклятый забулдыга.

— Я сейчас этой телке голову отчекрыжу напрочь! — прохрипел Гарик, перехватив рукоятку выкидного ножа поудобнее. — Ты этого хочешь?

— А мне по барабану! — заявил мужик, вызывающе глядя на окружающую их толпу. — Ты сам решай, чё делать, а я тебя с фланга прикрывать буду. Не тушуйся, братела! Фиг они нас завалят — пятеро против двоих! Погодь, ща я «розочку» смастерю!..

Дрызг! Нетрезвый взмах привел к тому, что непрошенный заступник не дно пивной бутылки расколотил об угол киоска, а всю ее вдребезги расколошматил об пол, выпустив из неуклюжих пальцев.

Гарик, естественно, проследил за этим жестом, а потом еще на мокрые осколки машинально уставился. В следующий миг перед его глазами оказался вовсе даже не пол, а потолок. Это мужик с неожиданной ловкостью подсек его ноги.

Левая рука Гарика хваталась теперь не за волосы пленницы, а за пустоту, которая никак не могла послужить ему опорой. Но в правой руке он по-прежнему сжимал свое оружие, которым намеревался после приземления полоснуть коварного мужика куда придется — хоть по лицу, хоть по животу.

Такое отчаянное решение принял Гарик, зависнув в метре над полом, да только просто так шмякнуться спиной об мраморные плиты противник ему не позволил, придав его телу ускорение ударом локтя в грудную клетку.

— Хех! — вырвалось у Гарика откуда-то изнутри, а следом ринулся целый фонтан блевоты, оказавшейся почему-то горше всякой полыни.

Уже распростертый на полу, он смотрел на противника, нависшего над ним, и дивился тому, как можно было принять этого мужчину за обычного забулдыгу! Надо было сразу заглянуть ему в глаза. В них ведь не зрачки оказались, а какие-то серебристые жетоны из невероятно твердого сплава. Жетоны, не дающие Гарику ни права на проезд в далекие края, ни права на звонок адвокату. Не оставляющие ему даже самой маленькой надежды.

Косясь на свой клинок, прижатый к полу ногой светлоглазого незнакомца, Гарик готов был волком выть от полной безысходности.

ГЛАВА 10

РАЗГОВОР ПО ДУШАМ… И НЕМНОГО ПО ПОЧКАМ

Обезвредить и уложить вооруженного преступника, взявшего в плен заложницу, дело нехитрое. Если, конечно…

Если ты знаешь дюжину способов деморализовать противника без применения силы и десятки приемов физического уничтожения.

Если служба твоя начиналась в неизвестной точке земного шара, где казарма делилась на крошечные кельи, оснащенные всевидящими глазками телекамер, а на твоей форме, вместо погон и знаков различия, красовались цифры и буквы, которые тебе ни о чем не говорили.

Если кроссы, стрельбы, уроки физической подготовки и рукопашного боя заканчивались не отдыхом, а обстоятельными допросами, в ходе которых тебя с ног до головы обвешивали датчиками и ты, чувствуя себя нелепой новогодней елкой, рассказывал о прожитом дне вплоть до таких мелочей, как словцо, оброненное тобой, когда выяснилось, что сегодня вечером не будет ужина, утром — завтрака, а в полдень… А ты еще доживи до полудня, советовали тебе инструкторы, там видно будет. Тут главное — не протянуть ноги раньше времени.

Они вовсе не шутили, не сгущали краски. И ты был счастлив, что жив, что сидишь перед ящиком, заменяющим обеденный стол, что перед тобой в миске лежит кусок промерзшей тушенки, кое-как оттаявшей на выхлопной трубе грузовика. А потом, когда и этого не давали, ты без особого удивления обнаруживал, что способен сожрать даже слизня или ворону, а желудок твой при этом и не пытается бунтовать, словно он только и ждал такого угощения…

И ты освоил вождение всех основных видов транспорта — дорожного, водного и воздушного. И свой первый затяжной прыжок совершал с одним парашютом на двоих, а свое первое погружение — с таким ограниченным запасом кислорода, что всплывал на поверхность полумертвый, уже не соображая, где загубник, а где твой собственный вывалившийся язык. Поэтому, когда потом тебя при случае спрашивали: «Где служил?», тебе хотелось ответить: «Между жизнью и смертью». И ты вспоминал, как умирали твои приятели и как выживал сам, но рассказывал какие-нибудь глупости про стройбат под Челябинском да еще и улыбался при этом до ушей, словно воспоминания о тех славных деньках были самыми радостными в твоей серенькой биографии.

«Служба — не бей лежачего», — говорил ты, и это было отчасти правдой. Потому что тех, кто падал, не в силах преодолеть очередное испытание, никак не наказывали. Считалось, что таких просто отчисляли. Но этих слабаков больше не видел никто. Никогда. И тому, что тайком нашептывали об их дальнейшей судьбе, верить не хотелось, поскольку то же самое грозило и тебе. Сегодня — во время спарринга с самым настоящим зэком, вооруженным топором. Завтра — когда прикажут обезвреживать голыми руками мину. И даже вчера, проваливаясь в сон, ты никогда не был уверен до конца в том, что все еще жив…

Да, после прохождения всех кругов ада в спец-училище и после закрепления полученных навыков в ходе многолетней практики нет ничего сложного в том, чтобы приблизиться к бьющемуся в истерике бандюге и вывести его из строя до того, как он перережет горло парализованной ужасом девушке. Это очень просто. Прямо-таки элементарно. Опять же, при наличии десятков и сотен «если»…

Например, если тебе не нужен никакой театральный грим, никакие накладные усы и фальшивые очки, чтобы выдать себя за того, кем ты хочешь казаться в данный момент. Ты просто влезаешь в чужую шкуру, на время забывая все свои прежние привычки. Смотришь иначе, говоришь иначе, двигаешься по-другому. Потому что в своих университетах тебе довелось побывать и уличным попрошайкой, и карманником с заточенным пятаком между пальцами, и официантом с подобострастным изгибом позвоночника. Мимика, жестикуляция, знание уголовного жаргона и основ ораторского мастерства — тебя лепили заново, а потом учили сбрасывать маску и вновь становиться самим собой.

Ты умеешь пользоваться мышцами своего лица настолько искусно, что оно отражает только то, что ты желаешь показать. Внушить страх или уважение? Пожалуйста! Изобразить гнев, страх, нежность, скуку? Без проблем! И походка у тебя при этом становится соответствующая, и жест, каким ты прикуришь сигарету, не выдаст тебя. Ведь ты не просто изображаешь другого человека, ты буквально становишься им, превращаешься в него до последней клеточки тела. Надолго? Однажды Громову пришлось около двух месяцев пробыть бичующим судовым механиком в лагере геологов, и он действительно был им, таким же реальным и естественным, как его отпущенная борода.

Тогда он сдавал свой главный экзамен на выживание в экстремальных условиях — это была его своеобразная дипломная работа. Курсантов разбросали по всей стране, предварительно объявив их во всесоюзный розыск, а плюс к этому каждый получил задание, которое должен был выполнить точно в срок, ни минутой позже отведенного ему времени.

Сотворив из Громова беглого зэка, его высадили с вертолета в заснеженной тайге и пожелали удачи. У него не было ни еды, ни спичек, ни даже приблизительного знания местности. Только относительно новый ватник и дружеское напутствие инструктора на прощание: «Горло береги, когда овчарки рвать начнут. А если их будет больше двух, тогда лучше вообще не рыпайся. Бесполезно».

Попадись он тогда — его ожидал бы самый настоящий срок, а может, что-нибудь и похуже. Но ведь выжил, и добрался до Иркутска, и милиционеров сбил с толку, объявившись на вокзале в облике подгулявшего мичмана при белоснежном шарфике и косых бакенбардах. Экипировка была позаимствована у натурального морского волка, которого скрепя сердце пришлось отправить прямиком в лазарет. А баки Громов соорудил себе с помощью собственных волос, осколка стекла и бруска клейкого туалетного мыла.

Он тогда не только уцелел во всех переделках, но и успешно выполнил поставленную перед ним задачу. Отъедаясь и отсыпаясь на восхитительно чистых простынях, помнится, мечтал чуть ли не об ордене. А ему вручили заряженный пистолет и приказали расстрелять бывшего соученика, который не только дался милиционерам, но и разболтал во время допросов все, о чем ему было велено не вспоминать даже в бреду.

Что из того, что патрон оказался тогда холостым? Громов на всю жизнь запомнил то нажатие на спусковой крючок, звяканье той отброшенной гильзы. Казненный остался жив, а Громов научился убивать. И даже после того, как он неоднократно проделал это по-настоящему, снились ему не уничтоженные враги, а глаза мысленно умершего смертника, который так до конца и не поверил в то, что получил отсрочку…

Страх всегда убивает, даже если внешне это незаметно. Обезоруженный Громовым лжеамериканец с физиономией русского уголовника не успел испугаться по-настоящему, а потому завозился на полу, пытаясь встать. Улыбчиво приподняв уголок рта, Громов посмотрел задержанному в глаза и покачал головой. Тот понял. Он вообще много чего понял за последнее время. Хрестоматийный пример укрощения строптивого.

Оперативники с пистолетами наголо обступили Громова и его поверженного противника с несколько озадаченным видом.

— На пол! — рявкнул один из них, сжимая оружие в двух вытянутых руках. Поза выдавала в нем поклонника остросюжетного голливудского кино. Класса Б, не выше. Производства восьмидесятых годов прошлого века.

— Ты бы освободил одну руку, — посоветовал ему Громов, — и придержал бы лучше веко. Вон как дергается. Не противно?

Нервный оперативник ткнул ему в нос свой ствол, а в награду получил возможность полюбоваться ярко-красной книжицей с двуглавым орлом и короткой грозной аббревиатурой, напоминающей по звучанию команду «фас».

— Так мы коллеги, значит? — опешил он.

— Можно сказать, что и так, — согласился Громов, развернув удостоверение. — Хотя лично я не стал бы проводить таких поспешных параллелей.

Когда вся группа захвата поочередно ознакомилась с тем, что было написано внутри громовской книжицы, лица у парней заметно вытянулись. Никто из них не мог похвастаться теми полномочиями, какими обладал невесть откуда взявшийся майор Громов. Им вообще нечем было хвастаться после столь бездарно проведенной операции. Один из них даже плюнул в сердцах, попав почему-то в заискивающее лицо лжеамериканца.

— Помогите нашему террористу встать и сопроводите его в комнату милиции, — распорядился Громов. — Хочу поболтать с ним немного. Вон, кстати, местные стражи порядка на шум начали сбегаться. Найдите среди них старшего и потребуйте ключ.

Оперативник в обтягивающей черной маечке напружинил мышцы груди:

— У нас другой приказ.

— Я видел, как вы тут выполняли свой приказ. — Тон Громова стал очень жестким и еще более холодным. — Имел удовольствие, если, конечно, это можно назвать удовольствием.

— Но…

— Ты плохо умеешь читать, м-м? — Громов приподнял брови. — Сейчас я для вас главное начальство. Выполняйте.

Подхватив с пола плоский ноутбук, он только теперь позволил себе обратить внимание на встревоженно гудящую толпу, наблюдающую за происходящим, Среди сотен преисполненных любопытством глаз ему запомнилась только одна пара. Та, которая принадлежала освобожденной заложнице.

Шагая по живому коридору, образованному людьми, Громов вспомнил, что именно такого цвета бывают крылышки майского жука на солнце, и ему вдруг сделалось грустно. В молодости у него никогда не было свободного времени, чтобы поискать себе девушку с такими вот зелеными глазами. И стоило лишь подумать об этом, как становилось ясно: за свою недолгую жизнь человек всегда теряет больше, чем находит. Почему такая несправедливость?

* * *

— Да, герой, — протянул Громов без всякого уважения, — богатая у тебя биография, бурная. Просто страницы яркой жизни. Какой-то неукротимый Котовский с острым ножичком…

Гарик слабо улыбнулся, но скорее смущенно, чем горделиво. Выложив светлоглазому эфэсбэшнику историю своих недавних похождений, начавшихся с Машиного звонка, он с замиранием сердца ожидал от него приговора, и этот приговор прозвучал:

— Короче говоря, говнюк ты редкостный…

Улыбка Гарика не погасла совсем, но сделалась почти неразличимой.

— Есть возражения? — удивился Громов.

Нет! Это было выражено не словами, а энергичным мотанием головы. По пути в комнату милиции один из оперативников заехал Гарику пистолетом по лицу, и теперь нижнюю челюсть тревожить лишний раз не хотелось. Гарик и так едва довел до конца свой рассказ, а за скулами у него при этом беспрестанно пощелкивало, словно там какие-то реле переключались. Довольно болезненная автоматика, к многословному общению не располагающая.

Вместо того чтобы посочувствовать задержанному, Громов вздохнул:

— Жаль, что у тебя нет возражений, говнюк. Я бы тебя с удовольствием попереубеждал немного…

Гарик поднес руки к груди: что вы! Зачем? В этом нет никакой необходимости. Я и так признаю свою вину и готов понести любое наказание. Разве наш суд не является по-прежнему самым справедливым и гуманным в мире?

— Прекрати гримасничать! — велел задержанному Громов. — Не шимпанзе в зоопарке. И вообще, твое счастье, что ноутбук ты догадался прихватить. Знаешь, что я с тобой сделал бы в противном случае?

— Что? — спросил Гарик одними губами. Слюны, которой можно было бы смочить пересохшую гортань, во рту не оказалось. Только привкус желчи. Неважная замена.

Громов улыбнулся, отчего лицо его не сделалось ни на йоту веселее или добродушнее:

— Был один такой библейский герой, который ловко орудовал ослиной челюстью. Можно было бы сотворить из тебя его подобие — с собственной челюстью в руке, которая ничем не отличается от ослиной. — Громов призадумался. — Или все же доломать ее окончательно, м-м? Оторвать к едрене фене и выкинуть, чтобы ты не носился с ней, как дурень с писаной торбой…

Скорее всего, это была мрачная шутка, но Гарик поспешно отдернул руки от подбородка. Почему-то он не сомневался в том, что светлоглазый майор может в два счета привести угрозу в исполнение. Дай такому только повод.

— Тот Рауф, который меня на счетчик поставил, он бабушку мою пригрозил убить, — жарко заговорил Гарик, не обращая внимание на участившееся пощелкивание за скулами. — Я не за свою шкуру боялся, а за бабушкину… точнее, за ее жизнь. Она у меня очень набожная, чуть ли не праведница. Целыми днями молится… — Вранье Гарика звучало тем менее убедительно, чем пристальнее смотрел на него Громов. Наконец, окончательно смешавшись, он буркнул: — Жаль мне ее стало, старую…

— Понятное дело, — кивнул Громов. — Поэтому ты и в Америку по поддельному паспорту намылился, верно? Из-за нежной любви к набожной бабушке…

Во время сделанной им паузы Гарик успел прикусить язык, да только поздно было. Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. А челюсть — не лампочка, которую всегда заменить можно.

— Ладно. — Громов махнул рукой на приготовившегося к самому худшему Гарика, словно тот был обыкновенной навозной мухой, помилованной не по причине сердоболия, а из нежелания марать руки. — Историю своей жизни и удивительных приключений другим людям расскажешь, может, они тебе и посочувствуют. А мне, гриф лапчатый, ты вот что лучше поведай… Включал ноутбук из любопытства? В компьютерах-то небось кое-как разбираешься?

— Ни в зуб ногой! — гордо признался Гарик.

— Ни в зуб ногой, значит, — многозначительно повторил Громов. При этом он несколько раз притопнул подошвой туфли и с подчеркнутым любопытством уставился на массивный подбородок Гарика.

Волнуясь все сильнее, тот выкрикнул:

— Отвечаю, начальник! Пусть я последним пидором буду, если!..

— Пусть, — безмятежно согласился перебивший Гарика Громов. — Только почему же последним, а не самым первым? Ты же по натуре своей вожак, лидер. Такой должен во всем и всегда стремиться к первенству, м-м?

Гарик хотел было возмущенно вскочить, но взгляд майора приковал его к месту. Вместо того чтобы выразить бурный протест, он просто проворчал:

— Короче, не включал я эту цацку. — Последовал кивок в сторону ноутбука, лежащего на столе. — На кой она мне сдалась?

— Что ж, тогда тебе опять повезло. — Громов неопределенно хмыкнул. — Да ты просто с серебряной ложкой во рту родился, как я погляжу.

Гарик хотел облегченно улыбнуться, а вместо этого сморщился, услышав знакомое пощелкивание челюсти, упорно не желавшей становиться на отведенное ей природой место.

— Повернись лицом к окну и не вздумай оборачиваться без приглашения, — распорядился Громов.

— Зачем? — Гарик неожиданно вспомнил рассказы о том, что приговоренных к смертной казни на самом деле не к стенке ставят, а приканчивают одиночными выстрелами в затылок.

— Проверить собираюсь, правду ли ты мне сказал, — решил немного пофантазировать Громов. — Все, повторять не буду. Или твоя уголовная рожа исчезает сию же секунду, или…

И Гарик, и стул, на котором он сидел, выполнили приказ с завидной оперативностью. С усмешкой поглядывая на обращенный к нему затылок, Громов открыл крышку ноутбука, включил его и первым делом проверил, что за информация содержится на вставленной в приемник дискете. По мере того как перед его взглядом проплывали электронные страницы текста, светло-серые глаза Громова все сильнее светились неподдельным интересом.

Сунув дискету в карман, он придвинул к себе полуразобранный телефонный аппарат и, придерживая его свободной рукой, набрал номер полковника Власова. Голос начальника показался Громову сдавленным. Как будто он решил примерить сорочку с непомерно тесным воротником. Постепенно напряжение Власова начало спадать, но окончательно оно так и не исчезло. Выслушав лаконичный доклад об успешном задержании Артура Задова, который оказался никаким не Артуром Задовым и вообще не гражданином Соединенных Штатов, полковник раздраженно цыкнул зубом:

— Все это, конечно, хорошо, но за каким чертом ты поперся в аэропорт, майор? Насколько я помню, ты должен находиться в отгуле!

— С отгулом не получилось, — покаялся Громов. Ему некстати представилась Лариса, приготовившаяся выйти из машины, и стоило немалых усилий отогнать этот навязчивый образ.

— У нас отгул как приговор — обжалованию не подлежит, — мрачновато пошутил Власов. — Езжай домой и отдыхай до понедельника. У тебя ведь для таких случаев зазноба имеется, насколько мне известно? Людмила, кажется?

— Лариса, — машинально поправил начальника Громов. Коротенькое словечко «была» удержалось на самом кончике его языка. — Она уехала в Днепропетровск, к родителям.

— Когда? — Вопрос прозвучал даже чуть раньше, чем была закончена предыдущая фраза. Довольно странный интерес начальства к личной жизни подчиненного.

— Утром. — Тон Громова был начисто лишен всяческих эмоций.

— Что ж, тогда просто поскучай в одиночестве, — посоветовал Власов после небольшой паузы. — А о делах забудь. Я ясно выражаюсь?

— Яснее некуда. Но…

— А если ненароком ты, майор, заглянул одним глазком туда, куда тебя никто не просил заглядывать, то и об этом забудь. — Это было произнесено с механическими интонациями робота, не терпящего никаких возражений. Словно власовский голос предварительно записали на магнитофон, а потом еще отрегулировали соответствующим образом тембр речи.

— А получится забыть? — усомнился Громов.

— Получится, очень даже получится. Знаешь, как прогоняют ночные кошмары, майор? Глядят в окно и приговаривают: куда ночь, туда и сон. Запомнил или повторить?

— Так я это заклинание с детства знаю, товарищ полковник, — заверил Громов начальника. — У меня тетка была, не очень старая еще, но помешанная на всякого рода суевериях. Встанет, бывало, утром у окошка и шевелит губами…

— Ее случайно не Варварой величали? — вкрадчиво осведомился Власов.

— Зачем же Варварой? — Громов притворился немного обиженным. — У нее имя красивое было. Тетя Александра.

— А я думал — Варвара, — гнул свое Власов. — Та самая чрезмерно любопытная дамочка, которой нос оторвали… Короче, хватит дурака валять, майор! Если я говорю — забудь о существовании дискеты, то забудь, а не юродствуй. Тем более что материалы, которыми завладел Задов, в настоящее время уже не существуют. Фикция это. Химера.

— Да? — вежливо удивился Громов. Ему трудно было поверить неожиданному заявлению начальника, когда в его кармане лежало вещественное доказательство реальности происходящего.

— Да! — язвительно подтвердил Власов. — В настоящий момент готовятся новые материалы расследования по факту крушения правительственного самолета, подкорректированные. — Последнее слово для доходчивости было разделено ровно на восемь слогов. — Они-то и будут обнародованы в понедельник. А сегодня…

— А сегодня у нас только пятница, — медленно произнес Громов. Это были как бы мысли вслух. Как бы ничего не значащие мысли.

Власов тем не менее принял случайно оброненную реплику подчиненного очень близко к сердцу. Настолько близко, что перешел на крик:

— Хватит мусолить эту тему! Разговор закончен! Задержанного вместе с ноутбуком оставь тем, кому была поручена операция, а сам немедленно убирайся из аэропорта. И больше никакой самодеятельности! Ты хорошо меня понял, майор?

— Так точно! — бодро откликнулся Громов, машинально прикоснувшись к пластмассовому квадратику сквозь ткань брюк.

На самом деле он понял лишь то, что обязательно следует ознакомиться с содержимым дискеты повнимательнее. В спокойной обстановке, в полном одиночестве. Никто не должен заподозрить, что Громов знает больше, чем положено. Пусть те, кто устроил взрыв, пребывают в полной уверенности, что им удалось замести следы. Как и начальство, которое по загадочной причине следы эти замечать не желает. Кто знает, хранилась ли секретная информация на дискете или была введена в захваченный компьютер? Никто. Вернее, почти никто. Громов посмотрел на затылок задержанного и коротко скомандовал:

— Повернись сюда!

* * *

Предложение вернуться в исходное положение застало Гарика врасплох. Он как раз любовался свободой, очерченной для него рамками окна, и прикидывал, как бы половчее очутиться за пределами дежурного отделения милиции.

Необъятных размеров окно, разумеется, было забрано решеткой, как же без нее? Но самое интересное заключалось в том, что металлический переплет доходил лишь до верхней фрамуги, откидывающейся внутрь. Она как раз была распахнута и находилась на высоте человеческого роста от подоконника. Долговязому Гарику оставалось лишь запрыгнуть на этот подоконник и подтянуться. Разумеется, при условии, что светлоглазый майор не станет чинить ему никаких препятствий.

— У тебя проблемы со слухом? — прозвучало за напрягшейся спиной Гарика. — Или с сообразительностью?

Он развернулся к собеседнику вместе со стулом и, словно невзначай, оставил правую руку на его перекладине. Неожиданно вскочить, метнуть стул в голову эфэсбэшника, ринуться к окну, протиснуться в щель фрамуги, вывалиться на газон… Сколько это займет времени? Пять секунд? Пятнадцать? Будучи человеком рассудительным, Гарик остановился на золотой середине. Итак, десять секунд. Страшно? Еще как. Но перспектива очень скоро очутиться в «крытке», где гостеприимно распахнутой фрамуги уже не будет, пугала Гарика еще сильнее.

— Я вам не все рассказал, гражданин начальник, — произнес он, стараясь глядеть прямо в серые глаза собеседника.

— И теперь тебя мучают угрызения совести, м-м?

Взгляд Гарика невольно переметнулся на стену, где красовался плакат с героями любимого всеми ментами телесериала, скользнул по блеклым обоям, ненадолго задержался на карте Москвы. Она даже в схематическом изображении необъятной выглядела, столица. Есть где затеряться.

— Совесть не грыжа, ее не нащупаешь, — угрюмо пробубнил Гарик. Его пальцы сомкнулись на перекладине стула в кулак. Глаза, почти не мигая, уставились на эфэсбэшника. — Просто раз уж колоться, то до конца, — продолжал он, не обращая внимания на туго ходящую в пазах челюсть. — Правильно я просекаю момент?

Собеседник смотрел на него и молчал, выжидательно склонив голову к плечу. С руками, скрещенными на груди, он представлял собой достаточно уязвимую мишень.

— Так вот, — сказал Гарик, — когда я американца пытал, ну, этого, Задова, он мне одну очень важную вещь сказал…

— Какую же?

— Он сказал, что является резидентом вражеской разведки.

— Неужели?

— Точняк. И продиктовал мне фамилии своих… этих… — На ум Гарика просилось не очень подходящее словечко «сподвижники», но оно попахивало балаганом и произносить его не хотелось.

— Ты имеешь в виду агентов? — пришел на помощь заинтересовавшийся майор.

— Ага. — Гарик провел языком по губам. — Агентов… Джеймс Бондов сраных!!!

Стул, который он стремительно выхватил из-под себя, взмыл в воздух всеми четырьмя ножками вверх. Эфэсбэшник, не успевший отреагировать на внезапное нападение, продолжал сидеть в прежней позе. Единственное изменение в его облике, которое машинально отметил про себя Гарик, заключалось в том, что ненавистные светлые глаза мгновенно потемнели за счет расширившихся зрачков.

— На! — выдохнул Гарик, метнув стул в противника.

Дальше все пошло не по плану. Во-первых, эфэсбэшник совершенно непонятным образом очутился на ногах раньше, чем до него долетел кувыркающийся стул. Во-вторых, этот самый стул по какой-то загадочной причине изменил направление полета и устремился обратно. В-третьих, осыпаемый его обломками, Гарик не на подоконник запрыгнул, а очутился как раз под ним, на полу. Щелк! Нижнюю челюсть окончательно перекосило и заклинило от удара о батарею парового отопления. Тресь! Подлетевшее особенно высоко сиденье обрушилось Гарику на темечко. А проклятый эфэсбэшник уже был рядом, и Гарик, вздернутый за шиворот, принял вертикальное положение, и взгляд Громова, брошенный на него, был таким же коротким и яростным, как последовавший удар по корпусу.

— Напрасно ты так наплевательски относишься к своим почкам, — наставительно сказал Громов, когда увидел, что Гарик вновь обрел способность слышать. — Они регулируют состав твоей поганой крови и отвечают за образование мочи. А у тебя ее явный переизбыток. В голову ударила?

— Н-н! — Гарик осторожно помотал головой. Слышать-то он слышал, а вот членораздельно изъясняться не мог. Перекособоченная челюсть упорно не желала возвращаться на место.

Но Громов, кажется, его отлично понял.

— Как же нет? — весело удивился он. — Ударила тебе моча в голову, еще как ударила! Вот! Теперь чувствуешь?

Резкий тычок в лоб непременно опрокинул бы Гарика навзничь, если бы не рука Громова, сграбаставшая его за воротник.

— Х-в! — взмолился Гарик.

— Хватит? — не поверил Громов. — Ты уверен?

— Угу! — выдавить из себя это междометие оказалось легче, чем отчетливо произнести коротенькое «да».

— Ладно, поверю тебе на слово.

Рука Громова повлекла Гарика через всю комнату и небрежно швырнула на другой стул, гораздо более массивный и прочный, чем тот, который был использован в качестве метательного снаряда несколько минут назад. Но Гарик не собирался повторять попытку. Как уже отмечалось, он был человеком рассудительным.

В запертую дверь требовательно постучали снаружи, однако Громов даже не повернул головы в ту сторону. Он внимательно глядел на пленника, принимая неизвестно какое решение, и Гарик вдруг понял, что шансов похлебать сегодня тюремную баланду у него не так уж много. Странное дело, но впервые перспектива угодить на нары показалась Гарику притягательной. Ему уже прямо-таки не терпелось поскорее занять свою шконку.

Когда Громов, приблизившись, тихо заговорил, Гарику пришлось поднапрячься, чтобы не пропустить ни единого слова, адресованного ему:

— Слушай внимательно, орел сиволапый… Типам, которые мне по какой-либо причине сильно не нравятся, я обычно предлагаю три варианта. Они могут наложить на себя руки, могут попытаться убить меня или сбежать. — Склонившийся над Гариком Громов продемонстрировал пленнику три загнутых пальца. — Ты по глупости своей уже использовал два из них, согласен?…

Щелчок в лоб вынудил Гарика утвердительно кивнуть.

— А первый вариант тебя, разумеется, не устраивает…

Новый кивок.

— Так вот, на этот случай у меня специально для тебя припасен четвертый. Эксклюзивный.

— Какой? — вырвалось у Гарика. Он и сам не заметил, как отвисшая нижняя челюсть встала на место.

— Когда я удалюсь, — сказал Громов, — тебе станут задавать тысячи разных вопросов. Ответ на один из них ты должен заучить, как «Отче наш». Ни ты сам, ни я содержимым ноутбука не интересовались…

— Замётано! — клятвенно заверил собеседника Гарик. Он понял, что, кажется, самое страшное позади. Пульсация крови в его висках сделалась почти такой же громкой, как настойчивый стук в дверь, который раздавался через равные промежутки времени.

— Я не договорил, — холодно сказал Громов. — Дело в том, что ноутбук был безнадежно испорчен во время твоей схватки с американцем. Ты таскал его с собой для отвода глаз, вот и все.

— Для блезира, — понимающе кивнул Гарик, прежде чем спохватиться: — Так компьютер же целехонек остался!

— Дело поправимое. — С самым невозмутимым видом Громов взял раскрытый ноутбук и несколько раз ударил его об угол стола, после чего захлопнул футляр и закончил: — Весь шум спишешь на нашу задушевную беседу. — Жест в направлении разбросанных по полу обломков стула. — Стой на своем, как бы на тебя ни наседали. А расколешься, — Громов легонько ударил ладонью в лоб Гарика, вынуждая глядеть ему прямо в глаза, — мы встретимся с тобой снова. И тогда тебе останется только первый вариант. Напомнить?

— Не надо, — решительно сказал Гарик.

— Тогда счастливо оставаться, душегуб.

Когда Громов исчез и на смену ему в комнату ворвались совсем другие люди, возбужденные, нетерпеливые, Гарик еще некоторое время тупо глядел в пространство перед собой. Ему чудилось, что там все еще плавает улыбка загадочного комитетчика, оставленная на прощание. На долгую-долгую память, которую Гарик должен был сохранить на всю оставшуюся жизнь.

ГЛАВА 11

СЛЕД ВЗЯТ!

Диван перед телевизором опустел. Вроде бы пустяк, а в квартире сделалось вдруг так пусто, что даже гулкое эхо от собственных шагов чудилось. На самом деле его, разумеется, не было, эха. Но Громову казалось, что он очутился в безлюдном замке с привидениями. В качестве одного из неприкаянных призраков.

Вот когда он пожалел, что не услышит сегодня несметного количества тостов под водочку, которую можно было бы распивать с Ларисиным отцом за знакомство. А ее мать успевала бы давать в паузах между россказнями мужа какие-нибудь особые рецепты засолки сала или приготовления пампушек. И было бы Громову невыносимо скучно, но зато не так горько, как теперь.

Устроившись за дешевым компьютером «Целерон» с его четырьмя куцыми гигабайтами памяти, Громов проверил конфискованную дискету на вирусную «вшивость», после чего открыл один-единственный записанный на ней файл. Катастрофе, в ходе которой погиб интернациональный экипаж военно-транспортного самолета США, было посвящено ровно 109 страниц текста, снабженного снимками, диаграммами и замысловатыми схемами.

Техническое описание злополучного «Боинга» Громов пропустил, отметив лишь с удивлением, что в гражданской авиации Америки до сих пор не существует аналогов русским «АНТ», способным брать на борт до 80 тонн груза, а потому тамошние миротворцы были вынуждены прибегнуть к посредничеству военных.

Чем дальше углублялся Громов в результаты расследования, тем больше в нем крепло желание вплотную заняться людьми, которые его проводили. Не было никаких сомнений в том, что катастрофа произошла в результате преднамеренного взрыва, но проект заключения комиссии, помещенный в самом конце файла, гласил прямо противоположное: обычная техническая неисправность, повлекшая за собой гибель более полутора десятков людей. Вывод напрашивался обескураживающий. Стремясь унять возможный скандал по поводу столь громкой террористической акции, российское правительство решило закрыть глаза на истинные причины ЧП.

С точки зрения кремлевских бояр, подобная тактика, возможно, себя и оправдывала. Но страусиная политика плоха тем, что, как ни прячь голову в песок, задница все равно торчит наружу, у всех на виду. Прикрывать ее куцым замаранным хвостом обычно не удается. И вообще в такой сомнительной позе трудно сохранять великодержавное достоинство.

И это не главная проблема. Хуже то, что, один раз убедившись в своей безнаказанности, террористы наглеют вконец и их акции становятся все более жестокими и дерзкими. Что же касается престижа государства, то разве он состоит только в умении делать хорошую мину при плохой игре? Конечно же, нет. Ты одержи победу, докажи свою силу, а остальное приложится. Хорошая и честная игра по правилам — вот главный залог успеха.

Старательно приплясывая под чью-то высокопоставленную дудку, члены комиссии не сумели или не пожелали заметить подозрительную деталь, лежащую прямо на поверхности. Они ведь думали о том, как скрыть факт взрыва, а не о поимке его виновников, не о поиске похищенных ценностей на сумму не менее 20 миллионов долларов. Объективность при таком подходе соблюдалась не то что нулевая, а со знаком минус.

Громов же свежим, так сказать, глазом очень скоро натолкнулся на зацепку, единодушно проигнорированную государственными мужами и специалистами всех мастей. Она была настолько очевидной, что невеселый вывод напрашивался сам собой: кто-то из армейской касты неприкасаемых прикарманил ценнейший груз и, заметая следы, заложил в обчищенный самолет взрывное устройство. Вместо того чтобы выявить и примерно наказать виновников акции, Кремль намеревается спустить дело на тормозах. Именно на это намекал полковник Власов, призывая Громова не совать нос, куда не следует. В понедельник будут обнародованы новые результаты расследования, подкорректированные.

Что ж, увидим, решил Громов, выключив компьютер. Шито-крыто бывает лишь до поры до времени, и вовсе не обязательно срок должен быть долгим. Ниточки-то, которыми шито дело, бе-е-елые. А само дело — те-е-емное. Вот и бросаются в глаза подозрительные стежки-дорожки.

Через десять минут «семерка» Громова катила в сторону Управления, а в голове его мерно прокручивалась усвоенная информация.

В ходе полетов особого значения переговоры пилотов, как правило, фиксируются самописцами на протяжении всего пути. Так было и в случае с «Боингом», не успевшим толком взять курс на Грозный. Пилоты, взятые по настоянию американской стороны из гражданской авиации, наговорили всего ничего: четыре странички текста. Поскольку никто из них не подозревал, что это будут их последние слова в жизни, то и никаких высокопарных заявлений с их стороны не последовало.

Сначала была проведена проверка приборов и двигателей: «Зажигание?» — «Норма!»… «Гидромеханика подачи топлива?» — «Норма!»… «Охлаждение?.. Регуляция воздухозаборников?.. Гидравлическая система?»… И так далее, и тому подобное. После традиционной переклички в кабине начался обычный треп, какой ведется в любом рабочем коллективе. Тут-то и прозвучало самое интересное.

Еще до взлета второй пилот самолета, Северцев, употребив бранное выражение, высказался в том смысле, что его супруга — не очень сообразительная и разумная женщина. Далее следовало объяснение такой точки зрения.

РЕЗУН Ф.М., ПЕРВЫЙ ПИЛОТ: Что случилось? Заначка пропала? (Смех.)

СЕВЕРЦЕВ Г.П., ВТОРОЙ ПИЛОТ: Да какие заначки в наше время, одни слезы! Просто эта дура мне в сумку термос сунула, ведерный. Чума!

РЕЗУН: И что?

СЕВЕРЦЕВ: А то, что она уже 19 лет жена летчика, а не какого-нибудь дальнобойщика. Забыла, что мы тут на всем готовом?

РЕЗУН: Побаловать муженька решила домашним чайком или кофейком. Чего ты кипятишься?

СЕВЕРЦЕВ: Какой чай, долбать-колотить? Какой кофе в моем возрасте? Тут и без них перед каждой медкомиссией трясешься, как… (Пауза.) Ведь тот мотор, что у меня вместо сердца, совсем не пламенный давно. Барахлить начинает.

РЕЗУН: Так, может, супружница тебе какого-нибудь целебного настоя в термос набузовала? Липового там… Или женьшеневого — для улучшения потенции… (Смех.)

СЕВЕРЦЕВ: У меня с потенцией, чтоб ты знал, все в норме. Хотя и этим делом я в последнее время стараюсь поменьше увлекаться. Дражайшая половина недовольна, конечно, но… (Пауза. Громкое сопение, сопровождаемое звуками механического происхождения.) Ну вот! Кофе, я ж говорил! Вот же чума!

РЕЗУН: Ладно, не возникай со своим термосом. Начинаем взлет. Как говорится, таможня, хе-хе, дает добро…

СЕВЕРЦЕВ: Как вернусь домой, так сразу половине своей — посудиной этой по ее башке бестолковой! Спасибо за заботу, мол, солнышко мое ненаглядное…

Далее диалог пилотов свелся к кратким репликам технического характера, вникать в которые не было ни желания, ни необходимости. Все дело было в термосе, оказавшемся в сумке Северцева. Взрыв прогремел примерно через десять минут после того, как был свинчен колпачок. А в выводах специалистов утверждалось, что взрывное устройство находилось в цилиндрической емкости из специального сплава. Его осколки собрали и скрупулезно пронумеровали, как это было проделано с останками батареек, электротехнических деталей и крепежных винтиков. Таким образом, термос, подсунутый пилоту, таил в себе смертельную начинку. Члены комиссии уровня покойного депутата Шадуры, конечно, могли не придать значения этому обстоятельству. А те, кому по долгу службы полагалось быть проницательнее, предпочли оставить свои догадки при себе.

Заказное расследование — оно по сути своей сродни заказному преступлению. Важен лишь результат. Все остальное — побоку.

— Выяснить, чей был заказ, это раз, — пробормотал Громов, дожидаясь, пока красный зрачок очередного светофора сменится зеленым. — Безутешная вдова, это два. А проблема номер три: что у термоса внутри?

Удовлетворенно хмыкнув по поводу своего поэтического экспромта, он тронул машину с места, огибая желтое здание «Метрополя» с его бесчисленными башенками, выстроенными на радость пернатым обитателям Москвы.

Принцип работы адского механизма Громову был приблизительно понятен. Взрыв в кабине самолета прозвучал не сразу после того, как термос открыли, значит, вызван он был не встряской и не свинчиванием колпачка. Версию о применении дистанционного управления Громов отбрасывал по той простой причине, что среди остатков мины присутствовали детали простенького датчика.

Обычно применяют три вида датчиков, реагирующих на механическое воздействие, на свет или на резкий звук. В данном случае преступники выбрали режим изменения температуры. Для этого достаточно было установить датчик противопожарной сигнализации, который можно отыскать в любой гостинице. Кофе в открытом термосе остыл до нужной кондиции, вот и все. Хватило каких-то двух-трех паршивых градусов, а остальное было делом техники. Особо мощного заряда в замкнутом пространстве не потребовалось: приборы вышли из строя, произошла разгерметизация, ослепленные и раненые пилоты потеряли управление самолетом. Они только-только набирали высоту, и успеть что-то сделать до столкновения с землей шансов у них не было.

Вообще-то, как предполагал Громов, взрыв должен был произойти где-нибудь над предгорьями Чечни, после чего улики оказались бы на дне труднодоступного ущелья. Ведь термос остыл бы до критической температуры и сам по себе, без постороннего вмешательства. Просто здоровое любопытство Северцева ускорило неизбежный конец. Не наткнись он на термос, у следствия еще долго не имелось бы ничего, кроме догадок и предположений. Почему же пилот избрал столь неподходящее время для ревизии своей сумки? И каким образом в ней оказался дьявольский сюрприз?

Вопросов, как в начале любого дела, было значительно больше, чем ответов. Но разрешить некоторые из них Громов намеревался уже сегодня. Пока душа рабы божьей Ларисы не отлетела слишком далеко от грешной земли.

* * *

— Все-таки не сидится тебе дома, майор, как я погляжу, — откликнулся полковник Власов на приветствие Громова, выжидательно застывшего у порога. — Ну, коли так, то проходи, герой нашего времени. — Приглашающий жест завершился звучным шлепком ладони по крышке письменного стола. — Хвастайся своими достижениями.

— Да хвастаться пока вроде нечем, — осторожно признался Громов, занимая место напротив своего непосредственного начальника.

— Почему это нечем? — Удивление Власова можно было бы принять за совершенно искреннее, если бы не язвительные интонации в его голосе. — Преступника обезвредил, причем вооруженного и очень опасного. С ножичком. Мирным гражданам на радость. Потеха!

— Поскольку дело начинал я, то мне сам бог велел его завершить, — сухо заметил Громов.

— Бог? — изумился Власов. — Не знаю такого. Не числится он в нашем Управлении. Так что для тебя я всевышний, майор. Един в трех лицах.

— Между прочим, я в аэропорту очень даже кстати оказался, — напомнил Громов, мучаясь от необходимости оправдываться и что-то доказывать.

— Куда же без тебя! — радостно подтвердил Власов. — Ты ведь у нас главный специалист по портативным компьютерам! Кстати, — он заинтересованно склонил голову к плечу, — ты случайно не в курсе, что за беда с изъятым ноутбуком приключилась? Наши коллеги просто в отчаянии, понимаешь. Задержанный, правда, твердит, что чемоданчик сам по неосторожности раскокал, но особого доверия к его словам у меня нет. Может, ты прояснишь ситуацию?

Громов пожал плечами, давая полковнику возможность интерпретировать его жест как угодно. Тот, однако, гадать не стал, проворчал, сопроводив фразу рубящим жестом:

— Твоя работа, дело ясное. Только разве тебе было приказано свою страсть к знаниям удовлетворять, а, майор? Личная инициатива в общении с бабами хороша, а не на службе!

Намек на Ларису? Громов так и не сумел определить. Читая нотацию, Власов, как всегда, умудрился выбрать такой ракурс, что глаза его совершенно спрятались за посверкивающими стеклами очков. Голос его оставался преисполненным желчи, а вот взгляд… Шут его знает, что выражали в этот момент полковничьи глаза. Громову, во всяком случае, чудилось, что они глядели на него без особого укора.

— Каюсь. — Он слегка наклонил голову. Странное дело, но поза его сделалась при этом вовсе не виноватой, а очень даже упрямой.

— Кается он! — недовольно буркнул Власов, апеллируя неизвестно к кому. Может быть, к портрету президента за своей спиной? Или к господу богу, не состоящему на службе в ФСБ?

Это не имело значения. Первоочередной задачей Громова было убедить начальника поручить ему дальнейшую раскрутку дела. Доводов у него хватало. Лишь главный мотив — желание поквитаться за Ларису — был загнан в самый дальний уголок сознания, чтобы ненароком не вырвался наружу.

— Исповедоваться дальше? — Громов смягчил жесткое выражение лица улыбкой, которая мало соответствовала его истинному настроению.

— Попробуй, — буркнул Власов. — Только на отпущение грехов особо не рассчитывай.

Обмен этими якобы шутливыми репликами немного разрядил обстановку. Можно было приступать к главному.

— При изучении мной материалов дела обнаружилось одно любопытное обстоятельство, — заговорил Громов, разглядывая сцепленные пальцы своих положенных на стол рук.

— Неужели? Выкладывай. — Власов резко повернулся в кресле направо и включил скрамблер, установленный на тумбе возле стола.

Громов лаконично поделился с ним своими соображениями насчет термоса, рассеянно наблюдая за ровным свечением изумрудного индикатора прибора по созданию электромагнитных помех. Это означало, что ни одно произнесенное в кабинете слово не достигнет посторонних ушей, но тот факт, что начальнику особого подразделения ФСБ приходится остерегаться возможного прослушивания, говорил о многом. Например, о том, что, заботясь о безопасности государственной, не грех памятовать и о своей собственной. По окончании доклада Власов вновь направил отблески своих хитрых очков прямо в глаза собеседнику и коротко спросил:

— Материалы расследования из памяти компьютера удалить догадался?

Громов покосился на аппарат, предназначенный для создания помех, делающих невозможной запись беседы, и подтвердил:

— Разумеется.

Дело было не в недоверии к современной технике. Она-то, может, и не подводит. А вот современные люди…

— Ты уверен, майор? — настойчиво поинтересовался Власов. — Думается мне, что у тебя остался какой-нибудь сувенир на память. Дискета, например. Ведь так?

Глаза Громова, отражавшие сверкание полковничьих очков, выглядели не более выразительными, чем направленные на них стеклышки. Он знал, что последует в случае утвердительного ответа. Дискету придется положить в требовательно протянутую руку Власова или отказаться сделать это и удалиться с гордо поднятой головой. Но это будет первый и последний его демарш в Главном Управлении Федеральной службы безопасности. Прямиком в отставку, и это еще не самый плохой вариант. Когда тебя посылают подальше в ФСБ, то никогда не знаешь, где окажешься в следующий момент. Что Макар туда телят не гонял, так это уж точно.

Не дождавшись ответа, Власов неожиданно снял очки. Взгляд у него оказался немного обиженным. С часто мигающими глазами и розовой полоской, оставленной на переносице дужкой очков, он походил на пожилого преподавателя, раздосадованного упрямством ученика.

— Зря ты так, — буркнул он, бесцельно перебирая бумаги перед собой.

Громов пожал плечами. Это могло означать как согласие, так и сомнение, и еще много всякого разного или вообще ничего.

Молчание, наступившее в кабинете, сделалось тягостным, как нехорошее предчувствие, которое порой накатывает без всякого повода. Тишина была столь пронзительной, что Громов отчетливо услышал, как хрустнули позвонки Власова, когда тот покачал головой, прежде чем бросить в пространство:

— Забыл ты, кому служишь, майор. Напомнить?

Громов слегка приподнял одну бровь: мол, любопытно.

— Президенту! — отчеканил Власов не то что по слогам, а по буквам. Для убедительности он наугад ткнул большим пальцем в стену за своей спиной, на которой красовался портрет первого руководителя государства.

— А президент? — буднично спросил Громов и сам же ответил: — Народу. В том числе и родственникам тех людей, которые в самолете ни за что ни про что погибли. Их там восемь душ было, наших, не говоря уже об иностранных. — «И не считая Ларисы, — добавил он мысленно. — Она погибла в другое время и в другом месте, но виноваты в ее смерти те же самые твари».

— Ну-ну. — Власов, недовольно морщась, повертел в руках очки, как бы решая про себя, не пора ли снова спрятать за ними глаза. Не спрятал. Обратил глаза на собеседника, преувеличенно щуря их, будто стремился разглядеть то, что прежде ускользало от его внимания. — И что из этого следует?

— Ответственность, вот что из этого следует, — произнес Громов с невозмутимым видом.

— Даже так?

— Именно так и никак иначе.

— Уж не предлагаешь ли ты возложить ответственность за взрыв на президента, а? — Власов не слишком удачно попытался изобразить веселый сарказм, отчего сделался похожим на человека, у которого внезапно схватило живот.

Громов улыбнулся краешком губ:

— Сомневаюсь, что это входит в компетенцию нашей конторы…

— Напрасно сомневаешься. Не входит это в нашу компетенцию. Даю тебе стопроцентную гарантию.

Судя по отсутствующему выражению лица Громова, реплику начальника он пропустил мимо ушей. Все с той же полуулыбкой, совершенно не затрагивающей его холодных глаз, он продолжил незаконченную мысль:

— Зато наш прямой долг призвать к ответу террористов.

— Я ведь уже говорил тебе, майор. — Власов досадливо поморщился. — Никто не просил нас копать глубже, чем это уже сделано. Утечка информации пресечена? Пресечена. — Он энергично разрубил ребром ладони воздух перед собой. — Все. Точка. На этом наша миссия закончена.

— Миссия, — повторил Громов. Это было произнесено с таким видом, словно у словца имелся какой-то гниловатый, поганенький душок.

— У тебя есть какие-то предложения? — Власов превратил один свой глаз в узкую щелочку. Казалось, он целится в собеседника из невидимого оружия. Щеточка его седых волос настороженно встопорщилась.

— Есть, — спокойно ответил Громов.

— Ну-ка, ну-ка!

Власов проворно вскочил с кресла и двинулся в обход двух Т-образно составленных столов. Старые дощечки паркета, покрытые вполне современным ковролином, отозвались на его шаги вкрадчивым поскрипыванием. Когда он остановился за спиной Громова, тому осталось лишь любоваться отражением полковника в стеклянной дверце книжного шкафа. Смутное и нечеткое, оно напоминало притаившегося в полутьме призрака, с которым не очень-то приятно откровенничать. И все же Громов заговорил:

— Я ведь отдыхаю до понедельника, верно? Откуда вам знать, чем я занимаюсь в свое свободное время? Сегодня пятница, впереди два выходных. Многое можно успеть, очень многое.

— Например? — Призрачное отражение Власова бесшумно сместилось чуть правее, где застыло уже на фоне фиолетовых корешков многотомного собрания сочинений В. И. Ленина.

По непонятной причине мало кто из высшего офицерского состава ФСБ избавился от этой дани прошлому. Некоторые убрали свои коммунистические коллекции подальше от посторонних глаз, но все равно можно было поклясться, что почти в каждом высоком кабинете припрятаны бронзовые бюстики всяких Феликсов Эдмундовичей и несметные Марксовы «Капиталы». Без этих фетишей ветераны КГБ чувствовали себя неуютно. Капитан Рюмина из отдела по изучению общественного мнения, с которой Громов был знаком значительно ближе, чем это было необходимо для поддержания чисто служебных отношений, в приступе откровенности как-то пожаловалась ему на своего старенького начальника. Тот перед каждым совокуплением заставлял подчиненную накидывать на плечи переходящее красное знамя, которое сохранилось у него с августа 91-го года. Без этой мантии любовница не внушала ему достаточно страсти. Зато при виде знамени ветеран распалялся, как во время корриды или нового октябрьского переворота. Вот что значат символы былой эпохи.

Поглядывая сквозь прозрачное отражение Власова на корешки ленинских книг, Громов сказал:

— Я постараюсь найти террористов в порядке личной инициативы, которая вам так не нравится. Если это произойдет, то за показаниями задержки не будет, можете быть уверены.

— Угу, — откликнулся полковник за его спиной. — Допустим. Что дальше?

— В понедельник вы докладываете о проделанной работе лично президенту и…

— И? — поторопил Громова Власов.

— И предлагаете ему два варианта.

— Как?! — озадаченно крякнул полковник. Он стремительно направился на свое место, откуда можно было наблюдать за выражением громовского лица. Кресло негодующе взвизгнуло под тяжестью обрушившегося на него тела. — Твои обычные штучки, майор? Но раньше у тебя всегда было три варианта!

— В случае с президентом будет достаточно двух, — невозмутимо произнес Громов. — Или мы все блудливо прячем глаза и продолжаем врать всему миру, что в нашем королевстве все чинно и ладно… Или честно признаем: да, имел место теракт, тут ничего не поделаешь. Но преступники пойманы и ужасно раскаиваются в содеянном. Пусть их судят, хотя бы в той же Америке.

— Почему в Америке? — машинально спросил Власов. Было заметно, что географические подробности волнуют его меньше всего. Что-то он просчитывал в уме, что-то выверял и взвешивал. И с каждым мгновением лоб его, изборожденный задумчивыми морщинами, разглаживался все заметнее.

— У них там, несмотря на прущий из всех щелей гуманизм, сохранились штаты с добрыми старыми традициями, — пояснил Громов. Он понимал, что его предложение уже почти принято, а потому позволил себе расслабиться, сунув в рот сигарету, которую на протяжении последних пяти минут разминал в пальцах. — Там, в отличие от нас, шибко передовых, окончательно смертную казнь не отменяли и отменять пока что не собираются. — Прикурив, он с удовольствием выпустил дым в сторону окна и доверительно сообщил Власову: — В Соединенных Штатах знают толк в законах, этого у тамошних юристов не отнять. Мне почему-то кажется, что американцы и четвертовать могут преступников, если такая блажь вдруг взбредет им в голову. Откопают соответствующий подпунктик в законодательстве какой-нибудь Юты, и будьте любезны на эшафот!.. Могу спорить, что Павел Бородин больше в Штаты ни за какие коврижки не сунется. Даже если ему поручат проведение реставрации Капитолия.

— Так! Попридержи свои фантазии, попридержи! — нервно прикрикнул Власов, но тон его был скорее не раздраженным, а возбужденным до предела.

— Слушаюсь. — Громов плавно поднес сигарету к пепельнице и стряхнул в нее образовавшийся столбик пепла почти трехсантиметровой длины.

Вряд ли закуривший Власов сумел бы сейчас повторить этот фокус. Руки у него не то чтобы тряслись, но и недрогнувшими их назвать было нельзя, это уж точно. Хотелось верить, что подрагивали они от сильного желания сомкнуться на горле террористов, угробивших самолет с гуманитарной помощью. Да только Громову почему-то казалось, что рукам полковника не терпится вытянуться «по швам» во время доклада президенту о молниеносной и успешной операции.

— Слушается он! — проворчал с деланым возмущением Власов. — Дождешься от вас беспрекословного подчинения, как же! Рр-работнички! Вот я тебе запрещаю продолжать личное расследование, а ты глядишь на меня и думаешь про себя: «Запрещай, запрещай! — Полковник хитро прищурился. — Мол, своим свободным временем я волен распоряжаться по своему усмотрению». Есть такое дело, майор? Признавайся!

Громов не придумал ничего лучше, чем опять неопределенно передернуть плечами, но Власов удовлетворился и таким сомнительным ответом.

— Ладно, — сказал он, водрузив очки на переносицу. — Отдыхай, как знаешь. А в понедельник жду от тебя доклада. Не позднее девяти ноль-ноль, усвоил?

Громов утвердительно наклонил голову. Ему все же удалось заручиться поддержкой начальника. Плохонькая она была, эфемерная, однако лучше иметь хоть какой-то тыл, чем вообще никакого. Одно дело действовать с негласного позволения руководства, и совсем другое — на собственный страх и риск. Впрочем, особой надежды на подстраховку у Громова не осталось после следующего заявления Власова:

— Все шишки, которые набьешь на своем упрямом лбу, — полковничий палец нацелился в голову собеседника, — они только твои и ничьи больше.

— Есть! — откликнулся Громов бодро.

— Еще посмотрим, что есть, а чего нету, — многозначительно предупредил Власов. — Что именно, кстати, ты собираешься предпринять?

— Сяду, подумаю. Кофеек погоняю. Говорят, способствует творческому мышлению.

— Кофеек? — Брови Власова недоуменно поползли вверх, и ему пришлось нахмуриться, чтобы вернуть их в прежнее положение.

— Ага, — безмятежно подтвердил Громов. — Набузую себе сразу ведерный термос. Мало не покажется.

— Ну да, термос, — сообразил Власов. — Именно термос и ничто иное. — Он покосился на включенный скрамблер и нахмурился. — Тут вот какое дело, майор… Современная техника, конечно, вещь хорошая, но… — Власов вымученно улыбнулся. — Но она же позволяет прослушивать разговоры, для посторонних ушей не предназначенные. Когда справишься с делом… если справишься, — поправился он, — в Управление торопиться не надо. Позвонишь мне на мобильный. Я сам назову место, где мы с тобой сможем побеседовать без помех.

— Есть! — повторил Громов. Чем сильнее ему хотелось покинуть этот кабинет с застоявшимся воздухом, тем односложнее становились его ответы.

Власов не стал его задерживать.

— Что ж, попытай удачу, майор, — сказал он. — Попытка, она ведь не пытка, это товарищ Сталин верно подметил.

— Разрешите идти? — спросил Громов, вставая. Он терпеть не мог расхожих шуток и даже не пытался изображать веселье, когда ему напоминали старые анекдоты.

Разумеется, начальству это не нравилось. Вот и сейчас на лице Власова появилось кислое выражение, а жест, каким он отправил Громова на все четыре стороны, получился довольно вялым. Так отмахиваются от совсем пропащих, которых не очень-то надеются увидеть когда-нибудь снова.

ГЛАВА 12

КАРНАВАЛ С КОРВАЛОЛОМ

Последний рабочий день недели подходил к концу, и на лицах некоторых прохожих можно было заметить улыбки, что вообще-то для москвичей нетипично. Пережидая красный свет на перекрестке у Гоголевского бульвара, Громов рассеянно наблюдал за коловращением народа у станции метро. Создавалось впечатление, что входящим внутрь предстоит спуск прямиком в пекло. Да и поднявшиеся на поверхность шагали прочь с видом не более жизнерадостным. Словно они только что уже побывали в преисподней, но особой разницы между ней и окружающей действительностью не обнаружили. Глядя на этих людей, можно было заподозрить, что всех их заставляют жить силком, против воли.

Сзади нетерпеливо посигналили, требуя не задерживать движение. Убрав ногу с тормозной педали, Громов покатил дальше в общем потоке машин. Свернув в Кропоткинский переулок, он сбросил скорость до сорока километров и принялся выискивать на старинных фасадах вывеску нужного ему магазина «Стилиссимо».

В нем работала Екатерина Павловна Северцева, жена… теперь уже вдова покойного пилота, столь рьяно заботившегося о своем здоровье. Погубил его не переизбыток кофеина, а термос, по неизвестной причине оказавшийся в его сумке. Вот об этом Громов и намеревался побеседовать с Екатериной Павловной.

Похороны остались позади, а рабочий день в магазине еще не закончился. Вряд ли немолодая женщина горевала дома, рискуя остаться не только без главы семьи, но и без стабильного заработка. Что касается возможной причастности Северцевой к взрыву, то в ней Громов очень сомневался. Не из-за веры в ту половину человечества, которая самовольно присвоила себе звание лучшей. Просто женщины обычно избавляются от опостылевших супругов куда менее экстравагантными способами, а при расследовании заказных убийств фигурируют исключительно в качестве заказчиц, а не исполнительниц.

Название «Stilissimo» было выписано такой затейливой вязью, что Громов едва не проехал мимо, решив, что видит перед собой вывеску серпентария с изображением клубящихся змей. Лишь манекены, застывшие в витринах, заставили его притормозить и сдать немного назад. Прекрасный пол был представлен здесь в облике тощих голенастых фигур, почему-то серебристых и с лысыми черепами. Если бы не кружевное белье, их можно было бы принять за узниц Освенцима. Встретишь такую дамочку — и непременно захочется ее накормить, обогреть, дать денег на дорогу. Удобный стиль. Безусловно выгодный. Что называется, беспроигрышное «стилиссимо».

Внутри магазина, однако, обнаружились женщины совсем другого типа. Симпатичная полная девчушка, успешно скрывающая кривоватые ноги за прилавком, и две женщины постарше, рассредоточившиеся в остальных секциях. Покупателей в торговом зале не наблюдалось, поэтому все три продавщицы одновременно повернули головы на мелодичный перезвон колокольчика, сопроводивший появление Громова.

Девчушка разлепила обильно напомаженные губы и сделалась похожей на рыбку, присматривающуюся к приманке. Громов взглянул на нее с некоторым сочувствием. Такая милая мордашка, а все остальное подкачало. Этой самой молоденькой продавщице никто никогда не доверил бы рекламировать нижнее белье, развешанное за ее спиной.

В центре зала дислоцировалась по-военному остриженная брюнетка с затейливо извивающимися пейсами. При виде Громова она вытянула шею, отчего ее второй подбородок сделался почти незаметным. Надо полагать, верхняя одежда, доверенная заботам брюнетки, состояла сплошь из самых стильных моделей. Не менее экстравагантных, чем прическа продавщицы.

Третья женщина, немолодая, грузноватая, но статная, возвышалась в дальнем конце помещения на фоне стеклянных горок с парфюмерным изобилием. Даже не располагая фотографией Северцевой, Громов понял, что видит перед собой именно ее. Достаточно было бросить взгляд на темные тени вокруг ее глаз. Цветом они не очень отличались от черной ажурной блузы, в которую была одета вдова летчика. Когда Громов приблизился к ней, ему показалось, что сквозь пьянящие ароматы парфюмерии пробивается запах сердечных капель и ладана. Запах беды. Он настойчиво преследовал Громова.

— Здравствуйте, — как можно более мягко произнес он. — Вы Екатерина Павловна?

— А что? — Северцева заметно насторожилась.

— У меня к вам небольшой разговор.

— Я на работе.

— Ну, работы у вас сейчас не так уж и много, — заметил Громов, оглянувшись на пустой зал. — Кроме того, я не отниму у вас много времени. Во всяком случае, хотелось бы надеяться на это. — Он скупо улыбнулся.

— Нам не разрешается покидать свои отделы дольше, чем на пять минут, — предупредила Северцева. — И вообще, кто вы такой? Что вам от меня нужно?

Последний вопрос был задан уже автоматически, без особой на то надобности. Перед глазами Северцевой красовалось удостоверение сотрудника ФСБ, а вежливый голос его обладателя негромко пояснял:

— От вас требуется самая малость, Екатерина Павловна. Я хочу, чтобы вы припомнили некоторые обстоятельства, связанные с отъездом вашего супруга из дома.

— Сколько можно! — Женщина провела рукой по лбу, словно убирая с него невидимую паутину. — Меня уже дважды опрашивали…

— Я не закончил. — Сделавшийся жестким взгляд Громова плохо вязался с его по-прежнему мягким, почти увещевающим тоном. — Этот разговор касается только нас двоих. Вашим коллегам совсем не обязательно слышать, о чем мы будем беседовать.

— Вам русским языком сказано, со мной уже беседовали. И…

Слова ее падали в пустоту. Громов даже не сбился со своего ровного тона, хотя любезности в нем несколько поубавилось:

— Если волнение не позволяет вам понизить голос, Екатерина Павловна, мы можем побеседовать в другом месте.

Северцева вскинула на собеседника глаза и, спохватившись, медленно покачала головой:

— Нет уж, спасибо. Как вы понимаете, я сейчас не в том настроении, чтобы давать показания на Лубянке.

— Ну, тут вы не одиноки, — усмехнулся Громов. — Смею вас заверить: добровольно к нам приходят крайне редко. Однако и отказываться никто не спешит.

— Еще бы! — Это было произнесено с весьма ядовитой интонацией.

Северцева, как и большинство сограждан, относилась к сотрудникам ФСБ с врожденной предвзятостью. Чекисты всегда были пугалом для народа, а с началом так называемой гласности пресса сотворила из них некий жуткий гибрид из гестаповцев и инквизиторов. По глубочайшему убеждению обывателей, эти монстры только и занимались тем, что подслушивали и подсматривали за жизнью рядовых граждан, чтобы бросить их в свои страшные застенки за злободневный анекдот или неосторожную фразу. На самом деле в бытность КГБ лишь одно его управление из двенадцати выполняло роль политического соглядатая, но об этом никто не задумывался. О том, что подобные жандармские институты в том или ином виде присутствуют в любом, даже самом демократическом государстве, тем более.

— Задавайте ваши вопросы, — предложила Северцева с видом великомученицы. Жест, которым она бегло прикоснулась ладонью к левой груди, сочетал в себе естественность с театральностью.

Громов встал к собеседнице вполоборота, чтобы держать в поле зрения ее товарок. Это должно было охладить их чрезмерное любопытство. Так оно и произошло. Девчушка пренебрежительно поджала напомаженные губы, отчего они, надо полагать, благополучно слиплись снова. Брюнетка занялась своими выдающимися пейсами, придавая им вид двух изящно изогнутых пиявок. При этом она изо всех сил старалась не слишком часто коситься в сторону Северцевой и ее таинственного посетителя. Одарив ее поощрительной улыбкой, Громов с участием спросил у Северцевой:

— С сердцем у вас серьезные проблемы, Екатерина Павловна?

— Да нет. — Она вновь дотронулась до груди и пожала плечами. — Никогда на сердце не жаловалась до того… до того, как… — Северцева так и не смогла закончить фразу.

— Я так и думал, — кивнул Громов. — Вы не похожи на женщину, которая употребляет корвалдин без серьезных на то оснований.

— Корвалол, — машинально поправила его Северцева. — А откуда вам известно, что?..

— Запах, — лаконично пояснил Громов.

— Ах да, конечно. — Она неожиданно рассердилась. — Но ничего иного вам здесь вынюхать не удастся, зря надеетесь.

— Когда погиб мой отец, — сказал Громов, пропустив язвительную реплику мимо ушей, — наш дом надолго пропах валерьянкой. Мне было тогда семь лет. Я мечтал о том, что отец однажды вернется домой и все случившееся окажется страшным сном. И знаете, что я собирался сделать тогда? — Громов посмотрел на Северцеву через плечо и признался, не дожидаясь встречного вопроса: — Первым делом я взял бы проклятый пузырек с валериановыми каплями и разбил бы его вдребезги. Не дома, конечно. Где-нибудь подальше. Как можно дальше…

В наступившей паузе уже не ощущалось той враждебности, которую неизбежно должна была испытывать Северцева по отношению к человеку, явившемуся бередить ее свежую рану. Чужие трагедии помогают людям смиряться с собственным горем. Что касается истории, поведанной Громовым, то она была почти правдой. Только в его доме после смерти отца пахло не валерьянкой, а водкой. И пузырь ее был-таки однажды разбит. О голову нового сожителя матери.

Прихватив с прилавка лаковую коробочку духов, Громов повертел ее перед глазами и поинтересовался со скучающим видом:

— Кстати, как обстояли дела со здоровьем у вашего супруга? Полагаю, у него проблем с сердцем не было?

— Мой Гриша… — Северцева на мгновение смутилась, но тут же тряхнула головой и решительно повторила: — Мой Гриша всегда следил за здоровьем. Он ведь был летчиком. У них с этим строго. — Поколебавшись немного, она призналась: — В последнее время за две-три недели до каждой медкомиссии у Гриши начиналась бессонница, но никаких лекарств он не принимал и мне не позволял.

— Вам?

Удивление Громова было подчеркнутым. Мол, неужели такая цветущая женщина могла нуждаться в снотворном?

Северцева вздохнула:

— Мне. Мы ведь прожили вместе так долго, что даже внешне стали похожи. И настроение одного всегда передавалось другому. — Дождавшись понимающего кивка Громова, она, слегка смутившись, призналась: — В молодости Гриша предпочитал снимать стрессы иным способом, но с годами… В общем, мы перешли на мед с горячим молоком. — Северцева потупилась. — Раньше, когда Гриша был рядом, это как-то помогало, а теперь… — она оборвала фразу взмахом руки. Как будто с отчаянием отсекла лучшую часть своей жизни, оставшуюся в прошлом. Было заметно, что вдова ждет слов утешения. Любых.

Громов осторожно кашлянул:

— Может быть, это прозвучит неуместно, но в определенном смысле вам повезло. — Избегая встречаться с Северцевой взглядом, он отставил прежний коробок, чтобы изучить дизайн следующего. — Мед с молоком — не самый худший вариант.

— Вы так полагаете?

— А вы спросите об этом у подруг, чьи мужья без конца курят и пьют водку.

— Да, верно, — согласилась Северцева с несколько озадаченным видом. — В этом плане Гриша был молодчиной. Он часто говорил, что водка превращает человека в животное, а никотин это животное убивает…

— Лошадь.

— Что?

— Капля никотина убивает лошадь, — терпеливо пояснил Громов. — А пьянство, оно скорее сродни свинству.

Северцева передернула плечами:

— Какая разница?! Весь этот зверинец к нашему быту не имел ни малейшего отношения, тут вы верно подметили. Мой Гриша никогда не употреблял ничего крепче сухого вина, да и то в очень умеренных количествах.

— Мужчины, отказывающие себе в спиртном, частенько злоупотребляют кофе. Это был именно тот случай, м-м? — предположил Громов с отсутствующим видом. Возвратив сиреневую коробочку духов на прилавок, он как бы ненароком взглянул вдове в глаза.

Они округлились, прежде чем в ответ прозвучало:

— Какой кофе, вы что! Гриша называл его опиумом для народа. Он даже чаем не увлекался, все больше мяту заваривал, шиповник, липовый цвет…

— Опиум для народа, — хмыкнул Громов, — надо же! Ваш муж весьма своеобразно трактовал некоторые крылатые фразы.

— Он веселый был, — подтвердила Северцева. — Когда в хорошем настроении, так вечно песни поет или шутит… Шутил, — поправилась она. Выражение ее лица сделалось таким, словно супруг не погиб, а сбежал, бросив ее на произвол судьбы.

— Да, — согласился Громов. — Все сослуживцы по авиаотряду говорят, что Григорий Петрович за словом в карман не лез. — Громов улыбнулся, как будто припоминая что-то забавное. — Взять, к примеру, термос, который он в дорогу с собой брал. Кому — термос, а вашему мужу — самовар.

— Термос? — растерялась Северцева. — Самовар?

— Ведерный, — весело подтвердил Громов. — Он его, наверное, перед полетом настоем шиповника наполнял, м-м?

— Гриша сроду не брал термос в полеты!

— Разве?

— Да ведь в дорогу я его всегда сама собирала! Кому знать, как не мне?!

Убежденность, с какой вдова летчика заявила об этом, была не менее искренней, чем изумление Северцева, обнаружившего в своей сумке термос. Даже допустив, что перед ним ломает комедию величайшая актриса в мире, Громов не находил этой лжи логического объяснения. Напротив, если бы Екатерина Павловна собственноручно подложила своему Грише такую свинью, то в ее интересах было бы утверждать, что к сумке мужа она не прикасалась.

— Значит, термоса не было? — уточнил Громов, продолжая вглядываться в глаза Северцевой.

— Не было! — отрезала она. — Я сложила в Гришину сумку обычный дорожный набор. Детектив на вечер, какой-то «Дикий фраер», кажется… Одежду, туалетные принадлежности… Смену белья… Кое-какие продукты, чтобы валюту понапрасну не расходовать. — Тут Северцева чуточку смутилась и, похоже, пожалела о сказанном.

— Обычное дело, — успокоил ее Громов. — Все так поступают. Правда, я думал, что пилотов кормят и поят во время полета бесплатно.

— Конечно. Но, по условиям контракта, Гриша с напарником должны были вылететь из Грозного прямиком в Америку, чтобы доставить самолет обратно. Значит, ночевка в отеле, питание. А знаете, сколько стоит в Америке какой-нибудь паршивый гамбургер?

— Догадываюсь, — сказал Громов, который и в московский «Макдоналдс» до сих пор не удосужился заглянуть. И спросил, прежде чем Северцева успела снабдить его совершенно бесполезной информацией: — Скажите, Екатерина Павловна, пилоты что, по очереди за штурвалом сидят? Один правит, а второй в это время книжку почитывает?

— С чего вы взяли?

— Ваш муж перед самым взлетом открыл сумку, — сообщил Громов Северцевой доверительным тоном. — Явно не для того, чтобы подзакусить домашними пирожками или сменить носки. Вот я и подумал, а что еще ему могло понадобиться? Может быть, книжка? Ну, та самая… Про лютого фармазона…

— Про дикого фраера, — машинально поправила вдова.

— Не вижу особой разницы, — заметил Громов, поморщившись. — И не в названии книжки дело, а в сути… Сумка! Что Григорию Петровичу могло понадобиться в ней в срочном порядке?

— Это имеет какое-то значение? — напряженно осведомилась Северцева. Ее зрачки метнулись из стороны в сторону. Впервые за время беседы.

Громов перехватил ее взгляд. И сумел сделать так, чтобы он больше не увиливал.

— Это имеет очень большое значение, Екатерина Павловна, — отчеканил он. — Огромное.

— Ну… — Она помялась немного, прежде чем неохотно признаться: — Видите ли, в последнее время Гришу сильно беспокоило расширение кавернозных вен нижнего отдела прямой кишки…

С каждой секундой голос Северцевой звучал все тише и тише, пока не перешел в едва слышный шепот. Уже из одного этого следовало, что речь идет о некой неприличной болезни, не делающей чести летчикам ни живым, ни мертвым. Отметя методом дедукции всякие венерические напасти, Громов, мало сведущий в медицине, легко сделал вывод, что речь идет о банальном геморрое.

— Григорий Петрович искал в сумке… свечи? — осторожно предположил он.

— Свечи Грише моему другие понадобились. Те, что за упокой души. — Северцева через силу улыбнулась, показав, как нелегко дается ей этот горький смех сквозь слезы, и пояснила: — А при жизни он специальным аэрозолем пользовался. В случае обострений — каждый час.

— Понятно. — Громов деликатно отвернулся.

Кое-что прояснилось. Тот, кто подложил Северцеву бомбу, не подозревал о его интимном недуге и никак не предполагал, что сумка будет открыта раньше времени. Жидкость, которой был наполнен термос, должна была охладиться до нужной температуры где-нибудь под конец рейса между Москвой и Грозным, в предгорьях Большого Кавказа, но обострившийся геморрой второго пилота внес в этот план неожиданные коррективы. Да и само использование термоса в качестве оболочки для взрывчатки также наводило на мысль о том, что злоумышленник плохо знал привычки Северцева. Посторонний? Вряд ли. Беспрепятственный доступ к сумке пилота преступник все же имел, чем и воспользовался. Кто же это мог быть?

Мозг услужливо напомнил Громову о существовании дочери Северцевой, проживающей вместе с родителями. Молодежь мало интересуется вкусами своих предков, а уж их болячки им и вовсе по барабану. Но хуже всего, мрачно подумал Громов, что некоторые нынешние детишки за деньги отца родного не то что продадут — угробят, не особо терзаясь угрызениями совести. Неужели Северцева-младшая из этой подлой породы мелких хищников? Как, кстати, ее зовут?

Последний вопрос был задан вслух, слегка озадачив вдову летчика.

— Кого? — удивилась она.

— Я имею в виду вашу дочь, — улыбнулся Громов. — Надеюсь, девушка сумеет стать вам опорой в этот трудный час.

— А вот Региночку, пожалуйста, оставьте в покое! — заявила Северцева. Она была уже не только вдовой, но и матерью. Ее грудь выпятилась вперед, как у наседки, защищающей свой выводок.

— Значит, ее зовут Региной, — подытожил Громов, пропуская мимо ушей все, кроме интересующего его имени. — Сколько ей лет? Она учится? Работает?

Северцева переступила с ноги на ногу, давая понять, что затянувшийся разговор начинает ее тяготить. Женщина и сама по себе весила прилично, а тут еще беда, свалившаяся ей на плечи. И все же Громов не мог дать ей поблажки. Задавая один вопрос за другим, он умело выпытывал интересующие его подробности, но чем оживленнее становилась речь Северцевой, тем больше рассеивалось его внимание. За те сорок минут, которые он провел в магазине, сюда заглянули лишь две покупательницы. У девчушки из отдела женского белья, похоже, слипались уже не только губы, но и глаза. Брюнетка переключила всю свою энергию на ногти, выкрашенные в голубой покойницкий цвет, которые подверглись остервенелой обработке пилочкой. Ей, всегда способной найти себе подходящее занятие, можно было только позавидовать. Громов же давно закончил осмотр коллекции коробочек, выставленных на прилавке, и теперь от нечего делать мял сигаретную пачку в кулаке, подавляя усиливающиеся приступы зевоты.

Девятнадцатилетняя Региночка, о которой Северцева была готова рассказывать до бесконечности, почему-то представлялась ему существом кудлатым, пучеглазым и писклявым. Что-то вроде говорящей куклы, рекламируемой ее создательницей. Пару раз Громову казалось, что у него сведет челюсти от вежливых улыбок, которыми приходилось одаривать увлекшуюся рассказчицу. И все же его стойкость была вознаграждена. Как только речь зашла о женихе Региночки, впервые возникшем на семейном горизонте Северцевых пару месяцев назад, затронутая тема сделалась намного интереснее.

Жениха звали Валентином Мезенцевым. На полголовы выше рослой Екатерины Павловны (это было сообщено с явным уважением), плечистый, с военной выправкой да еще и при усах («Словно гусар какой-то», — ласково заметила Северцева грудным голосом). Выслушав еще несколько лестных характеристик, данных Валентину (ухоженный, аккуратный, подтянутый), Громов поймал себя на желании одернуть пиджак и выпятить грудь колесом. Неизвестно, как относилась к жениху сама невеста, но ее родную мать трудно было обвинить в критическом к нему отношении.

— И где же он служит, этот бравый вояка? — осведомился Громов.

— Почему вояка? — обиделась Северцева. — Он предприниматель. Характер его деятельности в точности мне неизвестен, но Валентин относится к той породе мужчин, которые твердо стоят на ногах, вы понимаете, что я имею в виду?

Громов, расслабленно облокотившийся на прилавок, утвердительно кивнул, хотя светлый образ предпринимателя с гусарскими усами и военной выправкой с трудом укладывался у него в голове.

— Сколько же лет этому вашему Валентину? — спросил он.

— Почему моему? — обиделась Северцева еще сильнее. — Валентин ухаживает за Региночкой, а не за мной. Вы знаете, он ни разу не появился в нашем доме без шикарного букета и коробки конфет.

«А однажды мог прихватить термос, — мысленно добавил Громов. — Сюрприз для будущего тестя. Если это так, то поставки роз и шоколада в дом Северцевых на этом прекратятся. Уже прекратились».

— Так сколько, вы говорите, ему лет? — он вопросительно взглянул на собеседницу.

— Ну… — Северцева сделала вид, что задумалась. — Под сорок, наверное.

Это означало: за сорок и, скорее всего, с приличным гаком.

— Не мальчик, — хмыкнул Громов.

— А что хорошего в мальчиках? — искренне удивилась Северцева, которой в ее возрасте и сорокапятилетние мужчины должны были казаться молодыми.

— Вы меня спрашиваете?

Громов поднял брови, но его ирония осталась незамеченной. Слишком серьезной была эта тема для Северцевой, чтобы отвлекаться по пустякам.

— Дискотеки? — с жаром восклицала она, забыв о всякой конфиденциальности. — Студенческие общежития? Модный прикид из секонд-хенда? Нет уж, увольте! — Она горячилась так, словно Громов был тем самым юнцом в модном прикиде, который пригласил ее на дискотеку, чтобы после воспользоваться ее наивностью и неопытностью. — Мужчина в первую очередь должен уметь зарабатывать на жизнь, чтобы…

— Содержать семью, — подхватил Громов. — Скажите, Екатерина Павловна, а Валентин… простите, не знаю его отчества… он холост?

— Он расстался с прежней женой буквально через неделю после знакомства с Региночкой, — холодно заявила Северцева. — И знаете, меня как-то мало волнует его прошлое…

«Вас — да». Громов понимающе кивнул и умолк, пережидая, пока от прилавка отойдет угрюмый парень, возникший в магазине.

Он уже покрутился возле отдела женского белья, но, так и не подобрав себе там ничего по вкусу, занялся изучением парфюмерии, поглядывая почему-то чаще на Громова, чем на выставленный товар. Тонкие ароматы, витавшие здесь, плохо вязались с обликом этого типа. Несмотря на вполне гражданскую одежду, он ассоциировался у Громова с совсем иными запахами: оружейной смазки, раскаленного металла, горелого пороха. Тем не менее парень ограничился приобретением сладковатых цветочных духов, с которыми удалился. Глядя ему вслед, Громов подумал, что если он вручит подарок своей девушке с таким мрачным видом, то на благодарную улыбку ему лучше не рассчитывать.

— Видали? — прокомментировала Северцева, когда посетитель вышел. — Юноше лет двадцать, он мил и обаятелен. Но! — Ее палец многозначительно вскинулся вверх. — Он купил своей подруге самые дешевые духи, которые смог здесь найти. Это о чем говорит?

«О том, что покупка могла быть сделана только для отвода глаз», — мысленно ответил Громов, а вслух послушно спросил:

— О чем же это говорит?

— Это иллюстрирует главное отличие мальчика от настоящего мужчины! — торжествующе провозгласила Северцева. — Валентин, например, обычно дарил Региночке настоящие французские «Кокто» или даже «Ма Белль»…

— Обычно, — пробормотал Громов. — Дарил… Он что же, исчез?

— Как это — исчез? Почему вдруг — исчез? — Грудь Северцевой под черной кофточкой заколыхалась, словно ей был нанесен запрещенный удар ниже пояса.

— Но на похоронах вашего мужа он вряд ли появился, м-м? — Громов прищурил один глаз. — Какая-нибудь неожиданная командировка, верно?

— Да, командировка! — заявила Северцева с пафосом. — И вовсе не неожиданная. Валентин за две недели до отъезда предупреждал, что в конце июля или начале августа у него появятся неотложные дела за границей. Что здесь плохого? Человек деньги зарабатывает! Между прочим, Валентин выслал нам приличную сумму, как только узнал про наше горе.

— Откуда?

— Из Канады, кажется. Точно не знаю. Деньги поступили по линии «Вестерн Юнион».

— Позванивает? — поинтересовался Громов с напускным безразличием, мудро опустив окончание фразы: «ваш спонсор».

— А как же! — обрадовалась Северцева. — Обещает не сегодня-завтра появиться. И ваш скепсис совершенно неуместен. — Она нависла над своим прилавком, как над лекторской трибуной. — Чтобы вы знали, о лучшей паре для своей дочери я не могла и мечтать. С тех пор как в нашем доме появился Валентин, я за свою дочь совершенно спокойна. Видели бы вы Региночку! — Северцева закатила глаза. — Девочка прямо-таки светится от счастья, она не ходит, а летает…

Громов хотел было напомнить расчувствовавшейся вдове, что с момента гибели Григория Петровича не прошло и девяти дней, на протяжении которых его дочери порхать не следовало бы, но сдержался. Зачем лишний раз напоминать людям о смерти? Смерть и сама напомнит о себе, каждому в свой час.

— Приятно будет с ней познакомиться. — Громов растянул губы в улыбке.

— С Региночкой? — тупо спросила Северцева.

— Разумеется.

— Но что нового она может вам сообщить?

— Разберемся, — сказал Громов. — Так где я могу найти вашу дочь?

— Ну… В такое время она обычно сидит дома над конспектами. Не хотелось бы, чтобы вы ее отвлекали от учебы.

— Знаете, Екатерина Павловна, иногда полезно давать мозгам отдых. — Громов насмешливо прищурился. — Эта молодежь, когда дорывается до знаний, прямо удержу не знает… А вдруг переутомление?

Северцева окинула его подозрительным взглядом и с сомнением покачала головой:

— Не хотелось бы мне оставлять Региночку наедине с незнакомым мужчиной.

Громов согнал улыбку с лица.

— В таком случае, надеюсь, вы составите мне компанию? Не откажете мне в удовольствии подвезти вас домой, м-м? — Последняя фраза прозвучала бы гораздо галантнее, если бы не металлические нотки, прозвучавшие в громовском голосе.

— Но до конца рабочего дня…

— Ровно пятнадцать минут. — Для наглядности Громов сунул Северцевой под нос свои часы. — Подруги вас подменят.

Придав своему лицу скорбное выражение, для чего, по мнению Северцевой, достаточно было поплотнее сжать губы, она поставила на прилавок сумочку, извлекла из нее щетку и сухо бросила через плечо:

— Извините. Я должна привести себя в порядок.

— Конечно, согласился Громов. Если бы его мысли высвечивались на табло, то в эту минуту бегущая строка выглядела бы так: НЕУЖЕЛИ, ЕКАТЕРИНА ПАВЛОВНА, ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ ВЫ СТОЯЛИ ЗА ПРИЛАВКОМ В БЕСПОРЯДКЕ?

— Ехать далековато, — пожаловалась Северцева, взбивая щеткой свои спутанные волосы цвета окислившейся латуни. — Мы живем в Северном Измайлове, у черта на куличках. Раньше государство обеспечивало пилотам такого класса, как мой Гриша, вполне приличное существование. Теперь же… — она поморщилась, продираясь сквозь дебри своей прически, — теперь же все брошены на произвол судьбы. Чтобы оплачивать учебу Региночки в МГУ и самим не жить впроголодь, пришлось продать жилье на Новом Арбате, а самим перебраться в «хрущобы». Сиреневый бульвар. Приходилось о таком слышать?

— Красивое название, — одобрил Громов. — А номер дома какой у вас?

— 59-Б. — Северцева раздраженно швырнула облепленную волосами щетку в сумку. — Квартира 12. Что вас еще интересует?

Скорее всего, Громов ответил бы: «Ничего. Пока что». Но он не успел.

* * *

Под аккомпанемент перезвона колокольчика, пародирующего тревожный набат, в помещение магазина вломились три мужские фигуры с куцыми автоматами в руках.

— Не двигаться!

— Стоять, падлы!

— Куда-а? — Это рявкнул налетчик, заподозривший, что чернявая продавщица с пейсами пытается улизнуть в подсобку.

До этого окрика она просто пятилась назад, сама не ведая, куда и зачем стремится — лишь бы очутиться подальше от вооруженных мужчин в жутких масках. Но, как только на нее обратили внимание, ноги перестали ей повиноваться. С затравленным писком брюнетка осела в углу своей секции и потянула на себя платье, свисающее с ближайшей стойки. Платье было красивым, спору нет. Все такое воздушное, яркое, с кокетливыми бретельками. Хотя, конечно, в качестве защиты от пуль оно никуда не годилось.

— Замри! — нервно потребовал налетчик, опекавший брюнетку.

Она закивала головой, будто внутри ее заработал какой-то специальный механизм, и обреченно зажмурилась. Похоже, сейчас ее совсем не воодушевляло то, что незнакомый мужчина не сводит с нее глаз.

Двое других взяли на себя контроль за секциями нижнего белья и парфюмерии. Тот, который приплясывал напротив Громова, направлял ствол своего автомата то на него, то на обмершую Северцеву. Казалось, он никак не может решить, чья грудь нравится ему больше. Наконец он сделал окончательный выбор, вызверившись конкретно на Громова:

— Не вздумай геройствовать, мужик!

— Где ты видишь героя? — примирительно сказал Громов, сохраняя полную неподвижность. — Герои, они всегда с оружием в руках. Что касается меня, то сам видишь… — Он показал налетчику пустые руки и даже слегка пошевелил пальцами для наглядности…

— Попридержи язык! Я тут с тобой не шутки шучу! — занервничал мужчина.

Определить, насколько он искренен, было невозможно. Лица всех троих налетчиков скрывались за масками-страшилками, которые можно купить в любом игрушечном магазине. Тонкие, эластичные, они плотно облегали лица владельцев, отзываясь на каждое сокращение их мышц зверскими гримасами. На Громова уставился черный Кинг-Конг. Брюнетку держал на мушке некто с мертвенно-бледным черепом вместо головы. Ну, а женским бельем больше всех заинтересовался натуральный черт с короткими рожками. Девчушка, оказавшаяся под его прицелом, безостановочно подвывала, словно ее окатили ледяной водой и выставили на мороз. Ее тоненькое «уй-юй-юй-юй-юй» сопровождалось дробным перестуком зубов.

— Заткнись, дура! — потребовал Черт.

— Уй… «Клац-клац»… ю-юй…

— Оглохла? — окрик сопроводил сухой щелчок передернутого затвора.

В магазине сделалось так тихо, что Громов услышал сиплое дыхание Кинг-Конга, стоявшего в пяти шагах от него.

— Это ограбление! — объявил тот, свирепо сверкнув глазами. — Выкладывайте деньги, курицы! Тебя это тоже касается! — поторопил он Северцеву, желудок которой отозвался на это возмущенным бурчанием.

Но только желудок. Сама женщина подчинилась, даже не пикнув.

Краешком глаза Громов следил за тем, как она суетливо открывает кассу и выкладывает на прилавок свою небогатую выручку за день. Среди купюр присутствовали и те, которые оставил недавно почитатель цветочных духов. Это была, так сказать, контрольная покупка. Парень проверил, как обстоят дела в облюбованном магазине, и теперь наверняка караулил у входа подле машины с работающим двигателем. Не зря Громов ощутил исходящую от него угрозу, напрасно только он не прислушался к внутреннему голосу вовремя. Впрочем, глупо было разыгрывать из себя благородного ковбоя, защищая неизвестно чью собственность с оружием в руках. В магазин Громов явился за вдовой летчика, а уж ее-то похищать пока что никто не порывался.

Кинг-Конг жестом велел ему отойти в сторонку, чтобы беспрепятственно заграбастать выложенные на прилавок деньги. Его напарники тем временем потрошили две другие кассы, в которых было так же негусто.

Странное это было ограбление, шутовское какое-то. Идиотские маски, жалкая добыча. Израсходованный бензин преступники, конечно, окупили, но вздумай один из них пальнуть для острастки в потолок, и баланс получится минусовый. За деньги, безропотно отданные Северцевой, можно было приобрести десяток патронов для автомата, не более того. Это был явно тот случай, когда овчинка не стоила выделки.

Между тем троица действовала вполне профессионально, хотя не без некоторой нервозности. Как обратил внимание Громов, никто из грабителей не совался в сектор обстрела своих напарников, никто не приближался к жертвам ближе, чем на три шага, чтобы вовремя пресечь возможное сопротивление. Все одинаково высокие, мощные, собранные. Будь на них шапочки с прорезями для глаз и камуфлированная форма, их можно было бы принять за сплоченную группу десантников, а не за начинающих бандитов, решивших ограбить первый попавшийся магазин. На ту же мысль наводили идентичные автоматы налетчиков, сошедшие с одного конвейера. «АКСУ» калибра семь шестьдесят два. В ближнем бою против них у Громова с его одиннадцатимиллиметровым «смит-вессоном» шансов было значительно меньше, чем хотелось бы.

— Ты охранник, мужик? — спросил Кинг-Конг, медленно отступая назад и продолжая держать Громова под прицелом.

Остальные грабители уже переместились к двери. Один из них открыл ее внутрь и теперь придерживал ногой, оставляя свободным путь к отступлению. Робко звякнул потревоженный колокольчик.

— Тебя спрашивают! — повысил голос Кинг-Конг, вскинув автомат на уровень груди. Она у него была бочкообразная, как и положено самцу гориллы. Бицепсы распирали коротенькие рукавчики рубахи.

Громов отрицательно покачал головой. Для того чтобы выхватить револьвер и взвести курок, ему требовалось не менее двух секунд, которых ему никто не собирался дарить. Пока что он просто следил за пальцем грабителя на спусковом крючке, готовясь поднырнуть под очередь при первом же угрожающем движении.

— Тогда живи, — милостиво разрешил Кинг-Конг, делая еще два шага назад.

Ствол его автомата сместился левее, и теперь отверстие дула не казалось столь идеально круглым, как секунду назад. Тут бы и промелькнуть облегченной мысли в мозгу Громова: пронесло, мол. Да только не успела она зародиться. Не пронесло.

* * *

Короткая очередь разнесла вдребезги не только тщательно причесанную голову Северцевой, но и десятка полтора парфюмерных флаконов за ее спиной. Взметнулись во все стороны осколки и брызги, среди которых преобладало красное. Следующего момента, когда женщину отбросило на осыпающуюся зеркальную витрину, уставленную парфюмерными экспонатами, Громов уже не видел.

Падая левым боком на пол, он на лету откинул полу пиджака, под которым дожидался своего часа «смит-вессон». Огромной удачей было то, что револьвер на сей раз покоился не в наплечной кобуре, а торчал рукояткой вверх за поясом. Если вообще можно говорить о везении, когда ты оказываешься один на один с тремя вооруженными автоматами противниками, которые не собираются тратить время на переговоры и предупредительные выстрелы.

— Вали его!

Стеклянная горка, мимо которой только что пролетел Громов, осыпалась мириадами осколков, подобно огромному аквариуму, в который запустили пригоршней камней. Эту короткую очередь выпустил сориентировавшийся раньше других Черт, находившийся у выхода из магазина. Теперь его примеру собирался последовать налетчик в маске «мертвая голова». Но то ли с глазницами у Черепа были какие-то неполадки, то ли суставы указательного пальца у него заедало, а Громов подсуетился чуток раньше, нажав на спусковой крючок первым.

— У-о-оооооо!..

Приняв на грудь отмеренную ему порцию раскаленного металла, Череп опрокинулся на соседа, помешав тому сделать прицельные выстрелы. Направленная вкривь и вкось, автоматная стежка прошлась по мраморному полу, моментально растерявшему все свое сверкающее великолепие. Правда, свою длиннющую очередь Черт завершал уже вслепую, с двумя пулями, засевшими у него в левой половине груди. В подобной ситуации требовать от него меткости было, право же, слишком жестоко.

Дважды кувыркнувшись назад, Громов услышал, как под ним хрустят осколки стекла, и отстраненно подумал, что его светлый пиджак из легкой ткани после таких акробатических трюков вряд ли сохранит прежний элегантный вид. А если по нему пройдется еще и автоматная очередь, то обнове вообще крышка — вместе с владельцем.

Причина, по которой единственный уцелевший противник не пригвоздил его к полу пущенной вдогонку очередью, открылась Громову, когда он наугад выстрелил в том направлении, где должен был находиться Кинг-Конг. Как выяснилось, тот вовсе не собирался устраивать состязания в меткости и скорости стрельбы. Ищущий взгляд Громова перехватил его уже у самой двери. Если бы Кинг-Конг потратил хоть какое-то время на ее открывание, лежать бы ему рядышком со своими боевыми товарищами, скорбно глядя в потолок. Но мозг у парня под обезьяньей маской соображал лучше, чем у человекообразного примата, в которого он рядился.

Прикрывая автоматом голову, Кинг-Конг прыгнул вперед и распластался над полом в стремительном полете. «Мистер Смит» ухнул почти одновременно с грохотом протараненного стекла, но посланная вдогонку налетчику пуля не успела оторвать даже одну из его подметок. Проворству, продемонстрированному парнем, весившим никак не меньше 90 килограммов, позавидовала бы и легкокрылая ласточка.

Вскочив на ноги, Громов прихватил с прилавка сумочку покойной вдовы и бросился к выходу. Истошный визг, каким провожали его опомнившиеся продавщицы, превосходил по интенсивности милицейские сирены, взвывшие в отдалении.

Выбегая из магазина, Громов машинально отметил, что впервые покинул место перестрелки, ощущая не едкий запах горелого пороха, а целый букет дивных ароматов. Очень может быть, что в злополучном магазине «Стилиссимо» духов было пролито даже больше, чем человеческой крови, но, как догадывался Громов, все еще только начиналось.

* * *

Двигатель «семерки» взвыл, негодуя на непривычно грубое с ним обращение, но постепенно сбавил тон, лишь изредка позволяя себе недовольные ворчливые обороты.

Черная «Мазда», в которую нырнул Кинг-Конг, опережала Громова на добрую сотню метров. В ней никак не могло находиться более трех человек, однако скорее всего за тонированными стеклами скрывались только двое — ряженый убийца с автоматом и водитель, который тоже должен был иметь оружие посущественнее флакона цветочных духов, купленных в магазине «Стилиссимо».

Выбегая оттуда, Громов не удержался от громкого высказывания по поводу недавнего карнавала, дав ему лаконичное, но весьма емкое определение. Кучка зевак, завидев его — с пистолетом в одной руке и дамской сумочкой в другой, — суетливо подалась в стороны, а когда он проводил ругательством еще и сорвавшуюся с места «Мазду», несколько самых слабонервных припустились наутек. Надо полагать, неожиданное появление настоящего грабителя, проломившегося сквозь стеклянную дверь, вызвало среди публики значительно меньший переполох. Приходилось признать, что зрительские симпатии оказались не на стороне Громова.

— Ладно, ублюдки, — процедил он, бросая руль влево, — скоро вас и без масок родные мамы не узнают. Если имеются у таких сволочей мамы…

Разумеется, угроза адресовалась не оставшимся позади зевакам, а преступникам. Да и на них Громов злился не так сильно, как на себя самого, опять не удосужившегося вовремя подготовиться к неприятностям. Ведь не понравился ему вид «случайного» покупателя, насторожил, а он, вместо того чтобы принять соответствующие меры, продолжал безмятежно точить лясы с Северцевой, прихорашивавшейся, как оказалось, перед смертью. Еще удивительно, что сам сохранил свою беспечную голову в целости и сохранности! Впрочем, как было уже совершенно ясно, налетчиков интересовал не Громов, не скромная выручка магазина, а только вдова летчика. По идее, убивать ее не было никакой необходимости. Другое дело, если ограбление являлось лишь инсценировкой для сокрытия истинных мотивов убийства. Это «если» было настолько эфемерным, что Громов даже не брал его в расчет. Парни получили деньги, их отходу никто не препятствовал. За каким же хреном, спрашивается, понадобилось им палить в несчастную женщину, вешая на себя «мокруху»? Зачем было поднимать шум, который уже аукался по всей округе взбудораженными голосами милицейских сирен?

Эти вопросы и целую кучу других Громов намеревался задать Кинг-Конгу в самом ближайшем будущем. Может, до непосредственных организаторов взрыва «Боинга» с его помощью добраться и не удастся, но продвинуться в расследовании Громов рассчитывал значительно. Как говорится, язык до Киева доведет. Особенно если этого «языка» предварительно расшевелить хорошенько.

Похоже, беглый Кинг-Конг и его напарник придерживались иного мнения. Ну не хотелось им давать показания, хоть ты тресни! И если за рулем уносящейся на всех парах «Мазды» сидел не ас, то уж парень вполне бесшабашный. Дважды иномарка выскакивала на встречную полосу, торопясь оторваться от преследующей ее «семерки». В первый раз это закончилось трагически для пучеглазого пекинеса, которого затащила на середину проезжей части его хозяйка. Когда Громов проезжал мимо, женщина тупо смотрела на то, что осталось от ее четвероногого друга, а из ее руки понуро свисал плетеный ремешок. Грустное, жалкое зрелище. Размазанный по асфальту песик уже не нуждался ни в поводке, ни в ошейнике. Затем «Мазда» вынудила увернуться встречный спортивный автомобильчик с дамой за рулем. В своем нежно-сиреневом кабриолете она смотрелась неплохо: темные очки в пол-лица отражают солнце, пушистые волосы эффектно развеваются на ветру. Однако все это очарование длилось лишь до той секунды, когда рыскнувший вправо кабриолет стесал свой лакированный бок о борт автобуса. Как выяснилось, дама обладала невероятно громким и пронзительным голосом. Проносясь мимо нее, Громов отметил также, что она носила парик, который после столкновения развернуло почти задом наперед. Не лучшее украшение для состоятельной женщины средних лет.

На ближайшем перекрестке, нахально подрезав всех, кого только можно, «Мазда» свернула направо. Смоленский бульвар показался Громову неправдоподобно коротким, потому что скорость он набрал уже приличную. Здесь ему удалось значительно сократить дистанцию между собой и преследуемой иномаркой, но всех идущих впереди обогнать не было возможности. Как только впереди появлялся просвет, Громов сразу бросал туда «семерку», непрерывно сигналя, чтобы у встречных и попутчиков не возникло искушения преградить ему путь. Порой «Жигули» разъезжались с машинами на расстоянии считаных миллиметров, и Громов кожей ощущал праведный гнев, излучаемый со всех сторон собратьями по баранке. Возле станции метро «Баррикадная» какой-то зеленый джип в отместку попытался поддеть капот «семерки» своим мощным бампером, но промазал и сам подставился под удар следующего за ним автомобиля.

Казалось, еще чуть-чуть — и удастся повиснуть на хвосте у «Мазды», однако Громову не хватило каких-то двух-трех минут. Около зоопарка вся проезжая часть оказалась настолько запруженной автомобилями, что ни о каких новых обгонах здесь можно было и не мечтать. Чем ближе к перекрестку, тем сильнее стопорилось продвижение вперед, а потом красный глазок светофора и вовсе остановил поток, в котором следовали «Мазда» и «семерка». Десятки разномастных машин, выворачивающих на Баррикадную с Пресни и Большой Грузинской, проплывали мимо с медлительностью льдин в преддверии речного затора. Едкий, загазованный воздух над этим столпотворением казался сизым и осязаемым, как застоявшаяся вода.

Наконец, светофор милостиво взглянул на заждавшихся автомобилистов своим зеленым оком, и черная крыша «Мазды» переместилась в начало колонны. Нельзя сказать, что цель удалилась от Громова, но и приблизиться к ней не удалось тоже. Опять включился красный свет, пришлось снова ставить машину на ручной тормоз. Между «семеркой» и «Маздой» сгрудилось не менее двух десятков машин, и Громов вовсе не был уверен, что успеет проскочить на зеленый свет вслед за преследуемыми. А потом интенсивное движение отрежет его от черной «Мазды», и тогда ищи ветра в поле.

В его распоряжении оставалось не более тридцати секунд, но времени должно было вполне хватить, чтобы закончить гонку прямо на этом перекрестке. Игнорируя недовольное кваканье клаксонов за своей спиной, Громов выбрался из автомобиля посреди запруженной улицы, намереваясь добраться до «Мазды» своим ходом. Дверцу открыть до конца не получилось, пришлось протискиваться в узкую щель боком.

— Вот только быковать не надо, дядя, — гнусаво заявил сосед слева, высунув голову наружу, чтобы удостовериться в том, что дверца «семерки» не соприкоснулась с сияющим бортом его вишневого «БМВ» 750-й модели. — Все сидят и ждут, а ты выкобениваешься. Самый крутой, что ли?

Громову было не до дискуссий, и он не стал бы задерживаться, если бы не рука, сграбаставшая его за полу пиджака. Властная такая пятерня, с внушительной золотой гайкой на среднем пальце. Именно его Громов поймал и, почти не глядя, резко заломил в ту сторону, куда пальцу сгибаться не полагалось.

— Ёханый бабай! — взвыл за его спиной поборник всеобщего равенства. — Он мне палец на хрен сломал, братва!

Мало интересуясь страданиями оппонента и мнением его предполагаемых родственников, Громов перемахнул через капот «БМВ» и вклинился в зазор между машинами, торопясь приблизиться к грабителям до того, как они получат возможность газануть прочь.

Его маневр не остался незамеченным. Водитель «Мазды» высунулся наружу на манер обеспокоенного суслика и что-то произнес, злобно скаля зубы. Вряд ли он приветствовал Громова или предупредительно представлялся ему в расчете на более близкое знакомство.

Нет, парень явно тяготился предстоящим свиданием. Но встречный поток машин на перекрестке был таким плотным, что пересечь его до смены цветов светофора не представлялось возможным.

Парень вновь нырнул в салон своей машины, а Громов достал револьвер и взвел курок, держа пока что ствол опущенным, чтобы не привлекать к себе нездорового внимания окружающих. Когда он обогнул белую «Газель», работающую на необычайно вонючем газолине, между ним и беглецами осталось всего три автомобильных корпуса.

Внезапно из «Мазды» высунулась рука, сделавшая нечто вроде резкой отмашки. Громов не сразу догадался, что за цилиндрический предмет полетел в сторону перекрестка, а когда сообразил, выругался в бессильной ярости.

Среди беспрестанного гула автомобильных двигателей уханье противотанковой гранаты прозвучало почти буднично, словно петарду кто-то взорвал, только очень мощную. Вспышка тоже получилась не такой уж яркой, зато последствия были поистине впечатляющими.

Подброшенное взрывом такси встало на дыбы и с грохотом обрушилось прямо на днище, потому что оба передних колеса разлетелись в стороны вместе с множеством менее важных деталей и обломков. В искореженное такси немедленно врезался следующий автомобиль с развевающейся антенной, а потом началась настоящая цепная реакция, сопровождаемая гулкими металлическими ударами и скрежетом. Бум!.. Трах!.. Тумп!

Еще на что-то надеясь, Громов ринулся вперед, но путь ему преградила распахнувшаяся дверца «Форда», из которой намеревался выбраться потрясенный увиденным толстяк. Глядя на его складчатый загривок, можно было заподозрить, что однажды по нему прошлась когтистая лапа крупного хищника, оставившая после себя неизгладимые шрамы.

— С дороги! — заорал Громов, наткнувшись на неподъемную тушу.

— В чем, собственно говоря, дело?

— Освободи проход!

— По какому праву вы…

Шарах! Второй взрыв превратил толстяка в необхватный соляной столб и окончательно застопорил движение на перекрестке. Там перевернулась еще одна машина, которую раскрутило на асфальте подобно исполинской оранжевой юле. Протараненная ближайшей соседкой, она устремилась на крыше к тротуару, чудом не задев девушку с коляской. Сквозь лобовое стекло резко затормозившего автобуса вывалилась в ореоле осколков вопящая фигура.

Наградив так некстати подвернувшегося толстяка звучной затрещиной, Громов вскочил на корпус его «Форда», коротко разбежался по нему и перепрыгнул на крышу последнего автомобиля, отделяющего его от «Мазды». Но та не стала его дожидаться, а, вереща шинами, сорвалась с места и свернула на Конюшковскую улицу. Выстрелить вдогонку по колесам не получилось, потому что автомобиль под ногами Громова тоже рванулся вперед. Он буквально скатился на асфальт кубарем, дивясь тому, что не сломал шею, а лишь слегка подвернул ногу.

На задымленном перекрестке, усыпанном кусками железа, хлопьями облупившейся краски и ржавой пыли, начался сущий бедлам. Каждый пер напролом, игнорируя светофор и всякий здравый смысл. Всеобщий хаос сопровождался оглушительной какофонией. Лишь две перевернутые машины не принимали участия в этом броуновском движении. Эти, что называется, приехали.

Прихрамывая, Громов отправился обратно. Особенно спешить теперь было некуда, но и медлить было нельзя. С минуты на минуту место происшествия могли оцепить, и тогда рука устанет размахивать «корочкой» ФСБ перед каждым любопытствующим носом.

Что касается продолжения погони, то она уже не имела никакого смысла. Седоки «Мазды», устроившие этот переполох, давно удирали по набережной или Кутузовскому проспекту. От машины, числящейся в угоне или выписанной по фиктивной доверенности, они избавятся при первом же удобном случае, так что цепляться за эту ниточку тоже не было никакого резона. Кроме того, Громов проводил частное расследование, и крупномасштабные операции были ему не по плечу.

Возле затертой машинами «семерки» его поджидали трое братков, жаждущих сатисфакции. Громов понятия не имел, кому именно он мимоходом сломал палец, а потому окинул скользящим взглядом всех сразу, давая этим понять, что никого из них не видит в упор. Один из парней открыл было рот, но, заметив в руке обидчика оружие, захлопнул его так поспешно, что наверняка повредил зубную эмаль.

— Ну? — деловито поинтересовался Громов, сунув «смит-вессон» под пиджак. — Будем выяснять отношения, м-м?

Желание заехать кому-нибудь по физиономии столь явственно читалось в его глазах, что ответа он так и не дождался. Выставленный напоказ средний палец истца, распухший и посиневший, моментально исчез, дабы не быть принятым за известный оскорбительный жест. Братки засуетились и полезли в свой «БМВ», вспомнив, что впереди у них множество неотложных дел.

Громов тоже сел в машину и, заведя двигатель, мрачно уставился перед собой. Машины продвигались вперед судорожными рывками, замирая на месте через каждый метр. Громов старался смотреть поверх мельтешения красных габаритных огней, но в глазах все равно рябило. С каждой минутой разнокалиберные огоньки разгорались все ярче, а вокруг делалось все темнее. Почти как на душе у Громова. Когда «семерка» наконец выбралась из пробки, он погнал ее прямиком в Северное Измайлово. Нужно было отыскать Регину Северцеву и сделать это до того, как ее постигнет участь матери. Похоже, активно вмешавшись в события, Громов разворошил осиное гнездо. Кто-то начал зачистку, спеша избавиться от вольных или невольных свидетелей своего преступления. Судя по пальбе в магазине и взрывам чуть ли не в центре Москвы, этот кто-то был настроен весьма решительно.

Добраться до Регины Громов рассчитывал с помощью ключей от квартиры, хранившихся в прихваченной сумочке. Ну, а там можно будет подобрать ключики и к самой девушке, и к ее таинственному Валентину. Поскольку Громову еще не доводилось лицезреть преуспевающего бизнесмена с бравой выправкой и гусарскими усами, ему прямо-таки не терпелось полюбоваться этим чудом природы.

ГЛАВА 13

ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ

Тяжело волоча по полу шлепанцы, девушка вошла в комнату и сразу повалилась на диван. Она только что выкурила на балконе две сигареты подряд, никакого удовольствия от этого не получила и явно не знала, чем занять себя дальше.

Прическа у нее была составлена из мелких спиральных прядей, напоминая очертаниями голову сфинкса. Цвет волос однозначному определению не поддавался, словно их обладательница неоднократно экспериментировала с разными красками, так и не сделав окончательный выбор. На концах волос преобладал темно-желтый оттенок, по бокам они отливали рыжиной, а макушка обладательницы была темной. Поэтому, когда девушка называла себя темно-русой, никто с ней не спорил. Более подходящих вариантов все равно не было.

Зато с глазами девушки все было ясно — они были карими. Большие, красивые, но слишком круглые, по ее мнению. Попытки придать им восточный разрез с помощью косметических ухищрений были малоэффективными. Поэтому девушка имела обыкновение близоруко щурить глаза, особенно когда собеседник ей нравился. Кроме того, она приоткрывала рот, полагая, что вид у нее от этого становится вдвойне привлекательным, а не туповатым.

В этом лицедействе, если разобраться, не было никакой необходимости. Мужчины, молодые и старые, западали на девушку независимо от того, щурилась она или нет. Ее готовы были любить даже с плотно сомкнутыми губами, потому что они в ее внешности играли далеко не первостепенную роль. Обычно девушку начинали изучать с ног, потом обласкивали взглядами выше, а на ее мордашку смотрели в самую последнюю очередь. С такой фигурой она и совершенно безголовая пользовалась бы бешеным успехом у противоположного пола. Может быть, голова в некоторых случаях была даже помехой. Во всяком случае, язык. С ним девушка, как говорится, не дружила, а он отвечал ей полной взаимностью, нередко выдавая такое, что ей самой бывало неловко.

В настоящий момент она молчала, а потому выглядела очень милой и даже очаровательной, как это удается почти всем девушкам в девятнадцатилетнем возрасте без всяких усилий с их стороны. Крошечные, почти кукольные трусики плюс нежно-розовая маечка-топик — вот и весь наряд, который был на девушке. В общем, минимум одежды, такой же минимум комплексов и жизненного опыта. С таким арсеналом запросто можно затмить любую зрелую красавицу. А если ноги в придачу растут чуть ли не от пупа и грудь стоит торчком даже в положении лежа, то от ухажеров отбоя не бывает. Цвети и пахни себе и другим на радость!

Впрочем, девушка счастливой не выглядела, даже наоборот. Иногда ее пробирал мелкий озноб, и тогда она обнимала себя за опущенные плечи, изрыгая шепотом все известные ей ругательства. Кожа ее при этом покрывалась пупырышками, а под розовой материей маечки явственно обрисовывались соски величиной с две набухшие фасолины. Позы, которые принимала девушка, мечась на диване, только на первый взгляд казались соблазнительными. Приглядевшись, можно было заподозрить, что ее терзает изнутри какой-то неведомый недуг.

— У! — шипела девушка. — А! Вот же гадство какое! Задолбал меня этот колотун проклятый! Задолбал! Задолбал!

Причитая, она несколько раз ударилась затылком о диванный валик, но облегчения ей это не принесло. Зато когда в прихожей разразился пронзительной трелью телефон, она метнулась туда с такой неожиданной прытью, что едва не выскочила из своих легковесных тряпочек.

— Аллё?! — крикнула девушка в трубку. — Аллё!

— Регина? — донеслось оттуда. — Как жизнь молодая?

— Валетик! Ты!

— Валетиками ровесников своих сопливых зови, — охладил ее пыл деловитый мужской голос. — Сколько можно повторять?!

— Ладно, ладно, — заторопилась девушка, — Валентин… Слушай, ты когда наконец нарисуешься? Муторно мне в четырех стенах сидеть. Тошно.

— А ты книжку почитай. — Мужчина засмеялся. Даже на расстоянии ощущалось, что он только что сытно пообедал, выпив хорошей водки для аппетита.

— Книжку? — Регина тоже прыснула, будто услышала что-то необычайно смешное, и игриво поинтересовалась: — Может, мне еще вязаньем заняться? На курсах кройки и шитья, типа.

— Займись, — благодушно разрешил мужчина. — Только осторожно. Ручонки не исколи.

Странное дело, но, услышав последнюю фразу, Регина прямо-таки загарцевала на месте.

— Слушай, я уже не могу, — пожаловалась она. — Хреново мне. Ломает всю. Ты же говорил, что никакого… этого… побочного эффекта.

— Так оно и есть, — подтвердил Валентин с недоумением в голосе. — Ты уверена, что у тебя ломка?

— Да верняк! Кости ноют, язык еле во рту помещается.

— А ты его прикусить попробуй.

— Кончай подкалывать! Не до шуток мне…

— Н-да… Даже не знаю, в чем дело. Может, обычная простуда у тебя? Горло не болит?

Такое предположение вызвало у Регины саркастический смешок:

— Какая, на хрен, простуда! Какое горло! Кумарит меня, понимаешь? Вчера последнюю марку употребила, а сегодня места себе не нахожу… Хоть голову об кол чеши.

— Как ты сказала? — весело поинтересовался Валентин. — Голову? Об кол?

— Неважно, — поморщилась Регина, догадываясь, что сморозила какую-то глупость. — Подыхаю я, вот в чем проблема.

— Да уж, хорошего мало…

На другом конце провода раздалось продолжительное сопение, свидетельствующее о напряженной задумчивости собеседника. Наконец Валентин нерешительно кашлянул:

— Может, тебе «кислота» противопоказана, а? Такое, конечно, случается редко, но… — Помолчав еще немного, он решительно сказал: — Тогда тебе завязывать надо с этим делом, лапушка. Хотел сказать тебе, где небольшой запасец хранится, а теперь…

— Где? — Пальцы Регины хищно скрючились на пластмассовой трубке.

Перед отъездом Валентин оставил ей ровно семь безобидных на вид почтовых марок с изображением русалки. Оборотная сторона их была покрыта не клеем, а составом ЛСД. Слизав этот безвкусный слой, Регина надолго попадала в иное, райское измерение, а возвращаться в будничный мир ей с каждым разом становилось все труднее. Впервые она попробовала наркотик еще год назад, но был он тогда для нее слишком дорог и труднодоступен, чтобы увлекаться им всерьез. Колоться Регина брезговала и боялась, курение анаши ее почему-то не «цепляло», нанюхавшись однажды кокаина, она пережила наяву такие кошмары, что больше у нее не возникало желания «попудрить носик». В общем, она была создана для «кислоты», а «кислота» была придумана специально для нее. А у Валентина, как по заказу, всегда имелся под рукой ЛСД. Сам он в присутствии Регины никогда не баловался этим делом, утверждая, что она заводит его получше всякого наркотика. Но ее товаром снабжал регулярно, не забывая предупреждать, чтобы она не вздумала «путешествовать» в присутствии родителей.

До недавних пор Регина полагала, что употребление «элитного» наркотика несет в себе одни сплошные удовольствия, а неприятные моменты оставляла тем, кто плотно сел на иглу. Теперь выяснилось, что она сильно заблуждалась, но в данный момент это не имело никакого значения. Значение имела лишь очередная доза ЛСД.

— Где? — повторила она, ощущая во рту необычайную сухость. — Где твой запасец?

Некоторое время из трубки раздавались лишь слабые потрескивания, но, наконец, голос Валентина неохотно произнес:

— Помнишь плеер, который я тебе подарил перед отъездом?

— Помню, помню. — Регина чуть не подпрыгивала от нетерпения. — Ты еще сказал, чтобы я его пока не распечатывала. Сюрприз как бы.

— Теперь можешь распечатать, — вздохнул Валентин. — А потом возвращайся с подарком к телефону. Только бегом. Я на сотовом, между прочим. Денежки капают.

— Ага! Я мигом!

Уже догадываясь, что сюрприз ее ожидает и впрямь необыкновенный, Регина смоталась в свою комнату и порывисто вскрыла прозрачную коробку, в которой хранился изящный аппаратик для прослушивания лазерных дисков. Упакован он был в целлофановый пупырчатый мешочек, который девушка на ходу надорвала зубами.

— Что-то я не врубаюсь, Валентино, — пожаловалась она. — Плеер как плеер, ничего особенного… Тьфу! — она выплюнула себе под ноги клочок целлофана.

— Какой я тебе Валентино?! Заведи себе хомячка и ему давай свои клички дурацкие! — рявкнуло в трубке.

— Все, все! — торопливо сказала Регина. — Это случайно вырвалось. Так что с плеером?

— А с ним все предельно просто, — буркнул Валентин. — НЗ хранится в отделении для батареек… Нашла?

— Энзэ? — удивилась Регина, поддев ногтем пластмассовую крышечку. — Это что за фигня такая? Никогда не пробовала.

— НЗ — это неприкосновенный запас. У нас его «незабудкой» называют.

— У кого это, у вас? — Голос девушки подрагивал от любопытства, но вызвано оно было лишь неожиданной находкой и ничем другим. На ее ладонь легли десять прозрачных янтарных горошинок, вытряхнутых из миниатюрной цилиндрической коробочки. Она разглядывала их во все глаза, и рот ее постепенно наполнялся тягучей слюной.

— Неважно, — отрезал Валентин. — Лучше скажи, ты находкой довольна?

— Ну! — подтвердила Регина. — Отпад! Только чего это такое?

— Да кислота твоя, не сомневайся.

— А почему в капсулах?

— Это особый товар, эксклюзивный, — пояснил Валентин с чувством превосходства. — Его на всяких светских тусовках применяют. Актеры знаменитые, поп-звезды… Взять, к примеру, хотя бы ведущих твоего Эм-ти-ви любимого. Они без дозы вообще в эфире не появляются.

— Да? — усомнилась Регина. Ей трудно было поверить, что под кайфом от ЛСД можно вести передачу и связно отвечать на звонки телезрителей. Конечно, порой монологи ведущих «Дневного каприза» смахивали на горячечный бред, но не до такой же степени.

— Сказано тебе: товар специальный, — сказал Валентин с раздражением в голосе. — Высококачественный, но слабо концентрированный, чтобы крышу на людях не срывало.

— А! — откликнулась Регина без всякого энтузиазма. — Слабоконцертин… Короче, дешевка голи-мая, а не «кислота».

— Сама ты… — возмутился было Валентин, но вдруг закашлялся, после чего заговорил совсем другим тоном, мягким, ласковым: — Эта разновидность ЛСД — самая дорогая, если хочешь знать, лапушка. Достаточно одной капсулы, чтобы весь день ощущать себя бодрой и веселой.

— Классно, — кисло одобрила Регина. — А если сразу две капсулы заглотить? — Она несколько оживилась.

— Ну, тогда эффект, конечно, посильнее будет. Но тоже никаких глюков. Проверено.

— А три?

— А вот три — это уже лишнее, — строго сказал Валентин. — Хватит тебе в облаках витать, лапушка. Не на пользу тебе идут эти путешествия. Воздержись.

— Конечно, — заверила его Регина. — Мне бы только ломку снять, и все. На этом баста.

— Не больше одной капсулы, договорились?

— Договорились. — Регина оставила на ладони три золотистые горошинки, а остальные спрятала на прежнее место.

— В крайнем случае, две, — не отставал Валентин.

— Две, — послушно повторила Регина. Забросив в рот все три горошины, она раздавила их языком и сладко улыбнулась, хотя не ощутила даже намека на какой-либо вкус.

— Смотри, чтобы мама ничего не заподозрила. Как она там, кстати? Сильно переживает?

— Ага, сильно, — подтвердила Регина, прислушиваясь больше не к собеседнику, а к комариному писку, возникшему у нее в ушах. — Мы с ней вместе горюем, на пару. Плачем и так далее. Короче, убиваемся по полной программе.

— Это хорошо.

— Что же тут хорошего?

— В смысле, правильно, что вы вместе держитесь в такой трудный момент для вашей семьи. Маму нужно сейчас поддерживать и не расстраивать ни в коем случае, — наставительно говорил Валентин. — Женщина пожилая, на коммунистических идеалах воспитанная, а сердце у нее доброе, но слабое. Представляешь, что с ней будет, если она узнает, что дочка ее наркотиками балуется?

— Кошмар! — Собственный голос показался Регине потрясающе звучным и глубоким. Она даже не удержалась от того, чтобы повторить: — Кошмар. Но мама вернется домой только вечером, а я тут пока расслаблюсь немножко. Чтобы не думать о папе.

«И завтра займусь тем же самым, — закончила она мысленно, — и послезавтра. А что делать потом? Не по улицам же бродить в поисках дозы…»

Валентин словно прочитал ее мысли.

— Ладно, не буду тебе мешать, — сказал он. — Отдыхай. Я на днях появлюсь. Скорее всего, в воскресенье.

— Я буду тебя ждать, — пообещала Регина с неожиданной даже для себя искренностью. — Очень-очень.

— Приятно слышать. — Валентин ни с того ни с сего хохотнул. — Жди меня, и я вернусь. Только очень жди.

— Угу. — Овальное зеркало, висевшее на стене прихожей перед лицом Регины, показало ей вместо собственного отражения калейдоскопическую картинку: почему-то желтые джунгли, вереница огромных сиреневых слонов и зеленое небо с разводами лимонных облаков. Шагавший в хвосте каравана фиолетовый мальчик в оранжевом тюрбане с павлиньим пером обернулся и помахал ей рукой:

— Пока! Счастливо оставаться!

— Ты уходишь? — опечалилась Регина. Мальчик был такой симпатичный и совершенно голый. Его хотелось потрогать здесь, там и везде.

— Да, мне пора. Целую тебя, лапушка, — произнес мальчик низким баритоном и извлек прямо из искрящегося пространства маленькую дудочку.

«Ту-ту-ту, — заиграл он на ней монотонную, но чарующую мелодию. — Ту-ту-ту».

— Мальчик, — прошептала Регина. — У тебя солнце в глазах. Ты такой славный. Я хочу к тебе…

— Тогда танцуй. Ты будешь моей любимой пастушкой, моей гопи. Слышишь, как призывно поет моя свирель?

— Слышу…

Дальнейшее поведение Регины не показалось бы странным разве что обитателям психиатрической лечебницы. Положив телефонную трубку на рычаги, она, неуклюже приплясывая, переместилась из прихожей в гостиную, избавилась там на ходу от одежды и, бормоча что-то, устремилась в свою комнату. Здесь она со стоном рухнула на ковер с восточным узором, едва вписавшись в тесное пространство между диваном, креслом и письменным столом. Ее правая рука обнимала кого-то незримого, а левая гладила его по волосам. А когда невидимка, не теряя времени даром, грубо вошел в нее, заставив разбросать ноги в стороны, Регина забилась на полу в конвульсиях и, не сдерживаясь, закричала в полный голос:

— Ай! Ай-ай-ай!.. Аааааа-ай!!!

Хорошо еще, что по причине рабочего дня из всех соседей присутствовала за стеной лишь глуховатая старуха, принявшая эти страстные возгласы за собачий лай. В противном случае кто-нибудь непременно вызвал бы милицию, заподозрив, что в соседней квартире происходит убийство. Собственно говоря, так оно на самом деле и было.

* * *

Сиреневый бульвар, как это ни странно, вполне соответствовал своему поэтичному названию. Жаль только, обитатели несколько подкачали. Самой романтической фигурой в округе оказался сильно поддатый гражданин, порывавшийся с чувством исполнить хорошую песню про подмосковные вечера. Но, как только дело доходило до «речки», которая «движется и не движется», он сбивался и начинал все сначала. Это напоминало заезженную пластинку с той разницей, что пластинку можно при желании разбить, а человека все же как-никак жалко.

Остальные обитатели двора, в котором остановил «семерку» Громов, склонности к музицированию не проявляли. Прозаично материлась на обломках карусели какая-то шпана, шушукались бабульки на уцелевших скамейках, бросая косые взгляды по сторонам. Молодые люди, по всей видимости, обсуждали, как славно проведут нынешний вечер и всю оставшуюся жизнь, а старухи скорбели по поводу быстро пролетевших лет. Общего между ними было не больше, чем у шкодливых щенков и древних рептилий.

Раковины гаражей пестрели матерными словами и такими же емкими названиями рок-групп, от переполненных мусорных баков тянуло гнилью. До наступления полной темноты оставалось еще около сорока минут, но на небесном полотне уже проступила первая голубая звездочка, и любоваться ею было значительно приятнее, чем городским пейзажем.

С неохотой оторвав взгляд от небосвода, Громов зашагал к первому подъезду дома № 59-Б. Если бы рядом с ним находился недотепа Ватсон, желающий выяснить, почему Громов выбрал именно этот подъезд, а не какой-нибудь другой, можно было бы наплести ему что-нибудь про дедукцию с индукцией, но на самом деле двенадцатая квартира пятиэтажного «хрущевского» дома могла размещаться только здесь.

Миновав вереницу искореженных почтовых ящиков, Громов начал подниматься по узкой лестнице с серыми ступенями, выглядевшими так, будто их кто-то грыз через одну. Между первым и вторым этажами Громов узнал о том, что некто «БУБЫРЬ — ДЯТЕЛ», а на третьем выяснилось, что он же еще и «ЛЕСБИЯН» в придачу. Здесь, собственно, и обнаружилась интересующая Громова дверь в скромненьком дерматиновом наряде, утыканном золотистыми шляпками гвоздей.

Воспользовавшись ключами покойной Северцевой, он отомкнул ее и отправил пинком внутрь, предусмотрительно задержавшись на лестничной площадке. Лишь удостоверившись в том, что из чужой квартиры не раздается ни звука, ни шороха, Громов сунул в нее свой револьвер, а потом уж и сам последовал за ним, тихонько прикрыв за собой дверь.

Чтобы пересечь прихожую с деревянным скворечником, именуемым в народе антресолями, ему потребовалось ровно два шага. Ванная не таила в себе никаких неожиданностей, если не считать подернутого ржавчиной унитаза. В кухоньке тоже не было ни души, а спрятаться здесь смогли бы разве что тараканы, что они и поспешили сделать.

Переход из кухни в комнату не занял много времени — планировка «хрущеб» тем и знаменита, что избавляет жильцов от лишних телодвижений. Не зажигая свет, Громов поворошил носком туфли тряпицу, валявшуюся на полу, и подумал, что с такими деталями одежды женщины расстаются на ходу только при определенных обстоятельствах. Когда совсем теряют голову. Неужели ему посчастливилось застать дома и Регину, и ее щедрого жениха?

Громов хотел было подивиться абсолютной тишине, которая не очень-то вязалась с его предположением, но в это время в соседней комнате кто-то подал первые признаки жизни. Сначала раздался стук — это было похоже на то, как если бы кто-то нечаянно задел мебель.

Громов отпрянул назад, вскинув револьвер, но тут до его ушей донеслось быстрое бормотание. Голос был девичий. И звучал он то ли спросонок, то ли в порыве любовной страсти:

— Дорогой Кришна, тебе незачем надевать на себя так много украшений… Антаванта име деха… Асми… Ахам…

По звучанию этот пылкий лепет походил на санскрит. Громову еще не доводилось слышать, чтобы в России чувства выражались в столь экзотической манере. Но еще больше удивило его, что воркование невидимой девушки не находило отклика со стороны мужчины. Ни упомянутый Кришна ей так и не ответил, ни Валентин, ни кто-либо еще.

— Антах арамах! — умоляюще хныкала она. — Иди ко мне!

Все тщетно. Снова никакого ответа. Кроме Громова, некому было поспешить на призыв девушки. Бесшумно перемещаясь в сумерках, он вошел в комнату, откуда доносился весь этот странный бред. Убедился, что, кроме девушки, непринужденно раскинувшейся прямо на полу, здесь никого нет. Включил настольную лампу. Укоризненно покачал головой.

Регина — а, надо полагать, именно ее он видел у своих ног, — никак не отреагировала на появление незнакомого мужчины. Представ перед ним не только без одежды, но и без сознания, она находилась где-то очень далеко отсюда. То ли на седьмом небе, то ли в седьмом круге ада. Или в точке их пересечения.

— Похоже, торчим, — пробормотал Громов. — Всерьез и надолго.

Проверив пульс девушки и поинтересовавшись ее закатившимися глазами, он окончательно убедился, что является свидетелем классического наркотического транса. Опьянение вряд ли было вызвано амфетамином или какой-либо дешевой химией. Находясь под «винтом», человек не валяется на полу подобно тряпке, а становится как раз чрезмерно деятельным и энергичным.

Итак, не стимулятор, размышлял Громов, опустившись на одно колено лицом к двери. Тогда, возможно, что-нибудь из богатого опийного ассортимента? Кокаин? Морфий? Героин? Следов уколов на коже девушки не наблюдалось. Потрогав ее ноздри, Громов убедился, что они сухие и горячие, а ведь «нюхачи» вечно распускают сопли, когда их хорошенько развозит. Да и закатившихся глаз у поклонников маковой «дури» Громову видеть не доводилось. Зрачки у них обычно на виду, хотя и обращены не наружу, как у всех нормальных людей, а куда-то внутрь.

— Какой же дрянью ты накачалась, дурочка? — спросил Громов у девушки.

Ее подбросило, выгнуло дугой, вновь распластало на ковре. Надо полагать, чувствовала она себя не лучше рыбы, вытащенной на сушу. И в той же мере была способна на человеческое общение.

— Ну-ну, — буркнул Громов. — Расширяем сознание, значит?

На письменном столе поверх стопки тетрадей лежал студенческий билет. Фотография внутри изображала ту самую девушку, которая в настоящее время понятия не имела, что является она Региной Григорьевной Северцевой девятнадцати лет от роду. Прическа, состоящая из спиральных стружек, прямые брови, удлиненный подбородок. Только на снимке Регина была одетой и совершенно вменяемой, чем выгодно отличалась от оригинала.

Покосившись на нее, Громов решил, что в натуральном виде она выглядит слишком уж вызывающе. Отыскав в шкафу ночную рубашку с забавным утенком на груди, он, чертыхаясь, запихнул в нее девушку, переложил ее на диван и критически полюбовался делом рук своих. Ноги у Регины оказались слишком длинными, а одеяние — чересчур коротким, чтобы вид у нее получился целиком пристойный. Но зато теперь она отвлекала внимание не так сильно, как минуту назад.

Окинув взглядом комнату, Громов не обнаружил в ней ничего подозрительного. Неспешно перемещаясь по квартире, он продолжил поиски и вскоре держал в руках миниатюрный цилиндрик, привлекший его внимание в прихожей. Семь крошечных янтарных капсул, хранившихся внутри, прояснили ситуацию. Все они носили на себе метку в виде латинской буквы L. Фирма, туды ее в качель вместе с ее создателями!

Являясь офицером ФСБ, Громов был знаком практически со всеми видами оружия и способами убийства, существующими на планете. Дилизергиновая кислота диатэмина тартрата являлась именно орудием уничтожения, все более массового. Она отправила на тот свет людей не меньше, чем, скажем, цианистый калий. Правда, действие ЛСД коварнее. Цианидом травятся лишь несчастные, видящие в смерти единственный выход. А ЛСД добровольно глотают те, кто желает ощутить всю полноту жизни. Итог одинаков. Разве что последние получают некоторую отсрочку.

Лишь для непосвященных ЛСД является веществом без вкуса и запаха. Потребители кислоты во время своих «путешествий» ощущают как раз массу всевозможных ароматов и оттенков вкуса. Они слышат чарующую музыку, они видят райские ландшафты, они напрямую общаются с богом. А выглядят при этом со стороны, как последнее дерьмо. Таковым они со временем и становятся.

Задумчиво разглядывая ядовитые горошины, перекатывающиеся на ладони, Громов вспомнил оперативную сводку, согласно которой в Москве было зарегистрировано появление особой разновидности ЛСД, вызывающей моментальную физиологическую и психологическую зависимость. LSD-EX. Убойная штука. Наивные новички, опасающиеся «сесть на иглу», полагают, что прием наркотиков через пищевод, «на кишку», как они выражаются, гарантирует им свободу выбора. Эти иллюзии рассеиваются одновременно с первым кислотным дурманом. У попробовавшего ЛСД-ЭКС выбор небогат. Искать новую дозу немедленно или выждать часок-другой. Вот и вся их свобода действий. Очень походило на то, что к дорогому наркотику студентку-второкурсницу приобщил тот самый благодетель семьи Северцевых, который носил усы и звучное имя Валентин. Бравому предпринимателю это было выгодно во всех отношениях. Даже если он не имел отношения к термосу со взрывчаткой, то в его полной зависимости оказывалась молодая девчушка, сложенная именно так, как пожелало бы большинство мужчин среднего возраста. Бери и пользуйся. Значительно дешевле, чем содержать достойную любовницу или регулярно оплачивать услуги высококлассной шлюхи.

Но интуитивно Громов догадывался, что с помощью ЛСД Валентин удовлетворял не только свои сексуальные фантазии. Попавшая под его влияние и утратившая над собой контроль Регина запросто согласилась бы сунуть в отцовскую сумку переданный ей «сувенир», понятия не имея, какую свинью тем самым подкладывает любимому папочке. Могла она совершить это и вполне осознанно, поскольку человек, все помыслы которого сосредоточены на получении очередной дозы, способен на все.

Как же добраться до этого пресловутого Валентина, чья личность вызывала у Громова все возрастающий интерес? Возвращаться к Регине и задавать ей какие-либо вопросы было занятием абсолютно бесперспективным. Дожидаться, пока она очнется и станет вменяемой, можно было до утра. И тогда Громов спросил самого себя: каким образом Валентин или кто-то другой контролировал семью Северцевых, дожидаясь удобного случая? Мог ли тот же Валентин ограничиваться отрывочными сведениями о предстоящих рейсах летчика, получаемыми от его жены и дочери? Не лучше ли пользоваться более надежными источниками информации?

Еще до того, как в голове Громова сформулировались мысленные ответы, он протянул руку к простенькому телефонному аппарату, стоявшему на тумбочке в прихожей. Приборов для прослушивания за последнее время изобрели множество, но так и не придумали ничего проще, экономичнее и надежнее старого дедовского способа находиться в курсе событий. Микрофончик, установленный в телефоне, не требует специальной подпитки, а кроме того, позволяет слушать как разговоры в помещении, так и те, которые ведутся с внешним миром. Было бы странно, если бы Валентин Мезенцев, попав в дом Северцевых, не установил здесь первым делом неприхотливый «жучок».

Так оно и оказалось. Бегло осмотрев начинку трубки, Громов заговорщицки подмигнул своему отражению. Находка его обрадовала. Он шел по верному следу, и расставленная ловушка лишний раз подтверждала это. Оставалось лишь заманить в нее тех, кто ее установил.

Громов перебрал в уме несколько телефонных номеров, отложившихся там случайно, и остановил выбор на журналисте Балаболине. Сам по себе борец за свободу печати его мало интересовал. В данном случае от Балаболина требовалось лишь одно: не бросать трубку раньше времени и худо-бедно поддерживать с Громовым хоть какое-то подобие диалога. При этом было совершенно не важно, поймет ли он, о чем, собственно, идет речь. Главное, чтобы это правильно восприняли те, кто занимался прослушиванием телефона Северцевых. Представление разыгрывалось специально для них. И гарантировано им было все что угодно, кроме приятного времяпрепровождения.

* * *

Двадцатишестилетний Дмитрий Викторович Балаболин, известный читателям под псевдонимом Москвин, страдал в первую очередь от острого и продолжительного приступа самобичевания, затем — от ревности и только в самую последнюю очередь — из-за похмелья. Неравный поединок с зеленым змием, начавшийся после допроса в застенках Лубянки, свалил его примерно в пятом часу дня, и теперь, кое-как оклемавшись, журналист чувствовал себя совершенно усталым и разбитым. Правильно он сделал, что не вернулся сегодня в редакцию. Еще растрепался бы по пьяни о своем позоре. А так только он сам знает, чего стоит. Переживать унижение в одиночку легче, хотя все равно противно.

— Дрянь! — сказал Балаболин, уставившись на ополовиненную бутылку водки, водруженную на кухонный стол. — Дрянь такая!

Имелся в виду не напиток, к слову говоря, качества действительно неважнецкого, и даже не сам Балаболин, а его законная супруга, полноватая тридцатилетняя бабенка с разными по объему грудями и родимым пятном на интимнейшем месте. Себя ненавидеть трудно. В подобных ситуациях удобно использовать в качестве объекта ненависти собственную супругу.

Сегодня после полудня Балаболина прилетела из Стамбула с пятью неподъемными баулами, в которых был привезен стандартный набор челночницы среднего пошиба, базирующейся на мелкооптовом рынке. Пока она смывала с себя пыль дальних странствий, успевший причаститься Балаболин на скорую руку досмотрел ее личные вещи и сделался желт лицом, обнаружив в косметичке упаковку презервативов. Окончательно его добило отсутствие одного изделия, наводившее на самые мрачные предположения.

Учиненный Балаболиным допрос длился примерно шесть минут. Уже на второй супруга продемонстрировала, как удобно хранить свернутые трубочкой купюры в презервативе, и даже не поленилась показать, куда именно она прячет незадекларированную валюту при прохождении таможенного контроля. С 15.04 до 15.07 Балаболин с непроницаемым видом выслушивал пояснения по этому поводу, в семь с половиной минут четвертого кивнул, как бы соглашаясь с услышанными доводами, а в следующую секунду опять преисполнился сомнений и неожиданно ударил жену сначала по левой скуле, а потом по правой.

Теперь она находилась у сестры, к телефону подходить отказывалась, а посему накопившиеся вопросы Балаболин мог адресовать лишь стенам своего жилища — любой на выбор. Чем он и занимался сегодня весь день, нанося непоправимый вред своему организму и центральной нервной системе. Продолжительный послеобеденный сон Балаболина тоже нельзя было назвать оздоровительным. Но вместо того чтобы основательно поужинать или хотя бы попить чайку, он влил в себя остатки водки и принялся гримасничать, вцепившись пальцами в столешницу.

За этим занятием и застал его телефонный звонок.

— Да! — просипел он в трубку, кое-как переборов подступившую к горлу дурноту.

— Балаболин? — поинтересовался смутно узнаваемый мужской голос.

— Ну? — этим вечером обычно речистому репортеру было проще всего изъясняться короткими, односложными словами, лучше даже междометиями.

— Я ее нашел, — заявил мужчина.

— Кого? — Балаболин в замешательстве отнял трубку от уха и посмотрел на нее, словно надеясь разглядеть сквозь дырочки говорившего. Не разглядел. Возвратил трубку в исходное положение.

— Сам знаешь, кого, — донеслось оттуда. — Она сейчас не в лучшем состоянии, но скоро будет готова давать показания.

— Показания, — повторил Балаболин. Ему вдруг вспомнились всевозможные истории про белую горячку, приключающуюся с теми, кто пьет в одиночку. Раньше эта тема казалась смешной. Сегодня был совсем другой случай.

— Вот именно, — продолжал незнакомец тоном, не терпящим возражений. — Передай по своим каналам, чтобы за нами подъехали часика через два. Я пока обыщу тут все для порядка.

— Ага, — послушно сказал Балаболин, но вдруг вскинулся весь, шумно перевернув при этом табурет. — Кому я буду это передавать? Кто говорит?

— И не надоело придуриваться, Дима? — перебил его все более узнаваемый голос. — Или ты забыл о своей готовности сотрудничать с нами?

— Вы обещали оставить меня в покое, между прочим! — выкрикнул Балаболин на высокой ноте. Ему вдруг живо представился подвал, где он пережил сегодня столько страхов и унижений, вспомнился направленный на него ствол револьвера, из которого в любой момент может вылететь пуля. Он даже на всякий случай убрал подальше от уха телефонную трубку.

— Хватит торговаться! — донеслось оттуда. — Твое дело птичье. Услышал, запомнил, чирикнул, кому следует. В общем, действуй, Дима.

В трубке заныли гудки отбоя. Осторожно положив ее на рычаги, растерянный Балаболин уставился на свое отражение в темном окне и пообещал ему, что за добавкой в ларек выходить не станет. Даже за пивом. Случаются в жизни ночи, которые лучше всего пересидеть дома.

Но не одного журналиста сбил с толку этот странный звонок. Далеко от его дома были подняты по тревоге мужчины совершенно иной породы: собранные, трезвые, решительные. Вскоре они, погрузившись в быстроходную машину, на всех парах летели в район Северное Измайлово, и слов, которыми они обменивались в пути, было гораздо меньше, чем патронов в магазинах их коротких автоматов.

ГЛАВА 14

БЕЗ ПРОТОКОЛА

Сидя в темном салоне машины, Громов не сводил глаз с первого подъезда, куда, по его расчетам, должны были нагрянуть гости. Времени на размышления, сборы и дорогу он оставил им самую малость — каких-нибудь два часа. Зато этого с лихвой хватило для того, чтобы подготовиться к встрече самому.

Все окна в квартире Северцевых гостеприимно светились, ничем не отличаясь от десятков других. Из раскрытых нараспашку балконных дверей сразу нескольких гостиных доносилась возбужденная скороговорка спортивного комментатора. Временами он трагически вскрикивал, а один раз даже заулюлюкал чуть ли не на индейский манер. Создавалось впечатление, что он наблюдает не обычный футбольный матч, о котором все забудут уже завтра, а какое-то эпохальное событие. Например, юбилейный штурм Грозного федеральными войсками.

Громов, вот уже в который раз, помял в пальцах сигарету и сунул ее обратно в пачку. Курить в засаде не полагалось, чтобы не выдать себя предательским огоньком. Номера его поставленной поодаль «семерки» были оклеены полосками черной изоленты. На расстоянии буквы и цифры выглядели совершенно обыкновенными, а при ближайшем рассмотрении номера превращались в нечто не более вразумительное, чем таблички с древнешумерской клинописью. Только какой-нибудь уникум сумел бы разобрать эту абракадабру и восстановить ее по памяти. Но уникумы тем и отличаются от обычного люда, что не глазеют от нечего делать во двор. Так что инкогнито Громов себе обеспечил. Можно было почти со стопроцентной уверенностью сказать, что намеченная встреча в холодной враждебной обстановке пройдет без милицейского протокола.

Запихнуть Регину в машину оказалось сложнее, чем доставить ее с третьего этажа во двор. Она все норовила вывалиться из своей ночнушки, и, преодолевая сопротивление тяжелого бесчувственного тела, Громов впервые в жизни пожалел о том, что у девушки, с которой он имеет дело, чересчур длинные ноги.

Теперь Регина лежала на заднем сиденье и часто дышала. Не оглядываясь на нее, можно было подумать, что за спиной пристроилась большая лохматая собака, плохо переносящая духоту августовской ночи. Состояние девушки нравилось Громову все меньше. Особенно когда шумное дыхание ее внезапно прерывалось на минуту, а то и больше.

— Балда безмозглая, — проворчал он. — Гробишь себя, будто некому это за тебя делать.

Когда ты вынужден долго воздерживаться от курения, в тебе помимо воли нарастает нетерпимость к чужим недостаткам. Так и подмывает обличать и поучать. Недаром самые лучшие праведники получаются из тех, кто подвергает себя всяческим лишениям.

Пытка продолжалась недолго. Как только во двор въехала иномарка и медленно покатила вдоль дома, выискивая подходящее местечко для стоянки, Громов оставил сигаретную пачку в покое. Теперь в руки просился предмет посущественнее. Перезаряженный «смит-вессон».

Некоторое время из потрепанного «Вольво» старомодных очертаний никто не выходил. Надо полагать, прибывшие осматривались и держали последний совет. Их планы не являлись для Громова тайной за семью печатями. Отряд прибыл, чтобы привести в исполнение смертный приговор Регине Северцевой. Сначала отец, потом мать, теперь вот очередь дошла до молоденькой девушки. С одной стороны, это было печально. Но с другой — вселяло уверенность в том, что клубок все же будет размотан. По душу Регины явились, как только узнали, что Громов рассчитывает получить от нее какие-то показания. Это означало, что девушка действительно что-то знает. Лишний повод позаботиться о том, чтобы она осталась целой и невредимой.

Приглушенно хлопнули дверцы «Вольво» — одна, вторая. Две тяжеловесные мужские фигуры в просторных куртках пересекли площадку перед подъездом и, мимоходом задрав головы на освещенные окна квартиры Северцевых, исчезли внутри. Караулить во дворе остался лишь водитель, не заглушивший двигатель иномарки. До нее было не более десяти метров.

Судя по мощному сложению визитеров, им было легче управляться с тяжеленным «железом», чем с хитроумными отмычками. На тот случай, если у них имелись дубликаты ключей от квартиры, Громов тоже подстраховался, сломав один из собственных ключей прямо в замочной скважине. Таким образом, в его распоряжении оставалось минут семь, но он надеялся управиться за пять.

Придав себе простецкую мешковатость, он выбрался из своей машины и, размахивая руками, как крыльями, закричал скрипучим тенорком:

— Молодой человек, молодой человек!

— Чего тебе, дядя? — Водитель «Вольво» настороженно уставился на семенящего к нему Громова. Было заметно, что поначалу он дернулся было за припрятанным оружием, но приближающаяся фигура показалась ему скорее комичной, чем угрожающей, и ствол обнажен не был.

— Неужели так трудно выключить мотор? — осведомился Громов скандальным тоном.

— Твое какое дело? — буркнул парень.

Со своими светлыми волосами и очень белой кожей он смахивал на заправского скандинава. А еще — на грабителя, носившего маску Кинг-Конга. Во всяком случае, выставленная из открытого окна рука обладала очень похожим мускулатурным рельефом.

— Так загазованность же! — Громов топнул ногой, давая понять, что он крайне возмущен непонятливостью собеседника. — Вы отравляете атмосферу! Безобразие какое!

— Учить он меня будет!.. Пшел отсюда! — процедил парень, использовав для своего предложения только одну половину рта. Вторая была занята ленивым жеванием зубочистки — любимое занятие американских киногероев.

— Сначала заглушите двигатель! — заявил Громов с той тупой настойчивостью, которая не может не нервировать людей. Особенно тех, у которых объем бицепсов составляет добрых полметра в обхвате.

— Я вот сейчас тебя самого заглушу, козел, — пригрозил парень с руками-ляжками.

— Ах так?

— Так!

— Не хотите по-хорошему?

— Не хочу, — подтвердил парень с издевательской улыбкой.

— Тогда… Вот! — Громов проворно свинтил с борта «Вольво» боковое зеркальце, сунул его водителю под нос, как бы предлагая хорошенько рассмотреть и запомнить этот предмет, а потом размахнулся и запустил его в темноту.

— Ты! — взревел парень, опешив от такой наглости. Зубочистка, чудом не переломившись в стиснувших ее челюстях, нацелилась в Громова.

Других слов у парня не нашлось. Его буквально вытолкнуло из машины, как пробку из бутылки хорошенько взболтанного шампанского. Побелевший от ярости, он походил уже не просто на скандинава, а на призрак какого-то воинственного викинга. Хотя в древней Спарте, например, парня в армию не приняли бы. Там считали, что мужчина, бледнеющий в момент опасности, — никудышный воин.

— Вот и свиделись, сын обезьяны, — вкрадчиво произнес Громов.

Очутившись лицом к лицу с противником, он мгновенно преобразился. Глаза парня округлились, наполняясь запоздалым пониманием. Было очевидно, что он узнал Громова, сообразил, что тот находится здесь не случайно, и теперь намеревался исправить свою оплошность.

— Х-ха! — Блондин выбросил вперед ногу с непреодолимой силой, доступной разве что механическому поршню. Если он просто хотел продемонстрировать Громову рифленую подошву своей внушительной кроссовки, то он своего добился. Если же парень преследовал какую-то иную цель, то времени на вторую попытку у него не осталось.

Пришел черед Громова бить, а это у него всегда получалось неплохо. Он направил удар чуточку выше зубочистки, в промежуток между носом противника и его верхней губой. Там у людей припрятана секретная кнопочка, работающая только в режиме «ВЫКЛ». Продолжительность отключения напрямую зависит от силы приложения, и тут уж Громов постарался.

Судя по тому, что парень успел как-то отреагировать и даже встрепенуться, у него имелся либо черный пояс по карате, либо разряд по боксу. Но этого оказалось мало, чтобы парировать вылетевший из темноты кулак с выдвинутой вперед костяшкой среднего пальца. Спортивное прошлое не помогло парню также устоять на ногах, когда он пропустил молниеносный удар по болевой точке.

Что касается зубочистки, то она во время падения владельца бесследно исчезла. Могла просто выпасть, но Громову хотелось верить, что противник попросту проглотил ее. Оставалось лишь пожалеть о том, что он не додумался украсить себя каким-нибудь еще более мужественным атрибутом. Ну, хотя бы сигарой, длинной и толстой.

Сокрушенно цокнув языком, Громов склонился над поверженным врагом.

* * *

На балконах, выходящих во двор, торчало сразу несколько любопытных, привлеченных шумом внизу. Занимая наблюдательные посты, они предусмотрительно гасили в комнатах свет, чтобы не слишком бросаться в глаза. Странные люди! Как будто кому-то когда-то удавалось слиться с темнотой, будучи одетыми в светлые майки и ночные рубашки.

Когда Громов поднял голову, чтобы одарить собравшихся беглым взглядом, какой-то белый лифчик метнулся было в квартиру, но потом все же остался на своем наблюдательном посту, прикрываясь шторой. Наш народ можно отучить от хлеба, но только не от бесплатных зрелищ. Пустовало лишь несколько зрительских трибун, но эти балконы, по всей вероятности, принадлежали наиболее сознательным и отважным гражданам, вызвавшим на место происшествия милицию, чтобы предельно усилить кульминацию. Однако Громова это не беспокоило. Для завершения начатого ему требовались считаные минуты.

Воинственный блондин уже благополучно покоился в багажнике «семерки», сохраняя все ту же смертельную бледность, которую приобрел во время недавней вспышки гнева. Громов занимал его место за рулем приглушенно рокочущей иномарки. «Смит-вессон» торчал за поясом его брюк рукояткой вверх, но прибегать к его помощи Громов не собирался. Пока.

Атлетическая пара оповестила о своем выходе на сцену дробным топотом ног, пересчитывающим ступени открытого подъезда. Громов предупредительно сдал назад, плавно выворачивая руль. Выбежавшим во двор париям должно было показаться, что «Вольво» разворачивается на площадке перед гаражами, чтобы лихо подкатить к ним правым бортом. Сейчас, мол, карета будет подана. Единственное, что не понравилось парням, это яркий свет, направленный им прямо в глаза.

Они не имели возможности разглядеть, что водитель за рулем их автомобиля сменился, да и не ожидали подвоха. А Громов беспрепятственно разглядел их лица — молодые, в меру упитанные, уверенные. Под куртками оба прятали автоматы, впрочем, довольно небрежно. Ни один, ни второй даже отдаленно не походил на бравого Валентина Мезенцева. Ни усов тебе, ни солидности.

— Что ж, — прошептал Громов, — тем хуже для вас, ребятишки.

Это означало, что больше пленных он брать не намерен. Куда их девать? Не в прицепе же за собой возить, штабелями сложенными!

— Да выруби ты свет на хрен! — раздраженно потребовал парень с сочными губами, похожими на нашлепки сырого мяса.

Второй ничего не сказал, потому что занялся набором номера на трубке мобильного телефона. Надо полагать, спешил доложить кому-то о том, что Регина неизвестно куда исчезла. Конечно, такая досада! Вместо того чтобы покорно умереть, девушка вздумала с убийцами в прятки играть.

Парень с телефоном и был выбран первой целью Громова. Осаженная назад «Вольво» рывком сорвалась с места, набирая скорость с каждым оборотом колес. До парней, стоящих у самой кромки бордюра, было метров пятнадцать. Слишком короткая дистанция, чтобы разогнаться как следует. Но зато и парни не успели сообразить, что превратились из охотников в потенциальных жертв.

Все произошло стремительно. Сорок километров в час — это, конечно, звучит не очень впечатляюще. А как насчет одиннадцати метров в секунду?

Что это означало на деле, испытал на себе парень с мобильником. Рыло «Вольво» ткнулось ему в левое бедро, заставив опрокинуться на капот. Он как раз намеревался сказать в трубку «алло», да так и застрял на первом звуке, который получился у него очень громким и очень протяжным. Должно быть, его невидимый собеседник на другом конце провода теперь изумленно таращил глаза, ожидая продолжения столь интригующего вступления.

Не дождался. Громов ударил по педали тормоза, вынудив парня кубарем скатиться на асфальт. Тот еще даже не успел расшибить себе затылок, когда «Вольво» понеслась в обратном направлении, туда, где остался стоять в растерянности товарищ пострадавшего.

Этот, надо отдать ему должное, опомнился, увидев, как на него, увеличиваясь с каждым мгновением, несется квадратный багажник тяжелой иномарки. Он даже проворно метнулся к подъезду, понимая, что более надежного укрытия ему не найти. Но до спасительной двери, на его беду, было не два прыжка, а целых три, и вот этот-то третий, последний, стал для беглеца роковым.

Багажник заскочившей на бордюр машины не просто протаранил его, он впечатал парня в бетонное основание, на котором крепился козырек перед подъездом. Когда, обняв шероховатый бетон, он начал медленно сползать вниз, на грязной побелке остался кровавый сгусток, вылетевший у него изо рта. Вероятность выжить после такого испытания у парня была примерно пятьдесят на пятьдесят, но Громов не стал сокращать его шансы повторным ударом. Медикам, вздумай они скрупулезно пересчитывать многочисленные переломы пострадавшего, и так без калькулятора не обойтись.

Тому парню, который остался валяться на дороге, повезло значительно меньше. Дело в том, что ему вздумалось достать из-под полы куртки автомат. Бампер «Вольво» смял горе-стрелка вместе с оружием, которым он не успел воспользоваться, а потом машину подбросило. Когда Громов дал задний ход, ее левое переднее колесо вновь перевалило через мягкое препятствие и еще некоторое время оставляло за собой влажный темный след, хотя никаких дождевых луж на асфальте не было. Теплой и душной была эта ночь. И, пожалуй, пострашней многих других московских ночей. Пересаживаясь из иномарки в свою светлую «семерку», Громов машинально отметил, что не только балконы, но и все окна дома напротив усеяны человеческими фигурами. Многочисленные зрители прямо-таки обмирали от ужаса и восторга. Как ни превозноси стремительный прогресс человечества, а люди совершенно не изменились с тех пор, когда самым любимым зрелищем у них были гладиаторские бои и публичные распятия.

Сердито захлопнув за собой дверцу, Громов завел двигатель и устремился прочь от млеющей публики, избрав такой путь, чтобы не перепачкать шины «семерки» чужой кровью. Никакого торжества по поводу удачной расправы над бандитами он не испытывал. Мертвые или искалеченные, они сразу перестали являться для него врагами. Так было всегда. Но зато каждого нового бандита, вставшего у него на пути, Громов ненавидел с новой силой, а потому ненависть его никогда не иссякала.

Остановившись в паре кварталов на красный свет, он перегнулся через спинку сиденья, чтобы посмотреть, как обстоят дела у Регины. Никаких признаков улучшения у той не наблюдалось. Лишь подержав ладонь возле открытого рта девушки, Громов убедился, что она кое-как согревает ему руку своим дыханием. А на следующем светофоре он обнаружил, что у Регины пошла носом кровь.

Кислотное путешествие, в которое она отправилась, оказалось слишком затяжным и очень опасным.

— Потерпи, — попросил Громов Регину. Голос у него был таким, как если бы вместо Северцевой-младшей в его машине очутилась уцелевшая после взрыва Лариса. — Сейчас что-нибудь придумаем, ладно? — сказал он.

Она на его слова никак не отреагировала. А яркий утенок на ее ночной рубашке вдруг показался Громову вовсе не задорным, а испуганным и растерянным. Словно он уже мысленно прощался со своей хозяйкой.

* * *

Фармацевт Анциферова, женщина средних лет и столь же средних внешних данных, сунула кончик ручки в рот и принялась постукивать ею по передним зубам, как всегда делала в периоды задумчивости. С тех пор, как она увлеклась разгадыванием кроссвордов, эти периоды сделались частыми и продолжительными. Всякие там жабы из трех букв, скифские мечи и даже название родины Одиссея давно перестали ставить ее в тупик. Но в эту летнюю ночь с пятницы на субботу ей попалась задачка не из легких. Что еще за бамбуковый медведь «П..ДА»? Как ни ломала голову Анциферова, а на ум приходило только неприличное словцо, знание которого не украшало женщину образованную и эрудированную в пределах среднего медицинского образования.

В дежурной аптеке стояла тишина, нарушаемая временами потрескиванием неисправной лампы дневного света. Да еще посапывала на раскладушке за перегородкой напарница Анциферовой, с которой они бодрствовали по очереди. Посетителей по ночам было мало, но и они внутрь помещения не допускались, потому что никогда не знаешь, кто ограничится банальным аспирином, а кто потребует транквилизатор, не располагая ни деньгами, ни рецептом, а лишь острым ножичком или шипастым кастетом. Чтобы оградить себя от такого рода головной боли, работники аптеки общались с ночными посетителями через специальное окошечко, прорезанное в металлической двери. Иногда и это бывало страшновато, но окошечко можно было всегда захлопнуть и пригрозить подозрительным личностям милицией.

Вздохнув, Анциферова оставила в покое осточертевшего бамбукового медведя и вплотную занялась нижним левым углом кроссворда. Здесь все пошло как по маслу. Инок… Ор… Лассо… Заполняя аккуратным почерком горизонтальные и вертикальные столбцы, она постепенно увлеклась настолько, что от этого занятия ее смог оторвать лишь второй настойчивый звонок в дверь.

За окошком стоял мужчина средних лет, явно не относящийся к той категории людей, которые жалуются на какие-либо недомогания. Когда Анциферова встретилась с ним взглядом, у нее возникло такое ощущение, будто ей плеснули в лицо холодной водой, и она часто-часто заморгала, как человек, желающий поскорее проснуться.

— Откройте, пожалуйста, — негромко сказал мужчина. На просьбу, несмотря на вежливое обращение, это абсолютно не походило.

— По ночам мы внутрь никого не пускаем. — Анциферова намеревалась произнести это тоном строгим и решительным, а вместо этого поймала себя почти на извиняющейся интонации.

— Для меня придется сделать исключение.

— Никаких исключений! Говорите, что вам нужно, или уходите.

— Я уже сказал, чего я хочу.

— Так! — возмутилась Анциферова. — Русского языка, значит, не понимаем. В таком случае спокойной ночи.

Окошко, против ее ожидания, не захлопнулось. Створка наткнулась на какое-то препятствие, и у Анциферовой перехватило дыхание, когда она сообразила, что именно видит перед самым своим носом. Револьверный ствол. Он находился так близко, что в него можно было заглянуть при желании. Но такого желания у Анциферовой не возникло.

— Вот мое удостоверение, — сказал мужчина, разместив рядом с оружием развернутую книжечку. — Можете полюбопытствовать, но недолго. Я спешу.

— Так бы и сказали, что вы майор ФСБ, — обиделась Анциферова, когда изучение удостоверения внушило ей достаточно уверенности в его подлинности.

— Бывают аргументы посущественней, — улыбнулся мужчина, убрав книжицу, но не оружие. — Теперь я могу войти?

— Можете, — проворчала Анциферова, лязгая запорами. — Вы все можете.

— К сожалению, не все.

За те нескольку секунд, которые ушли на открывание тяжелой двери, мужчина успел не только спрятать свою жуткую «пушку», но и подхватить на руки неизвестно откуда взявшуюся девушку. Догадавшись, что все это время она лежала прямо на крыльце, словно какой-то неодушевленный предмет, Анциферова философски подумала, что в жизни бывают проблемы посерьезнее, чем неразгаданные кроссворды.

— Что с ней? — спросила она.

— Передозировка наркотиков.

— Куда мы катимся! — привычно воскликнула Анциферова, повторявшая эту фразу по несколько раз на дню.

— Никуда мы не катимся, — возразил мужчина. — Уже докатились. Но эту искательницу приключений нужно спасти. Обязательно.

— Я не врач!

— И все же вынужден обратиться к вам за помощью. Боюсь, что на поиски больницы уже нет времени.

Анциферова посмотрела на девушку, положенную на кушетку под гигантским фикусом, и заподозрила, что времени может не хватить даже на распечатывание шприца.

— Какого класса наркотик? — спросила она, направляясь к стойке.

— Сильнейший галлюциноген. ЛСД. В крови у девушки никак не меньше шестисот микрограммов.

— Чудненько, — констатировала Анциферова. — Как раз то, что требуется молодому растущему организму.

Если бы доставленная девушка оказалась не наркоманкой, а балериной, она все равно не вызвала бы у фармацевта Анциферовой каких-либо теплых чувств. Ей, уже почти сорокалетней, длинноногие юные особы нравились с каждым годом все меньше и меньше. Особенно те, которых носят на руках симпатичные мужчины среднего возраста. Пусть даже с разбойничьими замашками.

Напарница завозилась за перегородкой, сонно почмокала и вновь затихла. Немного завидуя ее безмятежности, Анциферова подобрала подходящий ассортимент медикаментов для внутривенных инъекций и возвратилась с ними к пострадавшей.

— Все это стоит денег, и немалых, — сообщила она, раскладывая на полу ампулы. — У нас лекарства за красивые глаза не отпускаются.

Произнеся эти слова, Анциферова поймала себя на мысли, что глаза у посетителя действительно необычные. Не просто светло-серые, а ясные. Одно плохо: из-за этого оттенка от его взгляда веяло ледяным холодом, даже когда мужчина улыбался.

— Я заплачу, — кивнул он. — По тройной цене.

— По тройной не надо. Вы в аптеке, а не в ночном ресторане. — Анциферова, прищурив один глаз, проследила за струйкой раствора, брызнувшей из одноразового шприца. — Для начала простимулируем вашей подружке сердечко, а потом…

— Она мне не подружка, — сказал мужчина.

— Ну, ваши отношения меня абсолютно не касаются, — строго заверила его Анциферова, хотя на самом деле услышать такое признание ей было отчего-то приятно. — Мое дело ввести девочке лекарства и надеяться, что это ей поможет. Хотя… — Застыв со шприцем на изготовку, Анциферова подняла глаза на ночного посетителя. — Послушайте, а вдруг летальный исход? Это что же, мне потом отвечать придется? Я ведь не имею права оказывать медицинскую помощь.

— В первую очередь вы не имеете права отказывать в содействии офицеру ФСБ, находящемуся при исполнении обязанностей, — отчеканил мужчина. Убедившись, что его слова услышаны и приняты к сведению, он обезоруживающе улыбнулся и попросил: — Давайте, родненькая, действуйте. Вся надежда на вас.

— Никакая я вам не родненькая! — строптиво буркнула Анциферова, введя иглу в вену девушки. — Нет у меня родни среди комитетчиков и сроду не было!

Она ворчала до тех пор, пока не сделала все три укола, а сдачу оплатившему медикаменты мужчине отсчитала до копеечки, хотя для этого пришлось позаимствовать мелочь из собственного кошелька. А когда он уходил, неся на руках свою наркоманку, Анциферова, вместо того чтобы сказать ему «до свиданья», захлопнула дверь с таким грохотом, что разбудила свою напарницу.

— Что за шум? — поинтересовалась та, умудрившись вставить в эту короткую фразу целых два зевка.

— Ничего, спи.

— А ты все кроссворды разгадываешь?

— Ага, кроссворды. Ребусы.

Постукивая ручкой по кончикам зубов, Анциферова уставилась в пространство перед собой. Интересно, за каким дьяволом эфэсбэшник купил перед уходом упаковку детского синтомицина в капсулах? Его подопечная и тем более он сам давно вышли из того возраста, когда болеют коклюшем.

Анциферова долго ломала голову над этой загадкой, пока не поймала себя на совершенно посторонней мысли, упорно вертевшейся у нее в мозгу. Собственно, это была даже не мысль, а вопрос, которым по непонятной причине Анциферова задалась в столь поздний час. Соединят ли ее с Громовым, если она завтра позвонит дежурному по ФСБ и соврет, что у нее к майору дело государственной важности?

Женщина отлично знала, что никогда не отважится на такой шаг. Именно это ее и удручало. В ее жизни случалось не так уж много искушений, которым хотелось поддаться без оглядки.

ГЛАВА 15

В ПОДВЕШЕННОМ СОСТОЯНИИ

Дубы и липы, обступившие поляну, казались сгустившимися над землей тучами, а настоящие облака в ночном небе таинственно серебрились, подсвечиваемые луной. Звезды беспрестанно мерцали, наводя на мысль, что перебои напряжения случаются и в небесной канцелярии. Вдали угадывалась алюминиевая кровля ангара или выставочного павильона, а еще дальше, на фоне фиолетового небосклона, чернели очертания исполинского «чертова колеса», на котором в этот поздний час, конечно же, никто не катался. Намечающийся ночной аттракцион касался одного лейтенанта Луцкого, что его совершенно не вдохновляло. Он осторожно потрогал языком ряд верхних зубов и обнаружил, что два передних шатаются и кровоточат. Это было довольно странно. Он помнил, как нанес противнику удар ногой, а вот порядок дальнейших событий восстанавливаться в мозгу упорно не желал. Когда и каким образом он сам пропустил ответный удар? Что произошло после этого? Где он находится теперь? Почему-то ему представлялось, что нелегкая занесла его в Измайловский парк культуры и отдыха, хотя полной уверенности в этом не было. И разве могла рекогносцировка на местности хоть чем-то помочь лейтенанту Луцкому в его незавидном положении?

Ужасно хотелось обхватить голову руками и застонать, а еще лучше — от души выругаться. Но и первое, и второе было невозможно. Запястья сидящего на траве лейтенанта были связаны за спиной, а рот его был заткнут провонявшей бензином тряпкой. Не очень-то посокрушаешься.

— Что, худо вам? — поинтересовался мужчина, появившийся из-за спины Луцкого.

Тот с ненавистью взглянул на него и промолчал, стискивая зубами кляп. Вежливое обращение на «вы» не вселяло в лейтенанта никаких надежд и иллюзий. Надо было пристрелить любопытного майора еще в магазине, тогда бы он не здесь теперь скалился, а где-нибудь в морге. Как же его зовут? Перед поездкой на квартиру Северцевых лейтенанту была названа фамилия этого человека, но припомнить ее никак не удавалось.

— Я Громов, — подсказал мужчина, хотя никто его об этом не просил. — А вы, если верить вашим документам, Михаил Евгеньевич Луцкой, лейтенант особого отдела при штабе Московского военного округа. Так?

Можно было, например, утвердительно кивнуть. Или отрицательно покачать головой. Пленник предпочел хмыкнуть и высокомерно вскинуть подбородок.

— Вот как! — обрадовался Громов. — В героя есть желание поиграть? Отлично. Все уже готово.

Лейтенанту сделалось вдруг тревожно и неуютно. Потому что, приглядевшись, начал он понимать, что путы на ногах его не абы как наложены, а со смыслом, и смысл тот ничего хорошего ему не сулит.

Обе ноги его, раскинутые в стороны, были привязаны к грубо вытесанным кольям, загнанным в землю. Но это полбеды. Дело в том, что к тем же кольям крепились верхушки двух согнутых в три погибели березок. Лейтенанта удручало не столько то, что импровизированные веревки были нарезаны из его собственных штанов, сколько ближайшие перспективы. Стоит Громову выдернуть колья из земли, и гибкие деревца придется удерживать с помощью ног. Долго ли может продолжаться этот акробатический номер? И возможен ли он вообще?

Громов, наблюдавший за сменой выражения лица пленника, пришел ему на помощь с разъяснениями.

— В Анголе, — сказал он, — для подобных забав используется гораздо более гибкое дерево, которое называется на местном наречии нгвари. Когда-то оно шло исключительно на изготовление луков, но времена, как вы понимаете, лейтенант, изменились. Вы вот с боевыми товарищами даже по столице нашей родины запросто с автоматом разъезжаете, а теперь представьте себе, что творится в диких джунглях на краю света! Там и базукой нынче никого не удивишь.

Луцкому никакого дела не было до далеких африканских джунглей. Он-то находился в московском парке, где не нгвари произрастают, а обычные березки. Вот от них-то он и не мог оторвать взгляда. От них и от кольев, которые заставляли их клониться к земле. Неужели это примитивное дикарское приспособление действительно таит в себе смертельную угрозу?

Проклятый Громов опять прочитал его мысли и доверительно сообщил:

— Такой варварский способ казни, конечно, гуманным не назовешь. Но что есть гуманность, лейтенант? Вы ведь не станете утверждать, что убивать пожилую женщину выстрелами в упор более милосердно, м-м?

Луцкой заглянул в устремленные на него глаза и поспешно отвел взгляд. Ему показалось, что они сверкают тем же холодным блеском, что и звезды. Когда на тебя глядят таким образом, легко вообразить себя жалкой козявкой, изучаемой под микроскопом. Изучаемой с полным равнодушием, потому что участь ее давно предрешена и никого, по большому счету, не волнует.

— Ну вот, возражений, как я вижу, не предвидится. — Громов поставил подошву на колышек и рассеянно пошатал его, как бы пробуя на прочность. — Теперь о вашей дальнейшей судьбе, Михаил Евгеньевич… — Он помолчал, прикуривая сигарету. — Если я приведу свой собственный приговор в исполнение, то завтра на этом самом месте будет обнаружено сразу два лейтенанта. Один там, — Громов повернулся влево, — другой там. — Он указал тлеющей сигаретой направо. — Линия разрыва намечена самой природой, так что половинки будут примерно равные.

Луцкой очень хорошо ощутил на себе эту линию разрыва, особенно когда Громов присел и, щуря один глаз от сигаретного дыма, вывинтил из земли сук, к которому крепилась согнутая береза. Не до конца. Примерно на треть. Листва на деревце отозвалась на это действие нетерпеливым трепетом.

— Угм-угум-угум! — промычал лейтенант, страдая от своего бессилия и косноязычия.

— Появилось желание выговориться? — приятно удивился Громов. — А можете ли вы поведать мне что-нибудь стоящее? Я ведь отказываю себе в удовольствии полюбоваться раздвоением вашей личности.

— Угум! — Луцкой сначала кивнул, а потом столь же энергично помотал головой. Да, ему есть что сказать. Нет, казнить его не надо.

— Ладно, попробуем, — согласился Громов без особого энтузиазма. — Но лучше всего попытайтесь сопротивляться, звать на помощь или просто морочить мне голову. — Выковыряв изо рта пленника кляп с помощью ножа, он неожиданно подмигнул ему: — Давайте, лейтенант. Особый отдел как никак. Проявите мужество и упорство. Представьте, что вы в плену у врага, которому ни в коем случае нельзя выдавать военную тайну. А я пока все подготовлю. — Громов взялся за второй колышек и тоже слегка высвободил его из земли.

— Пятнадцатого августа сего года, — поспешно заговорил Луцкой, — я был вызван начальником особого отдела штаба военного округа. В состоявшейся беседе подполковник Рябоконь…

— Ну, не частите так, лейтенант, — поморщился Громов. — Если уж вы решились давать показания, то тараторить совсем не обязательно.

Луцкой понимающе дернул головой.

— В состоявшейся беседе полковник Рябоконь поручил мне и находящемуся в моем подчинении взводу проведение секретной операции, которую…

Выбалтывая подробности операции, лейтенант сожалел не столько о своей измене, сколько о том, что известно ему было слишком мало. Потому что Громов слушал его сбивчивую речь с довольно рассеянным видом, а сам при этом ковырял ножом один из колышков, явно занимавший его сильнее, чем лейтенант и порученное ему задание.

* * *

Как только извлеченный из багажника пленник очнулся, Громов сразу понял, что сломать его будет достаточно просто. Объемистые мышцы, военная закалка и крутой облик никогда не являлись гарантией стойкости их обладателя. На памяти Громова были случаи, когда истинный героизм демонстрировали как раз невзрачные, корявые мужички, от которых трудно было ожидать чего-либо подобного. Дело не в наружности. Дело в том невидимом стержне, на который насажено все остальное. Так вот, что касается лейтенанта-альбиноса, то у него подобного стержня не было. Рыхлым он оказался на поверку, бесхребетным.

И, оставшись без штанов, моментально растерял все свое кажущееся мужество.

Когда человек пугается, в его организме бурно вырабатывается валериановая кислота, обладающая специфическим запахом. Собаки определяют его нюхом и всегда знают, кого можно безнаказанно облаять или цапнуть за ногу. Опытные специалисты чувствуют эти волны страха скорее кожей, нутром, но их тоже невозможно провести. Так вот, выброс валерианы в организме пленника проходил столь бурно, что, находись рядом даже самая невзрачная шавка, и та не преминула бы тяпнуть его за голую ляжку. Он был буквально пропитан страхом, напичкан им с головы до пят, хотя, как водится, старался не подавать вида.

Хорошенько напугать Луцкого оказалось легче, чем мальчишку, заблудившегося в темном лесу. Мрачные декорации ночного парка и трюк с березками подействовали на него безотказно. Информация, которую он выкладывал Громову, была скудной, однако и этого было достаточно, чтобы сделать определенные выводы.

Итак, к совершенному теракту имели отношение доблестные особисты из штаба округа, идейного вдохновителя которых еще только предстояло выявить. В настоящий момент они тщательно заметали следы, производили зачистку, если выражаться их военным жаргоном.

Инсценировка ограбления магазина «Стилиссимо» была поручена как раз лейтенанту особого отдела Луцкому, который в настоящий момент тихонько сидел голым задом на траве, ожидая своей участи. Как Громов и предполагал, налет был затеян с одной-единственной целью. Подполковник Рябоконь, туманно ссылаясь на какие-то неведомые лейтенанту обстоятельства государственной важности, поручил задание лично Луцкому. Тот задание с честью выполнил, разрядив автомат в лицо Северцевой. Надо полагать, он уже не раз занимался подобными деликатными поручениями командования, и вот теперь настало время отчитываться за некоторые совершенные подвиги.

— Что вы можете сказать мне по поводу устранения Шадуры? — спросил Громов.

— Шадуры? — напрягся лейтенант.

— Вы туго соображаете или плохо слышите? — холодно осведомился Громов. — Я берусь помочь вам как в первом, так и во втором случае. — Он шагнул вперед.

— Мне эта фамилия неизвестна! — выкрикнул Луцкой.

— Тогда поставим вопрос иначе. Сегодняшний взрыв возле МХАТа ваших рук дело?

— Нет! Мне было поручено заниматься только проведением акции в магазине «Стилиссимо»! Ни о каком взрыве я ничего не знаю! — Имей пленник такую возможность, он обязательно помог бы себе энергичной жестикуляцией.

Но Громов и без того видел, что тот говорит правду. На ложь у него имелся обостренный за годы службы нюх.

— А как насчет Регины? — спросил он, с сожалением понимая, что перед ним находится не тот человек, которого бы ему хотелось видеть в первую очередь.

— Кто такая Регина? А, вспомнил, дочь Северцевых! — Радуясь своей сообразительности, лейтенант несколько раз кивнул головой. В следующий момент голова мотнулась из стороны в сторону. — Но по поводу ее сказать ничего не могу.

— Разве? — Громов уставился ему в переносицу. Там человеческие кости настолько тонки и хрупки, что для их сокрушения достаточно одного прицельного удара. Иногда от него очень трудно удержаться, от такого удара. Другими словами, легче сломать врагу переносицу, чем воздержаться от этого.

Луцкой почувствовал во взгляде Громова нечто такое, что заставляло его говорить с лихорадочной поспешностью:

— Мне было приказано забрать ее из квартиры и доставить к подполковнику, вот и все, — протараторил он на одном дыхании. — Ну, в том случае, если бы рядом с ней находился кто-либо посторонний…

— Не скромничайте, не скромничайте, — подбодрил замявшегося лейтенанта Громов. — Рябоконь приказал вам ликвидировать меня?

— В общем-то, да. — Это прозвучало очень тихо. Луцкой надеялся, что последнее признание его не будет услышано.

— Почему же вы не попытались убить меня в магазине?

— В тот момент мне еще не было известно, кто вы такой. Инструкции на ваш счет поступили позже.

Заподозрив, что сожаление, прозвучавшее в его тоне, может не понравиться Громову, лейтенант не придумал ничего лучше, чем зайтись неестественным кашлем.

На другие темы он говорил тем громче и охотнее, чем хуже в них разбирался. Обстоятельства взрыва самолета были ему неизвестны, по какой причине подполковник особого отдела взялся за искоренение рода Северцевых, он не ведал, кто таков Валентин Мезенцев и, главное, куда подевалась гуманитарная помощь, тоже понятия не имел.

— Плохо, — констатировал Громов. — Что же вы такой нелюбознательный, молодой человек?

— Вы же знаете, что в нашей организации слишком осведомленные долго не живут, — посетовал лейтенант. — Вот, например, неделю назад был такой случай…

Вполуха слушая рассказ о каком-то капитане, ни с того ни с сего застрелившемся сразу после встречи с журналистом, Громов обдумывал более важную для него информацию.

Итак, операцией по уничтожению свидетелей заправлял особист с лошадиной фамилией. По существу, Рябоконь служил в той же «конторе», что и Громов, хотя, конечно, это была одна видимость. Особый отдел, в полном соответствии со своим названием, обособлен, изолирован и засекречен так, как это бывает только в армии. Куда ни ткнись, сплошная военная тайна.

Ни один «нормальный» эфэсбэшник не считает особиста своим коллегой. Как говорится, похожа свинья на коня, да шерсть не та. Тем не менее те и другие вынуждены сосуществовать в опасной близости друг от друга. Вот, кстати, почему Рябоконь так легко вышел на Громова. По этой же причине полковник Власов, обладающий полномочиями, которые никакому особисту и не снились, не был застрахован от прослушивания в собственном кабинете. Из-за таких вот структурных аномалий ФСБ все сильнее напоминала многоголового дракона. Одна голова не ведает, что творят все остальные, но на всякий случай всегда готова оттяпать соседнюю, дабы обеспечить себе полную свободу действий. Того, кто все это придумал, давно нет в живых, а человек, способный распутать этот змеиный клубок противоречий, еще не родился на свет.

Несмотря на сложность ситуации, добраться до Рябоконя, конечно, было можно. Но как сделать это в частном порядке, не имея за своей спиной поддержки ФСБ, Громов пока что не знал.

— Куда вы должны были доставить девушку? — спросил он у лейтенанта, который, исчерпав запасы красноречия, вот уже как минут пять настороженно помалкивал. — Не в штаб же округа, я полагаю?

— В расположение секретной части особого отдела, — отрапортовал Луцкой. У него все чаще сводило судорогой икры и ступни раскоряченных ног, но он старался держаться молодцом, даже почти не морщился, только цедил воздух сквозь зубы, издавая болезненные посвистывания: с-с-с.

— И где же размещается сей райский уголок? — спросил Громов.

— А?

— Где вы дислоцируетесь? — переиначил Громов свой вопрос на военный лад.

Координаты секретной части под Наро-Фоминском он выслушал без особого интереса. Проникнуть в одиночку на эту заповедную территорию смог бы разве что Джеймс Бонд. Но на самом деле пресловутый СМЕРШ, с которым боролся агент 007, не шел ни в какое сравнение с особым отделом армии. В общем и целом военные особисты представляли собой сплоченный многими десятилетиями клан, уничтожить который оказалось не под силу даже самому Иосифу Виссарионовичу с его исполинским карательным аппаратом. Своеобразная масонская ложа в ФСБ, стремящаяся держать под контролем всех и вся. Если армия являлась государством в государстве, то ее так называемые особые отделы представляли собой нечто вроде строго засекреченных объектов этого изолированного государства.

— Этот ваш конь с подполковничьими звездами, он в свободное от службы время где пасется? — хмуро спросил Громов.

— Пасется? — напрягся лейтенант.

— Ну, скачет… Роет копытами землю… Где и как можно найти вашего командира?

— Вопрос понял! — обрадовался лейтенант подсказке, но тут же сник: — Понятия не имею. Рябоконь мне не докладывает.

— А если подумать? — Громов пнул один из кольев, с помощью которых душонка допрашиваемого удерживалась на этой грешной земле.

— Я не знаю! Не знаю! Мы видимся только в расположении части! Я ведь на этой службе недавно совсем!

— Молодой, да ранний, — хмыкнул Громов. — А на вид чистенький, беленький. И откуда только такие берутся?

Он снова пнул кол, который сухо треснул и держался теперь на честном слове. Затравленно косясь на него, Луцкой поспешно заговорил, почти не оставляя промежутков между словами:

— Меня к особому отделу в прошлом месяце прикомандировали! Сразу после училища!

— А там, надо полагать, курсантов пожилых женщин учили расстреливать. В упор.

— У меня был приказ!

— И присяга, — понимающе кивнул Громов.

— И присяга! — подхватил лейтенант. Ему казалось, что он наконец ухватился за спасительную соломинку.

— Присяга — это, конечно, серьезно, — согласился Громов. — Против нее не попрешь. Лишь одно вы не учли, лейтенант Луцкой. Очень важную деталь упустили.

— Какую? — пленник тревожно переводил взгляд с тряпки, которую подобрал его мучитель, на раскрытый нож в его руке. Да еще успевал поглядывать на треснувший сук, к которому крепилась его правая нога.

— Присягают ведь Родине, — обронил Громов, глядя поверх его головы.

— Я Родине и присягал! Отчизне то есть!

— Нет. Рябоконю вы верой и правдой служили, а не Отчизне. А это совсем не одно и то же. Взаимоисключающие понятия. Вот о чем вам следовало задуматься.

— Я задумаюсь! — клятвенно заверил лейтенант. — Обязательно задумаюсь!

— М-м? — недоверчиво хмыкнул Громов. — Поздновато вы спохватились.

— Почему?

— Потому что времени у вас мало. Кончилось ваше время.

— Б-б!.. Пф!.. Н-н!..

Все пылкие возражения лейтенанта вобрал в себя кляп, который Громов запихнул ему в рот, помогая себе рукояткой ножа. Не обращая внимания на трепыхания пленника, он резко ударил ногой по надломленному колышку. Зашуршала листва высвободившейся березки. Ее ствол тут же устремился ввысь, вынудив пленника изобразить в воздухе нечто вроде шпагата. В следующее мгновение его перевернуло вниз головой. Одну его ногу увлекал к небу распрямившийся ствол дерева, вторая по-прежнему крепилась к земле. Он извивался и раскачивался, пытаясь докричаться до Громова сквозь тряпку. Однако шансов высвободиться у него было не больше, чем у подвешенной на крюк мясной туши.

Отойдя на пару шагов, Громов набрал на трубке мобильного телефона номер дежурного по Управлению. Не тот, который был предназначен для рядовых граждан, обеспокоенных безопасностью государства. Дежурный проверил на компьютере продиктованный ему личный код и немедленно соединил абонента с оперативным отделом.

— Слушаю вас, — пророкотала трубка.

— В северном конце Измайловского парка культуры и отдыха, — сообщил Громов, — мною задержан гражданин Луцкой, представляющий определенный интерес для службы безопасности. Его можно найти сразу за бывшим летним кинотеатром. Документы будут рядом.

— Кому его передать? Как оформить?

— Сегодняшние взрывы на Баррикадной — его рук дело. Но до понедельника пусть он побудет просто подозреваемым.

— Подогревать или заморозить? — Офицер пожелал уточнить, следует ли немедленно приступить к допросу задержанного или оставить его в покое до особых распоряжений от руководства подразделения ЭР.

— Пока что будет достаточно глубокой заморозки, — сказал Громов после короткой паузы. — В понедельник им займутся особо.

Услышанное настолько потрясло пленника, что он завис над землей почти неподвижно, как вывешенный на просушку тюфяк. Похоже, рекомендацию Громова он воспринял буквально и теперь гадал, какое из двух зол хуже: быть разорванным на части прямо сейчас или ждать, пока его запихнут в таинственную морозильную камеру. Вряд ли ему хотелось дожить до понедельника.

Выяснив, что оперативная группа прибудет на место через пятнадцать-двадцать минут, Громов попрощался с дежурным, сунул трубку в чехол на поясе и приблизился к лейтенанту, чтобы сочувственно осведомиться:

— Ну что, слабоватая у вас, особистов, военная подготовка, а? Трудновато растяжку держать?

Пленник что-то промычал. Судя по интонации, не на судьбу свою трудную жаловался, а просил не обращать на него внимания. Скромничал. Готов был еще долго оставаться в подвешенном состоянии, лишь бы его оставили в покое.

— Не тушуйтесь! — подбодрил его Громов. — Тяжело в учении, легко в бою. Так у вас в армии говорят?

— Угум, — невнятно согласился лейтенант.

— Отлично. Тогда переходим ко второму этапу испытания. Готовы?

— НННН!!!

Приглушенный вопль был преисполнен отрицания, но Громов, игнорируя его, нагнулся и выворотил из земли второй кол. Пленника подбросило вверх, как мячик. За мгновение до того, как гибкий березовый ствол хлестко распрямился до конца, в темноте сверкнуло лезвие ножа, перерезав постромку. Человеческую фигуру с одной высвободившейся ногой проволокло по траве, вздернуло, закрутило вокруг собственной оси. Дерево, на котором он повис, склонилось к земле. Шорох его листьев напоминал разочарованное шипение.

— Живи, — буркнул Громов, переходя на «ты», потому что лейтенант Луцкой не заслуживал настоящей ненависти. Одного презрения к врагу было маловато, чтобы расправиться с ним так, как он того заслуживал.

Прежде чем удалиться, Громов развернул висящего вниз головой лейтенанта таким образом, чтобы тот мог видеть его глаза, и посоветовал:

— С каждой минутой кровь будет приливать к твоей голове все сильнее, так что не упусти возможность хорошенько пошевелить мозгами. Задумайся о своем воинском долге и сделай выводы.

Лейтенант Луцкой утвердительно дернул головой, хотя для этого ему потребовались немалые усилия. Его физиономия напоминала цветом уже не бледную луну, а стремительно спеющую свеклу. Можно было подумать, что он действительно созревает для новой жизни. Дабы не мешать ему дойти до полной кондиции, Громов развернулся и зашагал прочь.

ГЛАВА 16

СЕАНС ПСИХОТЕРАПИИ

Некоторое время Регина неподвижно лежала на боку, свыкаясь с мыслью, что она — это она. Поначалу ее неприятно удивил непроглядный мрак, окружавший ее со всех сторон, но постепенно она сообразила, что виной тому ее собственные сомкнутые веки. Нужно было просто открыть глаза. Она сделала это. И тут же пожалела о том, что очнулась.

В темной комнате, где она находилась, имелось всего одно маленькое окошко, за которым беззвучно бесновался оскаленный монстр. Не сводя с Регины пристального взгляда, он усердно двигал челюстями, явно стремясь прогрызть стекло, отделяющее его от девушки. При этом монстр совершал неподражаемые ужимки и угрожающе гримасничал. Белая харя, черный провал рта, желтые зубы. Бр-р!

Парализующий ужас, охвативший Регину, постепенно сменился облегчением, к которому примешивалось отвращение. Оказывается, ее напугал всего лишь кривляка Мэрлин Мэнсон в обтягивающем комбинезончике телесного цвета. Надежно упрятанный за рамки телевизионного экрана, он был не более опасен, чем любой другой кретин, заключенный в психушку. Регина хотела было облегченно вздохнуть, но воздух застрял у нее в груди холодным комом. Будто невидимый кол туда загнали.

Работающий с выключенным звуком телевизор марки «Филипс» был ей совершенно не знаком. Как и прочая обстановка комнаты. Как и сама комната. Если бы не чудовищная слабость, Регина обязательно вскочила бы и бросилась наутек, словно лежала она не на самом обычном диване, а на эшафоте. Лежала почему-то в старенькой ночной рубашке, которую не надевала с детских лет. А под ней ничего не было, совсем.

Убедившись в этом, Регина все же попыталась подняться. Добрых полминуты она сидела на диване в состоянии очень неустойчивого равновесия, после чего земное притяжение взяло верх над ослабшей девушкой. Опрокинувшись на спину, она едва не застонала от отчаяния, но сдержалась, опасаясь накликать на свою голову беду.

И все же ее возня была услышана. В комнате бесшумно возник мужской силуэт и, молча постояв в темноте, внезапно вскинул руку. Регина вздрогнула, а потом еще и зажмурилась, потому что яркий электрический свет был невыносим для ее глаз. Удивительно, но лишь теперь она сообразила, что за окнами чужой квартиры стоит не просто ночь, а тот беспросветный мрак, какой воцаряется на земле в самые глухие предрассветные часы. Время оживающих призраков и кошмаров.

С замирающим сердцем Регина осторожно разглядывала незнакомца сквозь узенькую щелочку между подрагивающими ресницами. Он был темноволос, светлоглаз и смахивал больше на киноактера, чем на маньяка или насильника. И все же Регина решила притвориться спящей. Сработал детский инстинкт, призывающий закрывать глаза при любой опасности. То, чего ты не видишь, не способно причинить тебе никакого вреда. Главное — не смотреть. Регина надеялась, что незнакомец удалится так же неожиданно, как и появился, но ее наивная хитрость его не обманула. Остановившись прямо над ней, мужчина поинтересовался:

— Как дела, лягушка-путешественница?

Регина не стала возражать ни против «путешественницы», ни даже против «лягушки», хотя в другой обстановке не преминула бы заявить решительный протест по этому поводу. Продолжая разглядывать мужчину сквозь бахрому ресниц, она решила, что опасаться насилия с его стороны едва ли стоит, но и перечить ему лучше не надо. Он вел себя как хозяин положения, да по сути и являлся им. Вот только какого лешего ему от Регины надо? Кто он такой и откуда взялся? Вернее, как она очутилась в квартире, явно принадлежащей ему?

— Руки-ноги на месте? — задал мужчина новый вопрос.

— А куда им деться? — просипела Регина, гортань которой за время беспамятства сузилась до диаметра коктейльной трубочки.

— Не скажи, не скажи, — усмехнулся мужчина. — Про нарколепсию доводилось слышать? Это патологический сон. Случается, идиоты вроде тебя отлеживают конечности до такого состояния, что приходится делать ампутацию.

— Ага, так я вам и поверила, — буркнула Регина, на всякий случай подвигав руками и ногами. Сообразив, что в ее положении нижними конечностями лучше слишком активно не манипулировать, она сердито уставилась на мужчину: — Вы кто?

— Зови меня Громовым.

— Да мне, в общем-то, по барабану, как вас звать. Я спрашиваю: откуда вы взялись?

— Я знакомый твоей мамы. Ты находишься в моем доме под домашним арестом. Устраивает?

— Не-а. — Осваиваясь с каждой минутой все больше, Регина позволила себе первую капризную нотку, внимательно наблюдая при этом за реакцией собеседника.

Если бы это ему не понравилось, она моментально пошла бы на попятную, «съехала с темы», как это называлось на языке Регины. Но на лице мужчины не проявилось неудовольствие. Оно вообще ничего не выражало. Регине вдруг вспомнилась давняя экскурсия в музей восковых фигур. Там она испытывала очень похожее чувство. Ты глядишь на неодушевленную фигуру, но при этом подозреваешь, что она, в свою очередь, всматривается в тебя, причем видит насквозь. То, что глаза у живых людей могут быть устроены подобным непроницаемым образом, оказалось для Регины довольно неприятным открытием.

Она не придумала ничего лучше, чем уставиться в потолок. Долго выдерживать взгляд мужчины, представившегося Громовым, было свыше ее сил. А на его голую выпуклую грудь под распахнутой рубахой смотреть было так же неловко, как пялиться на его узкие голубые джинсы.

Ее смущение не осталось незамеченным.

— Сейчас я принесу тебе горячего молока, а потом мы побеседуем немного, — сказал Громов, направившись к выходу из комнаты.

— О чем? — крикнула Регина ему вслед.

Громов даже не обернулся. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые пропускают мимо ушей все, что не считают нужным слышать.

Во время его отсутствия Регина сделала новую попытку занять вертикальное положение и добилась некоторых успехов. Постояв немного на слабых ногах, она поспешила присесть, чувствуя себя в детской ночнушке не слишком уютно. Натягиваешь ее на колени — на груди образуется декольте чуть ли не до пупа. Одергиваешь рубашку повыше — ноги высовываются наружу по самое то. Прямо как в прибаутке про бедолагу, у которого вечно то мужское достоинство великовато, то майка короткая. Сплошной облом.

Кое-как найдя для своего подола оптимальный вариант, Регина, перебарывая легкое головокружение, бегло ознакомилась с окружающей ее обстановкой. Самой современной и дорогой вещью в комнате выглядел беззвучно работающий телевизор с огромным плоским экраном. Мебель — явно ширпотребовская, украшений почти никаких, ковер на полу дешевенький. Очень чисто и очень скучно. Однако Регина, ценившая роскошь во всех ее проявлениях, неожиданно подумала, что хозяину квартиры такая обстановка подходит больше, чем какая-либо другая. Во всяком случае, представить его в атласном халате и тапочках, утопающего в пухлом кресле на фоне вычурной мебели, не получалось.

— Вот, — сказал он, возвратившись с литровой кружкой в протянутой руке. — Выпей это. Сразу полегчает.

— Нет! — Регина помотала головой.

Густой запах кипяченого молока внезапно напомнил ей, как скверно она себя чувствует. Тошнота подступила к самому горлу, когда кружка была бесцеремонно сунута ей прямо под нос.

— Пей!

— Меня вырвет!

— Ничего, уберешь потом за собой, — невозмутимо сказал Громов.

Если бы у Регины были силы возражать, она возразила бы. А так пришлось покорно глотнуть чрезмерно пахучее молоко.

— Что за гадость вы туда намешали? — капризно спросила она, стараясь не дышать носом. Получилось: «дадосдь» и «дамешали».

— А вот твой отец любил молоко с медом, — сообщил ей Громов.

— Какое вам дело до моего отца? И откуда вы знаете мою мать?

— Ты пей, пей. Не отвлекайся. Насчет твоих родителей мы еще побеседуем. Сначала хотелось бы обсудить твоего жениха.

Хорошо, что молоко было уже наполовину выпито, потому что теперь Регина смогла запрокинуть кружку таким образом, чтобы спрятать глаза за ее днищем. Напоминание о Валентине подействовало на нее подобно удару током. Это ведь он ненавязчиво подсказал ей идею принять тройную дозу ЛСД, как теперь начала догадываться Регина. Она-то, по дурости своей, решила, что испытает райское наслаждение. Что-то такое вначале было, спору нет. Но остальное путешествие прошло где угодно, только не на седьмом небе. От одних смутных воспоминаний о пережитых ужасах по коже Регины пробежал озноб.

Громов словно прочитал ее мысли:

— Тебя вытащили с того света, ты знаешь об этом?

— Кто же такой добренький нашелся? — Регина упорно продолжала прятать глаза. — Вы, что ли? И теперь я вам по гроб жизни обязана, надо понимать?

— Гроб жизни, — хмыкнул Громов. — Интересно, как ты себе его представляешь?

Она растерялась:

— Да, в общем-то, никак.

— И правильно делаешь. Бесполезное занятие. Лучше расскажи мне о своем Валентине ненаглядном. Это ведь он тебя «кислотой» угостил, верно?

— Я искупаться хочу, — заявила Регина, решительно поставив чашку на низкий столик: трах!

Громов поднял ее и ткнул пальцем в белую влажную окружность, оставшуюся на поверхности:

— Не забудь потом вытереть.

Возмущенно фыркнув, Регина приподняла подол и, до предела натянув хлопчатобумажную ткань, провела ею по крышке стола.

— Довольны? — Учитывая, что под рубашкой у девушки ничего не было, это прозвучало весьма двусмысленно.

Но смутить Громова оказалось не так-то просто.

— Прежде всего я доволен, когда гости не гадят в моей квартире, — сказал он. — Ну, а то, что они убирают за собой, так это в порядке вещей. Лично мне от этого ни холодно, ни жарко.

Произнеся эти слова, Громов уселся в низкое кресло, закинул ногу на ногу и уставился на немой телевизионный экран, давая Регине понять, что ванную ей придется искать самой.

В двухкомнатной квартире это было не слишком сложной задачей даже для Регины. Запершись изнутри, она отрегулировала воду и задумчиво повертела в руках флакон с пеной для ванны. Возможно, по той причине, что штуковина была изготовлена в виде очень натурального булыжника, захотелось вдруг треснуть Громова по голове. Хорошенько треснуть, чтобы он враз растерял всю свою холодность и невозмутимость.

Однако минуту спустя, полюбовавшись зеркальным отражением своей осунувшейся физиономии, Регина решила, что в первую очередь по голове следовало бы настучать ей самой. Громов нисколько не преувеличил, сказав, что ее пришлось вытаскивать с того света. Зомби из фильма про оживших мертвецов — вот кого напоминала себе Регина.

— А ты, оказывается, подонок, Валентино, — прошипела она, соприкоснувшись с горячущей струей воды. — За что же ты со мной так?

Мочалкой она растирала себя так яростно, словно хотела содрать с себя кожу вместе с воспоминаниями о том, кому в последнее время она принадлежала вся без остатка.

* * *

Когда Регина вернулась в комнату, Громов сохранял прежнюю позу. Только в пальцах его дымилась сигарета, а на столе невесть откуда возник поднос с запотевшей бутылкой водки, стаканом, бутербродами и россыпью виноградных кистей. Почему-то казалось, что все это появилось здесь по мановению его руки. Невозможно было представить себе Громова хлопочущим возле раковины или нарезающим колбасу. Вернее, Регине не хотелось видеть такую банальную картину. Что-то разрушилось бы в ее двойственном отношении к этому человеку.

Зачем он с ней нянчится? Какое ему дело до Валентина Мезенцева? И вообще, кто он такой?

На приятеля матушки Громов совершенно не походил. Ничего бандитского или милицейского в его манерах или наружности тоже не проскальзывало. Любопытный тип, странный. С такими Регине общаться еще не доводилось. Что ж, тем лучше. Это только мужчины полагают, что старый друг лучше новых двух. Будучи женщиной, Регина придерживалась противоположного мнения.

— Почему стакан только один? — жеманно поинтересовалась она, стараясь казаться более бодрой, чем это было возможно в ее состоянии.

Ее вопрос упал в пустоту.

— Бутерброды с ветчиной, с сыром. — Громов указал сигаретой на поднос, продолжая при этом следить за беззвучным мельтешением на телевизионном экране. — Я забыл принести сок, но это дело поправимое. Холодильник в кухне, а туда ты доберешься без посторонней помощи. Насколько я понимаю.

Он бросил на гостью оценивающий взгляд, и она в очередной раз вспомнила о надетой на нее рубашке. Скорее всего, этим одеянием она была обязана Громову. А еще ему наверняка пришлось носить ее на руках, потому что другого способа переместиться из своей квартиры в чужую у Регины не было. Невольно бросив взгляд на сильные громовские руки с отчетливо проступающими сквозь кожу жилами, она подумала, что не прочь почувствовать их прикосновение наяву. Эта промелькнувшая мысль заставила ее нахмурить брови.

— А стаканы где? — упрямо спросила Регина. При этом она по привычке тряхнула волосами, образовав вокруг себя ореол мельчайших брызг.

— Сок в пакетах, — сообщил Громов. — Они снабжены специальными трубочками.

— Я бы водочки лучше выпила!

— Не сомневаюсь. Водка, наркотики… Но разве не твое поколение выбрало пепси?

— Мое, — грубовато заявила Регина. — Пепси-колой хорошо экстази запивать на дискотеках.

— Забавно. Только ты сейчас не на дискотеке находишься.

Громов наполнил свой стакан на две трети и не спеша вылил его содержимое себе в горло. Сколько Регина ни наблюдала за ним, заметить подергивание его кадыка или хотя бы тень гримасы на его лице ей не удалось.

— Так я выпью водки? — Ей, кстати, не очень-то хотелось травиться до того, как она отойдет окончательно, но разве могла она не попытаться настоять на своем?

— Ты какую дозу ЛСД приняла? — Громов покосился на нее. — Двойную? Тройную?

— Не ваше дело.

Усевшись на диван, Регина решительно схватила бутылку и запрокинула ее над приоткрытым ртом. Водка туда не попала. Громов перехватил бутылку так быстро, что из нее лишь несколько капелек успело пролиться. Вновь наполнив свой стакан, он со стуком вернул емкость на место.

— Ох-ох-ох! — возмутилась Регина.

Ее кривляния остались без внимания, поэтому она демонстративно взяла бутерброд и отхватила зубами сразу половину.

— ЛСД тебе Валентин поставлял? — Дожидаясь ответа, Громов с расстановкой опустошил свой стакан.

Регина уставилась на обращенный к ней профиль. Розовый ломтик ветчины свисал у нее изо рта, как кошачий язык. Спохватившись, она вобрала его губами внутрь и буркнула:

— Допустим.

— Я так и думал, — кивнул Громов, забросив в рот крупную виноградину. — Могу поспорить, что с перебором «кислоты» именно он тебе посодействовал.

— На что поспорить?

Регина кокетливо прищурилась. Впервые она сыграла в «американку» в пятнадцатилетием возрасте, и воспоминания о том, какое желание двух одноклассников ей пришлось тогда исполнить, до сих пор приятно будоражили ее.

— Спрашиваешь, на что поспорить? — Громов проглотил еще одну виноградину и сунул в рот сигарету. — На то, что тебе неизвестен адрес проживания господина Мезенцева и точное место его работы. — Подумав немного, он добавил: — Точно так же, как и индийский язык.

— Индийский язык? — опешила Регина. — При чем здесь индийский язык?

— Ты на чистейшем санскрите изъяснялась, когда я тебя обнаружил, — сказал Громов без всяких эмоций в голосе. — Вся такая продвинутая. А под тобой — лужа. Зрелище, скажу я тебе, впечатляющее.

Жар тронул сначала шею Регины, потом щеки.

— Где моя одежда? — крикнула она, сорвавшись на визг. — Я ухожу!

— Ты остаешься. Домашний арест, помнишь?

— Ни фига я не помню!

— Плохо, — язвительно произнес Громов. — Иначе ты не искала бы здесь свои тряпки, которые мешали тебе ощутить всю прелесть полета. Не знаю, конечно, каково было тебе там, где ты парила. Но на грешной земле смотрелась ты не ахти. Даже животные ведут себя пристойней.

— Еще вопрос, кто из нас животное! — запальчиво выкрикнула Регина.

Громов покачал головой:

— Не вопрос.

— Вы хотите сказать, что я…

— Я хочу сказать и говорю, что кое-кому выгодно, чтобы ты ползала на карачках, выпрашивая очередную дозу. В конкретном случае ты пресмыкаешься перед Валентином. Так вот, если уж продолжать зоологическую тему, то уважающие себя люди на этой планете перемещаются вертикально. Или у тебя иное мнение на этот счет?

Если бы это было произнесено наставительным или высокомерным тоном, Регина ни за что не смолчала бы. Она принадлежала к той породе девушек, которые за ответом в карман не лезут, даже если они одеты в одну рубашку на голое тело, у которой нет никаких карманов. Однако Громов разговаривал с ней не с позиций праведника, распекающего грешницу. Он просто предлагал Регине взглянуть на себя со стороны, сохраняя при этом нейтралитет. Такую пилюлю, несмотря на всю ее горечь, она кое-как проглотила. Правда, не удержалась от едкой ремарки:

— Не учите меня жить, лучше помогите материально.

— Мужчина, — бросил Громов.

— Что?

— Без обращения «мужчина» эта фраза звучит как-то незавершенно.

— И так сойдет, — буркнула Регина.

Она вдруг почувствовала себя малолеткой, брякнувшей какую-то несусветную глупость в присутствии взрослого человека. А тут еще эта куцая ночнушка с дурацким утенком на груди!

Скрывая смущение, Регина ухватила новый бутерброд и, перемалывая его зубами, уставилась на экран, где продолжалась бесконечная пантомима.

— Включили бы звук, что ли, — предложила она. — Рики Мартин как раз поет.

Громов взял со стола дистанционный пульт и нажал нужную кнопку. Однако послушать латиноамериканского мачо Регине не довелось — на экране запрыгали, стремительно сменяя друг друга, картинки других каналов.

— Жалко вам, что ли?

— Рики Мартина? — Громов приподнял одну бровь. — А почему я его должен жалеть? По-моему, парень очень неплохо устроился. Экзотика, красивые девушки вокруг увиваются.

— Завидуете! — злорадно заключила Регина, в который раз за сегодняшнюю ночь почувствовавшая себя уязвленной.

— Чего я меньше всего желал в этой жизни, — сказал Громов, — так это выделывать коленца перед зрителями. Чтобы быть клоуном или там поп-певцом, требуется особое призвание. У меня его нет.

Регина хотела было возразить, что клоуны и певцы — разного поля ягоды, но с мысли ее сбило изображение циферблата, возникшее на экране. Секундной стрелке осталось сделать один оборот, чтобы часы показали ровно пять.

— Уже утро? — удивилась она.

— Если хочешь, — предложил Громов, — можешь открыть шторы. Не забыла еще, как солнце выглядит?

— Очень оно мне нужно, солнце ваше. В такую рань я обычно дрыхну без задних ног.

— Как насчет передних?

— Со своими ногами я как-нибудь сама разберусь. Без посторонней помощи.

— Смотри не запутайся. — Громов усмехнулся. — А вообще-то выспаться тебе не мешает. Сейчас послушаю сводку новостей и выключу телевизор. Отдыхай.

Регина оперлась на диван локтем и от нечего делать принялась смотреть новости. То, что в таком положении угол стола заслонял ей часть экрана, ее абсолютно не волновало. Она никогда не понимала своего отца, не пропускавшего ни одной информационной передачи. Она вообще его не понимала, как и он ее. Со дня его гибели Регина не проронила ни слезинки. А сегодня вдруг воспоминание о нем причинило ей боль.

— Вам сколько лет? — спросила она у Громова.

— Много.

— Сорок?

Он повернулся к ней и без улыбки ответил:

— Сто.

— А выглядите моложе, — пошутила в ответ Регина.

— Зато чувствую себя значительно старше. — Помолчав, Громов добавил: — Иногда.

— Почему?

— Потому что со временем жизнь начинает утомлять. Когда-нибудь поймешь, к сожалению.

— Я и сейчас понимаю. Лично мне…

— Тихо!

Регина, оборванная на полуслове этим властным окриком, даже не успела обидеться. На экране возникла фотография… Валентина, который почему-то был снят в военной форме и лихо заломленной фуражке. Еще больший сумбур в мысли Регины вносил заунывный голос за кадром:

— …и его водитель скончались на месте. Как сообщили нам представители московского военного округа, подполковник Рябоконь Сергей Леонидович занимал должность начальника особого отдела. Расследование обстоятельств его гибели в настоящее время…

Голос диктора уплыл куда-то, когда перед глазами Регины возникли кадры, снятые на месте происшествия. Ночное шоссе, освещенное прожекторами и фарами автомобилей: милиция, «Скорая помощь», микроавтобус, солидная иномарка и даже пожарная машина. Груда искореженного металла посреди лоснящейся лужи. Возбужденно жестикулирующие люди. И два окровавленных тела прямо на асфальте. Наткнувшись на них, объектив камеры поспешно переместился на лицо румяного милиционера в белой портупее через плечо.

— Осмотр места ДТП, тсзть, позволяет сделать вывод, — веско заявил он. — Потерпевшие, тсзть, совершали обгон со значительным превышением скорости. — Широкий, но совершенно ничего не объясняющий жест. — В это самое время по встречной, тсзть, полосе двигалось транспортное средство, именуемое «КамАЗ». — Оператор мельком показал зрителям мятую кабину грузовика, а милиционер, посопев немного, выдал заключительное резюме: — Тсзть, данное столкновение явилось результатом неосторожности водителя легковой автомашины, которая, тсзть, и привела к вышеупомянутому столкновению, вызванному… вызванному…

Так и не выпутавшись из словесных дебрей, милиционер приосанился, но его тут же сменил обозреватель ТВ-6, человек тщедушный и изнуренный какими-то неведомыми недугами. Голова его так и клонилась набок под тяжестью массивных очков. Демонстрируя всем своим видом, каких героических усилий ему стоит сидеть прямо перед камерой, он уныло пробубнил:

— Водитель «КамАЗа» с места аварии скрылся, однако, как утверждают компетентные органы, задержание его произойдет в самом ближайшем будущем. Представитель военной прокуратуры, с которым побеседовал наш корреспондент, настаивает на том, что следствие должно проводиться его ведомством, а не Федеральной службой безопасности. Вместе с тем, как утверждает он, нет никаких оснований подозревать, что гибель начальника особого отдела подполковника Рябоконя явилась результатом умышленного покушения.

Регина решила уже, что Валентин лишь померещился ей, но тут телевизор услужливо продемонстрировал ей все тот же снимок. «А ему идет военная форма, — машинально отметила девушка и так же машинально добавила про себя: — Шла».

— Знакомый?

Стрельнув глазами в сторону задавшего вопрос Громова, Регина помотала головой:

— Нет. С чего вы взяли?

— Лицо у тебя изменилось, девочка.

— Устала я. Глаза слипаются.

— Ну-ну, — неопределенно хмыкнул Громов. — Отдыхай. Если ненароком жених приснится, передавай ему привет. А лучше сразу попытайся до меня докричаться. Я тебя разбужу.

* * *

Спальня еще хранила запах женщины, мечтавшей сделаться здесь полноправной хозяйкой. Но всевозможным безделушкам, которыми Лариса метила облюбованную территорию, было теперь место на мусорной свалке. Если хранить предметы, напоминающие о людях, с которыми ты когда-то был близок, то целый музей получится. Бесконечная выставка горестных воспоминаний.

Достав из кобуры «смит-вессон», Громов подошел к зеркалу и, крутанув оружие на указательном пальце, направил его на собственное отражение. Пятнадцать минут абсолютной неподвижности, на протяжении которых ты целишься в дуло собственного револьвера, отличная тренировка для каждого стрелка. Но этим утром сосредоточиться Громову не удалось. Сказывалась выпитая почти натощак водка, волнение, усталость.

— Ладно, ты тоже отдыхай, — велел он своему отражению. — А то непонятно, кто кому видится — ты мне или я тебе.

Опрокинувшись на кровать, Громов заложил руки за голову и прикрыл глаза. Всплывший под сомкнутыми веками образ подполковника Рябоконя достаточно было лишить форменной фуражки и погон, чтобы он превратился в Валентина Мезенцева, о котором с таким восторгом отзывалась мать Регины. Теперь стало ясно, откуда у мнимого бизнесмена военная выправка и усы. Без одной звезды тот самый «ну настоящий полковник», о котором грезят женщины не первой молодости.

Начальник особого отдела не просто руководил операцией, но и принимал в ней непосредственное участие. Дорогие подарки девушке делал, наркотиками ее потчевал, при случае натягивал по-походному. В результате цель была достигнута. Пилот Северцев собственноручно пронес в кабину самолета взрывчатку, подложенную ему не где-нибудь, а в родном доме.

В том, что Рябоконь и Мезенцев являлись одним и тем же лицом, сомневаться почти не приходилось. Реакция ошеломленной девушки, услышавшей репортаж о гибели жениха, была достаточно красноречивой. Точно так же Громов был убежден в том, что ночная автокатастрофа являлась лишь одним из многих способов отправить уже ненужного подполковника в отставку, из которой не бывает возврата.

Преступники в погонах не могли знать о том, что подразделение экстренного реагирования фактически прекратило расследование теракта. Обеспокоенные тем, что Громов начал копать глубже, чем ожидалось, они приняли контрмеры. Первым делом попытались устранить Громова руками депутата Шадуры. Акция вызвала эффект, прямо противоположный ожидаемому. Вместо того чтобы угомониться на прозекторском столе, Громов помчался в аэропорт и там напал на след, который мог завести его достаточно далеко. Тогда, чтобы помешать его расследованию, была застрелена вдова летчика, затем дошел черед до дочери Северцевых. Когда выяснилось, что девушка не скончалась от передозировки, за ней отправилась группа захвата. Возможно, подполковник опередил события, доложив наверх, что Регина уже не способна давать показаний никому, кроме всевышнего на небесах. Руководство отблагодарило Рябоконя за верную службу таким образом, чтобы он тоже замолчал навсегда. Известный военный принцип: или грудь в крестах, или голова в кустах. Одно не только не исключает второго, но и зачастую способствует ему.

Такая вот неприглядная получалась картинка, собранная из отрывочных фрагментов. Никакой легкости от того, что все факты встали на свои места, Громов не испытывал. Логическая цепочка, выстроенная им, обрывалась на смерти начальника особого отдела. Что, собственно, давало Громову понимание роли Рябоконя во всей этой темной истории? Даже если Регина признается, что злополучный термос вручил ей ухажер, это не поможет выяснить, кто стоял за ним.

Военная мафия? Разумеется. Но это понятие слишком абстрактное. Военную мафию не арестуешь, обвинения ей не предъявишь, за решетку ее не упрячешь. Тут нужен кто-то конкретный, обладающий Ф.И.О., званием, должностью. Потому-то с призрачной субстанцией не повоюешь. Это то же самое, что пытаться достать кулаками юридическое лицо, которое вроде есть, но в то же время как бы и не существует вовсе. Миф, химера. Из той же зловещей оперы, что и призрак коммунизма, бродящий по Европе, вездесущий дьявол, зло под солнцем… Чересчур глобальные проблемы, чтобы всерьез волновать Громова. Проще всадить пулю в лоб первому попавшемуся бандиту, чем строить из себя непримиримого борца с мафией, призывая искоренить ее общими усилиями. Проще и во всех отношениях полезнее для общества.

Это была последняя связная мысль, промелькнувшая в его мозгу. В следующую секунду он уже спал, очень крепко и в то же время очень чутко. Это произошло так быстро, что на его лбу даже не успели разгладиться две вертикальные морщины, тянущиеся вверх от нахмуренных бровей.

ГЛАВА 17

ИСКУШЕНИЕ

Проснувшись во второй половине дня и приведя себя в порядок с помощью контрастного душа и энергичной разминки, Громов сделал все возможное для того, чтобы его гостья больше не смогла спать. Несколько раз он просто бесцеремонно тормошил ее, напоминая о том, что петушок пропел давно, но Регина, мыча что-то невнятное, снова и снова норовила свернуться калачиком на диване. Пришлось включить на полную мощность телевизор. Причем Громов выбрал не первую попавшуюся программу, а «Антологию юмора». Жизнерадостное ржание участников и зрителей, по его мнению, должно было взбодрить девушку как нельзя лучше. Когда людям плохо, чужое веселье становится для них невыносимым испытанием.

Расчет оказался верен. Примерно на середине юморески очередного великовозрастного балагура Регина села и сердито спросила:

— Издеваетесь?

— В какой-то мере да, — признался он.

Заспанная, всклокоченная, нахохленная, девушка подозрительно уставилась на него:

— Зачем?

— Чтобы жизнь медом не казалась.

И снова Громов ответил совершенно искренне. По-хорошему, еще не совсем очухавшейся Регине следовало предоставить отсыпаться до завтра. С другой стороны, Громов не мог позволить себе давать ей поблажки, да она и не заслуживала сочувственного отношения. У каждого свои тридцать сребреников, за которые он готов продать близких. Для Регины ее мерилом жизненных ценностей стал ЛСД. Что ж, она сама сделала свой выбор. У монеты, которой ты расплачиваешься с окружающими, всегда две стороны, как у медали. Регина была готова продать всех и вся, но купить ее саму тоже не составляло особого труда.

Когда наркоман, что называется, маковой соломки во рту не держал, когда его ломает, и корежит, и кумарит, и бросает из жара в холод, а потом обратно, он превращается в весьма благодатный материал для каждого, кто хочет чего-то от него добиться. Он готов на все, лишь бы избавиться от страданий. Покажи ему заветный приз, и он станет мягче пластилина. Лепи из него что хочешь, он все стерпит. Жаль, что наркоманам здоровье не позволяет, а то самых заядлых можно было бы заставить бить стахановские рекорды и повторять подвиги Павки Корчагина. Им бы силенок побольше, так они горы бы своротили во имя Его Величества Прихода.

Дожидаться, когда Регина начнет места себе не находить без «подпитки», оставалось совсем недолго. С момента принятия ею предыдущей дозы, по прикидкам Громова, минуло более суток. Это означало, что проснувшуюся девушку все сильнее будет обуревать желание глотнуть «кислоты». Для этого, собственно говоря, он ее и разбудил. Жестоко? Разумеется. Но если милосердие состоит в потакании наркоманам, то Громов предпочитал находиться по другую сторону баррикад. Поэтому, не обращая внимания на поскуливание, доносящееся из ванной, где заперлась Регина, он невозмутимо занимался своими делами и ждал, когда она дойдет до нужной кондиции.

Это случилось с наступлением сумерек. Страдальчески морщась, она вошла в кухню, где Громов заваривал чай, и попросила:

— Отвезите меня домой, пожалуйста.

Губы и тени вокруг глаз были у нее одного цвета — интенсивно-фиолетовые. Некоторых в гроб краше кладут.

— Зачем тебе домой? — буднично спросил Громов, заливая заварку кипятком.

— Мама, наверное, волнуется.

— Нет, уверяю тебя.

— Волнуется! — упрямо повторила Регина, непроизвольно клацнув зубами. Ее лихорадило.

— А ты позвони своей маме. — Голос Громова прозвучал вполне дружелюбно, но в его улыбке не ощущалось ни капельки тепла.

Как он и ожидал, Регина не воспользовалась предложением. Уже не пытаясь скрывать сотрясающую ее дрожь, она пронзительно выкрикнула:

— Мне нужно домой! Немедленно!

— Ты уверена? — Громов аккуратно закутал заварной чайник в полотенце и склонил голову к плечу, как будто только сейчас захотел разглядеть свою гостью получше.

— На все сто! — Регина топнула босой ногой.

— Что ж, тогда поезжай. Деньги на такси нужны?

— Нужны.

— Получишь, раз такое дело, — согласился Громов. — Только дома тебя ожидает неприятный сюрприз, предупреждаю сразу.

— Какой еще сюрприз?

— Я же сказал: неприятный. Полная противоположность тому, что я могу предложить тебе здесь.

— И что вы можете мне предложить? — Регина недоверчиво прищурилась.

Громов молча извлек из кармана футлярчик, прихваченный из квартиры Северцевых, высыпал на ладонь его содержимое и продемонстрировал девушке крохотные капсулы, похожие на янтарные бисеринки. Они сверкали в свете лампы, и зрачки Регины немедленно приобрели точно такой же оттенок.

— Откуда у вас это? — прошипела она.

— Ты уже взрослая девушка, сама должна понимать.

— Отдайте!

Попытавшись завладеть капсулами, Регина промахнулась и больно ударилась бедром об угол стола. Это не удержало ее от повторного броска, завершившегося столкновением с газовой плитой.

Громов покачал головой:

— Ничего у тебя так не получится.

Регина провела языком по губам, пробуя их на шершавость, и хрипло спросила:

— А как получится? Говорите, не тяните кота за это самое!

Она неотрывно смотрела на приманку, не подозревая, что Громов подменил ЛСД заурядным синтомицином, которым разжился во время ночного визита в аптеку. Разницу можно было обнаружить лишь при внимательном рассмотрении капсул. И уж конечно, не в том взвинченном состоянии, в каком находилась Регина.

— Этот приз, девочка, ты получишь только в награду за откровенность, — заявил Громов, спрятав горошины синтомицина в кулаке.

— Откровенность? — Было очевидно, что Регина готовилась выслушать предложение совсем другого рода. Впрочем, сейчас ей было плевать на то, какой ценой будет достигнута заветная цель. Не мытьем, так катаньем. Не катаньем, так… В общем, это не имело для Регины принципиального значения.

— Вы хотите задать мне вопросы насчет Валентино? — догадалась она. — Ладно, я вам все расскажу. Но сначала…

— Ты что-то спутала, девочка, — перебил ее Громов. — Условия ставлю я. Оглянись, видишь дверь за своей спиной? Это кладовка. Не очень вместительная, чтобы там было комфортно пережидать ломку, но другого подходящего помещения у меня не имеется. Так вот, или ты выкладываешь мне все, не торгуясь и не виляя из стороны в сторону, или мы откладываем разговор… — он сделал вид, что размышляет, — суток эдак на двое. Что выбираешь?

— Спрашивайте, — буркнула Регина. Для решения дилеммы ей не потребовалось и секунды.

— Присаживайся за стол, — любезно предложил Громов. — Попьем чайку, побеседуем. Ты любишь пастилу?

— Терпеть не могу! Ненавижу! — Она с вызовом посмотрела на Громова, однако поспешила опустить глаза, вспомнив, что в руках этого человека находится ее судьба.

— Тебе с сахаром?

— Что вы хотите знать про Валентина? — ответила Регина вопросом на вопрос. Ее не на сладенькое тянуло, а на кисленькое. И она желала поскорее покончить с формальностями.

Громову почти не пришлось понукать ее или возвращать в нужное русло. Монотонно, но зато очень подробно Регина изложила историю своей любви к Валентину Мезенцеву… и ЛСД. Однажды она рассказала новому знакомому, как легко получить порцию экстази на любой дискотеке, а он заявил, что привез из Голландии кое-что получше. С этого все для Регины и началось. Этим все для нее и закончилось. События, которые происходили с ней в промежутке между приемом первой дозы и сегодняшними мучениями, девушку, похоже, совершенно не интересовали. Словно речь шла о чьей-то чужой жизни.

Тот факт, что процветающий коммерсант Мезенцев неожиданно перевоплотился в покойного подполковника Рябоконя, Регина не бралась ни объяснять, ни комментировать. Смерть близкого человека волновала ее только по одной причине: мертвый, он никак не мог продолжать снабжать ее заморским снадобьем.

— Вот и все, что я знаю, — глухо сказала она. — Был Валентино, да сплыл. А вообще-то туда ему и дорога. Зато я теперь ученая. Больше на эту удочку никогда не попадусь.

«Уже попалась, дуреха, — возразил Громов мысленно. — Плотно сидишь на крючке, а трепыхания твои — только видимость. Одной тебе уже не выпутаться — ты не золотая рыбка, которую всякий готов отпустить на все четыре стороны. Но желания исполнять ты будешь исправно. Любые желания. Каждого, кто поманит тебя наркотиком. Что же с тобой делать, а?»

— Оглохли вы, что ли? — повысила голос Регина. — Все, баста. Мой рассказ закончен. — Ее глаза нетерпеливо сверкнули.

— Ты не коснулась лишь одной темы, — флегматично сказал Громов, отставив пустую чашку. — Какие подарки тебе делал твой замечательный ухажер?

— Подарки? — Взгляд Регины убежал в сторону, но тут же вернулся назад, как примагниченный. — Да так, ерунда всякая, ничего особенного. — Она сморщила нос. — Парфюмерия, побрякушки, плеер. Еще белья было много, в основном розового. Валентино от него тащился.

— Отца с матерью он ведь тоже не забывал, м-м? — Громов прикурил сигарету, поглядывая на гостью одним глазом.

— Да ему на них, по большому счету, начхать было, — заявила Регина. — Его я интересовала. В розовых чулочках.

— А как же термос?

— Какой термос? — Более фальшивой интонации она не смогла бы подобрать при всем желании.

Громов извлек из кармана заветный цилиндрик, повертел его в пальцах и задумался вслух:

— В унитаз спустить, что ли?

Регина упала грудью на стол и протянула руку:

— Эй, мы так не договаривались!

— Вот именно, — согласился Громов, делая вид, что намеревается встать и осуществить задуманное. — Договор у нас с тобой был совсем иной.

— Погодите!

— М-м? — Он взглянул на девушку со слабым интересом, готовым исчезнуть в любую секунду.

— Я вспомнила. Однажды Валентино действительно приволок какой-то термос неохватный. — Регина опустила голову так низко, будто решила получше рассмотреть утенка на своей рубашке. — Он сказал, что хочет сделать сюрприз Григорию Петровичу, моему отцу то есть. Попросил положить ему в сумку перед полетом.

— Перед его последним полетом, — уточнил Громов. — И ты просьбу своего щедрого друга выполнила, не так ли? Ты ведь ни о чем таком не догадывалась, да?

— Да! — выпалила Регина. При этом она с вызовом вскинула голову, и стало заметно, как сильно перекосилось ее лицо.

— И потом ты тоже ничего не заподозрила, — продолжал Громов, — когда самолет, которым управлял твой отец, разнесло на кусочки. Заодно с подарком фальшивого Мезенцева. Вместе с твоим родным отцом.

— Не заподозрила!

— А теперь убита и твоя мать. — Голос Громова сделался совсем уж невыразительным. — Выстрелами в лицо. Прямо на рабочем месте. И сделал это один из сообщников твоего жениха.

— Что? — Регина отшатнулась назад, едва не свалившись с табурета. — Когда?

— Вчера. — Громов скрестил руки на груди. — В то самое время, когда ты безмятежно ловила свой кайф. Да и для тебя это путешествие должно было стать последним… Что скажешь, девочка? Желаешь обсудить это или сейчас для тебя важнее другое? — Он протянул через стол раскрытую ладонь, на которой перекатывалась золотистая горошина.

— Мамочка, — прошептала Регина. — Как же так, а?

Громов молчал, наблюдая за внутренней борьбой девушки, которая отражалась на ее лице. Она была недолгой, борьба. То, что одержало победу, стремительно схватило подачку и отправило ее в рот.

* * *

Регина сидела на корточках в прихожей и смотрела в стену перед собой. Мыслей не было, одно сплошное предвкушение. Когда стена начнет превращаться в экран, проецирующий первые фантастические картины, можно будет перебраться на диван, а еще лучше — закрыться в ванной. Шум воды перерастет в чарующую музыку, пространство вокруг разрастется до невероятных просторов, и придет легкость, без которой стало невозможно выносить существование. Регина точно не помнила, с какой силой давит на нее атмосферный столб при обычных обстоятельствах, но этой ночью давление явно сделалось десятикратным. Вот-вот раздавит, как жалкую букашку. Вся вселенная ополчилась против нее.

Участок обоев, на котором был сфокусирован ее взгляд, слегка потемнел. «Кажется, началось», — с облегчением подумала Регина, но тут же сообразила, что видит перед собой лишь тень, упавшую на стену. Это был ее мучитель, конечно же, он собственной персоной, кто же еще?

— Чего вам еще от меня надо? — страдальчески спросила Регина. — Оставите вы меня, наконец, в покое или нет?

— Уже оставил, — сказал он, положив трубку на корпус радиотелефона. — Скоро мы расстанемся.

Регина передернула плечами. Ей было абсолютно все равно, расстанутся ли они и свидятся ли когда-нибудь снова. Лишь бы поскорее ускользнуть в иное измерение.

— Знаешь, что такое синтомицин? — осведомился Громов, не двигаясь с места.

— Не знаю и знать не хочу. — Регина с ненавистью уставилась на его джинсы. Поднимать взгляд выше не хотелось. Слишком уж тяжелыми сделались ее веки. А глазные яблоки ворочались в орбитах чуть ли не со скрипом.

— Напрасно. — В голосе Громова прозвучала неприкрытая издевка. — Неужели тебе не любопытно, чем именно я тебя угостил?

— Что? Как вы сказали?

— Ты проглотила синтомицин. Понятия не имею, для чего он предназначен, но уж явно не для того, чтобы вызывать галлюцинации.

— Син… Синто… — Регина все же подняла глаза, потому что желала удостовериться в реальности происходящего.

— Синтомицин, — подсказал Громов с любезной улыбкой. — Надеюсь, это не слабительное.

— Вы!.. Вы!..

Это был тот случай, про который говорят: слов нет, одни эмоции. Выпрямившись во весь рост, Регина шагнула к своему мучителю и остановилась напротив, задыхаясь от гнева.

— Ты хочешь сказать, что я тебя обманул? — догадался Громов. — Совершенно верно. Но наркоманы врут окружающим на каждом шагу. С какой стати они должны рассчитывать на иное к себе отношение?

— Отдайте «кислоту»! — потребовала Регина.

— В этом доме не водится никакой, кроме уксусной. — Громов развел руками.

— Подонок!

Левый девичий кулак, врезавшийся в мужскую грудь, отлетел, как теннисный мячик от стенки. Точно такая же история повторилась с правым. А до обращенного к ней лица Громова Регина почему-то не дотянулась. Словно у нее все же начались глюки и она попыталась ударить призрачное видение.

— Трех попыток достаточно, — сказал Громов. — Сделать четвертую я тебе не позволю. Так что держи себя в руках.

Поменять тактику было для Регины парой пустяков. В том состоянии, в котором она находилась, все средства были хороши. Если бы девушку приковали наручниками таким образом, чтобы она не могла дотянуться до вожделенной дозы, она принялась бы грызть собственную руку. Лисой, угодившей в капкан, разъяренной фурией — вот кем чувствовала себя Регина, когда заставила себя улыбнуться. Сладенько-сладенько. Зазывно-зазывно.

— Ладно, ваша взяла, — признала она. — Можете загадывать новое желание. — Ее голос звучал хрипло, но она изо всех сил старалась придать ему игривость.

— У меня нет желаний, — покачал головой Громов.

— Разве?

— Зря унижаешься. — Он перехватил Регину за запястья, вынудив ее опустить руки, которыми она сгребла подол рубашки, чтобы показать Громову, от чего он отказывается. — Ту дрянь, о которой ты мечтаешь, я уничтожил. Ничего тебе не обломится.

Ноги Регины внезапно подогнулись, и она села на пол. Не осталось у нее больше сил противостоять давлению атмосферного столба.

— Что вы наделали! — прошептала она.

— Всего лишь очистил планету от нескольких миллиграммов зла. Не бог весть какое достижение.

Регине захотелось зарыдать во весь голос, но тут в голову ей пришла спасительная мысль. Деньги на такси, которые обещал дать ей Громов. Чем не выход? Домчаться домой, взять доллары из родительского тайника, набросить на себя что-нибудь — и в центр. Там обязательно найдется спасительная доза. Нынче все продается и все покупается. В том числе и счастье. Любое. На выбор.

— Вы обещали… — начала она.

Громов будто прочитал ее мысли.

— Домой тебе нельзя, — сказал он. — Убьют. Да и поздно дергаться.

— Почему поздно? — выдавила из себя Регина.

— Я позвонил куда следует, и за тобой вот-вот приедут.

— Вы из милиции?

— Из ФСБ. Звучит не так заманчиво, как ЛСД, верно?

Регине было не до шуток.

— Меня арестуют? — спросила она подавленно.

— Задержат. Это в твоих же интересах.

— Но я умру без «дури»! — закричала Регина так надрывно, что все внутри у нее перевернулось. — Вы делаете вид, что спасаете меня, а сами убиваете! Я же сдохну теперь! Сдохну!

— Врешь! — возразил Громов. Голос его был негромок, но каким-то загадочным образом он без труда перекрыл стенания девушки. — Умирают от наличия наркотиков, а не от их отсутствия.

Он возвышался над ней — прямой, уверенный в себе, сильный. Валяться на полу у его ног внезапно оказалось труднее, чем поддерживать вертикальное положение. И Регина, держась за стену, опять поднялась на ноги.

— Что же теперь меня ожидает? — тихо спросила она.

— Ломка, — ответил Громов, не колеблясь ни секунды. — Допросы. Боль физическая, боль моральная. Одним словом, все то, что зовется реальностью. От нее никуда не денешься.

— Я не выдержу, — прошептала Регина.

— Вот только не надо притворяться самой несчастной на свете! Все те, кто погиб по твоей вине, с радостью поменялись бы с тобой местами.

— Может быть… Но все равно мне плохо. Мне так плохо…

Ей казалось, что эта жалоба была произнесена совершенно беззвучно, но Громов услышал. И ответил вот что:

— Когда тебе плохо и когда тебе кажется, что хуже уже некогда, повторяй про себя одно: это пройдет. Не забывай об этом.

— А когда хорошо? — Регина сделала слабую попытку улыбнуться. — О чем тогда нужно помнить?

— О том же самом. — Громов посмотрел ей прямо в глаза. — И это тоже пройдет.

— Так и жить?

— Другого способа пока не изобрели, — сказал Громов.

Возможно, он хотел еще что-то добавить, но в это мгновение звонок в дверь поставил на его незавершенной фразе точку.

ГЛАВА 18

ТЕПЛЕЕ… ЕЩЕ ТЕПЛЕЕ… ГОРЯЧО!

Грязно-белый питбуль мрачно озирал свои владения. Они простирались ровно настолько, насколько позволяли ему видеть подслеповатые глаза. Куда бы ни перемещался при этом пес, он всегда находился в самом центре принадлежащей ему территории. Поэтому он никогда не суетился, торопясь пометить эти границы струйкой пахучей мочи. Чужих границ он тоже не признавал. Если кто-то и пользовался авторитетом у свирепого белого пса с розовыми, как у альбиноса, глазами, то лишь его хозяин. За него питбуль Гранд готов был любому глотку перегрызть. Впрочем, подпрыгивать слишком высоко было не в его правилах. Он мог перемолоть кости врагу без лишних телодвижений, начав с любой конечности, до которой дотянулся клыками. Сражаться с ним было все равно, что пытаться одержать победу над гигантской мясорубкой, в которую запущена ваша рука, нога или лапа. Тот, кто издали сравнивал Гранда с озверелой свиньей на кривых ножках, был в чем-то прав. Походил он также на исполинскую белую крысу с мощной грудью и куцым хвостиком. Но по натуре это была скорее сухопутная акула, столкнуться с которой один на один было делом заведомо проигрышным. Сознание этого придавало псу непомерное высокомерие. Например, он никогда не опускался до облаивания чужаков. Зачем напрягать голосовые связки понапрасну, если ты способен вызывать страх одним своим грозным видом?

Иногда отсутствие достойных противников удручало Гранда, но чаще он все же упивался своей мощью.

Прочнейший сыромятный ремень, служивший его хозяину вместо поводка, не сдержал бы питбуля, вздумай тот проявить свой на редкость своенравный характер. Но хозяин псу на то и дан, чтобы одним лишь присутствием своим приструнивать его без всяких подручных средств. Тот, кто не способен внушать своему псу желание беспрекословно подчиняться, напрасно мнит себя хозяином четвероногого друга. На самом деле он не более чем поводырь и кормилец. Может быть, даже любимый. Но малоуважаемый.

Человек, выгуливавший Гранда ранним сереньким утром, не относился к последней жалкой категории собачников. Ему не обязательно было напоминать о своей главенствующей роли окриком или жестом. Просто Гранд постоянно был настроен на хозяйскую волну, улавливая малейшие изменения в его поведении. Пес знал, что может потребоваться от него еще до того, как команда бывала произнесена вслух. И, размышляя по вечерам о своем житье-бытье, Гранд все чаще приходил к выводу, что покоряться избранному господину не менее приятно, чем чувствовать свое превосходство над всеми остальными.

Хозяйские волосы цветом и жесткой фактурой напоминали шерсть его верного пса. В остальном во внешности его не было ничего сурового или угрожающего. Он умел производить впечатление интеллигентного, мягкого по натуре человека, чем охотно пользовался в будничной жизни. Если бы соседям Бориса Юрьевича Власова сказали, что он является шефом специального подразделения ФСБ, они вряд ли поверили бы в это. Лишь люди старшего поколения запоздало хлопнули бы себя по лбу и воскликнули: «Ну конечно же! Нужно было сразу догадаться! Вылитый Андропов в молодости! И взгляд свой колючий точно так же за стеклышками очков прячет. Интеллигент в третьем поколении, как же! Такой голову в два счета открутит и душу вынет, носа своего породистого не поморщив! Не приведи господь встретиться с ним на узенькой дорожке!»

Что было совершенно несправедливо по отношению к Власову. Полковники ФСБ по узеньким дорожкам не ходят и головы никому не отрывают, во всяком случае, собственноручно. Если и случались у них в биографии подобные эпизоды, то никто, кроме них самих, о том не ведает.

А сейчас и вовсе было начало мирного воскресного дня, и Власов, обряженный в фиолетовый спортивный костюм, чинно выгуливал собаку по двору, такой седенький дядечка предпенсионного возраста. Песик, конечно, страшноватый, зато хозяин — милейший мужик, с которым всегда приятно перекинуться приветливым словцом.

— Здрассь… — Это старушка со второго этажа, которая по утрам выходит из подъезда с молочным бидоном.

— Утро доброе. — Представитель российской буржуазии, ласкающий взор своими плавными, обтекаемыми формами. Сейчас он просеменит за угол, выкурит там папироску с анашой и вернется во двор все той же спортивной трусцой. У него это называется пробежкой.

Молчаливый кивок и торопливое цок-цок-цок. Соседка по лестничной площадке опять возвращается домой со свидания. Она еще достаточно молода, и лицо ее почти не носит следов бессонной ночи. Но юбка все же надета задом наперед. То ли влюбленность причина такой рассеянности, то ли вполне объяснимая усталость.

— Приветствую вас. — А вот это что-то новенькое! Недоуменно обернувшись на голос, Власов увидел за своей спиной майора Громова. Даже если допустить, что он намеренно постарался приблизиться как можно тише, то почему Гранд не отреагировал на чужой запах? И почему, сделав несколько шагов в направлении чужака, остановился, будто наткнулся мордой на невидимую преграду? Обычно питбуля удерживало лишь натяжение поводка, а теперь он свободно провисал до земли.

— Здравствуй, здравствуй, — сказал Власов. Он знал, что со стороны выглядит абсолютно невозмутимым, но настроение у него все равно слегка подпортилось. Не годится проявлять ротозейство в присутствии подчиненных. И дрессурой Гранда нужно заниматься почаще. А то совсем распустились — и служебный пес, и не менее служебный майор.

— Гуляете? — вежливо поинтересовался Громов.

— Надеюсь, что еще сплю и ты мне просто снишься, майор, — так же вежливо ответил Власов. — Мы ведь условились встретиться в понедельник, нет?

— Не утерпел. Решил к вам раньше наведаться.

— Одиночество заело? А ты женись.

— Я лучше собачку себе заведу, вот такую. — Громов кивнул на Гранда, пристально разглядывающего его правую ногу.

— Нравится мой питомец? — Власов нагнулся, чтобы потрепать пса по холке.

— Угу. Шерсть у него короткая.

— При чем здесь шерсть?

— Проблем с такой собакой значительно меньше, чем с женщиной, — пояснил Громов с самым серьезным видом. — Пропылесосил квартиру раз в две недели — и отдыхай.

Власов, супруга которого в свои пятьдесят с лишним лет носила косу до пояса и ежедневно расчесывала ее перед зеркалом, собирая рыжие пучки волос для изготовления старомодных шиньонов, натянуто улыбнулся:

— Ты за этим явился, майор? Чтобы высказать свое отношение к женщинам и собакам?

— Нет. Я явился за помощью.

— А с каких это хренов ты решил, что я стану тебе помогать? — Власов раздраженно поправил очки на переносице. — Кто-то собирался провести частное расследование и доложить мне о результатах в понедельник. Сегодня воскресенье. Или я ошибаюсь?

Гранд, услышав, что хозяин повысил голос, решил, что пришло время познакомиться с облюбованной ногой чужака поближе.

— Начальник всегда прав. — Продолжая смотреть на Власова, Громов небрежно отпихнул массивную морду питбуля, обнюхивающего его джинсы.

Вместо того чтобы немедленно впиться в пнувшую его конечность, Гранд плюхнулся на задницу и оторопело уставился на Громова. Хозяину первого и начальнику второго пришлось приложить немало усилий, чтобы не разинуть рот с очень похожим видом. Нахмурившись, он желчно осведомился:

— Тогда в чем дело?

— Поговорить надо.

— И все?

Громов пожал плечами:

— Это уж как получится.

— Ладно, идем, — буркнул Власов, направившись к своему подъезду.

Гранд слегка уперся, но, убедившись в том, что чужак следует за хозяином, успокоился и бодро застучал когтями по асфальту.

Впервые в жизни Власов поймал себя на желании наградить своего оплошавшего любимца пинком в зад. Именно туда, псу под хвост, пошли годы муштры и дрессировок. Не для того Власов грозного питбуля заводил, чтобы всякий мог безнаказанно пинать его ногами. Пса, конечно, а не его хозяина. Что касается полковника ФСБ, то он подобного обращения не стерпел бы ни от кого. Но настроение его сегодняшним утром было уже далеко не безоблачным. Как, впрочем, и небо над его головой.

* * *

— Чай? Кофе?

— Кофе, если можно.

— А если нельзя? — пошутил Власов.

— Тогда все равно кофе. — Громов тоже изобразил на лице улыбку.

— У меня только растворимый, — признался Власов, водружая чайник на плиту.

— А мне нравится, когда все моментального действия.

— Моему трехлетнему внуку тоже. Он хочет, чтобы раз, два — и в дамки. Наивный еще, что с него возьмешь? — Уколов гостя таким образом, Власов неожиданно заподозрил, что сам ведет себя, как ребенок, и буркнул: — Ладно, выкладывай, зачем пришел. Проблемы?

— Две просьбы. — Для наглядности Громов загнул соответствующее количество пальцев.

Получилось что-то вроде знака «V» — Виктория. Да только рано майор торжествовал победу.

— Ну-ну. — Власов притворился, что, кроме уютно посапывающего чайника, его больше ничего не интересует. Ни просьбы подчиненного, ни пальцы, которые он нахально растопыривает перед его носом.

— Первое, — невозмутимо продолжал Громов. — Мне срочно нужна информация, к которой по выходным дням имеете допуск только вы.

Власов прибавил огонь на плите и бросил через плечо:

— Если ты, майор, полагаешь, что я сейчас все брошу и помчусь в Управление добывать для тебя информацию, то ты глубоко ошибаешься. Я тебе не быстрорастворимый кофе, ясно? — желчно добавил он.

— Борис Юрьевич, — с укором сказал Громов. — Для того чтобы выполнить мою просьбу, вам достаточно включить ваш персональный компьютер. Помните? Вы же его еще в прошлом месяце к базе данных подключили.

— Почему вода никак не хочет закипать? — раздраженно проворчал Власов. Эта проблема занимала его так сильно, что напоминание подчиненного он оставил без ответа.

Громов пришел ему на помощь:

— Нельзя следить за чайником, в этом весь фокус. Это еще Джером К. Джером подметил. Стоит отвернуться и сделать вид, что чайник тебя совершенно не интересует, как он тут же начинает плеваться кипятком.

— Вздор! Существуют определенные физические законы. Нагреваемая площадь, температура горения, толщина стенок сосуда. — Излагая эти рациональные взгляды, Власов по-прежнему пялился на плиту, а гостю с его просьбами не уделял ни малейшего внимания.

— Так как, Борис Юрьевич? — напомнил тот о своем существовании.

— Кто тебя конкретно интересует? — проворчал Власов. — Что за дурацкая манера ходить вокруг да около?

— Извините, что отвлекаюсь на всякую ерунду. Больше этого не повторится.

По голосу Громова можно было заподозрить, что он ухмыляется, но, стремительно обернувшись, Власов обнаружил, что впечатление оказалось ошибочным. Лицо Громова не выражало абсолютно никаких эмоций и оставалось точно таким же, когда он принялся излагать суть своей просьбы.

Интересовало его среднее и высшее командное звено штаба Московского военного округа. Но не те офицеры, которые продолжали служить там, а лишь уволившиеся в запас в течение последних двух месяцев.

— Или же отправленные в отставку, — закончил Громов.

Власов, давая понять, что такая просьба кажется ему заурядной и даже бестолковой, хмыкнул:

— Ладно. Сейчас попьем кофейку и покопаюсь в сети. — Лицо его слегка потемнело, словно на него упала невидимая тень. — Что там у тебя еще?

— Вторая просьба, — сказал Громов, — вообще не потребует от вас никаких усилий, Борис Юрьевич. Вам даже не придется палец о палец ударить.

— Приятно слышать, — откликнулся Власов. — По воскресеньям я, знаешь ли, предпочитаю отдыхать.

— Да на здоровье! — великодушно воскликнул Громов. — Мне нужно только получить десять тысяч долларов, и все, я испаряюсь.

— Ч-ч-ч!..

Потянувшийся к крышке упрямого чайника Власов зашипел, когда неловко приложился рукой к раскаленному металлу. Возможно, он намеревался переспросить «что-что?». Или же просто чертыхнулся в сердцах. В любом случае реплика осталась недосказанной. Вместо того чтобы продолжить ее, Власов выключил газ на плите, развернулся к гостю всем корпусом и осведомился:

— Ты хоть соображаешь, о чем ты меня просишь, майор?

— Да. — Громов наклонил голову в знак согласия и признания своей дерзости. — Но я ведь не иномарку себе решил приобрести по случаю. Эта сумма необходима мне для проведения операции.

— Операции? — вскинулся Власов так, словно обжегся снова. — Ты же в отгуле!

— Отгуливал я в пятницу. Сегодня воскресенье — законный выходной.

— Тут я с тобой полностью согласен. Выходной. Вот и отдыхай.

Власов сделал жест, подходящий более всего сердитому барину, отсылающему прочь надоевшего слугу. Громов сдержался. Чтобы ладить с начальством, нужно прежде всего контролировать себя самого. Честно говоря, это ему не всегда удавалось, но определенные сдвиги были. Вздумай подобным образом отмахнуться от него кто-нибудь рангом пониже, дело закончилось бы как минимум вывихом руки. А Власов и конечность сохранил, и высокомерное выражение лица.

Чтобы улыбнуться собеседнику, достаточно расслабить одни мышцы, а другие — задействовать. В обычных ситуациях у Громова это получалось непроизвольно. Сегодня утром ему пришлось слегка поднапрячься. Но затраченные усилия стоили того. Улыбка вышла на славу — в лучших голливудских традициях. Не позволяя ей угаснуть раньше времени, Громов произнес, придав своему голосу чуть ли не бархатные интонации:

— Если хотите, я напишу вам расписку. Мол, беру у вас 10 000 в долг, обязуюсь возвратить всю сумму с процентами.

— Вот даже как! С процентами! — Последнее уточнение вывело из себя Власова еще сильнее, чем сама просьба. Все-таки не усидел он на месте, забегал по кухне. — Так ты мне сделку предлагаешь? На коммерческой козе решил ко мне подъехать?

Как руководитель подразделения ЭР он располагал вполне приличной суммой на непредвиденные расходы. Ровно пятьдесят тысяч долларов, распределенные по пяти кредитным карточкам на предъявителя. Естественно, каждая трата средств влекла за собой составление целой кипы отчетов, при одной мысли о которых у Власова начиналась сильнейшая головная боль. Но в настоящий момент головная боль возникла без всяких бумажек. Виски у Власова свело от неслыханной дерзости майора, вздумавшего относиться к нему, полковнику ФСБ, как к какому-то ростовщику.

— И когда ты намереваешься возвратить деньги? — вкрадчиво спросил он, остановившись за спиной Громова.

— Если операция пройдет успешно, никогда, — честно признался тот.

— А если деньги уйдут на ветер?

— Ну, — Громов помрачнел. — Две тысячи у меня имеется. Оставшуюся сумму долга постараюсь погасить как можно скорее.

— Слушай, неужели это так важно для тебя? — Власов вернулся за стол, чтобы видеть перед собой глаза собеседника. — Ради чего ты подставляешься, майор? Какие-то буржуйские доброхоты, которые на самом деле просто с жиру бесятся, министерские чиновники, клистирные трубки, штабные хапуги… Ну, накрылась медным тазом эта помощь гуманитарная, и что с того? Наверняка американские дяди Сэмы уже новую посылку собирают. Другое медицинское оборудование и лекарства не сегодня-завтра в Чечню доставят, все довольны, все идет своим чередом. А ты куда лезешь, чего добиваешься? Твоя правда сегодня никому не нужна! — Власов поводил из стороны в сторону указательным пальцем и отчеканил: — Ни единой душе!

— Ошибаетесь, — сказал Громов с улыбкой, прочно приклеившейся к его губам. Только все более застывшей она становилась, как и взгляд Громова. — Одна такая душа все же имеется. — Он ткнул себя в грудь, где при каждом воспоминании о нелепой гибели Ларисы возникала давящая тяжесть. — Да и вам происходящее далеко не так безразлично, как вы пытаетесь изобразить.

— Откуда такая уверенность? — прищурился Власов.

— А я помню ваши рассуждения о военной мафии. Вы знаете, что генералы рвутся к власти, и вам это не по вкусу. Потому что звездоносцы, окружающие президента, не успокоятся, пока от нашей конторы камня на камне не останется. Мы же им как кость в заднице.

— В глотке, — машинально поправил Власов.

— В глотке тоже, — согласился Громов. — Но главный орган у этой публики все же одна сплошная задница. О ней-то они и беспокоятся в первую очередь. Разве наша с вами задача помогать ее прикрывать?

Задумчиво побарабанив по столу пальцами, Власов спохватился:

— Что ж ты кофе не пьешь, майор? Давай, обслуживай себя сам, а я пошел собираться. В девять часов у меня встреча с помощником президента. Некогда больше тары-бары разводить.

Он вышел, а Громов, оставшись один, высыпал в свою чашку чуть ли не десятую часть содержимого банки «Нескафе». Сахара он в напиток не добавил, потому что испытываемую им горечь все равно подсластить было невозможно. Все его старания пошли прахом. Трупы, задержанные, показания, предположения… Теперь это ровным счетом ни черта не стоило. Без денег план, разработанный Громовым, был неосуществим. Слишком мало времени имелось в его распоряжении. Фактически в обрез.

Он уже приготовился потушить сигарету и встать, чтобы незаметно удалиться из квартиры Власова, когда тот вновь возник в кухне, свежевыбритый, румяный, источающий запах хорошего одеколона.

— Уже уходишь? — скучно спросил он.

— Ухожу, — кивнул Громов.

— Подожди немного, — сказал Власов, взбивая в чашке кофейно-сахарную пену. — Там интересующие тебя сведения распечатываются.

— Зря бумагу потратили, Борис Юрьевич.

— Честно говоря, мне тоже так кажется. — Усмехнувшись, Власов выложил на стол пластиковую карточку с золотистым тиснением. — Но я все же решил рискнуть. Вот моя ставка.

Громов вскинул на него посветлевшие чуть ли не до белизны зрачки:

— Вы?..

— На кредитке ровно десять тысяч, — продолжал Власов неестественно ровным тоном. — Их можно получить в любом отделении «Империал-банка». Они там и по воскресеньям работают, буржуины проклятые. — С наслаждением отхлебнув кофе, он громко крякнул и подмигнул Громову: — Ну, что уставился, как орел на новую вершину? Рассказывай о своих похождениях. Говоришь, ножки из штаба военного округа растут?

— Скорее, рожки, — улыбнулся Громов, прежде чем перейти к делу.

Одна эта его скупая улыбка стоила всех тех, которыми он одаривал своего начальника до сих пор.

* * *

Оставшись один, Власов ни на какую мифическую встречу с помощником президента не поехал. Он просто заперся в своем домашнем кабинете и некоторое время сидел, нахохлившись, в массивном вольтеровском кресле, помнившем, по преданиям комитетчиков, сиятельный зад самого товарища Семичастного.

О, то были славные времена! Каждый сверчок знал свой шесток, дисциплина в органах была железная, и всякие там майоришки шагу не смели ступить без согласования с начальством. А теперь? Власов сжал кулаки, будто невидимые поводья надумал натянуть. Да только не было их, поводьев. И управа на Громова у полковника имелась лишь одна. Курносая. В белом саване.

Власов особистов за ровню себе не считал и любви к ним никакой не испытывал, но волею судеб играл нынче в одной с ними команде. Так порешили наверху и отдали приказ, а от выполнения его зависело, станет ли вчерашний полковник завтрашним генералом…

Еще в ходе военных действий в Чечне 1994–1996 годов от регулярной ичкерийской армии осталось одно красивое название. Да, числились там и зенитно-десантные полки, и артдивизионы, и масса всяческих спецподразделений, вплоть до инженерных батальонов. Но карликовый чеченский полк по сути своей равнялся российскому батальону, а батальон, соответственно, — роте. Кроме того, ичкерийское воинство по большей части являлось списочным, а призыв резервистов дело такое неблагодарное, что впору было ставить под ружье покорных баранов вместо своенравных чеченцев.

Зато в стране расплодилась тьма-тьмущая боевых отрядов, подчинявшихся не властям, а тем, кто больше платит. Все эти Басаевы, Хайрахоевы, Бараевы и Радуевы представляли собой нечто вроде бесчисленных воинственных князьков, не способных добиться ни взаимопонимания, ни тем более взаимодействия.

Пресловутый ваххабизм, прочно укоренившийся в Ичкерии к 1999 году, совершил чудо, которого до этого не удавалось ни шариату, ни кодексам Шамиля, ни родовым традициям. Он объединил все бандформирования под одним знаменем, на котором следовало бы поместить не волка и даже не полумесяц, а символическое изображение доллара. С этого момента и начались настоящие проблемы для России.

Практически все полевые командиры вошли в ядро так называемого Тайного Общества «Ичкерия», ТОИ. И мало того, что с этих пор чеченский госаппарат превратился лишь в один из филиалов Общества. Основная беда состояла в новой тактике боевиков. Ограничиваясь у себя на родине малозначительными вылазками и боями местного значения, направление главного удара они перенесли на Москву.

В кратчайшие сроки на этом невидимом фронте было одержано столько решающих побед, что поражения на настоящей войне перестали иметь какое-либо значение. ТОИ не просто скупило на корню десяток-другой видных российских политиков, влиятельных чиновников, телемагнатов и банкиров. Теперь для того, чтобы разрушить эту махину, пришлось бы сначала хорошенько пошуровать во всех институтах федеральной власти и прочистить звенья силовых структур. Мог бы, кстати, заняться этим по долгу службы и Власов. Но он сам оказался приближен к исполинской кормушке ТОИ. А попробовав разок столь щедрое угощение, уже не мог и не желал вернуться к скромному рациону полковника ФСБ.

В общем, финансовый маховик ТОИ был запущен на всю катушку. Путающийся у всех под ногами Громов понятия не имел, какой мощный механизм он пытается остановить. Но механизм этот существовал, он функционировал безотказно, и противодействовать ему можно было лишь одним безрассудным способом — сунуться в него собственной персоной и слушать, как хрустят твои косточки, перемалываемые беспощадными шестернями.

Честно говоря, жаль было полковнику майора, не пожелавшего понимать намеков и следовать добрым советам. Да и армейских генералов Власов недолюбливал. Но не до такой степени, чтобы отказаться от своей доли пирога и улечься в братскую могилу вместе с близким ему по духу Громовым. Трупов в этом деле и без него хватало. Сначала экипаж и пассажиры того самого злополучного самолета, которому нельзя было позволить долететь туда, куда он устремился. Затем на тот свет отправил гомосексуальное трио, составленное Эдичкой Виноградовым, Артуром Задовым и депутатом Шадурой. Ребят, доставивших последнего к дежурившему по управлению Власову, тоже пришлось отдать на заклание. Плюс семейство Северцевых. Ну, и под завязку — главный «разводящий», подполковник Рябоконь. Это уже для логического завершения картины под названием «Я другой такой страны не знаю». Или: «В королевстве, где все чинно и ладно». Всегда, при любых обстоятельствах чинно, пристойно, законно. То есть в Российской Федерации.

Тем бы все и ограничилось, если бы не Громов. Надо же, как взбеленился из-за своей непутевой бабы! На рожон полез, воду в тихом омуте мутить начал. Лучше бы ему погибнуть там, где ему было назначено, чем попусту суматоху создавать и больших людей нервировать. Контроль за операцией был поручен не кому-нибудь, а лично Власову.

План был дерзок и гениален, как все простое. Его осуществление позволяло ТОИ убить сразу двух зайцев. Во-первых, не допустить нормализации обстановки в Чечне, где бедствия и озлобленность простого народа являлись теми самыми углями, благодаря которым ни на минуту не затухал огонь гнева народных масс. Пока они, темные массы, полыхали ненавистью к России, умные люди таскали из этого пламени каштаны. Второй задачей Общества было лишний раз дискредитировать Российскую Федерацию в глазах Запада, а чеченских боевиков представить в роли благородных народных мстителей. Америка шлет в Ичкерию медикаменты, а Россия мало того, что отливает для мирного населения пули и снаряды, так еще, несчастных людей убивая и калеча, лечить их не позволяет. Вот уж монстр! Жандарм не только Европы, но и Азии!

Сообщникам Власова и ему самому было глубоко плевать на большую политику. Их в данном случае интересовали большие деньги.

Основная часть груза, не долетевшая до Грозного, находилась сейчас в укромных армейских складах и ожидала отправки в выставивший аккредитив Ирак. Таким образом, похищенные медикаменты и оборудование сначала продавались третьей стороне, разумеется, не без выгоды для ответственных участников сделки. Затем на вырученные деньги приобреталось оружие, которое, опять с хорошим наваром, поставлялось все в ту же многострадальную Чечню. В результате троекратной прокрутки на счетах участников оседали целые горы долларов. Руководство ТОИ смотрело на это коммерческое баловство своих членов сквозь пальцы. Но вот провала столь важной операции оно не простило бы никому. Власову в том числе.

В случае засветки ему грозила незавидная доля особиста Рябоконя, а то и что-нибудь похуже. Способов устранения неугодных лиц столько напридумывали, что впору энциклопедический справочник издавать.

Вот так. И никак иначе.

Распрямившись в кресле, Власов взял со стола копию распечатки, которую изготовил для майора. Это не «липа» была, а самые что ни на есть подлинные сведения. И, вручая бумаги Громову, Власов отлично знал, на ком тот остановит свой выбор. Это будет отставной штабист Тупиков — единственный кандидат в списке, до которого из Москвы рукой подать. Что ж, попутного ветра, майор. Место, где расположена дача Тупикова, тихое, спокойное. Заповедным, конечно, его не назовешь, но ежели сгинет там вдруг чересчур любопытный товарищ, то не найдут его потом ни днем с огнем, ни ночью с фонарями.

Для того чтобы окончательно решить судьбу Громова, полковнику было достаточно набрать один телефонный номер и обменяться несколькими фразами с собеседником. Что он и сделал. Хотя для того, чтобы поднести к уху телефонную трубку, Власову потребовалось времени значительно больше, чем обычно, а после этого он залпом махнул полный стакан спирта и отчихвостил ни в чем не повинную супругу, сунувшуюся к нему в кабинет с приглашением завтракать.

— Вот возьму и суку для Гранда вместо тебя заведу! — заорал он, надрывая обожженную спиртом глотку. — Короткошерстную!

ГЛАВА 19

С ЛЕГКИМ ПАРОМ, С ТЯЖЕЛОЙ ГОЛОВОЙ

Сразу после визита в банк Громов взял курс на север, спеша выскочить на Ленинградское шоссе. Посторонние могли подумать, что просторный свитер надет им по причине пасмурной погоды, но на самом деле он просто прикрывал рукоятку заткнутого за пояс джинсов револьвера. В поездку Громов захватил лишь «смит-вессон», поскольку пускать в ход табельное оружие не собирался. Это было его частное расследование, его личное дело. В случае засветки под угрозу попадала не только служебная карьера Громова, но и вся его дальнейшая судьба.

Ему, еще не слишком уверенно ориентировавшемуся в хитросплетениях московских улиц и дорог, заменяла штурмана карта города и области, развернутая на пустующем пассажирском сиденье. Позади небрежно валялся довольно старомодный «дипломат», не приобретший ни внешнего лоска, ни солидности от того, что ему были доверены десять тысяч долларов, разделенные на две равные пачки. Хранились в портфеле также три бутылки водки, минералка и сухой паек, купленный на скорую руку в первом попавшемся гастрономе. А в боковом отделении лежали скрепленные листы бумаги, на которых была распечатана информация, выуженная Власовым из компьютера.

Список свежих отставников штаба Московского округа содержал всего лишь три фамилии. Военные, вопреки всем своим стенаниям по поводу неустроенности быта, на гражданку явно не торопились.

Все трое верой и правдой служили при штабе и наверняка были знакомы с покойным подполковником Рябоконем. Будучи особистом, он, правда, знал офицерский состав гораздо лучше, но на том свете его осведомленность вряд ли могла оказаться полезной. Там и без начальника особого отдела известно, кто чего стоит.

Громову же пришлось положиться на интуицию, что он и сделал перед тем, как выбрать окончательный маршрут. Из трех кандидатов выбор был остановлен на полковнике Тупикове. Прощупывать остальных двоих, обосновавшихся за пределами области, все равно не было времени. А полковник представлялся Громову наиболее любопытной фигурой.

Итак, Тупиков Иван Сергеевич, 48 лет, по образованию военный инженер, за плечами как дальние точки, так и ближнее зарубежье. Сам москвич, но в родные края вернулся сравнительно недавно, уже не тем новоиспеченным лейтенантиком, который уезжал отсюда для прохождения дальнейшей службы. Должность помощника начальника штаба по материально-технической части, скорее всего, перепала ему в ходе бесконечных интриг, рокировок и рекогносцировок. Но Тупиков вожделенную синекуру все же получил и, несомненно, должен был держаться за нее руками, ногами и зубами.

Казалось бы, повезло мужику. Местечко теплое, при определенной сметке доходное. Служи, лижи чужие задницы, подставляй свою собственную, хватай генеральские звезды с небес. Однако на этом стремительный взлет Тупикова завершился.

Не далее как полторы недели назад медицинская комиссия обнаружила у Ивана Сергеевича хроническую язву двенадцатиперстной кишки, и он, несмотря на три свои негодующих рапорта, был скоренько «списан на берег», точнее, попросту оказался за бортом.

Ежели добрая треть российского офицерства язвами да гастритами мается, то почему именно Тупикову была оказана такая медвежья услуга? У полканов военных вся служба на нервах да на мате построена, жены их пилят, начальство гноит, водка гробит. Как же тут без повышенной кислотности? Вот и Тупиков ею в свое время обзавелся. Только ровесники его продолжают повышать обороноспособность Родины при всех своих болячках многочисленных, а Тупикова в срочном порядке комиссовали по состоянию здоровья. Иными словами, турнули, выперли взашей. Почему?

Догадка у Громова имелась. В штабе, к которому был прикомандирован чужак Тупиков, какие-то свои процессы происходили, разумеется, тайные и очень нехорошие. Об этом свидетельствовала как явная причастность начальника особого отдела к разграблению и взрыву транспортного самолета, так и его скоропостижная кончина. Кому именно и зачем понадобилось срывать доставку гуманитарной помощи, гадать было пока что бесполезно. Но факт оставался фактом — это произошло. И Тупиков был уволен в запас незадолго до совершения террористического акта.

Совпадение? Может быть. Однако Громов склонялся к иной версии. По его мнению, новичок попросту не вписался в дружную штабную семью. А, судя по последним событиям, это была именно «семья», на манер организованных группировок. Только банды возглавляются «папами», а в штабе наверняка заправлял какой-нибудь генерал — «слуга царю, отец солдатам». Тупиков то ли повышенным любопытством отличался, то ли еще какими-то неугодными начальству качествами, вот от него и избавились.

На какую-либо особую осведомленность полковника-язвенника Громов не рассчитывал, иначе того давно бы уже похоронили под музыку военного оркестра. Тем не менее любой человек извне, оказавшийся внутри незнакомого коллектива, невольно становится очень наблюдательным. Что-то он да услышал краешком уха, что-то да заметил уголком глаза. Вот на эту тему Громов и намеревался побеседовать с опальным полковником. Пенсия у него, разумеется, мизерная, а зуб на бывших коллег наточен огромный. Материальная компенсация и сочувствие — вот что нужно пострадавшему в настоящий момент. И если Тупикова не успел утешить добрый ангел, то Громов спешил исправить эту ошибку.

Единственное затруднение состояло в том, что полковника дома не оказалось, он, по словам соседей, проводил выходные на даче под Солнечногорском. Впрочем, Громов был даже рад поводу прокатиться за город.

* * *

Слежку за собой он заметил на Ленинградском проспекте, в районе метро «Динамо». Это была голубая «Нива», сидящая на своих колесах так высоко, что крыша ее постоянно маячила в зеркале бокового обзора.

На всякий случай Громов увел «семерку» вправо и добрых двадцать минут петлял по небольшим тихим улицам, где у «хвоста» не было шансов остаться незамеченным. Вместо того чтобы передать Громова напарникам или хотя бы приотстать для приличия, голубая «Нива» только прибавила прыти, неотвязно следуя за «семеркой».

За ее лобовым стеклом маячили две мужские физиономии. Пару раз Громову показалось, что одна из них нагло ухмыляется, хотя он мог и ошибаться. Гримасы, на которые способны люди в решающие моменты, не поддаются классификации. Один из инструкторов по рукопашному бою, натаскивавший Громова в училище, вступал в схватку чуть ли не с плачущим выражением лица, что не мешало ему одерживать победу за победой.

Вынудив свою машину стереть немалый слой резины об асфальт, Громов совершил крутейший разворот на сто восемьдесят градусов и едва разминулся с «Нивой», попытавшейся преградить ему путь. Проносясь мимо, он успел заметить, что преследователь за опущенным стеклом суетливо вскидывает к плечу какой-то металлический предмет. Конечно, это мог быть безобидный фотоаппарат с телеобъективом, подзорная труба или даже геодезический прибор. Да только никто еще не гонялся за Громовым с астролябиями и нивелирами. Как правило, против него пускали в ход штуковины посерьезнее. Да и без всяких правил — тоже.

Пропустив проскочившую мимо «семерку», «Нива» в точности повторила ее маневр и, кое-как устояв на колесах, опять пустилась в погоню. Стало ясно, что преследователям только на руку редкое движение в переулках, куда заманил их Громов. Не слежка как таковая их интересовала, а возможность по-быстрому прошить «Жигули» из автоматов и убраться восвояси. Да только планы у Громова были совсем иными.

Совершив подряд три или четыре левых поворота, он погнал машину в обратном направлении и очень скоро убедился в правильности своих действий. Очутившись на оживленной улице, голубая «Нива» снова начала соблюдать дистанцию. Это не означало, что ее седоки отказались от своих намерений, но теперь им пришлось повременить. Громов увлекал их за собой до тех пор, пока не обнаружил по правому борту то, что искал: многолюдный рынок, обставленный со всех сторон сотнями автомобилей. Предупредительно помигав фарой поворота, он плавно вырулил на стоянку и занял достаточно удобную позицию, позволяющую сорваться с места в считаные секунды.

«Нива», растерянно порыскав из стороны в сторону, втиснулась в узкий промежуток между автомобилями несколькими метрами дальше. Чтобы стартовать оттуда, ей потребовалось бы для начала дать задний ход.

Как только Громов выбрался из машины, оба седока «Нивы» последовали его примеру. Молодые лица, ладные фигуры. Одеты они были в штатское, но это уже не могло ввести Громова в заблуждение. Будь на нем головной убор, он бы не удержался от того, чтобы насмешливо отдать честь своим преследователям. А так просто приветливо помахал ручкой: знаю, мол, помню и ненавижу.

Дожидаться ответного жеста было бессмысленно, тем более что руки обоих парней все равно были заняты. Один придерживал под мышкой полиэтиленовый пакет, в котором вполне мог таиться автомат со складным или укороченным прикладом. Второй прятал руки в карманах просторных штанов, словно в каждом было по пистолету. По крайней мере, один он держал наготове, хотя определить, левша он или правша, Громов не имел возможности. Зато он определенно знал другое: парень лелеял в широких штанинах не паспорт и даже не бесценный груз своего мужского достоинства.

Он-то и последовал за Громовым на рынок, оставив напарника присматривать за транспортом. В принципе, оторваться от него здесь не составило бы большого труда, но Громов не собирался тратить время на игру в кошки-мышки.

Скоплению народа на рынке было далеко до вавилонского столпотворения, хотя и здесь мешанина наречий звучала достаточно причудливо. В основном, все коверкали русский язык — кто на украинский лад, кто на кавказский, кто вообще предпочитал птичью манеру китайцев или вьетнамцев.

Человеческие потоки безостановочно текли по узким проходам между рядами. Переходили из рук в руки деньги, бегло выяснялись отношения, сталкивались плечи, локти, зады. Самые темпераментные мужчины успевали поиметь вприглядку хорошеньких женщин, но те возбуждались лишь при виде густой сметаны, свежей зелени или копченой рыбы, аромат которой перебивал любые запахи в радиусе нескольких метров.

Глазея по сторонам, Громов неспешно продвигался вперед, ощущая кожей близкое присутствие своего провожатого. Тот заходил то слева, то справа, давая понять, что теперь никуда не денется ни он сам, ни преследуемый им Громов. Если бы не тяжеловесная походка парня, его можно было бы сравнить с молчаливой смертью, таскающейся по пятам за облюбованной жертвой.

Громов ускорил шаги. Его не интересовали ни россыпи цитрусовых плодов, ни гроздья бананов, ни отполированные до блеска заморские яблоки, смахивающие на восковые муляжи. Цель его похода обнаружилась на сравнительно просторном пятачке, где прямо из открытых фургонов грузовиков торговали бытовой химией, зубной пастой, шампунями и прочей едко пахнущей ерундой.

Еще несколько лет назад русские люди и мечтать не могли о том, чтобы в свободной продаже имелись десятки видов туалетной бумаги, россыпи стирального порошка, целые коллекции всевозможных дезодорантов и аэрозолей для травли насекомых. К изобилию народ приучился быстро. Сложнее оказалось свыкнуться с тем, что из-за покупки лишней упаковки спичек может не хватить денег на давно перегоревшую лампочку. Или так: ты все же приобретаешь лампочку, а потом уже вспоминаешь, что в первую очередь следовало обзавестись предохранителем для электросчетчика. И когда покупатели отходили от очередного прилавка, многие из них машинально запечатлевали в памяти все то, что им хотелось бы унести с собой.

Прогулявшись по площадке, Громов остановил свой выбор на фуре, доверху набитой лакокрасочными изделиями. Из нее торговали в шесть рук бойкие юноши, похожие на мелких жуликов или студентов-первокурсников. Надо полагать, с утра они успели здорово наломать спины, но физиономии их сияли, будто покрытые бесцветным лаком. Наверняка ребята предвкушали, как вечером завалятся в дискотеку, где скоренько спустят все заработанные деньги. Когда Громов пытался представить себе, чем еще могут заниматься современные молодые люди, это ему не удавалось. Все они виделись ему скачущими в сверкании разноцветных всполохов, под неумолчное бум-бум, да-да-да. Или же еще только дожидающимися такой возможности поколбаситься, поторчать, потусоваться. Громов не осуждал молодежь за стремление бездумно прожигать жизнь. Не станешь ведь внушать воробьям, что существуют дела поважнее, чем клевать крошки, чирикать и трахать друг дружку без разбора. Каждому свое.

— Мне нужна нитроэмаль в баллончике с пульверизатором, — сказал Громов склонившемуся над ним юноше. — Такая, чтобы высыхала моментально.

— Немецкая, финская, китайская? Цвет? Емкость?

— Емкость значения не имеет, а цвет… — Вспомнив одного знакомого художника, который говорил, что даже в самый пасмурный день нужно уметь видеть солнечный цвет, Громов сделал выбор: — Желтый. Как можно более яркий… Погоди, — остановил он метнувшегося в глубь фургона юношу. — Я хочу баллончик с максимально большой площадью распыления.

— Есть специальная автомобильная краска, — нетерпеливо сообщил юноша. — Раз пшикнул — половину тачки покрасил.

— Годится, — кивнул Громов и, когда продавец поспешил за товаром, вопросительно взглянул на своего соглядатая, перетаптывающегося рядом.

— Надеюсь, ты не против желтого цвета, м-м? Он тебя не нервирует?

Парень — руки в брюки, глаза в небо — не удостоил Громова ответом. Невозможность немедленно разрядить в объект хотя бы половину обоймы угнетала его, преисполняла злобой и раздражением.

При большом желании можно было уложить его одним точным ударом прямо на месте. Возможно, парень даже не успел бы вытащить руки из карманов и отвести взгляд от низких облаков, которые его так интересовали. Но Громов не любил оказываться в центре внимания и к популярности среди сограждан не стремился. Поэтому, расплатившись за баллон краски, он зашагал к выходу с рынка.

— Может, по пиву? — дружелюбно предложил он соглядатаю, когда очутился перед целой батареей всевозможных бутылок. — Познакомимся поближе, поговорим… Нет? Не желаешь? Что же мне за нелюдим такой надутый попался!

Сокрушенно вздохнув, Громов, уже не оборачиваясь на парня в широких штанах, вышел из ворот и, протолкавшись через людской водоворот, который был здесь особенно бурным и хаотичным, направился к стоянке.

Пока он оплачивал выписанную ему квитанцию, преследователи успели воссоединиться и теперь, опершись с обеих сторон на голубую крышу своей «Нивы», сверлили Громова угрюмыми взглядами.

— Как дети малые, честное слово, — пробормотал он.

Надо полагать, один из парней умел читать по губам или же обладал необычайно острым слухом. В ответ на реплику он ощерился и многозначительно похлопал ладонью по своему пакету с автоматом: я давно вырос, дядя, и экипирован соответствующим образом — по-взрослому.

— Ладно тебе пыжиться, — сказал Громов чуть громче. — Поехали дальше, что ли? — Для наглядности он сделал приглашающий жест рукой.

Парни насмешливо покачали головами. Сначала они дождались, пока Громов сядет в «семерку» и заведет двигатель, и лишь потом одновременно забрались в свою машину.

Включив ручной тормоз, Громов свинтил с баллона колпачок, отрегулировал пульверизатор должным образом и, выбравшись из салона, стремительно приблизился к «Ниве». Струя краски с шипением вырвалась наружу, обдав лобовое стекло автомобиля желтым. Достаточно было провести баллоном из стороны в сторону, чтобы «Нива» приобрела совершенно неузнаваемый, праздничный вид.

Желтое и голубое — любой украинец при виде этого зрелища бросился бы отплясывать гопака. Высунувшиеся из машины парни, правда, выразили отнюдь не восторг, а полнейшее негодование.

— Ты! А ну стой!

— Стой, тебе говорят, падла!

Но Громову было плевать на мнение парней и их зычные призывы, адресованные ему. Стрелять среди скопления народа они по-прежнему не решались, а возобновлять автогонки со сплошным красочным пятном вместо обзора отважился бы разве что отчаянный камикадзе. Вот и оставалось парням провожать удаляющуюся «семерку» проклятиями да ненавидящими взглядами. Ума остаться на месте у них, как ни странно, хватило. Жаль, подумал Громов, прибавляя газу, чтобы наверстать упущенное время. Он с удовольствием понаблюдал бы за попытками одураченных парней доехать в их разукрашенном автомобиле хотя бы до ближайшего перекрестка.

* * *

Поездка по Ленинградскому шоссе пролетела незаметно. Всю дорогу Громова развлекали бойкие песенки, которые ему предлагали послушать еще более бойкие ведущие радиопрограмм. Все они наперебой выражали надежду, что тучи скоро рассеются, и тогда над миром вновь засияет солнышко. Можно подумать, других проблем в это воскресное утро у них не существовало. Словно не они были обречены день-деньской горбатиться в студиях над своими микрофонами, света белого не видя. Смех ведущих звучал нарочито, натянуто. Слушая его то на одной радиоволне, то на другой, Громов заподозрил, что время от времени их щекочут специально нанятые для этого люди. Иначе откуда черпать энергию для столь бурного и нескончаемого оптимизма?

Дачный участок полковника запаса Тупикова находился под Солнечногорском. Сориентировавшись на местности с помощью инспектора ГИБДД, похожего на пацана, напялившего отцовскую фуражку, Громов свернул на нужную дорогу. Вскоре, пересчитав колесами все отмеренные ему выбоины с ухабами, он оказался в искомом населенном пункте. Тот, кто придумал ему название Раздольный, отличался богатым воображением. Или всю жизнь провел в собачьей конуре, а потому, переселившись в поселок, был потрясен открывшимися ему просторами.

Неспешный проезд по главной улице вдоль сплошных заборов занял минуту с небольшим. Громов остановил «семерку» на площадке перед продуктовым магазином и вышел. Это был центр здешней цивилизации. На крылечке магазина дремали рядышком местный забулдыга и рыжая дворняга, выглядевшая чуточку более ухоженной. Пес посмотрел на Громова одним глазом и опять погрузился в сон. Забулдыга хрипло попросил рубль, а лучше два.

— Я дам тебе десятку, — пообещал Громов, — только подскажи, как мне найти владения господина Тупикова.

— Тупиков, говоришь? Не тутошний?

— Не тутошний, — подтвердил Громов, — а как раз очень даже приезжий. Он военный, полковник. Участок здесь совсем недавно приобрел.

— Ща выясним. — Мужик яростно поскреб затылок и исчез в магазине.

Вернулся он с протянутой рукой и нужными сведениями. Дом Тупикова находился в пяти минутах ходьбы, за балкой.

— Но мостик там узенький, не проедешь, — предупредил забулдыга. — О! — Его корявые ладони разошлись на ширину плеч, а они у мужика размахом не выдались. — Тебе кругаля дать придется по-над лесом. Тудой поезжай. — Он неопределенно махнул рукой куда-то вдаль и тут же вновь в требовательно протянутую ладонь.

Наградив его обещанным червонцем, Громов решил, что «тудой» ехать ему совсем не хочется, а тем более — «давать кругаля». Прихватив из салона «дипломат», он запер «Жигули» и двинулся в сторону балки.

Собственно, за ней заканчивалась деревушка и начинались дачные участки. Судя по высоте фруктовых деревьев, колонисты обосновались здесь сравнительно недавно. А учитывая монументальность сооруженных заборов — навсегда.

Бегло опросив повстречавшегося огольца со взрослыми морщинами на лбу, Громов без труда нашел указанный участок. Двухэтажный дом Тупиковых с недостроенной верандой был обнесен оградой не по всему периметру — здесь еще только обживались. Двор был завален всевозможными стройматериалами, которые явно не находили себе применения. Списать груды кирпича, песка, досок и рубероида помначштаба по материально-технической части успел, да вот незадача вышла — бесплатная рабочая сила в виде солдатиков закончилась. Так проходит мирская слава.

Полковник и его жена сидели за деревянным столом в дальнем конце двора. По прикидкам Громова, окружавшая их металлическая конструкция когда-нибудь должна была превратиться в довольно уютную беседку. Но не раньше, чем прутья арматуры будут увиты побегами дикого винограда. Пока что супруги смахивали на парочку нахохлившихся попугаев в клетке.

— Добрый день, — крикнул Громов, заботливо притворив за собой калитку.

При ближайшем рассмотрении поднявшийся навстречу гостю полковник оказался похожим не на птицу, а на поставленный вертикально бочонок.

— Вы к кому? — спросил он соответствующим голосом, глухим, но гулким.

— Если вы Иван Сергеевич, то к вам.

— А по какому вопросу? — Мадам Тупикова уставилась на «дипломат» в руке Громова так пристально, словно подозревала, что он таит какой-то неприятный сюрприз.

Со своей прической «каре» эта маленькая жилистая женщина воскрешала в памяти портреты батьки Махно. Она явно помыкала мужем, и дачный участок был ее Гуляйполем. Успех переговоров во многом зависел от нее.

— Я к вам из Москвы, — сказал Громов, будто это хоть что-то проясняло.

При этом он адресовал Тупиковой самую лучезарную улыбку из своего арсенала. Женщина явно переживала критический возраст. Любовников уже нет, приспособиться к вибратору на батарейках мешает воспитание. Мужское внимание в подобных случаях как бальзам на душу.

— Мы разве знакомы? — напрягся Тупиков. У него даже кожа на голове зашевелилась от сосредоточенной умственной работы. Но, в общем, он не производил впечатление тупого, недалекого солдафона. Такой после прохождения службы на Камчатке знает не только как будет по-корякски «клык моржовый», но хранит в памяти и много других полезных сведений.

— Вы разве знакомы? — Полковничья жена полагала, что без сопроводительного эха ее супруг никак не обойдется.

— Нет, мы пока что незнакомы, — признался Громов. — Но повод имеется.

— Повод? — Тупикова шагнула вперед, загородив своей миниатюрной фигурой примерно треть супруга. — Водку лакать собираетесь, что ли?

Казалось, еще мгновение — и она прожжет взглядом дыру в громовском «дипломате», дабы ознакомиться с его содержимым.

— Любаня! — укоризненно воскликнул Тупиков. — Что ты набросилась на человека, честное слово!

Он тоже глядел на принесенный гостем «дипломат», и ноздри его раздувались, как у боевого коня, заслышавшего сигнал к атаке.

Испытывать дальше терпение супругов было неудобно. Продолжая улыбаться, Громов приблизился к ним и с видом фокусника извлек из портфеля пухлую пачку пятидесятидолларовых купюр. Смотрелась она впечатляюще. Если бы в банке оказалось нужное количество двадцаток, то эффект получился бы еще более значительным, но Тупикова и без того выглядела совершенно завороженной. Дважды она открывала рот, но так и не издала ни звука. Наверное, не сумела подобрать подходящий.

— У меня к вашему мужу серьезный разговор, — пояснил ей Громов. — Это, — он помахал в воздухе деньгами, — причитающийся ему гонорар.

— Ему? Гонорар? — Она недоверчиво покосилась на Тупикова.

— А что конкретно от меня требуется? — возбужденно поинтересовался тот. Он явно успел заметить, что в «дипломате» хранятся не только деньги, и спешил взять быка за рога.

— Я покупаю ваши военные мемуары. — Громов по-прежнему обращался к жене полковника. Кто бы стал в присутствии батьки Махно апеллировать к его сподвижникам?

— Мемуаров у меня нет, — сокрушенно признался Тупиков. — Не написал пока. Кха! — Вырвавшийся из его бочкообразной груди кашель был подобен разрыву снаряда.

— Меня устроят устные воспоминания, — успокоил его Громов. — Тут главное — полная откровенность и прямота. Вы мне — правду, я вам — деньги. Баш на баш.

— Правду? — отставной полковник растерялся еще сильнее. — О чем?

— О вашей службе в штабе Московского округа.

— А-а! — протянул Тупиков, мрачнея на глазах. — Вон оно как. Так мне никакие военные тайны неизвестны, не тот калибр. Ошиблись вы, уважаемый.

Вот теперь у Громова не осталось ни малейших сомнений в том, что он попал по адресу. Судя по тому, как бывший помначштаба закручинился, ему было о чем рассказать, но распространяться на эту тему он не желал. И шут с ним. Тратить время на его обработку не было нужды, коль скоро рядом находилась его супруга, поглядывавшая чаще на доллары в руке Громова, чем на него самого.

— Здесь пять тысяч, — сказал он. — В хозяйстве пригодится, м-м?

— Иван! — спохватилась она. — Неужели так трудно уважить хорошего человека? На твою пенсию с хлеба на воду перебиваться, да и то через день.

— Ты не встревай, Любаня, — басовито заявил Тупиков. — Еще не хватало мне для полного счастья под трибунал угодить. За разглашение, так сказать.

— Я что, похож на иностранного шпиона? — спросил Громов, нахмурившись.

— На иностранного, может, и нет, — отрезал Тупиков. Недосказанное читалось в его подозрительном взгляде.

— Он, наверное, журналист, — вмешалась супруга. — Или даже телерепортер. Верно ведь?

Громов не стал рассеивать ее заблуждение, лишь голову слегка наклонил. Понимайте, мол, как хотите: то ли кивает человек утвердительно, то ли пыльные носки своих туфель разглядывает.

— Пусть тогда удостоверение покажет, — потребовал Тупиков, ни к кому конкретно не обращаясь. — Сейчас проходимцев развелось выше крыши. А мы даже фамилии у гражданина не спросили.

— Фамилия моя простая — Громов. Вас в ней что-нибудь не устраивает?

Вопрос был сформулирован таким образом, что Тупикову не оставалось ничего другого, как буркнуть:

— Фамилия как фамилия. Мне-то что за дело?

— Вот и отлично, — усилил напор Громов. — Ну что, состоится разговор?

Прежде чем Тупиков нашелся, что сказать, за него это сделала жена:

— Состоится, — быстро сказала она.

— Но, Любаня…

— Иди сюда! — Тупикова дернула мужа за рукав выцветшей форменной рубахи. — Извините, мы на минутку.

Галантное дополнение, сопровождаемое сладенькой улыбочкой, было адресовано непосредственно Громову. Понимающе кивнув, он остался стоять на месте, а хозяева удалились на приличное расстояние, где, поглядывая на странного гостя, принялись выяснять отношения. Полковник все больше гудел на манер басового барабана. Его жена шипела не хуже небольшого выводка гусей. Или змей. На столе остывала толченая картошка, кисла квашеная капуста с клюквой и подсолнечным маслом, подсыхали маринованные огурчики. Из-под крыльца выбралась серая кошка и уставилась на Громова выпученными глазищами. Стоило ему ответить ей взглядом, как она отвернула мордочку и зевнула, демонстрируя своим поведением, что ей дела нет до всяких там незнакомцев.

— Кс-кс-кс, — позвал Громов от нечего делать.

Кошка его проигнорировала, отлично понимая, что ничего вкусненького ей от этого человека не перепадет. Зато на зов явилась Тупикова.

— Мы согласные, — твердо заявила она.

— Кха! — зычно подтвердил ее муж. Кошка сорвалась с места и, топорща хвост, бросилась наутек.

— Отлично, — улыбнулся Громов. — Где нам будет удобнее всего побеседовать?

— Да вы за стол присаживайтесь, — засуетилась Тупикова. — Проголодались небось с дороги?

— Не проголодались! — твердо отрезал полковник, бросив на гостя предостерегающий взгляд. — Мы в баньку пойдем, вот чего мы сделаем. Зря с утра натопил, что ли?

Его супруга обидчиво поджала губы, но возражать не стала. Когда конь взнуздан, можно позволить ему фыркать и прясть ушами. Главное, чтобы двигался в заданном направлении.

Провожаемые неотрывным взглядом хозяйки, мужчины гуськом побрели по тропинке к скособоченному строению, из трубы которого валил белесый дымок.

— Я тебя на «ты» называть стану, — предупредил полковник, когда оказался вне пределов слышимости своей Любани.

— Я тебя тоже, — ответил Громов.

Полковник усмехнулся и рванул на себя скрипучую дверь:

— Милости прошу к моему шалашу.

— Банька хорошо протоплена?

— Лучше не бывает.

— Тогда, — предложил Громов, — давай предбанничком ограничимся, м-м? Честно говоря, не любитель я париться.

— Ничего, потерпишь. Серьезный разговор у нас с тобой только голышом получится. — Заметив выражение лица напрягшегося Громова, полковник раскатисто захохотал: — Не боись, шпион. Ориентация у меня не нарушена. Хочу убедиться, что микрофончик у тебя нигде не припрятан. Такая вот у меня стратегия с тактикой на сегодняшний день.

* * *

Вооружась дубовыми вениками, загодя замоченными в шайке с горячей водой, мужчины проникли в парную, такую тесную, что у слабонервных здесь вполне мог начаться приступ клаустрофобии. Что-то вроде спального купе с двумя полками, лишь самую малость просторнее.

Отставной полковник, напялив на голову жароупорную камуфлированную панаму, открыл кочергой железную дверцу печурки и то ли в шутку, то ли всерьез предупредил:

— Сейчас пару буду поддавать. Уши береги. Новые в нашем возрасте не отрастают.

— Я слыхал, некоторые пиво на угли льют, — заметил Громов.

Еще во время разговора под открытым небом он обратил внимание на повышенный интерес, проявленный Тупиковым к запасам спиртного в «дипломате». Если это была та струнка, на которой можно было сыграть, то исполнять на ней следовало простую, доходчивую мелодию. Музыка народная, слова А.С. Пушкина. «Выпить, что ли? Где же кружка?..»

— Пиво. — Тупиков пожевал губами, словно пробуя на вкус это слово. — А что, есть пиво?

— Нет пива.

— Ну вот, а ты говоришь… — Это прозвучало невесело. Как видно, полковник с удовольствием плеснул бы пивка. Себе в стакан, в первую очередь.

— У меня только водка, — виновато сознался Громов.

— Это правильно, — успокоил его полковник. — Мы ж с тобой в бане, а не в театре, чтобы пивом давиться. Но в печку лучше все же обычной водой плескать, а не водкой. Пар иных градусов требует, не тех, что человеческий организм…

Шшш-ухххх! Белое облако с шипением наполнило баньку, застлав мужчинам глаза. Вот оно, началось! Теперь только держись!

Громов, задыхаясь в раскаленной атмосфере, стоически вынес все традиционные банные процедуры, предложенные хозяином. Но когда тот взял в руки простыню и предупредил, что намеревается продемонстрировать «сталинский удар», Громов насторожился:

— Погоди. Ты что задумал?

— Сейчас узнаешь… Кха!

После первого же пробного взмаха покрывалом Громова обдало такой волной жара, что он почувствовал себя заживо сжигаемым на костре еретиком.

— С меня хватит! — поспешно предупредил он, представив, что начнется в баньке, когда Тупиков возьмется за дело по-настоящему.

— Слабак! — удовлетворенно хохотнул тот. — Ладно, разрешаю отход на заранее подготовленные позиции. Там возле входа душевая, облейся холодной водичкой и отдыхай. Только много не лей! — предупредил он вдогонку. — Мне оставь!.. Э-эх!

С последующим взмахом простыней Громова вынесло из парной, как пушинку, подхваченную огненным завихрением. Приложив руку к волосам, он с удивлением обнаружил, что они не дымятся, но все же поспешил подставить голову под жидкие струйки холодной воды. Сколько бы ни пытались друзья-товарищи научить Громова испытывать удовольствие от бани, он получал истинное наслаждение лишь на этом заключительном этапе.

В предбаннике пахло прелью, сыростью и еще какой-то дрянью. Сначала Громов заподозрил, что под полом сдохла крыса, но потом ему на глаза попались дырявые полковничьи носки, и, прикрыв их остальной одежкой, он почувствовал себя значительно комфортнее.

Скептически прислушиваясь к полковничьему уханью за дверью, Громов выложил на колченогий стол провизию из «дипломата», ограничившись пока что одной бутылкой. Водки всегда должно быть мало, тогда ее поглощают с особым рвением. Ну, а за добавкой задержки не будет.

— Эх, хорошо!..

Вывалившийся в предбанник Тупиков, облепленный мокрыми листьями, походил на лешего и водяного одновременно. На ходу он успел оценить сервировку стола, а потому обливание холодной водой заняло у него совсем немного времени. Громов и глазом не успел моргнуть, как полковник уже восседал на лавке напротив с парой алюминиевых кружек в руках. Заподозрив, что, орудуя сразу двумя емкостями, собеседник перестанет вязать лыко еще до того, как перейдет к сути, Громов открыл было рот, но в этот момент одна из кружек со стуком перекочевала на его край стола.

— Наливай! — скомандовал Тупиков.

Судя по послужному списку, в боевых действиях он участия не принимал. Однако на поле брани он, наверное, отдавал бы короткие приказы точно таким же решительным тоном, не терпящим возражений. «Заряжай!» Или: «Пли!» Не подчиниться ему было невозможно.

— Супруга потом насмерть не запилит? — осторожно поинтересовался Громов.

— Пусть попробует! — воинственно заявил полковник. — Сегодня мне положено! Не каждый день Родину продавать приходится!

Где-то на середине тирады он успел влить в себя первую порцию, но к закуске пока не притрагивался, прислушиваясь к ощущениям внутри. После чего, удовлетворенно кивнув, распорядился:

— Давай-ка повторим залп.

Громов пока и один раз причаститься не успел, хотя сделал вид, что опять разливает водку поровну. Дождавшись, пока Тупиков опрокинет кружку и закусит сардиной, он сказал:

— Насчет Родины ты не прав, полковник. Она-то, может, и продается, да только не мной, не здесь и не сейчас.

— Верю, — прогудел Тупиков. — Потому что ежели верить не буду, то подлецом себя считать придется. А так все вроде пристойно. Выпиваем, закусываем, разговоры разговариваем. Чего не сболтнешь по пьяной лавочке, верно? — Он хитро прищурил глаз. — Ловко ты меня при Любане моей за жабры взял. Откажись я от денег — она бы мне плешь до самой задницы проела. Комитетчик, что ли?

Не ответив, Громов неспешно выцедил из кружки водку и, плавно возвратив ее на место, усмехнулся.

— Комитетчик, — убежденно повторил Тупиков. — Только ваш брат с такими каменными физиономиями пить умеет. Я слыхал, таблетки вам какие-то специальные выдают, противоалкогольные. Так оно?

— Многолетняя практика, вот и весь секрет, — пожал Громов плечами.

— У меня практика побольше твоего будет, а толку? — Помрачнев, Тупиков неожиданно признался: — Запойный я. В прошлом, конечно.

Вслед за этой не слишком убедительной оговоркой прозвучало новое предложение налить и выпить. Их кружки наполнились и опять опустели, и полковник, наконец, заговорил по существу.

Все, что требовалось от Громова, так это постепенно уменьшать дозы, напоминать рассказчику о наличии закуски и направлять беседу в нужное русло наводящими вопросами.

А услышал он историю прелюбопытнейшую.

* * *

— Я службу в крайней южной точке нашей родины начинал, в Кушке. В общем, жизнь — только держись, пей кумыс, закусывай вожжами. Хотя не кумысом мы там заправлялись, а водочкой. — Ласковое прикосновение к бутылке. — Она там действительно до сорока градусов нагревалась, без балды. Отрава редчайшая. А надо же, пристрастился. На стакан упал, как на амбразуру. И пошло-поехало. За это самое дело, — многозначительный щелчок по горлу, — и был уволен в запас в расцвете сил. Что, скажу я тебе, несправедливо очень. Потому как в армии даже боевая техника своей порции спирта непременно требует. А уж люди…

Нет среди военных трезвенников, а из меня, надо же, козла отпущения сделали. Это наш главный штабной особист постарался, Рябоконь. Его рук дело. Хотя какие там руки! Копытами он по мне прошелся! С его подачи на медкомиссию меня направили, а там язву мне приписали. Она у меня зарубцевалась давно, но главврач мне потом шепнул по секрету: поступило распоряжение вас забраковать к едрене фене как самую распоследнюю паршивую овцу. Вот и забраковали. Вытурили из сплоченных рядов коленом под зад и будильник на прощание подарили. А на кой пенсионеру будильник? Что он проспать может? Смерть свою?

В чем, спрашиваешь, тут злой умысел заключался? Да все проще портянки размотанной. Рябоконь, как начальник особого отдела, с моей биографией решил поподробнее ознакомиться. Я ж в штабе без году неделя — что за гусь залетный, чего от меня ожидать можно? Вот этот сивый мерин и разослал запросы своим коллегам, а те рады стараться. Прописали ему, как я в молодости куролесил, чего вытворял, а это, скажу я тебе, просто песня строевая! Я ж такие аты-баты откалывал, что сам потом диву давался, как погоны и голову на плечах сохранил.

Один раз я на развод в присутствии командующего дивизии при галстуке, надетом задом-наперед, выперся. Удивляешься? Все потом удивлялись. А дело так было. Принял я на грудь полкило, не без того. То ли с тоски, то ли с устатку, а скорее всего, просто с похмелья. На этом остановиться бы мне по случаю скопления высокого начальства, а я не удержался, самогонки дрянной добавил. Ну и поплохело. Короче, когда потянуло меня унитаз пугать, я галстук, чтобы не измарать, на шее развернул и за спину забросил. Потом привел себя в порядок, фуражечку сверху нахлобучил и на плац. А тут меня, как главного инженера, генерал из строя вызывает. Я ать-два, ать-два! Шаг чеканю, отмашечку держу, пузо втянуть поглубже стараюсь. Хоть сейчас на Красную площадь!.. Красавец! А над плацем гогот стоит, потому как галстук за моей спиной на ветру вьется. Короче, тот выход мне не удался, да.

Таких историй у меня полный боевой комплект, да ты, я вижу, не за ними явился… Ладно, главное, подливать не забывай, а я волнующие тебя вопросы освещу по мере сил и возможностей. Кха!

Интересуешься: какое дело Рябоконю было до моего морального облика? Отвечаю: в любом штабе свои мутки творятся, о которых посторонним знать совсем не обязательно. А в Московском округе, там та-а-кие дела проворачивались, что только держись! Я-то сразу почуял. Да и ты, надо полагать, не зря штабом интересуешься, а? То-то же… Короче, решили меня убрать от чужого греха подальше. И сколько я ни доказывал Коню этому Рябому, что вот уже четыре года закодированный хожу, капли в рот не беру, он мне не верит. Лупает глазами своими волоокими, шевелит усами и удивляется: «Да кто вас пьянством былым попрекает, Иван Сергеевич, бог с вами! Язвочка двенадцатиперстной — вот единственная причина вашей отставки. А вдруг прободение? Нет уж, вы лучше лечитесь, отдыхайте, медиков добрым словом вспоминайте». И ухмыляется при этом в усищи свои, жеребец такой. Они у него видные были, врать не буду. Все бабы под Рябоконя штабелями падали… Отвлекся? Ладно, баб замнем. Ну, так о чем это я?..

А! Штаб наш. В нем, как и всюду, особисты все главные высоты под прицелом держали. Рябой Конь с яйцами тот не хуже иного генерала жил, гад. У него одна собака имела жилплощади больше, чем мы с Любаней. А все почему? А все потому, что в военных сферах денег прокручивается не меньше, чем в финансовых. Даже больше. Кукуева гора денег. Ежели на водку их израсходовать, то новый всемирный потоп устроить можно. Запросто.

Ты лей, лей, не жалей! Мы к самому интересному подбираемся, должен же ты мне язык развязать, а, хитрован? Думаешь, не замечаю, что пьешь ты через одну да и то не по полной? Замеча-а-аю, я все замечаю. А откровенничаю с тобой вовсе не потому, что мозги водкой залил. Ты ко мне по-человечески подкатил, с уважением. Мог бы на Лубянку выцепить и там книжицей своей гербовой по мордасам меня хлестать, показания выбивая, а ты подходец нашел, денег предложил… Уважаю! Мужик!

Я вообще-то к вашей конторе с уважением отношусь, без предвзятости. Вот все вокруг говорят: сталинские соколы, черные воронки… Да только соколы и воронки — птицы разного полета. Знаешь, мне в Москве храм один показали, так там под куполами соколы и мирные голуби уживаются. Первые, конечно, питаются вторыми, в страхе их держат и в почтении. Но голуби-то при этом никуда не улетают, живут и размножаются, вот в чем загадка природы. Это потому, что главная напасть для них — вороны. И как только твари эти черные начинают на голубков наезжать, соколы им живо небо над Сталинградом устраивают. К чему это я? Да к тому, что человеческое общество по тому же принципу устроено. Потом эту тему обсудим? Ладно, не возражаю. Ближе к телу, так ближе к телу… Плесни-ка еще пяток бульбочек, и приступим к главному.

Моя должность тебе известна, да только вряд ли ты знаешь, какие бумаги проходят через помощника начальника штаба по материально-технической части. Без него пуговицу с бушлата не спишешь. А начальство, оно не в пуговицах свой интерес видит. Так что с этого момента за лавку покрепче держись и пьяный базар дяди Вани в оба слушай. Второго раза не будет, предупреждаю сразу. Потому как завтра же Любаня меня опять к наркологу потащит, а у трезвого что на уме, то на уме, но язык при этом в жопе…

Так вот. На военных складах чего угодно при желании обнаружить можно. А можно и не обнаружить, тоже при желании. Смекаешь? Вот и смекай. Работа твоя такая.

Что касаемо меня, то я эти склады самолично чуть ли не на пузе облазил, когда дела принимал. Чтобы на недостачу не напороться. Или на какой-нибудь боекомплект неучтенный, который потом за моей спиной продадут и спасибо мне сказать забудут. Короче говоря, на местности определился, в обстановке разобрался, и, ежели бы кто меня спросил: «А не числится ли у штаба на балансе такая-то и такая-то хреновина?», я бы не сопли жевал, а доложил бы коротко и ясно, по всей форме. «Так точно, имеется такая хреновина в соответствующем количестве». Или же наоборот: «Нетути интересующей вас хреновины, зато есть тысяча пятнадцать штук совсем других фиговин, плюс столько-то прилагающихся к ним ерундовин в придачу». Ничего, что я образно выражаюсь? Ты хреновинами себе голову не забивай, пропускай их мимо ушей. Потому что не о них речь дальше пойдет, а о медикаментах и медицинском оборудовании на такую сумму, что и вслух произнести боязно. Интересно? Интересно, конечно. Но самое любопытное, что вся эта Кукуева гора пилюль и протезов, оказывается, за нашим штабом числилась. А я — ни сном ни духом. Унизительно. Прикинул я дебет к кредиту и призадумался. С меня, значит, за ящик тушенки тухлой стружку можно снимать, а кто-то передвижными госпиталями направо и налево торгует — и ему хоть бы хны. Вернее, это мне — хны. Тем, кто меня за польского болвана держит, как раз сплошные хиханьки да хаханьки.

Я случайно про медикаменты узнал. Сижу однажды в новом кабинете, а тут звонок. В трубке лепечут не по-нашему. Потом вежливо так: «Старьтуйти, пажалиста»… Турок какой-то, а может, еще кто похуже. Но факс на русском пришел, без дураков. И в нем черным по белому: да, заинтересованы в приобретении медоборудования с вашего склада, готовы выставить аккредитив, просьба сообщить, когда наши представители смогут вылететь для осмотра товара и составления контракта. Но товара-то нет, я же знаю! А ведь в штабе не кидалы коммерческие собрались, тут за свои слова мужики отвечать привыкли.

Ломаю голову, в затылке чешу. Вдруг вижу: письмецо-то бывшему помначштаба адресовано, этому, как его?.. Ху… Хи… О, Хурдамедову. Он во время рыбалки утонул, аккурат за неделю до моего назначения. Человека нет, а телефонный номер остался. Вот и обозвали меня Хурдамедовым, что, конечно, русскому человеку обидно. Мне бы той бумажкой задницу подтереть и забыть, а я, дурак, сижу, разбираюсь.

В конце депеши приписка — мелкими буковками. И упоминается там какой-то протокол о намерениях, подписанный командующим нашим округом. А медицинское оборудование что собой представляет по большому счету? Правильно, материально-техническую часть. Вот ею я и заведовал. И, как говорится, дозаведовался. Сунулся к начштаба с письмецом, а он на меня глаза выкатил, сорок восьмого калибра, не меньше. Знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю, а вам, товарищ полковник, самое время заняться инвентаризацией продсклада, с которого загадочным образом исчез ящик тушенки и мешок ячневой крупы. Другими словами: кыш отсюда, не суйся, куда не просят. А потом персоной моей особисты заинтересовались. Не успел я и оглянуться, как меня с язвой моей застарелой от кормушки штабной и оттеснили. Ненадежным я им показался. А может, оно и к лучшему?

* * *

— Да уж не к худшему, — согласился Громов. — Рябоконь-то вчера скопытился, слыхал? Якобы дорожно-транспортное происшествие. Обычное дело, когда кого-нибудь убрать нужно. Был Рябоконь — и нет Рябоконя.

— Туда ему и дорога, — прочувствованно сказал Тупиков, сжимая в руке кружку. — Поминать его добрым словом не стану, а если недобрые начну говорить, то водки у тебя, гражданин чекист, под все мои тосты не хватит.

Сначала он просто походил на бочонок, а теперь от него в придачу еще и разило, как из винной бочки. Тупиков, почти не закусывая, уже без малого литр водки успел в себя влить, тогда как Громов до сих пор с третьей порцией не расправился.

— Зачем тосты? — произнес он примирительным тоном. — Тостов как раз не надо. Ты лучше вот что мне скажи, Иван Сергеевич… Неужто Рябоконь у вас в штабе такими большими делами заправлял? Еще куда ни шло, если бы он мелкооптовыми поставками стрелкового оружия занимался, но истребители… Не по чину подполковнику миллионами ворочать, м-м?

— Что верно, то верно, — признал Тупиков. Попытавшись посмотреть в глаза собеседнику, он уперся взглядом сначала в дощатую стену за его спиной, а потом и вовсе зациклился на своей кружке.

— Так в чем тут хитрость, поясни, — продолжал расшевеливать его Громов. — Почему именно Рябоконь на тебя взъелся? И вообще, какая его роль была во всей этой истории?

— А собачья роль, — откликнулся Тупиков, шумно всосав в себя мякоть помидора. — Он при штабе цепным псом был.

— Кто же его на цепи держал? Начальник штаба, наверное?

— Ха, начальник штаба! Это тоже мелкая сошка в масштабе Минобороны. Рябоконя сам командующий округом прикармливал, генерал-майор Чреватых. Не знаю, каким образом, но особый отдел он в свою личную гвардию превратил. Чуть что — встава-ай, страна огромная-а, встава-ай на смертный бо-ой…

Неожиданный запев завершился на такой низкой ноте, которая смогла бы посрамить любого начинающего дьякона. Удовлетворенно хохотнув, Тупиков поднялся во весь рост и, качнувшись, отрапортовал, что временно убывает для аварийного опорожнения бака. Едва не смахнув своим провисшим шлангом пустую бутылку, он выбрался из-за стола и исчез за дверью парной. Видать, даже хорошо поддатый, он не рисковал выбраться наружу, где подстерегал его зоркий глаз махновки Любани. Впрочем, мысли Громова были далеки от взаимоотношений супругов Тупиковых. После пространной лекции отставного помначштаба мотив совершенного теракта сделался Понятен и предельно ясен. Уничтожив самолет с гуманитарной помощью, заговорщики тем самым скрыли следы хищения. Факсограмма, попавшая по ошибке к Тупикову, свидетельствовала о том, что афера готовилась загодя. Пока дипломаты и работники соответствующих ведомств утрясали все вопросы, связанные с доставкой груза в Чечню, оборотистые вояки уже точно знали, что и как они станут делать, когда транспортный самолет совершит посадку на аэродроме военного округа. И похищенный товар они начали продавать до того, как он был разгружен на складах. И за пилотом Северцевым установили наблюдение раньше, чем он сам узнал, какой рейс ему предстоит. Только кто-то из сидящих на самой верхушке армейской пирамиды мог предусмотреть эти и другие мелочи.

В результате такой прозорливости военных преступников представители Красного Креста не только призыв к милосердию подписали, но и смертный приговор. Себе. Потому что господам военным мир, что вурдалакам — кол осиновый. На кой он им сдался? И кому сами военные нужны, если мир? Понятия не просто противоположные, а антагонистические. Самолет с гуманитарной помощью, правда, не по идейным соображениям был взорван. Деньги тут были замешаны, причем колоссальнейшие. Интересно, на какую сумму тянул похищенный товар, который не терпелось сбагрить генерал-майору Чреватых?

Именно с этим вопросом Громов и обратился к полковнику, как только тот обрисовался в дверном проеме.

Тупикову, чтобы преодолеть расстояние до стола, пришлось сначала ухватиться обеими руками за дверные косяки и резко оттолкнуться от них, придавая грузному туловищу необходимую инерцию. Посадка за стол получилась не очень мягкой, но, несмотря на устроенную шумиху, полковник умудрился не слишком нарушить сервировку стола.

— А? — Когда он поднял глаза, такие мутные, что стало ясно — он скоро перестанет узнавать собеседника. Его правый локоть покоился среди колбасных обрезков, а левый утопал в водочной лужице.

— О какой сумме шла речь в факсограмме? — повторил Громов, задвинув ногой «дипломат» с непочатой бутылкой водки под лавку.

— Общ-щ стмсть клбл от всмнц до двц млн дл, — сообщил Тупиков, блуждая взглядом по помещению. — В звсмст…

Пока что этот бубнеж поддавался расшифровке. Товар оценивался в размере 18–20 миллионов долларов, в зависимости от комплектности, способа поставки и прочих условий контракта. Иначе говоря, при разумном подходе к делу участники сделки наваривали знатную похлебку из «зеленых лимонов». Чтобы выявить их всех, нужно в первую очередь прижать к ногтю командующего Московским военным округом. Нелегкая задача. Повоюй с такой видной фигурой в одиночку!

— Деньги — ум, честь и совесть нашей эпохи! — продекламировал вдруг Тупиков.

Это получилось у него на удивление отчетливо. Подобные просветления происходят порой со смертельно пьяными людьми незадолго до того, как они окончательно выпадают из действительности.

— Слушай, как мне добраться до Чреватых? — быстро спросил Громов.

— Ты черт!

Ну вот, поговорили. Кажется, дальнейшую беседу взялась корректировать сударыня Белая горячка.

— Какой же я черт? — улыбнулся Громов.

— Черт! — упорствовал Тупиков. — Душу мою покупаешь! И глаза у тебя бесовские. Отчего они у тебя светятся, а?

— Ладно, убедил. Будь по-твоему. Я Люцифер Дьяволович, собственной персоной. Но из преисподней меня не за тобой отрядили, а за генералом. Он мне очень нужен. Срочно.

Тупиков уронил подбородок на грудь.

— Не-а, — прогудел он. — Не скажу. Одно дело секрет продать, а другое — человека. Бывшего командира, между прочим. Песню Газматова… Газманова помнишь?.. Офиц-церы, офиц-церы, ваше сердце под приц-целом…

— Ты еще про батяню-комбата вспомни, — поморщился Громов. — Тоже мне, нашел боевого офицера. Он самый обычный бизнесюга, твой Чреватых. Новый русский генерал. Вместо цепи на шее — лампасы на ляжках. Нашел на кого молиться!

— Принципами все равно не поступлюсь, не уговаривай. Если есть что наливать — наливай. А разговор закончен.

Громов поставил на колени портфель, открыл его и достал пачку долларов.

— Это Любаня сегодня же к рукам приберет, так?

— Так, — согласился Тупиков. — И что?

Он вознамерился заносчиво вскинуть голову, но она у него просто перекатилась с груди на левое плечо.

— А то, что мужику заначка необходима, — продолжал Громов, демонстрируя полковнику вторую пачку. — Здесь тоже пять тысяч, и жена твоя о них ничего не узнает, если сам по пьяни не проболтаешься. Что скажешь, Иван Сергеевич?

Тупиков шевелил-шевелил губами, а потом брякнул:

— Сто получается.

— Не сто, а пять. — Громов заговорил тем мягким голосом, который лучше всего подходит для увещевания раскапризничавшегося ребенка или пьяного мужика. Он даже пятерню растопырил для наглядности: — Ровно пять тысяч.

— А я г…рю, сто! — Тупиков ударил кулаком по столу. — Тариф в Москве — пятьдесят баксов за ед…ницу. Три ч…са. Свободна, мартышка. Кто следующий?

Оказывается, увлекшись, он уже вел диалог с воображаемыми девочками по вызову. Не с самыми дорогими, но проворными и безотказными. Пришлось хорошенько встряхнуть его за плечо и напомнить о реалиях жизни:

— Эй, это все потом. Красивую жизнь с приматами сначала заслужить надо.

— С какими такими приматами?

— С мартышками, — поправился Громов. — Тебе нужны на них деньги, мне нужны координаты генерала. Согласен?

— Согласен. Но деньги на бочку! — потребовал Тупиков. Выхватив протянутую пачку, он удалился с ней все в ту же парную, служившую ему оплотом независимости, а минуты через две вернулся и попытался улечься прямо на пол, чего Громов позволить ему никак не мог. Пришлось хорошенько растереть Тупикову уши, размять ему кончик носа и продержать его под отрезвляющим душем до полного опустошения наливного бака.

— Фр-р-р! — Водворенный на прежнее место, полковник энергично помотал головой и поинтересовался: — Долго мы уже в баньке?

— Да часа два с половиной, — ответил Громов.

— Значит, Любаня скоро на приступ пойдет, — мрачно сообщил Тупиков.

— Выкинешь белый флаг, и дело с концом. Куда деньги спрятал, не забыл? Нет? Ну, и отлично. — Громов сунул в рот незажженную сигарету и прищурился, как будто дым заранее ел ему глаза. — Теперь по существу давай. Как мне добраться до генерала Чреватых с минимумом усилий и потерь времени?

Задумчиво почесывая волосы на груди и между ногами, Тупиков заговорил:

— В расположении любой из частей округа тебе его нипочем не достать. В штаб тоже соваться бесполезно. Городская квартира командующего находится в одном доме с министром МВД, так что сам понимаешь, какое там наблюдение за посетителями ведется. Остается что?

— Это ты мне должен сказать. — Громов указал уже дымящейся сигаретой на собеседника.

— Остается дача Чреватых в Завидове, — неохотно проворчал Тупиков. — Территория, конечно, охраняется, и еще как. Но там роту десантников в ружье не поставишь, если что. Короче, сунуться туда можно… Не знаю, правда, как насчет высунуться. Это тебе не половой акт…

— Когда генерал бывает на даче? — продолжал задавать вопросы Громов. — Один? С семьей? С компанией?

— По воскресеньям у него в Завидове охота устраивается. Дружки, говорят, толпами наезжают, но сам я не видел, врать не буду.

— А дачу генеральскую видеть приходилось? — спросил Громов без всякой надежды услышать утвердительный ответ.

— Если бы я на даче командующего округом хоть раз побывал, — резонно возразил Тупиков, — то хрен бы у нас сегодня с тобой разговор получился. — После этих слов он насупился, решив, что сейчас придется расставаться с выданным авансом.

Но Громов лишь потребовал:

— Опиши мне генерала этого, чтобы я его с кем-нибудь еще ненароком не спутал.

— Это можно. — Тупиков немного расслабился и даже поискал взглядом водку, которой, к его разочарованию, в пределах видимости не оказалось. — Чреватых Геннадий Виленович мужик видный, не ошибешься. Высокий, прямой. Волосы седые, но густые и вьются, как у молодого… Лицом на одного киноактера смахивает… фамилию забыл… а на лбу шрам. — Тупиков перечеркнул пальцем собственную левую бровь. — Говорят, он еще курсантом какую-то дуэль на шпагах затеял, хотя лично я в эти байки не верю. Дуэлянты генералами не становятся. Им самое место в дисбате.

— Все? — поднявшись, Громов начал собираться в дорогу.

— Да вроде все, — подтвердил Тупиков упавшим голосом. — Хотя нет…

— М-м?

С надеждой обернувшегося Громова ожидало разочарование.

— Послушай, я видел, у тебя в «дипломате» еще водка осталась. — Голос Тупикова звучал виновато и просительно одновременно. — Выручи, а? Мне бы в баньке как-то до утра продержаться. В рукопашную ведь пойдет Любаня. А бить ее у меня рука не поднимается. Слабенькая она, хоть и злая.

— Лови! — Громов небрежно швырнул ему бутылку, которая была подхвачена на последнем кувыркании у самого пола. — Только ты поосторожней, полковник. Побереги себя.

— Да я к этой отраве привычный, не беспокойся. И не такое пивать приходилось.

— Я не о том. Если кто-нибудь о наших с тобой посиделках узнает, то…

— Не маленький, понимаю, — прорычал Тупиков, с урчанием впившись боковыми зубами в тугой колпачок бутылки. — Помирать нам рановато. Грехов столько… — Хлебнув прямо из горлышка обжигающую жидкость, он выдохнул: — Хотя бы половину замолить успеть…

— Бессмысленное занятие, — сказал Громов, прежде чем шагнуть за порог. — Когда наполовину, это все равно, что никак. Лучше уж или так, или эдак. Честнее.

ГЛАВА 20

ДЛЯ КОГО-ТО ПРОСТО ЛЕТНАЯ ПОГОДА…

— А Иван где? — подозрительно осведомилась Любаня, перехватившая Громова у калитки.

— Чинит что-то, — ответил он. — Взял в руки молоток и стучит, стучит…

— Если Иван чинит что-то, то почему от вас водочкой попахивает? — Любанин лоб собрался в гармошку.

— Уф, жарко, — пожаловался Громов, оттягивая ворот своего свитера. Ему еще не приходилось выступать в роли допрашиваемого, и чувствовал он себя крайне неуютно.

— Если жарко, то квас нужно пить, а не водку, — резонно заметила Любаня. — Теперь ясно, чем вы в баньке занимались!

— Беседовали мы.

Громов прикидывал, с какого боку сподручнее обогнуть подбоченившуюся женщину, с левого или с правого. Росту в ней было всего ничего, поперечных параметров — и того меньше, а надо ж, всю дорожку перегородить умудрилась. Не разминешься.

— Беседовали они! — По звучанию это напоминало циркулярную пилу. — То-то я гляжу, он с «дипломатом» не расстается! Писа-атель! Мемуары ему подавай!

Растопыриваясь все сильнее, Любаня надвигалась на Громова. Ее махновская прическа вздыбилась, глаза метали молнии. Зато преображение, произошедшее с ней при виде стопки долларов, извлеченной Громовым, было поистине фантастическим. Выставленные локти куда-то подевались, чело разгладилось, волосы улеглись на голове ровнехонько. Прелесть, а не женщина.

— Я подумал, что деньги удобнее вручить вам, а не вашему супругу, — сказал Громов бархатным голосом. — Женщины куда рациональнее мужчин, верно?

— А то! — Купюры так и замелькали в руках Любани, моментально забывшей о существовании гостя.

— Позвольте. — Громов ловко обогнул ее и добавил, обращаясь уже к спине хозяйки: — Всего доброго. Рад был познакомиться.

— И вам того же… — Она кивнула, продолжая пересчитывать деньги. — И я тоже рада…

Очутившись за забором, Громов обернулся. Полковничья жена уже спешила к баньке, лавируя между грядками. Хотелось надеяться, что Тупиков успел забаррикадироваться и сдаст бастион только на самых выгодных для себя условиях. Хотя, учитывая махновскую сущность его супруги, это был не тот случай, когда повинную голову меч не сечет. Очень даже наоборот.

Спускаясь по тропинке к мостику, Громов заметил внизу застывшего, как изваяние, рыболова. Концом его удилища можно было запросто коснуться противоположного берега, а мужик тем не менее надеялся что-то поймать в этой невзрачной речушке. Удручающая картина. Громов невольно подумал, что добраться до генерала Чреватых шансов у него еще меньше, чем у этого одинокого рыболова — выудить приличного окуня. И все же мужик упрямо смотрел на свой поплавок, а Громов шел к машине, чтобы отправиться в Завидово.

А кто-то в этот момент пытался поставить недостижимый рекорд, выиграть заведомо проигрышную партию, победить смертельную болезнь. С одной стороны, упрямцы похожи на запрограммированных роботов, не способных смириться с обстоятельствами. С другой — там, где любой механизм просто сломается от сознания своего бессилия, такой человек сделает еще одну попытку, и еще, и еще. Что ж, тем, кто не умеет вовремя идти на попятную, остается только продолжать двигаться вперед.

Может быть, это был не самый мудрый принцип на свете. Но, какими бы ни были принципы, выработанные Громовым за годы жизни, он предпочитал им следовать. Это был единственный известный ему способ оставаться самим собой.

Когда хлипкие доски мостика перестали пружинить под ногами и Громов начал взбираться по откосу вверх, до его ушей донесся звук, который не мог обмануть того, кому выражение «боевые действия» известно не понаслышке. Где-то совсем рядом раздавалось тарахтение вертолета. Через минуту Громов увидел его, идущего над поселком на бреющем полете.

Удалившись, вертолет ненадолго завис на фоне грязно-серых облаков, опустил металлическое рыло к земле, словно принюхиваясь к взятому следу, а затем резко накренился и исчез за косогором, чтобы развернуться там и совершить рейд в обратном направлении.

«Вертушка» явно не имела никакого отношения к гражданской авиации. На этот раз она пронеслась прямо над Громовым, и он отчетливо разглядел красную звезду на темно-зеленом корпусе. Когда плоское днище машины с хищно растопыренными лапами шасси оказались над его головой, кусты вокруг упруго пригнулись к земле, пережидая шквал ветра. Унесло в прибрежные заросли воробьиную стаю. Спугнутая механическим рокотом, тропинку пересекла блеющая козочка, волоча за собой веревку с вырванным из земли колышком. Где-то заливалась истеричным лаем собачонка.

Позволив полюбоваться своей грозной мощью всем желающим, огромная стрекоза опять исчезла из виду, а потом стих и шум ее мотора. Но Громов чувствовал, что это ненадолго. И он не верил в случайное появление вертолета над дачными угодьями. Это был «Ми» — не прозаическая «восьмерка» и даже не «двадцать четверка», а самая что ни на есть двадцать девятая модель, маневренная, оснащенная по последнему слову техники, шестилопастная. Такой машиной Громову управлять не доводилось, хотя на «двадцатьчетверке» он как-то даже совершил вынужденный боевой вылет.

Но то случилось в Нагорном Карабахе, а видеть боевую технику над мирным поселком было странновато. Вряд ли какой-нибудь проживающий здесь вояка стал бы опылять свой сад из «Ми-29» или гонять на нем за продуктами. Версия напрашивалась иная, куда более зловещая. Громова, несмотря на то что ему удалось избавиться от «хвоста», неизвестным образом выследили. В том, что преследователи сумели остаться незамеченными на Ленинградском шоссе, он сильно сомневался. В ясновидение не верил. А вот о существовании хитрых приборчиков, с помощью которых можно наблюдать за перемещениями объекта, был осведомлен лучше кого бы то ни было.

Значит, радиомаяк. Его могли установить на машине Громова во время непродолжительной стоянки близ рынка. И теперь намеченная поездка в Завидово сделалась совсем уж проблематичной. Состязаться с военным вертолетом в скорости и огневой мощи дело, конечно, почетное, даже героическое, но заведомо проигрышное.

Громову доводилось видеть в Нагорном Карабахе, во что превращаются автомобили и их седоки после того, как их прошьешь очередью из крупнокалиберного пулемета. Получается нечто вроде неоднократно продырявленной банки с килькой в томате, только в гораздо более впечатляющих масштабах. Никакому ремонту и восстановлению это месиво не подлежит. А значит, если только ты человек, а не какая-то безмозглая килька, то такой вариант тебя устроить никак не может.

Бросив последний взгляд в том направлении, где скрылся вертолет, Громов двинулся дальше, сильно подозревая, что сегодняшнее воскресенье будет помниться ему дольше, чем того хотелось бы.

* * *

Площадка перед магазином выглядела уже не такой безлюдной, как утром. Дворняга с крыльца куда-то исчезла, зато на сцене возникли другие, не менее колоритные персонажи.

К забулдыге, получившему от Громова десятку, присоединились такие же неряшливые единомышленники, одежда которых выглядела так, словно все лето провела на огородных чучелах. Оживленно выясняли отношения две тетки, которым, судя по запальчивым интонациям, лишь бюсты и животы мешали сблизиться для того, чтобы перейти в рукопашную. Азартно лузгали семечки местные огольцы с выгоревшими на солнце волосами.

Они, сидящие рядком на низком ржавом заборчике, первыми заметили приближение незнакомца и откровенно уставились на него. Затем их примеру последовала остальная публика. Тетки моментально понизили тон и, не сговариваясь, развернулись таким образом, чтобы, не дай бог, не пропустить, если Громов отчебучит что-нибудь этакое. Все равно что. Лишь бы было, что потом обсуждать до вечера, а еще лучше — до самой глубокой осени.

Громов обошел свою «семерку», делая вид, что проверяет, в порядке ли колеса. На стоянке возле рынка машина стояла радиатором к голубой «Ниве», значит, ее водителю было сподручнее всего прицепить «маячок» где-нибудь под передним бампером. Присев на корточки, Громов пошарил рукой по днищу, и вскоре на его ладони лежала безобидная на вид деталька, покрытая пылью.

Он открыл машину, сел на переднее сиденье и повертел находку перед глазами. Судя по конструкции, радиомаяк был не из самых мощных. Такие дают устойчивый сигнал в радиусе 2–3 километров, а находясь от пеленгатора дальше, могут указать лишь примерное местонахождение объекта. Вполне достаточно, чтобы вычислить направление, в котором двигался Громов, а потом засечь его машину с вертолета. Он наверняка стоял сейчас где-нибудь подальше от людских глаз, и кто-нибудь из его экипажа ждал, пока мигающий огонек на экране не сдвинется с места.

Громов подумал, что это как раз тот случай, когда он только обрадовался бы, если бы оказалось, что он ошибается. Что ж, оставалось либо окончательно утвердиться в своих подозрениях, либо забросить маячок подальше и забыть о его существовании. Рассеянный взгляд Громова остановился на велосипеде, прислоненном к стене магазина. Через пару секунд он уже знал, каким образом можно перехитрить прилетевшего «волшебника в голубом вертолете» и пустить его по ложному следу.

Пошарив по карманам, он пересчитал наличные деньги, часть оставил на бензин и непредвиденные расходы, а триста рублей зажал в кулаке и выбрался наружу.

— Здорово, мужики.

Юное поколение, польщенное столь взрослым обращением, вразнобой откликнулось на приветствие. Кто сплюнул, кто зубом цыкнул, а один даже процедил предельно сокращенный вариант слова «здравствуйте» — звонкая «з» в начале, не менее звонкое «с» в конце. И никаких дополнительных звуков между ними.

— Чей агрегат? — спросил Громов, указав подбородком на заинтересовавшее его транспортное средство.

Все трое как по команде обернулись на велосипед. Не остались равнодушными также забулдыги и две агрессивные тетки. Будто у стены не допотопный «Турист» красовался, а некое невиданное доселе чудо техники.

— Братана его, — доложил один из пацанов, уважительно глянув на своего щуплого соседа.

— Ага, — подтвердил тот и, яростно скривившись, сплюнул себе под ноги.

— А где братан? — осведомился Громов.

— В магазине, где же еще? — Это было произнесено с искренним удивлением: можно ли задать более глупый вопрос днем в воскресенье?

— Он только что откинулся, — сообщил самый выгоревший из троицы. — Гуляет. — После короткой паузы последовало уточнение: — Братан его.

Парнишка, оказавшийся в центре всеобщего внимания, опять сплюнул. Было заметно, что он гордится собой, имеющим такого чудесного старшего брата. Но расходование такого количества слюны при каждом упоминании его знаменитого родственника грозило ему полным обезвоживанием организма.

— Как зовут этого, откинувшегося? — спросил Громов, прикидывая, стоит ли платить за разболтанную лайбу три сотни или достаточно будет двух.

— А ты что, прокурор?

Повернувшись на голос, Громов увидел на крыльце магазина сухощавого мужчину с сигаретой, прилепленной к влажной губе. Примерно наполовину его возраст состоял из безоблачного детства, а все остальное было отмечено печатью этапов, отсидок и прочей блатной романтикой. Картинно облокотившись на перила, он нависал над Громовым и разглядывал его сверху-вниз, явно наслаждаясь таким положением вещей.

— Ты прокурор, спрашиваю? — Влажная, как и губы обладателя, сигарета переместилась из одного уголка рта в другой.

— Твоя лайба? — Громов кивнул на велосипед.

— Ну? — Уголовник выложил на перила обе руки, давая собеседнику возможность полюбоваться разнообразием своих синюшных татуировок. Выколотый на суставе указательного пальца перстень с черепом свидетельствовал о том, что одну из судимостей он получил за разбой.

— Продаешь? — спросил Громов.

— Ну?

Так и подмывало ответить ему известной присказкой «болт гну», однако это могло перевести мирные переговоры в совершенно иную плоскость, поэтому Громов сдержался.

— Плачу двести рублей, — сказал он.

Против ожидания, уголовник не стал торговаться. Равнодушно кивнул:

— Заметано. Гони хрусты.

Шагнув вперед, Громов сунул в свесившуюся руку две сотенные купюры и развернулся, чтобы направиться к своему удачному приобретению.

— Погодь, — остановил его насмешливый голос. — Ты куда намылился?

— Прокатиться хочу. На своем велосипеде.

— С чего ты взял, что он уже твой?

Громов вернулся на прежнее место и задрал голову, глядя в устремленные на него бесцветные глаза.

— А разве нет? — удивился он.

— Так мы же договаривались, что ты тачку в придачу выкатываешь. — Уголовник растянул рот до ушей. Было совершенно непонятно, зачем он прилепляет погасший окурок к нижней губе, которую приходилось для этого беспрестанно облизывать. Гораздо удобнее было бы вставлять сигареты в любую брешь между его редкими зубами. Их там не меньше десятка можно было разместить при желании.

— Не помню такого уговора, — качнул головой Громов.

— Ну, ты жучара! — восхитился уголовник. — Вот же свидетели! — Татуированный палец указал на оживленно загомонивших пацанов. — И вот. — Польщенные вниманием забулдыги синхронно закивали нечесаными головами.

Глаза Громова сузились.

— Выступление закончил? — негромко спросил он.

— Чего оно там вякает, мужики? — Приложив ладонь к уху, уголовник обвел взглядом зрителей. — Чего оно мне тут задвигает, падло батистовое?

Пацаны сделали вид, что едва не падают от смеха с жердочки, на которой сидят. Взрослое общество анонимных алкоголиков поддержало их сиплым кудахтаньем. Даже тетки внесли свою лепту в виде радостных повизгиваний. Уголовник тоже захохотал, гордясь бесплатным кино, устроенным односельчанам. Вольная жизнь представлялась ему сплошной «Калиной красной», только с другой концовкой: лично он остается жить, а остальные — это как кому повезет.

Он еще смеялся, когда молниеносно взметнувшиеся руки Громова ухватили его за уши, вынудив резко наклониться вперед и перевеситься через перила. Дальнейшее происходило в полном молчании. Совершив в воздухе неописуемое сальто, герой дня приземлился к основанию крыльца. Устоять на ногах ему помог Громов, не выпустивший из пальцев моментально разогревшиеся уши противника. И все равно потрясение его было настолько сильным, что после кульбита он годился лишь на то, чтобы впустую гонять воздух своими насквозь прогнившими легкими.

— Пасть закрой, — потребовал Громов. — Парашей из тебя за версту разит.

— Да я тебя сейчас на лапшу порежу, — опомнился уголовник. — Я…

Скорее предугадав, чем ощутив прикосновение выхваченного лезвия, Громов сместился так, чтобы острие его уперлось в грудную кость, и совершил неуловимое движение головой.

— Ух! — слабо выдохнул уголовник. Остальные слова вылетели из его головы после точного удара в лоб.

Громов отпустил его уши и шагнул назад, любуясь делом рук своих. Несмотря на нож в правой руке, противник отнюдь не выглядел грозно или впечатляюще. Невидящий взгляд, первые капли крови, выкатившиеся из ноздрей, отвисшая челюсть. В таком виде разве что детей малых пугать да беременных женщин. Он стоял на ногах только потому, что ветра не было. Или раздумывал, в какую сторону ему сподручнее упасть.

— Советую вам запомнить старшего брата вашего друга именно таким, — сказал Громов, повернувшись к ватаге ошеломленных пацанов. — Урки от обычных людей отличаются в первую очередь слабым здоровьем и длинным языком. Когда язык не работает, они ни на что не годятся. Вот, полюбуйтесь…

Как бы повинуясь его приглашающему жесту, уголовник упал лицом вниз, даже не попытавшись смягчить столкновение с бетонной плитой. Подобрав выкидной нож, Громов воткнул лезвие в щель между кирпичами, сломал его и швырнул обратно.

Шагая к велосипеду, он отлично знал, что уважения в провожающих его взглядах ничуть не меньше, чем ненависти. Не слишком приятное ощущение. Но зато теперь можно было не беспокоиться о сохранности оставленной в поселке машины. Чем нагляднее уроки, тем проще они усваиваются людьми.

* * *

Звонок, болтающийся на руле велосипеда, отзывался на тряскую езду непрерывным дребезжанием. Кончилось тем, что Громов сорвал его и метнул в речушку, струящуюся по дну оврага. Лягушки, тянувшие до сих пор заунывную утробную песнь, сорвались на возмущенное кваканье.

Тропинка, по которой пролегал путь, петляла то у самого берега, то взбегала на пригорки, откуда хорошо просматривалась местность. Вертолет пока что себя не обнаруживал. Громов надеялся, что это произойдет не раньше, чем он успеет достичь границы леса. До него оставалось минут десять езды. Но даже если «маячок», прикрепленный к багажнику велосипеда, действительно пеленговался экипажем вертолета, то шансов скрыться под кронами деревьев у Громова все равно было вполне достаточно. Те, кто настроен на поиск светлых «Жигулей» седьмой модели, вряд ли обратят внимание на одинокого велосипедиста. А когда спохватятся, будет уже поздно.

Отдаленный рокот достиг ушей Громова, когда он преодолевал очередной подъем. Нажимая на педали с удвоенным рвением, он взобрался на холм и тут же обнаружил то, что видеть ему хотелось меньше всего. Кренясь на левый борт, километрах в двух от Громова летел по широкой дуге тот самый темно-зеленый вертолет, который насторожил его в поселке. Судя по всему, выискивал источник радиосигнала. Точнее, движущуюся мишень.

На затяжном спуске Громов не притормозил ни разу, разогнавшись до свиста в ушах. Корягу, преградившую путь, он перемахнул, резко вздернув переднее колесо за руль. Заднее, правда, отозвалось на преодоление препятствия чувствительным толчком, после которого Громов едва не вылетел из седла. Железный конь, чудом удержавший равновесие, возмущенно заскрипел всеми своими сочленениями.

Дальше речушка повернула влево, а тропинка вообще исчезла неизвестно куда. Последний отрезок пути через открытое пространство пришлось преодолевать вслепую, шестым чувством угадывая все ямы и канавы, таящиеся под густой высокой травой. К концу стометровки спицы обоих велосипедных колес были увиты изломанными стеблями, а Громов пересчитал копчиком все встретившиеся ему на пути кротовьи норы. Но под спасительную сень подлеска он ворвался раньше, чем вертолет завершил облет местности. И когда оглушительный стрекот пронесся над вершинами деревьев, Громов понял, что первый этап гонки на выживание он выиграл.

Оставалась самая малость. Заманить преследователей подальше в чащу. Заставить их хорошенько потрудиться, прежде чем они отыщут радиомаяк. Самому вернуться к машине и, уже без почетного эскорта, добираться до Завидова. План, может, и не самый удачный. Но другого пока не было.

Вертолет заходил то слева, то справа, пытаясь высмотреть сквозь густую листву крышу преследуемого автомобиля. Наверняка тот, кто следил сейчас за перемещениями светящейся точки на экране, никак не мог взять в толк, каким образом машине удается столь резво продвигаться по абсолютному бездорожью, но чуткий прибор свидетельствовал именно об этом. Путешествуй Громов пешком, его выдала бы скорость. Однако велосипед лавировал между стволами и кустами достаточно прытко, тем более что сразу за подлеском начался сосновый бор, обеспечивающий и хороший обзор, и приличную маневренность. Мелькающий в просветах вертолет то зависал над деревьями, то рыскал из стороны в сторону, но цель по-прежнему оставалась для него невидимой, а значит, пока неуязвимой.

Заметив открывшуюся впереди прогалину, Громов притормозил. Это была опушка леса. Здесь луг клином врезался в чащу, вынудив сосны раздаться в стороны. Несмотря на пасмурную погоду, над цветистым пространством вилось множество бабочек и пчел. Удобнее всего было обойти прогалину слева. Уж слишком широкой она была для того, чтобы надеяться пересечь ее незамеченным. Плюс трава по пояс. Продираться сквозь нее пришлось бы чересчур долго. Если бы Громов не привстал над седлом, чтобы налечь на педали всем своим весом, он так и проехал бы мимо. Но мелькнувшая на прогалине крыша автомобиля заставила его выругаться и нажать на тормоз. Крыша была молочно-белой, совсем не того холодного оттенка, в который была окрашена громовская «семерка». Однако подобные нюансы мало что значат для тех, кто взирает на происходящее свысока, на скорости да еще сквозь прицельную рамку.

Предчувствуя беду, Громов спрыгнул с велосипеда и бросился через поляну к автомобилю. На молитвы времени не было, да и вряд ли они могли помочь незнакомым людям в том случае, если они сейчас мирно закусывали подле своей машины. Поэтому Громов просто заорал на бегу:

— Эй! Э-э-эй!

Спугнутая мошкара сыпанула во все стороны, но настоящий переполох на поляне начался с появлением вертолета. Сначала земля завибрировала от его низкого рокота. Потом, вздымая смерчи из лепестков, листьев и попавших в струю бабочек, темно-зеленая махина прошлась над открытой местностью, гоня упругие волны по травяному покрову. И Громов, и белый автомобиль просматривались сверху как на ладони, но инерция унесла вертолет дальше. Прежде чем воспользоваться удачей, он должен был развернуться, приготовить пулемет к бою и только тогда методично расстрелять всех, кто на свою беду оказался на поляне.

На шум из травы поднялся бородатый мужчина в очках. Вообще-то зелень скрывала его по пояс, но почему-то Громов сразу понял, что, кроме подвешенного на шее фотоаппарата, на бородаче ничего нет. Что касается его спутницы, вскочившей на ноги с проворством потревоженного суслика, то она в этом безлюдном местечке обходилась даже без такой сомнительной детали туалета.

— Вадим, Вадим! — заверещала она, опять окунувшись в зелень по самую макушку. — Там чужой! Скажи ему!

— Какого черта?! — напрягся ее спутник, схватившись за свой фотоаппарат с таким грозным видом, словно он был заряжен не пленкой, а разрывными патронами.

— Убирайтесь отсюда! — Громов с отчаянием махнул на бегу рукой. — В лес! Живее в лес!

За его спиной уже нарастало оглушительное стрекотание. Все происходило замедленно, как в страшном сне. Бородач, вместо того чтобы последовать призыву, попятился к своим «Жигулям». То ли одежда парочки там хранилась, то ли он решил, что удирать будет сподручнее на четырех колесах.

Этого Громов так никогда и не узнал. Ощутив затылком ветер, нагоняемый приближающимися лопастями вертолета, он ничком упал в высокую траву и тут же услышал трескучую дробь, прокатившуюся эхом по всей округе. Это заговорил пулемет. Перекрикивать его было поздно. И бессмысленно.

Как только днище вертолета проплыло над Громовым, он вскочил на ноги и успел увидеть, как вздрагивает и раскачивается машина под обрушившимся на нее крупнокалиберным градом. Казалось, ее лупят со всех сторон стальными прутами невидимые исполины. Хотя автомобиль был развернут к вертолету боком, затяжная очередь проволокла его по траве не меньше метра, прежде чем он выпал из сектора обстрела.

Бородач, на свою беду, успел добраться до машины. Сам он исчез, а дверца, у которой его застигли пули, была вмята внутрь салона и обильно залита красным. Казалось, кровь струится прямо из пулевых пробоин.

Притаившуюся в траве девушку смерть обошла стороной, но вместо того чтобы уползать подальше от страшного места, она, совершенно потеряв голову, бежала по лужайке да еще и голосила, словно желая обратить на себя внимание. Не выпуская из виду неспешно разворачивающийся над верхушками сосен вертолет, Громов бросился беглянке наперерез. Это был инстинктивный и абсолютно бессмысленный порыв. Спасти незнакомку надежды почти не было, зато шансов подставиться под очередь самому — хоть отбавляй. Тем не менее Громов спешил ей на выручку, потому что некому было сделать это за него.

Он успел подивиться тому, насколько нелепо может выглядеть бегущая голая женщина, когда зависший над деревьями вертолет плавно заскользил по нисходящей дуге. Он надвигался на своих жертв уверенно и неотвратимо, как стихийное бедствие. Его обтекаемая прозрачная кабина напоминала рыло доисторического чудовища, остановить которое человеку не по силам.

И все же Громов выхватил из-за пояса револьвер и открыл огонь, направив ствол в смутно угадывающуюся за стеклом фигуру пилота. Он почти не слышал звук своих выстрелов — голос «смит-вессона» утонул в приближающемся рокоте двигателей. Но еще до того, как затараторил пулемет, стало ясно, что револьверные пули если и не достигли цели, то прошли от нее достаточно близко.

Поспешно взмывшая морда вертолета не позволила пулеметчику хладнокровно изрешетить Громова на подлете. Выпущенная очередь пронеслась значительно выше, сбивая хвою и ошметки коры с сосновых стволов. И пока пилот выравнивал машину, мощный винт унес ее слишком далеко. Выигранные секунды ушли на то, чтобы настичь беглянку и в прыжке толкнуть ее в спину, вынуждая растянуться на животе прямо посреди зарослей чертополоха. А потом Громову осталось лишь лежать и смотреть, как крупнокалиберные пули выворачивают вокруг него и нее пласты сухой земли вперемешку с пучками травяных вершков и корешков.

Выплюнув вслед унесшемуся дальше вертолету набившуюся в рот дрянь, Громов с тупым изумлением обнаружил, что одна пулевая отметина, похожая на осыпавшуюся нору ящерицы, находится прямо между его рукой и бедром женщины. И то и другое было обильно припорошено пылью. А куст, в который Громов почти упирался головой, выглядел совершенно измочаленным.

— Вставай! — прокричал он незнакомке. — Побежали!

— Нет! — голосила она. — Оставьте меня в покое! Оставьте меня! Оставьте!

Не теряя времени на уговоры, Громов схватил дуреху за руку и потащил за собой волоком. Содранная сразу в нескольких местах кожа вынудила ее перебирать ногами. Сначала она передвигалась на коленях, затем перешла на бег, не переставая повторять свои заклинания.

— Оставьте меня!.. Пожалуйста!.. Я ни в чем не виновата!.. Вадим говорил — съемки на природе… Журнал, говорил, выставка…

— Ходу! — рычал Громов. — Шевелись, мать твою чтоб! Не то в анатомическом театре тебя выставят!

До ближайшей сосны оставалось не более десятка шагов, но вертолет уже завершил очередной разворот и теперь завис над поляной, готовый к новой атаке. На этот раз пилот решил не спешить. Вместо того, чтобы совершить еще один стремительный рейд над поляной, он давал возможность пулеметчику прицелиться как следует и теперь наверняка уже прошить очередью две маленькие человеческие фигуры.

— Ну! — Свирепо рванув женщину за руку, Громов выиграл еще пару метров, после чего неожиданно изменил направление бега, принимая вправо.

Рыжий ствол, к которому он только что стремился, взорвался россыпью древесного крошева. Громов тут же потащил незнакомку левее и краешком глаза успел заметить, как пули принялись срезать ветки с других деревьев, оставшихся в стороне. Кувыркаясь, они тут же превращались в щепки, не успевающие осыпаться на землю.

Эта очередь оказалась самой затяжной из всех, которые когда-либо доводилось слышать Громову. Перемолотив в чаще все, что оказалось в пределах досягаемости, стальной веер опять собрался в одну упорядоченную струю. Хлесткая и тугая, она понеслась в обратном направлении, кося все на своем пути.

Но прямо на пути беглецов уже высился кустарник, врезавшись в который с разбега можно было исчезнуть из поля зрения стрелка. Не выпуская влажную ладонь незнакомки, Громов нырнул головой вперед. Против ожидания, на этот раз ему не пришлось преодолевать сопротивления ее не слишком поворотливого тела. Лишь скатившись в ложбину по другую сторону кустарника, он понял причину. Понял и поспешно разжал пальцы, выронив безвольную руку на землю. Пули буквально оторвали ее от туловища, оставшегося позади.

После того как они прошлись над распластавшимся Громовым, в зеленой листве осталось достаточно брешей, чтобы увидеть, во что превратилась женщина, которую так и не удалось спасти. Казалось, ее останки истерзаны клыками и когтями какого-то кровожадного чудовища, хотя это было всего лишь делом рук человеческих. Как и большинство прочих жутких вещей, творящихся в мире.

Вскочив на ноги, Громов устремился в глубь леса, торопясь добраться до брошенного велосипеда раньше, чем из вертолета будет высажен десант. Нужно было продолжать движение, чтобы перемещение светящейся точки на экране вынудило противников возобновить преследование. Они сами продемонстрировали Громову все достоинства своей боевой машины. И они сами напросились на неприятности, устроив бойню на лесной поляне. Теперь наступил их черед попытаться уцелеть в заваренной ими кровавой каше.

Так полагал Громов, не вдаваясь в пространные рассуждения о морали и справедливости. И всякий, кто увидел бы в этот момент его белые от ярости глаза, заподозрил бы, что шансов у его противников не так много, как им кажется.

* * *

Уже третья подряд травинка, закушенная зубами, оказалась горькой на вкус, хотя по виду не походила ни на полынь, ни на молочай. Сигареты кончились, из низких туч моросила омерзительная водяная пыль, ныло ушибленное при падении плечо.

Растянувшись под листвой шиповника на опушке леса, Громов ждал, когда необходимость действовать четко и стремительно развеет тоскливую апатию, охватившую его. Видеть, как умирают мужчины с оружием в руках — это одно, но когда у тебя на глазах хладнокровно превращают в кровоточащий фарш перепуганную, ничего не подозревающую женщину, пусть и не писаную красавицу, — это совсем другое дело. Дело, требующее ответных действий.

Христос учил иначе, но ведь это происходило до того, как его распяли, а не после. Кроме того, насколько понимал Громов, речь в его проповедях шла о взаимоотношениях между людьми. Кто сказал, что безнаказанными должны оставаться ублюдки, готовые убивать направо и налево? В настоящий момент они продолжали рыскать вокруг, и любой случайный человек, попавший в поле их зрения, мог стать их очередной добычей.

Идет охота на людей, идет ох-хота!..

Вертолет уже дважды облетел окрестности, высматривая притаившегося беглеца, однако все его потуги закончились ничем, как того и следовало ожидать. Громов не напрасно остановился именно здесь, а не где-нибудь еще. Место идеально подходило для засады.

Главное его достоинство представляла собой журчащая неподалеку речушка, возможно, та самая, которую он пересекал сегодня по мостику, а может, и совсем другая. Значения это не имело. Главное, что воды речушки вполне могли подхватить и унести подальше пустую пластиковую бутылку, подобранную Громовым по пути. И тогда радиомаячок, аккуратно помещенный внутрь, станет исправно сигнализировать о том, что движение объекта возобновилось. Что предпримут преследователи в этом случае? Правильно, бросятся вдогонку. Хотя это с чьей точки зрения посмотреть: правильно или нет. Например, Громов их действия заранее одобрял. И даже мысленно подбадривал их: давайте, богатыри земли русской, хватит в вертолете отсиживаться, пора уже и себя показать.

Речушка, вырвавшаяся на этом отрезке своего пути на открытое пространство, дальше опять исчезала в лесу, который тянулся во все стороны, даже не намереваясь редеть. Надо полагать, преследователям уже порядком надоело мотаться над этим зеленым массивом, не имея возможности прикончить жертву, чтобы отрапортовать командованию о выполнении приказа. Наверное, они здорово ругались, когда, расстреляв из пулемета случайную парочку, обнаружили, что настоящий беглец продолжает водить их за нос. И теперь, когда радиомаяк посылал стационарный сигнал из определенной точки, у военных имелось две равноценные версии. Или объект затаился, надеясь, что вертолет, спаливший запасы горючего, будет вынужден повернуть на базу. Или обнаружил маячок, избавился от него и удирает теперь в неизвестном направлении. Такая вот альтернатива. Чтобы подбодрить охотников, Громов сел на велосипед и прокатился по кругу, вернувшись затем на облюбованную позицию. Это должно было временно оживить светящееся пятнышко на экране пеленгатора. Мол, все в порядке, господа, ваша добыча никуда не делась, а отсиживается в кустах, боясь высунуть нос наружу. Так что не теряйте время попусту, травите свою жертву, гоните, убивайте! Где еще вы найдете такое удобное местечко для посадки? И где еще так приятно убить человека, как не на свежем воздухе, насыщенном ароматами хвои и полевых цветов?

Немой призыв Громова наконец был услышан. Вертолет завис над поляной и принялся медленно вращаться вокруг своей оси, подобно гигантской елочной игрушке на ниточке. Мощный воздушный поток не только пригибал к земле молодые сосновые побеги, но и заставлял покачиваться сам вертолет. На его носу торчал спаренный крупнокалиберный пулемет, потрудившийся сегодня на славу. Все, что ему требовалось, это немного смазки, побольше патронов и твердая рука, которая наведет его на цель и нажмет на гашетку. Впрочем, люди, прилетевшие в вертолете, немногим отличались от этого примитивного механизма. Разве что смазке они предпочитали вкусную здоровую пищу, богатую калориями и витаминами. В остальном они являлись такими же безотказными орудиями убийства.

Им сказали: «надо», они ответили: «есть!» Четко ответили, по-военному. И сидели теперь в боевой машине плечом к плечу, гордясь своей сплоченностью, своей готовностью прийти на выручку друг другу. Сам погибай, а товарища выручай — таков геройский кодекс их маленького воинства. А всяких штатских очкариков и их голых баб — бей, не жалей, новые наплодятся.

Несколько раз вертолетный прожектор оказывался направленным прямо на залегшего Громова, как бы пытаясь указать на него экипажу. Но при дневном свете от этого слепого циклопьего глаза не было никакого толку. Никого не мог он предупредить об опасности.

Продолжая громыхать на всю округу, вертолет опустился на расходящуюся волнами траву. Он оказался развернутым к Громову левым бортом, помеченным по старинке красной дьявольской звездой. Но дверь пассажирского отсека не спешила открываться. Похоже, командир группы захвата еще не принял окончательное решение и был готов в любой момент опять поднять машину в небо.

— Сейчас, сейчас, — многообещающе процедил Громов. — У вас будет отличный повод поразмяться на природе.

Пригибаясь за кустами, он перебежками добрался до речушки и спустил на воду свой прозрачный кораблик. Бестолково крутясь и наталкиваясь на все подводные камешки, закупоренная бутылка резво понеслась вниз по течению. Должно было пройти немало времени, прежде чем преследователи, устремившиеся за ней, сообразят, что их попросту околпачили, и повернут обратно. Громов рассчитывал управиться до их возвращения. В детстве он не мечтал стать летчиком, однако сегодня у него руки чесались от желания взяться за штурвал. Как в Нагорном Карабахе. Как в Анголе. Как в любой другой точке планеты, где силе приходится противопоставить силу. Щеку подставлять Громов не умел. Его учили совсем другому.

Причислять себя к воздушным асам было рановато, но кое-какие навыки у него сохранились. В спецшколе любой предмет преподавался таким образом, что и теперь, по прошествии долгих лет, можно было вспомнить все, что вбивали в головы курсантов дотошные инструкторы. Ну а уж боевой опыт — тот вообще не забудешь, не пропьешь, как ни старайся. Так что с «Ми-29» Громов надеялся справиться. С божьей или с любой другой помощью.

Когда он вернулся на исходную позицию, вертолет уже глушил двигатель. Сначала почти невидимый круг вращения винта трансформировался в прозрачный серебристый зонтик, а тот, в свою очередь, стал постепенно разваливаться на отдельные фрагменты, пока эти мелькающие «спицы» не превратились в провисшие лопасти.

В борту вертолета открылся темный проем, из которого на землю посыпались вооруженные автоматами люди. Дюжина камуфлированных фигурок в касках. Издали они походили на игрушечных солдатиков. Не на тех примитивных оловянных истуканов, стоящих по стойке «смирно», которые смутно помнились Громову по детским годам. Эти были оснащены по последнему слову десантной науки и техники, они обладали подвижностью, сноровкой, массой необходимых навыков и автоматических инстинктов. А еще они, эти военные роботы, были говорящими.

— Второе отделение поведет старший сержант Кузнецов.

— Есть!

— Первое отделение, ко мне!

— Отлить бы, тарищ летнант.

— На ходу отольешь!

— Соседу в карман?

— Гы-гы-гы!.. Га-га-га!.. Го-го-го!.. — Эхо пошло по округе, звонкое, задорное.

— Долго не выдержу, тарищ летнант, мочевой пузырь не резиновый!

— Будешь много говорить, Перов, вообще без пузыря останешься.

— Мы ему флягу приладим, товарищ лейтенант!

— Грелку!

— Со шлангочкой!

— Р-р-разговорчики!..

Взрослые мальчишки, получающие истинное удовольствие от военных игр. Им смешно, им весело. Когда пулеметчик расстреливал маленькие человеческие фигурки на лесной поляне, некоторые из десантников, может, и отводили глаза, но большинство из них плющили носы о стекла иллюминаторов, боясь пропустить самое интересное. И наверняка внутри вертолета было шумно не только от гула моторов, но и от азартных голосов, комментирующих происходящее внизу.

…Гля, гля, бежит!.. У, сучка! Вали ее! Вали!.. Есть! Е-есть!.. Ты видал, как у нее башка разлетелась, видал?..

Азарт безнаказанного убийства. Вкусившие его отличаются от тех, кто знает, что такое настоящий бой, от тех, кто ставит на кон собственную жизнь. В корне отличаются. Он у них гнилой, этот корень. Насквозь пропитанный трупным ядом…

— Ты со своим отделением пойдешь вдоль этой ложбины, Кузнецов. Дистанция между бойцами — десять метров.

— Есть, товарищ лейтенант.

— Связь со мной держи постоянно. Я буду корректировать направление движения.

Громов заметил в руках командира десантников небольшой прибор, напоминающий пульт для игры в некогда модный «тетрис». Это и был пеленгатор, с помощью которого велось наблюдение за радиомаяком, который теперь уплывал в неведомые дали. Бросив взгляд на экран, лейтенант сделал властную отмашку:

— Вперед! Объект уже примерно на полкилометра успел уйти.

— От-тделение… За мно-о-ой!

— Отставить крик! Не по грибы идем.

— Так и не на рыбалку, товарищ лейтенант, — возразил задорный мальчишеский голос.

— Поговори у меня, Карташов! Будет тебе сегодня рыбалка в сортире. А весь улов заставлю сожрать в индивидуальном порядке.

— Сухим пайком!..

— Жидким! Жидким пайком!..

— У-ху-ху… О-хо-хо!.. А-ха-ха!..

Постепенно удаляющееся похрюкивание десантников на этот раз звучало приглушенно. Перспектива внеочередного наряда пугала их больше, чем предстоящее задание. Только один из бойцов вдруг тревожно оглянулся на бегу, ощутив на спине взгляд, которым провожал его Громов. Оглянулся и резво потрусил дальше. Приказа прислушиваться к внутреннему голосу у него не было.

* * *

Оба мужика в военной форме, выбравшиеся из вертолета, первым делом не косточки взялись разминать, а совсем иные принадлежности своего организма. Один занялся вдумчивым орошением переднего колеса, второй предпочел заднее.

Бесшумно стелясь над землей, Громов помчался к ним вниз по склону, выбирая на ходу первую жертву. Пускать в ход оружие он не собирался, как не собирался давать такую возможность своим противникам. Обнаруживать себя было рано. Сначала нужно было как следует подготовиться к встрече с карательной экспедицией. К торжественной встрече, во всеоружии.

— Башка трещит, — пожаловался мужик, старательно смачивавший переднее шасси вертолета.

Громов вовремя заметил сухой валежник, который мог предательски хрустнуть под ногой, и перенесся через него бесплотным призраком. До противников оставалось не более трех десятков таких прыжков.

— Еще бы башка не трещала! — посочувствовал страдальцу боевой товарищ. — С такого бодуна да… ых… за пулеметом работать.

Он так и выразился: «работать». Ударники труда, мать их!..

— Я ж как та Анка, безотказный. Завсегда строчить готов.

— Анка безо всякого пулемета строчила…

— Ну, ейного приспособления мне боженька не дал. У меня — вот…

— Потому и башка у тебя раскалывается, что не тем строчишь. — Это была дружеская шутка.

— Пых-пых-пых! — А это, надо полагать, смех.

Слегка изменив направление, Громов бежал теперь прямо на пулеметчика, страдающего от головной боли. Он знал самое радикальное средство как от этой, так и от всех прочих хворей.

Мужики услышали его легкую поступь не раньше, чем до них осталось четыре метра.

— Ни х-х-х… — изумился пулеметчик, оглянувшийся через плечо. Он все еще продолжал орошать желтыми каплями траву и собственные ботинки, не подозревая, что это прозаическое занятие станет последним в его жизни.

— Стой! — потребовал с глупым видом его напарник. Этот, судя по наушникам и микрофону, из пулемета не стрелял, а лишь управлял вертолетом, облегчая задачу своему товарищу.

— …уя себе! — закончил запнувшийся пулеметчик свою мысль.

А Громов уже оттолкнулся от земли для завершающего прыжка.

В полете он заметил, что противник отнял одну руку от ширинки и вскинул ее вверх, заслоняя лицо от стремительно надвигающейся подошвы. Пришлось срочно подкорректировать удар. Нога врезалась мужику в верхнюю часть грудины, выбив оттуда короткий всхлип.

Оттого, что пулеметчик приложился спиной к корпусу вертолета, столкновение оказалось более жестким, чем ожидал Громов. Его буквально отбросило назад, и, чтобы частично сохранить равновесие, при приземлении ему пришлось опереться о землю рукой.

Пилот, выпучив глаза, схватился за кобуру. В пальцах его угадывалось проворства не больше, чем в сырых макаронинах. Такими непросто нащупать оружие, выхватить его и удержать в руке. Пусть занимается своим делом. Пока.

Не выпуская растерянного пилота из виду, Громов продолжил спарринг с первым противником.

Пружинисто распрямившись, он одновременно взмахнул левой рукой снизу-вверх, от себя. Это был картинный, но совершенно не опасный удар. Тыльная сторона ладони пришлась пулеметчику по нижней челюсти, заставив ее вскинуться чуточку выше. Зато правый кулак, полетевший вдогонку, поставил точку на несостоявшемся поединке. Он попросту сломал открывшийся кадык, раздробив все его хрящи о шейные позвонки. Громов давненько не пускал в ход этот смертоносный прием. Но и такой ненависти к врагу он тоже давно не испытывал.

Убитый пулеметчик еще только сползал вдоль борта на землю, выпуская из себя короткие, судорожные струйки мочи, когда его товарищ справился наконец с застежкой своей кобуры.

Громов перехватил его руку в самом начале движения. Пилот был вооружен добротным «Стечкиным» с традиционной предохранительной скобой над спусковым крючком. Его указательный палец, продетый в скобу, с честью выдержал испытание на излом. Подвела рука, давшая слабину в запястье.

— Уй! — горестно вскрикнул ее обладатель.

— Еще раз повысишь голос, убью, — предупредил Громов.

Пока он небрежно засовывал конфискованный пистолет себе за пояс, пилот лишь тихонько покряхтывал, тупо уставившись на свою кисть, вывернутую самым противоестественным образом. Должно быть, ему еще никогда не приходилось любоваться собственной рукой в столь неожиданном ракурсе.

— Как же я теперь? — тупо спросил он.

— Ты, ас, лучше радуйся, что легко отделался, — посоветовал ему Громов.

Пилот рекомендации не внял. Баюкая посиневшую конечность, он пожаловался страдальческим голосом:

— Так больно же, бляха-муха…

— Это цветочки. Хочешь узнать, что такое настоящая боль? — Громов занес кулак.

Пилот тут же захлопнул рот. Щелкнув пальцем по его микрофону, соединенному с наушниками гибким кронштейном, Громов поинтересовался:

— Связь по УКВ держите?

— Ага, бляха-муха…

— А сейчас ты в эфире?

— Нет. — Поймав здоровой рукой свисающий до земли провод со штырьком, пилот продемонстрировал его Громову. — Вот, глядите. Отключен.

— Это хорошо. Но наушники лучше сними и забрось подальше.

— Зачем? Других ведь у меня нет.

— Другие тебе могут и не понадобиться, — успокоил его Громов. — Если эти я разобью прямо у тебя на голове.

— А, понял! — быстро сказал пилот. Неловко орудуя левой рукой, он снял наушники и метнул их в направлении кустов. — Так?

— Так маленькие девочки камни бросают, — поморщился Громов. — Хреновый из тебя легкоатлет.

— Но ведь вы сами… — Не договорив, пилот просто поднял повыше свою изувеченную кисть: полюбуйтесь, мол, что вы со мной сделали.

— Убери это! — Громов оттолкнул протянутую конечность. — Я ведь тебе пистолет в руку не засовывал, м-м?

Пилот виновато потупился, но, наткнувшись взглядом на покойника, вздрогнул и поспешно отвернулся. Даже про травму свою забыл. Точно так же, как его товарищ — о головной боли.

— Полезай в кабину, — скомандовал Громов.

— Зачем?

— Забудь свою глупую привычку задавать вопросы. Меня интересуют только ответы.

— Ответы? Но я ничего не знаю! Мое дело — за штурвалом сидеть.

— Вот и полезай за штурвал, — подтолкнул его Громов к вертолету. — Преподашь мне краткие курсы вождения. Справишься?

— Я-то справлюсь, — уныло пробормотал пилот и умолк.

— Хочешь сказать, что я не справлюсь?

Заглянув в устремленные на него глаза, пилот помотал головой:

— Нет. Я ничего не хочу сказать.

— Тогда делай, что велено. — Громов хлопнул его по плечу. — Не волнуйся, я способный ученик. Мне нужно только кое-что освежить в памяти, вот и все.

И хотя он ободряюще усмехнулся, пилот забрался внутрь вертолета с такой поспешностью, словно не без правой руки временно остался, а, наоборот, обзавелся дополнительной, третьей.

* * *

Осуществленная месть подобна наспех утоленному голоду. Стоило Громову перешагнуть через труп пулеметчика, как он потерял интерес и к нему, и к его соратникам, рыскающим по лесу. Теперь все его мысли занимал только захваченный вертолет. Отличная машина, мощная, быстроходная. И качество российских дорог на ее скоростные качества никак не влияет. В общем, настоящая находка.

Добираться из леса до оставленной в поселке «семерки» было далековато. Поездка на ней в Завидово заняла бы еще больше времени. Так что новый девиз Громова гласил: летайте вертолетами Минобороны — вы сэкономите время и деньги.

— Какая скорость у этого агрегата? — спросил он, с любопытством разглядывая кабину вертолета.

— До 280 километров в час, — доложил пилот.

Громов коснулся пальцем одного из трех пулевых отверстий, оставленных его револьвером в толстом органическом стекле, и решил, что прокатиться ему придется с ветерком, в полном смысле этого слова.

— Запасы горючего? — осведомился он.

— Перед самой посадкой в баке на 50 километров оставалось. Но есть еще один, запасной. Там в девять раз больше.

— Переключение автоматическое?

— Лучше воспользоваться вот этим тумблером. Так надежнее.

— Воспользуюсь, — пообещал Громов. — А теперь взлетай. И комментируй вслух каждое свое действие. Впрочем, если тебе вдруг захочется почесать нос, — добавил он иронично, — разрешаю сделать это молча.

Расчет на то, что шутка приободрит пилота и позволит ему немного расслабиться, не оправдался. Правда, тот засмеялся. Но таким натянутым и неестественным смехом, что вторить ему согласился бы только какой-нибудь душевнобольной.

Пожалев беднягу, Громов сделал еще одну попытку:

— Надеюсь, по инструкции не обязательно сидеть за штурвалом с расстегнутой ширинкой?

— Так пуговицы же! — воскликнул пилот с удрученным видом. — А у меня…

Опять он выставил свою распухшую правую руку, и опять пришлось отодвинуть ее на второй план.

— Ладно, действуй, ас, — сказал Громов, нахмурившись. — Про руку свою забудь. А то придется оторвать ее и зашвырнуть подальше, чтобы тебя не отвлекала.

Лицо у Пилота сделалось озабоченным и совершенно серым.

— Включаю форсаж. — Он заговорил голосом прилежного ученика, сдающего самый трудный экзамен в своей жизни. — Начинаю подъем.

Оживленные последовательными щелчками тумблеров, загудели двигатели над головой. Заурчал за спиной редуктор. Приборная панель расцветилась зелеными и оранжевыми огоньками.

— Сейчас лопасти винта набирают обороты, — прокричал пилот.

— Это я понял, — кивнул Громов. — Дальше давай.

В кабине постепенно усиливался громкий свист. Когда он достиг постоянного уровня, земля под вертолетом мягко провалилась вниз.

— При взлете шаг лопастей увеличивается, — продолжал пилот. — Вот так, видите?.. А для спуска шаг нужно уменьшить.

— Ну-ка, прибавь скорость, ас.

— Пожалуйста.

В ответ на переключение тумблера взвыла турбина, выдавая предельное количество оборотов. Вертолет пушинкой устремился вперед и взмыл над лесом, где пилот заставил его ненадолго зависнуть.

— Теперь я попробую! — крикнул Громов.

— А может…

— У тебя только две руки, не забывай об этом. А язык вообще один.

— Передаю управление!

— Так-то лучше.

Громов в точности повторил все маневры, продемонстрированные ему пилотом, с той лишь разницей, что зависание получилось у него лишь с третьей попытки. Руки сами вспоминали или угадывали, что от них требуется. Но когда, совершив слишком резкий вираж, Громов едва не коснулся лопастями винта верхушек деревьев, пилот забеспокоился:

— Не так! Плавнее нужно.

— Показывай.

— Аккуратненько тянете штурвал влево, — пилот именно это и проделал, — изменяется наклон винта, и машина тоже поворачивает влево. Вправо… — Он исполнил поворот в противоположном направлении. — Понятно?

— Понятно. — Перехватив штурвал, Громов наклонил его от себя и удовлетворенно прокричал: — О, вспомнил! Это пикирование, верно?

— Ага! — опасливо подтвердил пилот. Когда до земли осталось всего ничего, он не выдержал и рванул штурвал на себя. — А это было кобирование, — сообщил он, отдуваясь. — Набор высоты.

— Пикирование мне нравится больше, — признался Громов.

— Я заметил, — кивнул пилот с вымученной улыбкой.

— Ладно, — сжалился над ним Громов. — Пикировать больше не будем. Показывай, как давать задний ход… И еще научи вокруг оси разворачиваться…

— Вот, смотрите…

Через десять минут Громов разошелся настолько, что едва не настиг сороку, припустившую над прогалиной. Птица вовремя нырнула в чащу. Правда, вертолет не повторил ее маневр лишь благодаря своевременному вмешательству пилота.

— Лихо, — признал он, когда вывел машину из пике.

— То ли еще будет! — громко пообещал Громов.

— Да?

Гримаса, появившаяся на сером лице пилота, выражала все что угодно, только не восторг.

* * *

Десантники слишком рано обнаружили подвох и повернули обратно. Вылови они бутылку с радиомаяком чуть ниже по течению, и все закончилось бы для них иначе. Да только в реальной жизни не существует сослагательных наклонений. Только «да», только «нет». Или — или.

— Вот и гости к нам пожаловали, — проворчал Громов, удерживая вертолет над прогалиной. — На свою беду.

— Вижу, — закручинился пилот. Его упавший голос совершенно потерялся в шуме двигателей.

Пятнистые фигурки, сгрудившиеся на опушке, были из той же немой оперы, что и он сам. Лишь жестами и мимикой они выказывали свое раздражение. Издали Громову показалось, что командир, призывно машущий руками, даже подпрыгнул на месте от нетерпения. Ему непременно хотелось лететь дальше.

— Вас генерал-майор Чреватых по мою душу прислал? — скучно осведомился Громов у пилота.

— Командующий округом? Вы что! Я его и в глаза никогда не видел. У меня командир один — мой лейтенант, бляха-муха.

— Бляха-муха?

— Вообще-то он Романюк.

— Романюк? — Громов поморщился. — Он, значит, твой бог и царь?

Пилот осторожно пожал понурыми плечами и промолчал.

— Что? — спросил Громов. — Никак не решишь, кем именно приходится тебе твой Романюк? Царем? Богом?

— Ага, — облегченно признался пилот. Он заметил на губах соседа улыбку и подумал, что тот шутит.

— И твое дело маленькое, м-м? — продолжал допытываться Громов, не сводя глаз с приближающегося отряда.

— Маленькое! — громко подтвердил пилот, радуясь тому, что его так хорошо понимают.

— Делать что велено и ни о чем не думать, так?

— Так. Именно так.

— Тогда вот тебе мой приказ, — сказал Громов, поднимая вертолет чуточку выше. — Прыгай!

— Тут же не меньше десяти метров! — ужаснулся пилот, осторожно посмотрев вниз.

— Девять с половиной, максимум.

— Я себе все кости переломаю!

— От переломов ты и здесь не застрахован. Я понятно выражаюсь?

— Понятно. — Пилот вновь бросил взгляд на землю под собой.

— Тогда смелее, — подбодрил его Громов. — Думаю, ты выживешь, ас. Ведь у вас, надеюсь, не бытует добрая традиция добивать раненых?

— Вроде бы нет. — Если где-то и следовало поискать уверенность, то только не в этой фразе.

— Значит, прыгай. Тебя уложат на носилки и с почестями доставят в медсанбат. А лейтенант Романюк станет приносить скромные полевые цветы в палату такого героя.

— От него дождешься!

— Ты предпочитаешь, чтобы он возложил свой букет на твою могилу?

Заметив всполохи белого пламени в глазах Громова, пилот осекся, перебрался из кабины в отсек и отодвинул дверцу. Наверное, он что-то хотел сказать на прощание, но благоразумие взяло вверх. Он просто шагнул вниз, и ветер унес его отчаянный крик в неизвестность.

В ту же секунду Громов направил вертолет на живописную группу, собравшуюся внизу. Рты у всех превратились в маленькие черные дырочки. Один, самый сообразительный, вскинул автомат, и возле его пламегасителя затрепетал голубой дымок. «Фонарь» из толстого стекла на носу вертолета украсился двумя новыми отверстиями, в которые ворвались тугие струи холодного воздуха.

Но шквальный огонь отряд открыть не успел. Геликоптер обрушился на людей всей своей гремящей махиной, закручивая вихри пыли и лесного мусора. Он шел почти над самой землей, будто намеревался хорошенько проутюжить ее вместе с людьми. Их потрясенные вопли звучали не громче комариного писка.

Двоих или троих зацепило растопыренными колесами, и они покатились по траве. Но еще большее количество человеческих фигурок смело ураганным ветром, когда вертолет завис прямо над ними, крутясь из стороны в сторону. Немо разевая рты, они валились как попало, беспомощно цепляясь друг за друга.

— Не ходите, дети, в Африку гулять, — процедил Громов сквозь зубы.

Он и сам не смог бы объяснить, что помешало ему пустить в ход пулемет. Может быть, просто представил себе глаза матерей этих молодых ребят, когда они будут читать похоронные извещения. Все-таки не закоренелые преступники перед ним находились, а обычные солдаты, не привыкшие обсуждать приказы командования.

Но трепку они все же заслужили, и Громов не успокоился, пока основательно не проучил все это воинство. Трижды заходил он на цель, продолжая сбивать с ног всех тех, кто пытался оказать хоть малейшее сопротивление. Ну, а лейтенанта Романюка вертолет вообще основательно изувечил, вогнав его в землю чуть ли не по пояс.

Когда «Ми-29» с торжествующим рокотом взмыл над полем боя и перевалил за верхушки сосен, Громов услышал позади слабое потрескивание автоматных очередей, но возвращаться не стал. Цель была достигнута. Десантники, снабженные лишь рациями для поддержания связи друг с другом, остались в совершенно беспомощном положении. Громов рассчитывал, что они, с двумя ранеными на руках, не скоро успеют добраться до ближайшего населенного пункта и известить начальство о провале своей операции. Тем более что Романюку теперь долго будет не до командования, а его деморализованные бойцы способны к самостоятельным действиям в той же мере, что и стадо баранов. Это означало, что генерал Чреватых еще некоторое время будет находиться в счастливом неведении. Полученным преимуществом следовало распорядиться с толком.

Так что вперед, Громов, покажи, на что ты способен! На кого еще тебе надеяться, как не на самого себя? То-то!

ГЛАВА 21

ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ОХОТЫ

Изредка сверяясь с картой, обтянутой прозрачным целлофаном, Громов вел вертолет прямиком на Завидово, попутно совершенствуясь в летном мастерстве. Он постоянно менял скорость и высоту полета, а порой делал в небе пробные развороты, ложась вновь на выбранный курс все увереннее и увереннее. Примерно на середине пути он решил, что машина достаточно приручена, и перестал рыскать из стороны в сторону.

Пока все шло хорошо. Раздражал лишь ветер, врывающийся в пулевые пробоины, и отсутствие сигарет. При необходимости можно воздерживаться от курения сколько угодно, но, если под рукой у тебя нет сигаретной пачки, ты ни на секунду не перестаешь помнить об этом.

А что, подумал Громов, не самый худший способ отказаться от вредной привычки. Воспаряешь над землей и летишь как можно дальше. Куда-нибудь к черту на кулички. Главное, чтобы полет был беспосадочным и занял достаточно много времени. И чтобы непременно имелся… запас курева.

Тьфу ты, вот же напасть! Чтобы избавиться от навязчивой мысли о сигаретах, Громов принялся перебирать все возможные препятствия, которые могут встать у него на пути. Преодолевать их мысленно было легко. Один только имеющийся в распоряжении Громова арсенал чего стоил! Девятизарядный «смит-вессон» плюс трофейный «стечкин» — с таким боевым интернационалом можно было прогуляться по преисподней, задать жару тамошним обитателям и возвратиться обратно. Плюс к этому двуствольный авиационный пулемет, приводимый в действие как вручную, посредством обычной гашетки, так и с помощью специальной педали. После стрельбы на поляне его опять зарядили под завязку, и теперь он был готов служить верой и правдой новому хозяину. Оружию безразлично, кого убивать, ему главное стрелять почаще. Для того оно и создано.

Располагая пулеметом, Громов рассчитывал сравнительно легко проделать брешь в любой обороне, если таковая будет. То, чем стреляла эта убойная машина, трудно было назвать пулями. Скорее стальные болванки диаметра 24 миллиметра. Выходные отверстия после них получаются раз в пять шире. Пулемет — славная машина. Работает куда надежней судебной. И никаких ордеров с постановлениями не требуется. И адвокатов нанимать незачем. Потому что из морга под залог не выпускают, даже за четыре миллиона швейцарских франков.

— Вот она, ваша подписка о невыезде, генерал Чреватых, — пробормотал Громов, с удовольствием оглаживая пулеметную гашетку. — Вы бы в чистое исподнее переоделись, что ли, ваше благородие. Самое время.

Сверившись с компасом и картой, он слегка подкорректировал курс и стал предельно внимательным. До нужного ему поселка в Завидове оставалось всего ничего. О его крутости свидетельствовало безукоризненно гладкое покрытие шоссе. По нему катил шикарный свадебный кортеж с шестидверным «Линкольном» во главе.

Будет море цветов, горы подарков, фейерверки и иллюминация. Какой бы писаной красавицей ни была невеста, все ее достоинства затмит ее свадебное платье от Готье или от любого другого, не менее именитого кутюрье. О недостатках и говорить нечего — разве можно обнаружить изъяны в столь шикарном обрамлении? Жаль только, что красивая жизнь еще никого не застраховала от смерти. Не предчувствие ли ее заставляет сильных мира разъезжать в черных машинах, похожих на шикарные катафалки?

После того как торжественная процессия скрылась из виду, вертолет некоторое время летел над совершенно пустынным шоссе. Минут через десять впереди возник полосатый шлагбаум со сторожевой будкой. На стрекот вертолета оттуда выбрались двое постовых в милицейской форме. Проверять документы у Громова они, естественно, не стали. Только проводили вертолет завистливыми взглядами. Даже на расстоянии было заметно, что милиционеры смертельно скучают. Ничего, мысленно подбодрил их Громов, скоро у вас появится тема для самых оживленных дискуссий. Сегодняшний день навсегда войдет в историю этого поселка.

Второй пост размещался перед воротами. Охраняемая территория была обнесена высоченной кирпичной стеной, по которой змеилась колючая проволока. Судя по количеству прожекторов и камер наружного наблюдения, проникнуть в поселок незамеченной не могла и мышь. Разве что летучая. Хотя, насколько было известно Громову, в Подмосковье эти твари не водились. Тут другой нечисти хватало с избытком.

Перелетев через ограду, Громов увидел под собой опрятный сосновый бор, застроенный трех- и даже четырехэтажными коттеджами. Почти все они были сложены из идентичного красного кирпича и покрыты одинаковой искусственной черепицей, зато их башенки и арки поражали своим разнообразием. Угодья владельцев особняков тоже были обнесены заборами с телеобъективами по периметру. Там и сям мелькали белые тарелки спутниковых антенн, приземистые строения гаражей и подсобных помещений, зимние сады и беседки. И уж, конечно, здешняя публика не могла представить себе жизнь без бассейнов и теннисных кортов.

То, что и те и другие пустовали, ровным счетом ничего не значило. Это как дорогие запонки на манжетах состоятельной публики. Важен сам факт их наличия, а не что-либо еще. Ты делаешь небрежный взмах рукой: а там у меня, господа, корт и лужайка для гольфа. Сверкает запонка с монограммой. И кому какое дело, что клюшку для гольфа ты держишь в руках на манер каминной кочерги, а теннисной ракеткой не сумеешь отогнать от себя даже сонную муху. Престиж налицо. Прошу меня любить и жаловать вместе с моим кортом.

Гораздо большее изумление у Громова вызвала самая настоящая мечеть, красующаяся в чьем-то поместье. Окруженная аккуратными елочками и русскими березками, она смотрелась по-настоящему экзотично. Такую бы идиллическую картинку да в букварь. С чего, мол, начинается родина?

Потом внимание Громова привлекла всадница на белоснежной лошади. Изящная, грациозная, тонконогая. Ею невозможно было не залюбоваться — лошадью. Хозяйка выглядела не самым лучшим к ней приложением. Так, внушительный довесок. Приторочив к седлу мешок с картошкой и нахлобучив на него жокейскую фуражку, можно было бы достичь равнозначного эффекта.

Обогнав наездницу, вертолет достиг окраины поселка. Здесь не было ни дорожек, мощенных фигурной плиткой, ни кованых фонарей, стилизованных под начало позапрошлого века. Лишь одна широкая дорога прорезала территорию, упираясь в очередные ворота. За ними, как догадывался Громов, и находился заповедник, где изволил охотиться в компании гостей генерал-майор Чреватых.

Подняв вертолет повыше, Громов покачал головой. Насколько он понимал, заповедная зона раскинулась на добрую сотню квадратных гектаров, а то и того больше. Да, здесь было где разгуляться.

Поскольку его никто не приглашал принять участие в охоте, он не боялся опоздать. Сегодня от него требовалась не та точность, которая вежливость королей. У стрелков свои специфические понятия о точности и корректности.

Усмехнувшись этой своей мысли, Громов повел вертолет по плавной дуге, выискивая внизу охотников, которым было суждено испытать на собственной шкуре, как чувствуют себя загнанные ими звери.

* * *

— Да, кабана завалить — не бабу, — авторитетно заявил управляющий банком Лозинский, закусив порцию коньяка тонким до прозрачности ломтиком семги.

В деловых качествах Лозинского никто из присутствующих не сомневался, а вот его россказням о подвигах на охотничьем и любовном фронтах не верили. Во-первых, у банкира отсутствовало одно яичко, потерянное в заминированном «Роллс-Ройсе» еще на заре становления российского капитализма. Во-вторых, Лозинский начинал зажмуриваться примерно за пять секунд до выстрела, а открывал глаза не раньше, чем затихали последние отголоски раскатистого эха. Какие уж тут кабаны, какие бабы! Одно недоразумение. Однако Чреватых никогда не стал бы генералом, если бы не умел придерживать свои мысли при себе. Вот и сейчас он лишь дружески хлопнул Лозинского по покатому плечу и пообещал:

— Зимой я покажу тебе, что такое настоящая охота, дружище. Мне беловежских зубров обещали забросить. Секач против них — щенок.

— Зубры? Вот это я понимаю! — Голос Лозинского был полон энтузиазма, хотя взгляд его поспешно ускользнул в сторону. Будто он заранее отыскивал повод отказаться от приглашения. Или подходящее дерево, на которое может вскарабкаться даже человек солидный, тучный, не привыкший к физическим упражнениям.

Лозинский был убежден, что сегодняшний секач, выскочивший из камышовых зарослей прямо на него, превосходил размерами и зубра, и, может быть, даже слона. Мертвый он как бы уменьшился, усох, но живой — с оскаленными клыками и вздыбленной шерстью — перепугал Лозинского до такой степени, что его единственное яичко втянулось куда-то внутрь организма и упорно не желало возвращаться на свое исконное место в мошонке. У него не было никакого желания увидеть, как выглядит атакующий зубр. Ни в Беловежской Пуще, ни в Подмосковье.

Зато заметно оживился Валера Барабан, который, невзирая на разменянный «полтинник» и сильное желание отмежеваться от темного бандитского прошлого, еще далеко не во всех кругах удостаивался отчества и настоящей фамилии.

— Зубры — они типа лошадей полосатых? — спросил он, нырнув под тент, натянутый над столом по причине моросящего дождичка. Места здесь было вполне достаточно, но Чреватых и Лозинский невольно потеснились, подавшись в стороны. Авторитет так и пер из Барабана. Его аура представляла собой что-то вроде отталкивающего магнитного поля. Со знаком минус по отношению ко всему, что в этом мире являлось плюсом.

Когда такой человек путает зубров с зебрами, окружающие этого не замечают. Подтрунивать над Барабаном желающих уже давно не находилось. Услышав заданный им вопрос, Чреватых даже бровью не повел.

— Зубры — это быки такие здоровенные, — пояснил он без малейшего намека на превосходство в голосе.

— Быки? — переспросил Барабан. — Тогда их сам бог велел отстреливать.

— Ха-ха, — откликнулся на шутку банкир Лозинский, которому лишний раз посмеяться было — что плюнуть.

Генерал-майор Чреватых тоже выдавил из себя пару коротких смешков: хех, хех. Мол, хорошо мне с вами, мужики, весело.

Валера Барабан, по существу, контролировал банк «Росинвест», в котором номинально председательствовал Лозинский. Без этих двоих отмывка и обналичивание денег превратилась бы для генерала из радужной перспективы в сильнейшую головную боль, усугубленную геморроем.

Аккредитив, выставляемый военным ведомством Ирака от имени фиктивной компании, уже завтра должен был лечь на оговоренный спецсчет, и это только начало. С этого момента деньги рекой потекут через банк «Росинвест», которому предстоит еще неоднократно перекачать их по своим каналам, подвергнуть тщательнейшей отмывке и распределить по цепочке офшорных фирм. Заинтересованных лиц хватает, и никто не должен почувствовать себя обделенным. Медоборудование отправится за рубеж не раньше, чем на бумагах возникнут подписи и визы всех участников сделки. А они и пальцем не пошевелят, пока не удостоверятся, что оговоренные суммы перечислены на их личные счета.

Генерал-майор Чреватых в данном случае выполнял лишь роль стрелочника, пусть и очень высокопоставленного, но не более того. Никого не волновало, каких затрат и усилий стоило ему сдвинуть дело с мертвой точки. Первоначальные затраты взяло на себя Тайное Общество «Ичкерия», но на последующих этапах операции пришлось выкручиваться самому. Правда, при устранении нежелательных лиц генералу здорово подсобил полковник секретного подразделения ФСБ Власов, назначенный руководством ТОИ кем-то вроде комиссара при главнокомандующем. И все равно затраты, риск и ответственность продолжали лежать на генеральских плечах. Точно так же, как и его золотые звезды, которые он, конечно же, не с небес нахватал.

Чреватых, как всегда, не спасовал, сдюжил. Самолет с гуманитарной помощью, которого так ждали мирные жители Чечни, не добрался до цели. Теперь, благодаря генеральским стараниям, там с новой силой гремели взрывы и тарахтели автоматные очереди. Благодаря ему же здесь, на родине, не развязались слишком длинные языки, которые могли подвести всех участников сделки под монастырь. Но доля Чреватых от этого не увеличилась ни на одну десятую процента. Чужие проблемы никого не колебали. Каждый заботился о целостности собственной шкуры самостоятельно.

Вот почему Чреватых в глубине души завидовал Лозинскому и Валере Барабану. Финансовый гений и уголовный авторитет имели от сделки свою законную, пусть не слишком жирную долю, не вникая ни в какие подробности. Сегодня они в последний раз обсосали все детали, ударили по рукам и завалили по такому случаю трех кабанов. Но через час гости разъедутся по домам, а хозяин останется наедине со своими тревогами. Как обстоят дела у группы захвата, вылетевшей на вертолете в окрестности Солнечногорска? Удалось ли взять настырного эфэсбэшника или хотя бы охладить его пыл до температуры морга? Его фамилия — Громов — навязла на зубах у командующего округом до такой степени, что даже отличный армянский коньяк не мог избавить его от оскомины во рту.

— Что? — Он поднял непонимающий взгляд на Валеру Барабана, который, оказывается, вот уже несколько минут кряду втолковывал ему какую-то маловразумительную ерунду.

— Тю! — обиделся собеседник. — Я ему объясняю, а он тормозит, причем конкретнейшим образом. Проблемы, Геннадий Виленович?

— Так, ерунда. — Чреватых махнул рукой и наполнил все три составленные на подносе походные стопки из чистого серебра. — Задумался о всякой всячине… Ты что-то про Африку рассказывал, кажется?

— Ну! Говорю, давай лучше на сахару после всех делов махнем.

— Какая еще Сахара? — напрягся Чреватых. Он успел выпить коньяк и некрасиво сморщился. — С чего тебя в пустыню потянуло?

— Пустыня? — Теперь настал черед Валеры удивляться. — Какая, на хрен, может быть пустыня, ты что? Сахара — это же охота такая. Едешь по Африке во внедорожнике и всяких там бегемотов с носорогами валишь. Друган в прошлом месяце там побывал, так он оттуда шкуру лёвы конкретного привез и этого… леопёрда, или как его там…

— Сафари, — бросил в пространство Лозинский.

— А? — Валера повернул к нему свою выпяченную челюсть.

Банкир кисло улыбнулся:

— Охота эта сафари называется.

— Слушай, какая, хрен, разница?! Сахара, сафара… Главное, оттянуться по полной программе. Папуасок поиметь. Ты когда-нибудь чернопопочку дрючил, умник?

— Мне и белых хватает, — надменно заявил Лозинский. Его ушные раковины слегка порозовели. Почему-то именно при виде обращенного к нему банкирского уха, напоминающего цветом гребешок дохлого петуха, генералу Чреватых сделалось совсем муторно. Тревога собиралась в груди обжигающим комком с привкусом желчи.

— Наш Лозя, — подмигнул Барабан генералу, — может иметь столько баб, сколько у него пальцев на обеих руках. Одновременно. Но одиннадцатую он уже не потянет.

— А ты считал? — запальчиво вступился Лозинский за свое мужское достоинство.

— Чего их считать, когда они все на виду, пальчики твои шаловливые. Ты мне вот что лучше скажи: «гайку» ты хоть во время этого дела снимаешь? Или в ней главный цимус?

— Да будет тебе известно, Валера, что я…

— Верхушка от буя. — Как всегда, когда ему пытались противоречить, Барабан начал заводиться.

— Послушай, у меня уже в печенках сидят твои шуточки, — вскипел Лозинский. — Однажды сверну все дела и уеду к такой матери. Ищи тогда себе другой банк.

— А ты себе — местечко получше. На Новодевичьем…

Чтобы не слышать этой нудной перепалки и раздражающего шороха дождевых капель по пологу над головой, Чреватых вышел под открытое небо и несколько раз вдохнул полной грудью. Стало чуточку легче, но нехорошее предчувствие продолжало будоражить нутро, как перебродивший хмель. Опасность. Она незримо витала где-то рядом, приближаясь с каждой минутой.

Откуда ее ожидать? С затянутого тучами неба? Там даже птиц по причине пасмурной погоды не наблюдалось. Ниже по склону, на берегу темного озерца, возились с кабаньими тушами прапора, которые знали свою егерскую службу гораздо лучше армейской. По обе стороны от тента, под которым закусывали сами охотники, перетаптывались два моложавых секьюрити из службы безопасности банка, захваченные Лозинским. Они не знали, куда девать руки и чем занять глаза, и выражение лиц у обоих было тоскливым, как погода.

Как назло, Чреватых сегодня решил обойтись без личной охраны, прихватив в заповедник лишь прапорщиков-егерей да проворного лейтенантика, который мнил себя ординарцем, а на самом деле являлся для генерала самым обычным денщиком.

Зато Валера Барабан, как обычно, прикатил с целым отрядом головорезов. Сейчас они томились в одном из двух стоящих на пригорке джипов, наполненном приглушенным рокотом музыки. На крыше их фиолетового «Ниссана Патрол», рядом с откинутым люком, была установлена турель с самым настоящим станковым пулеметом, без которого Барабан на природу не выбирался. Он не желал расстаться ни с одним из своих яичек и тем более с головой.

Еще двое его пехотинцев были вооружены короткими «АКСУ» для ближнего боя. Наконец, последний браток из экипажа имел при себе футляр, который ни один военный человек не спутал бы с тубусом для чертежей. Это была так называемая «муха» или «ПТУР» — противотанковая управляемая ракета для стрельбы с плеча. Барабан хвастался, что она уже дважды спасла ему жизнь, но Чреватых не был склонен слепо верить всему тому, что слышал от авторитета. Сказал бы тот, что посредством «мухи» убрал пару конкурентов, это другой разговор, в этом можно было бы не сомневаться. Но осторожный Барабан никогда не рассказывал о себе ничего такого, что могло бы повредить его новому имиджу честного коммерсанта. Лишь носил на людях, по старой привычке, брюки с зашитыми карманами, чтобы менты при задержании патрончик или пакетик наркотиков не подкинули.

Во время переездов Барабана с места на место оружие, как правило, транспортировалось следом в замызганном желтом «Москвиче». В компании двух крутобоких джипов и «Ауди» дипломатического класса этот драндулет смотрелся гадким утенком. В нем катались братишки самого низкого ранга, но тоже при стволах и «лимонках».

Оценив огневую мощь всего Валериного воинства, Чреватых хотел было успокоиться, а вместо этого обнаружил, что в придачу прочим напастям на него еще и нервная икота напала.

— Да что за день сегодн… ик… блядск… ик такой! — пожаловался он небесам, содрогаясь против своей воли.

— День как день, — философски заметил Валера Барабан, неизвестно когда и как очутившийся за спиной генерала. — А чё, неспокуха напала? Мандраж колотит?

— Предчувстви… ик! — пожаловался Чреватых, пошевелив пальцами так, словно намеревался выловить это нехорошее ощущение прямо из пустоты перед собой.

— Бывает, — посочувствовал Барабан. — У меня ведь очко тоже не железное, если без понтов. Как представишь себя в морге с бирочкой на ноге, так и лезут в голову мысли всякие. Мол, а за каким членом ты, Валерик Барабанченко, судьбу себе такую непутевую выбрал? И каких тебе, Валерик, пряников не хватало, когда ты не под смертью ходил, а под богом? А?

Только что он разговаривал вслух сам с собой, а теперь вдруг уставился на собеседника своими блекло-голубыми глазами, требуя от него вразумительного ответа. Чреватых пожал плечами и, запнувшись, выдавил из себя:

— Диалект… ика…

— Типа, все там будем? — не унимался Барабан.

— Ну вот, заладили, — подал капризный голос Лозинский. — Другой темы не нашли? И вообще, может, по домам пора? Кабанов и без нас освежуют. Лично я их мясо терпеть не могу. Мочой воняет.

— Мусульманин, что ли? — ощерился Барабан. Иногда он притворялся, что считает Лозинского партнером, но лишь до тех пор, пока не решал, что тот начинает слишком зарываться.

— Почему мусульманин? С какой стати? Православный я!

— Тогда жри свинину и не вякай, понял?!

Чтобы примирить расходившихся гостей, Чреватых, с трудом подавляя приступы икоты, предложил:

— Давайте выпьем на посошок. Я, кстати, один тост хороший про свиней знаю.

— Про свиней? — недовольно покривился Барабан и, когда его стопка была наполнена до краев, понюхал ее с таким видом, будто не коньяк там ожидал обнаружить, а нечто совершенно гадкое на вкус.

— Человек называет собаку своим другом, — произнес Чреватых, окидывая сотрапезников значительным взглядом. — Но она не друг, а раб, потому что смотр… ик… на хозяина снизу вверх. — Генерал поднял стопку на уровень груди и слегка отставил мизинец. — Некоторые заводят себе также кошек, однако те на самом деле относятся к нам свысока, презирают нас…

— За перхоть держат, — понимающе кивнул Барабан.

— Что-то в этом роде, — согласился Чреватых с недовольной гримасой. — И лишь свиньи смотрят на большинство людей как на равных себе. — Его голос постепенно набирал торжественность. — Так выпьем же за нас, за тех, кто не в общем стаде держится, а стоит над всем этим скотным двором и… ик!..

— Пасет всех, — крякнул Барабан, проглотивший коньяк раньше остальных. — Разводит, типа.

Чреватых хотел наградить его укоризненным взглядом, но в этот момент его передернуло так, что половина содержимого серебряной чарки вылилась ему на руку. Тогда он выпил молча, сердито проглотив остатки коньяка вместе с окончанием тоста. А на закуску получил совсем уж горькую пилюлю от не в меру расфилософствовавшегося авторитета:

— Кабаны, которых мы тут мочили, тоже небось себя самыми крутыми в округе считали. А теперь мужички их кишки себе на локотки мотают.

— Дело к вечеру! — звонко сообщил Лозинский. — Хорошего понемножку. Что мы здесь забыли, честное слово? Сыро, холодно.

— То ли еще будет, — буркнул Барабан.

— А что, грозу обещали?

— Под землей гроз не бывает. Но что сыро там и холодно — это точняк.

— Все! Хватит с меня этих глупостей! И вообще, мне пора. — Лозинский сделал вид, что готов удалиться.

— Не суетись, — захохотал Барабан, сграбастав его за рукав. — В гости к богу не бывает опозданий. — Отблеск молнии окрасил его лицо в неприятный мертвенный цвет. — Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!

— Да сколько можно каркать?! — Интонация Лозинского больше всего смахивала на плаксивую. — Тут и без шуточек твоих постоянно на взводе!..

— Терпи, барыга! Судьба наша такая, лихая. Да только зубов бояться — минета не видать!..

Чреватых новой перебранки гостей уже не слышал. Он во все глаза смотрел на своего лейтенанта, который бежал к нему с телефонной трубкой в руке. Когда в небе громыхнуло, лейтенант сбился с шага и чуть не упал, запутавшись ногами в густой траве.

— Что? — крикнул Чреватых, заранее зная, что новости будут такими же скверными, как и предчувствие, изводящее его еще сильнее, чем икота. — В чем дело?!

— Товарищ генерал!..

Встревоженный адъютант походил на ребенка, заблудившегося в лесу. Мальчишка с трясущимися губами, который только что убедился в существовании сказочных чудищ.

— Возьми себя в руки, сопляк! — рявкнул Чреватых. Выхватив у адъютанта трубку, он вздрогнул от нового раската грома и машинально подумал, что себя тоже надо немедленно взять в руки, а не паниковать, подобно всяким молокососам.

Самообладание… ик… и выдержка… ик… Вот качества, без которых немыслим настоящий потомственный военный. Ик!

* * *

Вертолет, о захвате которого запоздало известили генерала Чреватых, не замедлил появиться над холмом. Словно только и дожидался где-то за тучами, пока его помянут недобрым словом. И теперь, увеличиваясь с каждой секундой в размерах, он несся над лесом, как исполинская хищная птица, наметившая себе жертву.

— Валера! — заорал Чреватых, семафоря руками так отчаянно, будто собеседник, находящийся в нескольких шагах, мог его не расслышать. — Прикажи своим стрелять!

Барабану было достаточно одного быстрого взгляда на снижающийся вертолет, чтобы правильно сориентироваться в обстановке.

— Отвечаешь? — Это был единственный вопрос, который он себе позволил.

— Отвечу, — закивал Чреватых. — Пусть сбивают его к бениной матери.

— Кого? — Лозинский ужом завертелся на месте. — В чем дело?

— Братва! — крикнул Барабан своим бойцам, высунувшимся из фиолетового «Ниссана». — Летучего голландца видите? Пусть исчезнет в тумане!

— Эт… мы ща! — пообещал выпрыгнувший наружу парень с футляром «ПТУРа». — Изобразим в лучшем виде, командир.

Он бросил прицельный взгляд на вертолет, до которого было уже не более двухсот метров, и припал на колено, готовя оружие к стрельбе. Чреватых, глотая слюну, неотрывно следил за его действиями. Вот парень снял с «мухи» предохранительную крышку, вот поднял прицельную планку, вот поудобнее умостил «ПТУР» на плече.

— Ну! — нетерпеливо выдохнул Чреватых.

Вертолет пустил впереди себя коротенькую очередь, на которую «муха» ответила оглушительным: «плаффф!» Реактивная струя, вырвавшаяся из тубуса назад, сбила с ног неосторожно подвернувшегося бандита, но Чреватых следил лишь за огненной чертой, оставляемой ракетой в воздухе. Она протянулась над самым озером (низко, слишком низко!) и закончилась вспышкой в камышах на противоположном берегу.

Гр-р-аххх! — раскатилось по округе.

— Мудак! — рявкнул Чреватых, перекрикивая надвигающийся шум турбин.

Только боец его уже не слышал. Как оказалось, стрелял он на последнем издыхании, лишенный пулеметной очередью из вертолета половины черепа и того глаза, которым выискивал цель. Когда он упал на землю, из его развороченной головы поднимался парок.

— Твою мать!

Чреватых бросился вверх по склону холма, с тоской понимая, что догадался сделать это последним из компании. Там были машины, оружие, люди, среди которых можно было затеряться. Здесь — лишь сам Чреватых да мокрая трава, за которую он хватался обеими руками. Она была скользкой, и ее пучки, остающиеся в стиснутых кулаках генерала, походили на ощупь на волосы утопленника.

Впереди мелькали спины, зады и подошвы тех, кто спохватился раньше. Первым бежал голенастый адъютант, следом за ним пристроился Барабан, а упитанные прапорщики, проявив чудеса проворства, уже обходили Лозинского, спотыкающегося на каждом шагу.

Оказаться замыкающим в этом кроссе было равносильно смерти. Вот-вот пуля вопьется в подставленный затылок, раздробит череп, вышибет оттуда мозги вперемешку с зубами. Эта ужасная мысль, втемяшившаяся в голову генералу, превратила его ноги в две заплетающиеся макаронины. Услышав новую очередь, он дико завопил и попытался ползти дальше на четвереньках. Однако, против ожидания, ни одна пуля не вонзилась в его беззащитную спину. Открыв глаза, он обнаружил, что стрельбу ведет не вертолет, а пулемет, установленный на крыше фиолетового джипа. Стрелок что-то орал, поднимая ствол все выше и выше, по мере того как летающая махина неслась на него сверху. А потом «Ми-29», так не удосужившийся открыть ответный огонь, просто покрыл джип своим плоским брюхом.

— Твою мать! — потрясенно повторил Чреватых.

— ЭЭЭЭК!!!

Невозможно было разобрать: то ли это кто-то из экипажа джипа завизжал душераздирающе, то ли так прозвучал скрежет сминаемого металла. Но когда вертолет оторвался от сплющенного корпуса «Ниссана», там уже никто не кричал. От пулеметчика осталась лишь сочащаяся кровью лепешка.

Остальных мужчин, вооруженных и безоружных, попросту разметало по склону ураганным ветром из-под винта. Лишь одному из Валериных бойцов удалось сохранить какое-то подобие равновесия и хладнокровия. Оскалившись в жуткой гримасе, он сидел на траве и посылал вслед взмывшему вертолету одну гулкую очередь за другой. Потом выстрелы заглушил раскат грома, а автоматчик кубарем покатился вниз по склону, потому что, совершив короткий разворот, «Ми-29», плавно покачиваясь в вышине, начал новый заход на цель.

Оцепенело глядя на неумолимо приближающийся вертолет, командующий Московским военным округом беззвучно шевелил губами, растирая по лицу дождевые капли. Хотя они были холодными и совершенно безвкусными, глотать их было все равно, что слезы. Оттого Чреватых казался себе маленьким ребенком, поставленным на колени за какую-то провинность.

Страх, ненависть и ярость смешались в его душе в точно такой же пропорции, как в детстве. Только концентрация каждой из эмоций была неизмеримо сильнее. А еще не было стыда и чувства вины, которые некогда умел испытывать маленький Гена.

* * *

Если враг не сдается, его уничтожают.

При наличии двуствольного авиационного пулемета положить рядком всех собравшихся на безымянной высоте было делом нехитрым. Жми на гашетку и поливай огнем все, что движется. Два-три захода, и, как говорится, никто здесь больше не живет.

Да только не для того Громов проделал весь этот путь, чтобы добавить к уже имевшимся трупам еще десяток. Оказывающих сопротивление он, конечно, миловать не собирался, но и крошить без необходимости генеральскую свиту тоже не спешил.

Понаделать трупов из живых людей — дело нехитрое. Специально для этого лучшие умы человечества изобрели и пулемет, и много всякой другой убийственной всячины. Вот только способа оживлять мертвецов никто придумать не удосужился. А потому Громов не торопился стричь всех под одну свинцовую гребенку. У каждого из собравшихся на холме имелась возможность спасти свою шкуру. Такого шанса не было лишь у одного человека.

Громову нужен был только командующий округом Чреватых Геннадий Виленович, по его душу он прилетел. Остальные, догадайся они бросить оружие и разбежаться кто куда, могли за свои жизни не переживать. Жаль, что это не приходило им в голову. Отпущенное им время стремительно истекало.

Развернув вертолет, Громов заставил его зависнуть в ста метрах от возвышенности, слегка раскачивая машину из стороны в сторону. Он не знал, что этот маневр давно применяется в легкой авиации и даже имеет свое название — «воронка». Громов действовал интуитивно. Перемещаясь то влево, то вправо, он видел всех, кто прятался за машинами, а они, в свою очередь, не имели возможности как следует прицелиться в него самого.

Почти все человеческие фигурки сосредоточились возле машин. Некто проворный и голенастый бежал в направлении поселка, а еще двое, погрузнее и постарше, спешили к лесу. Громов не проводил их ни единым выстрелом. Эти люди интересовали его не больше, чем кабаньи туши, валяющиеся у прибрежных камышей заболоченного озерца. Его внимание было сосредоточено на высоком седом мужчине, замершем в молитвенной позе примерно на середине склона. Никого, более похожего по описаниям на генерал-майора Чреватых, в компании не наблюдалось.

— Молитесь, ваше благородие? — мрачно усмехнулся Громов. — Зря. Поздно креститься. Гром уже грянул.

Будто услышав обращенные к нему слова, седой опомнился и сделал попытку прорваться наверх, к машинам.

— Стоять! — прикрикнул Громов, прочертив перед беглецом границу, преступить которую решился бы разве что смертник. 24-миллиметровые пули пропахали в земле межу, за которой кончалась жизнь. Затем пулемет выжидающе приумолк, но генерал предпочел больше не испытывать судьбу, а остался на месте.

Из-за усиливающегося дождя все происходящее внизу выглядело из кабины вертолета слегка размытым. Блеклые краски, едва различимые за рокотом мотора внешние звуки. Словно смотришь старый черно-белый фильм, озвученный тарахтением кинопроектора. Это ощущение еще больше усиливалось, когда вспышки молний придавали изображению неправдоподобную контрастность.

Вот тронулась с места блестящая иномарка, тяжелый зад которой моментально занесло в сторону. В нее успел забраться лишь один человек, а еще двое припустились следом, что-то выкрикивая на бегу. Того, который исхитрился вцепиться в ручку дверцы, некоторое время волочило по траве, а потом он упал на живот и короткими перебежками вернулся за останки фиолетового джипа.

Вокруг его уцелевшего бордового собрата, сверкающего фарами, дугами и никелевыми подножками, суетились остальные. Сначала мужики просто отчаянно дергали дверцы автомобиля, но, не добившись успеха, принялись колотить по его тонированным окнам рукоятками пистолетов и автоматными прикладами. Тоже безрезультатно. Стекла внедорожника оказались бронированными, а ключи от него, как уже догадывался Громов, находились у генерала.

Тогда все четверо одновременно полезли в желтый «Москвич», в котором уже сидел водитель, делавший отчаянные попытки стронуть его с места. Старенький автомобиль лишь трясся на месте, выпуская из выхлопной трубы облака синеватого дыма. Стало ясно, что он скорее лопнет от натуги, чем уберется отсюда собственным ходом.

Похоже, ситуация начала заходить в тупик. Посадить вертолет на довольно крутом склоне Громов не имел возможности. А пока он опускал бы машину на вершине холма или у его подножия, опомнившийся генерал вполне мог дать деру, потому что сейчас его удерживал на месте лишь пулеметный ствол. Один неверный ход — и выигрышная партия завершится патом. В принципе, ничья, конечно, лучше поражения. Вот только затевать новую партию у Громова времени не было. Не тот случай, когда можно отложить реванш на потом.

Воспользовавшись затишьем, Чреватых снова попытался ускользнуть со склона, на этот раз съезжая по нему вниз на собственной заднице. Если бы он притормозил секундой позже, пулеметная очередь перебила бы ему голени, но генерал вовремя догадался, что ему лучше не делать лишних телодвижений.

— Вот так и сиди, — сказал ему Громов. — Сейчас я за тобой приду.

Можно было подумать, что Чреватых опять его понял, потому что послушно замер на спине, затравленно глядя на ствол направленного на него пулемета. Неужели телепатия? Чем черт не шутит! В моменты смертельной опасности чувства людей обостряются прямо-таки до невероятных пределов.

Развернув вертолет, Громов отогнал его подальше и снова нацелил носом на склон холма. Не жалея патронов, он принялся щедро взрыхлять землю вокруг одинокой генеральской фигуры, очерчивая ее пулями по контуру. Это требовалось для закрепления рефлекса. Сохраняй, мол, неподвижность и жизнь. Не рыпайся.

ДА-ДА-ДА-ДА!.. Кланц!

Механизм пулемета выплюнул последний заряд и застопорился намертво. Но это уже было неважно. Пора было начинать высадку десанта. В единственном, так сказать, числе. Собственной персоной.

Сунув «мистера Смита» и «товарища Стечкина» за пояс, рукоятками вверх, Громов нацелил нос вертолета на вершину холма, надеясь, что, оставшись без управления, машина начнет своевольничать на первой же минуте свободного полета. Оставалось верить, что курс, высота и скорость выбраны оптимальные, поскольку права на вторую попытку не было.

— Передаю управление автопилоту, — буркнул Громов, хотя ни автопилота в кабине не имелось, ни слушателя, способного улыбнуться его шутке. Поэтому он и сам не расщедрился на полноценную усмешку. Лишь дернул одной половиной рта, покидая кресло за штурвалом.

К тому времени, когда Громов перебрался из кабины в пассажирский отсек, вертолет, отпущенный на произвол судьбы, успел преодолеть треть отмеренного ему пути. Когда вниз была сброшена бухта гибкого стального трапа, «Ми-29», кренясь на правый борт, уже приближался к поливаемому дождем косогору. Ступив на порожек открытого люка, Громов, не мешкая, ухватился за перекладину трапа и выбросился наружу.

Впечатление было такое, что его хорошенько встряхнули, едва не вырвав руки из плечевых суставов, и вывесили на всеобщее обозрение под струями ледяного душа. Промокший, обдуваемый встречным ветром, Громов летел метрах в пятнадцати над землей, моментально превратившись из преследователя в мишень. Хорошо, что противники, сгруппировавшиеся возле заглохшего «Москвича», не сразу разобрались в происходящем. Прежде чем прозвучал первый выстрел, Громов успел спуститься примерно до половины трапа. Но зато потом началось — только держись! Вернее, перебирай руками и ногами, пока цел.

Смертельный аттракцион проходил под короткие, но частые автоматные дроби, выдаваемые одним из стрелков с секундными перерывами. Им вторил пистолет. Поскольку гибкий трап раскачивался из стороны в сторону, попасть в Громова было не проще, чем в маятник, однако неуязвимых целей в этом мире, как известно, не бывает. Одна пуля задела по касательной трос и — вауу! — с разочарованным воплем унеслась куда-то за пелену дождя. Вторая перебила перекладину, с которой Громов только что убрал подошву. И невозможно было предугадать, куда клюнет следующий кусочек рыжеватого металла со стальной начинкой.

Серебристый нимб над летящим в никуда вертолетом наклонялся все сильнее. Под Громовым пронеслись последние метры озера, но он так и не разжал пальцы, чтобы смягчить посадку за счет кипящей от дождевых струй водной поверхности. Пока он выбирался бы на берег и карабкался по откосу, генерал Чреватых мог успеть к своему джипу, и тогда ищи ветра в поле. Он и так уже спешил наверх, оглядываясь через плечо на преследователя.

По извивающемуся хвосту трапа торопливо захлестали камышовые стебли. Громов буквально обрушился вниз, едва успев уцепиться одной рукой за предпоследнюю перекладину. Зазор между его болтающимися ногами и уносящейся назад землей стремительно сокращался — он уже летел над склоном, полого уходящим вверх.

Пальба на вершине холма прекратилась, поскольку внимание всех собравшихся там приковала приближающаяся махина вертолета. Невозможно было предугадать, перемахнет ли она дальше или врежется в землю, подобно огромному снаряду.

Пора!

* * *

Стоило разжать пальцы, как все замелькало перед глазами. Земля, воздух, земля. Громов кубарем катился по мокрой траве, не находя ни единой зацепки, ни единой точки опоры. Это было очень неприятно — ощущать себя зафутболенным неизвестно куда мячом, подскакивающим на кочках. А когда эти безумные кульбиты все же завершились, круговерть затеял окружающий мир. Не сразу удалось разобрать, где земная твердь, на которой сидишь, где тучи, поливающие тебя дождевыми струями, а откуда летят норовящие продырявить твою шкуру свинцовые градины.

Стоп! Громов резко нырнул в сторону, противоположную головокружению. Картинка перед его глазами не то чтобы совсем прояснилась, однако сделалась достаточно отчетливой. Автоматчик, набегающий на Громова сверху, что-то кричал, но голос его тонул в рокоте вертолета, переваливающего через холм уже чуть ли не на боку. Впрочем, вслушиваться в его отрывистые фразы не имело смысла. Слова противника, что бы они ни значили, были далеко не такими весомыми, как кусочки металла, которыми он намеревался нашпиговать Громова.

Заранее зная, что свалить нападающего не успеть, Громов рванул из-за пояса «стечкин». Ствол автомата дернулся чуть выше. Громов уже почти увидел выплюнутый из направленного на него дула сгусток пламени, когда приближающийся парень внезапно подпрыгнул и полетел через него, перебирая в воздухе ногами.

— О-о-о!.. — потрясенно кричал он на лету.

Затем взрывная волна опрокинула и самого Громова. Грохот был таким оглушительным, что воспринимался даже не как звук, а как неимоверное давление, обрушившееся на мир. Ах-х! — потрясенно вздрогнула земля.

Над холмом молниеносно набух и тут же лопнул огненный шар, оставив после себя багровый всплеск в траурном окаймлении клубящейся копоти.

На фоне далеких туч возникли кувыркающиеся как попало оторванные лопасти вертолета. Сам он врезался в землю так близко от скопления автомобилей, что желтый «Москвич» перевернуло вверх колесами. Тяжелый бордовый джип устоял, хотя его развернуло боком и лишь чудом не сбросило с холма.

— …О-о-о-оп! — Протяжный крик, разносящийся над окрестностями, резко оборвался. Это летающего автоматчика, весившего без малого центнер, зашвырнуло в кусты у подножия склона. Он врезался туда на манер снаряда, выпущенного из катапульты.

Шагах в тридцати от Громова по-жабьи раскорячился генерал Чреватых, с ужасом глядящий в пространство перед собой. Не успел Громов оглянуться, чтобы проследить за его взглядом, как на периферии его зрения промелькнула темная тень и, тяжело рассекая воздух — шуххх, шуххх, — вонзилась в сырую землю. Это был обломок вертолетной лопасти. Стоило бы ей чуточку изменить траекторию полета, и она попросту снесла бы генералу голову на манер громадного меча. Или пригвоздила бы его к земле, как ту самую жабу, в позе которой он предпочитал оставаться.

— Ко мне! — крикнул Громов.

Он хотел призывно махнуть пистолетом, но вместо этого пришлось направить его вниз, на неугомонного автоматчика, который, кое-как поднявшись на ноги, опять взялся за старое. «Стечкин» трескуче поставил точку на его короткой, но яркой жизни и тут же переметнулся выше, где возникла еще одна человеческая фигура. Почти скрытая дымовой завесой, она успела совершить характерный замах до того, как ее достала сначала пистолетная пуля, а долей секунды позже — довесок из револьверного барабана «смит-вессона». Выроненная слабеющей рукой «лимонка» взорвалась прямо под ногами у гранатометчика, взметнув его прах вперемешку с грязью. После того шума, который наделал многотонный «Ми-29», взрыв прозвучал не более впечатляюще, чем хлопок петарды.

— Ко мне, ваше благородие! — повторил Громов, не выпуская из виду ни генерала, ни задымленный горизонт, на котором мог обрисоваться очередной желающий посостязаться в меткости стрельбы.

Их оказалось сразу двое — по одному на каждый ствол Громова. Паля попеременно с обеих рук, он пошел на противников замысловатым зигзагом, предугадать направление которого не взялся бы даже он сам. Хлесткие выстрелы «стечкина» эффектно вторили глуховатому голосу револьвера, но длился этот слаженный дуэт недолго. Противники умерли раньше, чем успели продемонстрировать, на что они годятся в ближнем бою, и по третьей пуле получили уже в падении.

— Увлекся, — пояснил Громов генералу, опустив дымящиеся стволы. — С вами такое случается?

Вместо того чтобы ответить, тот поспешно вскинул руки над головой. Мокрый, растрепанный и грязный, он походил на заправского утопленника, особенно когда сияние молнии окрасило его лицо в голубоватый цвет.

— Если нужно будет поднять руки, я скажу, — предупредил Громов, повысив голос. — Пока что была другая команда. Напомнить?

— Иду! — крикнул генерал. — Иду-иду!

Вскочив на ноги, он побрел навстречу направленному на него пистолету, оскальзываясь раза в три чаще, чем падая, а падая реже, чем можно было ожидать от человека в его состоянии.

— Ключи от джипа у вас? — буднично спросил Громов, когда генерал с горем пополам приблизился к нему.

— Да. У меня.

— Автомобиль надежный? На бездорожье не подведет?

— «Шевроле Тахо», — почтительно сообщил перепачканный с ног до головы Чреватых. — Танк, а не машина.

— Танк? — переспросил Громов. — А не самолет? «МиГ-29», к примеру, м-м?

Губы генерала растянулись в попытке понимающе улыбнуться. От этого лицо его сделалось похожим на посмертную маску. С таким оскалом он запросто сошел бы за обитателя морга.

Не дождавшись ответа, Громов вяло махнул «стечкиным» в сторону джипа:

— Ладно, вперед. У нас с вами не так уж много времени.

— Мы куда-то едем?

— Именно. Едем.

— Куда?

Ответом генералу было презрительное молчание.

— Я могу выписать вам доверенность на машину, если хотите, — хрипло сказал Чреватых, когда они достигли вершины.

Громов окинул глазами впечатляющую картину, открывшуюся его взгляду, и покачал головой:

— Не хочу. Вы сами замените собой доверенность. Собственной высокопоставленной персоной.

— У меня на банковских счетах есть деньги. — Пленник позволил себе слегка отклониться от курса, чтобы не перешагивать через распростертое тело, укороченное взрывом примерно на треть. — Много денег, — продолжал он. — Около трех миллионов долларов.

— Это все ваши друзья? — спросил Громов, пропустив реплику мимо ушей.

Чреватых мельком взглянул на разбросанные повсюду трупы и, поспешно отведя глаза, помотал головой:

— Какие друзья! Так, знакомые.

— Этот, — Громов пнул ногой ближайшего к нему мертвеца, — на вора в законе смахивает. Я угадал?

— Валера Барабан, — подтвердил Чреватых. — Считался довольно крупным авторитетом.

— Куда же российскому генералу без такого красавца, — усмехнулся Громов. — Связанные одной целью, скованные одной цепью.

— Вы ошибаетесь, — поспешно сказал Чреватых, покосившись на лицо убитого, отмеченное аккуратной черной дырочкой посреди лба. — Нас ничего не связывало.

— Будет вам кокетничать! Лучше машину откройте.

— Да-да, конечно.

Коротко пискнуло электронное устройство, освобождая дверцы джипа от патентованных запоров.

— Полезайте вперед, на место пассажира, — скомандовал Громов. — Нет, не на сиденье, Геннадий Виленович. Вам будет удобнее на полу. Свернитесь калачиком головой к двери и расслабьтесь. Я недавно читал, что поза эмбриона благотворно действует на человеческую психику. Хотя лично вас, — добавил он после некоторой паузы, потребовавшейся ему для того, чтобы устроиться на водительском кресле, — это никаким боком не касается.

— Почему же? — светски удивился Чреватых. В сочетании с натужным кряхтением, которое он издавал, мостясь на коврике для ног, это прозвучало довольно комично.

Громов улыбнулся половиной рта.

— Психика-то у вас не человеческая, Геннадий Виленович. Скотская.

— Я очень сожалею о случившемся, поверьте. Но генералы тоже вынуждены выполнять чьи-то приказы.

— На эту тему мы потом поговорим. Позже. Сейчас молчите и наслаждайтесь каждым мгновением быстротечной жизни.

Заглянув в бардачок, Громов порылся в его содержимом. Телефон «Эриксон», электронная записная книжка, плоская фляга с булькающим содержимым, еще много всякого хлама и, что хуже всего, полное отсутствие сигарет. Самой любопытной находкой оказалась упаковка сигнальных ракет. Повертев ее в руках, Громов мысленно нашел им применение, хотя в данный момент ему больше всего хотелось курить. Невыносимо хотелось. Пожалуй, даже сильнее, чем прикончить захваченного в плен генерала прямо на месте.

Включенное зажигание откликнулось на резкий поворот ключа вовсе не тем раздраженным скрежетом, который лучше всего выразил бы чувства Громова. Иностранная техника не приспосабливается к настроению владельцев. Она безупречна и бесстрастна, как люди, ее конструировавшие. Все о’кей и еще раз о’кей. Состояние полного «ноу проблем». С одной стороны, удобно. С другой — скучно до оскомины на зубах. Тягостно и муторно. Особенно… когда под рукой нет сигарет.

Чертыхнувшись, Громов заглянул себе под ноги и обнаружил там только две педали: газ и тормоз. Как и следовало ожидать, коробка передач в джипе была автоматическая. Рычаг переключения скоростей стоял в нейтральном положении, отмеченном буквой N. Ниже значилась R — задний ход, надо полагать.

Мне бы тоже не помешало встроить такой режим, подумал Громов, положив ладонь на идеально гладкий набалдашник рычага. Имелась в виду не «семерка», а его собственный организм.

С годами Громова все больше пугала собственная прямолинейность, готовность идти до конца там, где это граничило с безумием. Это был страх человека, постоянно оказывающегося на краю пропасти. Не упасть в нее Громов боялся, а своей готовности добровольно шагнуть туда, откуда уже не будет возврата. И эта мрачная бездна после каждого боя становилась все более близкой и ощутимой.

Эх, включить бы задний ход да начать все сначала!

С этой мыслью Громов передвинул рычаг сразу на несколько делений вперед и помчался дальше по самой кромке своей персональной невидимой пропасти.

ГЛАВА 22

ПОСЛЕ ГРОЗЫ

— Ты на ружьецо свое напрасно поглядываешь, — заметил Громов устало.

После заключительного пробега по бездорожью из всех его эмоций осталось две-три, не больше, и все они оптимизмом не отличались. Темный лес, просеки и размытые колеи, внезапно преграждающие путь ряды колючей проволоки, посты, которые приходилось объезжать десятой дорогой. Создавалось впечатление, что пробираешься не через зону элитных владений, а по прифронтовой полосе. По всей стране пролегла эта граница. Бедные и богатые. Когда одни плачут, другие радуются, и наоборот. Бесконечная гражданская война, которой не видно ни конца, ни краю. Во всяком случае, до тех пор, пока ты находишься на передовой невидимого фронта.

Громов явился из темноты на дорогом джипе, а потому хозяин лачуги не угощение на стол спешил выставить, а за двустволку схватиться норовил. Инстинкт.

— Про ружьецо, говорю, забудь, — повторил Громов молодому мужчине, представившемуся Игорем Бодровым. — Не поможет тебе твоя берданка в случае чего.

Тот усмехнулся:

— Берданка? Это «ТОЗ». В стволах патроны двенадцатого калибра. 80 граммов картечи. Мне стоит только руку протянуть…

— А что, я разве дал повод дырявить меня картечью? — проворчал Громов, поудобнее устроившись на отчаянно скрипучем табурете. — Ты бы хоть моей личностью для порядка поинтересовался.

— С личностью, у которой за поясом два пистолета, мне и так все ясно, — отрезал Игорь.

Громов бросил взгляд на свой слегка оттопыренный на животе свитер и одобрительно кивнул:

— Наблюдательный.

— Жизненный опыт.

— Довольно странный опыт для лесника.

— А я не совсем лесник, — признался Игорь. — Короткий эпизод биографии, не более того.

— Ну, я тоже не совсем разбойник с большой дороги, — сказал Громов, метнув на стол перед собеседником свое отсыревшее удостоверение. — Читай, завидуй.

— Прочел, — откликнулся мужчина, возвратив «корочку» владельцу таким же небрежным, но выверенным жестом. — Только предмета для зависти не вижу.

— Может, ты и прав. Допустим. А вот лично тебе есть чем гордиться? Ты сам кто таков будешь?

Игорь неожиданно улыбнулся, очень открыто и просто, отчего сразу помолодел лет на пять:

— Я книги пишу.

— М-м? — Громов уважительно приподнял бровь. — Если ты в придачу к этому еще и куришь, то тебе цены нет.

Собеседника, похоже, такая неожиданная реакция на его признание слегка покоробила. Не подписанный авторский экземпляр у него попросили, а всего лишь сигареты. На стол он их выложил, однако выражение лица у него при этом было не слишком любезное.

— Хорошие? — осведомился Громов, тут же запустивший пальцы в пачку.

— «Ява» как «Ява», — буркнул Игорь. — Не хуже и не лучше любой другой отравы.

— Я твои книги имею в виду, — пояснил Громов, но не раньше, чем наполнил истосковавшиеся по никотину легкие целым облаком дыма. — Они у тебя хорошие получаются?

— А! — Игорь просветлел лицом и тоже потянулся за сигаретой. — Не знаю. Я ведь пишу, а не читаю.

— Бодров… Бодров… Хм! Слушай, мне тут недавно в самолете одну книгу подарили, называется…

— «Наркомент».

— Верно, — подтвердил Громов, заинтересованно прищурив один глаз. — А я, честно говоря, думал — персонаж вымышленный.

— Все мы отчасти вымышленные, — усмехнулся Игорь. — Придумываем себя сами и окружающим придумывать не мешаем.

— Это как же?

— Все очень просто. С настоящим человеком, таким, какой он в действительности, слишком трудно иметь дело.

— Даже если это ты сам?

— Тем более… Вот и идут в ход вымышленные персонажи. — Убедившись, что собеседник слушает его с любопытством, Игорь продолжил свою мысль: — Человека волнует не то, кем он является на самом деле, а то, как он выглядит в глазах окружающих. Отсюда и всеобщее лицедейство.

— Весь мир театр? — Громов улыбнулся. Возможность вволю затягиваться сигаретным дымом настроила его на благостный лад.

Игорь принял его улыбку за поощрительную.

— Скорее бардак, — уточнил он.

— М-м?

— На сцене недостаточно пыжиться. Нужно еще играть какую-то осмысленную роль. Мы же просто притворяемся. Стремимся казаться лучше, чем мы есть на самом деле.

— Мрачный у тебя взгляд на жизнь, — резюмировал Громов.

— Дождь. — Игорь пожал плечами.

Проследив за этим движением, Громов подумал, что оно очень напоминает его собственное. Когда не хочешь вдаваться в детали, просто неопределенно передергиваешь плечами. Удобно. Каждый волен понимать тебя, как заблагорассудится, ты же оставляешь свое мнение при себе.

В общем, чудаковатый лесник ему нравился. Что касается его манеры витийствовать, то каждому, кто проводит много времени в одиночестве, хочется выговориться перед людьми. Жаль, но слишком долго беседовать на отвлеченные темы Громов позволить себе не мог.

— У тебя, кажется, жена есть и маленькая дочь? — поинтересовался он у приумолкшего собеседника. — Если верить твоей книжке.

— И что? — спросил Игорь. Это прозвучало очень сухо. Как щелчок захлопнувшихся створок раковины.

— Они с тобой живут?

— Как вы могли заметить, у меня здесь даже кошки нет.

— А где-нибудь еще? — не отставал Громов, пряча глаза за дымовой завесой. — Не здесь.

— Зачем мне кошка? — съязвил Игорь. — Мне и без нее хорошо.

— А без жены? Без дочурки?

— Послушайте, вас это не касается, ясно?! Это мое личное дело!

— Разумеется, — примирительно сказал Громов. — Я просто подумал, что если твоя семья проживает где-нибудь неподалеку, то мы могли бы заключить с тобой взаимовыгодное соглашение.

— Какое еще соглашение? — насторожился Игорь. Тему о своем семейном положении он воспринимал чересчур болезненно. Видать, парень и впрямь наворотил каких-то дел, в которые не желал впутывать близких.

— Ты сдаешь мне свою хибару, — заговорил Громов, прикуривая третью сигарету от второй. — До утра. А я предоставляю в твое распоряжение отличный джип. На нем за ночь можно в Питер и обратно смотаться при желании. Как тебе такой вариант? Устраивает?

— В Питере я вроде ничего не забыл, — уклончиво ответил Игорь. — А на что вам моя избушка понадобилась? Явку тут собираетесь наладить?

— Снаружи, — Громов ткнул тлеющим окурком в сторону двери, — ждет не дождется возможности дать показания один нехороший человек. Мокрый, грязный, связанный по рукам и ногам. В таком виде его писать чистосердечные показания на пенек не усадишь. Да и темно. А здесь, — четвертушка сигареты описала круг внутри комнаты, — у нас будут все условия для доверительной беседы. Соблюдение чистоты и порядка гарантирую.

Игорь помолчал, хмуря брови. Молодой, с красивым умным лицом, он выглядел в убогом интерьере лесной сторожки так же странно, как включенный в углу компьютер.

— В принципе, предложение заманчивое, — произнес он, разглядывая с преувеличенным вниманием обшарпанную клеенку на столе. — Только почему бы вам не обтяпать свои делишки в своем распрекрасном джипе?

— Делишки?

— Пусть дела.

— Машина понадобится мне только утром, — холодно пояснил Громов. — А ночь я предпочел бы провести здесь. На то есть причины.

— Государственная тайна. — Игорь зевнул. — А тот нехороший человек, который связан по рукам и ногам, он, конечно же, враг народа?

— Представь себе, да. И это не просто ярлык. У народа действительно есть враги. Их значительно больше, чем принято думать. — Громов усмехнулся одной половиной лица. — Поверь мне. Я знаю.

— Звучит красиво. — Новый зевок, еще более протяжный, чем первый. — Патетично, я бы сказал.

— Тут нет никакой патетики. Все предельно просто. Всякий, кто представляет собой угрозу нормальным людям, — враг человечества. Некоторых из них, — Громов сузил глаза, — я считаю своими личными врагами.

— Вендетта? — Голос Игоря прозвучал саркастически, но взгляд его стал предельно заинтересованным. — В одиночку мир не переделать.

— При виде бешеной собаки о вселенских проблемах не размышляют. Одни прячутся и наблюдают. Другие спасаются бегством. Третьи берутся за оружие.

— Таких мало.

— Разумеется. Но и бешеных собак в мире не прибавляется, мм? Это означает, что кто-то следит за их популяцией.

Взглянув в глаза Громову, Игорь не удержался от ответной улыбки, хотя назвать ее широкой было бы явным преувеличением.

— Я вернусь не позже пяти утра, — сказал он, вставая. — Хотелось бы, чтобы за время моего отсутствия вы разобрались со своим врагом народа. И вот еще что…

Видя затруднение писателя, Громов пришел ему на помощь:

— Пленника ты застанешь в полном здравии и ясном рассудке. Никаких кровавых пятен на полу или вырванных ногтей среди мусора… Кстати, — он притворился озабоченным, — где тут у тебя инструмент хранится?

— Инструмент? — голосовые связки Игоря непроизвольно напряглись. — Какой инструмент?

— Подручный, — пояснил Громов, продолжая озираться по сторонам. — Щипцы какие-нибудь, паяльник… Утюг, на худой конец.

— Смешно, — буркнул Игорь с явным облегчением. — Утюг на худой конец, надо же! Всегда подозревал, что у людей вашей профессии должно быть какое-то особое чувство юмора.

— Скажу тебе больше, парень, — понизил голос Громов. — Лично у меня чувство юмора давно атрофировалось. Когда постоянно видишь только изнанку жизни, поводов для веселья почти не остается. Представь себе: чтобы не отличаться от обычных людей, я вынужден ежедневно отрабатывать смех перед зеркалом.

Провожая взглядом хозяина сторожки, Громов натянуто усмехался, догадываясь, что для того так и осталось загадкой: прозвучала ли на прощание шутка или это было искреннее признание человека, разучившегося смеяться? Впрочем, ответа на этот вопрос не знал и сам Громов. Не желал знать.

* * *

По мере того как командующий военным округом приводил себя в порядок, он собирал воедино остатки своего достоинства и наспех сооружал из них нечто вроде защитной оболочки. Под конец ему удалось обрести вид настолько надменный, что хоть сейчас военную хунту возглавляй. Правда, не в жизни, а на сцене какого-нибудь провинциального театра. Слишком уж сильно Чреватых нижнюю челюсть выпячивал. Чересчур картинно.

Кстати, когда он под присмотром «мистера Смита» умылся дождевой водой из железного бочонка, стоящего во дворе, в облике его действительно появилось много кинематографического. Эти седые волосы, гладко зализанные назад, этот орлиный профиль, этот мужественный шрам… Громову вспомнился старый фильм «Офицеры», где одного из главных персонажей изображал очень похожий актер. Тот герой тоже дослужился до генерала, между прочим.

— Ну как, Геннадий Виленович, — окликнул пленника Громов, расположившийся с сигаретой на гнилом крылечке, — готовы к новым подвигам?

Чреватых смерил его надменным взглядом и даже вроде как вознамерился сплюнуть, хотя в последний момент все же сдержался. Освещенный желтым светом, падающим во двор из двух окошек, он вскинул голову повыше и осведомился:

— Вы и есть тот самый Громов?

— Это имеет какое-то значение?

— Должен же я знать, с кем имею честь беседовать!

— Не должны. — Громов покачал головой. — О какой чести можно рассуждать в вашем положении, Геннадий Виленович?

— Я, между прочим, офицер! — напомнил командующий округом.

— Офице-ер? Если каждый, кто нашьет на штаны лампасы, начнет называть себя офицером, то слишком много вас наберется. Кто кем командовать тогда станет, м-м?

Лицо Чреватых перекосилось. Он ведь не сопливым мальчишкой, рядящимся в мундир генерала, себя мнил, а обращались с ним именно так. Свысока, иронично, презрительно.

— Объясните, наконец, что здесь происходит! — запальчиво потребовал он.

— Насколько я понимаю, — произнес Громов с самым серьезным видом, — здесь пытается важничать обгадившийся с ног до головы военный преступник… Нет-нет, можете себя не ощупывать, Геннадий Виленович. Я образно выражаюсь. Пока.

С этими словами он вскрыл блок сигнальных ракет, достал одну и задумчиво повертел ее перед глазами.

Генерал зыркнул из-под насупленных бровей сначала влево, где держалась на честном слове покосившаяся изгородь, потом вправо, где штакетник лежал вповалку. Всякий раз, когда он осматривался по сторонам, его ноги начинали нетерпеливо переминаться на месте. Однако на большее они не отваживались. Потому что блуждающий взгляд генерала обязательно натыкался на револьвер, лежащий по правую руку от стрелка. Как этот человек умеет управляться с оружием, Чреватых уже имел удовольствие наблюдать. А умирать — ни в глухом лесу подле бревенчатой развалюхи, ни где-либо еще — его не тянуло.

— Может быть, вы соблаговолите показать мне ордер на арест? — спросил он. — Или хотя бы ваше удостоверение личности?

Вместо ответа мужчина многозначительно положил руку на револьверную рукоятку. Генерал вдруг ощутил, каким прохладным сделался воздух ближе к рассвету, и зябко передернул плечами.

Он отлично знал, кого видит перед собой. Громов. Тот самый эфэсбэшник, который поставил под угрозу всю тщательно продуманную операцию по продаже медоборудования. Громову тоже наверняка было известно, кто таков генерал Чреватых и какова его роль во всей этой истории. Прикидываться кем-то другим было бесполезно. И генерал на ходу поменял тактику.

— Учтите, разговаривать я буду только с вашим начальством, господин чекист, — заявил он, застегивая до самого подбородка свою зеленую охотничью куртку с капюшоном.

— И охота вам пыжиться? — укоризненно поморщился Громов. — Здесь только вы, я и… — Он вновь прикоснулся к «смит-вессону». — Что касается звезд, — последовал кивок в направлении прояснившегося ночного неба, — то их уже ничем не удивишь. Они и не такое повидали на нашей земле.

— Вот что, конвоируйте меня в свое Управление, там и поговорим, — сухо отрезал Чреватых. — Наши ведомства разберутся, кто из нас пыжится.

— В Управление? — Громов несказанно удивился. — В какое еще Управление?

— Ой, только не надо комедию ломать! Я прекрасно осведомлен, кто вы такой, Олег Николаевич, и какую структуру здесь представляете. И ваш непосредственный начальник, полковник Власов, мне тоже знаком. Лично. — Пленник сунул руки в карманы так резко, что даже затрещала шелковая подкладка. — Поехали. С моей стороны попыток к бегству не будет. Даю слово офи…

— Про офицеров все уже было сказано, — резко перебил его Громов, у которого после упоминания фамилии Власова обозначились между бровями две глубокие вертикальные складки. — Не вынуждайте меня напоминать, что вы всего-навсего кусок дерьма с налепленными погонами, Геннадий Виленович… Что касается ФСБ, то она к происходящему не имеет ни малейшего отношения. Как и упомянутый вами полковник.

Гримаса, появившаяся на породистом генеральском лице, означала полное недоверие к последнему утверждению. Отметив про себя это, Громов сказал:

— Вы видите перед собой частное лицо. — Немного поразмыслив, он добавил: — На свою беду.

Чреватых скептически прищурился, пряча подбородок за стойку воротника.

— Допустим. В таком случае, давайте договариваться. Мое предложение насчет выкупа остается в силе. Или вам этого мало?

— Мало.

— Хорошо. Этот вопрос тоже можно обсудить все в том же частном порядке. Но сначала…

Громов приподнял бровь:

— Это что, условия? А с чего вы взяли, что я намерен с вами торговаться? Вы будете выполнять все, что я вам скажу, Геннадий Виленович, не более того, но и не менее. Выполнять буквально. Оперативно. Без всяких дурацких оговорок и драматических жестов.

— Смерти я не боюсь, — процедил Чреватых, чувствуя, как сводит судорога до предела напрягшиеся ягодицы. — Вернее, не настолько боюсь, чтобы позволить помыкать собой всякому…

К этому моменту во рту генерала скопилось слишком много кислой слюны, чтобы удержаться от плевка. И он сплюнул, почувствовав при этом, как позвоночник подернулся холодком.

— Кадку видите? — спросил Громов тоном, начисто лишенным каких бы то ни было эмоций.

— Что? — Чреватых решил, что он ослышался.

— Бочка, из которой вы умывались. Рядом с ней стоит ведро. Наполните его водой, пожалуйста.

— Зачем?

— До рассвета далеко, — заметил Громов, любуясь звездами над головой. — Вы хоть представляете себе, что можно сотворить с пленным за два-три часа свободного времени? Смерти вы совершенно правильно не боитесь. Живому ее испытать не дано, мертвому — тем более. А вот боль…

Он перевел взгляд на генерала, и тот непроизвольно вздрогнул. Глаза, устремленные на него, словно бы светились изнутри. То ли ярость полыхала в них холодным пламенем, то ли что-то еще более страшное проглядывало наружу. Генерал вдруг подумал, что он действительно боится умереть не так сильно, как прежде. Но эта мысль не придала ему героизма.

Отвернувшись, он поспешно схватился обеими руками за ржавую кромку бочки и, поднатужившись, оторвал ее дно от сырой земли. Накренить ее оказалось проще, чем удержать. Выплеснувшаяся через край вода хлынула не только в мятое оцинкованное ведро, но и в генеральские ботинки. С омерзением прислушиваясь к их хлюпанью, Чреватых наклонил корпус назад, силясь вернуть тяжеленную бочку в исходное положение.

— Не утруждайте себя понапрасну, Геннадий Виленович, — остудил его насмешливый голос за спиной. — Остатки воды просто вылейте на землю, но при этом постарайтесь не опрокинуть ведро. Поверьте, это крайне важно.

«Он сумасшедший, — тоскливо подумал Чреватых. — Псих с совершенно безумными белыми глазами. Как бы от него избавиться? Вот если бы он приблизился ко мне без оружия…»

Генеральская молитва неожиданно была услышана. Громов действительно подошел к нему, держа в руке не револьвер, а сигнальную ракету. Странное дело, но вся решимость генерала куда-то испарилась. От этого человека исходил такой напор силы и ненависти, что противостоять ему было невозможно. Не в этом безлюдном месте, окруженном со всех сторон темной чащей. Не с глазу на глаз.

— Бочка пусть валяется? — глухо спросил Чреватых. Ему не понравилось, как звучит его голос. Словно глотку набили ватой, протискивать сквозь которую звуки становилось все труднее.

— Зачем же ей валяться? — возразил Громов. — Поставьте ее на прежнее место… Так… А теперь полезайте в нее вниз головой. Не беспокойтесь, бочку я придержу.

— Никуда я-ааа-ааах!..

Сильнейший удар под ребра оборвал генерала на полуслове, и некоторое время все его усилия сосредоточились на том, чтобы сначала вытолкнуть воздух из легких, а потом наполнить их кислородом заново. Это была трудная задача. Пустота, образовавшаяся в груди, упорно не желала меняться на что-либо еще.

— Вперед, — коротко скомандовал Громов, когда способность дышать, видеть и слышать вернулась к пленнику. — Раз… два…

Он не сказал, до скольких будет считать, и это было хуже всего. Возможно, еще один удар Чреватых выдержал бы, не рассыпался, но вот его мочевой пузырь… С ним явно творилось что-то неладное. Улегшись животом на край бочки, генерал не сумел удержать короткую горячую струйку, вырвавшуюся из него. Чтобы не доводить дело до полного конфуза, он буквально обрушился вниз.

— Как вам там думается, Диоген? — окликнул его Громов, когда приказ был выполнен. — Предлагаю тему для философского диспута. Преступление и наказание, м-м?

Едва не свернувший шею генерал строптиво взбрыкнул ногами и шумно засопел. В железной емкости все звуки сопровождались гулким эхом, усиливая дикость происходящего. Он, генерал-майор, командующий Московским военным округом, при одном появлении которого почтительно вытягивались в струнку десятки тысяч людей, оказался совершенно неподготовленным к тому, чтобы сохранять достоинство вверх тормашками. Не только он сам — все вокруг встало с ног на голову. Тот устойчивый мир, в котором он привык существовать, рухнул, как карточный домик.

Громов, прислушивавшийся к возне внутри бочки, прекрасно понимал состояние пленника. Таких, преисполненных спеси и чувства вседозволенности, необходимо выбивать из колеи как можно жестче и неожиданнее. Оказавшись в нелепом, жалком положении, люди невольно подстраиваются под смоделированную для них ситуацию. Некоторых героев достаточно оставить без штанов, чтобы лишить их мужества и воли к сопротивлению. Некоторым хватает пары слов, сопровождаемых небрежными зуботычинами. Но генерала Громов стремился сломать раз и навсегда, бесповоротно. Не хотелось ему тратить время на угрозы и увещевания. Бывают дела, с которыми лучше покончить одним махом, чтобы поскорее избавиться от накатывающего омерзения. Избавлять мир от накопившегося дерьма и без того тошно.

Громов аккуратно свинтил с сигнальной ракеты колпачок, поддел пальцем запальный шнур и, направив цилиндр в бочку, дернул шнур на себя. Хлопок прозвучал негромко, но зато дальнейшее не было бы преувеличением сравнить с эффектом разорвавшейся бомбы.

Вспыхнув в тесном замкнутом пространстве железной ловушки, ракета металась и шипела внизу, рассыпая снопы ярких магниевых искр. Пленник орал, срывая голосовые связки, и судорожно дергался, пытаясь избавиться от охватившего его голову пламени. Когда запах паленых волос коснулся ноздрей Громова, он пинком опрокинул бочку, вытряхнул оттуда вопящего генерала и вылил ему на голову ведро воды.

Продолжения, судя по бессвязным возгласам Чреватых, не требовалось. Он упорно отказывался от предложения запустить еще одну ракету ему в штаны и, размазывая по лицу копоть, изъявлял полную готовность сотрудничать хоть с ФСБ, хоть с самим чертом, если возникнет такая необходимость.

— Ладно, — вздохнул Громов. — Пошли в дом, раз так. Но учтите, Геннадий Виленович, в запасе у меня еще четыре ракеты, а воды, чтобы вас тушить, больше нет.

В избушке, после бурной сцены во дворе, от всех неказистых стен веяло миром и покоем, но Чреватых, похоже, этого не замечал. Взъерошенный, мокрый, с выгоревшей проплешиной в волосах над ухом, он косился из угла в угол и опасливо втягивал голову в плечи каждый раз, когда прохаживающийся по комнате Громов оказывался за его спиной. Известная поэтическая сентенция «гвозди бы делать из этих людей» к генерал-майору совершенно не подходила. Из него и канцелярская скрепка вышла бы неважнецкая. Бери такого хоть на изгиб, хоть на излом.

Первым делом Громов положил перед ним сотовый телефон, лично включил его, проверил сигнал, полюбовался мерцанием зеленого экрана на развернутом складне трубки. А потом спокойно произнес следующее:

— Сейчас, Геннадий Виленович, вы позвоните дежурному по Министерству обороны и сообщите ему вот что… Мол, я, такой-сякой, являюсь военным и государственным преступником, а потому слагаю с себя все свои чины и полномочия и жду, когда карающий меч правосудия обрушится на мою повинную голову…

— Не так быстро, — попросил Чреватых. — Как вы сказали? Карающий меч правосудия?

— Важна суть, а не слова, — наставительно сказал Громов напрягшемуся под его взглядом затылку. — Просто попросите зафиксировать ваше заявление в журнале дежурств и особо подчеркните, что подробный рапорт будет представлен вами позднее. Аналогичные звонки вы сделаете в Главное Управление ФСБ и в Администрацию президента.

— Номера! — всполошился генерал, осторожно выглядывая из-за плеча. — Я не знаю этих телефонных номеров.

— Не проблема. — Громов несильным тычком возвратил голову пленника в исходное положение. — Номера я подскажу. Главное, чтобы в передаваемой вами информации путаницы не получилось. Вот это будет действительно плохо. Запомните: сначала покаяние, потом устное заявление об отставке. Составлением соответствующих документов мы с вами займемся позже…

Последнее заняло гораздо больше времени, чем телефонные звонки. Благо усаженный за компьютер генерал умел печатать сразу двумя указательными пальцами да еще правый средний норовил пустить в ход. Когда нужный текст с соответствующими фамилиями, датами и цифрами был набран, за окнами уже брезжил рассвет. Ощущая неимоверную усталость каждой клеточкой тела, Громов отправил пленника обратно за стол, а сам перечитал его рапорты.

В каждом из них фигурировала фамилия полковника Власова, как бы напоминая Громову, что это не ошибка, не бред, не наваждение. Именно Власов разработал план операции и обеспечивал ее прикрытие. Дирижировал оркестром, первую скрипку в котором играл Чреватых. Те, кто заказывал музыку, интересовали Громова куда меньше, чем непосредственные исполнители.

Теперь, вспоминая, как разглагольствовал Власов о недосягаемости армейской мафии, Громов узнал истинную цену его словам. Да, полковник ФСБ недолюбливал военных. Но именно за ними он почувствовал силу, к которой решил примкнуть. Что ж, каждый имеет право на выбор. Власов его сделал. Когда отправил депутата с начиненным взрывчаткой плеером на встречу с Громовым. Тот взрыв перечеркнул жизнь не только Ларисы, но и будущее самого Власова. Единственное, чего он добился, это небольшой отсрочки перед смертью.

Скользя взглядом по составленным рапортам, Громов перебарывал искушение методично удалить из текста все упоминания о своем начальнике. Словно и не было никогда никакого полковника Власова. Он подлежал уничтожению вместе со своей фамилией, званием и регалиями. И неважно, что в этот момент он еще где-то дышал, переваривал ужин или видел счастливые сны о своем босоногом детстве. Кто такой Власов? Зачем он нужен на этом свете? Удалить к чертовой матери. Насовсем. И не с помощью компьютера. Смит и Вессон изобрели для этих целей кое-что получше.

Громов еще несколько минут посидел перед экраном. На нем подробности махинаций с медицинским оборудованием выглядели скучно и буднично. Да, собрались однажды сильные мира сего и, посовещавшись, решили увеличить свои и без того немалые капиталы. Да, по ходу дела пришлось взорвать иностранный самолет, тем самым вызвав обострение кризиса в Чечне. Да, и в Москве без трупов не обошлось. Такие вот пироги с кровавой начинкой…

Сколько самых разных людей полегло в результате несостоявшейся сделки, Громов подсчитывать не брался. Американцы, французы, евреи (куда же без них?), русские. Мужчины, женщины. Умирая каждый на свой лад и в свой черед, они понятия не имели, что, на свое несчастье, сделались пешками в грандиозной международной игре. Ими жертвовали так равнодушно, словно ни у кого из участников партии никогда не было жен, сыновей, дочерей.

Трудно было поверить в то, что один из главных виновников трагедии ожидал своей участи в облике насмерть перепуганного старика с всклокоченной седой шевелюрой и разводами сажи на бледном лице. Но помиловать его означало бы наплевать на оставленные им трупы точно так же, как это делал он сам и ему подобные. Такая жалость подобна ядовитому жалу. Или ты вырываешь его, или оно отравляет тебя изнутри.

Распечатав четыре экземпляра показаний бывшего командующего военным округом, Громов разложил их на столе и продиктовал, как заполнить «шапку» каждого документа. Один, составленный на имя директора ФСБ, он аккуратно сложил и сунул в задний карман джинсов. Три остальных велел пленнику спрятать во внутреннем кармане куртки.

— Зачем? — спросил тот, непроизвольно дернув кадыком, успевшим обрасти белесой щетиной.

Его вопрос остался без ответа.

— Вот и наш хозяин возвращается, — произнес Громов, прислушиваясь к приближающемуся шуму автомобильного мотора. — Пора и честь знать, м-м, Геннадий Виленович? Засиделись мы тут с вами. — Он с наслаждением потянулся, щелкнув суставами.

— Это за мной приехали? — угрюмо спросил Чреватых, следя за сверканием фар за окнами.

— Нет. Я лично доставлю вас по назначению.

— Лично? А разве?..

— Вы что, — перебил генерала Громов, — станете возражать против небольшой утренней прогулки в моем обществе?

— Нет. — Генерал потупился.

— И правильно, — кивнул Громов. — Ведь это теперь ваш единственный шанс, Геннадий Виленович. Его упускать нельзя.

По неизвестной причине ободряющая фраза показалась Чреватых исполненной тайного угрожающего смысла. Но информацию про свой единственный шанс он принял к сведению. И это, странное дело, внезапно придало ему той холодной решимости, какая всегда была присуща ему в экстремальных ситуациях. До сегодняшней ночи, будь она проклята.

* * *

Между стволами сосен еще клубилась предрассветная мгла, но чувствовалось, что утро будет погожим, солнечным. По сонному голоску кукушки это угадывалось, по сырости, которая состояла не столько из вчерашних дождевых капель, сколько из сегодняшней росы, по воздуху, пьянящему своей незамутненной свежестью.

Но двое мужчин оказались в лесу в столь ранний час явно не для того, чтобы любоваться красотами природы. Оба были мрачными, каждый по-своему, угрюмое внимание обоих было сосредоточено друг на друге.

Тот, что постарше, сидел на заднем сиденье бордового джипа, шины которого были отмыты мокрой травой до лоснящейся черноты. Несмотря на распахнутую дверцу, наружу он выбираться не собирался. Седой, нахохленный, с росчерками сажи на белом лице мужчина просто сидел и мысленно гадал, чем, когда и как закончится его беседа с человеком, который стоял в двух шагах напротив, проверяя оружие.

Этот был почти черноволос, хотя волосы его отливали не синевой, а едва заметной рыжинкой. В них, если хорошенько приглядеться, можно было обнаружить несколько седых прядей. Они начинались у висков и плавно уходили назад, за уши. Но всякий, кто сталкивался с этим человеком лицом к лицу, в первую очередь обращал внимание не на его прическу, а на его глаза. Неправдоподобно светлые зрачки, очерченные черной каймой, приковывали взгляд. И хорошо, если выражение их было дружелюбным или, по крайней мере, безразличным. На седого мужчину они смотрели иначе, и это заставляло того неловко ерзать, словно не мягкая кожаная подушка под ним находилась, а постепенно накаляющаяся сковорода.

Вооружение светлоглазого состояло из плоского пистолета и револьвера с откидывающимся барабаном. Из девяти его ячеек лишь две отливали латунной желтизной. Остальные были пусты. Одна черная пустота в них зияла.

Вернув барабан на место, светлоглазый бросил револьвер к ногам седого. Тот вздрогнул, хотя стук был смягчен ковровым покрытием.

— Поднимете его позже, — предупредил светлоглазый, занявшись пистолетом. — Осталось взвести курок, и все.

— Что значит: и все? — спросил сидящий в джипе. Его голос звучал сдавленно.

Собеседник не ответил. Передернул затвор пистолета, загоняя в ствол единственный патрон, оставшийся в обойме, снял оружие с предохранителя. Потом сунул пистолет за пояс так, что его ребристая рукоятка оказалась поверх свитера, и пробормотал:

— Порядок. Вы готовы, Геннадий Виленович?

— К чему?

Пауза была долгой-долгой. Оглушительно прострекотала сорока, пронесшаяся над автомобилем, и седой опять вздрогнул.

Собеседник ткнул пальцем в брошенный револьвер и сказал:

— В нем две пули одиннадцатого калибра. Надеюсь, этого хватит вам, чтобы поразить свои выдающиеся мозги военного стратега и тактика? Не промахнетесь?

— Ч… что?

— Вы же сами мне пытались толковать что-то об офицерской чести, Геннадий Виленович. Самое время стреляться. Это я вам как специалист говорю.

— Вы обещали дать мне шанс! — взвизгнул седой.

— Он у вас под ногами валяется, шанс. Стоит лишь руку протянуть.

Глаза сидящего в джипе наполнились пониманием. Он посмотрел на брошенный к его ногам револьвер, потом перевел взгляд на рукоятку пистолета противника, курок которого тоже нуждался во взводе.

— Поэтому вы велели мне оставить рапорта при себе? Чтобы их нашли в кармане у тру… — Седой проглотил окончание страшного слова и заменил его другими: — При мне? Хотите инсценировать мое самоубийство?

— Самоубийство вы фактически уже совершили, Геннадий Виленович. Когда отдали приказ заложить в самолет взрывчатку.

Светлоглазый помолчал, как бы решая, стоит ли продолжать никому не нужный разговор. Наконец неохотно добавил:

— Кроме того, инсценировать я ничего не собираюсь. Пока. — Его взгляд многозначительно остановился на брошенном револьвере. — Все в ваших руках, Геннадий Виленович.

Седой сидел некоторое время неподвижно, собираясь с духом. Морщины на его лбу то углублялись, то разглаживались. Потом, преувеличенно кряхтя, он наклонился вперед. Прежде чем протянуть руку, взглянул на стоящего в двух шагах мужчину, который, не обращая на него внимания, прикуривал сигарету.

— Смелее, — ободряюще кивнул тот и снова чиркнул колесиком зажигалки. Пламя упорно не желало вспыхивать. Мужчина для верности обхватил свою никудышную зажигалку обеими руками. — Ну, что вы там копаетесь, как баба в рейтузах? — Сигарета при этих словах мужчины перекочевала из одной половины его рта в другой. Он смотрел только на нее, словно заранее считал противника трупом.

Это было не просто недопустимой беспечностью с его стороны. Верхом глупости и самонадеянности. Потому что рука противника уже успела завладеть револьвером, и пальцы его смыкались на рукоятке, осторожно, будто это была шея ядовитой змеи. Вот большой палец бесшумно взвел курок, вот указательный пролез в предохранительную скобу, выискивая наиболее оптимальное положение на спусковом крючке.

— Черт! — Светлоглазый принялся рассматривать прозрачную зажигалку на просвет, пытаясь определить, сколько горючей смеси в ней осталось.

Еще одна вопиющая ошибка с его стороны. Ему бы вместо этого последние секунды отмерянной ему жизни отсчитывать. Доли секунды. Десятые доли.

Револьвер вскинулся так стремительно, что на какое-то мгновение вообще исчез из виду. А как только замер, уставившись в живот светлоглазому, так сразу и прозвучал сухой хлесткий выстрел.

Одновременно с ним коснулась земли выроненная зажигалка.

Седой смотрел не на нее, а на ствол револьвера в своей руке. Он не дымился. Дымок струился из направленного на него пистолета. Это была загадка. Каким образом он оказался в руке противника? Силясь понять это, седой опрокинулся внутрь джипа, где все было залито его собственной кровью. В его глазах застыло изумление, а между ними зияла черная дыра, похожая на жирную точку.

ГЛАВА 23

УТРО НОВОЙ СМЕРТИ

Власов провел эту беспокойную ночь в служебном кабинете. Несколько раз он заходил в комнату отдыха и падал на диван, приказывая себе поспать хоть немного, но толку от этого не было. И тогда Власов либо принимался мерить шагами кабинет, либо усаживался в кресло, чтобы вновь и вновь перелистать дело Громова.

Сам майор бесследно исчез, покрошив из пулемета целое воинство и захватив в плен командующего округом. Зная методы Громова, можно было не сомневаться в том, что к утру он будет располагать всей интересующей его информацией. Это означало, что с докладом к Власову он спешить не станет. И провести диспут на тему «Что такое хорошо и что такое плохо» тоже не предложит. У него свои понятия о справедливости, и переубеждать такого — гиблое дело.

Гиблое дело. Именно.

Власов вскочил на ноги и двинулся в обход кабинета, не подозревая, что очень напоминает при этом зверя, ищущего выход из ловушки, в которую сам себя загнал. Одна-единственная мысль владела им: как упредить Громова? Разумного решения не было. Не мог же Власов подключить к поискам соответствующие службы. При таком варианте неизвестно, к кому в руки попадет Громов и что он успеет наплести коллегам по пути в Управление.

Первый просчет Власов допустил при организации покушения возле МХАТа. Но он и не ожидал от камикадзе Шадуры точного исполнения инструкций. Когда ты вынужден использовать для выполнения задания дилетанта, вероятность успеха мала. Другое дело — волкодавы из особого отдела. Как же они упустили верную добычу, сунувшуюся им прямо в пасть?

Сейчас, анализируя свои действия, Власов не считал таким уж мудрым решением позволить Громову отправиться в дачный поселок под Солнечногорском. Если уж на то пошло, то следовало составить ему компанию. До ближайшего укромного уголка. Вот и не было бы головной боли. А теперь…

Он хотел было досадливо махнуть рукой, но неожиданный звук оборвал этот жест на середине. Это призывно курлыкал мобильный телефон. Прежде чем взяться за трубку, Власов набрал полную грудь воздуха.

— Да, — сказал он, боясь спугнуть удачу.

— Борис Юрьевич?

Голос Громова. Усталый, но явно не враждебный.

— Ф-фух! — вырвалось у Власова. Все напряжение сегодняшней ночи сконцентрировалось в этом выдохе.

— Разбудил? — поинтересовался Громов.

Он принял неосторожный возглас полковника за зевок. Отлично. Но больше нельзя совершить ни единой промашки, хватит. Власов даже развалился в кресле поудобнее, чтобы вжиться в роль человека, застигнутого звонком в постели, где он мирно почивал перед началом трудового дня.

— Разбудил, — сварливо подтвердил он. — Или ты полагаешь, что твой начальник по ночам спиритические сеансы устраивает?

— Уже утро, Борис Юрьевич. Петухи давно прокукарекали. Нечистая сила на покой отправилась.

— Вот и я тоже отдыхаю, майор. — Фраза, слетевшая с языка Власова, получилась весьма двусмысленной, но не брать же ее обратно! Он нахмурился и спросил: — Ты-то как? Закончил свой крестовой поход?

— Ага, — подтвердил Громов не без бахвальства.

— Удачно?

— Да как вам сказать…

— Напрямик, — предложил Власов. — Без этих твоих выкрутасов.

За то время, пока он ожидал продолжения, корпус трубки успел дважды скрипнуть в стиснувшей его руке. А потом Громов заговорил, и напряжение постепенно начало спадать. Он, оказывается, действительно допросил захваченного генерала с пристрастием. А тот возьми и окочурься в самый интересный момент. Успел лишь пару-тройку высокопоставленных сообщников назвать и замолчал навеки. И теперь продолжения из него клещами не вытянуть.

— Молодец! — бодро воскликнул Власов.

— Генерал?

— Почему генерал. Ты! Мы этот клубок в любом случае распутаем до конца.

— Мы? — вежливо удивился Громов.

— На пару, — подтвердил Власов. — Пока негласно, а когда у нас на руках появятся неопровержимые факты, я лично отправлюсь на прием к президенту. Ты был прав, майор. Нельзя террористам спуску давать. Они в последнее время совсем обнаглели. Чуть ли не каждый день взрывы гремят. В пятницу, например, мина в самом центре Москвы сработала, в проезде Художественного театра. Слыхал?

Власов вдавил ухо в трубку, боясь пропустить малейший нюанс в интонации Громова.

— Мне, Борис Юрьевич, не до театра было…

Ну вот. Что и требовалось доказать. Громов по-прежнему предпочитал скрывать, что присутствовал на месте взрыва. И, судя по его тону, понятия не имел, кто именно собирался спровадить его на тот свет.

— Понимаю, — сказал Власов. На его тонких губах зазмеилась улыбка. — Ты, кстати, где находишься, майор? Помощь какая-нибудь требуется?

— Теперь уже нет. А где нахожусь… Шут его знает. В лесу каком-то, километрах в семидесяти от Москвы.

— Ты на машине?

— Нет. Электричкой придется добираться. — Помолчав, Громов добавил: — За лесом шум поезда слышен. Отсюда полчаса ходу. Потом станцию поищу.

— Угу. — Власов перебросил телефонную трубку из руки в руку. — Во сколько же тебя ждать?

— Понятия не имею. Расписания-то у меня нет. Я перезвоню, когда определюсь.

— Обязательно перезвони! Мы ведь должны о встрече условиться, помнишь? Не все проблемы удобно на рабочем месте решать.

— Проблемы такого рода — тем более, — согласился Громов.

Что-то в его тоне Власову не понравилось. Какая-то странная нотка проскользнула, за которую уцепилось его настороженное внимание.

— Что ты имеешь в виду, майор? — спросил он.

— Да за генералом такие люди стояли, что…

— Стоп! Об этом потом.

— Потом так потом. — Громов, как все смертельно усталые люди, был очень покладистым. И беспечным.

— Тогда до встречи, — сказал Власов. — Жду твоего звонка. Батарея там у тебя не села? — Этот вопрос волновал его значительно сильнее, чем он дал понять собеседнику голосом.

— Есть еще порох в пороховницах! — заверил его Громов, прежде чем попрощаться.

— Есть, — приговаривал Власов, наспех разминая ноющие после бессонной ночи суставы. — Есть порох в пороховницах… И кое-что получше имеется. Скоро ты в этом убедишься, майор…

Совершая круговые движения поясницей, он бегло продумывал завершающие детали своего плана. Громова нельзя было оставлять в живых ни в коем случае. Сейчас он не знал всей правды, допустим. А если завтра всплывут какие-нибудь новые обстоятельства? Ведь люди, на которых успел указать генерал-майор Чреватых перед смертью, отмалчиваться не будут. Стоит Громову добраться до любого из них, и станет очевидной причастность Власова к ТОИ. А там такие серьезные дела потянутся, что на новый Нюрнбергский процесс хватит.

Власов сердито крякнул, сообразив, что отжаться от стола в десятый раз, как всегда, он не в состоянии, и закончил зарядку.

Будучи «тихушником», как называют в ФСБ интеллектуальную элиту, стоящую над «неграми», то есть исполнителями черной работы, он не имел ни малейших шансов справиться с Громовым собственными руками. Но в своем умственном превосходстве Власов не сомневался. Как и в том, что одна холодная голова стоит всех чистых рук и горячих сердец, вместе взятых.

* * *

Маша проснулась от чувства тревоги, которое не покидало ее в камере ни днем, ни ночью. Толстенная железная дверь одиночки не позволяла слышать, что происходит снаружи, но всякий раз, когда кто-нибудь приближался к ней по коридору, это ощущалось заранее. И все равно последующий скрежет замков заставлял Машу вздрагивать. Потому что подземный каменный мешок — это такое место, где ты ни секунды не можешь ощущать себя в безопасности. Лучшего помещения для того, чтобы заставить человека постоянно трястись за свою жизнь, пока что не придумали.

Машу задержали в аэропорту, где ее попытался взять в заложницы Гарик. Сначала — в качестве свидетельницы. Потом — как сообщницу опасного бандита. Это произошло с легкой руки полковника Власова. Он не снисходил до вызовов арестованной к себе в кабинет, где во время допросов можно было бы убедиться, что за окнами существует огромный солнечный мир, нет. Оба предыдущих раза Власов лично спускался в подвал, чтобы побеседовать с Машей в ее мрачной камере. И при воспоминании об этом по коже девушки пробегали мурашки. Полковник ни разу не ударил арестантку, даже голос повышал редко. Было достаточно его неотрывного взгляда, под которым Маша чувствовала себя беспомощной зверушкой, гипнотизируемой удавом. И стеклышки полковничьих очков казались ей его настоящими глазами. Мертвыми, ничего не выражающими, угрожающе сверкающими.

Вот и сейчас при одной мысли о том, что ей предстоит очередная встреча с этим страшным человеком, Маша попыталась вжаться спиной в стену и спрятаться за поднятыми коленками. Бесполезное занятие. Стена была покрыта колючей цементной коростой, неосторожное прикосновение к которой оставляло на коже ссадины. А забраться с ногами на скамью шириной в тридцать сантиметров сумела бы разве что маленькая девчушка, но никак не женщина двадцати шести лет от роду. Хотя сейчас Маша взрослой себя не ощущала. И если уж плакала в этой конуре, то навзрыд, как в детстве.

Скрежет дверных петель резанул по нервам, включенный свет — по глазам. Некоторое время стоящий на пороге мужчина представлялся Маше безликой черной тенью, но, присмотревшись, она, конечно же, обнаружила у вошедшего и лицо, и неизменные очки на нем. Власов собственной персоной. Что ему нужно в такую рань? Машины часики показывали 05.12.

— Доброе утро, — сказала она, злясь на себя за глупую фразу. В какой тюрьме когда утро бывает добрым?

Власов захлопнул за собой дверь, приблизился к Маше и молча уставился на нее своими стекляшками. Смотреть на него снизу вверх было неудобно. А когда Маша попробовала опустить голову, она почувствовала сверлящий ее взгляд макушкой, кожей, корнями волос.

— Раздевайся, — прозвучало над ней.

— Вы пришли провести медосмотр?

Фраза только-только сорвалась с Машиного языка, а твердая сухая ладонь Власова уже отвесила ей оплеуху, после которой всякое желание хорохориться пропало.

— Я могу хотя бы принять душ? — тихо спросила она.

— В этом нет необходимости. Там тебя полюбят и такой.

— Там?

— Я сказал: раздевайся!

Маше показалось, что она имеет дело с неодушевленным роботом. Во всяком случае, снимая с себя одежду, она испытывала что угодно, но только не стыд. Потому что вползающий в душу ужас почти не оставлял места для иных чувств.

Власов наблюдал за движениями пленницы с совершенно бесстрастным лицом, но, когда она переступила через сброшенные трусики, неожиданно усмехнулся. От этого его рот перекосился. Будто лицевые мышцы свела судорога.

— Теперь надень это, — велел он.

К Машиным ногам бесшумно упали черные ажурные чулки. Такой фасон, бесспорно, приглянулся бы любой портовой шлюхе и подавляющему числу мужчин. Что касается Маши, то она ничего такого сроду не носила. И, напялив на ноги дурацкие чулки, доходившие ей до середины бедер, она почувствовала себя более обнаженной, чем совсем без ничего.

— Отлично смотришься, — одобрил Власов. — Они будут рады тебе без памяти.

Там… Они… Сплошные загадки, разгадывать которые Маше абсолютно не хотелось. И все же вопрос невольно сорвался с ее губ:

— Кто мне будет рад? Что вы задумали?

На этот раз рот Власова перекосило в другую сторону.

— Твой дружок Гарик содержится в общей камере, где, помимо него, помещается еще одиннадцать таких же уголовных душ. На каждого заключенного приходится ровно полтора метра площади. — Очки Власова зловеще сверкнули. — И всего шесть нар. Плюс параша — одна на всех… И ты, хе-хе, в чулочках, хе-хе…

Маше словно кипятком в лицо плеснули.

— За что? — Голос у нее почти пропал, а помертвевшие губы едва шевелились. — Я же все вам рассказала, ничего не утаила…

— Вот и будет тебе поощрение за хорошее поведение, — злорадно откликнулся Власов. — Сомневаюсь, что у тебя в новой камере будет возможность выспаться, но кормить тебя там станут на убой, это я тебе гарантирую. Примитивным мужчинам ведь нравится, чтобы женщина была в теле. А ты…

Он ущипнул Машу за бок и засмеялся гадким смехом рано состарившегося мальчишки, обожающего прикладываться одним глазком к щелочкам и замочным скважинам.

— Что вам от меня нужно? — спросила Маша голосом, полным покорности судьбе.

Она уже догадалась, что весь этот цирк потребовался Власову для того, чтобы сломить ее окончательно. Что ж, он своей цели добился. Оказаться одной с целой оравой озверелых уголовников — все равно что угодить в зубы волчьей стаи. Накинутся все разом и разорвут. Даже чулочков от жертвы не останется.

— А что ты можешь для меня сделать? — скучно поинтересовался Власов.

— Все, — просто ответила Маша.

— Ладно, убедила.

Он помолчал, изображая раздумье, хотя и так все было ясно. Сейчас прозвучит условие, которое придется выполнить, чтобы угроза не была приведена в исполнение. Так и произошло.

— Ты помнишь человека, который спас тебя в аэропорту?

— Помню.

— Сейчас тебя посадят в вертолет и по моей команде доставят на железнодорожную станцию. — Пальцы Власова все сильнее сжимали прихваченную в щепоть Машину кожу. — Там ты сядешь в электричку. Пройдешь весь состав из конца в конец и… — Он пустил в ход вторую руку, которая занялась ее грудью, — …и отыщешь своего спасителя. Заговоришь с ним…

— А если он меня не узнает? — Твердые пальцы мучителя обращались с Машиным соском не более нежно, чем с комочком разминаемого пластилина, но она стоически терпела эту боль, потому что боялась испытать кое-что похуже.

— Узнает, — пообещал Власов, дыша на пленницу смесью мятных лепешек и неухоженных зубов. — У него отличная память.

— Хорошо, — выдавила из себя Маша. — Что я должна делать дальше?

— Не перебивай меня, дрянь!

У нее потемнело в глазах. Не от гневного крика полковника. Оттого, что его скрюченные пальцы превратились в настоящие когти. Вдосталь насладившись гримасой на лице пленницы, он продолжал как ни в чем не бывало:

— Фамилия этого человека Громов. Он и получаса не может выдержать без сигареты, так что твоя задача уединиться с ним в тамбуре. При тебе будет маленький баллончик с аэрозолем, позже получишь. Брызнешь из него Громову в лицо, и твоя миссия закончена. Поняла?

— Да, — кивнула Маша.

Оставив в покое ее кожу, Власов похлопал ее по щеке. Раза в два сильнее, чем того требовал поощрительный жест.

— В поезде ты будешь одна, но не надейся, что тебе удастся сбежать и затеряться на просторах нашей огромной Родины. Не надейся также, что Громов опять бросится тебе на помощь. От меня тебе никуда не деться. Ты ведь поняла уже, что ФСБ — контора серьезная.

— Поняла…

«На собственной шкуре», — добавила Маша про себя. Истерзанные бок и сосок левой груди горели, как после ожога.

— Почему ты не спрашиваешь, что будет в баллончике? — вкрадчиво поинтересовался Власов.

— Аэрозоль. Вы же сказали.

— Умная девочка. — Он ухватил ее за ухо и подергал, словно пробуя на прочность. — Умные девочки не хотят знать больше, чем способны усвоить их мозги… Но правда не так страшна, как ты себе вообразила… Это будет слабый нервно-паралитический газ. Усвоила?

Власов дышал все чаще, прижимаясь к Маше. Она не знала, что именно уперлось ей в живот — трубка сотового телефона, висевшая у полковника на поясе, или кое-что иное. Но, честно говоря, в данной ситуации это тревожило ее не так уж сильно.

— Усвоила, — подтвердила она. — Я все усвоила.

— Громову, разумеется, станет плохо, но ты на него не обращай внимания, а иди в вагон и поезжай дальше. Его снимет с поезда бригада «Скорой помощи». Ты же прямо с вокзала, нигде не задерживаясь, никуда не сворачивая, отправишься прямиком на проспект Вернадского. По пути обязательно перезвонишь, я дам тебе сотовый телефон. Он запрограммирован. Достаточно будет нажать кнопочку с цифрой один… Ну-ка, стань ко мне задом!

Маша механически повернулась вокруг оси.

— Там, недалеко от станции метро, — Власов засопел, возясь с застежкой брюк, — находится гостиница «Дружба». Номер 406 на пятнадцатом этаже закреплен за нашей конторой… Как и многое другое в этом мире…

«Теперь и я тоже за вами закреплена», — согласилась мысленно Маша.

— Прежде чем войти в гостиницу, опять позвонишь. — Взяв пленницу за бока, Власов установил ее наиболее удобным для себя образом. — А там тебя ожидает…

Пуля в лоб? Петля на шею? Капсула цианистого ка…

— Ой! — Это рант полковничьего башмака пнул Машу в лодыжку, давая понять, что обладатель хочет, чтобы она расставила ноги пошире.

Не двигаться! Именем закона вы арес…

— Ай! — Маша была готова к неприятным ощущениям, но такой всепроникающей боли не ожидала. Ее подбросило над грязным тюремным полом, а потом еще и согнуло в три погибели. Если бы не рука Власова, придерживающая ее поперек живота, она, скорее всего, упала бы. В первую очередь от неожиданности.

— Там тебя ожидает приятная неожиданность, — приговаривал полковник, мощно двигая корпусом. — Сюрприз…

Один он уже преподнес. Машу еще никогда не пользовали подобным унизительным образом. И, что добивало ее больше всего, в подсознании просыпалась готовность к неведомому доселе дикому наслаждению. Она даже не подозревала в себе этой расслабляющей покорности самки. И могла лишь надеяться на то, что все закончится раньше, чем она узнает о себе ту правду, которую эмансипированным женщинам знать не обязательно.

— Я дам тебе за работу три тысячи… Нет, четыре тысячи… Долларов…

Голос Власова прерывался. Маша догадывалась, что с ее собственным будет твориться то же самое, а потому молчала, закусив губу. Она не хотела, чтобы насильник догадался о ее состоянии. Никогда еще не испытывала она такого стыда… и стремительно нарастающего желания.

Все закончилось за мгновение до того, как Маша поняла, что больше не в состоянии сдерживать рвущийся наружу стон. Зазвонил телефон, и, грубо оттолкнутая прочь, она упала на пол, затаив в себе странную смесь облегчения и неудовлетворенности. А Власов, не обращая на нее внимания, что-то бормотал в трубку, и спина его не выражала ничего, кроме бесконечного презрения.

Вот когда Маша возненавидела его по-настоящему. И за то, что он с ней сделал, и за то, что сделать не успел. Потому что отныне, заслышав, как кого-нибудь обругают похотливой сукой, она должна будет невольно ежиться, воображая, что эти слова адресованы ей. Потому что, не возненавидев его, ей пришлось бы ненавидеть саму себя.

ГЛАВА 24

ФИНИТА ЛЯ ТРАГЕДИЯ

«Куда-куда?» — сбивчиво приговаривали колеса вагона. И сами же себе отвечали: «Туда-туда!»

Электричка уносила Громова в сторону Москвы. Было утро понедельника. За полчаса до посадки он, как и было договорено, позвонил Власову, и они условились о встрече на том самом месте, где полковник любил выгуливать свою собаку. Таким образом, ничего не подозревающему Власову оставалось топтать землю до половины девятого утра. Скоро Громов предстанет перед начальником и вкратце доложит ему о том, как провел выходные. Отчет будет краток. Две-три фразы и всего одна пуля. Этого будет вполне достаточно.

Потом питбуль станет заходиться тоскливым воем над безжизненным телом хозяина, а Громов отправится в Управление, где передаст по назначению рапорт генерала Чреватых на имя директора ФСБ. Учитывая неприглядную роль Власова во всей этой истории, внутреннее расследование проводиться не будет. А если и будет, то не сразу, подспудно. Вполне хватит времени, чтобы уйти в отставку. После того, что произошло, это будет единственный способ сохранить самоуважение и остатки веры в человечество.

Что касается дня насущного, то с ним все ясно. Перво-наперво, воспользовавшись неиспользованным отгулом, Громов смотается в дачный поселок за своей «семеркой». На ней он вернется домой, чтобы отоспаться как следует. Так это называется. На самом деле он будет бесцельно бродить по квартире или валяться на диване, слепо уставившись в потолок. Один на один с собой и с проблемой, которая неизбежно всплывает всякий раз, когда азарт схватки позади. Проблема не тонет в водке, не растворяется в сигаретном дыме. Она неразрешима, она затягивает, подобно бездне.

Как долго можно сохранять здравый рассудок, отнимая чужие жизни?

Громов этого не знал. Но, сидя среди людей, едущих по своим будничным делам, он ощущал себя пришельцем из другого мира. Чужаком, которого окружающие стараются избегать даже взглядами.

Кто-то сегодняшним утром жарил яичницу, пил кофе, ругался с домашними, воспитывал детей, слушал прогноз погоды, обсуждал вчерашний футбольный матч… Громов протирал пахнущий горелым порохом «стечкин» и вкладывал его в руку убитого генерала.

Люди спешили на работу — пешком, в переполненных автобусах, троллейбусах, в метро, в точно таких же вагонах пригородных поездов… Громов отгонял джип с генеральским трупом на заднем сиденье поближе к районному отделению милиции. Он свое отработал. Выполнил норму.

Созданная им картина самоубийства выглядела недостаточно убедительно, не говоря уже о том, что обычай самостоятельно сводить счеты с жизнью давно вышел из моды в кругах высшего командования. Но теперь это не имело никакого значения. Потрошить станут не столько труп генерала Чреватых и последовавшего его примеру полковника Власова, сколько их живых сообщников. Если, конечно, наверху дадут команду «фас!». Ну, а в противном случае дело тем более замнут, тела же поспешат предать земле. Вот и весь сказ.

— А, плевать! — прошептал Громов и отправился курить в тамбур. Лично он сделал и продолжал делать все, что было в его силах. Больше от него ничего не зависело, а значит, и не требовалось.

В закутке было грязно, за мутным окном проносились унылые ландшафты промышленной зоны. Серые бетонные конструкции почему-то ассоциировались с чернобыльским саркофагом. Или с руинами. В общем, смотреть на них было не очень-то приятно.

Опустив кончик сигареты к дешевой пластмассовой зажигалке, Громов собирался уже прикурить, когда за спиной раздалось несмелое:

— Здравствуйте. А я вас узнала.

Он обернулся и увидел перед собой молодую особу в сиреневом платье. Почему-то изможденную, хотя и сияющую. И еще след от глубокого пореза на ее шее настораживал. Не для таких прелестных созданий метка.

Вспомнив, что и сам он выглядит так, словно ночь напролет ловил голыми руками рысь и запихивал ее в клетку для попугайчиков, Громов нахмурился.

— Извините, девушка. Я вас не помню.

— Как не помните? Я же Маша. Мария Мохина. Теперь узнаете?

Громов уже начал отрицательный взмах головой, когда разглядел обращенные на него глаза девушки. Ну, конечно же! Крылышки майского жука! Та самая заложница, которую он освободил в аэропорту. Неужели это было всего лишь два дня назад?

— Привет. — Громов спрятал глаза за завесой выпущенного дыма. — Как дела, Мария Мохина?

— Плохо, — просто призналась девушка, нервным жестом поправив ремешок сумки на плече.

— Что именно плохо?

— Все, — вздохнула она. — Абсолютно все.

— Ну, так не бывает. — Громов ободряюще улыбнулся. — Всегда есть нечто такое, что хуже всего.

Его черный юмор пропал даром. Девушка не почувствовала иронии в его голосе.

— Хуже всего то, — призналась она, — что с работы меня уволили.

— М-м? За что же?

— А я на рейс тогда опоздала. Меня битый час опрашивали. Свидетельские показания, опознание, то, се… В конечном итоге вместо меня на борт взяли другую стюардессу, так она теперь и летает. А я…

Девушка виновато развела руками, после чего ударилась плечом о стену тамбура. Электричка подбиралась к Москве все ближе, так что вагон здорово болтало при пересечении участившихся стыков.

— Осторожнее! — вырвалось у Громова.

Он и сам не заметил, как взял девушку за руку. Она у Маши была холодная-холодная. Такую хорошо прикладывать к разгоряченному лицу. Закрывать ею собственные глаза, чтобы не видеть ничего вокруг. Особенно потолка над головой, все трещинки которого известны тебе наперечет.

— Извини, — буркнул Громов, выпустив тонкие пальцы из своей ладони.

— Вы… — Она поколебалась, прежде чем решительно вскинуть голову. — Сигаретой угостите меня, пожалуйста.

Машинально отметив, что ее первоначальным импульсом было порыться в собственной сумке, Громов выставил перед собой открытую пачку.

— На здоровье.

— Спасибо.

Громовский сарказм опять остался незамеченным. Выудив из пачки сигарету, девушка неумело помяла ее в пальцах, дожидаясь, когда в протянутой руке Громова вспыхнет огонек зажигалки. Прикуривая, она смотрела на него поверх пламени, и он видел в ее зеленых глазах золотистые искорки. Кажется, это длилось слишком долго. Не вечность, конечно, но, когда Громов погасил зажигалку, она уже почти обжигала ему пальцы.

— Напрасно ты травишься этой гадостью, Мария Мохина. — Это наставительное замечание вырвалось у Громова помимо его воли и прозвучало настолько фальшиво, что он поморщился.

— Вообще-то я не курю, — встряхнула волосами девушка. — Просто паршиво мне. Не знаю, что теперь делать. Да ничего и не хочется делать. У вас так бывает?

— Нет. — Он покачал головой. — Я всегда стараюсь найти выход. Из любой ситуации.

— Неужели? — Она прищурила глаз, заслезившийся от дыма. — Может, тогда и меня научите, раз уж взялись спасать?

Громов пожал плечами:

— Держись до последнего.

— А если не за что держаться?

— В том-то и дело, что полагаться нужно только на свои силы. Вот и вся премудрость.

Девушка покачала головой:

— Нет, это не для меня. По правде говоря, я очень слабохарактерная. Никакой силы воли. — Она виновато вздохнула. Провела сигаретой черную черту на стене тамбура и неожиданно заявила: — Знаете, позавчера, когда я думала о своей нескладной жизни, мне вдруг захотелось умереть. Быстро и неожиданно. Например, попасть под машину.

— А вчера? — Громов попытался свести ее признание к шутке.

— Вчера было еще хуже. Зато сегодня… — Она стрельнула в него своими зелеными глазищами. — Сегодня не знаю. Хотите скажу, почему?

Разговоры подобного рода до добра не доводят. Уж слишком они сокращают дистанцию, которую следует соблюдать в общении с малознакомыми людьми.

— Минут через пятнадцать будем на месте, — буркнул Громов, отстраненно уставившись на мутный пейзаж, проплывающий за окном.

— Значит, пора…

Что-то в Машином тоне его насторожило. Обернувшись, он увидел в ее руке аэрозольный баллончик, извлеченный из сумки. Яркий такой, привлекательный. Но внутри находился явно не дезодорант. Стоило бросить взгляд на напрягшееся лицо девушки, чтобы заподозрить неладное.

Она стояла в трех шагах от Громова. Ее палец лежал на кнопке распылителя.

— В чем дело? — спросил он, прикидывая, успеет ли предпринять что-либо до того, как пульверизатор сработает.

— Вам привет от полковника Власова, — сказала Маша. — Знаете такого?

Конечно, он знал. Но, как видно, недостаточно хорошо. И пришло время пожалеть об этом.

* * *

Холл пятнадцатого этажа гостиницы «Дружба» был пуст. Прибывшие в столицу в командировку уже разошлись по своим делам. Для постояльцев-бездельников было еще рановато. Кто отсыпался в своих номерах после попойки, кто завершал случайные связи, заведенные накануне. За одной из дверей приглушенно бубнил телевизор. Где-то шелестел душ. Некто на редкость голосистый разговаривал по междугородному телефону, выкрикивая с фальшивым надрывом: «Плохо слышу тебя… Говорю, слышу тебя плохо… А? Что?»

— Если бы у тебя речевой аппарат был такой же хреновый, как слуховой, цены бы тебе не было, — проворчал Власов, устроившийся на диване лицом к нише с дверями двух лифтов.

Сорок минут назад ему позвонила Маша и сообщила замогильным голосом, что поручение выполнено. С ее попутчиком случился сердечный приступ. Судя по лицам медиков, укладывавших мужчину на носилки, смертельный. Ай-яй-яй, посочувствовал Власов. Надо же, какая жалость! Видишь, до чего доводит некоторых неправильный образ жизни? А если да, то скоренько езжай туда, где тебя ждут, чтобы с тобой тоже не приключилась какая-нибудь неприятность.

С минуты на минуту Маша перезвонит от входа в гостиницу и, получив добро, поднимется лифтом на пятнадцатый этаж, чтобы получить здесь то, что ей причитается. Денег Власов, естественно, не принес. Зато под развернутой газетой на его ляжках лежал специальный набор подручных средств.

Пистолетик «бердыш» — малютка с 15 патронами и с глушителем, размером с кассету для фотопленки. Пакетик «парикмахерского ассорти» — сбор волос нескольких десятков человек. Баллончик аэрозоля, не такой, какой получила во временное пользование Маша, другой. В этом содержалась смесь из донорской крови, содержащая такое количество разнообразных ДНК, что у любого эксперта голова кругом пойдет. Милиционерам, которые будут расследовать убийство Марии Мохиной, можно только посочувствовать. Власов криво улыбнулся.

Если бы 406-й номер действительно был закреплен за его подразделением, он подыскал бы какое-нибудь другое место для осуществления своего плана. Но номер давно отошел гостиничному хозяйству. Зато планировка этажа нисколько не изменилась за несколько лет и была Власову хорошо знакома. И он специально расположился таким образом, чтобы Маше, поднявшейся наверх, не оставалось ничего другого, как приблизиться к нему. Вот что всегда привлекало полковника в его работе. Возможность выстраивать схемы, манипулируя людьми по собственному усмотрению. Они вслепую движутся по приготовленному для них лабиринту, а в конце их ожидает тупик. Одних ждет долгий и извилистый путь — упрямый майор Громов здорово покуролесил, пока не угомонился. У людей непритязательных, таких, как Маша, дорожка совсем короткая.

Аля-улю… Призывный звонок трубки, выложенной на журнальный столик, прервал размышления Власова. Это была Маша. И она была готова шагнуть со своей тропы прямиком в долину смерти.

— Поднимайся, — коротко сказал Власов.

Не забыть забрать у нее баллончик и сотовый телефон, напомнил он себе, впившись взглядом в панели, высвечивавшие местонахождение лифтовых кабин. Одна ползла вниз на уровне одиннадцатого этажа, вторая опережала ее на несколько делений. В эту, левую, и погрузится Маша. И начнется последний этап ее путешествия.

— Где тут дежурная, папаша?

Еще до того как Власова покоробило такое фамильярное обращение, он вздрогнул от неожиданности. Мужчина, окликнувший его, возник из коридора слишком внезапно. По пояс голый, в грязных джинсах. На лице — пена для бритья, доходящая до самых глаз, как белоснежная борода деда-мороза. Из правой руки свисает странным образом свернутое полотенце. Подозрительный тип. Крайне неуместный в элегантном гостиничном холле. Шофер-дальнобойщик? Геолог? Ковбой, мать его так?

— Дежурную вызвал администратор, — сухо сказал Власов. — Она возвратится не скоро. Не раньше, чем через полчаса.

Отчасти это было правдой. Дежурная действительно никак не могла вернуться оттуда, куда отправил ее Власов, заманив в подсобку с помощью удостоверения. Ни через полчаса, ни через час, ни даже через столетия.

— О как! — опешил мужчина. — А кому я буду номер сдавать?

— Оставьте ключ в ячейке и уходите. — Власов смотрел не на него, а на светящееся табло лифта. Кабина уже поднималась вверх. Вот она минула третий этаж… четвертый…

— А белье куда девать? — не унимался бестолковый постоялец.

— Какое еще белье?

— Банное, само собой.

Мужчина шагнул вперед, выставив перед собой свое дурацкое полотенце.

— Послушайте, оставьте меня в покое!

Власов едва сдерживал желание выхватить из-под газеты пистолет и разрядить его в навязчивого постояльца. Одну пулю в крепкую безволосую грудь, а вторую — прямо в лоб между глаз, в которых все явственнее проступает издевка… Ясные такие глаза, неправдоподобно светлые… Да это же…

Не может быть, тоскливо подумал Власов, запустив руку под газету. Мне это просто мерещится. Громов мертв. Это просто очень похожий на него человек.

Указательный палец послушно нырнул в проем предохранительной скобы. Большой палец взвел курок. Но в этот момент взгляд Власова машинально проследил за взметнувшимся к потолку полотенцем. Полковник успел догадаться, почему оно показалось ему столь странным. Праща, вот что это напоминало. А искры, посыпавшиеся у него из глаз, никаких ассоциаций уже не вызвали. Потому что сразу после того, как увесистая бутылка шампанского врезалась Власову в висок, он на некоторое время потерял способность мыслить связно.

Его привело в чувство то самое шампанское, которое его же чуть не погубило. Оно лилось ему на голову из бутылки, а бутылку держала смертельно бледная Маша, а поодаль стоял проклятый Громов, успевший смахнуть с лица пену и завладеть оружием своего начальника.

И полковник хотел прикрикнуть на него властно, но обнаружил, что изо рта у него торчит тот самый баллончик с ядовитой смесью, который предназначался майору. Теперь он был запихнут Власову глубоко в глотку, буквально вбит туда вместе с зубами, и избавиться от него без помощи рук было нельзя.

Пришлось поднять сразу обе. Каждая в отдельности была слишком слабой, чтобы в одиночку справиться с непосильной задачей. Руки поднялись и бессильно упали, не успев достигнуть цели.

Громов нажал на спусковой крючок «бердыша» чуть раньше, лишив себя возможности узнать, что такого важного собирался сказать ему бывший начальник.

Сам выстрел прозвучал не громче, чем хлопок в ладоши. Да и баллончик взорвался без особой помпы. А последних ударов сердца полковника Власова вообще никто не услышал, потому что некому было заботливо прикладывать ухо к его груди.

Только далеко-далеко от обмякшего на казенном диванчике тела взвыл не своим голосом питбуль по кличке Гранд.

Не самая удачная панихида по покойнику, но зато никто не мог сказать, что скончавшегося от сердечного приступа эфэсбэшника не оплакала ни одна собака. Была такая.

* * *

Первое, что сделала Маша, войдя в квартиру Громова, это попросила позволения воспользоваться ванной. И лишь после этого, взбивая пальцами мокрые волосы, она поинтересовалась:

— Как насчет обещанной тысячи?

Маша стояла на пороге комнаты, наслаждаясь чистотой и свежестью своего тела под легким платьем. Громов сидел перед включенным телевизором, на экране которого немо кривлялся кто-то из молодых да ранних. На столе по правую руку от него стояла ополовиненная бутылка водки, по левую — пустой стакан, между ними разместилась пепельница, в которой одновременно тлели сразу два окурка.

— Деньги в прихожей, на тумбочке. — Он даже не повернул головы. Небритый, мрачный. И ужасно одинокий, хотя Маша пока находилась здесь, рядом.

— Тысяча? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

— Как договаривались.

— Между прочим, Власов обещал мне четыре.

— Что ж ты продешевила?

Громов наполнил свой стакан и неспешно влил содержимое в рот. Впечатление создавалось такое, что он пьет обыкновенную воду.

Маша переступила с ноги на ногу.

— Вы меня за дурочку принимаете?

— Нет. С чего ты взяла?

Пожав плечами, Громов взял дистанционный пульт и переключил канал, но звук так и не счел нужным прибавить. На экране замельтешили забавные мультипликационные персонажи, которые колотили друг друга чем попало, не испытывая при этом ни боли, ни жалости.

— Власов для меня не доллары приберег, а пули. Лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— Правильно рассуждаешь, — кивнул Громов. — Если тебя что-нибудь подведет в этой жизни, то только не рациональность.

В его тоне не было даже намека на сарказм, но Маша обиделась. Все-таки она спасла этому бесчувственному чурбану жизнь, а он ее даже не поблагодарил. Правда, он потом отквитался, но все же первый шаг сделала она, Маша. Могла бы ведь не довериться совершенно незнакомому человеку, а она честно рассказала, какая пакость против него затевается. Разве это не стоит хотя бы одного теплого взгляда в придачу к тысяче долларов?

Так и не сумев обратить на себя внимание Громова, уставившегося в немой телевизор, Маша фыркнула и отправилась в прихожую. Пересчитала купюры, сунула их в сумочку. Обулась. Постояла минуты две, прислушиваясь к тишине за своей спиной, и вернулась.

— Если хотите, я могу остаться.

— М-м? — Тут он впервые удостоил ее взгляда, но глаза его не выражали ни одной из тех эмоций, какие желалось увидеть Маше.

— Так хотите или нет? — Она поймала себя на желании топнуть ногой. Не просто раздраженно. Яростно.

— Разве это входит в оплаченные мной услуги? — холодно спросил Громов.

— А если и так?

— Ты попала не по адресу, Мария Мохина. — Он покачал головой, прежде чем отвернуться. — Платить женщине и покупать ее — две большие разницы.

Если бы Машу попросили объяснить, почему вдруг она запустила руку в сумку, достала оттуда честно заработанные деньги и швырнула их на стол, она бы не нашла оправдания своему порыву. Но дело было сделано, и, стряхнув с ног босоножки, она уселась в кресло и, задрав нос чуть ли не к потолку, высокомерно осведомилась:

— В этом доме кто-нибудь догадается налить даме водки?

«Кто-нибудь» повернулся к ней и неожиданно улыбнулся. Его светло-серые зрачки сместились в сторону, предлагая гостье проследить за их движением. Она подчинилась и обнаружила слева от себя сервировочный столик, на котором стоял стакан, наполненный до краев чистой как слеза водкой. Поверх лежала точно такая же стопка денег, как та, с которой Маша только что рассталась. Но эта их не разъединяла, как та, первая.

— Откуда вы знали, что я вернусь? — спросила Маша, с подозрением косясь на Громова, который опять занялся созерцанием телевизора.

— А ты разве уходила?

Так и не найдя достойного ответа, она опрокинула в себя обжигающую жидкость и, прислушиваясь к ощущениям в пищеводе, невольно подивилась тому, как похоже это на то, что происходит в ее душе.

Громов опять надолго умолк, но на экране беззвучно шевелил губами диктор, и можно было представить себе, что читает он сводку тех самых новостей, которые сегодня было суждено узнать Маше Мохиной и всем остальным, кому это важно.

Новость первая: все хорошо.

Вторая: если вдруг станет плохо, то потом все опять наладится, обязательно.

И последняя новость, самая главная: все вместе означает, что жизнь продолжается!

Сергей Георгиевич Донской

За псевдонимом Сергей Донской скрывается скромный человек, полковник, который более тридцати лет отдал военной разведке.

Под видом коммерсанта по заданию Родины работал во многих странах мира.

Неоднократно бывал в горячих точках. Дважды ранен. Бежал из плена.

Награжден правительственными наградами, в том числе орденом Мужества.

В совершенстве владеет восточными единоборствами.

Обладатель черного пояса по карате. Свободно говорит на семи иностранных языках.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Сергей Донской
В Россию с любовью

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 ЛЮБОВЬ ЗЛА

ГЛАВА 2 ШИЛО НА МЫЛО

ГЛАВА 3 ПОЛЕТЫ ВО СНЕ И НАЯВУ

ГЛАВА 4 РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ, МЫ ИДЕМ ИСКАТЬ

ГЛАВА 5 ДВУМЯ ВЫСТРЕЛАМИ — ОДНОГО ЗАЙЦА

ГЛАВА 6 ГУД БАЙ, МАЙ ЛАВ, ГУД БАЙ!

ГЛАВА 7 ХИЩНЫЙ ВИД НА ЖИТЕЛЬСТВО

ГЛАВА 8 ВСЕ ЛЕТИТ В ТАРТАРАРЫ

ГЛАВА 9 АТУ ЕГО, АТУ!

ГЛАВА 10 РАЗГОВОР ПО ДУШАМ… И НЕМНОГО ПО ПОЧКАМ

ГЛАВА 11 СЛЕД ВЗЯТ!

ГЛАВА 12 КАРНАВАЛ С КОРВАЛОЛОМ

ГЛАВА 13 ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ

ГЛАВА 14 БЕЗ ПРОТОКОЛА

ГЛАВА 15 В ПОДВЕШЕННОМ СОСТОЯНИИ

ГЛАВА 16 СЕАНС ПСИХОТЕРАПИИ

ГЛАВА 17 ИСКУШЕНИЕ

ГЛАВА 18 ТЕПЛЕЕ… ЕЩЕ ТЕПЛЕЕ… ГОРЯЧО!

ГЛАВА 19 С ЛЕГКИМ ПАРОМ, С ТЯЖЕЛОЙ ГОЛОВОЙ

ГЛАВА 20 ДЛЯ КОГО-ТО ПРОСТО ЛЕТНАЯ ПОГОДА…

ГЛАВА 21 ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ОХОТЫ

ГЛАВА 22 ПОСЛЕ ГРОЗЫ

ГЛАВА 23 УТРО НОВОЙ СМЕРТИ

ГЛАВА 24 ФИНИТА ЛЯ ТРАГЕДИЯ