Мичем Лейла

Дикий цветок

Annotation

Богатый плантатор Карсон Виндхем в ужасе: его своевольная дочь задумала помогать беглым рабам! Чтобы избежать скандала, ее нужно срочно выдать замуж и отослать из дому. Сайлас Толивер всю жизнь грезил о собственной плантации… И Виндхем делает ему предложение — жениться на Джессике в обмен на крупную сумму. Но… у Сайласа уже есть невеста! Пожертвовав любовью ради мечты, юноша дает согласие. К Джессике он равнодушен, а вот сердце красавицы дрогнуло… Их свела судьба, но свяжет ли их любовь?

Всем тем, кто пришел, остался, сделал свое дело и заслужил право называться техасцем

Часть 1

Глава 1

Плантация Квинскраун, окрестности Чарльстона, Южная Каролина

Было начало октября 1835 года.

Из-под обвислых широких полей садовой дамской шляпки Елизавета Толивер наблюдала за младшим сыном Сайласом — он стоял у перил веранды и смотрел на обсаженную дубами дорогу, ведущую к их дому. Поза его выражала сильнейшее напряжение. Во взгляде — сосредоточенность. Елизавета в это время находилась рядом с одной из розовых клумб, разбитых по бокам от дома. В руке женщина сжимала секатор, которым срезала и складывала в корзину красные розы Ланкастеров. В январе ей пришлось немало за них поволноваться, но тщательный уход принес плоды. Просто диву даешься, как благотворно вода и дерновый грунт с перегноем могут повлиять на чахлые стебельки роз. Примерно то же, кстати говоря, касается большинства живущих и умирающих на земле растений, да и прочих существ — в природе можно наблюдать много подобных примеров возрождения. Если бы только человек заметил это и применил по отношению к собственным отпрыскам.

Если бы ее муж понял это и пошел навстречу их младшенькому.

— Кого ты ждешь, Сайлас? — крикнула мать.

Сын повернул голову в ее сторону. Красивое лицо с фамильными чертами древнего аристократического рода Толиверов, портреты многих представителей которого встречали гостей в парадном зале особняка Квинскрауна. Изумрудные глаза прищурились под черными, в тон непокорным волосам, бровями. Ямочка на квадратном подбородке не оставляла и тени сомнения в том, что перед вами Толивер.

— Джереми, — сухо ответил Сайлас и вновь уставился на дорогу.

Плечи Елизаветы безвольно поникли. Сын винил ее за появление в завещании отца новых условий. «Ты могла бы повлиять на это решение, мама, а теперь тебе приходится пожинать его плоды», — говорил ей Сайлас. Сына так и не удалось убедить в том, что она понятия не имела о содержании завещания, хотя Сайлас по-прежнему верил — кажется, верил, — что мама не стала бы жертвовать его счастьем ради собственного комфорта. Теперь вот «плоды» ее ошибок вздымали пыль дороги, ведущей к дому. Джереми Уорик прискакал на своем белом жеребце, чтобы сманивать ее сына, четырехлетнего внука и будущую невестку в далекие и опасные земли Техаса.

Джереми остановил жеребца и, прежде чем поздороваться с Сайласом, все еще сидя в седле, крикнул:

— Доброе утро, миссис Елизавета! Как поживают ваши розы?

Так он приветствовал ее всегда, вне зависимости от места и времени встречи. Это было равнозначно вопросу о здоровье. Впрочем, упоминание роз имело и другой, более глубокий смысл: как Уорики, так и Толиверы являлись отпрысками королевских родов Англии, чьи гербы украшали эти элегантные, усыпанные колючками растения. Уорики из Южной Каролины происходили от Йоркской династии, чьим символом была белая роза. Толиверы, в свою очередь, были потомками королевского дома Ланкастеров с их алой розой. Хотя, будучи соседями, эти два семейства считали себя друзьями, в своих садах они никогда не выращивали роз «чужого» цвета.

И на этот раз своим вопросом «Как поживают ваши розы?» Джереми отнюдь не стремился узнать о состоянии ее любимых цветов, которые Елизавете пришлось возвращать к жизни после нескольких месяцев отсутствия в доме, пока она выхаживала больного мужа, лежавшего в одной из больниц Чарльстона. На самом деле мужчину интересовало душевное состояние Елизаветы, ее чувства в эти дни, спустя четыре недели после того, как ее муж сошел в могилу.

— Трудно сказать, — заявила женщина. — Все будет зависеть от погоды.

Фразами со скрытым смыслом они начали обмениваться, когда мальчики были еще детьми. Склад ума Джереми отличался приятной ироничностью без малейшей тени цинизма, что очень ей импонировало. Он был одного с Сайласом роста, но, в отличие от поджарого тела ее сына, фигура Джереми говорила о нешуточной силе ее обладателя. Он был младшим из трех братьев, чей отец владел соседней плантацией Мэдоулендс. В силу одного социального статуса семей, одинакового происхождения, возраста и общих интересов он и Сайлас крепко сдружились, что не могло не радовать Елизавету, поскольку со своим старшим братом ее сын только и делал, что ругался, с тех пор как научился разговаривать.

Огоньки, вспыхнувшие в глазах Джереми, означали, что молодой человек прекрасно понял, что хотела сказать собеседница.

— Боюсь, что погода не всегда бывает такой, какой мы хотели бы ее видеть, — сказал он, вежливо кивнув головой.

Елизавета укрепилась в своих подозрениях насчет цели его приезда.

— Письмо наконец пришло? — спросил Сайлас.

— Да. Оно у меня в сумке. А еще мне написал Лукас Таннер. Его группа уже отправилась в путь на целину.

Елизавета и не думала уходить в дом. Если они захотят поговорить с глазу на глаз, то пусть сами где-нибудь уединяются. Впрочем, женщина надеялась, что этого не случится. Иногда, когда требовалось узнать, что происходит в ее семье, Елизавете приходилось опускаться до недостойного леди занятия — подслушивания или поручать эту постыдную миссию одной из служанок. Она слышала, как Сайлас велел кому-то в доме принести кофе. Видно, они задумали посидеть на веранде этим теплым осенним утром.

— Содержание письма соответствует моим желаниям? — спросил Сайлас.

— В общем-то, да, — ответил его друг.

Елизавета прекрасно понимала, о чем они говорят. Молодые люди в последнее время вплотную приступили к осуществлению общей мечты, о которой распространялись уже долгие годы. Будучи младшими сыновьями в семьях, они понимали, что вряд ли смогут рассчитывать на то, что хлопковые плантации, принадлежащие их отцам, после смерти родителей отойдут им. В случае с Джереми это не составляло проблемы: у него были отличные отношения с обоими старшими братьями, а отец в сыне души не чаял, поэтому в завещании его точно не обделили бы. Но молодой человек мечтал о собственной плантации, где он будет полноправным хозяином. Отношения же Сайласа с отцом и братом были куда натянутее. Всю свою отцовскую любовь Бенджамин Толивер отдал первенцу Моррису. Он не делал секрета из того, что после его смерти плантация Квинскраун достанется именно старшенькому. Однажды в разговоре с Елизаветой муж сказал, что все еще чтит старинное английское право майората — право старшего сына на наследование всей недвижимости. Этой традиции он собирался следовать, несмотря на то что в 1779 году на территории штата Южная Каролина этот закон отменили.

Но предрассудки живучи. Бенджамин и Моррис придерживались одного мнения по любому вопросу, и со стороны последнего это не было простым желанием сына порадовать отца. Моррис на самом деле верил в то же, во что верил его отец, касалось ли это религии или политики, а вот Сайлас имел на все свой собственный взгляд, иногда диаметрально противоположный взглядам старших. Пропасть, разделяющая сына с отцом и братом, все углублялась, несмотря на то, что Елизавета старалась всеми силами сгладить шероховатости и относилась к Сайласу с особой материнской нежностью. Бенджамин прекрасно понимал, что, стань его сыновья равноправными совладельцами плантации, на следующий же день после его смерти они вцепятся друг другу в глотки. Желая избежать такого поворота событий, Бенджамин Толивер завещал плантацию, все деньги и прочую собственность, включая земли, дом, мебель, скот, сельскохозяйственный инвентарь и рабов, Моррису, оставив Сайласа, с одной стороны, без пенни свободных денег, а с другой, с регулярным жалованьем и процентом от доходов плантации в случае, если тот останется работать управляющим на землях своего брата.

Ничего удивительного не было в том, что Сайлас, которому недавно исполнилось двадцать девять лет, почувствовал себя обделенным и обманутым. Теперь он страстно желал уехать подальше от отцовской плантации и вместе с Джереми Уориком отправиться в восточные земли Техаса, на целину, туда, где простираются мили жирного чернозема, который, по слухам, как нельзя лучше подходит для выращивания хлопка. Жаль, что Сайлас отправится в Техас, затаив в душе несправедливую обиду на отца, ведь Елизавета знала кое-что, неведомое ее сыну. Бенджамин Толивер поступился своей любовью по отношению к ней ради будущего своего младшего сына. Супруг оставил ее присматривать за старшим сыном, грузным мужчиной, убежденным холостяком, который вряд ли когда-нибудь женится. Ей придется стареть, не познав радостей возни с многочисленными внуками. Но пусть уж лучше будет так. Пусть Сайлас уедет в Техас вместе с ее обожаемым внуком и девушкой, которая вскоре станет ему второй женой, пусть едет, так и не узнав, что Бенджамин Толивер составил свое завещание именно так для того, чтобы сделать младшего сына совершенно свободным в своих поступках.

Глава 2

Вдовье горе матери обдавало Сайласа не меньшим холодом, чем налетевший осенний ветерок, но менять что-либо было уже поздно. Он поедет в Техас и заберет с собою сына и невесту. Споры на сей счет порядком ему надоели. Для матери семья значила очень много. Сайлас это понимал, но земля — основа существования любого уважающего себя мужчины. Если у него нет собственной земли, которую можно возделывать и засеивать, то мужчина — никто, из какой бы уважаемой семьи он ни происходил. Елизавета давно уже перечислила все имеющиеся в ее арсенале возражения против переезда вместе с семьей из безопасного и обустроенного родового гнезда на территорию Техаса, балансирующего на грани революции. Ходили слухи, что американские поселенцы собираются объявить о своем выходе из состава Мексики. Такой шаг, без сомнения, приведет к войне с правительственными войсками этой страны[1].

— И что же мне делать, мама? Оставаться жить в этом доме, в котором ни я, ни мой сын никогда не будем полноправными хозяевами?

— Не навязывай Джошуа того, чего хочется тебе, — не согласилась с ним мать. — Ты всегда мечтал об этом, но теперь тебе стоило бы задуматься о том, что ожидает в Техасе Летти и твоего малыша.

Женщина закрыла лицо руками. Перед ее внутренним взором предстали жуткие видения, о которых Елизавета не единожды предупреждала сына: страшные болезни (в 1834 году в колонии Стивена Ф. Остина вспыхнула холера), индейцы, дикие животные, змеи, кровожадные мексиканцы, опасные переправы через реки и ужасная погода. Список опасностей этим не ограничивался. Самым страшным, впрочем, было то, что она никогда больше не увидится со своим сыном, внуком и Летти.

— Это ты, мама, не приписывай им своих желаний. Если бы мне предложили несколько акров земли где-нибудь в месте вполне безопасном, ты бы и тогда стала отговаривать нас от переезда. Для тебя важно, чтобы мы жили в Квинскрауне, все вместе, как одна семья. Ты не задумываешься о том, что отец практически отрекся от меня, а брат едва сдерживает свое ко мне отвращение.

— Не преувеличивай. Твой брат не относится к тебе плохо. Он просто тебя не понимает. А папа поступил так, потому что считал, что это поспособствует дальнейшему благосостоянию Квинскрауна.

— Вот и я собираюсь руководствоваться интересами Сомерсета.

— Что?

— Я собираюсь назвать свою плантацию в Техасе в честь родоначальника династии Толиверов, герцога Сомерсета.

Мать ничего ему не возразила, не найдя аргумента против подобного рода амбициозных планов.

Во всех ее теперешних горестях повинна последняя воля Бенджамина Толивера. Сайлас беспрестанно напоминал об этом матери, впрочем, его гнев не оправдывал невоздержанного, грубого поведения в последние несколько недель. Сын это осознавал, и ему было стыдно перед матерью. Он любил Елизавету и понимал, что будет скучать вдали от нее, но в то же время Сайлас подозревал, что его мать намеренно «проглядела» несправедливость, содержащуюся в завещании покойного. Если бы Бенджамин Толивер разделил собственность между двумя сыновьями, Сайласу пришлось бы навсегда распрощаться со своей мечтой. Он бы сделал все для того, чтобы поладить с Моррисом, который любил племянника и восхищался милым характером будущей невестки. Летти и его мать превосходно поладили. Елизавета полюбила ее, словно дочь, которой у нее никогда не было, а его невеста воспринимала свекровь в качестве воскресшей матери, которую потеряла в раннем детстве. Как бы тихо они зажили!

Даже Моррис теперь осознал, что потеряет вследствие своей победы.

— Мы что-нибудь придумаем, — заявил он, но что бы ни предложил Сайласу старший брат, это не смогло бы залечить глубокой раны, нанесенной пренебрежением, которое продемонстрировал своим завещанием отец.

Он не возьмет у брата того, в чем отказал ему Бенджамин Толивер.

Он отправится в Техас.

Сайлас с благодарностью в глазах наблюдал за другом, который станет его спутником на дороге к далеким землям. Жеребец гарцевал на месте. Джереми Уорик не стремился усмирить буйный норов своего коня. Подобно ему, Джереми не склонен был удерживать своих душевных порывов. Сайлас ценил это качество его характера. С одной стороны, Джереми славился своим необыкновенным здравомыслием, с другой — любил рисковать. Впрочем, никогда прежде друзья не пускались в такую опасную авантюру, как та, которую они задумали нынче.

Прежде чем привязать коня, Джереми передал Сайласу сумку с почтой, за которой он ездил в Чарльстон. Мужчина торопливо расстегнул пряжки ремней и, вытащив письмо от Стивена Ф. Остина, известного вербовщика поселенцев в Техас, принялся читать. А в это время его друг, почистив сапоги, поднялся на веранду.

— Кое-что меня здесь беспокоит, — понизив голос так, чтобы его не услышала Елизавета, сказал Джереми. — Мистер Остин с радостью продаст нам столько акров дешевой земли, сколько мы захотим, с одним условием — постоянное проживание в Техасе. Однако он честно предупреждает, что война — не за горами. В газете пишут о растущих трудностях переселенцев, вызванных политикой центрального правительства в Мехико. Да, в своем письме Лукас Таннер сообщает, что земля — выше всяческих похвал: жирная целина, много воды и строительного леса, отличный климат, но… за нее, похоже, придется повоевать. У них уже было несколько столкновений с индейцами и мексиканскими вояками[2].

— Раньше следующей осени мы все равно в Техас не уедем, — заявил Сайлас. — За это время конфликт с мексиканским правительством может затухнуть сам собой. В любом случае я сообщу всем, кто едет с нами, о возникновении дополнительного риска.

— А как насчет Летти? — спокойным тоном осведомился Джереми.

Проворное пощелкивание секатора смолкло. На веранде воцарилась тишина. Елизавета прислушивалась. Каков же будет ответ? Ну же, Сайлас. Как насчет Летти? Дверь толкнул локтем Лазарь, внося на веранду кофе. Тем самым он избавил Сайласа от необходимости отвечать на неприятный вопрос. Хозяин потянулся и приоткрыл дверь шире.

— Спасибо, мистер Сайлас, — поблагодарил седовласый негр, ставя поднос на стол, за которым поколения Толиверов попивали джулеп[3] и послеобеденный чай. — Налить вам кофе, сэр?

— Нет, Лазарь, я сам. Передай Кассандре, что пирог выглядит очень аппетитно.

Лазарь и его жена Кассандра отправятся вместе с ним в Техас. Они принадлежали Сайласу лично — достались ему в наследство от бабушки Мейми Толивер. Второму внуку Мейми ничего не оставила. В последнее время Сайлас стал замечать, что Лазарь двигается уже не так проворно, как прежде, а Кассандра, вымешивая хлеб, перестала петь свои песни.

— Я скажу Летти, — протягивая Джереми тарелку с десертом, обронил Сайлас. И налил другу дымящегося кофе. — Когда сочту, что настало подходящее время, — добавил он.

— А-а-а-а, — протянул Джереми.

— Что?

— Вкусный пирог, — откусывая большой кусок, пробубнил гость. — Вы с Летти собираетесь на праздник к Джессике Виндхем?

— Летти ни за что его не пропустит. Она была учительницей Джессики, до того как девочку отправили в частную школу-пансион. Летти ее искренне полюбила. У них только четыре года разницы в возрасте. Признаюсь, я даже не помню, как Джессика выглядела. А ты помнишь?

— До сегодняшнего дня — лишь неясный образ. Я помнил девочку с очень серьезным лицом и большими глазами карего цвета. Но сегодня в порту Чарльстона я ее все же узнал. Девушка приплыла из Бостона. За ней приехали мать и брат. Один из пассажиров грубо обошелся с негром-носильщиком, и девушка заступилась за него.

— Белый пассажир?

— Боюсь, да.

— Ее отец еще скажет свое веское слово по поводу этого происшествия.

— Надеюсь, это не испортит праздника. Виндхемы ничего не пожалели для того, чтобы должным образом отпраздновать восемнадцатилетие Джессики и ее возвращение в отчий дом после учебы в бостонском пансионе. К ним из Англии приезжает родня — лорд и леди Девитт.

— Виндхемы вполне могут себе это позволить, — сказал Сайлас, вытаскивая из почтовой сумки карту.

— В «Курьере» говорится, что Карсон Виндхем — самый богатый человек в Южной Каролине, — снова вгрызаясь в пирог, заметил Джереми.

— Бедолаге придется отваживать охотников за приданым со всего штата.

— Быть может, Моррис женится на ней и разом избавит его от забот.

Сайлас фыркнул.

— Моррис не способен отличить вальса от польки, а женского носового платка от ветоши для уборки. У него нет ни малейшего шанса добиться руки молоденькой девушки. А почему бы тебе, Джереми, не жениться на Джессике? Таким образом ты сможешь избавить своего отца от любых неприятных неожиданностей. Такому красавчику, как ты, подобный подвиг вполне под силу.

Джереми рассмеялся.

— Не хочу невольно обидеть Летти, но мне кажется, у меня нет ни малейшего шанса заинтересовать молодую леди вроде Джессики Виндхем, с ее воспитанием и происхождением, перспективами выйти замуж за мужчину, который собирается осесть в диком Техасе. Ты окончательно вскружил Летти голову. Она пойдет за тобою хоть в ад.

Сайлас расстелил перед собой географическую карту, вложенную Стивеном Ф. Остином в конверт с письмом. При виде маршрута, нарисованного темными чернилами, мужчина нахмурился. Расстояния были просто чудовищными. Территории за рекой Ред-Ривер пугали.

Маршрут был прочерчен полукругом, в обход наиболее прямого и логичного пути. На полях карты виднелось тому пояснение: «Держитесь в стороне. Это охотничьи угодья команчей».

— Не исключено, что именно в ад я ее и повезу, — мрачно произнес Сайлас.

Глава 3

— И куда мы посадим во время обеда леди Барбару? — поинтересовалась Юнис Виндхем у дочери, которая только что вплыла на крытую веранду, где суетились слуги, сервируя стол на двенадцать персон. — Все настолько сложно… Если посадить леди Барбару спиною к саду, то солнечный свет в самом неприглядном виде выставит ее редкие волосы. Если посадить лицом к свету, то будут видны все морщинки. А ведь она очень щепетильно относится к своей внешности.

Джессика не слушала. Мама имела привычку размышлять вслух, не ожидая ответов на свои вопросы. Юнис прекрасно знала, что подобного рода темы ее дочь не интересуют. Два года, проведенных в пансионе, где Джессику, кроме прочего, учили хорошим манерам, не могли изменить чего-либо существенным образом.

Обеденный стол поставили на крытой веранде, для того чтобы освободить место в столовой, где уже готовились к грандиозному банкету, назначенному на завтрашний вечер. Хотя сама Джессика предпочла бы отметить свое восемнадцатилетие и возвращение в отчий дом семейным пикником. Девушка внимательно осматривалась вокруг в поисках чернокожей служанки. Той нигде не было видно. В столовой, где также суетилась прислуга, ее тоже не было.

— Мама, а где Типпи?

— А если посадить ее во главе стола, а лорда Генри — напротив… Все сочтут это знаком должного уважения. Твой папа и я также сядем друг напротив друга, но посередине…

— Мама! Где Типпи? Я ее всюду искала и не нашла. Что вы с ней сделали?

Юнис вставила картонку с именем гостьи, выведенным каллиграфическим почерком, в подставку в виде стеклянной розы и воззрилась на дело рук своих.

— Стоит ли приносить сюда мухоловки? — продолжала она. — Когда мы с твоим папой были в Вашингтоне, то купили две чудесные хрустальные мухоловки. У них там мухи еще ужаснее наших. Думаешь, сейчас для них подходящая погода?

— Мама! Где Типпи?

Юнис наконец-то обратила внимание на дочь.

— Господи, дитя мое! Ты до сих пор в домашнем платье!

Джессика устремилась к выходу.

— Куда ты?

— На кухню. Уверена, что вы отправили ее туда.

— Джесси! Постой… Ты меня слышишь?

В голосе Юнис зазвучали тревожные нотки. Подобрав веер, который принесла с собой на веранду, женщина нервно замахала им у себя перед лицом. Джессика остановилась и повернула голову. Три служанки в серых платьях, повязанных передниками, замерли на месте. В помещении установилась гробовая тишина.

— Я рада, что твой отец этим утром поехал с леди Барбарой и лордом Генри на конную прогулку, — продолжая обмахиваться веером, сказала Юнис. — Это избавит меня от унижений, когда прозвенит звонок, а мне придется бежать на кухню в поисках дочери, которая отправилась туда за служанкой.

— Я хочу повидаться с Типпи, мама.

— Она сейчас украшает торт ко дню твоего рождения.

— Я ей помогу.

Юнис бросила убийственный взгляд на замерших на месте служанок. В глазах негритянок застыли потрясение и любопытство.

— Здесь вам больше делать нечего, — распорядилась хозяйка. — Идите и помогите Вилли Мей.

Бело-серые тени служанок скользнули мимо Джессики в дверной проем. Юнис, стремительно подойдя, втащила дочь на веранду, а затем прикрыла за ней застекленные двери.

— Не разговаривайте со мной таким тоном, юная леди, особенно в присутствии слуг. После того, что ты натворила вчера в порту, ты находишься не в том положении, чтобы позволять себе такое.

— Я всего лишь ударила его веером по плечу.

— Ты защищала негра!

— Он оскорбил носильщика, который был нагружен вещами. Я бы ударила того негодяя даже в том случае, если бы носильщик был белее снега.

Искаженное злостью лицо Юнис стало похоже на мокрый кекс.

— Не знаю, дитя мое, как нам с тобой поступить. Мы так радовались твоему возвращению домой. Ты понятия не имеешь, как брату хотелось поскорее тебя увидеть. Он настоял на том, чтобы поехать вместе со мною встречать тебя, а ты поставила его в ужаснейшее положение. Ты просто неисправима.

— Именно Майклу следовало влепить тому хаму затрещину.

Веер матери замелькал у нее перед лицом быстрее.

— Я так и знала! Не надо было посылать тебя учиться в Бостон. Там полным-полно аболиционистов[4]. Настоящий рассадник этой заразы.

— Скорее уж, мама, питомник, где воспитывают поборников свободы.

— Ох, Джесси!

Опустошенная, как всегда после споров с дочерью, Юнис тяжело опустилась в одно из плетеных кресел, не переставая обмахиваться веером. Ссоры с дочерью разбивали ей сердце. Женщина тяжело вздохнула.

— Что они с тобой сделали в этой школе?

— Они лишь укрепили во мне то, во что я уже и так верила. Все люди рождены равными, и ни у кого нет права порабощать ближнего.

— Т-с-с-с! — зло прошептала Юнис, бросая взгляд на застекленные двери в поисках любопытных ушей. — Послушай-ка меня, моя своевольная доченька! Ты понятия не имеешь, что здесь происходило со времени твоего отъезда. В противном случае ты бы осознавала, насколько подобного рода разговоры опасны — в первую очередь для той же Типпи.

— А что у нас случилось?

— Я говорю не о нашей плантации, а о других. У соседей случилось несколько бунтов среди рабов. Все они потерпели неудачу, но твой отец тем не менее тревожится. Это совсем близко от нас. Плантаторы нынче скоры на расправу. Провинившихся рабов наказывают, причем безжалостно, должна тебе заметить. — Мать сверлила дочь глазами. — А еще теперь они не склонны мириться с теми, кто хотя бы в чем-то не согласен с существующим на Юге порядком вещей.

— Порядком… Рабство не имеет к порядку никакого отношения. Если уж откровенно, то порядок воплощает собой как раз аболиционизм.

Юнис перестала обмахиваться веером. Все равно воздух в легкие не прибывал. Женщина начинала задыхаться.

— Это как раз то, чего говорить никак нельзя, Джесси. Отец готов потакать любому твоему капризу, но подобного рода взглядов у себя в доме он не потерпит. То же относится и к твоей странной дружбе с негритянкой, — сокрушенно качая головой, сказала мать. — Я не должна была позволять тебе и Типпи дружить, когда вы были маленькими. Но тебе не с кем было играть. У меня просто не оставалось иного выбора. Мне не следовало уступать просьбам сестры и отсылать тебя учиться в Бостон. И уж точно мне ни за что не следовало позволять Типпи ехать с тобой. — Женщина укоризненно подняла одну бровь и усталым жестом прижала руку ко лбу. — Я напрасно надеялась на то, что ты понимаешь: по возвращении тебе следует перестать с ней дружить. Ты должна отпустить Типпи от себя: у нее свое место в жизни, а у тебя свое.

— Мама…

Джессика опустилась на колени подле сидящей матери. Пышные юбки ее платья напомнили Юнис о рыжеволосой кареглазой кукле, которую в детстве так любила ее дочь. Но на этом схожесть Джессики с куколкой заканчивалась. Юнис не понимала своей дочери. У нее были правильные черты лица, ровные зубы, огненные волосы, большие, выразительные глаза красивого карего оттенка… Но все это отнюдь не придавало лицу Джессики скромности и беззаботности, подобающих хорошо воспитанной девушке. Ее отец хотел бы видеть Джессику красивой, но непритязательной в своих интересах, такой, какими были дочери их друзей. Пусть увлекается нарядами, балами и флиртом с молодыми людьми. Пусть довольствуется положением избалованной дочери — единственной дочери одного из богатейших людей Юга. Но с самого рождения Джессика уклонялась от навязанной ей роли. Возможно, все потому, что девочка чувствовала: любовь отца компенсирует его разочарование ее поведением. Джессика слишком много думала, задавала не те вопросы, спорила и бунтовала. Такое поведение казалось Карсону отчасти даже милым в настолько симпатичной девчушке, как его дочь, вот только… если бы Джессика не была такой прямолинейной. Иногда Юнис подумывала о том, что было бы гораздо лучше, родись Джессика мальчиком.

— Я, конечно, понимаю, чего ты от меня хочешь, но не могу с этим смириться, — сказала девушка. — Я никогда не стану рисковать безопасностью Типпи, но и не смогу относиться к ней так, словно она хуже меня. Типпи умна и находчива. Мне до нее далеко. Она добрее и мудрее меня. У Типпи есть все те качества, которые я хотела бы видеть у идеальной подруги. Я не хочу причинять тебе и папе беспокойство, но я намерена относиться к Типпи так, как она того заслуживает. Я не могу повелевать ею как рабыней.

Юнис прижала ладони к щекам.

— Боже правый! Если бы твой отец мог тебя сейчас услышать…

— Уверена, он бы во мне разочаровался.

— Гораздо хуже. В характере твоего отца есть то, о чем ты даже представления не имеешь. Я не смогу предотвратить ужасных последствий, если ты не перестанешь носиться повсюду со своей привязанностью к Типпи. Боже правый! Подумай же и о ее интересах!

Джессика осторожно отвела руки матери от ее щек.

— Не волнуйся, мама. Я обещаю не создавать семье проблем, распространяясь о своих взглядах на рабство в этом доме. Юг — это Юг, и один голос ничего здесь не изменит, но, прошу тебя, пусть Типпи будет моей горничной. Ты знаешь, что она может дышать только одним легким. В кухонной жаре ей будет находиться очень трудно.

— Я обещаю, дитя мое, если ты в ответ сдержишь свое обещание. В противном случае отец пошлет ее работать в поле и переселит к другим рабыням. Он, конечно, любит тебя, но, поверь мне, он поступит именно так. — Высвободив руки, Юнис убрала рыжие пряди дочери, упавшие ей на лицо, и мягким голосом произнесла: — Мы все по тебе скучали, пока ты училась в Бостоне. Именно поэтому мы настояли на том, чтобы ты вернулась к нам до окончания семестра, но… но с тех пор, как ты дома, мое сердце не на месте. Во время званого обеда и бала ты услышишь разговоры о движении аболиционистов. Пообещай мне, что будешь держать язык за зубами, если с тобой заговорят касательно освобождения рабов.

Высунув язык, Джессика сжала его двумя пальцами.

— Я абе-сс-а-у.

— Глупышка, — произнесла женщина.

Ее лицо осветила улыбка, впрочем, глаза Юнис все еще горели беспокойством.

— А теперь позволь мне встать. У меня еще много дел по дому.

— Ты пошлешь Типпи ко мне в комнату? Никто на свете не умеет так красиво укладывать мои волосы, как она. Ты и представить себе не можешь, как бы я выглядела, если б она не занималась моим туалетом.

— Если ты помнишь, твой отец любит приходить к тебе неожиданно, так сказать, делать сюрпризы. Когда он появится, обсуждай с Типпи свою прическу и платье, ничего больше. Если он разозлится, вместо лент и кружев твоей Типпи придется иметь дело с коробочками хлопчатника.

— Хорошо.

Джессика выпрямилась и крутанулась на месте. Длинный атласный подол ее платья зашуршал, подчеркивая изящество осиной талии.

— Завтра мне будет уже восемнадцать лет. Я старею…

— В свой день рождения тебе следует серьезно задуматься о предстоящем замужестве, — сказала Юнис.

— Подумать можно, а вот выходить замуж… Кто захочет взять себе в жены такую смутьянку, как я?

«И вправду — кто?» — вздохнув, подумала Юнис.

Глава 4

Типпи провела щеткой вдоль напомаженных длинных волос Джессики, начиная ото лба и заканчивая кончиками локонов. Служанка повторяла это движение столько раз, сколько понадобилось для того, чтобы курчавые от природы волосы Джессики подобно темно-красному атласу засверкали северным сиянием на ее плечах. Типпи проворно соорудила хозяйке вечернюю прическу «мадонна» в стиле английского романтизма. Свое название та получила вследствие того, что волосы посередине разделял пробор, а локоны, подобно нимбу, обрамляли голову с боков и на макушке. Платье из кремовой парчи висело на проволочной вешалке, повторяющей все объемы фигуры Джессики. Оно было сшито по последней моде и выставляло напоказ нежные плечи, маленькую грудь и тонкие лодыжки хозяйки.

— Это будет смотреться на вас просто великолепно, — заявила ей мисс Смитфилд, портниха из модного салона в Бостоне.

Типпи подбирала материю и рисовала эскиз.

На столике были разложены другие предметы ее туалета: туфли-лодочки с тупыми мысками из атласа того же цвета, что и платье, перчатки длиною до локтя и маленькая вечерняя сумочка зеленого цвета в тон изумрудной броши, которую Джессике преподнес отец в качестве подарка ко дню ее рождения.

Сидя выпрямившись перед зеркалом, Джессика наблюдала за стоящей у нее за спиной Типпи. Видно было немного: тонкое, как дым, облачко волос (еще одна странность: волосы были мягкими, а не жесткими, как у других негров, и светло-коричневыми, что бросалось в глаза на фоне темной кожи), просвечивающиеся на свету уши, острые локти, которые постоянно двигались. Тощая, как папиросная бумага, ростом Типпи была не выше метлы, но при этом обладала несоизмеримо большими ушами, кистями рук и ступнями. Тем, кто не знал ее самой и ее талантов, Типпи казалась просто посмешищем.

— И о чем же думал Всевышний, когда налепил на лицо и тело моей маленькой девочки лишнего, а вот на второе легкое у него ничего не осталось? — часто жаловалась на судьбу Вилли Мей.

Джессика тоже этого не понимала. Ей казалось, что Типпи — самое странное существо-головоломка, которое она когда-либо встречала в своей жизни. Впрочем, с раннего детства Джессика находила ее тщедушную фигурку и непропорциональные черты лица завораживающими. Обладая живым умом и богатым воображением, Типпи напоминала Джессике проказливого духа из ее любимой сказки. Девочка воображала, что Типпи — шоколадная эльфийка, выходец из другого мира. Ее большие уши, руки и ноги могут превращаться во вполне обычные, а сзади появляются крылья, на которых Типпи может унестись обратно в родное ей королевство эльфов. О здоровье Типпи она начала беспокоиться с тех пор, как, повзрослев, поняла, что с ним у подруги не все в порядке, и однажды, проснувшись утром, она может узнать, что ночью за Типпи прилетали ангелы. Сейчас, наблюдая за проворными руками негритянки, Джессика представляла себе, как подруга собирает хлопок под палящим солнцем, как носит на своих хрупких плечиках тяжелые мешки… От одной этой мысли девушке стало дурно. Отец ни за что не поступит так с Типпи. Джессика была в этом абсолютно уверена. Папа знает, что она никогда не простит его, если тот разлучит ее с Типпи. Не стоит об этом забывать.

— У меня больше не осталось желаний, — произнесла Джессика. — Разве это не ужасно? Типпи! Мне восемнадцать лет, а мне нечего желать.

— Мне нечива теперяча жалать. Я теперяча дома. Теперяча я надеюсь на багатый уражай сахарнага сяропа и кукурузнага хлеба.

Отвернувшись от зеркала, Джессика нахмурилась и понизила голос:

— Зачем ты говоришь, словно необразованная рабыня на плантации, когда ты со мной, Типпи?

— Канешна, я савсем темная и глупая, забыла мое место. Так будя для всех лучше…

Джессика вновь уставилась в зеркало.

— Теперь я сожалею, что не оставила тебя в Бостоне, в мастерской у мисс Смитфилд. Ниткой и иголкой ты бы неплохо зарабатывала. Там у тебя было бы много желаний, и все они имели бы шанс воплотиться в жизнь.

Типпи приблизила свой рот близко к уху Джессики и заговорила на литературном английском языке:

— Твой папа послал бы за мной своих людей. В любом случае я бы в Бостоне не осталась. Я бы не отпустила тебя домой одну.

Джессика услышала звук отцовских шагов в коридоре. Он не войдет в ее комнату без стука, особенно сейчас, когда она уже взрослая, но долго ждать у двери тоже не станет. Вчера утром, когда Типпи разрешили из кухни вернуться к своей госпоже, Джессика передала негритянке предостережение матери. Оказывается, и Вилли Мей уже провела с ней беседу на эту тему.

— Они хотят нас разлучить потому, что мы стали излишне, по их мнению, близки, — сказала Джессика. — Мама говорит, что, если ты не будешь слушаться, тебя отправят работать в поля. Придется притворяться, что я — твоя госпожа, а ты — моя служанка.

— Этого не так уж трудно добиться, — прокомментировала Типпи. — Я ведь и есть твоя служанка, а ты — моя госпожа.

— Только для посторонних.

Они согласились, что в будущем будут очень осторожны. Вилли Мей доходчиво объяснила все Типпи. Никогда не называть Джессику «Джесси». Не забывать вставлять «мисс» перед ее именем. Не забывать всякий раз после этого делать книксен. Никаких общих секретов и хихиканья в уголке. Никакого совместного чтения книг. Никаких прилюдных проявлений дружбы.

«И-и-и, — подытожила, строго смотря на Типпи, Вилли Мей. — Никогда не разговаривай так, как говорят белые леди. Пусть ни рабы, ни господа не знают, что ты училась».

Девушки скрестили большие пальцы рук, что означало на их детском языке жестов скрепление соглашения.

В коридоре все было тихо.

— Не бойся, весь сахарный сироп будет твоим, даже если мне придется тайком приносить его, — улыбнувшись, пошутила Джессика.

— Нет, Джесси… мисс Джесси. Не делайте мне поблажек. Это опасно.

Джессика вздохнула.

— Мне это ужасно не нравится. Мне стыдно за южан. Моя собственная семья заставляет меня краснеть.

— Т-с-с-с… Нельзя такое произносить вслух. Лучше о таком даже не думать.

— Не получается.

— Та молодая учительница с Севера… Я знаю, о чем вы с ней говорили, мисс Джесси. Прошу вас! Не позволяйте ей втянуть вас в еще большие неприятности. Умоляю, не…

— Джесси! Это папа! Я вхожу!

Зычный голос человека, которого Джессика одновременно и любила, и боялась, громыхал за дверью. Двумя секундами позже дверь распахнулась настежь, и Карсон Виндхем громко застучал по деревянному полу каблуками начищенных до блеска сапог с высокими, до колен, голенищами. Он был рыжеволос, коренаст и подтянут. В его манере держаться чувствовались сила и грубость. При его появлении толпа расступалась, и горе было тому, кто не желал посторониться.

Типпи среагировала мгновенно. Опустив голову, она уставилась на отражение в зеркале испуганного лица Джессики и громко, словно продолжая прерванный появлением Карсона разговор, сказала:

— Ваши волосы очень красивые. Плохо их расчесывать в стороны…

— Полностью согласен, — заявил Карсон, стоя возле туалетного столика дочери и внимательно ее рассматривая. — Только дьяволу ведомо, почему женщины втемяшили себе в голову, что волосы следует уродовать всеми этими завихрениями и узлами. Бог мне в свидетели: когда волосы спадают на плечи свободно, как завещал нам Создатель, это выглядит куда красивее.

Отец прикоснулся пальцами к тончайшему золотому плетению предмета, который ныне покоился на навершии зеркала. Вчера, выходя к столу, Джессика уложила свои распущенные волосы под эту, похожую на дамскую сумочку, сетку филигранной работы.

— Мне это нравится, Джесси. Как его называют? Может, наденешь его сегодня вечером?

— Папа! Леди не может одновременно носить сетку для волос и бальное платье.

Отец любил, когда его дочь вела себя «по-женски» — легкомысленно и тщеславно.

— Ну, нет, значит, нет. Тебе понравилась брошь?

— Она просто чудо. Большое спасибо, папа.

Карсон подарил ее дочери вчера за обедом, на который были приглашены только самые близкие друзья семьи. Считалось, что это было частью празднования дня ее рождения, но на самом деле отец намеревался представить обществу свою дальнюю родню из Англии — лорда Генри, герцога Стратморо, и его супругу, леди Барбару. Если бы не общество Летти Седжвик, единственной, за исключением брата, ее ровесницы, Джессика, вполне возможно, умерла бы за столом от скуки, если не от отвращения. Тон разговору задавали почетные гости. Их светлость и его категоричная в своих суждениях супруга досадовали по поводу возвышения среднего класса, возмущались дерзким попыткам сельскохозяйственных батраков Дорсетшира объединиться в профсоюз и распространялись насчет гусиной охоты. Слушатели за столом выказывали едва ли не лакейское восхищение, ловя на лету каждое сказанное их сиятельствами слово. Исключение составляла Летти. И только Майклу удалось оборвать их словоизлияния, провозгласив тост в честь возвращения домой сестры.

Многое в характере Летти Седжвик импонировало Джессике. По возвращении из Бостона девушка намеревалась возобновить дружеские отношения со своей бывшей учительницей, поделиться полученными в школе знаниями и услышать ее мнение на сей счет, но по приезде узнала, что в ее отсутствие Летти обручилась с Сайласом Толивером, вдовцом, очень красивым, по мнению Джессики, мужчиной. Она помнила, что Сайлас собирался перебраться в Техас и обзавестись там собственной плантацией. Девушка знала, что первая его жена умерла во время родов, значит, родившийся мальчик вскоре станет пасынком Летти. Ее бывшая учительница была весьма развитой в интеллектуальном плане дочерью пресвитерианского священника и обладала немалыми способностями к языкам. Виндхемы, также являвшиеся пресвитерианами, наняли Летти для того, чтобы она учила их дочь чистописанию и классической литературе. Позже Джессику намеревались послать в частную школу-пансион. Летти получила учительский диплом, закончив колледж в Нэшвилле, и теперь преподавала в государственной школе маленького городка Виллоу-Гроув, где находился приход ее отца. Это место лежало на полпути между Чарльстоном и расположенными параллельно по отношению друг к другу плантациями, известными как Плантаторская аллея. Это были наиболее прибыльные сахарные и хлопковые хозяйства округи.

Сайлас и Джереми Уорик не присутствовали на вчерашнем званом обеде, потому что недостаточно хорошо знали Джессику. Однако на сегодняшний бал их, конечно же, пригласили.

— Можно подумать, что Южная Каролина до сих пор является британской колонией, — подмигнув Джессике, сказала Летти, когда они наконец-то остались наедине. — Как же раболепно относятся у нас ко всему английскому.

— За исключением английского отношения к рабству, — возразила Джессика. — Британцы из человеколюбия уже запретили торговать рабами.

Девушке захотелось прикусить себе язык и кинуться прочь без оглядки, но врожденная терпимость Летти Седжвик диктовала другой стиль поведения. Будучи ее учительницей, Летти не только не возражала, но даже поощряла присутствие на уроках Типпи. Делалось это втайне от всех. Неписаный закон запрещал обучать рабов чтению и письму. Если бы об этом узнали, отец учительницы, возможно, потерял бы место священника Первой пресвитерианской церкви Виллоу-Гроув.

Лицо Летти осветила легкая улыбка.

— Да уж, — произнесла она. — Вижу, ты не особенно изменилась за эти годы, моя любимая ученица, но я все же тебя предупрежу: сначала думай, а потом говори.

— Мне надо научиться.

— Я слышала от Сайласа о вчерашнем инциденте в Чарльстонском порту. Джереми Уорик оказался поблизости, приехал кое за чем для плантации… Он сказал Сайласу, что не подошел к вам из боязни еще больше смутить твоего брата и мать.

— Не сомневаюсь, что у мистера Уорика сложилось обо мне весьма нелицеприятное мнение.

— Отнюдь. Он сказал Сайласу, что ты повела себя очень храбро.

«Или ужасно глупо», — подумала сейчас Джессика, ловя в зеркале отражение невозмутимого отцовского лица.

Рассказал ли ему Майкл о том, что произошло вчера в Чарльстоне? Накажет ли он ее за это?

— Джесси, — пробасил Карсон. — Я хочу, чтобы ты была сегодня особенно мила.

— Конечно, постараемся. Правда, Типпи? — с видимым облегчением согласилась дочь. — Это из-за дня моего рождения, или есть иная причина?

— Никакой особой причины нет. Мне просто хочется, чтобы моя маленькая девочка, которой два года не было дома, предстала во всем своем блеске. Я тобой горжусь. Будь на высоте. — Склонившись, он поцеловал Джессику в щеку. — Увидимся на балу. Типпи!

— Да, мистер Карсон.

Негритянка выпрямилась.

— Проследи за всем.

— Да, мистер Карсон.

Мужчина вышел из комнаты. Девушки обменялись долгими, многозначительными взглядами.

— К чему бы все это? — спросила Джессика.

— Джереми Уорик, — сразу же пояснила Типпи.

— При чем тут Джереми Уорик?

— Я кое-что слышала на кухне. Твой папа хочет, чтобы ты произвела на него впечатление. Быть может, вы понравитесь друг другу. Тебя посадят за столом рядом с ним.

— Джереми — одного возраста с Сайласом. Он уже стар для меня. Как я понимаю, они едут в Техас вместе. С какой стати моему отцу хотеть, чтобы я вышла за него замуж?

— Я не знаю. Уорики богаты. Доллары любят доллары. Разве не так? — Типпи выразительно захлопала своими глазами без ресниц. — Джереми Уорик хороший человек. Так говорят на кухне. Не понимаю, почему он до сих пор не женат. Быть может, твой отец хочет, чтобы ты подцепила Джереми раньше, чем до него доберется какая-нибудь другая женщина.

— Не в этом дело, Типпи, — сказала Джессика.

Понимание внезапно мелькнуло в ее мозгу, а за ним последовала душевная боль. Отец узнал о скандале на пристани. Майкл рассказал папе. Мама также побоялась бы скрыть от мужа отношение их дочери к рабству.

— Отец хочет избавиться от меня прежде, чем я причиню ему неприятности.

Он хочет, чтобы хороший и богатый мужчина увез ее подальше от Южной Каролины. Такова, значит, папина любовь. Джессика почувствовала, как огорчение быстро уступает место гневу. Ладно. У нее есть ответ для папы. Она ни за что не выйдет замуж за рабовладельца.

Глава 5

Она бы предпочла встречать гостей прямо в бальном зале. Лестницу выбрали для пущей импозантности. Джессика прекрасно справилась со своей ролью, вот только к тому времени, как она закончила пожимать руки пятидесяти гостям, перчатка на ее правой руке уже не выглядела идеально чистой. После всего этого девушка не ощущала пальцами зажатый в руке бокал с шампанским.

Она отыскала среди гостей Летти. Молодая женщина стояла вместе с Сайласом Толивером и Джереми Уориком возле пятиярусного, украшенного цветами торта.

— Какая красота! — воскликнула Летти, любуясь тортом. — Узнаю руку Типпи.

— Да. Цветы она сделала из взбитых яичных белков и сахара.

— Торт не уступает в красоте имениннице. Какое чудесное платье! Из Парижа?

— Из Бостона.

Джессика чувствовала, что под взглядами мужчин начинает краснеть. В этот вечер она постаралась выглядеть как можно более привлекательной, но сомневалась, что мужчины найдут ее такой же красивой, какой казалась ей Летти. Бывшая ее учительница видела прекрасное во всем и во всех. Она могла себе это позволить. То, что она назвала «красивым», возможно, представлялось вполне заурядным Сайласу. Они были интересной парой. Мужчина был высок, смуглолиц и красив — вылитый лорд Байрон. Непослушная грива черных как вороново крыло волос, зелень глаз, привлекательная ямка на подбородке… Она — хрупкого сложения, изящная, светловолосая, с кожей фарфоровой белизны… Летти вполне могла бы послужить прообразом героини стихотворения «Она прекрасна»[5].

— И румянец вам тоже очень к лицу, — с легким поклоном и тенью двусмысленной улыбки на лице заявил Джереми Уорик.

Он насмехается над ней?

Проигнорировав комплимент, девушка обратилась к Летти:

— Я очень рада, что буду подружкой невесты на вашей свадьбе.

— Это я рада, что ты согласилась. Как насчет того, чтобы поехать на следующей неделе в Чарльстон и подыскать ткань тебе на платье?

— С радостью поеду, но, боюсь, в выборе ткани я не особо сведуща. Типпи лучше меня разбирается в тканях и цветах. У нее тонкий вкус. Именно она подобрала материю и придумала фасон того платья, которое сейчас на мне. Когда я еду к модистке, то всегда беру ее с собой. Можно и ей поехать с нами?

— Типпи? — встрял в разговор Сайлас. — Я уже во второй раз слышу это имя. Не помню, чтобы я был ей представлен.

— М-м-м… Типпи — служанка Джессики, — смутившись, объяснила Летти.

— Служанка-негритянка обладает более утонченным вкусом, чем ее госпожа? — с недоверием в голосе, глядя на Джессику, поинтересовался Сайлас.

Подбородок девушки дернулся вверх.

— Моя — обладает.

Джессика почувствовала, как твердая мужская рука взяла ее под локоть. Это что, предупреждение быть осторожнее?

— Кажется, я слышал звон колокольчика. Всех приглашают к столу! — Беря Джессику под руку, сказал Джереми. — Я имею удовольствие сидеть с вами рядом, мисс Джессика. Вот только не пойму, чем же я заслужил право восседать справа от именинницы?

— Так решил мой отец, мистер Уорик, — внезапно почувствовав приступ легкого удушья, произнесла девушка.

Неужели виной всему тяжелый, пропахший духами воздух в бальном зале? Она отбросила всяческие понятия о хорошем тоне:

— Я должна произвести на вас неизгладимое впечатление и зародить в вашей душе желание на мне жениться.

Окружающие уставились на нее с полуоткрытыми от изумления ртами. Смех Джереми нарушил неловкую тишину.

— Клянусь — вы уже произвели на меня впечатление, — заявил он.

После бала Джессика расчесывала волосы, когда в дверь ее забарабанил отец. Не успела девушка ответить на стук, как дверь уже распахнулась и в ее комнату вошел Карсон Виндхем в мужской домашней куртке, от которой несло сигарным дымом.

— Ну, девочка моя, тебе понравился бал?

— Да, папа, очень понравился.

По правде говоря, вечер не задался. Все вокруг вели скучные разговоры, за исключением Сайласа и Джереми, обсуждавших, каким путем весной следующего года будет предпочтительнее вести обоз в Техас. Обоз должен был растянуться на добрые полмили. Мужчины надеялись, что им удастся добиться скорости две мили в час. За день они в среднем собирались покрывать до десяти миль в зависимости от погоды и непредвиденных обстоятельств. Путешествие было не из безопасных. Впереди их ждала неизвестность. Джессика начала волноваться за Летти. Как ей удастся справиться с трудностями, которые ожидают их в походе? Еще одной темой, заинтересовавшей именинницу, был приезд Сары Конклин из Массачусетса. Молодой женщине предстояло занять место в школе, которое освободится после того, как Летти выйдет замуж. Седжвики заехали за ней на пристань в Чарльстоне и отвезли в ее новое жилище близ Виллоу-Гроув.

— Она красива? — поинтересовался Майкл.

— Весьма, — несколько смущаясь, ответил преподобный Седжвик.

Джессика не распространялась о своем знакомстве с новой учительницей. Ей казалось, что даже Летти будет удивлена, узнай она, что Джессика использовала свое влияние, дабы освободившееся место получила чужачка и притом северянка.

Отец присел на небольшой диванчик, высота которого не позволяла ему с удобством расположить ноги, зато теперь Карсон мог видеть в зеркале отражение лица своей дочери.

— Надеюсь, ты не ограничишься теми словами, которые я хочу от тебя услышать. Мне нелегко сформулировать свою мысль… Каково твое мнение о Джереми Уорике?

Джессика щеткой отделила очередную прядь напомаженных волос от своей замысловатой прически.

— Он милый человек.

— Милый! И это все, что ты о нем думаешь? На Юге нет ни единой незамужней девицы, которая не сочла бы его очаровательным, восхитительным и очень интересным. Это, кстати говоря, относится и ко многим замужним дамам.

Отец многозначительно поднял брови. Карсон был не из смешливых людей. Его неуклюжая попытка пошутить вызвала у Джессики улыбку.

— Так почему же он в таком случае не женат? — спросила она у отца.

— Мне самому хотелось бы это узнать. Ходят слухи, что, будучи еще совсем молодым, он потерял девушку, которую любил. Она умерла от тифа. Знаешь, Бука, мне показалось, что ты не особо старалась произвести на него впечатление.

Джессика встретилась глазами с зеркальным отражением отца. Бука. Так он не называл ее с тех пор, как Джессика перестала быть маленькой девочкой. В те времена она любила, спрятавшись, выскакивать неожиданно и пугать отца криком «Бу-у-у!». Это была любимая их игра. В горле запершило. Давно уже она не испытывала к папе прилива подобного рода сильных чувств.

— А мне следовало его впечатлить?

Карсон слегка покраснел.

— Ну да. Бука… Признаю, я стараюсь сосватать его тебе. Джереми — самый подходящий для тебя холостяк во всей Южной Каролине… помимо Сайласа Толивера. Но у Сайласа нет денег, а у Джереми они водятся. Он сможет должным образом о тебе позаботиться.

— У Сайласа нет денег? — удивилась Джессика. — Как же так? Квинскраун ведь преуспевающая плантация.

— Бенджамин Толивер оставил все своему старшему сыну Моррису. Сайлас — не более чем управляющий на плантации. Именно поэтому он перебирается в Техас.

Волнуясь за будущее Летти, Джессика спросила:

— И как же он сможет обустроиться на новом месте?

— Кое-какие денежки у него все же водятся. Сайлас решил ими рискнуть, а остальное одолжил ему я.

Джессика очень волновалась за Летти. Помимо неисчислимых трудностей путешествия и новой жизни, в Техасе ее ждала впереди выплата долга. Пройдут годы, прежде чем, выплатив все до цента, плантацию удастся поднять на ноги и у Сайласа появятся собственные деньги. Быть может, их любовь послужит достаточной поддержкой и Сайлас увидит воплощение в жизнь мечты, которую он и его друг Джереми давно лелеяли.

Джессика повернулась на приставленном к туалетному столику табурете и глянула отцу прямо в глаза.

— Папа! Почему ты так торопишься выдать меня замуж?

— Ну, ты… моложе не становишься. Сама понимаешь. Твоя мама вышла замуж в твоем возрасте. И, если уж начистоту, я не вижу другого столь же достойного кандидата тебе в мужья, каковым является Джереми. — Карсон щелкнул двумя толстыми, короткими пальцами. — Ты должна захомутать его прежде, чем это сделает другая.

— Зависит от того, хочет ли Джереми, чтобы его захомутали.

— Как по мне, то вполне, но ты его отпугиваешь.

— Ему почти тридцать. Он на одиннадцать лет старше меня.

— Ну и что? Какая разница? Я на восемь лет старше твоей мамы, а Сайлас старше Летти, но она все равно счастлива с ним.

Джессика не могла не согласиться с отцом. Все на балу видели, насколько та счастлива. Интересно, есть ли где-нибудь мужчина, который сможет заставить глаза Джессики сверкать так же ярко, как это удалось Сайласу в отношении Летти? Джереми, признаться, ей понравился. Он был очаровательным и очень интересным, но вряд ли этот мужчина обратит внимание на такую девушку, как она. То, что видел ее отец, было всего лишь вежливостью джентльмена по отношению к дочери хозяина дома, в то время как ее сдержанность объяснялась негодованием по поводу того, что отец обращается с ней, словно с кобылой на лошадиной ярмарке.

— Он едет в Техас, ты ведь знаешь, — произнесла девушка.

Взгляд Карсона уперся в носки его домашних туфель.

— Да, знаю.

Джессика снова отвернулась к зеркалу. В этом доме, в этой семье молчание во время разговора часто означало куда больше, чем произнесенные вслух слова. Пауза в речи отца означала, что ему грустно, но он все равно хочет побыстрее выдать свою дочь замуж за подходящего мужчину, который увезет ее как можно дальше отсюда. Джессика хранила молчание. Ритмичный шелест щетки для волос был единственным звуком, нарушающим гробовую тишину.

Подняв голову, Карсон огляделся и вдруг спросил:

— Где Типпи? Почему она тебе не прислуживает?

— Я отослала ее к себе. Она устала. Зачем ей ждать, пока я лягу спать?

Нахмурившись, отец поднялся на ноги.

— Она должна оставаться в комнате, пока ты не ляжешь спать. Только после этого она может идти к себе. Ты слишком ее балуешь, Джесси. Я тебя не понимаю.

— Хорошо, папа, так и будет, — продолжая расчесывать волосы, произнесла Джессика. — Я прослежу, чтобы она не зря ела свой хлеб.

Типпи просила разрешить ей остаться до окончания бала. Она хотела услышать рассказ Джессики о празднике, но после очередного приступа негритянка едва стояла на ногах. Дочь не рискнула напоминать отцу о больных легких Типпи. Внезапное похолодание, случившееся вчера, привело к обострению болезни. А Карсон обычно не особенно панькался с бесполезной собственностью.

— Хотелось бы.

Взгляд мужчины встретился с отражением глаз дочери. Девушка заметила, что он огорчен. На глаза Джессике навернулись слезы. Вновь повисла тишина, куда более многозначительная, чем сорвавшиеся с языка слова.

— Бука! Милая! Почему ты не можешь стать более похожей на нас, на Виндхемов? Почему ты с самого рождения на нас не похожа?

— Не знаю, папа. — От мрачного предчувствия у девушки похолодело в груди. — Боюсь, эта непохожесть дорого мне обойдется.

Глава 6

Вилли Мей сидела среди гор немытой посуды, оставшейся после вчерашнего банкета. Она смаковала вкус второй чашки кофе и радовалась редкой возможности побыть наедине со своими мыслями в Большом Доме. Сегодня воскресенье. Утро. Все, и господа, и прислуга, пошли на церковную службу. После этого состоится обед на берегу реки в тени раскидистых орехов-пекан и кипарисов. Рабы будут лакомиться остатками вчерашнего банкета в честь восемнадцатилетия мисс Джессики. Девитты уехали, слава Богу, в Чарльстон, и в субботу днем отплывают в Англию. По крайней мере, теперь ей не придется суетиться и волноваться, как же накормить-напоить пятьдесят гостей и прибрать за ними.

— А теперь всем спать, — приказала слугам миссис Юнис вчера ночью, когда со столов убрали остатки блюд и грязную посуду. — Мыть будете после утренней службы в церкви. Ничего, подождет. Вилли Мей, иди спать. Ты едва держишься на ногах.

Она добра, миссис Юнис, всегда знает, чего можно требовать от слуг, а чего нет. Хозяйка знает границы и правила. Вилли Мей уважала правила. Жизнь намного проще, когда все знают свое место в ней, согласны со своим местом и не хотят другой участи. Большой Дом погрузился в тишину и покой, но на душе у женщины было совсем неспокойно. Границы и правила. Типпи их не уважает, и в этом вина Джессики Виндхем. Дочь хозяина не доведет Типпи до добра. Мать чувствовала, что ее девочка попадет в большую беду. Запах беды уже витал в воздухе.

Впервые все внутри Вилли Мей сжалось в тугой комок, когда Типпи было всего лишь десять лет. Ее дочь, сопровождая мисс Джессику, появилась в гостиной в то время, когда хозяйка спорила с оформителем о цвете материи для штор на венецианские окна. Вилли Мей как раз подавала чай. Ее дочь подняла два образчика тканей разных цветов и молча протянула их миссис Юнис.

— Отменное сочетание зеленых оттенков, — заявила хозяйка. — Сверху будет бархат, а по бокам — шелк.

Все уставились на ребенка.

— Я же говорила, мама, она умная! — лучезарно улыбаясь, воскликнула мисс Джессика.

Что-то в сердце Вилли Мей сжалось, и с тех пор тревога больше не оставляла ее.

С того дня Вилли Мей и миссис Юнис беспомощно наблюдали за тем, как дружба между девочками крепнет час от часа. Пока они были совсем еще детьми, госпожа и рабыня не обращали внимания на то, что почти все свободное время они проводят в обществе друг друга. На плантации было заведено, что белые дети и негритята играют вместе, особенно если дети слуг жили с родителями в Большом Доме. Вилли Мей радовалась тому, что ее дочь, рожденная с больными легкими, растет у нее под присмотром, а не во Дворе, где негритят с детства приучали к тяжкому труду. Миссис Юнис радовалась, что у ее единственной дочери есть с кем играть. Растущая привязанность дочери к Типпи также ускользнула от внимания Карсона Виндхема. Мисс Джессика настояла, чтобы все лакомства поровну делились между ней и рабыней. Она хотела, чтобы куклы и другие игрушки у них были общими. Именно мисс Джессика впервые назвала ее дочь Изабеллу Типпи. Когда девочки учились ходить, ее маленькая дочурка не ползала, а старалась ходить на цыпочках. Отсюда и прозвище[6].

Вилли Мей и миссис Юнис медлили с тем, чтобы положить конец близости между их дочерями, и по другой причине: отношения девочек в некоторой степени напоминали те, что когда-то сложились между ними самими. Вилли Мей было немногим больше двадцати, когда Карсон Виндхем купил и подарил ее своей невесте, которую привез из Ричмонда в огромный особняк Виллоушира. Пока муж неделями пропадал на своих плантациях, миссис Юнис страдала от одиночества и сошла бы с ума, если бы не Вилли Мей. В семнадцать лет негритянку разлучили с родителями и вырвали из привычной обстановки тихого африканского селения. Вилли Мей не понаслышке знала, что такое одиночество. Англиканские миссионеры (большая удача для работорговцев) научили ее английскому языку и всему тому, что требуется от служанки в доме. Хозяйка и рабыня начали доверять друг другу свои секреты, помогать друг другу выжить в незнакомой обстановке рядом с мужчинами, которых едва знали. Они делились радостями и тяготами беременности и материнства, вместе управляли хозяйством самого богатого поместья во всей Южной Каролине. Миссис Юнис часто повторяла, что без Вилли Мей она как без рук, но при этом хозяйка прекрасно осознавала, что чернокожая экономка никогда не злоупотребит ее благорасположением.

Из-за поведения мисс Джессики, однако, нельзя было того же сказать о Типпи. Даже хозяин начал это замечать.

Утром, когда все собирались к церковной службе, он спросил таким тоном, что присутствующих охватил безотчетный страх:

— Типпи! Откуда у тебя это платье?

Все замерли на месте, включая мисс Джессику, которая наконец поняла, несмотря на все свое упрямство, что накликала на Типпи беду.

— Я его сшила, сэр.

Хозяин пощупал ткань пальцами. Платье было красивым и модным.

— Шелк-сырец. Откуда у тебя эта ткань?

— Из Бостона, сэр. Это из остатков, которые возвратила мне портниха мисс Джессики.

Хозяин стрельнул глазами в сторону дочери.

— У тебя есть платье из той же ткани?

Та обладала достаточным количеством здравого смысла, чтобы покорно склонить голову.

— Да, папа.

— Ступай в свою комнату и немедленно переоденься, — приказал хозяин Типпи. — Ни одна цветная служанка не будет ходить в этом доме в платье из той же ткани, из которой шьют моей дочери.

Типпи выбежала из зала, едва сдерживая рвущийся из груди кашель. Всю прошлую ночь она безостановочно кашляла во сне.

Еще несколько лет назад хозяин не обратил бы такого рода внимания на хорошо сшитое платье рабыни. Типпи была искусной белошвейкой. Все в доме знали, что она умеет подобрать цвета и правильно выкроить платье. Хозяева даже гордились талантами своей рабыни. Но начиная с 1831 года общая атмосфера в Виллоушире начала меняться. В том году чернокожий проповедник Нэт Тёрнер в округе Саутгемптон в Вирджинии поднял восстание[7]. Мятеж рабов против белых господ продолжался два дня. У мистера Карсона в тех местах была табачная плантация. Он поехал в Вирджинию, присутствовал на суде и казни виновных и назад вернулся уже другим человеком.

В 1833 году человек по имени Уильям Ллойд Гаррисон подлил масла в огонь, основав в Бостоне «Американское общество борьбы с рабством». Именно в этот город поехала учиться мисс Джессика в сопровождении чернокожей служанки, к которой относилась как к родной сестре. Хозяин не подумал о том, какое влияние окажут на его дочь радикальные взгляды Гаррисона и его последователей. Он допустил серьезную ошибку. Теперь Вилли Мей и миссис Юнис это прекрасно понимали.

Негритянка встала и оправила передник. Здесь, в Виллоушире, им жилось неплохо. Мистер Карсон был рачительным хозяином. Он следил, чтобы его рабы хорошо питались, тепло одевались и жили в нормальных условиях. В конце недели, на Рождество и День благодарения рабам давали отдохнуть. Те, кто работал на плантации, делали десятиминутные перерывы и пили столько воды, сколько душа пожелает. Им разрешалось соблюдать свои традиции и жить, как заблагорассудится, без вмешательства со стороны Большого Дома — до тех пор, пока это оставалось в рамках наложенных на них обязательств. Позорный столб до сих пор стоял в центре Двора, но в последнее время у столба никого не пороли. В последний раз к нему привязывали негра за то, что он до полусмерти избил свою жену. Карсон Виндхем, в отличие от других плантаторов, никогда не разлучал семьи, не продавал детей рабов на сторону. Он был строгим, но справедливым хозяином. От своих надсмотрщиков и управляющих он требовал того же. Помимо хозяев плантаций Мэдоулендс и Квинскраун, мистер Карсон был единственным рабовладельцем, никогда не злоупотреблявшим своей властью над неграми. В Виллоушире жизнь была стабильной и в общем-то приятной.

Но времена менялись. Перемены чувствовались на каждом шагу. В июле какие-то люди напали на почтовое отделение в Чарльстоне и сожгли литературу, присланную на Юг аболиционистами из северных штатов. Президент Джексон[8] поддержал поджигателей и безуспешно пытался провести через Конгресс закон, запрещающий распространение по федеральной почте литературы «подстрекательского» свойства. Всюду разъезжали патрули. При свете луны на узких тропинках появлялись злые люди, вооруженные ружьями и кнутами, и верхом преследовали беглых негров и наказывали «наглых черномазых». В Виллоушире рабам уже не разрешалось, как прежде, свободно ходить в гости на соседние плантации. Теперь требовалось просить позволения у хозяина. Поговаривали, что надсмотрщики мистера Карсона на плантациях, такие же рабы, которых хозяин поставил надзирать над другими рабами, были уже не столь доброжелательно настроены по отношению к своим подчиненным. Нескольких цветных надсмотрщиков заменили белыми. Ворчун Джонсон по кличке Вертел, со скверным характером которого хозяин до сих пор мирился, однажды ночью бесследно исчез. Поговаривали, что его увезли в Чарльстон и продали на аукционе.

Вилли Мей казалось, что тучи над ее дочерью сгущаются, и она опасалась этого. Не следовало цветной девушке с одним здоровым легким хвастаться перед своими господами умением читать и писать, не стоило в их присутствии декламировать стихи и разговаривать так, как говорят белые, не нужно было выбирать для своих хозяек ткань и советовать, как укладывать волосы. После сегодняшнего Вилли Мей боялась, что ее дочери могут подыскать менее приятное занятие, чем составлять компанию мисс Джессике. Не исключено, что ее выселят из комнаты по соседству со спальней молодой хозяйки и отправят жить во Двор, в одну из лачуг, которую ей придется делить с чужой семьей. Вилли Мей молилась, чтобы у ее дочери хватило здравомыслия, иначе однажды ночью прискачут всадники, вытащат ее из постели и покажут, что бывает с рабынями, которые не знают своего места.

Глава 7

— Сайлас! Дорогой! Что случилось? — встревожилась Летти.

Он стоял к ней спиной у окна дома священника, выходящего на маленький сад, поросший золотыми хризантемами. Сайлас собирался привезти матери целую охапку этих цветов. Пусть Елизавета украсит ими стол ко Дню благодарения.

— Тебе уже надоела эта предсвадебная суета?

Сайлас повернулся к ней. Вид Летти, сидящей за столом, заваленным свадебной мишурой, кружевами, лентами и еще чем-то дымчатым, был куда приятнее вида любого сада.

— Нет, любовь моя, но, признаю, женщины в большей степени склонны приходить от всего этого в восторг.

— Если ты испытываешь сомнения насчет своего решения…

— Никаких сомнений.

Сайлас подошел и присел рядом с ней у стола. Летти отложила в сторону восковую дощечку, на которой был выцарапан бесконечный список всего необходимого для свадьбы, назначенной на первую субботу февраля. Мужчина недоумевал, почему женщины считают себя обязанными начинать готовиться к свадьбе за несколько месяцев. Мать, например, уже сейчас развернула бурную деятельность. Сам он хотел сыграть свадьбу как можно раньше, ведь первого марта им предстояло отправиться в долгую дорогу в Техас; однако брат его невесты учился в Вест-Пойнте: раньше первой недели февраля его все равно не отпустят.

— В таком случае что же тебя беспокоит? — Летти слегка провела кончиками пальцев по нахмуренному лбу жениха. — Когда ты хмуришься, я всегда знаю: что-то не в порядке.

Сайлас взял ее руку и прижал к своим губам. Малейшее прикосновение к ее коже вызывало у мужчины сильнейшее возбуждение. Господи, прости его, но Сайлас уже почти забыл свою первую жену, родившую ему сына. Если бы не Джошуа, он бы, пожалуй, забыл даже, как она выглядела. Звали ее Урсулина. Довольно целомудренное имя, вполне отвечающее ее моральным устоям, особенно когда дело касалось утех плоти. Эти неприятные воспоминания не исчезли. Урсулина была дочерью плантатора. Ее мать происходила из нетитулованного мелкопоместного дворянства, а тесть, если уж начистоту, был распутным проходимцем. Сайлас понадеялся, что частица его огня проникла в кровь дочери, но горько разочаровался. Летти же, дочь священника, излишней чопорностью не страдала и с нетерпением ожидала того часа, когда сможет разделить с ним брачное ложе. Отличия своих избранниц в отношении к жизни, такие несовместимые с полученным ими воспитанием, Сайлас считал причудами природы.

Он решился рассказать Летти правду, хотя его невеста была пресвитерианского вероисповедания, шотландкой до мозга костей и вследствие этого должна была испытывать отвращение к тем, кто живет в долг. Невеста знала, что ему пришлось одолжить деньги на обустройство в Техасе у Карсона Виндхема, но она, как и Сайлас, считала, что тяжелым трудом они смогут за несколько лет разделаться с долгами.

— Мы не сможем сидеть на веранде, как другие плантаторы, и ничего не делать, — сказала она. — Нам придется наравне с другими работать в поле. И только когда долг будет выплачен, настанет время поиграть в хозяина и хозяйку плантации.

— Мой отец перевернулся бы в гробу, узнай он, что нам придется работать вместе с черными, — рассмеявшись, заметил Сайлас.

Он любил Летти за смелость и готовность отправиться вместе с ним в неизвестность, к неведомым опасностям и лишениям. Ничто, кроме любви и веры в него, не сможет послужить ей защитой.

— Бог с ним. Мы едем в Техас. Там все будет по-другому.

Характер невесты с каждым днем вызывал в душе мужчины все большую привязанность. Сайлас не понимал, почему чувствует потребность ограждать Летти от тревожных новостей о последних беспорядках в Техасе, подвергающих опасности осуществление его мечты. Летти была готова к любым неприятностям в дороге. Там, где он видел преграды, она замечала лишь новые возможности. Окольные пути, которые Сайлас считал сводящими с ума помехами, казались Летти «скрытым милосердием Всевышнего», пожелавшего оградить своих детей от риска избрать неправильный путь. Она была искренней в своей вере и жила, подчиняясь девизу, который часто повторяла своим ученикам, когда им предстояло выполнить необходимую, но обременительную работу: «Бойся и делай, или не делай и сожалей».

Несмотря на кукольную внешность, Летти казалась ему идеальной женой, с которой вполне можно отправиться в далекую и неизведанную страну, внушающую столько опасений. Однако трудности накапливались, и Сайласу все сложнее было отогнать от себя страх по поводу того, что Летти все же найдет их непреодолимыми, когда придет время оставить позади дом, отца и старых друзей. Что будет, если она откажется ехать? Сайлас не смог бы уехать сам и ждать, пока жизнь на новом месте наладится. Оставаться на плантации брата тоже было немыслимо.

А вот Джереми в силе ее духа не сомневался.

— Летти не передумает, Сайлас, — не единожды говорил он другу. — Будет только правильным ничего от нее не скрывать. В противном случае ты об этом пожалеешь, но позже.

Сайлас решил все же не разглашать кое-какие тревожные известия. Новая туча нависла над их головами, и пока еще ни один солнечный луч не проник сквозь нее. Восемь из десяти семей, которые прежде соглашались нанять у него конестоги[9], передумали. А ведь он считал покупку фургонов выгодным капиталовложением. Он-то купил их в надежде сдать в аренду семьям переселенцев. Ни один обычный фермерский фургончик не был настолько вместителен и не давал такого комфорта, как его конестоги. Сайлас надеялся, что соблазн одолжить на время крепкие и красивые фургоны привлечет в их караван новых людей, а это сделает путешествие более безопасным. Деньги за аренду фургонов покроют часть его долга и оплатят его переезд в Техас. По прибытии на место он всегда сможет их продать. Согласно контракту, те, кто нанимал у него фургоны, были обязаны в качестве уплаты отдавать Сайласу часть своего урожая в течение двух лет по приезде в Техас. Он не учел страха перед войной, разразившейся в Техасе, и малодушия людей, жаждущих лучшей доли, но не готовых за нее бороться. Лучше бы он не тратился.

Джереми финансовый вопрос не тревожил, но Сайлас не хотел одалживать деньги у друга. Уорики и Толиверы начнут новую жизнь в Техасе без долгов со стороны одного по отношению к другому. Пусть в основе их отношений с самого начала лежит только дружба. Также скорее в аду пойдет снег, чем Сайлас доставит удовольствие своему брату Моррису, попросив денег у него. Брат, конечно же, даст их, но под заоблачные проценты. Если не удастся найти замену тем людям, которые отказались арендовать у него фургоны, Сайласу придется снова брать деньги в долг у Карсона Виндхема. А это расстроит Летти. Невеста не хочет попадать в еще большую финансовую зависимость от человека, которого недолюбливает. Сайлас решил дать объявление в газеты насчет аренды конестог, но надежд на достаточное количество желающих не было почти никаких. В Техасе было неспокойно. Именно поэтому восемь семей отказались ехать с ними.

— Расскажи, что случилось, — настаивала Летти.

Морщины на лбу Сайласа разгладились.

Мужчина решил рассказать о менее тревожном, по его мнению, известии.

— Вернулся разведчик, в конце сентября посланный Джереми на территории, по которым мы проследуем, — сказал он. — В октябре произошли столкновения между техасцами и мексиканской армией. Теперь там пылает костер, погасить который уже никто не сможет.

— Знаю. Это случилось второго октября, как раз в день рождения Джессики, — сказала Летти с тенью удивления в голосе, словно находила тот факт, что люди стреляют друг в друга в день чьего-то рождения, ужасно несуразным.

Сайлас снисходительно улыбнулся и прикоснулся к кончику ее носа.

— Очень мило с твоей стороны, девочка моя, что ты так хорошо запоминаешь даты, но… Ты совершенно права. Бой состоялся как раз в день рождения Джессики. Посланному Джереми человеку пришлось прямо с коня браться за оружие.

В газетах уже сообщалось о стычке, состоявшейся второго октября между поселенцами, прибывшими из североамериканских штатов, и сотней драгун мексиканской регулярной армии близ техасского городка Гонсалес. Перестрелка началась с того, что командующий мексиканскими вооруженными силами в регионе[10] потребовал вернуть орудие, которое жители Гонсалеса одолжили у армии для защиты от нападений индейцев. Колонисты оказали вооруженное сопротивление под импровизированным флагом, на котором в спешке были вышиты слова: «Приди и возьми!» Мексиканцы на них напали, но потерпели неудачу и отступили. Пушка осталась у колонистов.

На этот рассказ Летти ответила, как обычно, смехом.

— Мне нравятся эти техасцы, — сказала она. — Они проявили недюжинную храбрость и стойкость духа.

Сайлас обвил шею Летти чем-то прозрачным, что невеста называла тюлем, и притянул ее головку поближе к своему лицу. Такие интимные моменты очень помогали справиться с плохими новостями.

— Помнишь, как мы думали, что все само собой рассосется? — спросил он, глядя в сверкающие глаза, в которые будет смотреть в первую брачную ночь. — Ничего не рассосется. В газетах бой под Гонсалесом называют «Техасским Лексингтоном»[11].

Взгляд девушки, опустившись, остановился на его губах. Сайласу захотелось ее еще больше.

— И что это значит? — спросила она.

— В Техасе началась революция.

Тень беспокойства затуманила ее горящие любовью глаза. Летти начала осознавать всю серьезность создавшегося положения.

— Дорогой! Неужели нам придется отложить наши планы до тех пор, пока там все не затихнет?

— Мы не можем себе этого позволить. Отправляться в путь надо в марте. Нам предстоит построить на месте жилье до наступления зимы и расчистить землю под посевы до того, как холода отступят.

Его губы опустились от ее лба ниже, к губам. Девушка издала легкий вздох удовольствия.

— Не волнуйся, моя любовь, — мечтательно произнесла Летти. — Соединенные Штаты возникли в результате революции. То же будет и в Техасе.

— Ты самая чудесная девушка на свете, — произнес мужчина.

Но прежде чем Сайлас успел ее поцеловать, в дверном проеме появилась служанка.

— Новая учительница желают вас видеть, мисс Летти! Можно мне провести ее сюда?

— Да, конечно.

Летти поднялась на ноги, бросив на жениха виноватый взгляд, и игриво накинула ему на голову тюль. Сайлас чувствовал легкое раздражение из-за того, что им помешали. Впрочем, это даже лучше. Не будет повода продолжать разговор о последних событиях в Техасе.

— Я очень рада тому, что у моих учеников появилась такая замечательная учительница, как Сара, — сказала Летти. — Вначале я сомневалась, какая такая Сара с Севера к нам едет, но Господь внял моим молитвам и прислал человека компетентного и полностью отдающего себя преподаванию.

— Джереми говорит, что за случившееся в большей мере следует благодарить Джессику, чем Господа Бога, — поправил ее Сайлас.

Он и Джереми никак не могли взять в толк, зачем незамужней девушке такого возраста и такой красоты становиться учительницей столь далеко от ее родного дома в Кембридже, штат Массачусетс.

— Несмотря на все ее очарование и высокую оценку всего, что она здесь видит, я чувствую, что этой особе здесь не по себе, — высказал свое мнение другу Джереми. — Я пока еще не могу сказать, что к чему, но в этой миловидной Саре Конклин чувствуется что-то неискреннее.

Сайлас не отмахнулся от слов друга. Не судя людей слишком строго, Джереми разбирался в них куда лучше большинства его знакомых. Друг всегда знал, с кем следует быть настороже.

— Может, во всем виноват массачусетский акцент. Нам, южанам, он кажется странным, — высказал свое предположение Сайлас.

— Быть может.

— Летти говорит, что Саре разбили сердце и она хочет здесь укрыться.

— Так далеко, на Юге, укрыться? И почему кому-нибудь из местных не пришло в голову занять место Летти? Я лично знаю нескольких, кто в достаточной мере компетентен.

Сайлас грубо гоготнул.

— Конечно, знаешь — все они носят юбки, готов поспорить. Летти говорит, что ни у одной из претенденток не было таких великолепных рекомендаций и такого опыта, как у Сары.

— Опыт тут ни при чем, — заявил Джереми. — Место учительницы Сара Конклин получила благодаря помощи Джессики Виндхем. Они знакомы по школе в Бостоне. Сара — сестра одной из ее одноклассниц. Карсон Виндхем по просьбе дочери дернул за ниточки, и Сару отобрали из числа прочих претендентов.

— Являясь главным благодетелем школы, думаю, он считает себя вправе вмешиваться. Как бы там ни было, у детей Виллоу-Гроув теперь будет очень квалифицированная учительница.

Поначалу Сайлас счел, что опасения Джереми по отношению к этой девушке, которая своим независимым характером была похожа на него самого, проистекали из романтической связи, которая возникла у того с одной из «местных претенденток». Ей, как и другим, отказали в месте, и теперь Джереми негодует из-за этого на Сару. Удивительным также было то обстоятельство, что миловидная юная учительница не проявила и тени интереса к этому блистательному холостяку, с которым встречалась на разного рода светских приемах.

Летти встретила новоприбывшую с распростертыми объятиями.

— Доброе утро, Сара! Отец приказал запрячь для вас Дурмана. Он очень послушный, — повернувшись к Сайласу, она пояснила: — Сара попросила у нас лошадь и повозку, для того чтобы съездить в Чарльстон. Она хочет забрать на почте книги для детей. Сара, вы уверены, что не хотите, чтобы я поехала с вами?

— Нет, нет, нет! — запротестовала Сара, в знак несогласия приподнимая обе руки. — Я не хочу вам мешать.

Северянка сделала жест рукой в направлении заваленного стола, а затем обратилась к Сайласу с таким видом, словно только что его заметила:

— Доброе утро, мистер Толивер.

Мужчина в ответ слегка кивнул головой.

— Доброе утро, мисс Конклин.

Не оставалось ни малейшего сомнения в том, что при виде Сайласа лицо Сары словно подернула зимняя изморозь, которую растопила улыбка, судя по всему, отнюдь не искренняя. Она что же, после своей любовной драмы ненавидит всех мужчин на свете, или именно они — он сам, Джереми и Майкл, брат Джессики и сын могущественного благодетеля — доводят ее до такого состояния?

Сайлас решил, что это не его дело. Летти она нравится, и больше ничего не надо. Мужчина оставил леди обсуждать дела Сары, пока невеста не предложила ему отвезти северянку в Чарльстон за книгами. Если уж начистоту, то на свете не было особы, с которой он хотел бы остаться наедине меньше, чем с этой ледяной Сарой Конклин. А еще в полдень ему предстояло с протянутой рукой встречаться с Карсоном Виндхемом.

Глава 8

Сара слегка взмахнула поводьями. Мерин тронулся с места. Она помахала рукой Летти, которая вышла во двор конюшни ее провожать. Экипаж, на козлах которого сейчас сидела Сара, представлял собою странную конструкцию, заказанную церковью у деревенского кузнеца, — этакий гибрид фургона и кареты. Надпись на дверцах, гласящая, что данное транспортное средство принадлежит Первой пресвитерианской церкви Виллоу-Гроув, штат Южная Каролина, надежно защищала экипаж от риска быть подвергнутым обыску. Именно поэтому Сара выбрала его для перевозки беглого раба в порт Чарльстона перед самым носом у охотников за беглыми неграми. Даже самый наглый мужлан не осмелится остановить на дороге белую женщину, едущую по церковным делам. Теперь все в округе знали, что она новая учительница, приехавшая заменить всеми любимую Летти Седжвик. Лучшего прикрытия и желать не стоит.

— Можно мне снять платок, мисс?

— Да, но не показывайся до тех пор, пока мы не прибудем на место. Повсюду рыскают охотники, — обратилась Сара к негру, прятавшемуся под сиденьем экипажа. «Платок», который он стянул с головы, был куском черной ткани, прикрывавшим его белые зубы и белки глаз на случай, если кому-то взбредет в голову заглянуть внутрь. Она не знала его имени, он ее. Сара понятия не имела, с какой плантации он сбежал. Ночь негр провел, прячась в сарае с сельскохозяйственным инвентарем. Когда преподобный Седжвик, отец Летти, запряг мерина и вышел из конюшни, негр забрался в экипаж. Сегодня была среда. Раннее утро. Не самый лучший день для того, чтобы помогать беглому рабу спастись, но в расслабляющей атмосфере предвкушения Дня благодарения бдительность владельцев плантаций все же ослабела. Обычно негры бежали в ночь с субботы на воскресенье. Большинство плантаторов не заставляли своих рабов работать по воскресеньям, поэтому их пропажа обнаруживалась по прошествии полутора суток, так что у беглеца имелась изрядная фора. Сообщения о бегстве раба и его описание печатались в газетах только через неделю. К этому времени беглец уже мог находиться в безопасном доме друзей где-нибудь невдалеке от границ с северными штатами.

Только отъехав на достаточное расстояние от дома священника, Сара вздохнула с облегчением. Чем дальше, тем лучше. Незначительные на первый взгляд капризы судьбы могут привести ее дерзкий замысел к краху, а ее саму — к разоблачению. Этот страх, подобно хронической рези в желудке, ни на секунду не оставлял Сару в покое. Если в порту что-нибудь не заладится и негра поймают, то рано или поздно он сломается под ударами кнута и во всем признается. След выведет власти на нее. Сару вышлют обратно на Север, если не хуже. В любом случае она никого не сможет выдать. Девушка не знала имени агента, который под покровом ночи привел беглеца в сарай дома Седжвиков. Она не знала, где он прятался до того и какой дорогой пробирался к ней. Успех Подпольной железной дороги[12] зависел от скрытности и анонимности ее членов. Если Сару поймают, то она просто не сможет сообщить полиции сведений, ставящих под угрозу подпольную сеть тех, кто помогает рабам бежать в свободные штаты или страны, где нет рабства, такие как Канада и Мексика[13]. Если повезет и Господь будет на их стороне, негра, спрятавшегося под сиденьем экипажа, ночью погрузят на судно, отправляющееся в Монреаль.

Если ее арестуют и начнут спрашивать, как так получилось, что она избрала местом своей аболиционистской деятельности именно Виллоу-Гроув, ее ответ будет достаточно прост: Джессика Виндхем, одноклассница ее сестры, упомянула в разговоре об освобождающемся месте учительницы после того, как прежняя выйдет замуж и уедет с мужем в Техас. Виллоу-Гроув располагался в пределах так называемого Нижнего Юга. Разве мог кондуктор Подпольной железной дороги найти себе в Южной Каролине, в самом сердце рабовладельческих штатов, прикрытие лучшее, чем место учительницы в маленьком городке? Она скроет причастность к ее делу Джессики. Никто не узнает, что дочь одного из самых преуспевающих плантаторов не только предложила, но и добилась для нее этого места работы.

Мисс Виндхем знала о том, что вы являетесь кондуктором Подпольной железной дороги?

Конечно нет! Когда я узнала об освободившемся месте, то постаралась снискать ее расположение и упросить, ссылаясь на разбитое сердце, помочь мне получить место учительницы где-нибудь подальше от Массачусетса.

На самом деле Джессика была обо всем прекрасно осведомлена. Узнав о причастности Сары к группе прошедших специальное обучение приверженцев аболиционизма, намеревающихся проникнуть на Юг, Джессика предложила ей помочь добиться места учительницы. Эта работа стала бы идеальным прикрытием для подпольной деятельности Сары.

— Там есть маленький домик, в котором вы сможете жить. Он идеально подойдет для осуществления задуманного, — рассказывала Джессика. — Он принадлежит Первой пресвитерианской церкви и стоит на церковной земле за кладбищем. Только поэтому в нем никто не живет. Вокруг нет больше никакого жилья.

Сначала Сара отнеслась к предложению Джессики настороженно. Школа не скрывала антирабовладельческих взглядов своих учителей, и Сара подозревала Джессику в том, что ее богатый влиятельный отец специально послал свою дочь учиться туда для того, чтобы та собирала сведения о людях, которые помогают рабам бежать с Юга. Вскоре, впрочем, она убедилась, что ее подозрения безосновательны. Родители Джессики понятия не имеют, чему учат их дочь в бостонской школе. В противном случае они бы ни за что на свете не послали ее учиться туда. Что же до Джессики, то молоденькая девушка искренне, всем сердцем питала отвращение к рабству как к жестокому и аморальному социальному институту. Она относилась к своей цветной служанке Типпи как к лучшей подруге. Благодаря посредничеству Джессики Саре удалось добиться того, чтобы место в Виллоу-Гроув досталось именно ей. Однако Джессика с явным сожалением в голосе объяснила, что не сможет непосредственно ей помогать.

— Если папа узнает, что я во всем этом замешана, он пошлет Типпи работать на поля, — сказала она Саре.

Когда новая учительница лично познакомилась с Карсоном Виндхемом и разобралась, что же он за человек, опасения его дочери не показались ей излишними.

— Вы и так много для меня сделали, — заверила Сара. — Берегите Типпи.

Еще в школе-пансионе она объяснила Джессике, что Подпольная железная дорога не имеет никаких рельсов и вообще — не дорога вовсе. Это тайная сеть конспиративных пристанищ и домов, тропинок, по которым уводят с Юга на Север и дальше в Канаду беглых рабов. Другие тропки вели на юг в Мексику. Железнодорожная терминология придумана для того, чтобы обозначить обязанности храбрецов, помогающих беглым рабам. «Агентами» называли людей, просачивающихся на Юг с целью распространения аболиционистской литературы, встреч с местными противниками рабства и организации маршрутов следования, на которых располагались безопасные дома-убежища, находящиеся под присмотром «станционных смотрителей». Помимо «станций» эти дома называли «депо». Здесь беглецов ожидали отдых и еда. «Кондукторы» вели или везли сбежавший «груз» от одной «станции» к другой. Сару обучили роли «кондуктора».

Когда она сообщила о предложении Джессики «машинисту» (главе) их группы, тот полностью поддержал ее план. Он сказал, что в районе Виллоу-Гроув действует постоянный агент аболиционистов. Она не будет знать его имени на случай провала, но он будет знать, кем на самом деле является Сара Конклин, и с помощью паролей и шифров всегда сможет с ней связаться. Сара послала свое резюме совету попечителей школы. В ответ ей прислали письмо, в котором заочно, без собеседования закрепляли за Сарой место и поручали приступить к исполнению обязанностей в середине октября. Вскоре после этого девушка отправилась в путь, желая добраться до места и успеть обустроиться до того, как настанет время приниматься за работу. На пристани Чарльстона ее встретили Летти и преподобный Седжвик.

Седжвики были еще одной причиной, заставляющей Сару вести себя крайне осторожно. Если подозрения падут на нее, то тень неизбежно накроет священника и его дочь. А ведь эти люди не имеют ни малейшего понятия о том, что же она замышляет в уединенном домике позади кладбища. Девушка заранее выучила систему знаков и шифров, посредством которых должна была общаться с агентом. Поздно вечером в ее дверь стучали условленным стуком, а открыв, Сара находила шифрованные записки или странного вида знаки, выведенные на крыльце. Спустя всего несколько дней после того, как учительница вселилась в дом, на пороге появился негр-беглец, который прятался у нее до полуночи. После обмена условными сигналами посредством свечи в окне и масляной лампы в лесу, Сара провела беглеца за реку. Она также оставила на крыльце позади своего дома несколько шифрованных посланий.

Число успешных побегов в округе возросло, но никто, кажется, не связал это с ее приездом. «Грузопоток», впрочем, уменьшился в связи с наступлением зимы, перекрывшей маршруты следования дальше на север. С того времени, как судно, на котором плыла Сара, пришвартовалось в чарльстонском порту, прошло менее двух месяцев, однако они показались девушке целой жизнью.

— Эй, любезный, — едва шевеля губами, с тревогой в голосе произнесла Сара. — Впереди опасность. Набрось на голову платок и лежи тихо.

— Боже милосердный! — простонал «груз».

Стук копыт послышался из зарослей по одну сторону от дороги. С передней луки седла у каждого из появившихся всадников свисал скрученный кнут. Мужчины были при оружии. Один из них поднял руку. Сара тотчас же натянула поводья своего мерина. Дурман остановился. Девушка узнала квадратные плечи наиболее богато одетого из людей. Майкл Виндхем, брат Джессики.

Его арабский жеребец коснулся коленями экипажа Сары. Из-под широкополой плантаторской шляпы на нее уставились глаза, полные удивления, любопытства и восхищения. Сара почувствовала, как у нее по спине пробежали мурашки. Майкл во многом походил на своего отца.

Небрежно коснувшись пальцами полей шляпы, он произнес:

— Доброе утро, мисс Конклин! Что привело вас на эту дорогу в канун Дня благодарения?

— Еду на почту в Чарльстон. А вы?

Майкл рассмеялся и окинул взглядом своих людей.

— А разве не видно? Мы ищем негра, сбежавшего из Виллоушира. Вы, случаем, не заметили чернокожего, бегущего со всех ног по обочине дороги? Его зовут Тимоти.

Едва слышное кряхтенье раздалось из-под сиденья экипажа. Тимоти. Беглец из Виллоушира. Силы небесные! Джессика! Что же ты наделала? Сара затаила дыхание, испугавшись, что Майкл Виндхем мог услышать сдавленный звук, но вниманием молодого человека полностью завладела ее скромная особа.

— К сожалению, не видела, — произнесла девушка легким, слегка пренебрежительным тоном, берясь за поводья и тем самым давая всаднику понять, что он загораживает ей дорогу.

Майкл Виндхем сжал бока своего коня чуть сильнее, и животное подошло еще ближе. Сара знала, что привлекает Виндхема как женщина. Впрочем, в той же мере, в какой мужчину привлекает азарт охоты и убийства. Ее полное безразличие только разжигало в нем страсть. Если бы Сара с ним флиртовала или была застенчивой, молодой человек быстро утратил бы к ней интерес, но она оказалась крепким орешком, и Майкл решил во что бы ни стало добиться успеха. Если бы он только знал, как она ненавидит его и ему подобных!

— Быть может, вы будете столь любезны, что позволите мне проводить вас до Чарльстона, мисс Конклин, — предложил мужчина. — Мои люди позаботятся о моем коне и смогут поймать негра без меня. После того как вы закончите свои дела на почте, мы сможем пообедать вместе в «Термидоре».

Сердце в груди забилось сильнее. Сара соображала, как бы ей поскорее отделаться от этой высокомерной жабы. Пожалуйста, Тимоти, ни звука.

— Я очень ценю вашу доброту, мистер Виндхем, но я уже приняла приглашение отобедать с моим старинным другом, джентльменом, который проездом остановился в Чарльстоне. Утро погожее, и я предпочла бы отправиться в город сама, без сопровождающего.

Вместо того чтобы обидеться, как она рассчитывала, Майкл запрокинул голову и громко расхохотался.

— Вы, мисс Конклин, я вижу, всегда знаете, как поставить меня на место, но я не из тех мужчин, которые легко сдаются.

Молодой человек прикоснулся к полям шляпы. Что ни говори, а он был хорош в своих до блеска начищенных сапогах с голенищами до колен, в пестром шейном платке и присобранном на талии длинном рединготе, скрывавшем излишнюю тучность его тела.

— Желаю счастливо добраться до места и приятно отобедать в обществе вашего друга… джентльмена. А я буду с нетерпением ждать того времени, когда смогу в полной мере рассчитывать на ваше общество.

Молодой человек сделал знак рукой. Всадники разъехались, освобождая экипажу дорогу. Высоко подняв голову и выпрямив спину, Сара направила мерина сквозь строй всадников, даже не кивая в ответ на приветствия. Стук копыт вскоре смолк в противоположной стороне.

Под сиденьем заворочался негр.

— Все чисто, мисс?

Сара прижала руку к груди. Сердце бешено стучало.

— Чисто, Тимоти.

Глава 9

На земли Плантаторской аллеи пришли рождественские праздники. Огромные поля плантаций простирались по обе стороны от дороги, ведущей на рынок. Хлопок собрали. Сахарный тростник срезали. Та пора в календаре, которой больше всего опасалась Юнис Виндхем, закончилась. Женщина радовалась наступлению первых холодов, но впереди маячило время забивать свиней. Рано осенью их пригоняли из лесов и держали в закрытых загонах, щедро откармливая кукурузой и пойлом из отрубей и зерна. Когда свиньи набирали достаточный вес, их резали, а потом разделывали туши. Вскоре Плантаторская аллея превратится в гигантскую бойню, и так будет продолжаться несколько недель. Юнис приказала плотно запереть все окна и двери. Она решила пожертвовать свежим дыханием поздней осени ради того, чтобы звуки и вонь убийства не могли проникнуть в ее дом. Пусть она, Джессика и служанки будут в безопасности, ведь, если ветер подует в их сторону, отчаянный визг умирающих свиней, сильный запах крови, не говоря уже о вони от костров, разведенных в коптильнях, обязательно достигнет Виллоушира.

«Не следует начинать готовиться к Рождеству, пока последний окорок не будет подвешен в коптильне, — писала она сестре в Бостон. — В противном случае невозможно свободно дышать».

Те, кто ради результата готов был терпеть временные неудобства, старались не обращать внимания на неприятные аспекты забоя и разделки свиных туш, так как свиноводство давало в избытке мяса — на стол, в кладовые и коптильни. Мясо попадало не только к плантатору и членам его семьи, но, если хозяин был достаточно щедр, доставалось также рабам. Карсон Виндхем был, пожалуй, самым щедрым среди местных плантаторов.

Большому Дому доставались свиные почки, ценимые за жир, пузыри, которые использовались для приготовления копчений, нижние части свиных ног с копытцами, которые засаливали, и головы для зельца. Остальное мясо, за исключением того, что консервировалось для потребностей хозяев, отводилось рабам. Во время сезона забоя свиней негры Виллоушира лакомились свежими колбасами, лопатками, ребрышками, длинными кусками мяса из поясничной части хребта и ломтями бекона. Помимо этого, им доставались шкварки (куски сала из-под шкуры животного, которые жарили, а потом запекали в кукурузном хлебе с пахтой) и считавшиеся деликатесом свиные рубцы (мелко порезанные и поджаренные кусочки внутренностей).

С окончанием сезона забоя свиней работы становилось меньше. Хозяин и рабы могли немного расслабиться, наслаждаясь плодами своего труда. В Виллоушире дела шли хорошо, и плодов было собрано предостаточно. Доходы, получаемые от нескольких плантаций и других предприятий, позволили Карсону Виндхему выделить по двадцать долларов главе каждой негритянской семьи в качестве рождественского подарка. И это помимо мешочка с конфетами, кукурузных шариков и вырезанных из дерева игрушек для детей. Кладовые и погреба ломились от запасов. Хлопчатобумажные мешки были плотно набиты плодами пекана. Такого обильного урожая с деревьев давно не собирали. Ни в одной семье, будь то хозяйская или негритянская, не испытывали недостатка в тростниковом сахаре, поливая им кукурузный хлеб.

Тем тревожнее оказалась новость о том, что некий злоумышленник проник в хозяйскую коптильню и украл оттуда два окорока. Карсон Виндхем вызвал к себе главного надсмотрщика.

— Я хочу, чтобы ты узнал, чьих это рук дело, — приказал хозяин.

Лицо у Карсона цветом сейчас походило на его же рыжие волосы. Из всех прегрешений, которые хозяин Виллоушира не мог простить, воровство стояло во главе списка.

— Это мог сделать беглый раб или какой-нибудь нищий бродяга, но если вор — один из наших…

— Как мне следует с ним поступить, сэр?

— Ты знаешь, каково наказание за воровство.

Вилли Мей в то время наливала хозяину чай. Ее рука дрогнула, и жидкость пролилась на блюдце. Дверь в надворную пристройку, где хозяин принимал надсмотрщиков за рабами и давал распоряжения, была настежь открыта. Свежий, праздничный запах висящего на ней остролиста сильно ударял в ноздри женщине. Типпи украсила резьбу по кедровому дереву гибкими побегами вистерии, разукрашенными деревянными плодами и большим красным бантом. Входя через эту дверь с чайным подносом, женщина чувствовала, как ее переполняет дух Рождества. Теперь же праздничное настроение улетучилось.

— Что с тобой такое сегодня с утра, Вилли Мей? — спросил Карсон, впрочем, вполне миролюбиво.

Хотя в последнее время хозяин позволял себе излишнюю резкость в общении с негритянкой. И все из-за Типпи. Недовольный дочерью, он не мог быть вежлив с матерью, но, забываясь, оттаивал. В прошлом хозяин всегда полагался на здравомыслие и жизненный опыт своей экономки. Негритянка останавливала его супругу от необдуманных поступков и держала домашнюю прислугу в полном повиновении, так что хозяевам не приходилось лишний раз вмешиваться. Другие служанки могли бы приносить ему чай по утрам, но Карсон предпочитал общество экономки, так как она никогда его не раздражала своим присутствием.

— Тебе что, нездоровится?

Вилли Мей вытерла пролитый чай уголком передника.

— Нет, сэр… мистер Карсон. Я просто ударилась локтем.

— Ладно. Ты гляди, не разболейся. Болеть на Рождество, когда все должны быть в хорошем расположении духа, грешно. — Хозяин кивнул надсмотрщику: — Свободен, Вильсон. Ты знаешь, что делать.

Когда надсмотрщик ушел, хозяин повернулся к той, на ком держался весь дом. Краска гнева уже сошла с его лица.

— Вилли Мей, а что ты думаешь по этому поводу? Кто украл окорока?

— Не знаю, сэр. Я не знаю никого, кто на это способен. Я ни о чем таком не слышала.

Она принялась со всей тщательностью намазывать сливочное масло и черную патоку на горячие рогалики так, как любит хозяин, а затем протянула Виндхему салфетку. Тот сунул ее себе под воротничок накрахмаленной хлопчатобумажной рубашки. Он не любил, когда капельки марали ему одежду.

— Скорее всего, это бродяга, — уставившись на какие-то бумаги, лежащие на письменном столе, с отсутствующим видом вслух размышлял Карсон. — Ни у кого из моих людей нет ни малейшего повода воровать у меня.

— Мне тоже так кажется, мистер Карсон.

Вилли Мей просила Всевышнего о снисхождении. Она была преступницей. На прошлой неделе, когда в полночь Вилли Мей ходила проведать свою дочь, она видела беглеца, паренька не старше пятнадцати лет, который крадучись шел к сараю. Типпи жила в комнате рядом со спальней мисс Джессики. Накануне ее дочь кашляла весь день. Вилли Мей приготовила горячий горчичник. Надо было положить его дочери на грудь. Небо было без единого облачка. Ярко светила луна. Вдруг Вилли Мей заметила фигуру, движущуюся от кукурузных полей. Она остановилась, помедлила и зашагала дальше, затем вновь остановилась. В лунном свете женщина различила худого чернокожего парнишку в рваной одежке. Плохонькая одежда не могла согреть его в такую холодную ночь. А затем фигурка растаяла в тени сарая.

Ни одно здание в Виллоушире не запиралось, за исключением отдельно стоящего небольшого домика, в котором хозяин занимался своими делами. В своем высокомерии мистер Карсон не допускал возможности того, что кто-то осмелится у него воровать. Амбары, хлевы, сараи для хранения сельскохозяйственного инвентаря, силосные ямы, подвалы для корнеплодов и овощей, две коптильни — одна для мяса последнего убоя, другая для прошлогодних запасов — все было открыто, но никто не осмеливался ходить туда без хозяйского дозволения. Авторитет мистера Карсона Виндхема в пределах его «феодальных» владений был непреложным.

Одного взгляда хватило, чтобы Вилли Мей определила: этот парень не входит в штат сотни слуг-рабов Виллоушира. Все внутри у нее похолодело. Беглец.

Она поспешила вниз по лестнице, накинула на плечи шаль, висевшую на крюке на кухне, вышла через дверь черного хода и тихо, но быстро пересекла огороженный внутренний двор, направляясь к сараю. Вилли Мей медленно приоткрыла дверь. Та предостерегающе скрипнула, но паренек не успел наклонить голову и устремил на вошедшую ошалевший взгляд. Негритенок лежал на сеновале в охапке сена. Когда он осознал, что попался, то уставился на вошедшую взглядом зайца, попавшего на мушку охотничьего ружья. Женщина сделала успокоительный жест рукой. Парнишка смирился — голова понурена, плечи приподняты. Он уже, видимо, представлял себе, как его будут бить кнутом у позорного столба.

— Не бойся, — произнесла Вилли Мей, дивясь тому, что не испытывает ни капли страха.

Паренек был очень худым. К тому же он явно находился в полном отчаянии. Единственное, чего она боялась, — что кто-нибудь в Большом Доме встанет с постели в неурочный час и их увидят вместе.

— Я не собираюсь тебя обижать. Как тебя зовут?

— Не могу сказать… миссис.

— Догадываюсь почему: ты сбежал.

Парнишка молчал. Вилли Мей вспомнила своего сына, который умер от туберкулеза в пятнадцатилетнем возрасте. Подчиняясь материнскому инстинкту, она обняла паренька. Плечи его оказались костлявыми, острыми. Все мышцы были напряжены. Тело дрожало, либо от страха, либо от того, что парнишка еще не согрелся. Скорее всего и то, и другое было верным. Отстранившись, Вилли Мей взглянула в изможденное, испуганное лицо. Не думая о собственном комфорте, женщина сняла с плеч шаль и закутала в нее паренька.

— Я тебе помогу. Доверься мне.

Можно ли ей доверять? Вилли Мей видела, что парень сомневается. Однако также было видно, что он голоден, а голодные люди способны на большой риск.

— Сейчас я пойду в коптильню. Ты будешь видеть, что я иду не за хозяином. Я принесу тебе поесть. Но лучше возьми еду с собой. Оставаться здесь — слишком опасно. Завтра поздно вечером я оставлю тебе за коптильней еды на дорогу и теплые вещи. Когда все лягут спать, приходи за ними. Я спрячу все под поленьями в поленнице.

Вилли Мей принесла ему окорок. Паренек наблюдал за ней через щель в стене сарая. Шаль она поменяла на лошадиную попону, которую нашла висящей на гвозде. Вилли Мей сказала пареньку, что перед уходом он должен оставить ее там, где она спрячет для него еду. Под конец женщина вспомнила, что следует придумать какой-нибудь условный знак, понятный парню. Слава Богу, сейчас Рождество, и из комода достали праздничные салфетки.

— Если увидишь уголок белой салфетки, выглядывающий из поленницы, это значит, что все спокойно и ты можешь смело идти и брать пищу. Если салфетка будет красной, значит, держись от дома подальше, — сказала ему Вилли Мей. — Цвет салфетки издалека различить будет нетрудно. Если ты увидишь зеленую салфетку, это будет означать, что тебя ищут, и тогда, сынок, лучше пробирайся к беседке. Там ты сможешь спрятаться. Ты знаешь, что такое беседка?

Парень медленно отрицательно покачал головой. Он наморщил лоб, пытаясь понять, чего от него хотят.

— Это белое строение округлой формы сбоку от хозяйского дома. Его видно из леса. Беседка просматривается насквозь, но рядом с ней построен небольшой сарайчик. В нем хранятся запасные стулья. Там довольно места, чтобы спрятаться. Беседкой никто не пользуется. Никому и в голову не придет искать тебя там, настолько близко к дому. Я приду за тобой, как только смогу.

Парень молча ее слушал. Его глаза навыкате светились заинтересованностью. Было видно, что он внимает каждому ее слову. Вилли Мей подумала, жива ли его мать и волнуется ли она сейчас за судьбу своего сына. После заката на следующий день женщина оставила еду и вещи там, где было оговорено. Когда через день она пришла на то же место с новой порцией еды, то обнаружила, что тайник пуст. Спустя два дня после первой встречи Вилли Мей вынуждена была сунуть в щель поленницы красную салфетку. Когда спустилась ночь, парень, скорее всего, и украл второй окорок.

Вестей о беглеце или о том, что кого-то ищут, не поступало. Вилли Мей пришла к выводу, что, сбежав, паренек представления не имел, куда ему идти. Он полагался только на свою силу, храбрость и слепую удачу, которая таки улыбнулась ему где-то в окрестностях Большого Дома Виллоушира. Но теперь надсмотрщики будут его искать, и если парня поймают…

Почему она послала в коптильню Лулу, у которой сердце размером с пенни, а глаз заметит крошечное пятно на подоконнике длиною в десять футов, а не сходила за свертком с подгрудками сама? Вилли Мей была достаточно смышленой, чтобы не красть еду из кладовой на кухне. Если бы кража открылась, миссис Юнис начала бы подозревать домашнюю прислугу, а этого допустить никак нельзя. Но Вилли Мей не думала, что кем-то будет замечена пропажа всего лишь двух — из нескольких дюжин — окороков, оставшихся в коптильне с прошлого года. Экономка не учла остроглазости Лулу и того обстоятельства, что черной душе этой женщины доставит удовольствие рассказать господам о воровстве.

Вилли Мей глядела на голову хозяина, склоненную над бумагами.

— А что будет с вором, если его поймают? — с нерешительностью в голосе осведомилась она.

— Если это бродяга, то мои люди зададут ему хорошую взбучку. Если он голоден, пусть идет к дому с черного хода и просит милостыню, а не ворует еду из коптилен честных людей. Если же это раб, мы возвратим его владельцу, который сам назначит ему наказание. Скорее всего, его выпорют кнутом. То же самое будет и с нашим рабом в случае, если он опустится до воровства.

— А если вор настолько проголодался, что желудок взял у него верх над совестью? — предположила Вилли Мей.

Карсон оторвался от чтения и уставился на экономку, быстро моргая глазами так, словно это могло помочь ему понять смысл вопроса, которого прежде он ни за что бы от нее не услышал.

— Закон есть закон, Вилли Мей. Мне не доставляет удовольствия наказывать голодного, но, если я однажды отступлюсь от правил, люди начнут злоупотреблять моей христианской добротой.

— Да, конечно, — произнесла Вилли Мей, думая о том, что бы сказал хозяин, узнай он правду.

Впрочем, она постарается, чтобы паренек не злоупотреблял «христианской добротой» мистера Карсона. Она знает человека, который сможет выручить паренька прежде, чем его спина почувствует на себе всю мощь плети. Первым делом негритянка пойдет и сунет в щель между дровами зеленую салфетку. А потом она пойдет к мисс Джессике.

Глава 10

Сара ждала в прохладной тени кипариса. Джессика выехала из-за леса верхом на своей чалой кобыле по кличке Звоночек. До этого она передала Саре через Летти, что «надо встретиться на их обычном месте».

— Господь всемогущий, — произнесла Летти, немного уязвленная тем, что ей ничего не рассказывают. — Вы похожи на заговорщиц. Что вы задумали?

Сара ехидно закатила глаза.

— А тебе обязательно это знать?

До Летти наконец дошло. Ее щеки порозовели.

— Ничего такого ради меня не предпринимайте! Слышите? С меня и так достаточно ваших подарков и предсвадебных вечеринок в мою честь. Будьте на моей свадьбе. Большего мне не нужно.

— Мы постараемся это запомнить, — с любезной снисходительностью погладив Летти по плечу, заверила ее Сара.

Летти думала, что их «обычным местом» была чайная, расположенная между книжным магазином и кафе-мороженым, где три девушки часто сиживали после того, как в школе заканчивались занятия. Сара не была избалована светскими контактами помимо своей миссии, поэтому получала несказанное удовольствие от этих встреч в чайной. Учительница с нетерпением ожидала того момента, когда после работы вместо холодного ужина и опасных поручений ее встречали беззаботной болтовней, горячим чаем и хрустящими пшеничными лепешками. Тоска по дому гнездилась в темных уголках ее нового угрюмого жилища. Правда, Седжвики предложили ей ужинать по средам у них. Остаток вечера они проводили за карточной игрой. Да и Джессика время от времени предлагала Саре отобедать в Виллоушире. «Я пошлю за вами экипаж». Но молодая учительница всякий раз находила отговорки и не соглашалась. Майкл, без сомнения, захочет сопровождать ее в этой поездке, а выносить близость этого человека в тесноте кареты было бы для нее невыносимо. К Виндхемам Сара ездила только тогда, когда приглашались и Седжвики. В этом случае она могла приехать и уехать вместе с ними.

Именно в чайной, во время одной из первых их встреч втроем, Джессика незаметно сунула ей записочку: «Встретимся завтра после полудня у водяной мельницы на реке Ловсон». Это случилось в октябре, вскоре после того, как Сара обосновалась в Виллоу-Гроув. Место это было уединенным, но располагалось достаточно близко для того, чтобы Сара смогла дойти туда пешком. Во второй половине дня Джессика, совершая свою обычную верховую прогулку по окрестностям, подъехала к мельнице. Когда девушка слезла с лошади, ее лицо расплылось в беззаботной, довольной улыбке. У Сары отлегло от сердца. Значит, ничего страшного не случилось. На смену беспокойству и облегчению пришло раздражение. Если эта девчонка думает, что здесь играют в игры, то она жестоко ошибается. Сара постарается, чтобы эта самодовольная улыбка быстро сошла с ее лица.

— Надеюсь, вы простите мне избыток таинственности моего послания, — первым делом извинилась Джессика, тотчас же угадав причину сумрачного настроения учительницы, — но я подумала, что будет лучше заранее подыскать место для тайных встреч, если таковые вдруг понадобятся. Вижу, вам не составило труда найти мельницу.

В этом был смысл. Уже дважды с того времени они встречались у водяной мельницы на реке Ловсон. Джессика не была членом Подпольной железной дороги. Она утверждала, что не имеет никакого отношения к бегству Тимоти, но при этом служила бесценным кладезем сведений, способных обеспечить относительную безопасность беглым рабам и агентурной сети, связанной непосредственно с Сарой. Карсон Виндхем распорядился, чтобы днем Типпи ткала лошадиные попоны в убогого вида строении во Дворе. «Не хочу, чтобы она дни напролет болтала с моей дочерью». Там негритянка узнавала много интересного, а потом рассказывала все Джессике, которая в свою очередь передавала информацию Саре.

Большая, обшитая деревянными панелями библиотека особняка в Виллоушире служила местом встречи сторонников рабства. Там бывали политики, плантаторы, работорговцы, федеральные приставы, охотники за беглыми рабами и вездесущие ночные всадники, возглавляемые Майклом. Когда они собирались в доме, Джессика старалась подслушать, о чем мужчины говорят. Кто знает, сколько беглецов, избежавших ловушек ночных всадников, обязаны своим спасением ей? Стало известно, что горящие в окнах сельских ферм свечи и масляные фонари означают, что их хозяева дружелюбно настроены по отношению к беглым рабам, идущим от «станции» к «станции», расстояние между которыми равнялось в среднем двадцати милям. Беглецов прятали на чердаках, сеновалах, в сараях или даже подземных туннелях, где они выжидали, когда минует опасность и можно будет следовать дальше. Майкл и его люди договорились с одним фермером устроить в его доме засаду и, подавая световые сигналы, заманивать к себе ничего не подозревающих черномазых. Джессика рассказала обо всем Саре. Учительница поехала на Дурмане к ферме и оставила на ее заборе условные знаки, обозначающие засаду. Фермер так ничего и не понял. Он посчитал знаки детской проказой, не более того. Негры же стали осторожнее и уже не так безоглядно полагались на световые сигналы.

В следующий раз Джессика предупредила Сару о том, что некий кассир в банке собирается вывести на чистую воду служащего того же банка, подозреваемого в тайной активной аболиционистской деятельности.

Члены подполья никогда ничего не записывали. Этого требовали правила конспирации. Между собой они общались, встречаясь или обмениваясь шифровками, условными сигналами и знаками, смысл которых понимали только посвященные. Джессика ничего этого не знала, поэтому Саре приходилось всякий раз встречаться с ней лично.

Сара потерла руки о шерстяную ткань накидки, согревая их. Здесь, недалеко от атлантического побережья, зимы были теплыми. Днем температура редко опускалась ниже шестидесяти градусов по Фаренгейту[14], но накануне впервые похолодало по-настоящему. В воздухе запахло зимой. Сара истосковалась по родному дому и с нетерпением ожидала встречи с ним. Школа закрылась на рождественские каникулы. Через три дня приедет в карете Джессика и отвезет ее в Чарльстон. Там она сядет на пароход и поплывет в Кембридж к своей семье, где будет оставаться до начала занятий в январе. Больше всего девушка скучала по семилетнему племяннику Полу, сыну ее старшего брата. Невестка писала в письмах, что Пол то и дело спрашивает: «Когда приедет тетя Сара?»

Летти волновалась, мол, Саре настолько хорошо будет дома, что она может не захотеть вернуться в Виллоу-Гроув.

— Ты обязательно должна к нам вернуться, Сара! Что будет без тебя с учениками? Без тебя я и замуж спокойно выйти не смогу. Не позволь своему племяннику повлиять на твое решение.

Несмотря на всю свою любовь к родне, оставаться в Массачусетсе Сара не собиралась. Иногда, впрочем, ей казалось, что все ее усилия положить конец рабству подобны стараниям человека, вознамерившегося вычерпать чайной ложкой океан. Однако, несмотря на сомнения, Сара продолжала самоотверженно выполнять возложенную на себя миссию. Со временем, полагала она, вера и упорство преодолеют любые трудности, и те, кто придерживается правильных суждений касательно рабства, составят большинство.

Девушка услышала стук копыт по выходящей из леса дороге. Впрочем, на этот раз он не сопровождался мелодичным позвякиванием колокольчиков. Всадница неслась во весь опор. Звоночек галопом выскочила из леса. Грива, в которую были вплетены красно-зеленые ленты, развевалась. Прежде чем кобыла успела остановиться, Джессика на ходу спрыгнула на землю.

К ней подбежала Сара.

— Боже мой! Джессика! Что случилось?

Та в буквальном смысле слова упала в объятия подруги. От быстрой езды и холода ее лицо раскраснелось. Девушка с трудом дышала.

— Ты должна нам помочь, Сара. Вилли Мей обнаружила на территории Виллоушира беглеца.

Оглянувшись, учительница завела девушку за ствол дерева. Здесь их не увидят любопытные глаза тех, кто может находиться сейчас в лесу.

— Т-с-с-с, — прошептала она. — Разговаривай тише, Джессика. Успокойся. Что случилось?

Глубоко вдохнув холодного воздуха, Джессика начала свой рассказ. Из ее рта шел легкий пар. Дней десять тому назад, в полночь, рассказывала она Саре, их экономка нашла в сарае беглеца, «еще не совсем мужчину», повторила она слова Вилли Мей. Парень не открыл негритянке ни своего имени, ни того места, где он прячется днем. Из коптильни пропали два окорока. Теперь о краже узнал ее отец. Он приказал главному надсмотрщику провести расследование и найти виновного. Никто не верит, что украл кто-нибудь из своих. Все думают, что беглый негр скрывается где-то в лесу или на берегу озера. Джессика была полностью согласна с Вилли Мей в том, что очень скоро парня поймают и…

Джессика зажмурилась и с гримасой боли на лице произнесла:

— Папа пошлет его обратно к хозяину. Вилли Мей говорит, что он еще совсем мальчик и очень худой. Нескольких ударов кнутом хватит, чтобы исполосовать его спину до костей.

— А почему Вилли Мей обратилась за помощью к тебе? — спросила Сара.

Джессика не отвела глаз и не смутилась.

— Она знает, что у меня на сердце, Сара. Я не умею притворяться.

Сара покачала головой.

— Я боюсь за тебя, Джессика. Что я могу для вас сделать?

— Я хочу, чтобы парня забрали от нас как можно скорее. Скутер, наш кузнец, согласен помочь. Он спрячет его в своем фургоне, когда поедет в город за новым колесом. Кузнец высадит парня у церковного кладбища. Негр будет оставаться у тебя до тех пор, пока я не приеду за тобой в карете и не отвезу в Чарльстон на пристань. К тому времени ты все успеешь организовать, договоришься с матросами… Ну, ты сама лучше знаешь.

Джессика смолкла, взглянула на Сару и прижала руки к своему раскрасневшемуся лицу.

— Боже мой! Сара! Я и не подумала… Ты считаешь, Скутер может заподозрить тебя из-за того, что высадит негра поблизости от твоего дома? Не заподозрит. Уверяю тебя. Беглые рабы часто прячутся на кладбищах.

— Нет… ничего страшного. Все нормально, — произнесла Сара.

Она прислонилась к стволу дерева. Ее не покидало нехорошее предчувствие, что на этот раз удача будет не на их стороне. Перед внутренним взором девушки предстало лицо ее племянника. Быть может, подавленное состояние духа тому причиной, быть может, она не хочет рисковать накануне поездки домой.

— Хорошо, — наконец промолвила Сара. — Я спрячу парня до отъезда. К счастью для нас, Седжвики несколько дней погостят у Толиверов. Когда мне ожидать «посылку»? Мне нужно время, чтобы сообщить о случившемся связному.

— Сегодня днем. Парень прячется в сарае возле беседки. Нам еще надо убедить его в том, что в фургоне он будет в полной безопасности. У тебя хватит времени, чтобы все устроить?

— Думаю, хватит, — ответила Сара.

Она оставит гореть свет в одном из окон, выходящих на задворки ее домика. Живущий за рекой связной увидит этот свет и поймет, что у нее есть «груз». Связной просигналит в ответ: сообщение принято. Потом посредством шифров и тайных знаков ее известят о том, что в чарльстонском порту все готово и команда одного из пароходов согласна принять на борт беглого. Ждать долго не придется. Инструкции будут проще простого. Ей останется доставить «груз» в назначенное место в порту и отбыть восвояси. В тот день, когда перевозила Тимоти, Сара высадила его в условленном месте. Развернув Дурмана, она оглянулась: негра и след простыл. Единственное, что ее по-настоящему тревожило, так это то обстоятельство, что «человек за рекой», как она про себя называла агента организации, знает ее имя. Учительница могла только надеяться, что этого человека, кем бы он ни был, никогда не поймают. Пусть все будут в полной безопасности для того, чтобы завтра иметь возможность помогать другим.

— Я сделаю все необходимое и буду его ждать, — сказала Сара.

Джессика обняла ее.

— Большое спасибо, Сара. Рождество будет преисполнено для меня в этом году еще бóльшим смыслом, ведь мы спасем паренька.

— Пока еще рано загадывать наперед, Джессика. В этом деле всегда есть вероятность, что «поезд» сойдет с рельсов. До тех пор, пока «кондуктор» и «пассажир» не прибудут на место, говорить о чем-либо наверняка не стоит.

Глава 11

В библиотеке хозяйского дома в Квинскрауне Сайлас Толивер бросил карандаш на страницы со списками всего необходимого и колонками цифр, разложенные на столе его покойного отца, ныне принадлежавшем его брату Моррису, и обхватил голову руками. Цифры, в отличие от его внутреннего голоса, не врали. Он сглупил, вложив деньги в конестоги, как безапелляционно заметил Карсон Виндхем, отказывая ему в кредите.

— Извините, Сайлас, но я не привык сорить деньгами. О чем вы думали, прежде чем инвестировать в это? Ваша ошибка состоит в том, что вы поставили успех вашего начинания в зависимость от других людей. Вы понадеялись на то, что они доставят фургоны в Техас в целости и сохранности, свято соблюдая условия заключенного договора. Как вы уже на своем горьком опыте убедились, их слово не крепче ленты, стягивающей волосы на женской голове. Никогда не следует возлагать финансовый успех начинания на плечи других. Вас подведут и разочаруют. Лучше занимайтесь сельским хозяйством. Это у вас хорошо получается, а делать инвестиции предоставьте людям с деловой хваткой, таким, как я.

Сайлас едва не выдрал волосы у себя на голове. И о чем, во имя всего святого, он думал? Никто не обратился к нему с желанием приобрести конестоги, несмотря на множество объявлений, и теперь восемь величественных фургонов ценою в семь сотен долларов стояли, словно нищие в поле, у одного из сараев Квинскрауна, являясь унизительным напоминанием о неудаче, постигшей Сайласа в попытке извлечь выгоду где-нибудь, помимо хлопковых насаждений. Эта армада высоких фургонов, крытых белым, словно паруса, брезентом, мокла под дождем рядом с его собственным конестогой и двумя фургонами, чьи арендаторы не разорвали соглашения. Впрочем, не существовало никаких гарантий, что к первому февраля, к дате поставки, они не передумают.

Сайлас рассчитывал одолжить деньги у Карсона Виндхема. Ему надо было платить чем-то за провизию и прочие припасы, не говоря уже о дополнительных расходах в пути. Он и так уезжал из Южной Каролины по уши в долгах у человека, быть в долгу у которого ой как не просто. Даже в том случае, если бы фургоны удалось продать по той же цене, по которой он их покупал, пять-шесть лет ему, Джошуа и Летти пришлось бы довольствоваться самым скромным существованием до тех пор, пока долг самому богатому человеку Южной Каролины не был бы выплачен. Сайласа воротило от таких перспектив. Пока другие переселенцы, богатые переселенцы, будут выстраивать себе шикарные особняки, увеличивать наделы обрабатываемой земли и прикупать рабов, чтобы дело спорилось быстрее, он будет жить в бревенчатой избе, возделывая те же жалкие несколько акров, что и в первое лето по приезде, с помощью тех нескольких негров, которых привезет с собой. Летти будет вынуждена сама шить себе платья из самого дешевого сукна, в то время как жена Джереми, если он, конечно, когда-нибудь женится, и жены его необремененных долгами соседей будут щеголять в шелковых нарядах от дорогих портних.

Но теперь, без денег, которых так и не дал Карсон, даже такое скромное существование было им не по средствам.

У него не было иного выхода, кроме как обратиться за помощью к Моррису.

В соседней комнате он услышал радостный голосок Джошуа. Тот указывал своим пальчиком на иллюстрации к детской книжке, которую Летти взяла на время из школьной библиотеки. Когда Сайлас выходил из комнаты, сын сидел на коленях у его невесты. Джошуа обожал сидеть на коленях у Летти. Преподобный Седжвик смотрел на них преисполненными любви глазами и курил трубку. Рядом, у камина, вязала Елизавета. Эта полная покоя сцена разительно диссонировала с мрачным настроением Сайласа. Мужчина отстранился от письменного стола, поднял глаза и уставился на писанный маслом портрет Бенджамина Толивера, который тот заказал еще в молодости. Душу Сайласа переполняла горечь. Он вытянул вперед дрожащую руку и ткнул в портрет пальцем.

— Ты мог бы избавить меня от этого, отец. Если бы ты любил меня хотя бы немного, то не забыл бы… Я ведь твой сын…

— Ты порицаешь собственного отца, Сайлас.

Тот резко обернулся: Моррис неслышно вошел в кабинет. Он был грузным мужчиной, движениями своими, да и внешностью похожий на медведя. Из-за его неуклюжести хозяйки испытывали неподдельный страх, когда Моррис оказывался неподалеку от их хрупких этажерок, но временами его глаза выражали такую доброту, какой Сайлас ни у кого другого во взгляде не замечал. Вот и сейчас глаза Морриса светились добротой. Сайласу показалось, что он заметил в них блеск слез. Мужчина удержал вертящуюся на языке резкую отповедь и собрал раскиданные по столу бумаги. Моррис глубоко и искренне любил отца и переживал утрату, а Сайлас в очередной раз оскорбил того на глазах у брата. Сайлас не мог утешить Морриса в его горе.

— Я рад, что ты пришел, Моррис. Мне надо кое-что с тобой обсудить.

Сайлас встал, освобождая стул за письменным столом для хозяина кабинета, и сел на другой, но Моррис грузно опустился в кресло напротив.

— Я тоже рад, что вы живете в доме этом, — произнес брат, — и ты, и Джошуа, и Летти.

Моррис ежедневно читал Библию. Он часто выражался языком Библии короля Якова[15]. Его манеру говорить Летти находила очень милой. Иногда реакция девушки на его реплики вызывала в глазах Морриса огоньки удивления, столь редко наблюдаемые Сайласом в глазах брата. Он понимал, что Моррис уже чувствует пустоту в доме. Без Джошуа и Летти Квинскраун превратится в пустошь. Вот только до понимания Сайласа не доходило то обстоятельство, что ради того, чтобы удержать здесь его сына и будущую жену, Моррис откажет ему.

— Нет, брат. Я тебе не помогу, — произнес этот увалень, когда Сайлас изложил ему суть дела. — Твое место — здесь, в Квинскрауне, рядом с матерью и мною. Я согласен дать тебе денег, если ты отправишься в Техас один, но я не согласен платить за то, чтобы ты вез туда Джошуа и Летти.

— Я не оставлю их здесь, Моррис.

— В таком случае ты не получишь от меня ни доллара.

— А ты не считаешь, что наш отец обошелся со мной не по справедливости?

— Скорее я склонен считать, что он не вполне верно понимал, что для тебя будет лучше.

— Если ты так считаешь, то отдай мне половину плантации. Она по праву должна была достаться мне. В этом случае я останусь, хотя мне этого не особо хочется.

— И вновь ты противишься последней воле отца. Ты не веришь в то, что он рассудил правильно. Боюсь, Сайлас, я ничего не могу с этим поделать.

— Ты разговариваешь загадками, Моррис.

— Я говорю вполне понятным языком, это ты, брат мой, слеп и не хочешь видеть очевидного.

Переубедить Морриса не удалось. Сайлас пообещал отдать ему фургоны в счет взятых у него денег. Он сможет продать их федеральной армии и неплохо на этом заработать.

— Почему бы тебе самому не продать их федералам? — предложил Моррис.

Сайлас объяснил, что переговоры с армейскими чиновниками займут несколько месяцев, а этого времени у него просто нет. В Техас он должен отправиться весной, первого марта, а деньги ему нужны прямо сейчас. Надо еще подготовиться к долгому путешествию.

Бесполезно. Моррис остался тверд в своем отказе. Техас нынче представляет собой неподходящее место для женщин и детей. Сайлас должен отложить переезд на год, продать фургоны, подкопить денег, а потом, на следующий год, отправиться весною с другим обозом. Джереми и его люди станут первопроходцами. Мама на некоторое время будет избавлена от страданий, связанных с расставанием с близкими и любимыми ею людьми. Джошуа дольше побудет с обожаемой бабушкой и дядей. Быть может, мальчик их запомнит и однажды решит вернуться в Квинскраун повидаться с родными. Спор окончился тем, что Сайлас выскочил из кабинета, громко хлопнув за собою дверями. Удивленные домочадцы, собравшиеся у камина в своем счастливом неведении, с изумлением уставились на сына, отца, жениха и будущего зятя, бегущего вверх по лестнице в свою комнату. Его красивое лицо искажала ярость.

— Не ходите за ним, Летти, — посоветовал Моррис, стоя в дверях библиотеки. — Он не в себе.

— Что случилось? — спросила девушка, которая едва удерживалась от искушения избавиться от сидящего на ее коленях Джошуа и броситься вслед за Сайласом.

— Его мечта временно разбита вдребезги, — сказал Моррис.

— О чем вы?

— Сайлас не будет петь гимны Господу на чужбине, — произнес тот, подражая словам псалмов из Ветхого Завета. — Другими словами, он не поедет в Техас, по крайней мере весной будущего года. Дело идет к тому, что мы с мамой будем иметь удовольствие жить с вами под одной крышей еще целый год.

Подойдя, Моррис под заливистый смех племянника поднял его в воздух.

— Пойдем смотреть на новые марионетки, мой славный мальчик.

В своей спальне Сайлас стоял, сжимая рукою решетку нетопленого камина, низко повесив голову. Что же делать? У кого попросить денег? Другие заимодавцы могли бы ссудить его нужной суммой, но ведь, узнав о том, что Карсон Виндхем счел его случай слишком рискованным, они тотчас же ему откажут. Переубедить их в обратном будет просто невозможно. Надо будет рассказать Летти о затруднительном положении, в котором они очутились по его вине. Она его поймет, простит и посоветует, как выйти из положения с наименьшими потерями. Для нее следующий год не будет особенно трудным. Летти любит мать своего жениха и Морриса считает «милым человеком». «Сайлас! Если бы ты мог по достоинству оценить эту сторону его натуры». Невесте нравилась плантация Квинскраун, ее сады и акры тучных пастбищ, работающая в доме прислуга, лошади и собаки. Все это разительно отличалось от малюсенького дома священника, в котором протекала ее жизнь до сих пор. Вот только она не поймет и не сможет любить мужчину, который, взяв ее замуж, еще на год останется прозябать в Квинскрауне. Он вряд ли сможет и далее мириться с приказами старшего брата, часто-густо идущими плантации во вред. Почему Моррис не поймет, что земля должна несколько посевных периодов оставаться под паром, чтобы вернуть себе плодородие? Он не сможет более получать ничтожную зарплату в то время, как плоды его трудов набивают деньгами сундуки Морриса. Он не сможет довольствоваться ролью чуть лучше роли простого надсмотрщика, в то время как его брат будет разъезжать на черном жеребце и играть роль хозяина дома, в котором они оба родились.

Он должен найти выход. И за ценой не постоит. Он на все согласен… Сайлас готов был продать душу, лишь бы первого марта 1836 года отправиться в обозе, возглавляемом Джереми Уориком, на покорение техасской целины. Надо только найти того, кто пожелает у него эту душу купить.

Глава 12

— Вилли Мей! Надо что-то сделать с беседкой, — сказала негритянке Юнис. — Мне она напоминает ощипанную курицу. Хоть бы какой-нибудь бантик прицепили ради создания атмосферы Рождества. Ладно. Я подберу кое-какую мишуру, а ты поручи это дело прислуге. О Типпи не забудь. Без ее воображения нам не справиться. Мы вместе пойдем к беседке и решим, чем ее украсить.

Вилли Мей могла бы поклясться, что в этот момент стала белее своего передника.

— Сейчас, миссис Юнис?

— А когда еще? Моя сестра приезжает из Бостона послезавтра. Я хочу, чтобы к ее приезду весь наш дом выглядел как можно наряднее. У них в Бостоне пуританские представления о праздновании Рождества. Я хочу, чтобы здесь ее окружали яркие цвета. К тому же моя сестра любит читать, сидя в беседке, — сделав паузу, Юнис продолжила уже в другом тоне: — В чем дело? Ты уставилась на меня как баран на новые ворота.

— А-а-а-а… Ничего, миссис Юнис. У меня только что возникло странное ощущение, словно кто-то щекочет мой хребет.

— Это, должно быть, кто-то прошелся по твоей могиле, Вилли Мей. Где твоя дочь?

— Наверху вместе с молодой госпожой. Мисс Джессика вернулась после прогулки верхом, и Типпи помогает ей сменить костюм ко второму завтраку.

— Джессика и сама прекрасно управится. Пожалуйста, передай своей дочери, что я хочу ее видеть.

— Да, миссис Юнис.

В спешке выйдя из комнаты, Вилли Мей поднялась наверх. Святой младенец Иисус! Беглец все еще прятался в беседке. И что, ради всего святого, им сейчас предпринять? Слуги на кухне как раз заняты приготовлением второго завтрака. Вскоре они начнут ходить туда-сюда из домика, где располагалась кухня, в Большой Дом и обратно, сервируя стол. Они будут ходить мимо беседки и сарайчика при ней. Увести паренька в другое укромное место незаметно просто невозможно.

Сердце стучало с такой силой, что, казалось, вот-вот вылетит из груди. Перед дверями комнаты мисс Джессики негритянка остановилась, перевела дух и собралась с мыслями. Ради душевного спокойствия Типпи ни она, ни мисс Джессика ничего не рассказали ей о беглеце и планах касательно его спасения. Вилли Мей ужасала сама мысль о том, что их замысел может провалиться и хозяева узнают о причастности ее дочери к помощи беглому негру. Спасибо небесам, хозяйка предоставила ей повод отослать Типпи из комнаты и поговорить с мисс Джессикой с глазу на глаз.

— День добрый, Вилли Мей, — поприветствовала ее молодая госпожа. — Что привело тебя сюда?

На ней была льняная сорочка длиною до колен. Типпи зашнуровывала корсет, чтобы мисс Джессика могла влезть в конусообразный верх дневного платья, ожидающего своего выхода. Белая кружевная накидка, которую следовало надеть поверх плеч, лежала на кушетке. Кружева были отделаны красными и зелеными лентами. На этом настоял отец. Он хотел, чтобы женщины в его доме одевались в цвета рождественских праздников. Ни один господский дом на Плантаторской аллее не был украшен к Рождеству так пышно, как Виллоушир.

— Ваша мать желают видеть Типпи, — ответила Вилли Мей.

Служанка оторвалась от своих занятий и спросила:

— Мама! Что-то случилось?

— Ничего плохого, девочка моя. Миссис Юнис сама тебе все расскажет.

Выпустив из рук концы шнуровки, девушка подошла к матери.

— Что-то не в порядке? Я это чувствую.

Вилли Мей устремила взгляд на лицо дочери — кожа да кости, как и все ее тело. Типпи казалась ей не сильнее воробушка. Сердце матери сжалось, как мокрая тряпка, из которой отжимают воду. Она мягко взяла дочь за остренький подбородок.

— Ступай, — тихо произнесла она. — Ничего плохого не случилось. Мне просто надо поговорить с мисс Джесси.

Корсет на девушке был зашнурован еще не до конца — тесемки свисали вниз.

Когда горничная ушла, Джессика сказала:

— Типпи права. Что-то все же случилось, Вилли Мей. Что? Рассказывай.

— Мне никогда не удается ее одурачить, — сказала негритянка. — Ваша мать желают украсить беседку к Рождеству. Прямо сейчас. Именно поэтому она послала за Типпи. Что делать?

— Всевышний! — простонала Джессика. — Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, немедленно. Она послала меня созывать прислугу, пока сама будут готовить мишуру.

Джессика потерла лоб и на минуту задумалась. Сдернув с себя корсет, она принялась натягивать дневное платье.

— Я скажу, что мы будем делать, — борясь с пышными складками, произнесла девушка. — Иди за мной, Вилли Мей, и со всем соглашайся, что бы я ни сказала. Понятно?

— Хорошо, — ответила негритянка, понятия не имея, на что соглашается.

Она помогла мисс Джессике застегнуть все пуговицы.

— Мисс Джессика! На вас нет достойного вашего положения нижнего белья!

— Никто меня под платьем не увидит, — отрезала девушка.

Она выскочила из своих покоев, подобно пароходу, на полных парах стремящемуся в открытое море. В кильватере за ней следовала Вилли Мей.

На полпути вниз по лестнице — юбки прилипли к ее ногам, так Джессика спешила — она несколько раз громко позвала:

— Мама! Мама! Мама!

Юнис бросилась на ее клич. До этого они с Типпи копались в чуланчике под кухонной лестницей, где хранились украшения ко всякого рода празднествам.

— Святые небеса! Дочь моя! — воскликнула Юнис, увидев Джессику, опирающуюся на перила.

Из-за спины хозяйки с любопытством выглядывала Типпи.

— Обязательно кричать, как баньши?

— Мама, я сомневаюсь, что ты знаешь, кто такие баньши.

— Я знаю. Это женщины-духи из ирландского фольклора. Они садятся под окнами и своими стенаниями предрекают кончину кого-нибудь из обитателей дома, — фыркнула Юнис. — Я, конечно, на уроках не сидела, но все равно узнала кое-что из того, что преподавала тебе Летти Седжвик, юная мисс. Так в чем дело?

— Мама! Вилли Мей сказала мне, что ты собираешься украсить беседку… но… тогда я не смогу сделать вам сюрприз.

Слова дочери явно озадачили Юнис.

— Какой сюрприз?

Джессика постаралась не замечать озадаченного взгляда Вилли Мей.

— Ну… если я тебе скажу, то сюрпризом это уже не будет.

Юнис перевела взгляд на экономку.

— Ты об этом знала?

— Конечно, знала, — отвечая за Вилли Мей, произнесла Джессика. — Но пусть это лучше останется в тайне.

Сделав небольшую паузу и театрально заламывая руки, она продолжила:

— Ладно, ладно. Вилли Мей и я решили украсить беседку сами, без помощи Типпи. Я хочу доказать, что обладаю тонким вкусом. Мне вообще хочется уделять больше времени делам по дому. Думаю, я начну с украшения беседки.

Рот Юнис приоткрылся. Несколько секунд она не могла вымолвить ни слова. Взгляд матери остановился на подоле, облегающем ноги дочери.

— Почему ты не надела нижние юбки?

Джессика посмотрела вниз.

— Ой… Я так спешила с тобой переговорить, что у меня не было времени их надеть. Мама! Пожалуйста, позволь мне и Вилли Мей самим украсить беседку. Пожалуйста! Предоставь все нам! Мне бы хотелось сделать что-нибудь свое и показать это тете Эльфи, когда она приедет к нам на Рождество.

— Ладно… хорошо, Джессика, — тоном, в котором сквозили нешуточные сомнения, произнесла Юнис. — Твой отец будет тобой доволен. Я уверена, но…

Хозяйка бросила несколько сомневающийся взгляд на Вилли Мей.

— Проследи, чтобы она там ничего не натворила.

— Слушаюсь, миссис Юнис, — ответила экономка.

— Но не надо за нами подглядывать, — заявила Джессика. — Мы там все завесим, чтобы никто за нами не подсматривал. Так ведь, Вилли Мей?

— Да, да.

Скутер сообщил помощникам, что ему надо съездить в город за колесом раньше, чем он собирался. Сегодня днем может пойти дождь. Он не хочет, чтобы его повозку заляпало грязью. Его обед они могут разделить между собой. Времени поесть у него не будет. Если наведается хозяин, пусть они все ему объяснят.

Весь день, впрочем, на небе не было ни облачка. За холстиной, которой завесили беседку, Джессика и Вилли Мей трудились в поте лица ради того, чтобы не ударить лицом в грязь пред ликом той рождественской красоты, в которую превратился Большой Дом благодаря тонкому вкусу Типпи. Карсон вместе с женою пришли ближе к вечеру осмотреть плоды трудов дочери и экономки.

— Бука! Ты и Вилли Мей превзошли все мои ожидания! — громко провозгласил хозяин.

Той ночью, поудобнее устраиваясь в постели подле своей жены, Карсон прошептал ей на ухо:

— Послала бы ты завтра Типпи к беседке. Пусть поправит там кое-что.

— Ты читаешь мои мысли, дорогой, — ответила ему Юнис.

Глава 13

Лишь время от времени до ее уха долетало легкое шуршание за стеной. Иногда из кладовой, в которой расположился «гость», долгое время вообще не доносилось ни звука. Тогда Сара подходила к двери.

— Ты там? — тихо спрашивала девушка.

Ответ был едва слышен, настолько, что Саре казалось — это шелест ее собственных волос на сквозняке.

— Да…

Сара поставила детскую кроватку в небольшой кладовой, смежной с кухней. Единственное окошко впускало бы внутрь достаточно света и свежего воздуха, но в целях безопасности его пришлось запереть и завесить. Сара благодарила Господа за похолодание. Днем температура держалась на отметке шестьдесят градусов по Фаренгейту. В противном случае беглец сварился бы в запертом помещении живьем. О москитах даже говорить не приходилось. Ночью, когда температура опускалась, чернокожий паренек укрывался несколькими одеялами. Сара временами приносила ему еду, но никогда не позволяла «узнику» появляться в доме. Кто-нибудь вполне мог увидеть негра, к примеру, сквозь щели жалюзи в окне над кухонной раковиной. Самым неприятным во всем этом было то, что приходилось опорожнять его ночной горшок. К этому процессу Сара относилась с не меньшей гадливостью, чем сам негр.

— Извините, пожалуйста, мисс, — передавая ей горшок, смущенно бормотал паренек.

— Ничего страшного, — стараясь лишний раз не дышать, отвечала ему Сара.

Девушка часто думала о том, как ее «гостю» удается выдержать пребывание в замкнутом, полутемном пространстве без общения с себе подобными, без какого-либо дела, занятия. Сама Сара боялась, что сойдет с ума, если пребывание негра в ее доме затянется хотя бы на один лишний день. Девушка чувствовала себя пленницей в собственном доме. Она боялась даже выйти прогуляться, понимая, что если паренек обнаружит ее отсутствие, то может запаниковать, убежать из дома или натворить еще чего-нибудь такого, что подвергнет всю их затею большому риску.

Из предосторожности они не осмеливались разговаривать друг с другом. Если кто-нибудь услышит их разговоры и распознает негритянский говор паренька… Карсон Виндхем сообщил властям о том, что поблизости может скрываться беглый негр. Многие были не прочь заслужить расположение Карсона Виндхема, выдав ему беглеца, а вместе с ним и Сару Конклин.

За секунду «гость» умудрился взять у нее поднос с едой и быстро прикрыть за собой дверь. Девушка едва успела бросить беглый взгляд на его худющее лицо и тело, одетое в мешковатые обноски, которые Сара нашла для него, порывшись в корзине для помощи беднякам, стоящей в церкви. Неплохо бы позволить ему выйти и размять ноги, но рисковать не хотелось. А вдруг его увидят? Добросердечная соседка, прихожанка или мать одного из ее учеников вполне могли, прознав, что до отъезда Сара будет жить в доме совсем одна, наведаться к ней в гости, принести что-нибудь вкусненькое или просто составить ей компанию. Со стороны Седжвиков очень любезно, что они прогостят у Толиверов до вечера следующего дня. Джессика приедет за ней и ее «грузом» после второго завтрака. К тому времени, когда Дурман снова появится у церковных ворот, их и след простынет.

Все скоро закончится. Сегодня последняя ночь их совместного заключения. Сара собрала свои вещи в пароходный кофр и положила в корзину еду для беглеца. Было десять часов вечера. Низко ползущие по небу облака закрывали луну. За окном царила кромешная тьма. Время повесить керосиновую лампу на столбик навеса над задним крыльцом и ждать сигнала «в порту все готово» от связного по ту сторону реки. Три продолжительные вспышки света, одна короткая. Это сигнал агента. В ответ ей следует трижды быстро уменьшить, а затем снова увеличить огонек в лампе. Посторонний наблюдатель, окажись он поблизости, решит, что девушка, испугавшись, как бы не было пожара, решила проверить исправность механизма фитиля. Если что-нибудь пойдет не так, сигнала не будет. Сара стояла и молилась в надежде увидеть три долгих и одну короткую вспышку на том берегу реки.

Завернувшись в плащ, девушка повесила лампу на крюк, вбитый в столбик, уменьшив ее огонек до едва различимого издалека. Ждать пришлось недолго. Вспышки на противоположном берегу. Сара трижды повернула механизм фитиля, то увеличивая, то уменьшая горение керосина. Огромное облегчение нахлынуло на девушку. Взявшись рукой за стекло лампы, она совсем погасила огонек внутри. Надо будет сообщить ее «гостю», что все идет по плану. Быть может, он будет лучше спать ночью. Она уж точно будет. Сара опустила руку с лампой и хотела уже идти в дом, когда заметила еще одну вспышку во тьме на том берегу. Сердце сжалось. Что случилось? Была ли последняя вспышка света преднамеренной или случайной? Мог ли ее связной уронить фонарь и быстро потушить его? Девушка прислушалась. Ее взгляд устремился в черноту леса. Ничего, за исключением тихого плеска воды о камни, слышно не было. Однажды, влекомая любопытством, Сара отправилась на противоположный берег реки и нашла то место, откуда связной подавал ей сигналы. Примятая листва в небольшой ямке в земле, от которой в глубь леса уходила едва заметная тропинка.

Чувствуя легкую тревогу на душе, Сара вошла в дом. Она решила не стучать в дверь кладовой и не сообщать пареньку хорошую весть. А то, чего доброго, еще сглазит. Ее дорожный костюм висел возле платяного шкафа в спальне. Сара повесила его туда вечером как напоминание о том, что через восемнадцать часов она будет в дороге, направляясь в Чарльстон, а оттуда поплывет на пароходе домой. Девушка разделась и в одной ночной сорочке легла в кровать, но не смогла заснуть. Все ее мысли вертелись вокруг Джессики.

Сара за нее опасалась. Сильная воля и импульсивность плохо сочетаются в одном человеке, а у ее подруги и того, и другого было с избытком. Если добавить к этому святую веру Джессики в то, что в своей семье она занимает особое положение, то девушка становилась похожа на слепого с заряженным пистолетом, который готов выстрелить в любую минуту. Джессика не воспринимает всерьез предостережений своего отца. Она ошибочно полагает, что его любовь к ней помешает Карсону воплотить свои угрозы в жизнь. Девушка считает, что отец не рискнет ее любовью, которая может превратиться в ненависть, если Карсон вместо дочери накажет Типпи. Джессика не понимает, что, если ее поймают за пособничество тем, кто хочет разрушить социальную систему, от которой зависит богатство, положение в обществе и способ жизни ее семьи, этого прегрешения ей никто не простит. Но Типпи, по крайней мере, это понимает. Тем лучше для благополучия Джессики, а вот что касается Типпи…

— Джессика знает Карсона Виндхема как отца, — однажды сказала ей Типпи, — но она понятия не имеет, что бывает, когда он выступает в роли белого хозяина Виллоушира.

Сара с ней согласилась. Было спокойнее осознавать, что Типпи понимает всю глубину опасности, от которой привыкла отмахиваться Джессика. Вместе они смогут, если повезет, вовремя останавливать душевные порывы их излишне импульсивной подруги.

Типпи не переставала удивлять Сару. А еще ей было грустно. Джессике следует поостеречься. Жизнь ее горничной может быть в любой момент растоптана подошвами сапог кустарного производства, которые носит Карсон Виндхем, или раздавлена каблуком обуви его сына. И тогда чудесный гений, живущий в этой маленькой, немного странной головке, «голове цветной», как выразился Карсон Виндхем во время одного из редких визитов Сары в Виллоушир, будет навсегда потерян. В тоне, каким были произнесены эти слова, учительница уловила нотки ревности и негодования из-за того, что привязанность, которую его дочь испытывает к этой негритянке-рабыне, не распространяется на него самого и его сына, брата Джессики. В общем, Типпи тоже следовало бы поостеречься.

Свет появившейся на небе луны начал уже блекнуть, когда Сара наконец-то заснула. Девушке казалось, что она все еще спит, когда вдалеке раздался топот подкованных лошадиных копыт. Кони проскакали по дороге мимо жилища священника, мимо кладбища и остановились у ее домика. Проснувшись, Сара встревожилась, вскочила с постели и быстренько накинула на себя халат. Из кладовой послышались испуганные возгласы «гостя». Выскочив из спальни, девушка пересекла кухню, отправляясь навстречу кошмару, которого с самого начала боялась и который, она была в этом уверена, ожидал ее по ту сторону двери.

Затянув потуже пояс халата, Сара отперла щеколду. За дверью оказалась компания мужчин на лошадях. Глядели они на нее холодно, а рты у них были плотно сжаты. Предводитель их слез с коня и коснулся полей шляпы.

— Доброй ночи, мисс Конклин, точнее, доброе утро. Кажется, уже настало утро, — произнес Майкл Виндхем.

Глава 14

— Понятия не имею, куда запропастился наш сын, — за завтраком заявила мужу Юнис. — Его не было всю ночь. Эльфи огорчится, если племянника не будет на месте к ее приезду.

— Он где-то с ночными всадниками, — внимательно читая газету, сказал Карсон. — Майкл увлекся намерением поймать того, кто нас обокрал.

— То были всего лишь два окорока, — высказала свое мнение Джессика, которой не особо улыбалась перспектива везти Сару с «грузом» в Чарльстон, в то время как по дорогам шныряют брат и его подхалимы.

Карсон посмотрел на дочь.

— Откуда ты узнала, что украли два окорока?

Джессика быстро соображала. Ей рассказала о «краже» Вилли Мей, но отцу лучше об этом не говорить, а то, чего доброго, он перестанет доверять экономке.

— Это ведь не секрет, папа. Все во Дворе знают о двух окороках.

— Опять Типпи насплетничала, — хмыкнул отец.

— Ты должен признать, Карсон, что в этом году девочка превзошла саму себя. Я с нетерпением предвкушаю, что скажет Эльфи о нашей красоте.

Мужчина снова хмыкнул. Впрочем, он не стал оспаривать тот факт, что таланты Типпи в этом году сотворили настоящее рождественское чудо — из лент, сосновых шишек, ветвей остролиста и омелы, свечей, цветной бумаги, вырезанных из дерева фигурок, кукурузных шариков, фруктов, орехов, имбирных пряников и стеклянных шаров, привезенных из самой Германии. Юнис настолько высоко оценила старания Типпи, что отменила распоряжение мужа отправить негритянку трудиться к другим ткачихам, так как дым из очага в хижине, где те работали, плохо сказывался на ее больном легком.

— Держать ее у ткачих — значит попусту тратить ее таланты, Карсон, — заявила Юнис таким тоном, что становилось понятно: для нее это решенный вопрос. — Эта девочка должна работать белошвейкой. Мне и Джессике нужны новые платья. Надо же что-нибудь надеть на свадьбу Сайласа и Летти.

Ее муж никогда не уклонялся от драки, разве что в тех редких случаях, когда благоразумие брало верх над вспыльчивостью. За исключением Виллоушира, его жена была самой большой любовью его жизни, поэтому лишний раз ставить их отношения под удар не стоило, дабы не натолкнуться ночью в спальне на холодность Юнис.

— Да, ты права. Мы должны использовать ее там, где девочка принесет наибольшую пользу.

— Папа! Ты уже приказал запрячь карету? — унимая сердцебиение в груди, спросила Джессика. — Пароход Сары отплывает в три часа. Примерно в это же время приезжает тетя Эльфи. Я хочу приехать в порт заблаговременно.

Карсон оторвался от чтения газеты.

— Да, приказал, но лучше будет, если ты подождешь брата. Пусть он отвезет тебя. Я не доверяю погоде в это время года. В альманахе пишут, что на этой неделе выпадет снег. С дорожными сундуками тети, боюсь, ты не справишься.

— Я найму носильщика, — складывая салфетку, сказала Джессика.

Знаком девушка подозвала слугу, чтобы помог ей отодвинуть от обеденного стола стул, на котором она сидела.

— А как вы донесете до кареты багаж Сары Конклин? — продолжал настаивать отец.

— Мы справимся, — возразила Джессика, всем сердцем надеясь, что Майкл так и не появится. — Теперь, если вы мне позволите…

— Они хотят остаться наедине, милый, — девичья болтовня и все такое прочее, — торопливо выходя из столовой, услышала девушка слова матери, объясняющей Карсону странное поведение дочери.

— В таком случае пусть Джессика возьмет с собой Типпи. Девочки не будут ее чураться, — шелестя газетой, сказал Карсон.

Джессика, нацепив на голову капор и накинув на плечи плащ, устремилась к выходу. Надо добраться до кареты прежде, чем ее отцу придет в голову мысль послать вместе с ней кучера. Даниелю можно доверять, но она не станет вовлекать его в эту опасную затею.

— Спасибо, Даниель, не надо. Я спешу, — сказала она негру, когда тот попытался укрыть ее ноги пледом.

Надо поскорее уезжать отсюда, пока не приехал Майкл и не настоял на том, чтобы ее сопровождать. Он не упустит возможности повидаться с Сарой Конклин.

Ко времени, когда, преодолев пять миль, Джессика добралась до Виллоу-Гроув, все мышцы ее рук и плеч болели от напряжения. Карета повернула на дорогу, ведущую к церкви, за которой находился дом Сары. Натянув поводья, девушка остановила коней. Из ее рта вырвалось облачко пара. Джессика заставила себя расслабиться. Самая тяжелая часть пути осталась позади. Никто не увидит того, как «груз» прячут в карету. Не успеет ягненок дважды крутануть своим хвостиком, как они с Сарой благополучно отправятся в путь. Впереди их ждет приятная прогулка. Погода ясная, погожая. До Рождества осталось всего лишь шесть дней. В Чарльстоне, до посадки Сары на борт, у них хватит времени посидеть за чашечкой чая на прощанье. Джессика чувствовала, что будет скучать по своей храброй подруге. Впрочем, она видела, как Саре не терпится встретиться со своим маленьким племянником и прочими родными ей людьми. Джессика разделяла опасения Летти, считавшей, что Сара может не вернуться после того, как проведет Рождество дома.

Девушка подняла руку, примеряясь, как бы сподручнее постучать в дверь, когда из-за обоих углов дома выехали всадники. Кое-кого она никогда прежде не видела, другие были ей знакомы. Джессика узнала местного механика хлопкоочистительной машины, дубильщика, владельца таверны и нескольких фермеров. Все уставились на нее в немом изумлении. Хмурые выражения на их лицах сменились полной растерянностью. Несколько секунд она не могла собраться с мыслями. Что здесь делают ночные всадники? Раздалось знакомое негромкое ржание. Девушка повернула голову на звук и увидела черного арабского скакуна Майкла. Тот тряс своей длинной шеей и махал хвостом, приветствуя таким образом Джессику. В седле никого не было. Коня держал под уздцы какой-то человек. Страх покрыл ее мозг льдом. Все тело окаменело. Дверь распахнулась. За ней стоял Майкл. Брат уставился на сестру. Его челюсть отвисла.

— Нет… нет… Не верю! — вырвалось у него. — Только не ты, Джессика… Скажи, что это не ты! Ты ведь здесь только для того, чтобы забрать Сару?

Следовало бы соврать, но сейчас Джессика не могла думать ни о чем другом, кроме как о судьбе Сары.

— Что ты с ней сделал? Где она?

— О Господи! Ты, значит, перевозчик, — дрожащим голосом произнес ее брат.

Лицо его стало белее покрытого известью надгробного камня. Даже глубоко посаженные серые глаза Майкла утратили свой металлический блеск. Шок и недоверие придали им оттенок замерзшей солоноватой воды.

— Мы не смогли заставить ее назвать имя того, кто приедет за парнем. Нам пришлось подождать и увидеть самим…

Толстый, короткий палец уперся ей в грудь.

— Сара! — позвала Джессика.

И бросилась через гостиную в кухню. Взгляд ее устремился к распахнутой двери кладовой.

Майкл, схватив сестру за руку, остановил ее.

— Она в своей спальне, — с искаженным лицом грубо сказал он. — Иди к ней. Я послал за лечебной мазью и бинтами. Собери вещи мисс Конклин, помоги ей одеться и проведи в карету. Больше в Виллоу-Гроув она не вернется. Я провожу вас в порт Чарльстона. Вместе мы встретим тетю, а потом я отвезу тебя к отцу.

Джессика рывком высвободила руку и вбежала в спальню.

— Господи! Сара! — сорвалось с ее губ, когда она увидела тело, лежащее на кровати.

Подруга лежала лицом к стене. Ночная сорочка представляла собою лохмотья, пропитанные кровью из ран, оставленных на спине ударами кнута. Снаружи послышался обмен репликами на повышенных тонах. В комнату вошел Майкл со свертком в руках. Джессика развернулась в его сторону.

— Как ты на такое решился?! — завопила она.

— Ты смеешь задавать мне вопросы, сестренка? А ведь это я должен о многом тебя спросить. И наш отец тоже. Поверь мне, он за тебя возьмется.

Майкл бросил сестре пакет.

— Вот. Промой раны. Мои люди погрузят сундук в карету. У тебя полчаса на то, чтобы подготовить твою подругу-аболиционистку к дороге в один конец. Пусть катится куда подальше.

И Майкл вышел. Джессика разорвала бумажную обертку пакета с марлей и лечебной мазью.

— Я им ничего не сказала, Джесси, — простонала Сара.

Джессика поспешно налила в миску воды из стоящего на умывальнике кувшина.

— Они поймали агента и заставили его меня выдать. Он попытался меня предупредить. Я надеялась… молилась, чтобы ты не приезжала, чтобы что-нибудь тебе помешало… чтобы ты придумала, что сказать брату…

— Т-с-с-с! Молчи, Сара.

Джессика опустилась на колени и принялась снимать с подруги остатки ночной сорочки, прежде чем перевязать раны.

— Лежи… Не шевелись. Думай о своем маленьком племяннике. Через несколько часов ты будешь в дороге. Домой. Тебе никогда больше не доведется встретиться с такими людьми, как мой брат и ему подобные.

— Они отвели беглеца в Виллоушир, — прошептала Сара, будто не слыша того, что говорила ей Джессика. — Его вернут хозяину. Они увели его связанным, с веревкой на шее… Они заставили негритенка смотреть, как меня секут.

Джессика почувствовала, что еще немного — и ее стошнит. За домиком росла высокая магнолия. Майкл и его головорезы, должно быть, подвесили Сару за руки к одной из толстых ветвей дерева. Никого поблизости не было. Никто не мог услышать свиста кнута и женских криков. Мужчины вволю над ней поиздевались, но Сара никого не выдала. Склонившись над исполосованной спиной подруги, Джессика крепко сжала губы, чтобы не расплакаться.

Сара слабым движением подозвала ее поближе и знаками попросила разговаривать тише на случай, если кто-то за стеной подслушивает. Боясь задеть ее раны, Джессика наклонилась вплотную.

— Я боюсь за Вилли Мей…

— Господи! Что знает Майкл? — вырвалось у Джессики.

— Паренек сказал, что услышал о безопасном доме и пришел сюда. О Вилли Мей он не проговорился, но, если твой брат засомневается и начнет его пытать… парень заговорит.

Джессика почувствовала, как кровь отливает от ее лица.

— За тебя я тоже боюсь, моя храбрая южанка… и за Типпи, — добавила Сара.

Чувствуя легкое головокружение, словно на палубе судна во время сильной качки, Джессика, стоя на коленях у постели пострадавшей, принялась тампоном наносить на раны мазь.

— Не бойся за нас, — сказала она. — Я что-нибудь придумаю. Когда дело касается меня, папа громче лает, чем кусает. Он на меня ужасно разгневается, но потом простит. Я его дочь. У него нет другого выхода.

— О Джессика… дорогая… — простонала Сара.

Глава 15

За завтраком в доме Толиверов, впрочем, как и в других господских домах на Плантаторской аллее, главной темой для обсуждения была внезапная и оттого еще более досадная отмена ежегодных праздничных мероприятий в Виллоушире. Обычно Виндхемы устраивали рождественский бал, чаепитие в честь ежегодного приезда сестры Юнис из Бостона и прием по случаю Нового года, на который приглашалось много важных гостей и знаменитостей. Те, кто удосуживался чести оказаться в списке приглашенных, ожидали этого события весь год. Леди заблаговременно заказывали бальные платья, украшения и придумывали замысловатые прически.

— Как вы думаете, из-за чего все отменили? — поинтересовалась Елизавета, адресуя вопрос домашним, собравшимся за столом.

Сегодня, вместо пиршества в Виллоушире, на завтрак была ветчина с мамалыгой. Женщина с тоской думала о новом бальном платье, висящем в ее гардеробе. Теперь у нее не будет возможности всем его показать. Сегодня, помимо Летти и ее отца, которые были частыми гостями в доме Толиверов, изредка оставаясь даже на ночь, а также двух своих сыновей и внука, Елизавета имела удовольствие видеть у себя Джереми Уорика. После завтрака он и Сайлас собирались обсудить не очень приятные перспективы, открывающиеся вследствие того, что весной караван тронется в путь в Техас без Сайласа и Летти.

— Понятия не имею, — ответил Джереми.

— Такое впечатление, что темный полог опустился на Виллоушир, — поэтично высказалась Летти. — Я так и не смогла поговорить с Джессикой. Когда я приехала повидаться с ней, меня в буквальном смысле слова выпроводили за дверь.

— То же можно сказать о Майкле, — присоединился к разговору Моррис. — Вчера мы должны были поехать вместе на охоту, но он прислал человека сказать, что все отменяется.

— Должно быть, что-нибудь серьезное случилось, — заметил преподобный Седжвик. — Никого из Виндхемов не было в среду вечером в церкви. Мистер Виндхем всегда приходит послушать кантаты и оставляет щедрые пожертвования. Очень странно.

— А мисс Конклин благополучно села на пароход в Массачусетс? — спросил у Летти Джереми. — Насколько я помню, Джессика должна была отвезти ее в порт.

— Мы не знаем, — ответила девушка, — и это нас беспокоит. Именно поэтому я поехала повидаться с Джессикой. Накануне я решила проветрить домик за кладбищем и обнаружила пятна крови на простынях и окровавленные ватные тампоны в мусорном ведре.

— Еще больше загадок! — воскликнул преподобный Седжвик.

— Думаете, она порезалась? — высказал предположение Сайлас.

— Я хотела поговорить с Джессикой и все у нее выведать, — сказала Летти.

— Не исключено, что кровотечение имеет естественные причины, — бросив многозначительный взгляд на Летти, предположила Елизавета.

Девушка покраснела, и тогда старшая женщина сменила тему:

— А я так надеялась полюбоваться в этом году Виллоуширом! — воскликнула она. — Та негритянка Виндхемов… Как ее имя, кстати?

— Типпи, — напомнил матери Сайлас.

— Она чудесно украшает дом к Рождеству. Мне до сих пор трудно вообразить, что такое уродливое цветное создание может проявить столько изобретательности.

Моррис откусил от намазанного маслом печенья и с полным ртом произнес:

— Это вы о той служанке-обезьянке с большими ногами, которая смахивает на подсвечник?

— Да, дорогой, — подтвердила Елизавета. — Джессика ее просто обожает.

Их прервали: распахнув двустворчатые двери столовой, вошел Лазарь. Подойдя к стулу Морриса, он склонился близко к его уху.

— Извините, хозяин, но в гостиной — посетитель.

— Так рано утром, Лазарь! Святые небеса! Кто это?

— Мистер Карсон Виндхем, сэр.

Все сидящие вокруг стола удивленно замолчали. Моррис сорвал из-за воротника салфетку.

— Я пойду к нему.

— Но он приехал не к вам, сэр, — сказал Лазарь. — Он хочет встретиться с мистером Сайласом.

— С братом?

Моррис уставился на Сайласа с таким выражением, словно подобного рода желание со стороны Карсона было чем-то за гранью возможного.

— Боже правый! — вырвалось у Елизаветы.

Ей сразу же показалось, что в комнате душно.

Сайлас сложил свою салфетку и встал из-за стола. Он улыбнулся Джереми и подмигнул Летти.

— Должно быть, старик передумал, — сказал он.

Моррис иронично приподнял брови.

— И решил приехать к тебе в рождественские праздники, чтобы лично сообщить о своем решении? Не думаю.

— Узнай, что же случилось в Виллоушире, — прикрывая рот рукой, громко прошептала Елизавета.

Карсон Виндхем стоял в гостиной, сложив руки за спиной. Взгляд его устремился куда-то за высокое венецианское окно. Лазарь принял у гостя его шляпу и стек, без которого Карсон нигде не появлялся. Мужчина явно был погружен в свои мысли. Сайлас не мог не согласиться, что Моррис, судя по всему, прав. Разве стал бы самый влиятельный и богатый человек в Южной Каролине приезжать к нему в час, когда положено принимать завтрак, для того чтобы уведомить о согласии предоставить ему кредит? Обычно в это время года люди вообще не занимаются делами.

— Мистер Виндхем!

Карсон повернулся. Только хорошее воспитание удержало Сайласа от публичной демонстрации своего изумления. Лицо гостя было отмечено печатью множества забот и нешуточного беспокойства. В последнее время каждое утро, глядя в зеркало, Сайлас замечал признаки подобного рода перерождения и на собственной физиономии. Угрюмое выражение лица Карсона Виндхема, мертвенно-холодный блеск в его глазах резко контрастировали с накрахмаленным, без единого изъяна галстуком из тончайшего сукна.

— Спасибо, что согласились со мной встретиться вопреки неурочности моего визита, Сайлас.

— Очень рад вас видеть, сэр, — слегка поклонившись, произнес его собеседник.

— Не уверен, что вы останетесь того же мнения после того, как услышите, зачем я пришел.

— В таком случае, пожалуй, нам следует присесть. Я позвоню слуге. Пусть принесут кофе.

Карсон отрицательно замахал рукой. Луч света, исходящего из камина, отразился от рубина на перстне с печаткой.

— Не стоит, но вы лучше присядьте, а я постою.

Сбитый с толку, Сайлас уселся на один из обожаемых матерью стульев мебельщика Хеппельвайта. Он лихорадочно прикидывал в уме, что заставило Карсона Виндхема стоять перед ним в гостиной его дома, вернее, в гостиной дома Морриса, в утро того дня, вечером которого планировалось устроить грандиозное празднество в Виллоушире, нынче отмененное. Сайлас не знал, что и думать. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что Карсон приехал сюда не по поводу кредита.

Впрочем, эта его уверенность поколебалась, когда гость, стоя перед Сайласом с широко расставленными ногами и заведенными за спину руками, хмуро уставился на него сверху вниз и произнес:

— Что скажете, если я прощу вам долг, оплачу все расходы на дорогу в Техас, дам достаточно денег на то, чтобы завести на новом месте плантацию и выстроить особняк, а впридачу подарю пятьдесят рабов?

Сайлас молча смотрел на Карсона, как на человека, который ни с того ни с сего разорвал на себе отлично скроенный жилет так, что пуговицы посыпались на пол.

Немного придя в себя, Сайлас ответил:

— Я бы сказал, что вижу сон, или… что вам снится кошмар.

— Вы не спите, да и я так же бодр, как филин в полночь.

— Извините, сэр, но я вас не понимаю.

— Что вы согласны сделать ради того, чтобы получить все то, что я сейчас предложил?

— Все что угодно, за исключением убийства и участия в ограблении банка, — ответил Сайлас.

— Я это предполагал, — скривив рот, произнес Карсон и смолк, словно обдумывая, следует ли продолжать.

Наконец он как будто пришел к положительному решению и с шумом выпустил воздух из ноздрей.

— Ладно, вот что, Сайлас. Все, что я предложил, ваше, если вы кое-что для меня сделаете.

Молодой человек замер. Заманчивые перспективы заплясали в его мозгу подобно крупинкам сахара в жестяной банке. Начать новую жизнь в Техасе не с нуля, а достаточно зажиточным человеком, чтобы быстро воплотить в жизнь все, о чем они с Летти мечтали… Он уже дошел до такой степени отчаяния, что готов был заключить сделку с дьяволом, и вот теперь это предложение. Но ничего просто так не дается. Предложение Карсона Виндхема исключением из этого правила не являлось.

— Что от меня потребуется? — спросил Сайлас.

— Женитесь на моей дочери, — ответил гость.

Глава 16

Оторопевший, Сайлас в изумлении уставился на Карсона.

— Что вы мне предлагаете?

— Вы не ослышались, — сказал Карсон. — Я хочу, чтобы вы взяли Джессику себе в жены и вместе с ней уехали в Техас.

— Но я ведь уже обручен!

— Я знаю. Вам придется придумать, как обойти это обязательство.

— Обойти?

— Сайлас! — бочкообразная грудная клетка мужчины заходила ходуном. — Я предлагаю вам шанс, который выпадает человеку только раз. Соглашайтесь, и вы заживете жизнью, о которой давно мечтаете. Не соглашайтесь, и вы возненавидите ту жизнь, на которую себя обрекли, возненавидите человека, которым станете. Вы окажете мисс Седжвик услугу, освободив ее от себя. Пусть выходит замуж за того, чья одержимость не затмит любви к ней.

Негодуя, Сайлас воскликнул:

— Полагаю, сэр, вы не учли того обстоятельства, что мисс Седжвик любит меня!

— Когда вы примете мое предложение, она вас возненавидит, и это чувство вскоре притупит ее сердечные терзания. Что значит любовь по сравнению с предложением, которое определит не только вашу судьбу, но и судьбу всех ваших наследников? Подумайте об этом хорошенько.

— Я не смогу сделать то, чего вы от меня требуете. Я уверен, что и ваша дочь на это не согласится.

— А никто и спрашивать не станет Джессику о согласии. Она потеряла всякие права после того, как предала меня и мою семью.

Слабый свет пролился на тайну отмены празднеств в Виллоушире. Во всем, значит, виновата Джессика, маленькая баламутка и смутьянка. Сайлас с едва скрываемым отвращением уставился на Карсона.

— Что она натворила? Я могу об этом узнать?

Карсон вкратце рассказал о противозаконной деятельности Джессики.

— Боже правый! — вырвалось у Сайласа.

— Моя дочь — не подарок судьбы, Сайлас, я это признаю. Если вы женитесь на ней, то будете иметь у себя в доме вечную головную боль, но некоторые мужчины находят Джессику… весьма привлекательной и очаровательной.

— Джереми, к примеру, — ироническим тоном заметил Сайлас. — Почему бы вам не обратиться с этим предложением к нему?

— Я тоже об этом подумывал, но…

Рот Сайласа скривился.

— Его нельзя купить?

— Он не в таком стеснительном положении, как вы.

Сайлас не знал, где тут заканчивается констатация факта и начинается оскорбление.

— Что будет с Джессикой, если вам не удастся выдать ее замуж? — из любопытства спросил он.

Карсон отвернулся.

— Я увезу ее подальше из Южной Каролины прежде, чем ее аболиционистские заблуждения станут общеизвестными, — сказал он. — Я не потерплю предательницы в собственном доме. Поверьте мне, из всех возможных вариантов брак с вами наиболее для нее желательный.

Карсон смотрел на Сайласа глазами отца, только что узнавшего о смерти собственной дочери.

— Пожалуйста, Сайлас, женитесь на Джессике. Возможно, вы даже полюбите друг друга.

— Сомневаюсь. Я люблю Летти. Она любовь моей жизни.

— Вы получите мои деньги. Подумайте об этом. Даю вам срок — две недели. В противном случае сделка не состоится, и мне придется искать другое решение проблемы, созданной моей непослушной дочерью.

Джереми появился в холле, когда туда из гостиной вышли Карсон, а за ним и хмурый Сайлас. Лазарь тотчас же услужливо подал гостю стек и шляпу. Карсон надел головной убор и поправил на себе его поля.

— Доброе утро, Джереми.

Во взгляде Виндхема Сайлас прочел страстное желание заполучить себе в зятья не его, а Джереми. Друг и впрямь был замечательным человеком, добродушным и веселым. Сайлас признавал, что его собственное чувство юмора значительно пострадало от недавних событий и навязчивых мыслей, которые Карсон считал его слабостью.

— Желаю счастливого Рождества вам и вашим семьям, джентльмены, — сказал Карсон, напоследок бросив взгляд на Сайласа.

Лазарь проводил его до дверей.

От Джереми не укрылся многозначительный взгляд Карсона.

— Зачем он приходил? — спросил он у друга, когда гость удалился.

Сайлас провел растопыренной пятерней по своим волосам. Из гостиной послышалось чистое сопрано Летти. Звук ее голоса был музыкой для его ушей.

— Ох, Джереми! — произнес он. — Иногда я жалею, что родился на свет.

Джессику уже четыре дня держали взаперти в ее комнате. Даже матери запрещалось с ней видеться. Единственным человеком, которого к ней допускали, была служанка Лулу, приносившая ей еду. Джессика уклонялась от общения с негритянкой. Девушка не спрашивала у нее, что поделывает тетя Эльфи, которую она видела только во время прошедшей в напряженном молчании поездки из чарльстонского порта в Виллоушир. Джессика не спрашивала ее о том, где находятся сейчас Типпи или Вилли Мей, не интересовалась, в каком настроении пребывают ее отец и мать. Горничная превратно истолкует ее слова и передаст их хозяевам. В своем изгнании, наедине со своими мыслями, Джессика не смогла бы вынести знания о том, на какую кару обрек Типпи и Вилли Мей ее отец. В эти дни накануне Рождества дом был на удивление тих. Вместо неистового веселья и радости приезжающих гостей, вместо суматошных приготовлений к балам и приемам, вместо бесконечной беготни домашней прислуги и громких разговоров, смеха и музыки — повсюду царила гробовая тишина.

Джессика была очень обеспокоена. Послал ли ее отец Типпи работать в поля? Наказал ли он Вилли Мей? Простит ли ее когда-либо мать? Будет ли с ней разговаривать? Какое наказание выберет для нее отец? Без наказания на этот раз наверняка не обойдется. А за что ее наказывать? За то, что она проявила сострадание к другому человеческому существу? Следы, оставленные пальцами Майкла на ее руке, когда брат тащил сестру через весь дом в кабинет отца, уже исчезли, но воспоминания навсегда отпечатались в памяти Джессики. Перед внутренним взором девушки стояли потрясенные лица тети и мамы, прижимающей ладонь к полуоткрытому рту. Ее преисполненный боли взгляд спрашивал: Что же, ради всего святого, ты натворила, дитя мое?

Она стояла с высоко поднятой головой, пока Майкл рассказывал отцу, как он со своими ночными всадниками поймал «подлого любителя негров» на горячем. Потом он попросил Карсона угадать, кому же этот преступник подавал сигналы.

Отец выслушал страстную речь сына и глазом не моргнув, но было видно, как все плотнее сжимаются его зубы, как темнеет обращенный на Джессику взгляд.

Наконец Карсон спросил:

— Мисс Конклин усадили на пароход?

— Да, папа, — ответил Майкл. — Я проследил за ней до отплытия. И сказал, что самые мрачные ее предчувствия оправдаются, если она вновь появится в наших краях.

— А беглец? Где он?

— Негр — в сарае, дожидается своей участи. Приказывай, что с ним делать. Он еще мальчишка, тупой, как все негры. Он говорит, что не знает ни имени своего владельца, ни названия плантации, с которой сбежал. Зовут его Джаспер. Он сразу же все нам выложил, когда увидел, что мы сделали с Сарой Конклин. Мальчишка говорит, что спрятался в фургоне, когда Скутер ездил в город за колесом.

— Кто-то из Виллоушира ему помогал.

— Он говорит, что нет. Я склонен ему верить.

— Как он узнал, что надо идти к дому мисс Конклин?

— Парень говорит, что к ним на поля приходил какой-то человек, думаю, это тот самый агент, и сказал, что женщина, живущая в доме возле кладбища в Виллоу-Гроув, помогает беглецам. Вот черномазый и пустился в бега.

— Агент — кто-нибудь из наших знакомых?

— Нет. Он приехал в Виллоу-Гроув с Севера в прошлом году и устроился работать клерком на складе фуража. Мы передали его шерифу.

— Значит, этот клерк и мисс Конклин подбили негра на побег?

— Да, сэр.

— А ты им помогала? — обращаясь к дочери, спросил Карсон.

Он поднялся из-за стола, желая посмотреть Джессике прямо в глаза.

— Да, — ответила та, гордая своей храбростью, но в то же время ужасно напуганная.

Девушка на заметила даже искры любви в этих холодных, темных колодцах — глазах отца.

— Я не собираюсь выслушивать твои оправдания. Я вообще не хочу тебя слушать. Убирайся прочь с моих глаз. Иди к себе в комнату и оставайся там до тех пор, пока я за тобой не пошлю. Если ты осмелишься хоть голову за дверь высунуть, я поступлю с тобой со всей строгостью. Поняла? Ты поняла, Джессика Энн?

Он никогда не называл ее Джессикой Энн. Шокирующее осознание, холодное, как сталь на морозе, угнездилось где-то в желудке. Ей вспомнились предупреждения Сары, когда она хвасталась, что папа громче лает, чем кусает, если дело касается его дочери. Подруга тогда вся сжалась — не от боли, оставленной кнутом, а от святой наивности, которую Джессика проявляла в вопросах, касающихся ее отца. Теперь Джессика боялась за судьбу Типпи. Отец накажет рабыню за прегрешения его дочери. Ему все равно, простит ли его дочь, ему плевать, что ее любовь может обернуться ненавистью.

Джессика сложила руки, словно молилась.

— Папа! Умоляю тебя, папа! Пожалуйста, не наказывай Типпи за то, что я наделала!

— Майкл! Уведи сестру в комнату.

— Прошу тебя, папа…

— Ступай!

Подобно солдату, конвоируемому на гильотину, Джессика в сопровождении Майкла проследовала наверх. За ними следили округлившиеся от удивления и испуга глаза матери, тети, Вилли Мей и нескольких слуг.

Уходя, брат произнес, вполне возможно, последние слова, адресованные сестре:

— Подумать только, когда-то я в тебе души не чаял.

Громкий стук в дверь спальни, столь долго ожидаемый и заранее вселивший в сердце девушки трепет, вернул ее к реальности. Отперев дверь, она обнаружила, что за ней стоит ухмыляющаяся Лулу.

— Хозяин желает вас видеть, мисс Джессика.

Глава 17

Сайлас не мог ни спать, ни есть. По утрам он пускался в утомительные конные прогулки, а в полночь мог отправиться в долгий пеший поход по окрестностям. Тихими морозными ночами, когда все на Плантаторской аллее спали, Сайлас размышлял, молился, волновался насчет того, как ему следует поступить. Минуло четыре дня из двух недель, данных ему на размышления, а Сайлас был столь же далек от ответа, как и в тот момент, когда Виндхем выдвинул предложение, которое являлось решением проблем, мучающих каждого из них.

Мать за него волновалась.

— Кассандра испекла твой любимый пирог, Сайлас. Почему ты ничего не ешь?

Невеста от беспокойства даже осунулась.

— Я чувствую, когда тебя что-то тревожит, дорогой. Что случилось? Пожалуйста, расскажи мне.

Джереми, который знал его получше родного брата, сказал:

— Что-то гложет твою душу, друг мой. Если захочешь поделиться, я тебя всегда выслушаю.

А его брат, как всегда, туповатый, медлительный и невосприимчивый к окружающему, заметил:

— Что бы тебя ни донимало, это началось с той минуты, когда Карсон Виндхем вышел из гостиной. Что такого он тебе сказал? Предложил руку своей дочери?

Моррис рассмеялся собственной шутке, но Сайлас, без тени улыбки на лице, отвернулся, чтобы брат не прочел правду в его глазах.

Конестоги стояли в поле возле сарая. Число мертвого груза увеличилось на две единицы после того, как оставшиеся потенциальные наниматели отказались от мысли присоединиться к каравану. Вскоре Джереми передал Сайласу записку, в которой говорилось, что он догадывается о том, что гложет его приятеля. Он предлагал встретиться и все обсудить.

Друг ожидал его в гостиной Квинскрауна, когда Сайлас, исполнив свои обязанности управляющего, присоединился к нему, усевшись подле камина. До Рождества оставалось два дня. По дому витали приятные запахи, источаемые кухонной стряпней и ветками вечнозеленых растений.

— Мне кажется, я догадываюсь, что тебя волнует, Сайлас, — сказал Джереми. — Вся проблема в деньгах? Я прав? У тебя не хватает средств на поездку?

Выбитый из колеи, Сайлас нервно провел рукою по густым волосам.

— Боюсь, ты прав, — признался он. — Я тебе не говорил, потому что мне казалось, я смогу предоставить обеспечение по ссуде, а денег от аренды и продажи фургонов хватит на переезд и обустройство в Техасе, но ничего у меня не вышло. Я не могу ехать туда с Летти, не имея ничего за душой.

Явно огорченный, Джереми подался вперед и произнес:

— Я даже не рассматриваю такую возможность. Без тебя, Сайлас, я в Техас не отправлюсь. Эту мечту мы лелеяли многие годы. Наши планы уже осуществляются. Забудь о своей гордыне и позволь мне помочь тебе.

— Нет, Джереми, — энергично замотал головой Сайлас. — Спасибо за предложение, но я решительно против. Быть в долгах у друга — не самое лучшее начало для совместного дела. Ты это понимаешь не хуже меня. Если бы не я, а ты нуждался в деньгах, ты бы принял мою помощь?

Джереми перевел взгляд на огонь.

— Нет, пожалуй, нет. Я бы рискнул своей жизнью ради тебя, также, как и ты ради меня, но, святые небеса, быть должным тебе денег — ни за что. Этот… неписаный договор между Уориками и Толиверами был заключен еще в Англии в конце Войны Алой и Белой розы, ты и сам это знаешь. Тогда Ланкастеры и Йорки решили поделить ключ от королевства вместо того, чтобы копать один другому могилы.

— Таково наше духовное наследие, Джереми. Никто не дает и не берет денег у другого.

Взволнованный, Джереми снова взглянул на друга.

— И что же нам в таком случае делать? Осталась ли хоть какая-то надежда на удачу? Как я понимаю, Карсон Виндхем отказал тебе в займе. Он сообщил тебе об этом во время того неурочного утреннего визита. После его ухода ты выглядел как человек, приговоренный к смертной казни.

— Я себя так и чувствовал, — заявил Сайлас, поднимаясь.

Быстрым шагом он направился к одному из высоких окон гостиной. В последнее время он не мог долго усидеть на месте. Впрочем, он даже стоять или лежать спокойно уже не мог. Его нервы были на пределе. Стоит ли рассказать Джереми о предложении Карсона Виндхема? Как отреагирует его друг, если узнает, что он всерьез обдумывает это предложение? Они ценили личности друг друга, уважали друг в друге честность. Хотя иногда взгляды их расходились, друзья никогда не ссорились. Участие в совместных предприятиях давало им довольно поводов для разногласий, но, казалось, ничто не способно их поссорить. Будучи еще мальчишками, они вместе строили каноэ, плоты и шалаши на деревьях, придумывали, как бы заработать на карманные расходы, отправлялись в длительные пешие походы, охотились и рыбачили. Когда они возмужали, то на равных паях купили скаковую лошадь, совместно заботились о ней и тренировали ее. Им нравились похожие девушки. Они всегда советовались друг с другом по любому поводу, будь то лучший способ оттащить в сторону упавшее на дорогу дерево или строительство моста для совместной выгоды их плантаций-соседок.

Когда вопрос касался интересов, затрагивающих обе плантации, их отцы поручали «мальчикам» самим разрешать его к взаимному удовольствию. После смерти Бенджамина Моррис не нарушил заведенного порядка вещей.

Но если Сайлас примет предложение Карсона, не пропадет ли желание Джереми совместно с ним отправляться в Техас? Захочет ли он возглавить караван и ехать плечом к плечу с человеком, который предал свою любовь ради осуществления их общей мечты? Если он пойдет на сделку, предложенную Карсоном, посчитает ли Джереми, что Сайлас, товарищ, которого он знал с детства, сделал это ради их общей пользы?

— Есть ли хоть какая-нибудь надежда? — спросил Джереми с легкой грустью и сожалением в голосе. — Ты предусмотрел все варианты?

Сайлас смотрел в окно. Отблески горящего в камине огня играли на стекле вокруг его фигуры. Со стороны могло показаться, что этот человек стоит в языках адского пламени. Сайлас порывисто повернулся к столику с горячительными напитками.

— Есть еще один открытый для меня вариант, — берясь за горлышко графина с виски, сказал он.

Было четыре часа дня, и потому при виде этого жеста брови Джереми слегка приподнялись от удивления.

— И какой? — спросил он, отрицательно качая головой, когда Сайлас и ему предложил стакан.

Наполнив свой, Сайлас уселся у камина.

— Ты оказался прав насчет Сары Конклин, — сказал он. — Она не та, за кого себя выдавала. Майкл Виндхем узнал, что она является «кондуктором» Подпольной железной дороги. Ее отправили в путешествие в один конец. В Виллоу-Гроув учительствовать она не вернется. Надо будет сказать об этом Летти.

— Святые небеса! — воскликнул Джереми. — Как Майклу удалось ее разоблачить?

Сайлас рассказал все, что знал. Он подозревал, что Карсон предпочел утаить кое-какие не особо приятные для него подробности.

— Бедная девочка, — произнес Джереми. — Могу только надеяться, что Майкл и его люди обошлись с ней не слишком грубо.

— Карсон на этот счет ничего мне не сказал.

— А Джессика обо всем этом знает?

Сайлас поднес стакан к губам.

— Знает. Она сама во всем этом по уши замешана.

— Что?

Джереми весь подобрался.

Сайлас рассказал о причастности Джессики к работе организации.

— Ее отец очень на нее разгневался, — окончил он свой рассказ, — так разгневался, что хочет спровадить дочь как можно скорее подальше от глаз своих. Именно поэтому он приезжал ко мне на днях. Ему нужна моя помощь.

— И чем же ты можешь помочь ему в этом деле?

— Он хочет, чтобы я женился на его дочери.

Застывший взгляд Джереми напомнил Сайласу об одном случае, произошедшем давным-давно, когда они удили рыбу на противоположных берегах озерца. Завидев друга стоящим в ступоре, Сайлас быстро определил, что же ввергло Джереми в такое состояние. Оказывается, выше по течению стоял также пришедший за рыбкой медведь. Он был настолько увлечен своим делом, что не обратил на Сайласа ни малейшего внимания. Во взгляде Джереми отражались две имевшиеся у Сайласа возможности: либо залезть на кипарис, где он будет в безопасности, но окажется в ловушке, либо рискнуть жизнью и броситься наутек, обретя таким способом шанс на свободу. Сайлас рискнул и, бросившись в лес, убежал от медведя. Теперь он чувствовал себя в такой же ситуации, как и тогда. Следует ли ему оставаться на месте, где он чувствовал себя в полной безопасности, но был связанным по рукам и ногам, или отправиться на поиски свободы, рискуя потерять больше, чем он может обрести? Возле озера в тот день Джереми его не оставил. Оставит ли друг его сейчас, если Сайлас примет предложение Карсона?

— Я не знаю, что и сказать, — произнес Джереми.

— И я не знаю… Может, все-таки выпьешь? Виски?

Пока Сайлас наполнял стакан Джереми, тот спросил:

— Что ты ему ответил?

Сайлас был доволен, что Джереми не сформулировал свой вопрос как «Ты ведь ему отказал?», как сделали бы многие на его месте.

— Я сказал, что подумаю. Джереми! Какого ты обо мне теперь мнения, когда знаешь, что я не отказал сразу, а взял время на раздумья? Ведь Карсон Виндхем предложил мне выход из сложившегося тупика, о котором ты только что говорил.

Глава 18

Джереми Уорик пустил своего коня легким галопом, когда тот свернул на обсаженную мшистыми деревьями дорогу, ведущую к особняку его семьи, издалека похожему на Парфенон[16]. Господский дом хозяев плантации Мэдоулендс был возведен из покрытого белой штукатуркой кирпича. Роскошное строение прямоугольной формы высотою в три этажа, если считать цокольный. Его окружали два ряда массивных колонн, которые поднимались до самой крыши. Подобно сверкающему драгоценному камню, даже в наступающих сумерках дом выделялся на фоне пышных садов и огромных лужаек, которые спускались вниз и терялись среди полей, откуда уже сняли урожай хлопка. Поля эти исчезали за горизонтом. Рожденный среди раздолья и роскошных строений Мэдоулендса, Джереми никогда прежде не обращал особого внимания на тот факт, насколько величественным кажется отчий дом, как обширны принадлежащие семье земли. Плантация Квинскраун была куда скромнее. Теперь он взирал на все эти земли и величавый особняк совсем другими глазами. На что пойдет человек, чем рискнет, чем пожертвует ради того, чтобы все это стало его?

Именно всего этого Сайлас желал всей душой. Именно для этого, по его мнению, он появился на свет. Именно это необходимо любому уважающему себя мужчине. Если Моррис завтра умрет, оставив Квинскраун своему брату, Сайлас будет самым счастливым, самым довольным своей судьбой человеком. Если отец и братья Джереми, не приведи Господь, скончаются, а он, Джереми, унаследует все их состояние, то ничего, за исключением горя и отчаяния, в его душе не останется. Причины его желания переселиться в Техас были иными, нежели у Сайласа. Он тоже был не прочь стать хозяином на своей собственной земле, но окружение — и это главное — должно быть новым, свежим, полным жизни. Все, о чем Джереми имел хоть какое-то представление, было связано с сельским хозяйством, но он не отказался бы и от других возможностей разбогатеть на земле больших надежд, которую являл собою Техас. Джереми втайне считал плантаторскую систему Южной Каролины с ее обычаями, традициями, нравами и предрассудками закостенелой и малоэффективной. Придет день, и она станет бесплодной, как постепенно теряет свое плодородие земля вокруг. Джессика Виндхем, должно быть, придерживается того же мнения.

Но Джереми вполне мог понять источники одержимости всем этим друга. Сайлас был человеком земли, земли, дающей богатые урожаи хлопка, если уж быть точным, а еще он был мужчиной из рода Толиверов, которого с самого рождения учили владеть, хозяйничать, распоряжаться, но никак не подчиняться чужим приказам. В жилах Сайласа текла кровь его предков. Он не мог изменить заложенного в нем с рождения характера или пойти с самим собой на компромисс, как не способен был изменить цвета собственных глаз.

Джереми было жаль друга. Ни одному моряку на свете не перепадало бороться с такими всеразрушающими девятыми валами, с какими приходилось теперь иметь дело Сайласу. Он оказался в ловушке между тигром и львом. В любом случае его легко могли растерзать живьем. Если он останется на плантации брата и женится на любимой девушке, то, без сомнения, угаснет от тоски. Если он выберет Техас, то вся земля и весь хлопок в мире не смогут унять его душевных терзаний по поводу того, что он женился на другой.

Сможет ли Сайлас пожертвовать той, кого любит, ради того, чтобы спасти самого себя? Сможет ли он бросить Летти опустошенной и униженной? Джошуа будет безутешен. Маленький мальчик уже считает Летти своей мамой, а Елизавета любит ее словно родную дочь. Если Сайлас бросит Летти и женится на Джессике, то покинет Южную Каролину с репутацией бесчестного человека и уже не сможет вернуться домой.

А как быть с Джессикой Виндхем? На фоне красоты Летти Седжвик у этой девочки нет никаких шансов завоевать сердце Сайласа. Конечно, если она вообще этого захочет… Учитывая вздорный характер Джессики, который Джереми имел удовольствие наблюдать, зная ее отношение к рабству, можно было бы предположить, что девушке будет неприятно даже поцеловать его друга.

Джереми покачал головой, жалея Сайласа, и пустил коня в галоп. Плохо, что Карсон Виндхем приехал не к нему. Когда ему исполнился двадцать один год, Джереми повстречал и полюбил девушку, которая вскоре умерла от тифа. И с тех пор ни одна особа женского пола не производила на него такого впечатления, как Джессика Виндхем. Если бы ее отец попросил его жениться на Джессике, он бы долго не раздумывал.

Джессика встретила тетку на лестнице.

— Тетя Эльфи! — бросаясь к ней в объятия, воскликнула девушка.

— О, моя милая девочка! Как же я перед тобой виновата! — порывисто заговорила тетя. — Если бы я больше времени уделяла тому, с кем ты общаешься в Бостоне…

Джессика отстранилась и заглянула тете в глаза.

— Ты ни в чем не виновата, тетя Эльфи. Я уехала отсюда уже с твердыми убеждениями. В пансионе они просто оформились окончательно. Ты знаешь… что мне уготовили?

— Нет, дорогая, — твой отец мне не доверяет. Но моя сестра очень расстроена.

Лулу остановилась на нижней ступени лестницы.

— Хозяин ждет, мисс, — бросив на девушку колючий взгляд, произнесла негритянка.

— Ждет, но не тебя, — вызверилась на нее Джессика. — Иди лучше по своим делам.

— Я должна сопроводить вас к нему.

— Я знаю, где расположен кабинет отца! Убирайся!

Джессика подождала, пока служанка скроется с глаз.

— Тетя Эльфи, ты видела Типпи? Что они с ней сделали?

— С ней все в порядке. Она живет со своей матерью и работает белошвейкой. По-моему, она шьет подвенечное платье. Пожалуйста, пожалуйста, Джессика! Веди себя осторожно, когда будешь разговаривать с отцом.

— Постараюсь, тетя Эльфи.

Джессика поцеловала женщину в щеку и поспешила вниз. Подол юбки развевался следом.

Не умея самостоятельно причесываться, Джессика четыре дня своего домашнего ареста ходила с распущенными волосами. Ничего удивительного не было в том, что без проворных рук Типпи ее непокорные локоны свалялись. Сегодня ей пришлось стянуть рыжие вихры, падающие на лоб, заколкой-пряжкой. Одевалась Джессика в спешке, поэтому слишком поздно обнаружила пятно у себя на груди. Сама зашнуровать себе корсет она тоже не умела. Ее талия, впрочем, и так была не толще осиной, поскольку во время заточения девушка почти ничего не ела. Как бы там ни было, а от внимания отца, вполне возможно, не ускользнут подобного рода вещи. Разозлится ли папа при виде того, во что превратилась его дочь, или, наоборот, пожалеет ее?

Карсон Виндхем стоял у большого, выложенного природным камнем камина. Он курил трубку с длинным мундштуком и смотрел на пламя, словно оно могло подсказать ему, как следует поступить с дочерью. Мать сидела в кресле у огня. Выглядела она несчастной и потерянной. Сердце Джессики скрутило от жалости к ней. Сколько же огорчений и душевной боли она ей причинила! При виде дочери та хотела встать с кресла, но Карсон мягким движением остановил ее. Женщина безвольно опустилась в шелковую пену складок подола своего платья.

Карсон подошел к письменному столу и положил пенковую трубку на особую подставку. Джессика восприняла это как дурной знак. Обычно, когда ее отец курил, он был дружелюбно расположен к окружающим.

— Джессика! — произнес Карсон Виндхем. — Ты стала позором нашей семьи. Ты предала не только нас, твою плоть и кровь, но и всех людей одного с нами круга, всех тех, кто держится наших традиций и равняется на пример для подражания, коим обязаны служить твои родители и твой брат. Ты явно не желаешь жить нашей жизнью, следовать традициям дома Виндхемов, поэтому я предлагаю тебе на выбор два пути, по коим ты сможешь пойти и в полной мере проявить свои аболиционистские наклонности, если, конечно, тебе это позволят.

— Карсон! — с горечью обратилась к мужу Юнис. — Может, не надо? Давай дадим ей еще один шанс.

— Нет, мать. Мы уже все обсудили, — уже без стали в голосе, вполне миролюбиво произнес Карсон. — Наша дочь не имеет права жить среди нас. Она предательница. Она предала не только нашу семью, но и наших предков, и всех тех южан, которые разделяют и поддерживают наш образ жизни. — Потом, обращаясь к жене, но не отрывая взгляда от дочери, он продолжил: — Прощена она может быть только в том случае, если извинится перед семьей и признает всю тяжесть нанесенной нам обиды. Я уверен, что мы простим и поймем, что наша дочь была сбита с верного пути мисс Конклин.

— Я что, должна извиниться перед Майклом и его ночными всадниками? — спросила Джессика.

Ее страх сменился негодованием.

— Вот именно.

— Ни за что, — заявила Джессика.

Мать прижала пальцы ко лбу.

— О, Джессика, дорогая…

Девушка ответила твердым взглядом на хмурый взгляд отца.

— Каково будет мое наказание, папа? Меня сожгут живьем у позорного столба или сдерут кожу?

Карсон отвернулся от дочери. Этим он давал ей понять, что с него довольно. Джессика видела, как напряглись его плечи. Отец выдвинул стул из промежутка между тумбами письменного стола, бросил взгляд на разложенные на столешнице бумаги, словно перестал ее замечать. Вполне возможно, он никогда на нее больше не посмотрит. Для отца она стала навеки проклятой.

— Помнишь, какое наказание наложили на старшую сестру твоей матери, когда она опозорила свою семью в Бостоне? — не глядя на дочь, произнес Карсон Виндхем.

Ужас, холодный, как лезвие ножа, коснулся ее сердца. Эта история успела превратиться в легенду в семье ее матери. Старшая дочь вступила в предосудительную связь с молодым человеком, которого ее отец не считал достойной партией для дочери. В наказание ее отправили в Великобританию, где заставили постричься в монахини в один из монастырей кармелиток, славящихся строгостью устава во всем католическом мире. Джессика знала, как ее мать и тетя Эльфи сожалеют о тяжелой доле, постигшей их сестру. Оказывается, «страдалицам», как иногда называют монахинь, разрешается разговаривать друг с другом только два часа в день, а общаться с кем-либо вне стен монастыря и вовсе запрещено. Приняв обет бедности и трудолюбия, они живут в пустых, холодных кельях, постоянно молятся, едят почти одни только овощи, а с праздника Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня в сентябре до самой Пасхи соблюдают строгий пост. После того как старшую сестру увезли из дома, они больше никогда не виделись.

— Нет!

Джессика перевела взгляд на мать, ища подтверждения угрозам отца. Юнис, смахнув слезы с ресниц, слегка кивнула головой.

— Да, — сказал Карсон. — Как только я договорюсь с ними.

Взяв в руку перо, мужчина поставил на документе свою подпись.

— В Дарлингтоне, торговом городе на северо-востоке Англии, есть монастырь кармелиток. Вполне возможно, там ты сможешь свести знакомство со своей тетей. Ей сейчас лет шестьдесят или около того, если я не ошибаюсь.

Он отложил в сторону лист бумаги и подписал другой документ.

— Или же ты выйдешь замуж за Сайласа Толивера и уедешь с ним в Техас. Тебе решать.

У Джессики внезапно закружилась голова. Ее папа что, с ума сошел? Сайлас Толивер обручен с Летти. Они поженятся через шесть недель, даже раньше. Отец, видимо, позабыл, что его дочь будет подружкой невесты, а Типпи шьет сейчас подвенечное платье.

Джессика глянула на мать. Та зажмурилась и прикусила губу. Казалось, что она молится. Потом девушка перевела взгляд на бесстрастное лицо отца, склоненное над лежащими на столе бумагами.

— Сайлас Толивер обручен, — произнесла она. — Ты забыл? Как он может на мне жениться?

— Он разорвет свою помолвку. За это я ему щедро заплачу, — заявил Карсон Виндхем. — Поверь мне, он пойдет на эту сделку. До конца назначенного мною срока ответа осталось десять дней, но у меня нет ни малейшего сомнения в том, что он согласится.

— Боже правый, папа! Что ты замыслил?

Послышался шелест шелковой ткани — встала Юнис.

— Сайлас хороший человек, Джесси, — с нотками мольбы в голосе сказала она. — Он о тебе позаботится. Твой отец распорядится так, что вы ни в чем не будете нуждаться. Если же тебя отправят в то ужасное место в Англии, мы никогда больше не увидимся.

— Но Сайлас обручен!

— Это легко исправить, — повторил Карсон.

Весь ужас отцовского замысла только сейчас начал в полной мере обрисовываться в ее сознании.

— А что будет с Летти? Если Сайлас на ней не женится, она придет в отчаяние.

— Такова уж цена твоей глупости и одержимости Сайласа своими навязчивыми идеями. Думаю, впрочем, она со временем смирится и найдет утешение.

— Я не хочу ничего из того, что ты мне предлагаешь, папа. Я лучше сбегу… и буду жить у тети Эльфи в Бостоне.

— Нет, моя дражайшая доченька, никуда ты не сбежишь, а если попробуешь, то я продам Типпи и ее мать… по отдельности. Поверь мне хоть на этот раз. Я не хочу, чтобы в Бостоне ты продолжала вредить интересам своей семьи.

Юнис испустила легкий стон и прикрыла уши ладонями. Ей явно было стыдно.

— А я думала, что ты меня любишь, папа, — тихо произнесла девушка.

Он глянул ей в лицо. Возможно, в последний раз в жизни.

— Я любил тебя, дорогая, больше, чем ты можешь себе представить. В этом-то и трагедия. Ладно, ступай наверх в свою комнату и хорошенько обо всем подумай. Твоя мать пришлет к тебе Типпи. Надо будет привести твой внешний вид в порядок. Ты выглядишь просто ужасно. Во время последнего своего Рождества в семейном кругу ты не должна выглядеть такой замарашкой.

Глава 19

Дни, оставленные ему на размышление, Сайлас провел, обозревая жизнь на плантации как бы со стороны, беспристрастно. Добиться этого оказалось несложно. Главным своим достоинством Сайлас считал способность смотреть в лицо правде жизни, видеть мир не таким, каким хочешь его увидеть, а таким, каков он есть на самом деле. Он не дал заманить себя в ловушку, воображая, что однажды, со временем, при благоприятных обстоятельствах, что-то изменится. Человек всю жизнь может тщетно ждать своего шанса и так ничего и не достигнуть. Принимая решение, Сайлас взвесил все имеющиеся на данный момент обстоятельства и рассмотрел возможные перспективы развития событий. После этого он обдумал все варианты собственных действий.

Сайлас постарался со всей объективностью представить себе, как будут развиваться события, если ему суждено до конца своих дней оставаться управляющим на плантации собственного брата. Летти, в этом Сайлас был уверен, легко смирится с ролью жены управляющего. Она, скорее всего, продолжит преподавать в школе, ведь Сара Конклин не вернется. Об этом обстоятельстве Летти пока еще не знала. Ее небольшого дохода, помимо зарплаты Сайласа, хватит на новое платье… не часто. А еще изредка они смогут позволить себе ездить на выходные в Чарльстон и обедать в ресторане или смотреть представление в Большом театре. Летти никогда не суждено стать хозяйкой Квинскрауна. Его мать является непререкаемым авторитетом в качестве хозяйки дома. Конечно, они относятся друг к другу с сердечной привязанностью, но всегда найдутся разногласия насчет ведения домашнего хозяйства, воспитания Джошуа и организации различного рода светских мероприятий. Он представлял себе, как их взаимопониманию постепенно приходит конец. Даже маленькие трения в отношениях между двумя женщинами в одном доме могут дорого стоить остальным домочадцам. А если Моррис женится? Тогда Летти станет третьей после его матери и новой хозяйки Квинскрауна. Дети Морриса будут главенствовать над Джошуа. Он сам и его дети будут рассматриваться в качестве зависимых родственников, прихлебателей. Сайлас сможет переселиться в дом, предназначенный для управляющего, где сейчас разместился главный надсмотрщик, но как сможет он, Толивер, отпрыск аристократического рода владетелей Квинскрауна, смириться с жизнью простого фермера?

Сайлас представлял себе, как все больше и больше сердится и не соглашается с тем, как Моррис ведет дела на плантации. Брат считает, что зимой можно расслабиться и отдыхать, не понимая, сколько еще предстоит сделать ради того, чтобы на следующий год дела на плантации пошли так, как запланировано. Надо чинить садовый инвентарь и конскую упряжь, ремонтировать изгороди и здания, чистить силосные ямы и сараи, вскапывать огороды и удобрять поля… Будучи управляющим, Сайлас составлял длиннейший список неотложных дел, но Моррис, почерпнув свою мудрость из Экклезиаста, настаивал на том, что на всякое дело — свой час, и зимою следует отдыхать и славить Рождение Христа.

— Мы собрали богатый урожай, Сайлас. Давай возрадуемся этому и будем благодарны, что дела рук наших принесли свои плоды.

Сайлас прекрасно понимал, что излишняя расхлябанность и мягкость брата в отношении слуг и надсмотрщиков, пассивность в те моменты, когда следует вносить необходимые усовершенствования и готовиться к следующему году, могут в конце концов свести его с ума.

Как обычно, Летти видела солнечную сторону даже в самой мрачной ситуации и умела выводить Сайласа из самого скверного расположения духа.

— Дорогой! По крайней мере, у нас есть крыша над головой, мы столуемся у одной из лучших кухарок на Плантаторской аллее и почти ничего не тратим на себя. Мы сможем сэкономить деньги, добавить к ним вырученные от продажи фургонов и через год отправиться в Техас.

Хорошенько обдумав все «за» и «против», Сайлас решил держаться своей звезды на востоке. Да станет она его путеводной звездою. Доводы Летти, повторяющие во многом слова Морриса, были весьма обоснованными. Война и беспорядки на новых территориях не остановят переселение на запад. Фургоны в конце концов продадут. В этом он не сомневался. В отсрочке переезда есть свои преимущества. Во-первых, он сможет договориться с федеральной армией насчет продажи фургонов. Во-вторых, через год революция в Техасе, скорее всего, окончится. Хотя мысль о том, что Джереми отправится осваивать обещанные земли один, была ему нестерпима, Сайлас прекрасно понимал, что, с другой стороны, друг предупредит его о тех трудностях, которые повстречаются ему на пути. Через год Сайлас отправится из Южной Каролины более подготовленным. Пока с ним рядом Летти, жизнь не будет такой уж невыносимой.

В сочельник Сайлас принял решение, что останется в Квинскрауне еще на год. Теперь ему казалось удивительным, что он мог хоть на минутку серьезно задуматься о предложении Карсона Виндхема. Как он мог быть таким эгоистом, чтобы даже мысленно допустить возможность лишить Джошуа любви и заботы женщины, которая уже относится к нему как к собственному сыну? Наблюдая за тем, как его сын бежит к Летти, а не к нему, показывать свои рождественские подарки, Сайлас жалел о том, что разоткровенничался с Джереми. Теперь ему стало до мозга костей стыдно за себя. Как только Карсон Виндхем посмел вообразить, что его, Сайласа Толивера, можно купить?

К вящей радости Летти, Сайлас решил позабыть о своих неприятностях и получать удовольствие от того, что осталось от праздников. Время между Рождеством и Новым годом обычно протекало в круговерти званых обедов и приемов, многие из которых в этом году давались в честь будущих новобрачных. У него просто не останется времени на то, чтобы слишком глубоко задумываться об изменениях его планов на следующий год. Виндхемы, по причинам, известным немногим, не принимали у себя в этом году, но на Плантаторской аллее оставалось еще довольно много господских домов, где устраивались пикники. Люди непременно жарили рыбу, организовывали соревнования, кто дольше сможет удержать равновесие на плывущем по течению бревне, оборудовали большие амбары для танцев и устраивали состязания по чистке кукурузных початков, в которых принимали участие даже рабы.

Сайлас мечтал о том времени, когда сможет в качестве хозяина устраивать подобного рода праздники на своей плантации Сомерсет в Техасе.

Первое настоящее похолодание, случившееся во вторую ночь нового 1836 года, положило конец не только хорошей погоде, но и приподнятому настроению. Однако негры Квинскрауна, живущие в поселении рабов, несмотря на тонкие стены хибар, в которых они обитали, почувствовали внезапное похолодание не сразу. Ту ночь вряд ли можно было назвать темной. Надзиратель, проснувшись, увидел странные отблески света, танцующие на стене его спальни. Бросившись к окну, он распахнул ставни, сквозь которые пробивался свет.

— Боже мой! — завопил он, тряся за плечо спящую жену.

На поле, возле одного из сараев, в темное, холодное небо поднимались, завиваясь, столбы освещенного пламенем дыма. Белые паруса фургонов были в огне.

В библиотеке Виллоушира Карсон Виндхем сидел перед скромно горящим в глубине камина огоньком. Была холодная ночь, поэтому Карсон надел домашнюю куртку. Задумчиво наблюдая за языками пламени, он курил сигару. Посетитель, которого он ждал, опоздал на четверть часа. К большим дверям библиотеки он подошел тихо-тихо, так, чтобы никого не потревожить и не привлечь внимания чуткого уха.

Карсон взглянул на мужчину, который тихо прикрыл за собой двери.

— Получилось? — спросил он.

— Получилось, папа.

— Ты был осторожен? Никто тебя не видел? Никого не было поблизости?

— Никого.

— Мы должны позаботиться о благополучии и, быть может, счастье твоей сестры, пусть даже она и придерживается противоположного мнения.

Майкл Виндхем уселся у огня и начал стягивать с ног сапоги.

— Ты уверен, что Джессика захочет выйти замуж за Сайласа Толивера?

— Учитывая единственную альтернативу, я в этом не сомневаюсь. Мы должны отослать Джессику подальше прежде, чем ее постигнет случившееся с мисс Конклин. Имя Виндхемов может помешать разлиться озеру во время половодья, но остановить реку оно не сможет.

— Думаешь, Сайлас Толивер сумеет сделать ее счастливой?

— Настолько счастливой, насколько она вообще способна стать. Сайлас красивый мужчина. Не найдется женщины, которая сможет перед ним устоять.

— Меня волнует вопрос, кто захочет взять в жены Летти Седжвик, после того как Сайлас ее бросит.

— А как насчет тебя? Она девушка покладистая, умная настолько, что старается свой ум никому не показывать.

Майкл отрицательно покачал головой.

— Уж больно она ручная.

— А-а-а-а, — произнес его отец. — В твоем вкусе была Сара Конклин. Это я понимаю.

— Она меня привлекала. Плохо, что дамочка оказалась не на той стороне. — Майкл заерзал на стуле. — Знаешь, она так и не закричала. Я приказал, чтобы сечь прекратили, как только она закричит. Единственное, что мне нужно было — довести ее до крика.

— Она так и не назвала имени сообщника.

— Нет, не назвала. Храбрая и верная особа.

— Не в большей степени храбрая и верная, чем твоя сестра. Если бы Джессика солгала о своей роли в этом деле, она избавила бы нас от всех этих крайностей.

Повисло неловкое молчание. Карсон, вынув изо рта сигару, сквозь облако дыма наблюдал за сыном.

— Тебе понравилось наблюдать, как бьют женщину?

Майкл поджал губы, словно обдумывая вопрос.

— Мне тогда казалось, что это заслуженное наказание за совершенное ею преступление, но потом я пожалел, что распорядился об этом. У меня просто не было иного выхода.

— Хорошо, — сказал отец, вновь возвращая сигару в уголок рта. — Если бы тебе понравилось то, что с ней сделали, я бы высек тебя самого.

Глава 20

Расследование дела о пожаре, проведенное по горячим следам, не подкрепило доказательствами подозрений Сайласа насчет того, что это был поджог.

— Пожар, мистер Толивер, вызвала, должно быть, искра из печной трубы какой-нибудь халупы, — заявил окружной шериф.

— Ночью не было ветра. Как такое возможно?

— Даже небольшого ветерка иногда хватает, чтобы из искры возгорелось пламя.

— В десяти местах, где стояли мои фургоны, одновременно?

В ответ шериф только пожал плечами.

За два дня до окончания срока принятия решения, выпадающего на пятое января, Сайлас приказал оседлать своего мерина и поехал в Виллоушир.

Когда дворецкий доложил хозяину о том, что приехал мистер Сайлас Толивер из Квинскрауна, Карсон сказал:

— Проведи его в библиотеку, Иона. Я приму его там.

— Он желает видеть не вас, мистер Карсон. Он хочет поговорить с мисс Джессикой. Следует ли мне сообщить мисс Джессике, что к ней посетитель?

Карсон был поражен. Значит, прежде чем принять решение, Сайлас решил узнать, что думает Джессика о перспективе стать его женой. Он не предполагал, что согласие Сайласа будет хоть в какой-то мере зависеть от позиции его дочери. Умный и благородный поступок. Карсон внезапно почувствовал прилив паники. Что, если его радикально мыслящая дочурка откажет рабовладельцу Сайласу и предпочтет уйти в монастырь? Бог свидетель, она способна броситься грудью на острие меча. Но нет, она не поступит так до тех пор, пока он держит судьбы Типпи и Вилли Мей в своих руках.

— Попросите мистера Толивера подождать в гостиной и пришлите к нему мою дочь, — распорядился он.

— Слушаюсь, мистер Карсон, — поклонился Иона.

Сайлас поднялся с набитого конским волосом диванчика, когда в гостиную, шурша одеждами, вошла Джессика. Широкая юбка мерно качалась, надетая поверх накрахмаленных нижних юбок. Она похудела. Темные полумесяцы затеняли веснушки у нее под глазами. Девушка казалась невероятно молоденькой, почти ребенком, и… бесцветной, как перепаренный пудинг, по сравнению с красивой, блестящей Летти. Боль раскаленной кочергой вонзилась Сайласу под ребра. Ему захотелось броситься прочь из комнаты, но он сдержался и слегка поклонился.

— Мисс Виндхем. Думаю, вы знаете о цели моего визита?

Откинув фалды фрака, Сайлас уселся на прежнее место.

— Да. Перейдем к делу, — продолжил мужчина. — У вас с отцом возникли серьезные разногласия. Я по уши увяз в своих бедах. Отец объяснил вам положение, в котором я очутился?

— Нет, он ничего мне не рассказывал. Мой отец привык повелевать. Я хочу от вас услышать причину, по которой вы решились бросить ту, кого любите и кто любит вас, и жениться на мне.

Сайлас вздрогнул. Девушка лицом, возможно, и похожа на ребенка, но говорит она как женщина, полностью владеющая собой. Тем лучше. Он приехал выложить перед ней все карты. Сайлас ничего не собирается от нее скрывать (то же самое касалось и Летти, но позже…) Он не станет защищать эту девочку от горькой правды относительно морального облика мужчины, с которым ей, возможно, придется прожить остаток своих дней. Пусть сама решает, захочет ли она выйти замуж за человека, которого можно купить за предложенную ее отцом цену.

Сайлас отвечал на ее вопросы, ничего не упуская касательно собственных амбиций и недовольства теперешним местом, которое он занимает в Квинскрауне. Девушка слушала его, не перебивая. Ее глаза следили за каждым движением мужчины. В какой-то момент Сайлас вскочил с дивана и принялся мерять шагами гостиную, то и дело приглаживая рукою волосы. Типичный жест мужчин из рода Толиверов, когда они нервничают. Был, однако, один вопрос, который в сумятице он забыл задать этой девушке прежде.

— А что будет с вами, мисс Виндхем, если вы не выйдете за меня замуж? — спросил он, когда, эмоционально истощенный, выложил перед Джессикой последнюю карту и вернулся на свое место.

Девушка рассказала. Сайлас слушал, от изумления потеряв дар речи.

— Боже всемогущий! — наконец воскликнул он. — Неужели ваш отец пошлет вас в такое место?

— Поверьте мне, сэр, он выполнит свою угрозу, не моргнув и глазом.

Вскочив со стула, девушка устремилась к пылающему в камине огню. Отблески света заиграли на ее печальном лице.

— Страсть Толиверов, о которой вы столько говорите, страсть, ради которой вы готовы отказаться от любви всей своей жизни, эта страсть, как я понимаю, — холодная улыбка скользнула по губам девушки, — полностью зависит от тяжелого труда рабов. Я права?

— В определенном смысле, да, — ответил Сайлас.

Глаза девушки помрачнели.

— Вы знакомы с теми доводами, которые выдвигают аболиционисты?

— Да.

— Тогда вы понимаете, что я скорее свяжусь с мулом, чем с рабовладельцем.

Бестактность Джессики произвела на мужчину крайне негативное впечатление. Он рассердился и в то же время встревожился. Она что, отказывается выходить за него замуж?

— Может и так, мисс Виндхем, — сказал он, — но, если вы изберете монастырь, никого, кроме мула, рядом с вами и не окажется.

Девушка покраснела.

— А Летти знает об этих… изменениях в ваших планах?

Сайлас ожидал подобного вопроса и ответил с душевной болью:

— Нет… пока нет. Я хочу сперва услышать, что вы согласны выйти за меня замуж.

Губы Джессики слегка округлились.

— Вы, я вижу, из тех, кто любит перестраховаться.

— Это не единственный мой недостаток.

— По крайней мере, вы не утаиваете правду.

— Не в этот раз, мисс.

— В таком случае, мистер Толивер, выслушайте, пожалуйста, следующее. Мне кажется, я могу понять, что вами движет, что представляет собою та страсть, которую вы унаследовали и которая вас отнюдь не украшает. Мания всегда остается манией. Человек не в состоянии очистить от нее свою кровь, как при жарении мяса нельзя избежать брызг раскаленного жира. Я испытываю отвращение к вашей… страсти, ибо ради удовлетворения ее вы готовы пожертвовать слишком многим, но я понимаю, как вы мучаетесь, и сочувствую вам. Я тоже раба собственной страсти, и, кажется, я не в силах ей противиться.

Вернув на место кочергу, Джессика с решительным видом отвернулась от огня.

— Итак, мистер Толивер, у нас нет иного выхода, кроме как заключить сделку. Я, пожалуй, не стану вам хорошей женой. Сомневаюсь, что смогу когда-нибудь полюбить вас. В равной мере я не ожидаю, что со временем вы станете мне хорошим мужем. И не жду с вашей стороны даже тени душевной привязанности ко мне. Что касается интимных отношений, то я согласна на них исключительно ради зачатия детей. Вы меня понимаете?

Сайлас неуклюже кивнул головой.

— Мы очень сильно обидим Летти, — продолжала Джессика, — а ваш мальчик лишится любящей матери, которой я никогда не стану. Впрочем, я так понимаю, вы внесли эти издержки в свое уравнение.

Сайлас вобрал достаточно воздуха в грудь, чтобы выдавить из себя:

— Да.

Он подумал о Летти и ее теплом теле, которое ему никогда не суждено познать. Он подумал о Джошуа, которого лишал ее любви и заботы. Он подумал о том, что всю оставшуюся жизнь придется жить с этой маленькой стервой под боком. Что же он за мужчина, если согласен заключить подобного рода сделку с дьяволом? Ты Толивер, — прозвучал внутренний голос.

Проглотив кисловатую на привкус слюну, Сайлас спросил:

— Так вы принимаете мое предложение?

— Предложение моего отца, мистер Толивер. В том-то и разница. Теперь мы пойдем в его кабинет и сообщим о нашем решении.

Глава 21

Легкими те переговоры никто бы не назвал. Сайлас предоставил список требований, вызвавших у Карсона Виндхема взрыв живейшего возмущения.

— Компенсацию за фургоны! — гремел хозяин дома. — Это исключено! С какой стати?

Взгляд, который Карсон украдкой бросил в сторону Джессики, подсказал Сайласу, что дочь не знает о причастности отца к поджогу его конестог.

— Я думаю, вы все знаете, мистер Виндхем, — сказал Сайлас.

Его колючий взгляд, в свою очередь, подсказал Карсону, что, если он уступит, его дочь останется в неведении касательно этого неблаговидного поступка.

— В противном случае сделка не состоится, и я желаю вам всего наилучшего.

— Постойте! — побагровев, Карсон бросил список на стол. — Хорошо! Согласен!

Сайлас настоял на том, чтобы брачный договор и финансовое соглашение образовывали единый документ, в составлении которого он принял непосредственное участие. Когда все пункты договора были согласованы, обе стороны в письменной форме гарантировали соблюдение своей части договора. Если Джессика сбежит, или Сайлас с ней разведется, или она умрет ранее, чем по прошествии десяти лет от момента заключения брака, его плантация перейдет во владение Карсону, либо он обязан будет возвратить долг.

— В любом случае я компенсирую свои затраты, — холодно сказал Карсон своему будущему зятю.

В течение этого периода времени Виндхем, в свою очередь, обязан будет исполнять условия предложения, которое он сделал Сайласу в гостиной Квинскрауна.

Джессика сказала, что не подпишет брачного договора, если с ней не поедет Типпи. Карсон задумался, но потом его взгляд просветлел.

— Хорошо, — сказал он. — Я отдам тебе девчонку, но не вздумай отпускать ее на свободу. Типпи позаботится о тебе и станет дополнительной гарантией того, что ты не нарушишь нашей сделки. Ты знаешь, что произойдет с ее матерью в случае чего.

— Беря во внимание то обстоятельство, что ты сейчас продаешь меня, папа, как я могу усомниться, что ты с легкостью отправишь на аукцион Вилли Мей? — сказала Джессика, а затем добавила: — Что будет с тем черным пареньком? С Джаспером?

— Никто не заявлял о его бегстве. Мы не можем найти его хозяина. Тот, кто нашел, того и товар, как говорится. Весной он отправится работать в поле, а пока чистит конюшни. Ему повезло, что он не получил по заслугам за свое бегство.

— Я хочу, чтобы он тоже поехал с нами.

Глядя в темные глаза дочери, которые насквозь пронзали его сердце, Карсон на долю секунды застыл в нерешительности, но все сомнения исчезли, когда он осознал, насколько мудро все просчитал. Если Джессика останется в Южной Каролине, ее все будут называть «любительницей негров». Это в лучшем случае. В нынешние неспокойные времена можно предположить, что настанет день, когда несмотря на все его влияние, безжизненное тело дочери найдут на пороге его дома.

— Ладно, — сказал Карсон. — Забирай его и… Подписывай.

Позвали Юнис — обговорить оставшиеся нерешенными вопросы. Сошлись на том, что бракосочетание состоится частным образом через неделю в Виллоушире в присутствии священника Первой методистской церкви. До первого марта, когда караван тронется в путь, Сайлас будет жить в Квинскрауне, а Джессика — в Виллоушире. Все, за исключением Джессики, казались немного смущенными, когда сошлись на том, что первая брачная ночь откладывается. Молодоженам оставили самим решать, когда, где и как… Им надо было морально готовиться к скандалу, который неизбежно вспыхнет после разрыва помолвки с Летти.

— Могу я узнать, когда вы собираетесь сказать ей? — поинтересовалась Юнис.

— Можете, — уважительно склонив голову, но не отвечая на вопрос, сказал Сайлас.

Жена и муж обменялись удивленными взглядами. Хотя будущий зять выступал в роли бедного просителя, он явно не считал себя обязанным делиться с ними своими личными планами.

Когда переговоры закончились, Юнис подозвала Иону и удивила всех, приказав принести шампанского. После того как Карсон, Джессика и Сайлас разобрали наполненные бокалы, женщина подняла руку со своим. На глазах у нее блестели слезы. Голос звучал хрипловато.

— Никогда не думала, что буду поднимать тост на помолвке дочери с мужчиной, которого она не любит… и который не любит ее. Но я надеюсь, я молю Бога о том, чтобы вы нашли друг в друге нечто общее, повод быть вместе — помимо финансовых интересов, Сайлас, и угрозы провести остаток дней в монастыре, Джессика. Я уверена, что если вы постараетесь, то сможете, несмотря на все трудности, найти причины заботиться друг о друге. Я пережила это на собственном опыте… Думаю, и у ваших родителей, Сайлас, отношения складывались подобным же образом.

Карсон хмыкнул и обратил встревоженный взгляд на супругу. Трудности… Какие еще трудности? Но он тоже поднял бокал.

— Да!

Юнис торопливо осушила свой бокал и поставила его на стол.

— Теперь позвольте мне удалиться.

Приподняв длинный подол платья, женщина поспешила прочь из комнаты. После ее ухода повисла тишина. Стало слышно, как в камине трещат дрова. Карсон проводил печальным взглядом исчезнувшую в дверном проеме фигуру Юнис, откашлялся, но не смог подавить предательских ноток в своем голосе.

— Я тоже помолюсь о вашем счастье, а теперь, пожалуйста, покиньте меня.

Джессика удивила Сайласа, взмахом руки отпустив Иону, когда дворецкий подошел проводить гостя к выходу. Она самолично проводила его на веранду. Мужчина представить себе не мог, о чем Джессика собирается с ним говорить. Кажется, все уже было обговорено в гостиной.

— Вы считаете, что мой отец приказал сжечь ваши фургоны? — спросила Джессика, плотно закрывая за собой дверь.

Ростом девушка была Сайласу едва ли по плечо. Несмотря на веснушки, холодный зимний свет придавал коже ее поднятого вверх личика оттенок алебастра.

— Слишком уж вовремя это случилось, чтобы не заподозрить грязной игры, — сказал Сайлас, — но шериф не обнаружил никаких материальных доказательств, подтверждающих мои подозрения.

— Шериф! — презрительно фыркнула девушка. — Я бы не удивилась, узнав, что шериф сам поджег фитиль, исполняя приказ моего отца. Я сожалею, что все так обернулось, мистер Толивер.

— Я тоже сожалею.

— Мое сожаление ничто в сравнении с вашим. — Девушка уставилась на мужчину печальными карими глазами. — Когда вы скажете Летти?

— Сразу по возвращении.

— Я… так перед ней виновата. Не могу даже представить себе, какой шок испытает Летти, когда узнает. Вы ей скажете…

— О том, что вы не виноваты? Скажу, Джессика. Она поймет, что вы тут ни при чем. Я расскажу ей всю правду, все то же, что прежде сказал вам. Не думаю, что ей от этого станет лучше, но, надеюсь, Летти достаточно хорошо успела меня узнать, чтобы понять: даже если я останусь с ней, счастливы мы не будем.

Джессика прикусила губу.

— Я думала… Любовь все может преодолеть.

Произнесено это было тоскливым голосом школьницы, которая никогда еще такой любви не испытывала и теперь сомневается, что ей будет дарован подобный шанс. Сейчас девушка казалась Сайласу даже моложе своих лет. Ему захотелось обнять ее и успокоить так, как успокаивают ребенка, но мужчина сдержал свой порыв.

— Есть такие страсти, которые не сможет преодолеть ни одна любовь, — борясь с пламенем в горле, произнес он. — Хотел бы я ошибаться, но так оно и есть.

— Я тоже хотела бы ошибаться, мистер Толивер, поскольку любовь, которую вы и Летти испытали друг к другу, вряд ли вам суждено испытать в будущем. Вы заключили невыгодную сделку, сэр.

Конюх привел мерина Сайласа.

— То же я могу сказать и на ваш счет, мисс Виндхем. Вы простудитесь, — добавил он, заметив, что девушка не потрудилась накинуть на плечи шаль.

— Согласна с вами, мистер Толивер. А что касается холода, то я к нему привыкла. Я уже не надеюсь на то, что когда-нибудь мне станет тепло. Доброго дня.

Отказывая себе в праве думать, чувствовать и воображать, Сайлас начал самую долгую поездку в своей жизни. В полузабытьи мужчина пустил мерина в легкий галоп по направлению к дому, где жила хранительница его сердца. Сайлас нашел Летти в небольшой гостиной дома священника. Ее отец в своем кабинетике объяснял прихожанкам смысл библейских текстов. Во всех углах лежали свадебные принадлежности и подарки. Удивленная неожиданным визитом жениха, Летти быстро накинула простыню на свою вуаль, пока Сайлас не успел ее разглядеть.

— Для жениха — к несчастью, если он увидит хотя бы часть туалета невесты до свадьбы, — звонко целуя Сайласа, сказала она.

Поскольку жених не ответил на ее поцелуй, девушка встревожилась.

— Что случилось?

Ему хотелось стать слепым и глухим. Нельзя обращать внимание на огонь в ее волосах и шепот легкой ткани платья, пока девушка обвивает руками его шею. Сайласу казалось, что низкий потолок и стены комнатушки надвигаются на него со всех сторон.

— Пройдемся к качели, — предложил он.

— Холодно, и дождь того и гляди пойдет.

— Тогда пойдем к камину.

— Мы лучше будем тихо говорить. Леди так горячо обсуждают Евангелие от Матфея, что все равно ничего не услышат. Ты хочешь поговорить насчет конестог?

Летти понимала, что потеря фургонов означает неопределенную отсрочку, если не полный отказ от путешествия в Техас. Невеста сочувствовала горю жениха, но упорно продолжала верить в то, что эта беда обязательно, как по мановению волшебной палочки, обернется чем-нибудь хорошим.

— Да, Летти. Дело касается конестог.

Мужчина заговорил, заставив свое сердце оледенеть, видя, как ее радость сменяется шоком и неверием.

— Джессика… Ты собираешься жениться на Джессике Виндхем?

— Да, Летти.

Сайлас опустил голову, не в состоянии смотреть ей в глаза. Нельзя, чтобы в его памяти запечатлелась душевная боль в голубых глазах Летти или звук ее стона. Забыть этого ему не суждено. Он просто не вынесет. Молчание ее резало сердце. Сайлас вновь принялся сбивчиво объяснять, что не сможет выжить в тех условиях, в которых протекает его жизнь в Квинскрауне. День ото дня, месяц из месяца, год от года он будет тихо чахнуть. Капля за каплей он будет иссякать и вскоре перестанет быть похожим на мужчину, за которого она вышла замуж. Он будет чувствовать себя севшим на мель судном, которое оставили гнить без дела.

— Тогда уходи, — произнесла Летти, застыв словно мраморная статуя. — Да пребудет с тобой и Джессикой Всевышний.

— Летти, я…

— Ничего больше не говори. Прощай, Сайлас.

— Но я должен высказаться, — настаивал мужчина.

Каждое слово давалось с несказанной мукой. Ему казалось, что его сжигают живьем.

— Всей полнотой души я желаю избавиться от той части моего естества, которая заставила меня пойти на все это, Летти, моя единственная любовь. Бог мне свидетель, я бы сделал это, если бы мог.

— Знаю, Сайлас.

Она стояла у задернутого гардинами окна, сквозь которое, озаряя стоическое выражение ее лица, лился блеклый дневной свет. Сайлас чувствовал, что любовь и стойкость, которые читались на лице Летти, дающей свое благословение на его брак с другой, отнюдь не успокоят его совесть. Мужчине захотелось подойти к ней и в последний раз нежно обнять, но Летти повернулась к нему спиной, воздвигая между ними невидимую стену. Сайлас знал, что уносит с собой навечно запечатленный в памяти образ ссутуленных девичьих плеч и опущенной головки.

Небесные хляби разверзлись, когда он подъехал к Квинскрауну. Сайлас даже не попытался укрыться от хлещущего, пробирающего до костей дождя и промок до нитки. Лазарь бросился принимать у него шляпу и фрак. Дворецкий засуетился, предлагая хозяину срочно пройти к себе и переодеться, но Сайлас сказал, чтобы тот не беспокоился.

— Принеси мне лучше полотенце и, пожалуйста, попроси, чтобы мама и брат прямо сейчас подошли в гостиную. Есть срочный разговор, — распорядился он.

— Слушаюсь, мистер Сайлас. А мастера Джошуа тоже звать? Он сейчас играет в настольные игры со своим дядей.

— Нет, Лазарь. Пусть моего сына отправят в детскую. Я потом поднимусь к нему.

Елизавета и Моррис выслушали новость с отвисшими от изумления челюстями. Матери явно стало душно еще до того, как рассказ был окончен. Сайлас заранее предупредил их, чтобы попридержали обличительные речи до конца его монолога, но даже после никто, по-видимому, не смог вымолвить и слова.

Наконец Моррис нарушил затянувшееся молчание:

— Спешит к богатству завистливый человек и не думает, что нищета постигнет его. Тебе следует прочесть Книгу Притч, Сайлас.

— А тебе следует перечитать завещание отца, Моррис. Не рассказывай мне о бедности.

— Сын… — Елизавета с трудом поднялась из кресла. — Ты не можешь так поступить с Джошуа. Его маленькое сердечко будет разбито. А что будет с Летти?

— У Джошуа куда больше шансов склеить свое сердце, чем у меня, а относительно Летти… О ней я тоже подумал. Лучше будет, если она пострадает сейчас, когда еще не слишком поздно исправить сделанную ею ошибку, иначе придется страдать всю оставшуюся жизнь. В любом случае, — Сайлас налил себе виски, — сделка уже заключена. Я обещал жениться на Джессике Виндхем. Свадьба состоится через неделю.

Елизавета грузно опустилась обратно в кресло.

— Послушай меня, Сайлас Вильям Толивер, сын мой. Если ты заключишь этот брак вследствие соображений, о которых ты нам только что сообщил, земля твоя в Техасе будет проклята. Ничего хорошего не может возникнуть на месте бесчестной жертвы, эгоизма и жадности.

Сайлас залпом допил виски. Тот жаркой волной прокатился по горлу. Образ матери перед его глазами заволокло туманом. Он отправляется в дальнюю дорогу без ее благословения. Отчуждение от семьи будет полным. Впрочем, в своем воображении Сайлас видел обширные поля хлопчатника, а в центре — огромный господский дом, в котором он будет полноправным хозяином. Сын со временем займет его место, и его наследники тоже станут владетелями Сомерсета.

— Я уже проклят, мама, — сказал он. — В моих жилах течет кровь Толиверов.

Глава 22

В то воскресенье обычно собранный и внимательный преподобный Седжвик рассеянно и невнятно бормотал проповедь себе под нос. Прихожане заметили, что в церкви не видно, как обычно, его красавицы-дочери. Все разъяснилось на следующей неделе, когда приглашенные на бракосочетание Летти Седжвик и Сайласа Толивера получили обратно свадебные подарки вместе с кратким извещением о том, что свадьба отменяется. Жители Виллоу-Гроув, прихожане Первой пресвитерианской церкви и обитатели Плантаторской аллеи не знали, что и думать, и строили предположения, к примеру, не виноват ли в случившемся пожар, уничтоживший на прошлой неделе фургоны жениха. Никто не связывал факт разрыва помолвки с загадочным поведением обитателей дома Виндхемов во время праздников — до тех пор, пока не поползли слухи о том, что молодой Толивер собирается жениться на Джессике Виндхем.

Утечка информации имела место в Мэдоулендсе, куда Сайлас приезжал рассказать Джереми о принятом решении. На этой плантации водилась своя собственная «Лулу», которая вертелась у открытых дверей библиотеки, когда Сайлас попросил друга присутствовать на его свадьбе, которая состоится через пять дней.

— Моррис отказывается, и мама говорит, что ноги ее там не будет, — пожаловался Сайлас.

Негритянка, выведав, почему мистер Толивер вынужден был бросить невесту и жениться на Джессике Виндхем, разболтала эту скандальную новость другим рабам, добавив кое-что от себя. Впрочем, измышления негритянки полностью совпадали с тем, о чем судачили в городе. Летти Седжвик была дочерью бедного священника, в то время как дочь владельца Виллоушира хоть и бесцветна, словно марля, зато богата. Сайлас Толивер разорен. Нетрудно было сопоставить эти обстоятельства и сделать вывод о причинах, побудивших его жениться на Джессике Виндхем.

Скандальное известие взбудоражило маленькие сообщества плантаций и деревень. Сайлас обнаружил себя в центре всеобщего презрения и неприязни. Даже самые плохие его предчувствия накануне не смогли подготовить мужчину к горькой реальности. Моррис и Елизавета с ним не разговаривали. Горожане избегали его. Торговцы, к которым он заходил закупать припасы и договариваться обо всем необходимом для каравана, казались мрачнее грозовых туч. Но хуже всего стало в тот час, когда он сообщил о том, что не женится на Летти, сыну.

Губы мальчика задрожали. Слезы наполнили большие карие глаза.

— Летти не хочет стать моей мамой… Почему, папа? Она меня больше не любит?

— Нет, сынок, она тебя любит, очень любит. Ты ничего плохого не сделал, сынок. Во всем виноват я.

— Ты себя плохо вел?

— С ее точки зрения, да.

— А ты можешь исправиться?

— Боюсь, нет.

Джошуа плакал, засыпая, каждую ночь, почти ничего не ел и не реагировал на попытки чем-то его отвлечь. Хуже всего было то, что сын не хотел сидеть на руках отца, а лип к дяде.

— Ты хоть понимаешь, как глубоко обидел своего сына? — упрекала его Елизавета.

— Понимаю, мама, но надеюсь, что время — великий целитель. Ему будет проще все забыть, чем мне.

— Так тебе и надо.

Только дружба с Джереми, который предпочитал не высказывать своего мнения о сложившейся ситуации, и серьезные приготовления к путешествию в Техас уводили Сайласа от грани безумия, куда толкало его осознание всей глубины страданий сына и бывшей невесты. Через несколько дней после того, как Сайлас оставил свою возлюбленную стоять в гостиной с низко опущенной головой, Летти отправилась на пароходе в Саванну, где остановилась у родни. Как заявил преподобный Седжвик, а Елизавета с радостью передала его слова сыну, девушка не вернется в Виллоу-Гроув до тех пор, пока «Сайлас Толивер не уедет, и скатертью ему дорожка». Мужчина представлял себя путешественником, плывущим на лодке в кромешной тьме. Кругом — ни лучика света, но он знает, что где-то впереди должен быть берег. Он не перестанет грести, надеясь, что верно взял курс. Впереди его ожидают земля и свобода.

Пять дней пронеслись с быстротой молнии для одних и протащились с медлительностью заключенного со стальным ядром на ноге для других. Сайлас не виделся с Джессикой со времени подписания договора с ее отцом. Он вообще ни с кем из членов ее семьи не разговаривал. Финансовые аспекты брачного контракта он обсуждал с банкиром Карсона Виндхема. К своему огорчению, только сейчас Сайлас понял, что живых денег на руки он почти не получит. Ему заплатили за сгоревшие конестоги, дали денег на переезд в Техас и обустройство на новом месте. Остальные средства разделили на части, чтобы финансировать с их помощью будущую плантацию Сомерсет и покрывать непредвиденные расходы. Сайлас обязан был вести строгую бухгалтерскую отчетность, сохранять все чеки в качестве доказательств того, что покупки были произведены на самом деле. Карсон Виндхем имел право время от времени, предварительно не поставив зятя в известность, посылать своего уполномоченного представителя забирать отчетность и проверять, каково здоровье его дочери. Если все оказывается в порядке, на банковский счет зятя переводят очередную сумму.

Сайлас первоначально рассчитывал на то, что вся необходимая ему на обустройство сумма будет сразу же переведена на его счет, вместо того чтобы выдаваться маленькими частями. Мужчина был взбешен, когда понял, что в договоре, который он подписал после, казалось бы, тщательного изучения, имелись лазейки, позволившие Карсону Виндхему низвести его до уровня нищего, всякий раз просящего подаяния. Теперь же, когда Сайлас сжег все мосты, порвав с невестой, своей семьей, городом и местным обществом, он очутился в положении того, кому поздно чинить заборы. У него, без гроша за душой, не оставалось другого выхода, кроме как жениться на дочери Виндхема и смириться с его диктатурой. Каждый раз, оставляя свою подпись на счете, который впоследствии передавали к оплате его будущему тестю, Сайлас чувствовал, как в душе его закаляется лютая ненависть к этому человеку.

Он и Джереми приехали в Виллоушир за десять минут до начала церемонии. В гостиной никого, кроме священника и Виндхемов, не было. Кажется, присутствие кого-либо еще и не предполагалось. Сайлас кивнул несчастной на вид Юнис. С Карсоном и Майклом он даже не поздоровался, не обменялся рукопожатиями. Он и Джереми встали возле священника, ожидая появления невесты.

Карсон явно не собирался вводить в комнату свою дочь. Хотя в данном случае традиция «вручения невесты» вполне соответствовала горькой действительности. Летти интересовалась историей свадебных обрядов и рассказывала Сайласу, что эта традиция берет свое начало в феодальной Англии, когда отцы в прямом смысле этого слова вручали приданое своих дочерей их мужьям. В сегодняшнем же мире обряд символизирует одобрение выбора жениха и благословение отцом брака. В их случае ни то, ни другое не соответствовало правде. Сайлас вспомнил, как Летти объясняла ему, почему жених стоит справа от невесты: «Так его рука с мечом будет свободна, и он сможет защитить невесту от врагов. Разве это не мило?»

Сайлас мотнул головой, избавляясь от звучащего у него в ушах голоса Летти. Священник Первой методистской церкви одарил его деланной улыбкой, на которую мужчина даже не соизволил ответить. Вместо этого Сайлас устремил преисполненный неприкрытого презрения взгляд на человека, которого в городе считали его «благодетелем». Карсон сделал вид, что не замечает, а Майкл притворился, что нашел нечто интересное на противоположной стене. Мало что в комнате свидетельствовало о предстоящем торжестве. Кое-что, впрочем, было сделано — судя по всему, умелыми руками служанки Джессики. Однако при виде этих приготовлений Сайлас впал в еще большее уныние. Повсюду в комнате в больших вазах были расставлены перевязанные белыми атласными лентами нарциссы, тюльпаны, гиацинты и крокусы. На сервировочном столике на колесах горделиво высился красиво украшенный сахарными розочками трехъярусный свадебный торт — тоже явно расстаралась служанка Джессики. Рядом с ним стояла чаша с пуншем. Молодой Толивер с облегчением увидел, что на скамеечке перед фортепьяно никто не сидит. Следовательно, никакой музыкой появление невесты сопровождаться не будет. А вот Летти недели напролет выбирала музыку, которую будут исполнять во время свадебной церемонии.

Слуги распахнули перед невестой тяжелые филенчатые двери. В гостиную в белом платье вплыла Джессика. Ткань поблескивала при ходьбе. Фаты на ней не было. Ничто не прикрывало бледности ее лица, на котором выделялись веснушки, похожие на ржавые шляпки маленьких гвоздиков. Сайлас зажмурился. Чувство невосполнимой утраты нахлынуло с такой силой, что он едва не лишился сознания. Открыв глаза, мужчина догадался, что от Джессики не укрылось его состояние. Девушка едва не споткнулась. Розовые пятна смущения окрасили ее щеки, и она приподняла голову на дюйм выше. Взгляд ее переместился на священника. Смущение и стыд исчезли с ее лица.

«Боже правый», — мысленно вздохнул Сайлас и также перевел взгляд на священника, пока невеста становилась рядом с ним.

Спустя несколько часов Сайлас, вспоминая, почти ничего вспомнить не мог. Свадебная церемония была серой и унылой, как и погода за окнами. Обеты давались бесчувственными, монотонными голосами, скорее похожими на шепот. Никто не улыбался. Страстных взглядов тоже не было. Жених и невеста вообще не смотрели друг на друга. Обручальные кольца с трудом наделись на пальцы. Сайлас послал счет за простое золотое кольцо для Джессики Карсону, а украшенное крупным бриллиантом кольцо, предназначавшееся Летти, вернул негодующему ювелиру. Сайлас никак не мог заглушить в голове голос прежней невесты, распространяющейся о свадебных обычаях. Из-за этого обмен кольцами с Джессикой показался ему жалкой пародией. «Обручальные кольца на безымянном пальце левой руки носят со времен римлян. Те верили, что вена этого пальца соединяется непосредственно с сердцем».

Когда священник объявил их мужем и женой, робко, словно опасался, что его могут ударить, и сказал, что теперь жених может поцеловать невесту, Сайлас слегка коснулся губами онемевшей щеки Джессики.

Лишь Джереми придал торжеству легкий налет праздничности, когда обнял новобрачную за плечи и, улыбнувшись, сказал, целуя ее в щеку:

— Теперь очередь шафера.

— Ладно, дело с концом, — с облегчением вздохнул Карсон, поглаживая живот. — А теперь перейдем к пуншу и торту.

— Я хочу пригласить Типпи, — сказала Джессика.

Девушка отвернулась от Сайласа с таким видом, словно представление окончено, а она готовится к следующей пьесе.

Юнис бросила на дочь раздраженный взгляд.

— Джесси…

— Хотел бы я и сам увидеть эту Типпи. Много о ней слышал, — подал голос Сайлас, радуясь тому, что появилась возможность чем-то отвлечься, прежде чем он и Джереми отправятся в обратный путь.

Джессика бросила на мужа колючий взгляд.

— Как вы знаете, Типпи поедет вместе со мной в Техас, — заявила она, — но в качестве моей подруги, а не служанки, и уж точно не рабыни. Понятно?

Сначала Сайлас не понял, но потом догадался: эта Типпи, которую Джессика так любит, теперь является его собственностью. Все, что принадлежало Джессике, теперь принадлежит ему. Таковы условия брачного контракта. Джессика может рычать, словно тигрица, но у нее нет зубов, чтобы его укусить. Однако он будет снисходителен. Мужчина слегка кивнул головой:

— Как пожелаете.

Юнис, обращаясь к слуге, стоявшему у чайного столика, приказала:

— Позови сюда Типпи.

Впоследствии, когда Сайлас и Джереми рука об руку покидали место катастрофы, друг бросил на новобрачного задумчивый взгляд и спросил:

— Не желаешь напиться?

— Не поможет.

— Она хорошая девушка, Сайлас.

— Я пока этого не заметил.

— Время — лучший лекарь, — утешил его Джереми.

Приехав в Квинскраун, Сайлас приказал Лазарю привести Джошуа. Желая смягчить сыну удар от расставания с Летти, он позволил мальчику почаще находиться под присмотром бабушки и дяди, но теперь ему захотелось пообщаться с ребенком.

— Он у мистера Морриса, сэр.

— Лазарь, я хочу видеть сына. Приведи его ко мне.

— Хорошо, мистер Сайлас.

Усевшись у огня, мужчина погрузился в мрачные думы, ожидая, когда приведут сына. Он принялся вспоминать события дня. Единственным светлым эпизодом во всем этом было появление маленькой, странной служанки, которую все звали Типпи. Было в ней что-то неземное, не из этого мира. Такой широкой улыбки и ярко сверкающих глаз Сайлас никогда прежде не видел. От негритянки исходил внутренний свет, погасить который было бы большим преступлением. Сайласу стало ясно, что Джессика и Типпи ближе друг к другу, чем рука к рукояти пистолета, которую сжимает. Мужчина не знал, что и думать по поводу такой дружбы между белой девушкой и негритянкой, но вмешиваться в их отношения не собирался. Хорошо, что в Техас Джессика едет с подругой. Несмотря на малый рост и хрупкое сложение, Типпи производила впечатление выносливого человека. Джессике будет легче переносить тяготы пути, если рядом с ней окажется кто-то близкий. Привыкшая к комфорту, его жена понятия не имеет, что ожидает ее впереди. Надо будет еще раз с ней встретиться и все объяснить.

Сайлас глянул на золотой ободок на своем пальце. Встретиться… Он чувствовал себя женатым на Джессике Виндхем не в большей степени, чем на пустой кровати. Впрочем, пустая кровать и стала его уделом. Летти рассказывала ему, что во многих странах мира жених и невеста впервые видят друг друга только в день бракосочетания. Таковы уж особенности брака, о котором договариваются не будущие супруги, а их родители. Подобного рода традиции казались ему странными, если не варварскими. Никогда прежде он и помыслить не мог, что доведется взять себе в жены едва знакомую девушку, которая к тому же настроена по отношению к нему крайне враждебно, ибо считает воплощением всего того, что противоречит ее взглядам. Искренне ли Джессика поддерживает аболиционизм, стремящийся лишить ее того привилегированного положения в обществе, которое она занимает, или ее поведение обусловлено бунтом против отца? Джереми считал, что эти отец и дочь любят друг друга, но, подобно шипам и розам на одном кусте, находятся в состоянии вечного конфликта.

Сайласу от беззубых укусов Джессики больно не было, но как она поладит с Джошуа? Как его сын отреагирует на нее?

Звуки шажков приблизились к двери. Маленькая ручка толчком отворила ее.

— Папа…

Сайлас протянул руки навстречу сыну. Его грудь переполняли любовь и необходимость быть любимым.

— Иди сюда, Джошуа. Садись папе на колени. Ты уже давно не сидел так со мной.

— Тебе тоже грустно, папа? — залезая отцу на колени, спросил сын.

— Да, Джошуа. Мне очень грустно, — ответил Сайлас, прижимаясь подбородком к макушке сына.

Он уже и так принес мальчику много горя. Проявит ли он такую степень эгоизма, что лишит Джошуа дома и любящих его людей и отправит вместе с мачехой в неведомые земли? Вот только если он решит оставить сына в Квинскрауне до тех пор, пока в Техасе все не устроится, то может потерять его навсегда. Джошуа теперь в том возрасте, когда ребенок особенно впечатлителен и подвержен постороннему влиянию. Отношения между сыном и отцом складываются сейчас или не складываются никогда. Сайлас прекрасно помнил тот период времени с четырех до восьми лет, когда ему казалось, что он — не более чем тень в уголке глаза Бенджамина Толивера. Шанс полюбить друг друга был навсегда утрачен. Он не совершит подобного рода ошибки по отношению к Джошуа. А еще следует подумать о Джессике. Как малыш сможет воспринимать его жену, если сейчас не вычеркнуть из его памяти образ Летти?

Впрочем, все терзавшие Сайласа вопросы сводились к одному, но очень важному: не ошибся ли он, выбрав для своего сына блестящее будущее (в котором его собственный отец ему отказал), не посчитавшись при этом с той огромной ценой, которую пришлось заплатить?

Только время способно дать ему вразумительный ответ.

Глава 23

Что-то не давало Джереми покоя. Сайлас умел читать, что лежит на душе у друга, так же легко, как находил нужную цитату в замусоленной от многократного прочтения любимой книге. Джереми был единственным из всей своей семьи, кто унаследовал черты древнегреческого бога. Летти прозвала его Гелиосом. Обычно это правильное, словно вышедшее из-под резца античного ваятеля лицо светилось безоблачностью ясного неба, но сегодня на нем явно собрались грозовые тучи.

— Что стряслось, Джереми? — спросил Сайлас, провожая друга в свою комнату наверху.

Ужин уже закончился, время, обычно отводимое на чтение, тоже. Слуги удалились на свою половину дома.

Сайлас молился, чтобы его друг не решил все бросить и отправиться в Техас воевать за революцию. Недавно Джереми уже намекал о возникшем у него желании ринуться в бой.

— Калеб Мартин справится с задачей не хуже меня. Вы сорганизуетесь и поведете обоз в Техас, а я перехвачу вас у Красной реки, — предложил тогда Сайласу приятель.

Дед Джереми шестьдесят лет назад сражался за американскую революцию. Пока он был жив, никому в доме не позволялось забывать о причинах, приведших к войне с Англией. Менталитет гражданина, обладающего определенными правами в силу рождения, угнездился в Уориках куда прочнее, чем в Толиверах, в глубине души до сих пор вздыхающих о роялистском прошлом страны. Джереми бушевал от праведного гнева на мексиканское правительство, которое в одностороннем порядке обложило техасских колонистов налогами, а теперь принимает, по своему же усмотрению, законы, ущемляющие интересы техасцев. А для их претворения в жизнь посылает войска.

— Я должен отправиться на помощь техасцам, — заявил он Сайласу. — Это не только их война, но и наша.

Тому понадобилось все отпущенное ему Богом красноречие, чтобы убедить друга в том, что на данный момент техасцы смогут обойтись и без его меткой руки. Многие, кто присоединился к их обозу, рассчитывают на храбрость, холодную голову и острый ум Уорика. То же, кстати, касалось и Сайласа. Люди шли к нему, потому что верили в него. Скандал, вызванный его свадьбой с Джессикой, несколько подпортил его репутацию, но люди по-прежнему продолжали считать Сайласа Толивера и Джереми Уорика теми, кто сумеет благополучно довести их до Техаса. Вера эта разрушится, если Джереми заменит Калеб Мартин, сильный, суровый мужчина, способности которого, однако, еще ни разу не проверялись в настоящем деле. К тому же он не обладал теми сведениями, которые Сайлас и Джереми собирали и изучали в течение целого года. Что случится, если Сайлас окажется не в состоянии вести обоз?

Джереми тогда заверил, что в общем-то не слишком серьезно рассматривал Калеба в качестве полноценной замены, но теперь, когда до отправления в путь оставалось всего ничего, Сайлас заволновался, что друга вновь начали донимать прежние мысли.

— Извини за неурочный визит, но час назад прискакал Томагавк. Вести — хуже некуда.

Томагавк Лейси, индеец крик, чьи соплеменники жили в Джорджии, был одним из двух следопытов, нанятых Джереми для того, чтобы приносить последние вести из Техаса. Когда один возвращался, другой отправлялся в путь. Таким образом будущие руководители переселенцев имели достаточно сведений о последних изменениях в ситуации и грозящих им опасностях.

— Слушаю тебя, — сказал Сайлас, вводя друга к себе.

На его письменном столе была разложена новая карта, первая топографическая карта Техаса, составленная неким Гейлом Борденом, топографом из колонии Стивена Ф. Остина.

— Войска Санта-Анны развернулись вдоль Рио-Гранде, — сказал Джереми, ткнув пальцем в ленточку на карте, служившую границей между Техасом и собственно Мексикой. — Томагавк говорит, что солдат — несколько тысяч, если не больше. Там за рекой видно было сотни фургонов, возов, мулов и лошадей. Жуткое зрелище, должно быть. Томагавк говорит, что солдаты переправятся через реку в нескольких местах и через неделю будут на техасском берегу Рио-Гранде. Санта-Анна самолично командует войсками. Он переправится через реку со своим батальоном у городка Лоредо. Это на юге. Санта-Анна намеревается подавить мятеж в Техасе, как он уже сделал это в других сепаратистски настроенных штатах Мексики.

Сайлас почувствовал бегущий по коже холодок. Он понял, что подразумевает Джереми, говоря о подавлении мятежей в «сепаратистски настроенных штатах». Санта-Анна не собирается выказывать милосердия по отношению к самонадеянным колонистам из США, как он не проявил жалости, подавляя восстания в других мексиканских штатах, возмутившихся узурпацией власти и объявивших президента диктатором. По дороге в Техас Санта-Анна и его войска прошли огненным смерчем ужаса по не покорившимся его власти штатам, сжигая деревни, убивая домашний скот, насилуя женщин и без всякой пощады вырезая не только бунтовщиков, но и их семьи. Ничтожная горстка выживших принесла техасцам страшные вести о массовой резне и зверствах, которые ждут их, когда генерал Антонио Лопес де Санта-Анна во главе мексиканской армии переберется через Рио-Гранде.

Сайлас тотчас же подумал о Джошуа и Джессике.

— Он что, пленных вообще не берет? Ни женщин, ни детей?

— Так говорят. Всех вооруженных и членов их семей рассматривают в качестве не заслуживающих пощады бандитов.

— Сучий сын! Я бы подвесил его за одно место и поджарил на медленном огне, — произнес Сайлас, прекрасно понимая, сколь бесплодны его угрозы.

Подчиняясь фамильной толиверовской привычке, мужчина взъерошил волосы.

— Так что же нам делать? Идти против течения или отступить? Мы уже развернулись по полной, Джереми. Фургоны уже нагружены. Если мы подождем, даже всего месяц, то потеряем попутный ветер.

Джереми ухмыльнулся.

— Ты подражаешь языку Шекспира не лучше, чем Моррис — Библии. — Его тон производил отрезвляющее впечатление. — Потеряем мы попутный ветер или нет, а рисковать жизнью Джошуа и… жены ты согласен?

— Знаешь… Я уже давно обдумываю возможность отправиться в Техас по другому маршруту, и последние новости свидетельствуют о том, что так и следует поступить, — произнес Сайлас, двигая карту поближе к Джереми.

Когда-то они встречались за столиком, зарезервированным ими в «Диком гусе», в деревеньке Виллоушир, где за кувшинчиком эля обсуждали свои планы и изучали карты. С тех же пор, как самой обсуждаемой темой в таверне стал недостойный поступок Сайласа, друзья начали встречаться либо в библиотеке в доме Уориков, либо у Сайласа в Квинскрауне. Последнее место особым удобством не отличалось, поскольку Елизавета и Моррис знали о цели их встреч.

— Предлагаю спуститься к Новому Орлеану и попасть в Техас, переправившись через реку Сабин, — говорил Сайлас. — Конечно, так мы делаем крюк, но в тех местах нам легче будет переплыть Миссисипи. Цены на водный транспорт там ниже, речных судов больше, чем в Шрив-тауне на севере, куда мы первоначально собирались. В Новом Орлеане полным-полно паромов и плоскодонных барж. Многие в тех краях занимаются перевозками по реке. — Сайлас ткнул пальцем в карту. — Мы переправимся через реку Сабин здесь, в устье, затем попадем в дельту Миссисипи, оттуда направимся на север через сосновые леса. Вот здесь мы срежем путь и, свернув на запад, дойдем до наших земель. Если же мы переправимся там, где намеревались первоначально, — его палец указал на место на карте дальше к северу, — то имеем все шансы натолкнуться на войска Санта-Анны. Мексиканцы движутся на восточные территории. Там расположены самые большие поселения.

— Если мы попадем в Техас с юга, то имеем куда больше шансов благополучно уйти обратно, если этому безумцу удастся подчинить себе эти земли, — подхватил Джереми.

— И то верно.

— Неплохо. Да и команчи будут представлять для нас куда меньшую угрозу.

— Надо будет собрать всех завтра вечером и сообщить о смене маршрута, а также успокоить людей, пояснив, что мы не отказались от наших планов, — предложил Сайлас.

Джереми отвернулся и налил себе бренди.

— В чем дело? — спросил Сайлас, сворачивая карту.

Джереми уселся в кресле перед камином.

— Тебя еще что-то тревожит?

— Не за себя я тревожусь, Сайлас, ты это и сам понимаешь, и даже не за тех, кто доверил нам свою судьбу. Мы рассказали все об ожидающих нас в пути опасностях, о той цене, которую нам, возможно, придется заплатить за свою мечту, но… Далеко не все понимают, куда они отправляются.

Сайлас присел рядом со стаканом бренди в руке.

— Ты о Джессике?

— Да. Я понимаю, что не мое дело указывать мужу, как следует вести себя с женой, но мне кажется, что Джессику надо обучить, как защищать себя, если придется. Она ведь даже понятия не имеет, как заряжать оружие и стрелять из него.

— Откуда ты это знаешь?

— Я повстречал ее во время конной прогулки на прошлой неделе. Кстати говоря, ее кобылу придется оставить дома. Маленькая дуреха слишком слаба, чтобы выдержать дорогу, если ей придется тащиться отсюда в Техас на привязи позади фургона.

К своему глубочайшему удивлению, Сайлас почувствовал нечто неопределенное из-за проявленной Джереми заботы о благополучии Джессики. Не ревность, это уж точно, но чувство было незнакомым и неприятным.

— Я напишу ее отцу, чтобы научил девочку стрелять и добавил оружия к ее приданому. Звоночек остается в Виллоушире. Пусть Карсон сам разбирается с ее истериками.

Сайлас преднамеренно, с наигранной непринужденностью упомянул кличку жениной лошадки в пику другу с его завуалированным упреком насчет того, что ему безразлична судьба жены.

— О чем вы еще говорили?

— Только о том, что ей хочется знать побольше о месте, куда мы едем. Джессика читала в газетах о последних событиях в Техасе, но там пишут куда меньше того, о чем знают от нас другие переселенцы. Джессика осведомлена о наших собраниях, на которые мы приглашаем даже жен. Ей кажется, что ею… пренебрегают.

— Если она там появится, то все только и будут делать, что невежливо на нее пялиться. Она должна быть благодарна за то, что мы избавили ее от стольких неприятных моментов. Не думаю, что девчонке следует особо беспокоиться о своем благополучии… тебе, кстати, тоже. Поверь мне, Карсон позаботится о том, чтобы его дочери было комфортно. — Сайлас отхлебнул бренди. — А еще есть у меня задумка оставить Джессику и Джошуа в Новом Орлеане. Пусть поживут в отеле «Винторп» до тех пор, пока в Техасе не станет безопасно.

Джереми приподнял песочного цвета брови.

— Еще одна причина отклониться от прежнего маршрута. — Отпив из стакана, он с непринужденным видом спросил: — А что, если Джессика не захочет оставаться в Новом Орлеане? Она, кажется, из тех девушек, которые любят пускаться в авантюры.

— В авантюру, возможно, она и не прочь пуститься, но только без меня, Джереми, — ответил Сайлас.

Глава 24

— Джесси! Ты уверена, что так будет лучше? — спросила Юнис с оттенком упрека в голосе.

Мать наблюдала за тем, как дочь складывает в мешочек небольшие, ярко раскрашенные кубики ручной работы.

— Это твой муж должен решать, когда тебе знакомиться с его сыном.

— Если я буду дожидаться, пока мой муж решит, что настало подходящее время, то ждать мне, не исключено, придется до самого Техаса. Трусость преодолеть непросто.

— Ты, мне кажется, ошибаешься насчет Сайласа, Джесси. Думаю, он печется об интересах своего сына, который тоскует по Летти, и Елизаветы, которая надеялась, что та станет ее невесткой. Я считаю, что он ждет подходящего момента, чтобы представить тебя Джошуа.

— И когда же он настанет, этот подходящий момент? Мама! Через неделю мы отправляемся в Техас. Как мальчик будет чувствовать себя? Ему же будет ужасно неловко.

Джессика бросила в мешочек последний кубик. Их было двадцать шесть штук. На одной стороне была выведена одна из букв алфавита, на другой — цифра, на третьей — животное из тех, которых можно увидеть на ферме, на четвертой — сельскохозяйственный инвентарь. Все было нарисовано проворными ручками Типпи. Мысль подарить пасынку при первой встрече нечто подобное пришла в голову Джессике однажды ночью, когда она лежала без сна в своей кровати. Добиться с его стороны такой же привязанности, какую он питал к Летти, она не рассчитывала. Будет неплохо, если они хотя бы подружатся. О воспитании детей девушка ничего не знала. Материнского инстинкта и желания иметь детей она также не испытывала. Джессика пошла к Типпи со своей идеей.

— Я хочу чего-нибудь обучающего, чем можно играть, — сказала она негритянке.

Воображение Типпи вкупе с мастерством плотника из Виллоушира создали эту красоту, которую Джессика сейчас собиралась везти в Квинскраун. Кроме кубиков, она везла с собой палку с лошадиной головой, вырезанной из дерева и раскрашенной так, чтобы было похоже на ее любимицу по кличке Звоночек, оставляемую, как ей уже сказали, в Южной Каролине.

— К тому же, — добавила Джессика, — мой муж обо мне и думать забыл.

С момента бракосочетания Сайласа она видела только раз. Две недели спустя, первого февраля, в день, когда должна была состояться его свадьба с Летти, Сайлас прислал слугу-раба с уведомлением, что намеревается приехать после полудня. Стоя на балкончике, Джессика наблюдала за приближающимся к дому мужем. Ей казалось, что она будет смотреть на него с презрением, но сердце предательски замерло в груди, пока девушка разглядывала фигуру своего красавца-супруга, горделиво восседавшего верхом. Джессике пришлось напомнить себе, что он «старый» и противится отмене рабства.

Сбитая с толку и злая на саму себя, девушка спешно вернулась в дом: не хватало еще, чтобы Сайлас заметил ее и ошибочно решил, что она хочет его видеть. Ко времени, когда они встретились в маленькой гостиной за чашкой чая, Джессика сумела придать своему лицу вполне бесстрастное выражение. Натолкнувшись на холодный прием, Сайлас выказал не больше приветливости, чем она. Ничто в его поведении не свидетельствовало о том, что он помнит, какой сегодня день. Муж приехал рассказать обо всех «можно» и «нельзя» во время переезда в Техас, а также дать практические советы насчет того, как следует оборудовать ее фургон, доставленный накануне. На одном «верблюде прерии», как прозвали конестоги, они в путь не отправятся. Отец Джессики в качестве свадебного подарка купил жениху и невесте по отдельному фургону. Скандальный слушок о том, что супруги живут раздельно, ставший достоянием всех сплетников Южной Каролины, теперь последует за ними до самого Техаса.

— Ну, честно говоря, я очень надеюсь на то, что твой муж позабыл о твоем существовании, — сказала Юнис. — Никто не знает, что случится в Техасе, если обоз все же до него доберется. Елизавета полностью со мной согласна. Она очень боится за Джошуа.

Джессика отвернулась от зеркала, перед которым примеряла шляпку, чтобы мама не смогла прочитать на ее лице ту же тревогу, что испытывала сама. Каждую неделю в «Чарльстонском курьере» печатались последние вести о техасском восстании. Во вчерашнем номере писалось, что шесть тысяч мексиканских солдат под командованием безжалостного Санта-Анны переправились через пограничную реку Рио-Гранде с намерением нанести техасским сепаратистам сокрушительный удар. Сайлас подсчитал, что с учетом разного рода задержек путешествие из Южной Каролины в Техас займет у них около пяти месяцев, следовательно, до выделенных им земель люди доберутся не раньше конца июля. Оставалось, впрочем, неизвестным, что же они застанут на месте. Выжженную землю? Враждебно настроенных солдат мексиканской армии, которые возьмут их в плен? Останутся ли в силе договоры, дающие им право на владение землей?

Девушка отогнала от себя тревоги, решив заниматься более насущными вопросами.

— Где Типпи? — спросила Джессика. — Она поедет со мной в Квинскраун. Я хочу, чтобы Типпи видела лицо мальчика, когда я буду дарить ему игрушки.

— Ради всего святого! — простонала Юнис. — Обязательно Типпи во все встревать? Это очень личное… Вы должны быть втроем — ты, твой пасынок и Елизавета. Сегодня впервые она будет встречать тебя в своем доме в качестве невестки. Что будет, если Елизавета пригласит тебя на чай? Ты будешь настаивать на том, чтобы и Типпи садилась за стол? Это поставит тебя в неудобное положение, оставь ее здесь.

— Типпи пойдет на кухню, мама, — собрав подарки, сказала Джессика. — Она знает свое место и никого не будет ставить в неудобное положение. Просто мне хочется, чтобы она понаблюдала за поведением мальчика.

Сайлас почувствовал легкое беспокойство, узнав герб Виндхемов на дверце двухместной рессорной двуколки, запряженной одной лошадью, которая сейчас стояла, привязанная, у веранды Квинскрауна. В таком экипаже мужчины из рода Виндхемов не разъезжают, решил он. Скорее всего, Юнис решила приехать и протянуть оливковую ветвь[17] своей старинной подруге, а теперь свекрови своей дочери, и тем самым попытаться уменьшить напряжение, возникшее в отношениях между двумя плантаторскими домами. А может, это Джессика? Маловероятно.

Сайлас быстро спешился и шлепнул мерина по боку. На конюшне мужчина передал животное заботе конюха.

Из гостиной долетали голоса. К ним примешивались звуки смеха, давно не оглашавшие этот дом. Войдя в гостиную, Сайлас увидел, что Джессика и ее служанка сидят на полу рядом с его сыном, наблюдая за тем, как Джошуа ставит один раскрашенный деревянный кубик на другой. Хозяйка, сидя возле камина, с довольным видом наблюдала за происходящим, несмотря на то, что с ее внуком играла не Летти.

— «Эй», «би», «си»… Какая буква после «си», Джошуа? — спросила Джессика.

— «Ди»! — радостно выкрикнул его сын. — Дядя Моррис меня научил этому!

Негритянка Типпи захлопала в ладоши.

— Ты такой умненький! — воскликнула она.

— Я знаю, — серьезным голосом заявил Джошуа. — Давайте играть в ферму.

— Давай, — сказала Джессика.

Сайлас откашлялся и шагнул вперед.

— Можно мне присоединиться к честной компании?

Джошуа, увидев отца, вскочил на ноги.

— Папа! Папа! Смотри, что Джессика и Типпи мне принесли! — Схватив отца за руку, мальчик подтащил Сайласа к раскиданным на полу кубикам. — Тут есть цифры и картинки. Можно играть в ферму с животными и всем-всем… Смотри!

Джошуа схватил кубики с изображениями коровы и амбара и поднес их отцу под нос.

— Вижу, сынок, — сказал Сайлас.

— И вот! Видишь? — Джошуа оседлал палочку с лошадиной головой. — Теперь у меня пони с настоящей головой! Но-о-о-о, лошадка! Но-о-о-о!

С воплями и гиканьем мальчик поскакал по комнате верхом на палке-лошадке.

Джессика поднялась на ноги. Типпи вскочила вслед за ней. Служанка сложила руки на животе, скромно опустила голову и отступила в сумрак, царящий в углу комнаты.

— Добрый день, мистер Толивер, — поправляя складки на платье, поздоровалась Джессика. — Надеюсь, вы не против нашего вторжения в ваш дом?

— Отнюдь, мисс Виндхем.

— Я подумала, что игрушки придутся вашему сыну по вкусу. Это работа Типпи.

— Очень мило с вашей стороны, мисс Виндхем.

Джошуа проскакал на своей игрушке мимо.

— Джессика! Ее зовут Джессика, папа! Она и Типпи едут вместе с нами в Техас!

— Я знаю, — сказал Сайлас, не отводя взгляда от лица Джессики.

Елизавета приподнялась из кресла.

— Типпи! Ступай, милочка, на кухню и распорядись насчет чая. Покажи нашей кухарке, если не трудно, как нарезать сэндвичи так, как было на дне рождения мисс Джессики.

— С удовольствием, мэм, — ответила Типпи.

Джошуа вновь сел на пол и занялся кубиками. Палочка-лошадка была на время позабыта.

— Спасибо, — сказал Джессике муж.

Взяв девушку под локоть, он отвел ее в сторону.

— Я… не знал, как устроить… вашу встречу с Джошуа. Я бы и так все устроил… скоро… Прошу простить меня за нерешительность.

Джессика приняла его извинения.

— Мне вполне понятны ваши сомнения, мистер Толивер. Но ваш сын — само очарование. Я уверена, что мы станем хорошими друзьями.

— Он понимает, что вы… моя жена?

— Мне показалось, что пока еще рано ему об этом знать. Наши… особенности наших отношений позволяют скрывать этот факт до тех пор, пока не настанет время все ему рассказать.

— Очень разумно… Джессика.

Девушка слегка улыбнулась. Впрочем, улыбка быстро угасла на ее лице, но от внимания Сайласа ее появление не укрылось.

— Сайлас… — с задумчивым видом произнесла Джессика его имя. — Мне следует привыкнуть к вашему имени.

— Как и к тому, что вас теперь называют миссис Толивер.

— Трудно с этим свыкнуться, — слегка покраснев, произнесла Джессика.

Сайлас понял причину смущения девушки. Она недавно сменила свой статус незамужней девицы, превратившись в замужнюю женщину, вот только существовала высокая вероятность того, что ничего ей не светит. Самого Сайласа не особо тревожило то, что она никогда не разделит с ним супружеское ложе. У него уже есть наследник, для которого он построит Сомерсет.

— Рад, что вы нас навестили, — сказал он. — Я собирался приехать к вам завтра и сообщить хорошие вести.

В темных глазах девушки заплясали огоньки испуга.

— Вы отказались от переселения?

Удивленный ее поведением, мужчина поинтересовался:

— А вы были бы довольны таким поворотом событий?

На лице Джессики появилось выражение недоумения, но быстро исчезло. Сайлас видел, как быстро работает ее ум.

— Я бы сказала, что подобного рода изменение в ваших планах не может не поставить нас обоих в весьма щекотливое положение, поэтому я сглупила, предположив, что отмену переезда можно назвать хорошей вестью.

— Я не могу представить вас говорящей глупости, Джессика. Хорошая весть, которую я собираюсь вам сообщить, заключается в том, что маршрут нашего следования будет проходить через Новый Орлеан. Я предлагаю вам остаться жить там в отеле вместе с Джошуа, а я тем временем разведаю, как обстоят дела в Техасе. Ваша служанка, конечно же, останется с вами. Если все будет в порядке, я за вами пришлю. «Винторп» вам понравится. Я раньше останавливался в этом отеле. Он расположен в Садовом районе. Владельцы — супружеская пара из Англии. Они знают, что такое южное гостеприимство. Я оставлю адрес на случай, если вы захотите, чтобы ваша мать или подруги вам написали.

Сайлас ожидал увидеть явное облегчение на лице девушки, но вместо этого маленькое веснушчатое личико Джессики напряглось.

— Конечно, я останусь ради Джошуа, — произнесла она. В ее голосе прозвучало явное разочарование. — Я понимаю, что вы беспокоитесь о его безопасности. — Джессика высоко подняла подбородок и отвернулась. — Нам пора собираться домой. Если вы будете столь любезны, что проведете меня на кухню, мы с Типпи, пожалуй, уже поедем.

Сайласа удивило, что ему каким-то образом удалось задеть ее чувства. То, что Джессика обиделась, было столь же очевидно, сколь ярко смотрелись картинки на разбросанных по полу кубиках. Боже! Спаси и помоги! Что же он такого сказал?

Немного рассердившись, мужчина поинтересовался:

— Вы все уложили? Готовы к отбытию? Помните, что три четверти места в вашем фургоне отводится под припасы?

В тот первый визит после свадьбы Сайлас настоятельно советовал Джессике не брать с собой ничего такого, без чего она сможет обойтись. Позже, когда они обустроятся, вещи можно будет доставить от Мексиканского залива вверх по реке. Будучи одним из вожатых каравана, Сайлас множество раз встречался с членами своей группы и каждый раз убеждал их не загружать свои фургоны лишним. Путевые записки, газетные статьи и письма от тех, кто прежде них осуществил пятимесячный переход, в один голос свидетельствовали, что вещи не первой необходимости брать с собой не стоит, иначе могут возникнуть различные проблемы из-за неровностей рельефа местности или в случае чрезвычайных ситуаций. Дороги на Западе были усыпаны брошенными вещами — мебелью, музыкальными инструментами, одеждой, постельными принадлежностями, книгами и инструментом. Переселенцы, следующие вслед за первопроходцами, подбирали эти вещи. Сайлас оставил Джессике список «замен» более тяжелым и менее практичным вещам. Так, например, вместо масла в качестве источника света лучше использовать свечи, а вместо сундука с шелковыми и атласными платьями надо брать с собой несколько предметов прочной и теплой одежды. Сайлас боялся, что половина элегантных нарядов Джессики будет брошена на дороге.

— Я ко всему готова, мистер Толивер, — суховато ответила она. — Вам не стоит ни о чем тревожиться. Я рада тому, что вести о появлении этого ужасного деспота в Техасе не поубавили вашей решимости. Сейчас я могу сказать Плантаторской аллее, Виллоу-Гроув, моей семье и всему штату Южная Каролина то, что мистер Дэви Крокетт сказал своим избирателям, когда проиграл на очередных выборах в Конгресс: «Можете проваливать в ад, я же еду в Техас».

Глава 25

Пелена молчания пала на три самых видных семейства Плантаторской аллеи. По мере того как день отъезда приближался, господа и их слуги становились все более тихими, передвигались по дому как мыши и часто переходили на полушепот. Младшие члены всех трех семейств, те, которых с самого детства и до сих пор считали «детьми», собирались отправиться в неизведанные земли, изобилующие невзгодами и опасностями. Только одному Богу известно, когда им суждено снова увидеться, если вообще суждено. В Мэдоулендсе на стол начали подавать любимые блюда Джереми. Его отец и братья, обычно энергичные, разговорчивые люди, стали вдруг молчаливыми и раздражительными.

Джессика отпускала Типпи на ночь к матери. Они спали в одной кровати. Вилли Мей лежала на своей стороне, дочь — к ней спиной. Мать ласково гладила волосы Типпи, которые напоминали нежную осеннюю паутинку. Ухо торчало, похожее на раковину рапана, выглядывающую из песка на берегу моря. Иногда Вилли Мей прижималась своим ухом к ее уху, словно надеялась услышать морской шум. Почти каждую ночь она лежала без сна до самого рассвета, прислушиваясь к дыханию спящей дочери, следя за его ритмом, волнуясь о ее больных легких. Слезы матери катились по шее, пропитывая ночную сорочку.

В Квинскрауне поубавилось холодности Елизаветы по отношению к младшему сыну. Однажды вечером, когда у него в гостях был Джереми, женщина постучала в дверь его комнаты. Прежде чем Сайлас успел что-нибудь сказать, Елизавета торопливо вошла, прервав разговор мужчин, которые, как она и предполагала, обсуждали предстоящее путешествие.

— Хорошо, что застала вас здесь, Джереми, — произнесла пожилая женщина.

Мужчины поспешно встали со своих мест.

— Можно я присяду? У меня к вам предложение.

— Мама! Не надо опять, — простонал Сайлас.

Мужчины вновь уселись.

— Я не собираюсь говорить о старом, Сайлас, — пообещала Елизавета.

Женщина уселась и сложила руки перед собой, словно школьная учительница во время урока. Она уже давненько не виделась с Джереми и не разговаривала с ним. Елизавета обратила внимание, что сосед не спрашивает, как поживают ее розы. Молодой мужчина понимает, что в ее саду ничего, кроме шипов, не осталось. Именно поэтому она пришла сюда поговорить с ними.

— Я хочу предложить вам увезти с собой на новые земли саженцы роз, так же, как ваши далекие предки привезли их с собой из Англии в Южную Каролину. Они являются символом вашего наследия, и я…

На глаза пожилой женщине навернулись слезы. Ее голос дрогнул.

— Я хочу, чтобы у вас оставалось хоть какое-нибудь материальное свидетельство истории ваших семейств. У вас, мальчики, есть воспоминания, но у ваших детей… Джошуа и других… тех, кого мне никогда не суждено увидеть… В противном случае ничего не останется.

Вытащив из кармана платья носовой платок, женщина утерла слезы. Мужчины беспомощно за ней наблюдали.

— Твоя мама посоветовала бы тебе то же самое, Джереми. Да покоится ее душа с миром! Она любила розы Йорков не меньше, чем я люблю розы Ланкастеров.

Елизавета ожидала, что Сайлас будет возражать, аргументируя тем, что в фургонах и так мало места, но, к ее удивлению, сын утвердительно кивнул головой.

— Замечательная мысль, мама! Мне самому следовало бы об этом подумать. А еще я хотел бы попросить дать мне с собой портрет герцога Сомерсета.

— Я спрошу у Морриса, но, думаю, он согласится, — сказала Елизавета. — Моррис не в такой степени интересуется нашими предками, как ты.

Джереми снова поднялся со своего места. Взяв пожилую женщину за руку, он почтительно склонился над сеточкой голубых вен.

— Я полностью согласен с Сайласом, — сказал он. — Великолепная идея. Я поручу нашему садовнику заняться этим. После смерти мамы он ухаживает за розами.

— Я приеду и лично прослежу за выкапыванием, — вызвалась Елизавета. — Корни следует аккуратно обернуть и следить, чтобы они не пересыхали.

— Я буду весьма вам признателен, — откликнулся Джереми. — Всего хорошего, Сайлас. Провожать меня не надо.

Оставшись наедине впервые с тех пор, как Сайлас объявил о своем намерении жениться на Джессике, мать и сын уставились друг на друга. Веселое потрескивание огня в камине словно насмехалось над неловкой тишиной, повисшей в комнате.

Спустя некоторое время Елизавета сказала:

— Я не поеду провожать тебя и Джошуа, Сайлас. Я просто не могу. Ты меня понимаешь?

— Да, мама.

— Ты едешь без моего благословения, ты знаешь это, но я все равно тебя люблю.

— Я знаю, мама.

— У тебя есть благословение твоего отца. Я не могу позволить тебе уехать, не узнав этого.

Во взгляде Сайласа промелькнул скептицизм. Его губы исказились в подобии насмешки.

— Отец разговаривал с тобой из могилы? — спросил он, однако, заметив тень боли в глазах матери, более мягким тоном добавил: — Или так подсказывает тебе твое материнское сердце?

— Ни то, ни другое, — ответила Елизавета. — Оставив без наследства, Сайлас, отец хотел побудить тебя вплотную заняться претворением в жизнь мечты, которая преследует тебя с самого детства. Он знал, что ты никогда не останешься здесь в подчинении у брата, поэтому сделал так, чтобы у тебя не было иной альтернативы — только ехать в Техас. Единственное, чего он не предвидел, так это то, чем тебе придется пожертвовать ради своей мечты.

Елизавета поднялась с места. Сайлас, нахмурившись, раздумывал над услышанным.

— Понимаю, что тебе непросто поверить в то, что отец по-своему любил тебя, Сайлас, но я не лгу. Я очень надеюсь на то, что его хитрости не будут истолкованы тобой превратно. В жизни довольно часто выходит так, что хитростью достигаемые цели обходятся дороже, чем получаемая от них выгода.

Елизавета темной тенью скользнула к двери.

— Спокойной ночи, сынок. И… ты, быть может, недоумеваешь, куда запропастился Моррис?

Сайлас, смутившись, ответил:

— Я в последнее время очень занят приготовлениями к путешествию, поэтому не обратил на это внимания.

Губы женщины скривились.

— Ему, я уверена, тоже было бы тяжело провожать вас в дорогу. Он любит Джошуа так сильно, словно это его собственный сын. Моррис поехал в Саванну, к той, с кем сможет разделить общее горе. Он поехал к Летти.

— Типпи! Можно ли полюбить мужчину, который тебя не уважает?

— Как я могу разбираться в столь тонких материях, мисс Джесси? Пока что я никого не любила, за исключением тебя и мамы.

— Мне кажется, что ты небесное создание, чудом появившееся на свет благодаря Вилли Мей. Ты должна знать все на свете.

Они почти добрались до Двора, расположенного примерно в полумиле от Большого Дома. До их расставания с Виллоуширом оставалось два дня. Солнце пригревало. В воздухе витали несвойственные февралю весенние ароматы. День как нельзя лучше подходил для прощальной прогулки по территории плантации, которую обе они считали своим домом.

— Ну, тогда это невозможно. Дикий цветок не может расти на голой скале. Чем он будет поддерживать там свои силы? Это неразумно, — в глазах Типпи сверкнули насмешливые искорки. — Вы че, о гаспадине Сайласе гутарите?

— О мистере Сайласе, — покраснев, призналась Джессика. — С тем, что там нечему расти, я полностью согласна. Я понятия не имею, откуда у меня появилось это… нелепое чувство. Мой… муж продал самую красивую и замечательную женщину в мире, мою подругу, за клочок земли, Типпи. Как я могу не испытывать к нему отвращения за одно только это?

— Я в непонятках, мисс Джесси. Некоторые дикие цветочки ох как трудно вывести… Сегодня, понимаешь, вы выдернули их под корень, понимаешь, а завтра, елки-палки, они снова прут из-под земли, по весне-то…

Джессика терпеть не могла, когда подруга начинала говорить языком негритянки с полей, но они уже подошли совсем близко к хижинам рабов, а Типпи, как Джессике хорошо было известно, вознамерилась ничем больше не сердить ее отца, который за каждую оплошность служанки отчитывал собственную дочь. Когда они отсюда уедут, Типпи больше никогда не придется разговаривать подобно безграмотной рабыне, что бы мистер Сайлас по этому поводу ни думал. Прежде, чем Джессика успела выразить свои мысли вслух, ее внимание привлекла беспокойная толпа рабов, собравшаяся посреди Двора.

— Чем вызвана такая сутолока? — поинтересовалась она.

При ее приближении негры расступились, и она увидела…

— Ты не можешь позволить ей вот так уехать, Карсон! Не можешь, и все тут! Она — наша дочь, наша единственная дочь.

Ударение на слове «единственная» имело скрытый подтекст. У Джессики могла бы быть сестра, но девочка умерла спустя несколько минут после своего рождения.

Юнис поразила мужа в его слабое место. По мере того как дата отправления обоза в путь приближалась, а новости из Техаса становились все тревожнее, Карсон мрачнел на глазах. Юнис, понимая, что муж волнуется о безопасности дочери, сделала свой ход.

— Еще не поздно все отменить, — заявила она. — Мы сможем добиться того, что брак признают незаконным. Джессика и Сайлас так и… ну… Ты понимаешь, о чем я.

— И что потом? — наливаясь краской негодования, воскликнул Карсон. — Юнис! Мы вернемся к тому же, с чего начали. Ты бы хотела отправить нашу дочь в монастырь?

— Я уверена, что Джессика усвоила твой урок. Ты в достаточной степени ее напугал. Теперь она понимает, что с ней будет, если она словом или делом нарушит твои запреты или вновь поставит семью в щекотливое положение.

В словах Юнис звучала святая вера матери в свое дитя.

— Если мы сейчас отступимся, то Джессика решит, что и в дальнейшем ей сойдут с рук ее вызывающее поведение и глупая сентиментальность, — без особой веры в голосе возразил Карсон.

Юнис шагнула ближе, заглядывая мужу в глаза.

— Если она ослушается тебя еще раз, Карсон, обещаю, что и слова не скажу в ее защиту, — мягким тоном заявила она. — Я уверена, что Джессика все уже осознала.

Карсон глубоко вздохнул, борясь с тем влиянием, которое жена оказывала на него.

— Я договорился с Сайласом. Я не могу нарушить данного мною слова. С меня довольно случившегося скандала. Я не хочу предстать в глазах людей шантажистом, который заставил молодого человека расторгнуть помолвку с любимой девушкой, поманил его деньгами, а за два дня до отъезда в Техас вырвал ковер у него из-под ног. — Мужчина отрицательно покачал головой. — Я так с Сайласом не поступлю.

Взявшись пальцами за подбородок мужа, Юнис заставила Карсона смотреть ей прямо в глаза.

— Измени условия своего договора с Сайласом. Пусть он едет в Техас, но без Джессики. Все, что ему нужно, — твои деньги. Он с радостью на это пойдет, так как, освободившись от брака с Джессикой, заимеет определенные шансы вернуть себе Летти. Ты можешь себе это позволить, Карсон. Разве наша дочь того не стоит?

Голос женщины умолял, а взгляд был преисполнен любви. Юнис нежно держала голову мужа в своих ладонях.

Карсон обнял жену за плечи. С того времени как началась эта чертова неразбериха, Юнис держала его от себя на расстоянии.

— Стоит, конечно же стоит, — хрипло произнес он, притягивая жену к себе.

Его губы еще не коснулись ее губ, когда дверь библиотеки со стуком распахнулась. Вбежала, задыхаясь, Лулу.

— Простите меня, хозяин, но вам лучше вмешаться. Это все мисс Джессика. Она снова это сделала.

— Что? — воскликнула Юнис.

— Снова вступилась за негра.

— Что? — Карсон отстранил от себя жену. — За кого? Когда?

— За одного черномазого лодыря. Его привязали к столбу и хотели высечь. Надсмотрщик, мистер Вильсон, уже собирался, но мисс Джессика подошла и сказала, что прежде ему придется высечь ее. — Хватанув ртом воздуха, Лулу продолжила: — Я сразу же прибежала.

— Беги и найди кого-нибудь. Пусть мчится и скажет Вильсону, чтобы обождал. Я сейчас сам приду.

Карсон повернулся к жене — челюсти крепко сжаты, взгляд непреклонен.

— Займитесь сборами, миссис Виндхем. Ваша дочь едет в Техас.

Глава 26

За час до рассвета первого марта 1836 года фургоны тех, кто намеревался ехать в Восточный Техас, начали собираться на поле возле городка Виллоу-Гроув, штат Южная Каролина. Семьи и друзья отправились провожать караван в дальний путь. Кое-какие магазины и склады стояли открытыми. Люди делали последние закупки. Кое-кто из лавочников хотел попрощаться с постоянными покупателями, увидеться с которыми впредь вряд ли суждено. В воздухе витало праздничное настроение, к которому примешивались легкая грусть и озабоченность. Как сообщалось, двадцать третьего февраля генерал Санта-Анна во главе мексиканских войск осадил гарнизон из ста восьмидесяти семи техасцев в католической миссии Аламо на реке Сан-Антонио. Командиром у них был Уильям Баррет Тревис, уроженец Южной Каролины из округа Салуда. Рядом с ним находился его двоюродный брат Джеймс Б. Бонэм, тоже из Южной Каролины. В Аламо держались уже семь дней. В статье, помещенной в «Чарльстонском курьере», автор не высказывал особой надежды на то, что храбрые его защитники, среди которых были также южане Дэви Крокетт и Джеймс Боуи, продержатся до прихода подкрепления.

Среди наиболее хмурых провожающих были представители семейств Виндхемов и Уориков, а также пользующиеся особым расположением хозяев слуги. Елизавета и Моррис Толивер не пришли. Кассандра и Лазарь держали на руках спящего Джошуа. В последнюю минуту Сайлас освободил пожилую супружескую пару негров и оставил их в Квинскрауне вместе с матерью и братом. Они наблюдали за отъездом опухшими от слез глазами, от слез, пролитых в порыве облегчения и благодарности. Вилли Мей и Иона стояли позади Карсона, Юнис и Майкла. Отец и два брата Джереми привезли с собой чернокожую няню, ходившую в свое время за всеми маленькими Уориками.

Начинающий репортер из «Чарльстонского курьера» с блокнотом и карандашом в руках сновал туда-сюда среди шума и суеты. При свете луны, звезд и бивуачных костров он старался изложить на бумаге свои мысли и впечатления от сцены, описанной им как «неописуемое зрелище, навечно оставшееся в памяти». Первые страницы блокнота пестрели внушительными цифрами, свидетельствующими о том, сколь дорого обойдется переселенцам попытка перебраться на новые, враждебные им территории за тысячи миль от родного края.

«От шести до восьми сотен долларов только для того, чтобы купить фургон, волов, различные съестные припасы и инвентарь, — сообщал он читателю. — Это целое состояние». Далее репортер доводил до сведения читающей публики тот факт, что в караване из Виллоу-Гроув около двух сотен переселенцев, если считать рабов. Что же касается различного рода подвод и фургонов, то посчитать их не представляется возможным, ибо число их меняется постоянно. Тут можно видеть средства передвижения разнообразного рода, вида, размеров и стоимости, начиная от невероятно дорогих конестог и чуть меньших по размеру фургонов, прозванных «шхунами прерий», и заканчивая телегами, возами, легкими колясками, фурами, не говоря уже о нагруженных мулах. Многим придется идти пешком, спать под телегами или прямо под открытым небом и есть, усевшись на земле. Предполагалось, что за день караван будет преодолевать от десяти до пятнадцати миль.

Во главе этой разношерстной компании переселенцев, по словам репортера, стояли хозяева фургонов. Их он описал похожими на принцев, восседающих на своих скакунах, окруженных ближайшими слугами, чья преданность столь же ясно читается в их глазах, как и приближение погожего дня на небе. «Сайлас Толивер и Джереми Уорик, будучи по праву рождения людьми, наделенными властью повелевать другими, были избраны в вожаки, несмотря на недостаток опыта, — писалось в его заметках. — На их плечи возложена большая ответственность за благополучную доставку каравана до места назначения». Затем он процитировал Джереми: «Мы изучили все доступные карты территории, прочитали все статьи и путевые записки, не говоря уже о письмах, которые шлют нам корреспонденты из Техаса. Мы опросили несколько дюжин тех, кто там побывал, и собрали достаточно сведений для того, чтобы успешно провести караван до места. На остальное — божья воля».

Сайлас не желал давать интервью, но репортер ходил за ним по пятам, записывая каждое его распоряжение. Вожатый дал своей группе два часа на сборы. За это время следовало успеть запрячь животных, усадить всех членов семьи в фургоны, сделать подвернувшиеся в последнюю минуту дела, окончательно попрощаться с теми, кто остается, и занять заранее предназначенное каждому место в веренице фургонов. Тех, кто вовремя не справится, ждать не будут. К бездельникам и увальням — никакой жалости.

Репортера особенно заинтересовал один эпизод. Вожатый подъехал забрать сына, дабы поручить его опеке кучера своего конестоги, раба, который был одним из самых надежных в Квинскрауне.

— Пожалуйста, папа! Я хочу ехать с Джессикой и Типпи!

Репортер процитировал слова мальчика дословно.

Сайлас Толивер внял слезной просьбе и, поддерживая сына, проскакал к фургону Джессики Виндхем, вернее, миссис Толивер. Там эта особа и сидела, разряженная, словно павлин среди воробьев, рядом со странной, похожей на пикси[18] служанкой и чернокожим мальчишкой по имени Джаспер.

Вожатый повторил просьбу сына своей жене, и та с готовностью заявила:

— С радостью.

Джессика довольно небрежно, если брать во внимание вес мальчика, приняла его из рук на руки.

— Не волнуйтесь, Сайлас, мы за ним присмотрим, — улыбаясь таращащему глаза Джошуа, заверила она. — Самое время баиньки, молодой человек.

Не обращая больше внимания на мужа, Джессика затащила малыша внутрь, под хлопающий на ветру белый брезент.

Репортер записал, что суровые черты лица Сайласа Толивера немного разгладились, когда он отъезжал от конестоги. Впоследствии, во время написания на основе этих заметок статьи для «Чарльстонского курьера», молодой человек подумал, что отдал бы свою месячную зарплату за то, чтобы узнать мысли мужчины, который, ходят слухи, так пока и не осуществил брачных отношений. Впрочем, пересудам нет места в серьезной журналистике.

А сейчас молодой человек, набравшись храбрости, обратился к Карсону Виндхему с вопросом по поводу того, что он чувствует, провожая дочь в Техас.

— А вы как думаете, что я должен чувствовать? — прорычал внушавший трепет хлопковый барон.

Карсон Виндхем сверкнул глазами на жену и сына, а репортер принялся записывать в блокнот его ответ.

В назначенный момент прозвучал звук горна. Руководители уже заняли свои места во главе двух разношерстных верениц фургонов, сельскохозяйственных животных и тех, кто будет идти в пыли, поднимаемой колесами. В последних записях упоминалось, как в холодном утреннем воздухе Сайлас Толивер и Джереми Уорик одновременно подняли затянутые в кожу перчаток руки, давая сигнал трогаться с места. Караван переселенцев пришел в движение.

Начинающий репортер, стоя вместе с провожающими, наблюдал за тем, как кавалькада тронулась в путь, сопровождаемая разнообразными звуками. Колеса скрипели. Младенцы плакали. Собаки лаяли. Скот мычал, ревел, фыркал и блеял. В своей статье репортер описал эту какофонию как «звуки переселения на запад». Молодой человек пожелал им счастливого пути. Через неделю он напишет о падении Аламо в Техасе, а позже о мести техасцев при Сан-Хасинто, где они под командованием Сэма Хьюстона разгромили войска Санта-Анны и объявили независимость территории от Мексики.

Караван из Виллоу-Гроув двигался в сторону Республики Техас.

Часть 2

1836—1859 гг.

Глава 27

В первую же ночь, когда фургоны поставили кругом, образуя укрытие для людей и загон для животных, Джессика поняла, что от нее никакой помощи не ожидают. Другие женщины бросились кормить свои семейства и готовиться ко сну. Джессика наблюдала за суетливой, но хорошо организованной деятельностью вокруг, чувствуя себя совершенно ни на что не годной. Матери посылали маленьких детей собирать дрова для костра и носить воду. Дети постарше копали ямки, в которых складывали хворост. Мужчины распрягали, стреноживали и кормили животных. Откуда ни возьмись появились небольшие жаровни, вертела, сковороды и разного рода столовые принадлежности. Вскоре варево в кастрюлях забурлило, запахло кофе. Джимми и Мэдди, семейная пара рабов, которыми Сайлас заменил Лазаря и Кассандру, должны были создавать Толиверам комфорт на бивуаке.

Закутавшись в свою модную голубую накидку из мериносовой шерсти, Джессика сказала Сайласу, который впервые за день подъехал близко к ее фургону:

— Я чувствую себя здесь… обузой.

— Вовсе нет. Вы сегодня очень помогли мне с Джошуа.

— С ним интересно возиться. А каковы мои обязанности?

— Никаких. Главное, не болейте.

— М-да. Мы не можем себе позволить, чтобы я умерла прежде, чем вы отстроите свою плантацию.

Сайлас собрался было еще раз сказать, что она предвзято воспринимает его намерения, но потом передумал и вместо этого произнес:

— Скажите Типпи, чтобы впредь ставила умывальник в свете лагерного костра. Тени придают не только конфиденциальности, но и опасности. Во тьме можно очень легко похитить человека, и никто вас не хватится, пока не обнаружат пропажу.

— Меня похитят? С какой стати кому-то меня похищать?

— Надеюсь, воображение поможет вам ответить на этот вопрос и отнестись к моим словам со всей серьезностью, мисс Виндхем.

К костру подошел Джереми.

— В целях выкупа, Джесс. — Он обратился к девушке с помощью укороченной, несколько фамильярной формы ее имени, которую сам же придумал. — Или воин из племени крик захочет в жены белую скво.

— Или и того хуже, — с многозначительным видом подняв брови, добавил Сайлас.

— Вы… вы пытаетесь меня напугать?

— Нет, мисс Виндхем, — возразил Сайлас. — Мы хотим вас защитить. Всегда оставайтесь в свете костра.

Джессика не осмелилась оспаривать запрет и теперь умывалась, сидя в фургоне, приглядывалась к теням и прислушивалась к странным звукам снаружи. Две недели она лежала ночью на соломенном тюфяке подле Типпи почти без сна, уставившись на брезентовую стену фургона, и со страхом ждала появления крадущейся фигуры или украшенной перьями головы индейского воина.

С самого начала Джессика поняла, что избалованную дочь Карсона Виндхема не приняли в сплоченное сообщество каравана. Помимо ее двусмысленного положения в качестве жены Сайласа Толивера, Джессика имела неосторожность обращаться со своей служанкой и кучером конестоги как с ровней, что подтверждало слухи о ее аболиционистских взглядах, которые просочились еще до того, как караван двинулся в путь. Члены семейств, владеющих рабами, в особенности мужчины, бросали на нее косые взгляды. Джессика была уверена, что они запрещают своим женам общаться с ней. «Как будто они боятся, что я раскую рабов и силой угоню их», — пожаловалась она Типпи. Другие не искали дружбы с Джессикой только из-за разницы в социальном положении, а сама девушка просто не знала, как навести мосты взаимопонимания между собой и окружающими.

Джессике хотелось обговорить сложившееся положение вещей с Сайласом. Ей хотелось принимать более активное участие в жизни их маленького сообщества, стать его частью, но она редко его видела, разве что по вечерам, когда все собирались вокруг костра и ужинали. Долгими эти посиделки никто бы не назвал. Во время ужина главной темой для разговоров был Джошуа. Джессика с неудовольствием приняла настоятельные заверения Типпи в том, что ей и Джасперу будет куда удобнее ужинать позже вместе с Джимми и Мэдди. «Так будет лучше, мисс Джесси». Очень часто, впрочем, к собравшимся вокруг костра присоединялись Джереми и Томагавк, и Джессика злилась на гостей, лишавших ее единственной возможности поговорить с Сайласом наедине.

Желая чем-то занять свободное время, Джессика решила вести дневник их путешествия. Настанет день, и она, быть может, напишет книгу для потомков.

— Как ты ее назовешь? — поинтересовалась Типпи.

— Еще не знаю. Со временем придумаю.

Ведение путевых заметок было идеальным занятием для долгих часов, когда Джессика вынуждена была трястись, сидя на козлах конестоги, следовавшего за фургоном Сайласа. Типпи тем временем внутри шила Джошуа куртку из оленьей кожи. Сайлас решил подарить ее сыну в мае на его пятый день рождения. Типпи попросила оленьи шкуры у Джереми, который добыл их. Откуда? Только ветер знает. Джереми, Джаспер, Джессика и Типпи держали все приготовления в секрете от мальчика, да и Сайлас напустил на себя очень таинственный вид.

Сайлас не управлял своим фургоном, а вместе с Джереми Уориком ехал верхом впереди каравана. На козлы своего конестоги он усадил бывалого раба из Квинскрауна. Когда брезент сзади бывал приоткрыт, Джессика видела саженцы розовых кустов, забота о которых тоже поручалась кучеру. Джереми также вез с собой розы из своего сада, корни которых были обернуты джутовой тканью. Типпи сказала мужчинам, что на мешковину следует насыпать сваренные зерна кофе. Это пойдет саженцам впрок. Поскольку свободного места в фургонах и так было мало, Джессику очень удивляло присутствие этих саженцев.

— Чем они так важны? — спросила она у Джереми.

— Розы символизируют наше наследие, — объяснил мужчина. — Сайлас везет свои, ланкастерские, ради памяти наших английских предков.

— А вы? Зачем вы везете белые розы Йорков?

— В память о маме.

Несмотря на советы Сайласа, худой, тщедушный Джаспер правил упряжкой из четырех норовистых лошадей, подаренных дочери Карсоном Виндхемом. Сайлас предпочел бы, чтобы на их месте оказались волы. Они, конечно, не такие быстрые, но ими легче править, да и в сельском хозяйстве они пригодятся.

— Одна ошибка, Джаспер, и ты всю дорогу до Техаса будешь идти пешком. Ты меня понял?

— Да, сэр, мистер Сайлас.

— Ты это слышала? — обратилась к Джессике Типпи. — Твой муж волнуется о твоей безопасности.

— Мой муж беспокоится о безопасности своих капиталовложений.

Было много такого, что стоило записать. Вскоре Джессика обнаружила, что имеет склонность заходить в своих описаниях далеко за пределы простой констатации фактов, касающихся состояния дорог, погоды и пейзажей — всего того, что составляет содержание путевых заметок и журналов. Подобного рода сведения она включала в свой дневник только тогда, когда они непосредственно влияли на жизнь переселенцев, что случалось, впрочем, весьма часто. Свои записи она усыпала личными размышлениями и впечатлениями о людях и увиденных местах. Только через некоторое время Джессика осознала, что ее записи превращаются в личный дневник.

20 марта 1836 года

«Иногда я вспоминаю прежнюю жизнь, то, кем я была раньше, и мне не верится. Та девушка поднималась с кровати, закрытой пологом, не ранее девяти часов утра и умывалась в комнате, согретой огнем, разведенным в камине слугой. Ее причесывали, и вместе с другими членами семьи она садилась завтракать. Буфет ломился от посуды и яств: ветчина с подливкой, яичница с беконом, мамалыга, теплое печенье, которое, чтобы не остывало, накрывали серебряными крышками и подавали на тончайшей фарфоровой посуде; желе, варенье, сироп из сахарного тростника, кофе и сливки. После завтрака эта девушка принимала ванну, ее одевали и делали ей прическу. Прислуживала ей лучшая подруга. Единственной проблемой был вопрос, чем заняться днем.

Девушка, которой я стала, поднимается с жесткого соломенного тюфяка, когда еще темно, а от холода зуб на зуб не попадает. Она спит в одежде, в которую была одета накануне. Принять ванну нет никакой возможности, так как вода — почти ледяная по ощущениям. Расчесывание по утрам было бы излишней роскошью, поскольку никто ее нечесаных волос под капором не увидит. Холодно. Капор с головы она снимет только перед сном. Завтрак — горячая каша, подслащенная сахарным сиропом, запасы которого вскоре иссякнут. Ест она из одолженных оловянных мисок. Фарфоровую посуду пришлось бросить на обочине дороги.

Несмотря на все тяготы пути, я, впрочем, не особо тоскую о той девушке из прошлого. Я больше никогда не буду тщеславной. Я могу обойтись без ежедневной смены платья, да и уход за волосами уже не так важен для меня, как прежде. Но вот горячая ванна с пахучим мылом… хоть какое-нибудь купание… Я бы удовольствовалась даже водами небольшой речки, но муж сказал, вернее, приказал мне никогда не покидать лагеря ночью — в то редкое нынче время, когда можно оказаться один на один с собой. Сейчас, впрочем, еще очень холодно. Даже помыслить страшно о том, чтобы выскользнуть из фургона и окунуться в ближайший к лагерю водоем. Скоро, однако, наступит настоящая весна. Бывают дни, когда чувствуется, как земля оттаивает под солнечными лучами. Облачка пишут стихи на голубых небесах.

Мой муж. Как странно думать так о Сайласе Толивере, учитывая вероятность того, что он никогда не станет по-настоящему моим. Его сердце принадлежит Летти, навсегда, наверное. Сайлас, должно быть, очень по ней тоскует. Как он может не думать о ней долгими часами, проводимыми верхом во главе каравана? Впрочем, если он и не думает о Летти… Типпи, описывая мое выражение лица, когда я разговариваю с Сайласом, заявила, что я «не любезнее сковороды», и предложила хотя бы изредка улыбаться.

«Он все равно этого не замечает», — сказала я ей.

«А ты попробуй», — ответила Типпи.

Учитывая ее проницательность, она наверняка догадывается о моем растущем чувстве к нему».

1 апреля 1836 года

«Ради близости к Сайласу я бы предпочла, чтобы мой конестога ехал в голове каравана, но нет же — он распорядился так, чтобы фургон мой катился в середине вереницы других повозок. Я хотела уже объявить о своем несогласии, но потом подумала, что придется сказать о причине моего желания, а я не хочу. Выбранное им для меня место обусловлено тем, что посередине безопаснее. У кучера первого фургона в веренице есть обязательства, о которых Джаспер и понятия не имеет. Тот обязан первым справляться с возникающими трудностями езды по пересеченной местности, задавать темп движения и четко реагировать на сигналы каравановожатого — останавливаться, менять направление следования, замедлять или убыстрять ход. Часто-густо случается натолкнуться на змею или другое животное, которое вполне может испугать упряжку лошадей. Если у кучера голова не холодна, а рука не тверда, животных может охватить панический страх, и они понесут. Кучер первого фургона обычно первым гибнет от индейских стрел.

Конестогой Джереми во главе вереницы повозок тех, кто пошел за Уориком, управляет негр Билли, один из самых знаменитых в Южной Каролине погонщиков скота.

Почему я не боюсь писать о своих чувствах в дневнике? Что, если Сайлас его прочтет? Тогда он узнает, что я злюсь на него за то, что он так редко появляется рядом со мной — разве что после наступления сумерек или когда приезжает посмотреть на сына, который едет на деревянных козлах подле меня. Иногда, впрочем, Сайлас позволяет сыну ехать в головном фургоне рядом с Билли.

Когда я вижу Сайласа, то не могу сдержать чувства обиды и раздражения. Если бы не сын, он, я уверена, ни за что бы не поинтересовался, как там поживает его жена. Что со мной происходит? Каждый раз, когда я вижу Сайласа, с уверенным, даже повелительным видом восседающего в седле или весьма остроумно и рассудительно разрешающего споры и конфликты, которые возникают чуть не каждый день, — я чувствую, как в душе моей поднимаются тепло и гордость, которые смущают и злят меня. Как я оказалась жертвой таких сильных чувств по отношению к мужчине, с которым меня ничто не связывает?

Мне бы хотелось поговорить с кем-то, кто обладает достаточными знаниями и опытом, чтобы помочь мне разобраться в этих странных чувствах, оставляющих меня беспомощной и слабой. Иногда они до такой степени меня переполняют, что мне кажется, будто я лопну.

Типпи сказала, что я влюблена и что во мне бурлят женские соки. Так сказали ей звезды.

Я попросила ее спросить их, что мне с этим делать.

Ответ: «Будь мила с мистером Сайласом, и посмотрим, что будет».

Я сказала ей, что наговорила ему в Виллоушире разных гадостей и забыть их он не сможет.

Типпи ответила, что мужчины забывают о словах женщин, когда в них тоже бурлят соки.

Я пожаловалась на то, что мой внешний вид не располагает к тому, чтобы вызвать бурление соков.

«Тебя может ожидать приятный сюрприз», — улыбнувшись, ответила Типпи.

Для меня это было бы огромным сюрпризом».

Глава 28

Ко времени, когда они добрались до Джорджии, Джессика сменила корсет на нижнюю юбку, а модные платья с набитыми пухом рукавами и пышные юбки конической формы на простые хлопковые платья. Теперь она присоединилась к стае воробьих, если не стала своей в гнезде. Важность сохранения «величественного силуэта», столь льстящего ее фигуре, ее единственному достоянию, казалась смехотворной, когда приходилось под проливным дождем идти возле плюющего грязью фургона, освещая поклажу фонарем, или стараться не упасть с козел, когда фургон ехал по ухабистой, словно стиральная доска, дороге, или переправлялся через реку, или увязал в болоте. Широкие поля ситцевой шляпы, которую она купила в магазинчике со смешанным ассортиментом в маленьком городке, прежде чем выехать за пределы Южной Каролины, затеняли ее веснушчатое лицо. Сайлас удивил Джессику, подарив ей крепкие рабочие башмаки, которые увидел в витрине магазинчика.

— Я надеюсь, что они не будут вам велики, — сказал он. — У вас очень изящные ножки.

Джессика была покорена его комплиментом. Башмаки самого уродливого вида оказались велики, но на толстый чулок — в самый раз. По сравнению с ее легкими туфлями из лайки, башмаки эти были куда практичнее и удобнее.

— Спасибо, — застенчиво поблагодарила она.

Сайласу, казалось, доставило удовольствие осознание того, что он порадовал ее.

— Пожалуйста.

— Я верну за них деньги, — сказала Джессика.

На его лице сразу же отразилась обида. Затем оно посуровело.

— Я собирался сделать вам подарок, но, если вам так больше нравится, считайте, что ваш отец уже заплатил за них, — отрывистым тоном произнес Сайлас.

Мужчина ушел прежде, чем успел заметить, как его жена кусает губу, кляня себя за недостойное поведение. Джессика не могла понять, зачем захлопывает двери перед носом мужчины, если на самом деле хочет широко их распахнуть. Боится ли она того, что Сайлас разгадает ее чувства, какими бы они ни были? Настанет день, когда ему станет совершенно все равно, и она не сможет винить в этом никого, кроме себя самой. Через неделю Джессика записала в своем дневнике, что покупка ей башмаков была его последней попыткой «подружиться». После этого время выдалось суматошное, и стало не до того. А вскоре пришли тревожные вести.

7 апреля 1836 года

«О Боже! Боже! Прошел слух, что индейцы крик вышли на тропу войны и мстят белым за отобранные с помощью мошенничества земли. Нас предупредили, что, пока мы едем по территории Джорджии и Алабамы, надо всегда быть настороже, ожидая нападения индейцев. На что рассчитывали жадные белые, когда проникли в охотничьи угодья племени крик и выжили их оттуда, забрав землю, неизвестно. Все петиции индейцев, адресованные правительству Соединенных Штатов, оказались тщетными. Федеральное правительство нарушило каждый из заключенных с индейцами договоров, который гарантировал неприкосновенность территорий их проживания. Теперь у индейцев кончилось терпение.

Меня беспокоят пересуды, которые ведут между собой в нашем караване, главным образом, рабовладельцы. Они косо посматривают на Томагавка Лейси, верного следопыта Джереми из племени крик. В его задачу входит разведывать, насколько безопасна дорога впереди. До сих пор следопытские таланты Томагавка оказывались незаменимыми, но теперь неблагодарные люди начали ставить под сомнение правдивость приносимых им сведений. Люди боятся, что Томагавк разрывается между преданностью Джереми и верностью своему племени. Мне индеец очень нравится. Он прикрывает глаза, когда говорит с тобой, так, словно обдумывает каждое произнесенное слово. Можно было бы предположить, что эта его привычка очень раздражает, но ничего подобного. Из-за этого даже веришь ему охотнее.

Ворчуны не осмеливались напрямую обращаться к Сайласу и Джереми. Они обговаривали свои тревоги невдалеке от меня, так, чтобы я слышала и передала их слова Сайласу. Так я и поступила. Он, в свою очередь, рассказал обо всем Джереми. Видно, что все в караване, включая и горячие головы, предпочитают держаться от Сайласа и Джереми на почтительном расстоянии. Они доказали свою состоятельность в роли каравановожатых и дали всем четко понять: те, кто недоволен их руководством, могут на свой страх и риск искать собственный путь в Техас.

Никто возражать не стал».

Высокая вероятность нападений индейцев привела к тому, что на один день караван сделал привал. Все, включая женщин и детей, учились отражать нападение. Каравановожатые и Томагавк поведали общему собранию, чего ожидать в случае индейского набега, а также рассказали и показали, что следует предпринимать, чтобы и самим остаться в живых, и свое имущество вкупе со скотом не потерять. А потом начались тренировки. Всех поделили на восьмерки, каждый член которых имел определенные обязанности и должен был прикрывать другого в бою.

— «Вместе мы выстоим, а порознь падем»[19], — процитировал Джереми. — Во время нападения индейцев каждый не только сражается за себя, но и прикрывает спину соседу.

Под руководством наиболее опытных мужчин переселенцы разделились на группы и принялись на практике демонстрировать, чему научились. Типпи, Джаспера, Джошуа и Мэдди закрепили за командой Томагавка. Джессика, стоя возле своего фургона, ждала распоряжений. Ко времени, когда Сайлас окончил разбираться с другими, его жена вконец потеряла терпение. Когда высокая, худощавая фигура мужа приблизилась, сердце в груди предательски екнуло. Желая скрыть это, девушка насупилась.

— Я уже подумала, что обо мне забыли, мистер Толивер, — суховато промолвила она. — К какой команде меня приписали?

— К моей, мисс Виндхем. — Сайлас протянул ей длинноствольное ружье. — Вы знаете, как из этого стрелять?

Джессика, сконфузившись, уставилась на оружие.

— Я… умею стрелять из пистолета. Меня научили еще в Южной Каролине.

— А как насчет кремневого ружья?

— Я прежде ружье даже в руках не держала.

— Ладно. Ложитесь на землю у колеса фургона.

— Зачем это?

— Я буду учить вас стрелять.

— А-а-а… Я думала, что буду заряжать ружья.

— И это тоже, мисс Виндхем, но каждая женщина должна уметь целиться, стрелять и перезаряжать оружие во время нападения индейцев. Пистолет держите на подхвате, но он бесполезен, если только враг не подобрался совсем близко. Сегодня заряды расходовать мы не будем — пока вы поучитесь, как правильно целиться и нажимать на курок, а еще я научу вас заряжать ружье. А теперь, пожалуйста, ложитесь на землю.

Джессика повиновалась и почувствовала, что задыхается, когда муж лег рядом, помогая ей правильно упереть приклад в плечо. Девушка старалась не замечать давления его тела сбоку и близость его лица, пока он терпеливо и деликатно инструктировал ее насчет отдачи.

— Положите дуло на спицу колеса и цельтесь в живот лошади. Если она падет, индеец тоже рухнет. У вас, возможно, не будет времени на перезарядку. Если индеец подберется совсем близко, стреляйте из пистолета.

Испуганная, Джессика слушала его. Стрелять в человеческое существо… Стрелять в неповинную лошадь…

— Да… Хорошо. Теперь еще раз, — сказал лежащий рядом Сайлас, когда жена прицелилась и щелкнула оружейным замком, «выстрелив».

Сайлас был доволен ее успехами и затем показал Джессике, как запихивать бумажный пыж с порохом и пулю в ствол ружья. Они сидели, касаясь коленями. Головы были низко наклонены над оружием. Джессика стеснялась этой близости и могла только надеяться, что мужчина не разгадает, как бурлят в ней эти самые «соки».

— Отлично, — слишком рано, как ей показалось, сказал он, поднимаясь на ноги. — На сегодня достаточно.

Мужчина протянул ей руку, помогая подняться. Девушка заметила, что взгляд Сайласа задержался на ее разметанных по плечам волосах. Сегодня день выдался теплым и облачным, поэтому капор она не надела.

— Я бы посоветовал… на случай, если на нас нападут индейцы, прикрыть ваши волосы, — сказал он. — Рыжеволосые белые женщины очень ценятся среди индейских воинов и вождей. Не скажу, что от этого обхождение с пленницами становится лучше…

Испугавшись, Джессика схватилась за голову.

— Думаете, следует обрезать волосы? — с горечью в голосе спросила она.

Мужчина, кажется, раскаивался в своем поспешном замечании.

— Было бы очень жаль поступить таким образом. Думаю, стоит подождать и посмотреть, как будут развиваться события, прежде чем прибегать к таким радикальным мерам. Я оставлю ружье вам. Упражняйтесь в наведении на цель и зарядке, но оружие держите незаряженным. Нам понадобится каждая пуля, если дела примут совсем уж скверный оборот. Будем надеяться, что до этого не дойдет.

— Да… будем надеяться, — сказала Джессика. — Спасибо за урок, мистер Толивер. Я понимаю, что вам выгодно, чтобы со мной ничего не случилось, но я все равно благодарна вам.

— Обучение каждого является составной частью всеобщей безопасности, мисс Виндхем, — отрезал Сайлас и удалился.

Эта прощальная реплика оказалась последним, что Джессика услышала от мужа перед долгим периодом абсолютного молчания, продлившимся несколько тревожных недель. Впрочем, девушка чувствовала на себе его внимательный взгляд, пока караван, минуя Джорджию и Алабаму, следовал в Луизиану. Стычек с индейцами не было, хотя, как оказалось, они на самом деле объявили белым войну. Каравановожатым удавалось обходить их стороною. Джессика с нетерпением ожидала того дня, когда по прошествии двух недель сможет вздохнуть с облегчением, оказавшись в Новом Орлеане.

Глава 29

Сайлас отложил гроссбух в сторону. С тех пор как караван отправился в путь, у него почти не оставалось свободного времени для регистрации счетов. Сначала он намеревался вести деловую документацию в тиши своего конестоги поздно вечером, отходя ко сну, но потом выяснилось, что стоит Сайласу усесться за гроссбух, как кто-то, кому срочно нужна его помощь, уже маячит за пологом фургона.

Он налил себе бренди в стакан и откинулся назад, с удовольствием смакуя напиток. До сих пор расходы были даже ниже запланированных. Жертвовать в пути необходимыми припасами тоже не пришлось. Территорию расселения индейцев крик они миновали. Сожаления вызывали непредвиденные расходы на патроны и конские путы на случай нападения индейцев, ведь животные, чего доброго, могут разбежаться. Впрочем, позже, уже в Техасе, у них будет достаточно поводов возблагодарить небо за эти покупки. Сбережения на его банковском счету, состоящие из денег, уплаченных в качестве компенсации за сгоревшие конестоги, тратить надо с большой осмотрительностью. Карсону Виндхему не надо знать о существовании у него сэкономленных средств. Если уж придется, то он лучше подгонит отчетность о своих расходах под суммы, выдаваемые тестем. Сайлас не считал такой подход к делу жульничеством. Его бережливость пойдет Карсону Виндхему на пользу, так как Сайлас твердо решил вернуть каждый цент из тех денег, которые тесть согласился ему дать за то, чтобы сбагрить с рук свою дочь.

Сайлас пока не знал, как это ему удастся, но решил начать с продажи своего конестоги в Новом Орлеане. Дальше он поедет в одном фургоне с Джереми. В голове молодого человека уже зарождались кое-какие планы касательно экономии, немного тут, кое-что там… Он будет откладывать и копить деньги, а платежи Карсона использует на обустройство Сомерсета. Большой хозяйский дом подождет до тех пор, пока он не сможет оплатить его постройку из собственного кармана. А вот своими землями, их процветанием он не имеет права жертвовать ни ради Джессики, ни ради своей гордости, ни ради чего бы то ни было еще. А кроме того, существовали слова матери, которые Сайласу так и не удалось выбросить из головы. Если ты заключишь этот брак вследствие соображений, о которых ты нам только что сообщил, земля твоя в Техасе будет проклята.

Ерунда. Проклятий вообще не существует на свете, а если бы и существовали, то, избавив Джессику от более печальной участи, он уже защитил себя от любых проклятий. Он будет откладывать часть получаемой от продажи хлопка прибыли, купит меньше рабов и земли, чем намеревался в самом начале, ради того, чтобы через пять лет, как он надеялся, иметь возможность выписать своему «благодетелю» чек на ту же сумму, за которую он продал свою душу. К чеку будет прилагаться дочь Виндхема. Джессика получит полную свободу. Она будет еще молода и сможет поехать на Север к тете, которая вполне снисходительно смотрит на аболиционистские причуды племянницы. Это самое меньшее, что Сайлас может для нее сделать.

Конечно же, осуществление всех его планов зависит от благополучного прибытия в Техас и гладкого начала.

Когда Джессика получит свободу, то сможет всерьез подумать о том, чтобы выйти замуж за Джереми. Заметно, как он ею очарован.

— За все время я не услышал от нее ни единой жалобы, ни единого каприза, Сайлас, — недавно сказал ему друг.

— У тебя куда больше шансов услышать от нее жалобу, чем у меня, Джереми.

— Только потому, что ты ее избегаешь. Джессика с тебя глаз не сводит. Если бы ты время от времени смотрел в ее сторону, то и сам бы это понял.

— Я бы смотрел, если бы не опасался, что она плюнет мне в глаза, — криво усмехнувшись, ответил Сайлас.

Не сводит с него глаз… Джереми теряет свою хваленую проницательность, если думает, что эта маленькая холодная аболиционистка чувствует к нему нечто отличное от ненависти.

— Она ведет дневник. Ты знаешь? Женщины все вверяют своим дневникам. Почему бы тебе туда не заглянуть? Может, узнаешь что-нибудь интересное.

— Я боюсь узнать, что она там пишет.

— Почитай дневник, Сайлас.

Впрочем, несмотря на безразличие и холодность Джессики, Сайлас по-своему ею восхищался. Его жена хотела принимать участие в жизни каравана и нашла свою нишу. По вечерам Джессика читала детям книжки его сына. Сначала только Джошуа сидел подле нее у костра и слушал. Потом к ним присоединились другие дети. Джессика заставила мужа поволноваться, когда, взмахнув рукой, пригласила присоединиться к ее вечерним чтениям негритят (как и следовало ожидать). После этого, конечно же, появились недовольные.

— Вам следует попросить вашу жену читать книги только детям белых, — обратилась к Сайласу жена одного плантатора.

— А почему бы вам самой не сказать ей об этом?

Никто так и не осмелился подойти к властной молодой особе, освещенной языками костра, и вечерние чтения для детей белых и рабов продолжались.

Вид Джессики, сидящей на козлах и вносящей записи в свой дневник, привел к тому, что к ней начали обращаться с просьбами неграмотные. Теребя свои шляпы в руках, они подходили и кротко просили написать за них письмо домой. Частенько днем, реже вечером Сайлас наблюдал возле нее смиренного просителя, который, нагнувшись над ее переносным письменным столиком, диктовал письмо. Заболевший ребенок получал от нее твердую конфету, попкорн, орешки и сушеные фрукты, которые мать всучила ей в дорогу. Однажды Сайлас подслушал, как Джессика говорит Типпи: «Не будем есть сладости. Оставим их детям».

Когда караван вступил на территорию обитания индейцев крик, Джессика и Типпи, желая умерить тревогу тех, кто собирался у лагерных костров, научили молоденьких девушек плести красивые венки из лиловой вистерии, багряника и белого дерна, в изобилии растущих в лесу. А еще вполне бескорыстно Джессика с готовностью жертвовала тонкую ткань своих платьев на перевязочный материал всякий раз, когда кто-нибудь в караване получал травму. Настал день, неизбежный в их положении, когда Сайласу пришлось попросить свою жену оставить один из сундуков с ее гардеробом на обочине дороги.

— Ничего страшного, — сказала на это Джессика. — Он уже почти пуст.

Опасности, лишения и невзгоды она переносила с мужеством и самоотречением, напоминая в этом Летти. Но больше всего ему импонировало то, как Джессика ведет себя с Джошуа. Сын считал ее кем-то вроде своего товарища по играм. Время от времени Сайлас замечал, как Джошуа с гордым видом расхаживает по лагерю, держа Джессику за руку и как бы говоря: «Она моя». Джессика избавляла сына от тоски по дому и Летти, унимала его страхи и защищала от опасностей. При этом обходилось без повелительности, свойственной большинству мачех. Джессика держала себя с его сыном по-дружески.

Когда Сайлас предупредил ее о том, чтобы Джессика не вела при мальчике свою аболиционистскую пропаганду, та ответила:

— Обещаю не говорить ни слова при ребенке, мистер Толивер, но сама буду вести себя так, как считаю нужным.

Наблюдая за тем, как изо дня в день растет дружба между ней и Джошуа, Сайлас по прошествии двух месяцев убедился, что между ним самим и Джессикой пропасть только углубилась. Теперь он понимал, что замечательная молодая особа, являющаяся его супругой только по договору, не желает в реальности иметь с ним ничего общего. План расплатиться с Карсоном Виндхемом и предоставить жене полную свободу созрел у Сайласа постепенно. Он заключил письменный договор и обязан следовать если не его духу, то букве. Если он вернет Карсону все, что должен ему, то сможет развестись с Джессикой. После этого она будет вольна жить своей собственной жизнью, искать свой путь, и отец не сможет ей в этом помешать.

Перед отходом ко сну Сайлас решил выкурить сигару. Теперь, когда они покинули кишащие опасностями территории, он спал в своем фургоне вместе с Джошуа. Не желая тревожить спящего мальчика, Сайлас нагнулся к костру, собираясь раскурить манильскую сигару, когда его взгляд поймал фигуру, удаляющуюся по направлению к речке. Это была женщина, одетая в развевающееся на ветру платье. Что-то было накинуто ей на плечи. По копне разметавшихся волос Сайлас узнал ее. Джессика! Ради всего святого! Ей же ясно сказали, чтобы ночью она не выходила за пределы лагеря! Чертова маленькая упрямица! Она что, забыла о хищниках, змеях и ядовитом плюще? По периметру лагеря стояли часовые, но Сайлас положил сигару в карман, взял в руку пистолет и пошел вслед за ней.

Джессика вырвалась далеко вперед, но шла она очень осторожно. В руке его жена несла свечу, которая, впрочем, была здесь излишней. Хватило бы и лунного света. Куда она идет и зачем? Она идет к реке и, кажется, знает дорогу. Вечером, когда караван остановился на привал, Сайлас видел, как его жена осматривает местность вокруг лагеря. Когда фигура исчезла в зарослях деревьев, мужчина ускорил шаг. Кричать ей он не стал, боясь того, что часовой может сначала выстрелить, а потом уж разбираться, в кого стрелял. Сайлас застал девушку стоящей на берегу реки. Он замер, когда понял, зачем она сюда пришла. Джессика стояла к нему спиной, поэтому Сайлас не смог дать ей знать о своем присутствии прежде, чем ее платье сползло с плеч и упало к щиколоткам. Уже голая, она подобрала его и положила на камень рядом с полотенцем, а потом задула свечу. С легким плеском девушка погрузилась в воду.

Сайлас, пораженный красотой ее тела в серебристом свете луны и осознающий, что в глубинах реки могут таиться опасности, нервно повернулся, заслышав треск позади. Это был один из часовых.

— А, это вы мистер Толивер! Что-то не так? Мне показалось, что я услышал подозрительный звук.

— Ничего страшного, Джонсон. Это я вышел пройтись. Не могу заснуть. Решил проверить подпругу седла, а теперь вот гуляю… Возвращайтесь-ка лучше на пост.

— Красивая ночь.

— Да.

— Желаю вам нагулять крепкий сон.

— Спокойной ночи, Джонсон.

Их голоса, должно быть, долетели до уха Джессики. Когда Сайлас вышел на берег реки, из воды выглядывала одна лишь рыжая голова.

— Джессика! — прошипел он.

Сайлас не осмеливался повышать голос, боясь привлечь внимание часового.

— Вылезайте из реки, прежде чем вас ужалит ядовитая змея!

Мокрая голова приподнялась.

— Уходите. Я… я голая, — сказала она.

Течение здесь было довольно быстрым. Серебристые руки девушки мелькали в воде, поддерживая ее на плаву.

— Ерунда! Мне все равно, голая вы или нет! Вылезайте на берег! — хриплым голосом прошептал он.

Злясь на глупость девушки, Сайлас схватил ее платье и полотенце.

— Я отвернусь и дам вам пять секунд. Если за это время вы не выберетесь на берег, то я пойду и сам вытащу вас из воды. Понятно?

Джессика не ответила. Послышался плеск воды. Спустя несколько секунд вещи вырвали из его рук. Мужчина слышал, как тяжело девушка дышит, быстро обтирая себя полотенцем.

— Я всего лишь хотела искупаться, — сказала Джессика. — Я уже давно не принимала ванны, а сегодня выдался такой жаркий денек. Я вся вспотела. Что, в Луизиане всегда так жарко в мае?

Сайлас повернулся в ее сторону. С ее длинных, мокрых волос капала вода. Ткань платья прилипла к телу, подчеркивая красоту грудей и стройность талии. Мужчина невольно почувствовал вожделение.

— Вы понятия не имеете о том, какие ядовитые твари обитают в реке, на берегу, в лесу! Больше никогда, повторяю, никогда не нарушайте правил безопасности, которые я устанавливаю! Вы меня поняли?

Джессика принялась вытирать мокрые волосы.

— Прошу прощения за то, что так халатно отнеслась к сохранности вашей инвестиции, мистер Толивер, но теперь я и сама вижу, что пошла на неоправданный риск. Днем речка выглядела такой спокойной и кристально чистой, что я не смогла устоять перед искушением. Обещаю, что в дальнейшем этого не сделаю.

— И вы думаете, что меня волнует моя инвестиция, как вы выразились?

Мужчина сделал шаг вперед. Глаза Джессики расширились. Ее губы округлились, образовав маленькое, удивленное «о». Она стала похожа на обворожительную речную нимфу, застигнутую врасплох злобным чудовищем. Девушка отступила.

— А что… я ошибаюсь, мистер Толивер?

Ему хотелось схватить и потрясти ее. Ему хотелось ее поцеловать. Сайлас приоткрыл рот, желая объясниться, но передумал.

— Думайте, что вам угодно, мисс Виндхем. А теперь ступайте к лагерю, пока нас обоих не пристрелили.

Глава 30

10 мая 1836 года

«Ерунда. Так он выразился о том, насколько ему все равно, обнажена я или одета. Была ли я уже в воде, когда он меня увидел? Не могу описать, что я чувствовала, когда, подняв голову, увидела его стоящим на берегу. В лунном свете Сайлас показался мне еще красивее, чем раньше, вот только лицо его искажала ярость. Я ощутила… снова ощутила… Смешно представить себе это сейчас, но на долю секунды мне захотелось, чтобы Сайлас спустился вниз и присоединился ко мне в воде. За что мне такое наказание? Почему я испытываю плотское вожделение по отношению к мужчине, который никогда меня не полюбит? Во-первых, я похожа на серенькую воробьиху по сравнению с красивой и утонченной женщиной, в которую он до сих пор влюблен. Во-вторых, если бы мое ледяное, недружелюбное обхождение с ним было сырым мясом, оно не привлекло бы к себе даже мухи, не то что тигра.

И разве может мужчина желать женщину, которая предпочла бы ему мула?

Рабовладельцы до сих пор смотрят на меня косо. Сайлас и Джереми, впрочем, совсем не похожи на остальных. Если уж белые люди держат негров в рабстве, то пусть лучше это будут такие справедливые рабовладельцы, как они. Я буду молиться об этом Господу. Они заботятся о потребностях и удобствах своих рабов. Из всего каравана они единственные, кто обеспечил своих негров палатками на ночь. Я узнала несколько негритянских семейств, прежде принадлежавших моему отцу. Их он послал Сайласу, выполняя пункт заключенного между ними договора. Мой муж их не знает, поэтому на ночь заковывает в кандалы, но негры из Квинскрауна ходят на свободе, а их детей, если они страдают буллезным дерматозом ступней, он позволяет возить в своем фургоне. Эти поступки много чего говорят о человеке, за которого я вышла замуж. Неудивительно, что я изменила свое первоначальное мнение о нем.

Обратно в лагерь мы возвращались в полном молчании. Сайлас шел позади меня, словно боялся, что я сбегу с тропинки в лес.

Он проводил меня к моему фургону, где сухо произнес:

«Спокойной ночи, мисс Виндхем. Постарайтесь не попадать в беду до утра, если сможете».

Я ответила:

«Конечно же смогу, мистер Толивер. Уверяю вас».

Типпи одарила меня многозначительным взглядом. Накануне она отговаривала меня идти на реку. Я улеглась спать, но долго не могла заснуть. Сквозь небольшое отверстие в брезентовой стене конестоги я видела, как Сайлас приладил москитную сетку над Джошуа, а потом со стаканом бренди и манильской сигарой в руках отошел к костру. Мне захотелось пойти к нему и спросить, что он имел в виду, когда с таким возмущением ответил на мою колкость касательно защиты им своих инвестиций.

И вы думаете, что меня волнует моя инвестиция, как вы выразились?

Он почти кричал на меня. В его устах слово инвестиция прозвучало с особым сарказмом. Так получалось, что с моей стороны было просто глупо думать, будто бы лишь забота об инвестициях заставила Сайласа пойти вслед за мной. Но с какой стати ему беспокоиться о моем благополучии? Я до сих пор вспоминаю тот огонек, который зародился в моем сердце, но мое высокомерное замечание: «А что… я ошибаюсь, мистер Толивер?» — убило в Сайласе желание пускаться в дальнейшие объяснения.

Думайте, что вам угодно, мисс Виндхем.

Что ж, мистер Толивер. У меня есть кое-какие соображения на ваш счет. Мне льстит мысль, что вы не считаете меня совсем уж некрасивой и испытываете ко мне какие-то чувства. Мне приятна мысль, что вы в достаточной мере прозорливы, чтобы понять: моя холодность — всего лишь ширма, за которой я скрываю мои растущие к вам чувства. Но нет же! Я почти уверена в том, что, узнай правду, вы в деликатной форме отвергнете мои притязания, поэтому я, не желая уронить свое достоинство, не предоставлю вам такой возможности. Будь вы настолько прозорливы, как Джереми, например, вы бы лучше разбирались в мотивах поступков людей, но, к сожалению, вы не чувствительнее деревянной колоды.

Ну вот! Надеюсь, я в достаточно доступной манере объяснила, что думаю, мистер Толивер? Через неделю, когда мы доберемся до Нового Орлеана, вы, я не сомневаюсь, будете рады избавиться от меня и надолго обо мне позабыть».

Глава 31

До Нового Орлеана оставалось всего лишь пять миль, когда кричащий ястреб, появившись из ниоткуда, упал на выносную лошадь в упряжке фургона Джессики. Конестогу швырнуло в сторону, нарушая порядок следования каравана. Джаспер просто не смог справиться с четырьмя запаниковавшими животными. Джессику сбросило с козел. Даже со своего поста во главе каравана Сайлас услышал истошный вопль Джошуа: «Джессика!» Развернув мерина, каравановожатый поскакал к фургону жены. Джессика лежала без чувств на земле. Сайлас схватил выносную под уздцы и успокоил, а затем, спрыгнув с мерина, подбежал к Джессике. Типпи высунула голову из фургона. Джаспер и Джошуа, оба плачущие, соскочили с козел.

— Извините! Извините, мистер Сайлас! — причитал Джаспер.

— Оставайся с лошадьми! Джошуа — с тобой! — приказал Сайлас.

— Папа! Папа! Вылечи Джессику! — хныкал Джошуа.

— Вылечу, сынок. Оставайся с Джаспером.

Джессика лежала на боку. Глаза закрыты. Шляпка сбилась набок. Подол ситцевого платья задрался выше колен. Перевернув девушку на спину, Сайлас увидел глубокую рану на лбу, из которой лилась кровь. При падении Джессика ударилась головой о большой острый камень на дороге. По телу мужчины пробежал озноб, словно он очутился в холодный день под сенью большого дерева. Она дышала, но на рану надо было наложить швы или прижечь, иначе могла начаться гангрена. К нему подбежала Типпи.

— Нам нужны полотенца, Типпи.

— Сейчас, мистер Сайлас.

Со сжимающимся сердцем Сайлас развязал ленты на шляпке Джессики, осторожно снял ее и прижал к ране. Затем он одернул подол ее платья. Господь Вседержитель! И что эта девчонка делает здесь в выцветшей ситцевой шляпке и грязных башмаках? О чем ее отец думал, отправляя свою дочь с караваном? О чем он думал, соглашаясь на это?

Джессика открыла глаза.

— Не шевелитесь, — мягким голосом произнес он.

— Что случилось?

— Вы упали.

Рядом с ворохом полотенец в руках присела Типпи. В ее огромных глазах было смятение.

— О, Джессика, — простонала негритянка.

— Со мной все хорошо, Типпи.

— Давайте лучше удостоверимся, — сказал Сайлас.

Мужчина слышал, как рыдает его сын.

— Типпи, я займусь миссис Джессикой, а ты пока пойди и успокой моего сына.

— Прошу вас, мистер Сайлас, позвольте мне остаться с нею.

Джессика пожала негритянке руку.

— Делай так, как он сказал, Типпи. Джошуа надо успокоить.

Сайлас прижимал полотенце к ране на ее голове, стараясь остановить кровотечение, и в то же время ощупывал руки и плечи девушки в поисках перелома. Затем он принялся щупать лодыжки и колени.

— Что-нибудь болит? Сломано?

— Нет. Я чувствую тошноту, и у меня болит голова.

— Вы сильно ушиблись, когда падали. У вас рассечена кожа на голове. Пошевелите-ка руками и ногами.

Джессика послушно приподняла и подтянула к груди одну ногу, затем другую, взмахнула обеими руками.

— Видите? Со мной все в порядке, — заплетающимся языком промолвила она.

У Сайласа на сей счет были большие сомнения.

Прискакал Джереми с бинтами и мазью. Кучер фургона, следовавшего за конестогой Джессики, принес деревянное ведро с дождевой водой из бочонка, приделанного сзади к ее фургону.

Сайлас слышал, как Типпи успокаивает Джошуа, пока он сам и Джереми возились с раной Джессики. Она лежала бледная и ко всему равнодушная, а друзья обсуждали, что делать дальше. Когда смыли кровь, оказалось, что рана не настолько страшная, как Сайлас опасался. Осколков костей в ране не видно, но ее все равно следует немедленно обработать, иначе не избежать заражения. Следует ли везти Джессику в фургоне в Новый Орлеан, или лучше будет доставить врача сюда? Мужчины согласились, что тряска в фургоне не пойдет раненой на пользу. К тому же в поисках врача в большом незнакомом городе будет потеряно много времени.

— Я бы посоветовал прибегнуть к помощи Томагавка, — предложил Джереми. — Его соплеменники столетиями лечат подобного рода ранения.

Индеец из племени крик стоял невдалеке. Его обычно бесстрастное лицо подернулось тенью тревоги. Вежливость и обходительность Джессики завоевали расположение индейца.

— Надо принести листья алое. Они растут тут поблизости.

— Посмотрим, что ты сможешь сделать, — сказал Джереми, но Томагавк уже исчез в лесу.

Караван остановился. От повозки к повозке передавалась весть о несчастье, постигшем Джессику. Ее щедрость и любовь к детям растопили некоторые из холодных сердец ее недоброжелателей. Люди вылезали из повозок и взволнованно смотрели в сторону ее конестоги. Никто, впрочем, не спешил на помощь. В долгом пути произошло достаточно несчастных случаев, чтобы люди усвоили: лучше всего не мешаться под ногами, а оставаться со своими семьями и животными.

Вскоре появился Томагавк Лейси, неся сорванное им растение, усыпанное толстыми темно-зелеными листьями. Сайлас и Джереми посторонились. Индеец опустился на колени подле раненой девушки. Она находилась на грани беспамятства, но, когда Томагавк начал разбинтовывать ей голову, встревожилась.

— Я помогу вам, миссис Джессика.

— Спасибо, мистер Лейси.

Индеец отрезал несколько напоминающих кактусы листьев. На месте срезов выделилась прозрачная жидкость, которой он начал капать Джессике на рану.

— Рассечено вверх и вниз, — произнес Томагавк, махнув рукой вертикально в направлении Сайласа и Джереми. — Не прямо поперек, — индеец рубанул рукой воздух горизонтально. — Хорошо. Кожу можно стянуть обратно. Заживет.

Джереми принялся рвать полотенце на полосы.

— Рану надо промыть водой, которую… из-под огня…

— Кипяченой водой? — уточнил Сайлас.

Томагавк согласно кивнул головой.

— Если не… не…

Он не смог вспомнить английского слова.

— Если не будет заражения, — помог ему Джереми.

Индеец вновь кивнул.

— Если не будет заражения, она поправится, — сказал он.

Палец индейца скользнул вдоль его виска.

— Шрам… может.

— Большое спасибо, — поблагодарил Сайлас, очень надеясь, что Томагавк не ошибается и лечить заражение обычным способом не придется.

Его едва не стошнило, когда перед мысленным взором предстали картины одна другой отвратительнее: раскаленный утюг, прикасающийся к ране Джессики… игла с продетым в нее кетгутом, вонзающаяся в ее нежную плоть… Принесли кипяченую воду. Томагавк промыл рану, приложил свежее алое и крепко-накрепко, чтобы плоть лучше срасталась, обмотал голову Джессики лоскутами полотенца.

Сайлас и Джереми совещались, что же делать дальше. В конце концов Толивер, бережно поддерживая голову Джессики, покоящуюся на его плече, передал жену из рук в руки Джереми, стоящему в конестоге. После этого и сам Сайлас быстро забрался в фургон. Вместе они уложили Джессику на ее соломенный тюфяк.

— Я останусь с ней, — заявил Сайлас. — Если у нее начнется жар, надо будет послать за врачом. Скажи Типпи, чтобы присматривала за Джошуа. Пусть едут в моем фургоне.

— Типпи может не согласиться. Она захочет остаться со своей хозяйкой.

— А я хочу остаться со своей женой, — заявил Сайлас тоном, не предусматривающим возражений.

— Я распоряжусь разбивать лагерь на ночь, — сказал Джереми. — Надо будет принести настойку опия. У твоей жены будет ужасно болеть голова.

Джессика приоткрыла глаза и увидела Сайласа, натягивающего над ней москитную сетку.

— Я буду жить? — спросила она.

Мужчине показалось, что в вопросе девушки прозвучали почти веселые нотки. Опустившись на корточки, он убрал пряди волос, упавшие на повязку.

— Да, — ответил Сайлас. — Ваша голова оказалась слишком крепкой для того камня.

Лицо девушки озарила легкая улыбка.

— Тем хуже для вас, — произнесла Джессика.

— Тем хуже для камня.

Джереми вернулся с настойкой опия и местным фермером, который выехал встречать караван с плодами собственного труда на продажу. Джереми сказал, что Сайласу следует его выслушать. Друг ответил, что это подождет — надо дать Джессике ложку красновато-коричневой, очень горькой на вкус жидкости, которую использовали в качестве болеутоляющего.

Девушка застонала, когда Сайлас поднял ей голову. Ложка замерла у ее рта.

— Что это?

— От этого вам полегчает. Откройте рот.

Приняв лекарство, Джессика скривилась. Сайлас быстренько напоил жену водой из ковша, чтобы перебить мерзкий вкус во рту.

— Где Типпи? — поинтересовалась она.

— С моим сыном.

— А почему вы не с ним?

— Потому что я с вами.

Веки девушки сонно опустились.

— Хорошо, — пробормотала она.

Фермер сообщил новости, заставившие покраснеть от стыда кое-каких недоброжелателей Томагавка Лейси, которые то и дело бурчали и злословили у него за спиной. Пока караван двигался по землям Джорджии и Алабамы, к вящему недовольству многих переселенцев, индеец уводил их подальше от немногих обитаемых городков и поселений на севере, следуя через густые леса, болота и заросшие берега, по труднопроходимым, но куда более безопасным тропам, тянущимся вдоль южных границ штатов. Некоторые только тем и занимались, что ворчали по поводу выбора Томагавка. Один переселенец лишился на крутом склоне фургона и обвинил в своей беде индейца. Незадачливый хозяин повозки принялся угрожать Томагавку стальным острием пики, но вмешался Джереми. Обезоружив мужчину, он заявил, что в случившемся виновата лень последнего. Надо было придумать что-нибудь, дабы притормозить движение фургона.

Ропот недовольных усилился, когда они узнали, что армия Санта-Анны больше не представляет для них угрозы. Мексиканцы потерпели поражение в столкновении с войсками Сэма Хьюстона у местечка Сан-Хасинто. Санта-Анна попал в плен. Узнав об этом, некоторые переселенцы принялись спрашивать, зачем им делать крюк в направлении Нового Орлеана и переправляться через реку Сабин, если можно ехать в Техас напрямую.

Джереми заявил, что всякий желающий может покинуть их и следовать дальше на свой страх и риск первоначальным маршрутом. Несколько семейств так и сделали. Они уверяли, что индейцы крик напасть на них не осмелятся, а в городке Роанок, в штате Джорджия, у них есть родня, которую переселенцы обещали навестить по пути. Сейчас от фермера Сайлас узнал, что в конце весны на Роанок напали индейцы. Городок сожжен до основания. Большинство белых его жителей перебиты. В округе Чеймберс, штат Алабама, тоже, как оказалось, неспокойно. А ведь многие в караване собирались пополнить свои запасы и отправить родным с оказией письма из этого округа. Только благодаря разумному совету Томагавка караван из Виллоу-Гроув не пал жертвой индейцев крик.

Последующие новости оказались еще более тревожными и внушающими страх. В начале месяца команчи напали на поселение в восточной части Техаса. Они живьем сожгли поселенцев в их домах, изнасиловали нескольких женщин, замучили до смерти местного патриарха Джона Паркера и похитили его девятилетнюю внучку Синтию-Анну.

— Всеблагой Господь! — воскликнул Сайлас, представляя кричащего Джошуа, перекинутого через спину быстрого мустанга индейского воина, и рыжий скальп Джессики, прицепленный к копью того же команчи. — Именно туда мы и направляемся.

— Тем больше у тебя причин оставить Джесс и Джошуа в Новом Орлеане, — сказал на это Джереми.

Когда Сайлас вернулся к ее фургону, Джессика уже спала. Он присел возле нее и время от времени щупал девушке пульс, прикладывал руку к ее лбу, желая убедиться, что он не горячий, и прислушивался к ее дыханию, боясь пропустить момент, если оно станет учащенным. Проведя около часа в весьма неудобном положении, мужчина наконец расслабился, вытянул ноги и прислонился спиной к борту фургона. Он слышал, как переселенцы снаружи разбивают лагерь. Мэдди принесла ему ужин. Типпи привела Джошуа. Сайлас позволил им взглянуть на спящую Джессику, а потом отправил обоих спать.

Совсем стемнело. Сайлас зажег лампу и решил подложить себе под спину отделанную бахромой бархатную подушечку Джессики. Это была одна из двух подушек, служивших его жене напоминанием о роскоши, оставленной позади. Сайлас примостил ее позади себя, облокотился и почувствовал что-то твердое. Оказалось, что один из швов распорот и внутрь сунута книга. Испытывая сильнейшее любопытство, мужчина извлек ее из тайника. Это была обтянутая красной кожей толстая тетрадь, в которую, как он множество раз замечал, Джессика что-то записывала в течение долгих, навевающих скуку часов дневного перехода. Сайлас бережно держал ее в руках с таким видом, словно нашел Святой Грааль. Ему вспомнились слова Джереми: Женщины все вверяют своим дневникам. Почему бы тебе туда не заглянуть? Может, узнаешь что-нибудь интересное.

Сайлас взглянул на Джессику. Жена мирно посапывала во сне. Ровное дыхание. Кожа над повязкой казалась прохладной на ощупь. Мужчина поправил москитную сетку, подушку под спиной и сел, сложив руки на груди. Красный сафьян тетради светился рубиновым светом и был в пределах его досягаемости. Сайлас время от времени отгонял и прихлопывал на себе назойливых насекомых, прислушивался к звукам, заполнявшим тишину ночи. Наконец, уступив искушению, он бросил взгляд на прикрытые веки жены и потянулся к ее дневнику.

Глава 32

Сайлас чувствовал себя крайне растерянным и сбитым с толку. Он и впрямь был не сообразительнее деревянной колоды. Он не увидел того, что Джереми понял уже давным-давно. Как обычно, его друг верно разгадал, что лежит у девушки на душе, но… Как, ради всего святого, он смог бы понять, что чувствует Джессика, когда та пряталась за каменной безучастностью? Сайлас взглянул на спящую жену, прикрытую москитной сеткой. Боже Всемогущий! Девочка в него влюблена, по крайней мере, ей так кажется. Как, черт побери, такое возможно? И что чувствует к ней он сам? Без сомнения, Сайлас беспокоился о ее благополучии… даже испытывал в последнее время кое-какие чувства, скажем так, плотского свойства, но он до сих пор не знал, как относится к Джессике. Он по-прежнему тосковал по Летти, и нарождающиеся чувства по отношению к жене делали, как ни странно, его тоску по потерянной любви еще горше.

Сайлас подозревал, что то, что ощущает к нему жена, является не любовью, а всего лишь физическим влечением, похотью. Джессика еще слишком молода и неопытна, чтобы понимать разницу. Сайлас прекрасно осознавал, что полученная им в наследство от родителей физическая красота притягивает к себе внимание многих женщин. В ранние, беззаботные годы своей молодости он без зазрения совести пользовался этим своим преимуществом в отношениях с женщинами. Впрочем, чаще всего его ожидало разочарование. Чтобы заинтересовать его по-настоящему, женщина должна была быть неординарной личностью. До знакомства с Летти Сайлас почти никого достойного внимания не встречал. Впрочем, Джессику Виндхем тоже вряд ли можно было назвать ординарной.

Сайлас пристально вглядывался в черты ее лица. С какой стати Джессика решила, что некрасива и не может вызвать мужского желания? Надо будет развеять у нее эту иллюзию. Ее тело способно околдовать мужчину. После случая на реке он не мог выкинуть из головы образ ее совершенного тела, светящегося радостью и удовольствием лица, темных глаз, которые от удивления или душевного потрясения становились всякий раз выразительнее и как бы больше. Присущее Джессике очарование производило даже более сильное впечатление, чем идеальная, классическая женская красота. Сайлас никак не мог понять, как может чувствовать все это по отношению к Джессике, в то время как еще недавно был обручен с девушкой, являющейся идеалом женской красоты.

Также надо переубедить Джессику насчет причин, побуждающих мужа заботиться о ее безопасности. Его действия продиктованы отнюдь не условиями контракта с ее отцом, где говорится о том, что в случае гибели Джессики действие договора будет аннулировано. Он заботится о ней потому, что долг всякого мужа печься о благополучии собственной жены. К тому же Джессика ему нравится. Он искренне желает ей добра и не хочет подвергать неоправданным опасностям.

Слава Богу, несчастный случай произошел на подходе к Новому Орлеану. Завтра, если Джессика будет в состоянии двигаться дальше, к вечеру ее разместят в комфортном отеле «Винторп». Там его пострадавшая жена получит надлежащий уход. В отеле она сможет ежедневно принимать ванну. Согласно планам, каравану предстояло на неделю встать лагерем на окраине Нового Орлеана. За это время следовало отремонтировать все, что требовало ремонта, договориться о водном транспорте и пополнить припасы, прежде чем двинуться к реке Сабин. В течение этих семи дней Сайлас намеревался убедиться в том, что Джессика пошла на поправку и уютно обустроилась в отеле. После этого он может со спокойным сердцем двигаться дальше. Ко времени, когда он вернется за ней, увлечение девушки скорее всего угаснет.

Мужчина вернул тетрадь на прежнее место, а подушку положил туда, где впервые ее увидел. Себе под бок он подсунул ее сестру-близнеца.

Кажется, он немного вздремнул. Кто-то толкнул носок его сапога. Мужчина открыл глаза. Через щели пробивались первые лучи восходящего солнца. Лежавшая в прежнем положении Джессика улыбнулась ему.

— Доброе утро, — произнесла она.

Сайлас часто заморгал глазами, отгоняя от себя остатки сна. Мужчина перехватил испуганный взгляд девушки, когда, приподнявшись, вытащил из-под спины подушечку. Джессика посмотрела на вторую подушку, лежащую в углу.

— Доброе утро, — сказал он. — Как вы себя чувствуете?

Мужчина небрежно положил окаймленную бахромой подушечку подле жены.

— Хочу пить и по нужде.

Сайлас помог девушке приподняться. Джессика схватила подушку и прижала ее к груди, словно хотела согреться.

— Я о голове, — пояснил мужчина. — Не сильно болит?

На лице девушки отразилось облегчение. Видно было, что она на ощупь определила, что это не та подушка. Отложив ее в сторону, Джессика прикоснулась к забинтованной голове.

— Чувствуется, что я ударилась о камень, но ведь у меня крепкая голова.

Сайлас улыбнулся и протянул ей ковш с водой. Значит, она в состоянии шутить.

— Вы просидели со мной всю ночь? — поинтересовалась Джессика.

— Да, всю ночь.

В слабом утреннем свете Сайлас разглядел, что кожа вокруг повязки приобрела странный голубоватый оттенок.

— Вы боялись, что я умру?

— Нет. Я боялся того, что вы выживете и навсегда останетесь шипом, торчащим в моем боку, однако, — он вновь наполнил ковш, — я не имею ничего против шипов. Роз без шипов не бывает.

Девушка припала губами к ковшу. При этом в ее взгляде мелькнуло удивление.

— Очень глубокомысленное замечание, — возвращая ему пустой ковш, заметила она. — Благодарю за ваше участие… Сайлас.

— Не стоит благодарностей, Джессика.

Большие карие глаза девушки светились почти детской открытостью. Не в силах сдержать порыва, мужчина нежно погладил ее по подбородку.

— Я пришлю к вам Типпи, а потом мы сменим повязку.

Выпрыгнув из фургона, Сайлас застал снаружи Джереми, Типпи и Джошуа, нетерпеливо ожидающих новостей.

— Как там наша пациентка? — поинтересовался Джереми.

— Кажется, идет на поправку, — сказал Сайлас. — Типпи! Ступай к хозяйке. После вскипяти воды. Джошуа! Сбегай и приведи Томагавка. Я хочу, чтобы он сделал Джессике перевязку.

Глаза Джереми сузились — он всматривался во что-то далекое, виднеющееся за плечом Сайласа. Его внимание привлек всадник, скачущий по дороге со стороны Нового Орлеана.

— У нас гость, — произнес Джереми.

Сайлас проследил за взглядом приятеля, и на миг ему даже почудилось, что он видит призрак. Тощая, одетая во все черное фигура в шляпе, украшенной пером, верхом на черной, высоко вскидывающей ноги молодой кобыле свернула с дороги в сторону лагеря переселенцев. Всадник держался в седле непринужденно, выпрямившись с таким видом, словно все вокруг принадлежит ему.

— Держу пари, это француз, — сказал Сайлас. — Интересно, чего он от нас хочет. Джереми! Спроси-ка у него. Мне надо немного расслабиться и выпить чашечку кофе.

Когда Сайлас вернулся, мужчина, низко поклонившись и чопорно взмахнув своей фанфаронской шляпой, представился: «Анри Дюмон». Сайлас решил, что перед ним обыкновенный денди, впрочем, рукопожатие мужчины было твердым, а смотрел он Сайласу прямо в глаза. Оказывается, Анри Дюмон желает присоединиться к каравану переселенцев. Ему, видите ли, очень захотелось отправиться в Техас.

— Стойкие люди эти техасцы, — заявил он. — Мне кажется, что я у них приживусь.

Джереми скептическим взглядом окинул щегольской наряд француза, совсем не подходящий для того, кто собрался пахать в Техасе землю, и спросил:

— Извините, но что вы собираетесь там делать?

Француз махнул кружевным манжетом. На мизинце у него сверкнуло кольцо с печаткой.

— Хочу открыть большой магазин, такой же замечательный, как у моего отца здесь, в Новом Орлеане. Надеюсь, джентльмены, вы посетите его во время своего визита в город, — произнес Анри Дюмон тоном полнейшей уверенности в успехе своего предприятия. — Сколько времени вы собираетесь простоять здесь, прежде чем тронетесь в путь?

— Неделю, — ответил Джереми.

Он и Сайлас обменялись взглядами. Последний слегка кивнул головой.

— Этого времени вам на сборы достаточно?

— Более чем предостаточно, джентльмены, — произнес Анри, явно обрадованный.

Француз вновь поклонился и взмахнул шляпой.

— Мерси. Премного обязан. Могу ли я быть вам полезен, пока вы будете гостить в городе? Я мог бы рекомендовать вам самые лучшие заведения…

— Сейчас нам нужен врач, — сказал Сайлас. — Моя жена получила травму головы.

— Доктор Фонтен — самый квалифицированный врач в Новом Орлеане. Будет лучше, если он приедет сюда?

Гербовый щит на его перстне имел королевские регалии, из чего следовало, что перед ними — французский аристократ.

— Буду премного обязан, — сказал Сайлас. — Я сегодня намеревался поселить жену и сына в отеле «Винторп», это в Садовом районе, думал, что они поживут там до моего возвращения из Техаса, но уж лучше будет, если сначала мою жену осмотрит врач. Не хочу рисковать ее здоровьем. Кто знает, как она отреагирует на тряску в фургоне…

— Хорошо, — промолвил Анри. — Я вернусь с доктором Фонтеном ко времени второго завтрака, а после, джентльмены, я с благодарностью выслушаю ваши советы насчет того, какие приготовления к столь дальнему путешествию в Техас мне стоит предпринять.

Мужчина оказался хозяином своего слова, но, к тому времени как он привез доктора Фонтена, Томагавк Лейси уже успел промыть рану, оросить ее свежим соком листьев алое и заявить, что больная идет на поправку, рана затягивается. Воспаления удалось избежать. Джессика заявила, что боль исчезла, а в месте удара о камень она ощущает лишь сильный зуд.

После того, как Томагавк наложил новую повязку, Сайлас помог жене выбраться из конестоги. Предстояло проверить, не будет ли Джессика испытывать головокружение.

В тени фургона, стоя наготове на случай, если девушку начнет качать, Сайлас сообщил ей:

— Если врач одобрит наши планы, мы сможем сегодня же попасть в Новый Орлеан.

Мужчина внимательно следил за выражением лица Джессики. При мысли, что все тяготы ее путешествия почти позади, девушка, к немалому удивлению Сайласа, чуть заметно скривилась и с подчеркнутым вниманием принялась смахивать с платья засохшие на нем комочки грязи. Одета она была в то же самое ситцевое платье, что и накануне.

— Я понимаю, что безопасность Джошуа и… моя безопасность — ваш приоритет на данный момент, но… ваш сын будет по вам скучать, — несколько бесцветным голосом произнесла Джессика. — Он говорил, что хочет ехать с вами до самого Техаса. Вы должны быть готовы к тому, что мальчик будет горько плакать.

— А как же вы? — Сайлас не смог удержаться от вопроса.

Джессика с удивлением уставилась на мужа.

— Я не плачу по поводу решений, повлиять на которые у меня нет возможности, мистер Толивер.

— Я так понимаю, что мое решение оставить вас в Новом Орлеане не встречено вами с ликованием?

Осторожность подсказывала мужчине, что стоит отойти от этой щекотливой темы, пока дверь не распахнулась слишком широко, но кое-что, помимо простого любопытства, не позволило Сайласу быть более осторожным.

Мужчина видел, что его вопрос смутил девушку настолько, что, несмотря на обладание острым язычком, Джессика не нашлась, что ему ответить. Наконец она дерзко приподняла подбородок и посмотрела Сайласу в глаза.

— Я уже привыкла к… трудностям пути, мистер Толивер. Боюсь, что долгое пребывание в отеле Нового Орлеана сведет мою подготовленность к дальнейшему путешествию без ванны к нулю.

— И это единственная причина, по которой вы хотите продолжать свой путь со мной?

Лицо девушки окрасил предательский румянец.

— Я не вижу других причин.

— Ясно.

Сайлас понял, что девушка не собирается допускать его в тайники своей души. Ему ужасно захотелось обнять ее, растопить ее сопротивление, но вместо этого мужчина всего лишь пожал Джессике руку.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Я не собираюсь бросать вас в Новом Орлеане. Единственное, чего мне надо, Джессика, так это гарантировать вашу безопасность. Ваша смерть будет означать для меня не только аннуляцию договора, но и куда большую потерю.

Он ушел, оставив девушку в совершенном замешательстве.

Вдалеке скакали по направлению к лагерю Анри Дюмон и доктор Фонтен. Сайлас улыбнулся, подумав, что надо дать Джессике время поразмыслить над его последней репликой.

Глава 33

Взволнованные люди собрались послушать мнение врача. Джереми пришлось отогнать Типпи, Томагавка, Джаспера, кучера Билли, Джошуа и его друзей с родителями подальше от перевернутой бадьи, на которой восседала Джессика. Доктор Фонтен пожелал, чтобы рану перевязывали не в душном, тесном фургоне, а снаружи. Врачу не хотелось, чтобы из-за жары вновь началось кровотечение.

Рядом с веером в руке стоял Сайлас. Ему полагалось отгонять от раненой мух и комаров. Подле доктора Фонтена в ожидании его мнения о травме застыли Джереми и Анри Дюмон, который уже стал как бы своим. Врач распространялся об оказанной Томагавком помощи, о давящей повязке, которой, по мнению индейца, было достаточно, чтобы рана затянулась.

— Ваш индейский друг совершенно прав, — с нотками восхищения в голосе заявил доктор Фонтен.

Джессика, по его мнению, могла ехать хоть сейчас, но два дня покоя на всякий случай ей не помешают.

— Голову обязательно надо туго перебинтовывать, — говорил врач, — в противном случае кожа плохо срастется. Знаю, что вам, миссис Толивер, кажется, будто вашу голову зажали в тиски, но с этим дискомфортом придется смириться.

— Этот дискомфорт — ничто по сравнению с потребностью принять ванну и переодеться, — ответила Джессика, глядя вниз на испачканный грязью подол ситцевого платья.

Свой жалкий внешний вид девушка ощущала еще острее в присутствии изысканного, утонченного и безупречно одетого Анри Дюмона, но тот ни за что на свете не дал бы понять, что замечает неподобающее состояние туалета дамы. Когда их представили друг другу, он склонился над ее ручкой со всей галантностью придворного, встретившего при королевском дворе пышно разодетую даму.

Француз тотчас же покорил ее сердце, когда, увидев Типпи, воскликнул:

— Как мило! Кто ты, дитя мое? Скажи, кто сшил тебе это замечательное платье?

— Я сама, сэр, — ответила Типпи. — Очень мило с вашей стороны, что вы заметили.

Негритянка сделала книксен. Ее лицо расплылось в улыбке.

— Любой простофиля увидит, что платье просто великолепно.

— Типпи — настоящая фея, когда дело касается иголки и ниток. Она сама придумывает фасоны, — сообщила Джессика, пораженная тем, что Анри распознал мастерство настоящей кудесницы в простом муслиновом платье.

— Да ну! — воскликнул француз, с еще большим интересом разглядывая Типпи.

Когда Джереми сообщил собравшимся о заключении врача, люди на радостях зааплодировали. Джошуа бросился к Джессике. За мальчиком последовала Типпи.

— Когда придет время, прошу у вас позволения, — сказал Анри Сайласу, — проводить всех вас наикратчайшим путем к «Винторпу». Там мадам избавится по крайней мере от одного из своих неудобств. Я знаю отель как свои пять пальцев. Ванны там стоят в каждом номере. Владельцы уже долгое время являются клиентами и личными друзьями моего отца. Их зовут Генри и Жизель Морган. Они позаботятся о том, чтобы ваша жена чувствовала себя у них как дома.

Джошуа, с собственническим видом обнимая Джессику за ноги, выпалил:

— Джессика — не жена папы. Она наш друг. Правда, Джессика?

Повисла тишина. Сайлас тяжело вздохнул. Джереми смотрел на носки своих сапог. Типпи направила взгляд куда-то вверх, к небу. Анри и доктор Фонтен обменялись взглядами. Их брови удивленно приподнялись.

Джессика все еще сидела. Она устранила неловкость, обняв Джошуа за плечи и притянув его к себе.

— Я твой друг, мой маленький солдат, на веки вечные, — произнесла девушка, потершись носом о его нос. — Иди, зови своих друзей. Я вам почитаю.

Сайлас был рад двухдневной передышке, прежде чем ему доведется отвезти жену и сына в «Винторп». После он намеревался вернуться в лагерь и оставаться там, делая регулярные наезды в гостиницу и справляясь о том, хорошо ли они там устроились. Через шесть дней караван должен был выступить в Техас. На душе у мужчины было не особенно весело. С одной стороны, он чувствовал глубокое облегчение по поводу того, что его сын и Джессика будут вдалеке от всех ужасов, которые могут ожидать их в пути. В караване не осталось, пожалуй, ни одного главы семейства, сердце которого не холодело бы при упоминании о пытках Джона Паркера и похищении его внучки. Никакие соображения не заставили бы Сайласа взять сына и жену с собой, но мужчина уже сейчас чувствовал тоску перед расставанием с ними. Помимо страха одиночества, опасения Сайласа имели и другие основания. За месяцы пути он и его сын очень сблизились. За время его отсутствия эта связь может ослабеть. Через три дня Джошуа исполнится пять лет. В этом возрасте мальчику очень нужен отец. Его сын был впечатлительным ребенком. Он легко шел на контакт, но очень обижался и страдал, когда ему приходилось расставаться с теми, кого он успел полюбить. Джошуа до сих пор скучал по Летти, дяде и бабушке. Часто он спрашивал у отца: «Папа! Можно будет к ним съездить?» Сайлас пока еще не рассказал сыну о своих планах, о том, что тому придется остаться в Новом Орлеане. Мысль, как сын расстроится, узнав, что папа от него уезжает, терзала Сайласу душу. То, что с ним останется его «друг» Джессика, горю вряд ли поможет.

Джессика… Как этой девчонке удалось запасть ему в душу? С какой стати убежденной аболиционистке испытывать нежные чувства по отношению к нему? Почему ему самому не безразлична ее судьба? Даже если Джессика лишь слегка увлечена им, а он просто восхищается ею — этого не должно было произойти. Неужели он настолько непостоянен, что, позабыв о муках души, связанных с Летти, начинает испытывать тоску по другой женщине, вернее, девушке, которую покидает на несколько месяцев, возможно, на целый год? Ослабит ли время и расставание чувства, которые Джессика к нему сейчас испытывает? Не получится ли так, что, прочтя спустя несколько месяцев свой дневник, она удивится, что могла когда-то считать себя влюбленной в Сайласа Толивера?

Некоторое время он даже подумывал о том, чтобы купить землю в Луизиане и обустроить плантацию на ней. К сожалению, земля здесь стоила дороже, да и обширных участков никто не продавал. Поразмыслив, Сайлас решил, что останется верен своей мечте об огромной плантаторской империи в Техасе. Его воображение рисовало перед ним величественные картины, которые заставляли мужчину еще упорнее двигаться к своей цели. Он ни за что не рискнет воплощением в жизнь своей мечты, ни за что не откажется от нее.

Сайлас из практических соображений не давал унынию взять над собой верх. Те два дня, что оставались до переезда семьи в Новый Орлеан, мужчина провел в бесконечных совещаниях с Джереми, Анри и главами семейств попутчиков по поводу приготовлений к дальнейшему путешествию. Он не спускал с Джессики глаз. Девушка, кажется, шла на поправку, причем очень быстро.

Последнюю ночь он провел рядом с Джошуа. Сайлас позволил мальчику спать вместе с ним у костра. Мужчина почти не сомкнул глаз. Перед рассветом он поцеловал ребенка в макушку. Мысленно отец обратился к сыну: Это ради тебя и твоего друга папе надо будет пуститься вскоре в путь. Я вернусь и заберу тебя и Джессику в Сомерсет, но прежде мне надо будет сделать так, чтобы она меня не забыла.

В день отъезда Джессика уступила уговорам Типпи и позволила ей обмыть свою госпожу в фургоне. Она едва слушала то, что говорит ей подруга. Из-за повязки ни шляпка, ни капор ей на голову не налезали. Типпи сказала, что без солидной головомойки с волосами ничего не поделать. Негритянка натянула Джессике на голову сеточку для волос и отгладила лучшее из оставшихся платьев, в котором хозяйке предстояло появиться в Новом Орлеане. Первые впечатления — самые важные. Типпи наспех сшила из подручной ткани красивую повязку на голову для того, чтобы скрыть под ней бинты. Не исключено, что эта повязка сможет впоследствии послужить началом нового веяния в дамской моде. Она еще спросит у мистера… монсеньора Дюмона, что он думает по этому поводу. Француз был весьма высокого мнения о талантах Типпи. Он хорошо разбирался в моде, так как та была основой семейного бизнеса Дюмонов. Типпи уже показывала мужчине куртку из оленьей кожи, которую сшила в подарок Джошуа.

В конце концов негритянка тяжело вздохнула.

— Ты меня даже не слушаешь, — сказала Типпи, догадываясь, кем сейчас заняты все помыслы ее госпожи. — Послушай, Джесси! Мистер Сайлас совершенно прав, оставляя тебя и Джошуа в Новом Орлеане. Лучше будет смириться с этим и не хандрить.

— Да, конечно, — признала правоту негритянки Джессика. — Я понимаю, что это сплошной эгоизм с моей стороны — рисковать твоей жизнью и жизнью Джошуа ради исполнения моих желаний, но я боюсь, что Сайлас… забудет обо мне, когда уедет. Мы… Наши отношения сейчас… налаживаются.

Вчера, после того как Сайлас сказал, что ее смерть будет большой утратой для него, Джессика места себе не находила, не зная, правильно ли она его расслышала. Когда муж ушел, Джессика, затаив дыхание, огляделась в поисках Типпи. Ее разрывало сильнейшее желание рассказать все до последнего слова служанке-подруге, описать выражение его лица, поделиться малейшим нюансом тона, каким были произнесены эти слова, но неожиданный прилив крови к голове, вызванный осознанием того, что, возможно, она не безразлична Сайласу, закружил мир вокруг.

Девушка все еще стояла, прислонившись к борту своего конестоги, когда мимо проходили муж и доктор Фонтен. Сайлас издал испуганный возглас и, схватив Джессику за плечи, уставился ей в лицо с обеспокоенностью любящего мужа. Он спросил, не плохо ли ей опять. «Нет, я… просто… мне вдруг стало не хватать воздуха», — произнесла она, глядя во встревоженные зеленые глаза.

— Ты и сама знаешь, что тебе следует делать для того, чтобы навсегда запасть в мысли мистера Сайласа перед тем, как он уедет и будет отсутствовать так долго, как одному только Господу Богу и, пожалуй, его ангелам небесным ведомо.

— Я не понимаю, о чем ты. Что у тебя на уме?

Типпи вскинула голову. В ее глазах сверкнули лукавые огоньки.

— О, Типпи! Я не могу, — краснея, возразила Джессика. — Я… я не знаю, как это делается… Я вообще ничего такого не знаю.

— Вспомни, как ведет себя твоя мама, когда хочет чего-нибудь добиться от папы, и все к тебе придет само собой.

— Я боюсь, что Сайлас меня отвергнет.

— Я бы больше боялась не воспользоваться удобным моментом, — сказала Типпи. — Многие теряли все из-за своей трусости.

Обвинение в трусости из уст дорогой подруги, прекрасно осведомленной о том, что Джессика, если надо, бросится туда, куда побоятся залетать даже ангелы, поразило девушку в самое сердце, но в то же время укрепило ее решимость. Типпи совершенно права. Лучше храбро пережить поражение, чем страдать из-за собственного малодушия.

Но соблазнить Сайласа… Как она сможет этого добиться, если ничего не смыслит в делах плотской любви? Где? Когда? И что скажет Джошуа, когда поймет, что его отец и его «друг» — на самом деле муж и жена? Многие теряли все из-за своей трусости. Оно-то, конечно, так, но ведь она, Джессика Виндхем, никогда не была трусишкой.

Глава 34

В Новый Орлеан они двинулись после полудня. Конестогой правил Сайлас. Рядом на козлах восседала Джессика. Между ними втиснулся Джошуа. Анри на своей гарцующей кобылке ехал рядом с Джессикой. Джереми на мерине друга — с противоположной стороны конестоги. Только Типпи тряслась внутри фургона. Джаспера оставили в лагере вместе с другими рабами. Надсмотрщики не сводили с негров глаз, следя, чтобы никому из них не пришла в голову мысль скрыться в окружающих лагерь зарослях кустарника, переходящих в джунгли. Новый Орлеан был местом, где чернокожий беглец легко мог бы затеряться. Согласно плану, после того, как вещи Джессики будут перевезены в отель, Джереми должен будет вернуть конестогу и лошадей в лагерь. Сайлас, проведя ночь в гостинице, на следующий день также возвратится в лагерь. Джессика рассматривала эту ночь совместного пребывания в отеле как шанс шагнуть навстречу мужу.

Трясясь на козлах фургона, девушка начала испытывать сомнения насчет усилий Типпи, направленных на то, чтобы в отель она въехала свежей и соблазнительной. Ранним утром, когда было еще довольно прохладно, Джессика была выкупана, напудрена, надушена и одета, но одна задержка за другой мешали отбытию. Не желая рисковать свежестью своего костюма, Джессика вынуждена была полдня простоять под зонтиком от солнца. Время перевалило за полдень. Она страдала от зноя под платьем из тафты и тремя нижними юбками. Ноги в лайковых сапожках горели адским огнем. Кожа под тканью повязки немилосердно чесалась. А в это время все вокруг были заняты своими обычными делами, тем, чем и сама Джессика совсем недавно занималась изо дня в день. Девушка каждой веснушкой ощущала жар, по телу струился пот. Единственным местом, где можно было скрыться от солнца, оказались фургоны с душным, спертым воздухом. Впрочем, была еще тень кипарисов, растущих вокруг лагеря, однако стоять под ними было довольно рискованно: под панталоны могли забраться клещи. Джессике казалось, что большего неудобства она в жизни не испытывала.

К тому времени, когда девушка взобралась на козлы конестоги, ее разочарование переросло в раздражение. Если бы они тронулись в путь, когда планировали, то к этому времени она бы уже заняла свой номер в отеле вместе со всем своим багажом. Второй завтрак им подали бы в настоящей столовой, а потом Джошуа в сопровождении Типпи отправился бы исследовать город. Несмотря на повязку на голове и синюшный оттенок кожи вокруг раны, Джессика выглядела бы очень даже ничего. Если бы она и Сайлас оказались наедине друг с другом, девушка попыталась бы соблазнить его. Муж снял два номера: один для себя и Джошуа, другой для нее. Типпи должна была поселиться в той части отеля, в которой селили слуг. Джессика же намеревалась изменить первоначальный план: она и Сайлас займут один номер, Типпи и Джошуа — другой. За мальчиком нужен присмотр. Малышу ужасно нравится проводить время с Типпи. Негритянка умеет занять воображение мальчика своими рассказами.

Однако до отеля они добрались лишь к ужину. У нее и Сайласа не было возможности остаться друг с другом наедине. Было поздно, и Типпи не пошла гулять с Джошуа. Сайлас отправился распорядиться о том, чтобы напоили и накормили лошадей. Вместе с ними остался ужинать Джереми. Остаток вечера мужчины занимались разгрузкой ее фургона. Девушка догадывалась, что после трудного, долгого дня Сайлас, скорее всего, ляжет спать. Вставать ему завтра рано, а после завтрака надо будет возвращаться в лагерь.

Они были не единственными переселенцами, кто решил отправиться в Новый Орлеан, дабы отдохнуть от тягот лагерной жизни. Не желая, чтобы поднятая колесами повозок пыль обволокла конестогу жены и плохо сказалась на ее ране, Сайлас распорядился, чтобы они ехали во главе небольшой кавалькады. Девушка очень беспокоилась о свежести собственного платья и чистоте лица, но ко времени, когда она уселась на козлы, дорожная пыль уже не особо ее волновала. Хуже, чем сейчас, уже не будет, но Джессика ошибалась. На жаре девушка почувствовала себя завернутой в убийственный кокон. Тафта липла к ее потному телу. Рукава морщились. Джессике приходилось постоянно поправлять юбку. Летающие насекомые, слишком крошечные для того, чтобы их можно было увидеть и отогнать движением руки, жужжа, вились вокруг ее забинтованной головы. В конце концов Джессика почувствовала, что лента, которую Типпи повязала поверх бинтов, слишком жмет. Девушка сняла ее, страстно желая проделать то же самое с сеткой для волос и пелериной, накинутой на плечи поверх платья. Теперь Джессике очень хотелось переодеться в ситцевое платье и одну-единственную муслиновую нижнюю юбку. Пусть бы ее волосы были стянуты сзади в привычный пучок, оставляя открытой шею. И провались к дьяволу все ее планы выглядеть в «Винторпе» обворожительной и соблазнительной!

Джошуа, Сайлас и Джереми, кажется, не заметили ее угнетенного расположения духа, а вот Анри явно это почувствовал. Француз выказал свое горячее восхищение платьем из тафты, особо отметив кое-какие детали, выкроенные и пришитые Типпи, чем в очередной раз вызвал свет радости на лице у служанки. Подъехав поближе к фургону с той стороны, где сидела Джессика, Анри Дюмон принялся описывать девушке все удовольствия, ожидающие ее в Новом Орлеане: изысканная кухня, великолепные рестораны, восхитительные развлечения, чудесные товары (ей обязательно следует посетить магазин его отца) и замечательные люди. Он представит ее своим друзьям. В отсутствие мужа они, что называется, возьмут ее под свое крыло. Если ей будет угодно, то он найдет учителя для Джошуа. Чего-чего, а недостатка в товарищах для игр у мальчика не будет. Мадам найдет, что Садовый район очень похож на Саванну и Чарльстон. В «Винторпе» она будет чувствовать себя как дома. Отель возведен в холмистой местности, в окружении садов. В прошлом году по авеню Сент-Чарльз пустили трамвай, приводимый в движение паровым двигателем. Он останавливается напротив отеля. Сев в вагончик, можно приехать прямиком в Vieux Carré[20], где живут креолы. Этот район города еще называют Французским кварталом. Это изумительно красивое место, но после наступления сумерек в нем оставаться не рекомендуется.

То и дело Сайлас задавал французу вопросы, мотивированные, как поняла Джессика, беспокойством о ее и Джошуа безопасности во время его отсутствия. В течение последних двух дней Сайлас был предупредителен по отношению к ней, но держался несколько отстраненно. Девушка подумала, что муж начинает сожалеть о том заявлении, которое вырвалось у него в минуту душевной близости в фургоне. Неужели так и есть? Что же она тогда увидела в этом мужчине?

— Скажите, Анри, а расовые беспорядки случаются? — спросил Сайлас.

— Люди стараются не опускаться до всего этого, друг мой. Меры, принимаемые для сохранения общественного спокойствия, просты и действенны. С этого года белые и креолы живут исключительно в разных частях города, — принялся объяснять Анри. — Креолы, потомки европейских колонизаторов Нового Орлеана, продолжают жить во Французском квартале, а вот богатые новоприбывшие американцы предпочитают селиться в Садовом районе. Американцы держатся подальше от старого города и наоборот. Джессика и ваш сын будут защищены от нежелательного общения с обитателями Французского квартала. Уверяю вас.

— А обитатели старого города могут чувствовать себя в безопасности от белых, — заявила Джессика. — Лично я не боюсь чернокожих. Из того, что я читала о культуре креолов, мне понятны причины, заставляющие их держаться подальше от американцев. Они просто не хотят, чтобы пришлые уничтожили их образ жизни.

Маленькая речь Джессики была встречена напряженным молчанием. Девушка почувствовала, как Типпи, желая предупредить хозяйку, слегка толкнула ее в спину. Джессика видела, как Сайлас сжал челюсти и бросил быстрый взгляд на Джошуа, проверяя, расслышал ли сын слова своей мачехи.

Не так давно он вызвал Джессику на серьезный разговор: «Вы вольны придерживаться аболиционистских взглядов, мисс Виндхем, но не пытайтесь навязать их моему сыну».

Ладно. Ничего страшного. Этим рабовладельцам надо время от времени напоминать, что, хотя Джессика и вынуждена жить среди них, она никогда одной из них не станет.

Как и подозревала девушка, запряженный лошадьми фургон, громыхая, вкатился во двор отеля «Винторп» уже тогда, когда в воздухе витал пикантный запах жарящейся говядины и рогаликов.

— Радости цивилизации, — спешиваясь, произнес Джереми. — У меня уже слюнки текут.

— Папа! Я есть хочу. Давай покушаем, — взмолился Джошуа.

— Скоро покушаем, сынок, но сейчас нам надо вселиться.

Джессика погрузилась в мрачные думы, которых не заметил никто, за исключением Типпи. Теперь у нее не осталось ни единого шанса провести с ним ночь. Сайлас вернется через два дня и будет праздновать вместе с другими день рождения Джошуа. Потом он подъедет еще раз, но к тому времени всякий интерес к ней с его стороны, скорее всего, увянет. Она тоже, возможно, охладеет. Через несколько дней Сайлас уедет в Техас, оставив ее замужней девственницей. Они так и останутся чужими друг другу людьми.

Владельцы отеля вышли приветствовать новых постояльцев. Мужчина казался добродушным, а его супруга, воркующая, словно голубка, — весьма веселой.

Анри, здороваясь с ними, учтиво взмахнул шляпой.

— Добрые люди, которых вы ждали, — представил он своих спутников владельцам отеля.

Джессика поняла, что таким образом француз решил избежать неловкости, связанной с представлением их как супругов Толивер.

— Если я не ошибаюсь, мистер Толивер, вы зарезервировали два номера с комнатами для омовения? — спросил Генри Морган.

— Совершенно верно, — кивнул Сайлас. — Один номер — для меня и жены, другой — для моего сына. Второй номер должен быть смежным с комнатой, где будет спать служанка. Я просил мистера Дюмона договориться обо всем с вами от моего имени. Как я понимаю, все готово?

— Все готово, мистер Толивер. Все в лучшем виде, — заявил Генри.

Джессика, все более раздражаясь, старалась пригладить морщинки на платье. Заслышав слова мужа, она удивленно вскинула голову.

Сайлас взглянул на нее. Кривая улыбка скользнула по его губам.

— Вы ведь не против, Джессика?

Во рту девушки стало предательски сухо.

— Нет… почему же, — тяжело сглотнув, выдавила из себя Джессика. — Все в порядке.

Глава 35

— Подойди ко мне, сынок. Мне надо кое-что тебе сказать.

Сайлас уселся на один из мягких стульев в номере сына. Другой стул он пододвинул для Джошуа. Мальчик выглядел ужасно уставшим после дороги. Он готов был уже лечь спать. Целый час, который потребовался на то, чтобы перенести вещи в их номера, Джошуа играл во дворе, а потом поужинал, причем так обильно, что прямо-таки объелся. Мальчика удивило то обстоятельство, что в номер внесли кое-какие из его вещей, но вслух он своего удивления не выразил. Джошуа, судя по всему, решил, что в гостинице они проживут неделю, пока взрослые ремонтируют фургоны и пополняют запасы продуктов и фуража. Мальчика ожидают две потрясающие новости. Одна подождет, а вот другая… Сайлас решил, что следует начать с более важной.

— Что, папа?

Сайлас подался вперед, желая полностью заручиться вниманием Джошуа.

— Я решил кое-что утаить от тебя, сынок, потому что боялся, что ты меня не поймешь. Ты и сейчас можешь меня не понять, но обязательно со временем во всем разберешься, когда повзрослеешь.

Джошуа, борясь с сонливостью, внимательно его слушал.

— Джессика — не только твой друг, сынок. Она моя жена и твоя мачеха. Мы поженились в Виллоушире в январе этого года.

Джошуа встревожился.

— Ты и Джессика поженились? Но ты и она не ведете себя как муж и жена. Я видел, как ведут… вели себя дедушка и бабушка.

— Знаю. Именно поэтому я не буду сегодня спать вместе с тобой в одной комнате. Я буду ночевать в соседнем номере… вместе с моей женой. Типпи будет спать в комнате по соседству с твоей. Если тебе что-то понадобится, зови ее.

Мальчик нахмурился.

— Если Джессика моя мачеха, значит, она моя мама наполовину. Она не сможет полюбить меня так же сильно, как настоящая мама.

— Нет, сынок, ты ошибаешься, — сказал Сайлас, сажая сына себе на колени. — Джессика любит тебя всем своим естеством. В этом я абсолютно уверен. Не она тебя родила, но, став моей женой, она стала для тебя матерью.

— Моя настоящая мама умерла, когда я родился на свет. Так ведь?

— Да, это так.

— У нее не было возможности меня полюбить.

— Не было, — произнес Сайлас, чувствуя, как в горле у него что-то сжалось.

Отец нежно приглаживал непослушный вихор на головке сына.

— Джессика меня полюбит.

— Я не сомневаюсь, что уже полюбила.

— А она сможет быть мне еще и другом?

— Конечно же сможет. Она обещала, а Джессика — из тех женщин, которые держат слово.

— Она разрешит мне называть ее мамой? Так все мои друзья называют своих мам.

— Уверен, что Джессике будет даже приятно.

— Я ее очень люблю.

Вдруг, к изумлению Сайласа, Джошуа соскочил с его колен и, развернувшись, встал между его ногами, глядя прямо в глаза. Он прижал обе ладошки к щекам отца, желая тем самым гарантировать его внимание.

— Папа!

— Да, сынок, — удивленно произнес Сайлас.

— Обещай мне, что не заберешь меня от Джессики, как ты увез меня от Летти, бабушки и дяди Морриса.

Мужчина почувствовал, как слезы наворачиваются ему на глаза. Он вернул сына к себе на колени и крепко обнял.

— Я обещаю, Джошуа. Джессика останется с нами навсегда, если только она этого захочет.

«Дело сделано, — подумалось Джереми. — К завтрашнему дню Сайлас и Джессика станут мужем и женой не на словах, а на деле».

Джереми слышал слова друга, адресованные владельцу гостиницы. Он увлек Сайласа подальше, туда, где их разговор никто не мог подслушать.

— Если хочешь, говори, чтобы не лез не в свое дело, — сказал он, — но быть в стороне я просто не могу. Ты решил прислушаться к моим советам, или все это ради соблюдения благопристойности?

— Решил прислушаться.

— И что подвигло тебя на такую перемену?

— Я внял твоему совету и почитал ее дневник.

— А-а-а-а… Понял.

— Ты был совершенно прав, Джереми. Джессика испытывает ко мне влечение, а я чувствую, что эта девушка затронула что-то во мне. Никто из нас не знает, куда могут завести эти чувства, но я хочу поступить с ней по справедливости. Я желаю сделать ее счастливой, если, конечно, это возможно.

Джереми хлопнул друга по плечу.

— Не имею ни малейшего сомнения, друг мой. Я желаю тебе счастья. Всего наилучшего вам обоим.

Джереми был рад за Сайласа, на самом деле рад. Его друг заполучил ее так, как заполучил, но он научится ее любить — не так сильно, как свою плантацию, но все же научится. По тону друга Джереми понял, что Джессика теперь принадлежит Сайласу и только ему. Иллюзорная надежда на то, что со временем девушка может достаться ему самому, теперь стала уж слишком иллюзорной. Какая жалость! Ради этой девушки он бы освободил своих рабов. Джессика — неординарная личность. Его уважение к ней выросло еще больше. Но теперь у него не осталось ни единой иллюзии. Остались только его друг и девушка, которую при других обстоятельствах он с радостью сделал бы своей женой.

— Как ты узнал? — спросила Джессика, пока Сайлас расстегивал пуговицы на том, что было очередным препятствием на пути к утолению их взаимного желания.

Девушка стояла, не шевелясь, пока пальцы мужа делали свое дело.

— Я прочитал твой дневник.

— Что?

Сайлас поцеловал удивленно округлившийся рот.

— Когда ты спала, — добавил он, пока ее веки были блаженно прикрыты. — Слава Богу, что я это сделал, а то так бы и думал, что ты меня ненавидишь.

Глаза девушки распахнулись.

— Я старалась, но не смогла. Не знаю почему.

После корсета настала очередь женской сорочки.

— И я не знаю, — сказал Сайлас, развязывая тонкие ленты. — Но как муж я не дам тебе никакого повода меня не любить.

Намек был достаточно прозрачен, и Джессика его отлично поняла. Сайлас, возможно, и дает ей повод недолюбливать себя в качестве рабовладельца, но вот в качества мужа и любовника… Как она может ненавидеть мужчину, вызывающего в ней такое страстное желание?

Корсет упал на пол. Мужчина стянул с нее сорочку.

— Боже, — выдохнул он, во второй раз в жизни узрев ее обнаженные груди.

— Дальше я сама… — Джессика торопливо стаскивала с себя нижние юбки и панталоны.

Не сводя с жены глаз, Сайлас развязал кушак, стягивавший полы его домашнего халата. Затем прикоснулся к повязке на голове жены.

— Ты уверена, что тебе это не повредит?

— Уверена, — устремляясь навстречу, ответила Джессика.

Взяв ее за руку, мужчина увлек девушку к кровати.

Глава 36

Сайлас ушел, не потревожив сон Джессики. Проснувшись, она потянулась к той части постели, где должен был бы лежать он, но, к своему ужасу, обнаружила, что мужчины там нет. Первой мыслью было — муж сбежал, устыдившись той необузданной вакханалии чувств, которые они испытали прошлой ночью. Как она может его в этом винить? Для невесты… невинной девушки она вела себя просто возмутительно. У него, должно быть, закрались подозрения на ее счет: уж слишком естественно и гладко все прошло.

Джессика отбросила в сторону простыню, которой укрывалась, и поспешила в комнату для омовения. Там она разбинтовала себе голову. Прошлой ночью Сайлас очень старался не касаться раненого места. И все же это чудо, что после столь бурной ночи рана выглядит вполне сносно, разве что синева уж больно непрезентабельна. Джессика оставила голову незабинтованной. Пусть потом Типпи наложит свежую повязку. Обнаженной, как и оставалась после ночи любви, молодая женщина вернулась в теплую кровать, не желая расставаться с утренней негой и приятными воспоминаниями о первом опыте.

Как оказалось, почти все из того, о чем ей рассказывали соученицы в пансионе, — неправда. Крови было мало, а боли вообще не ощущалось. Вместо боли было неземное удовольствие, настолько сильное, что Джесси показалось, будто бы она воспарила к звездам. Когда Сайлас заметил следы крови, он встал и вернулся с полотенцем, смоченным в миске с кипяченой водой. Мужчина нежно и аккуратно, словно младенца, обтер жену. Потом он расстелил под ней чистое полотенце, и они, повернувшись друг к другу спинами, попытались заснуть, но потребность в любви или же похоть, этого Джессика точно не знала, возымела верх над их невинными намерениями, и они вновь набросились друг на друга.

Ей следовало бы стыдиться подобного рода распущенности, хотя это и был ее законный супруг, но Джессика не чувствовала ни капельки раскаяния. Впервые за всю свою жизнь она не считала себя некрасивой и нежеланной. Напротив, с мужем Джессика почувствовала себя блестящей красавицей. И вот, пренебрегая своими инстинктами и трезвым расчетом, идя на поводу у собственного тщеславия, она чувствовала, что будет с ним счастлива. Джессика вполне осознавала то обстоятельство, что до настоящей любви между ними еще далеко — не исключено, что они так никогда и не испытают этого чувства. Она была не настолько наивной, чтобы не понимать: время, близкое знакомство и непримиримые противоречия могут свести на нет даже самую сильную страсть, но Джессика не собиралась мучиться призраками грядущих неприятностей. Она будет жить сегодняшним днем.

Куда ушел Сайлас? Она уже скучала по нему. Накануне муж говорил ей, что у него еще есть дела в Новом Орлеане, и он вернется в отель, а потом отправится прямиком в лагерь. Но это было еще до минувшей ночи любви. Джессика надеялась, что завтракать они будут вместе. Ей хотелось, чтобы они вели себя как настоящая семья, что стало бы хорошим продолжением замечательной ночи.

Джессика тяжело вздохнула. Ну вот! Теперь она думает, как любая другая женщина, муж которой выказывает неуважение к супружеским обязанностям.

Тихий стук в дверь вывел Джессику из состояния задумчивости. Она быстрым движением накинула простыню себе на груди. Скорее всего, это Типпи решила заглянуть и узнать, как она себя чувствует.

— Войдите, — сказала Джессика.

Дверь отворилась, и вошел Сайлас. Он был одет вполне официально и выглядел свежим, отдохнувшим и красивым.

— Доброе утро, — несколько робко поприветствовал он Джессику. — Как твоя голова?

Та быстро прикрыла рану рукой. Ее сердце сильнее застучало в груди.

— Не смотри. Кожа вокруг раны не особо приятна на вид, а так все хорошо.

— Замечательно.

Обойдя угол кровати, Сайлас отодвинул руку жены и сам взглянул на рану.

— Не скажу, чтобы она вызывала у меня какие-нибудь неприятные эмоции. Молодость и хорошее здоровье — лучшие лекари, впрочем, я бы не рисковал и наложил на рану свежую повязку. Я сейчас пришлю к тебе Типпи. И… М-м-м… Ты себя хорошо чувствуешь?

— Просто замечательно, — ответила она.

На секунду повисло неловкое молчание. Джессика натянула простыню выше, а голову вжала в подушку.

— Ты, должно быть, считаешь меня распутницей? — выглядывая из-за края простыни, промолвила она.

Улыбка смягчила выражение его лица.

— Ни в коей мере. Я наоборот очень рад и польщен твоим… энтузиазмом.

— Я, конечно, не первая твоя женщина, но ты первый мой мужчина.

Улыбка Сайласа стала шире.

— Какой милый комплимент! Надеюсь, мое общество все же приятнее общества мула?

— Представления не имею, — несколько надменно ответила Джессика.

Сайлас засмеялся и извлек из внутреннего кармана своего сюртука два письма. Одно представляло собою сложенный лист бумаги, скрепленный восковой печатью, другое покоилось в конверте ручной работы.

— Вот. Письма адресованы тебе. Я забрал их внизу, у портье. Морганы забыли отдать их тебе вчера вечером. По оттиску на печати рискну предположить, что одно — от твоей мамы. Надеюсь, что там хорошие новости, но пусть они не вызовут у тебя хандры по дому. Теперь мне надо идти, я вернусь к полудню, и мы пообедаем вместе с Джошуа. Потом я отправлюсь в лагерь.

Мужчина нагнулся. Джессика подумала, что он собирается поцеловать ее в щеку, но потом заметила озорной блеск в его изумрудных глазах. Прежде чем она поняла, к чему бы это, Сайлас сдернул с нее простыню.

— Господи! Джессика! Помилосердствуй. — Вздохнув, мужчина коснулся губами роскошной округлости ее груди.

Джессике понадобилась вся сила воли, чтобы не обвить руками его черноволосую голову и не привлечь к себе, но молодая женщина вовремя подумала о Джошуа в соседнем номере. Она оттолкнула от себя Сайласа и натянула обратно простыню.

— Где твой сын? — спросила Джессика.

— Внизу. — Сайлас неохотно выпрямился. — Он позавтракал и уже нашел себе товарища по играм. Его зовут Джейк. Он сын пары, которая следовала за нами в караване. Его родители тоже остановились в отеле.

— Джошуа о нас не знает?

— Я сказал ему прошлым вечером, что мы женаты. Он хочет звать тебя мамой.

— Ой, Сайлас! Серьезно?

В порыве энтузиазма Джессика чуть было не вскочила с постели. Она едва могла поверить услышанному. Прежде Джессику часто тревожили страхи по поводу того, что, узнав об истинных отношениях между ней и Сайласом, мальчик ее отвергнет.

— Он хочет называть меня мамой?

— Да. Сын сам этого попросил.

— Я польщена, — произнесла Джессика, а потом попробовала слово на вкус: — Ма-ма…

Сайлас опять нагнулся. И вновь жена заметила озорные огоньки, промелькнувшие в его глазах, но вовремя крепко схватилась за простыню, хотя и почувствовала у себя между бедрами предательский жар.

— Лучше иди, а я почитаю письма, — сказала она, отстраняя мужа свободной рукой.

Сайлас рассмеялся, ущипнул ее за щеку, но подчинился. Джессика не сводила с мужа глаз. Он подошел к двери, распахнул ее и оглянулся. Взгляд его был серьезным и неподвижным.

— Давай не будем спрашивать друг у друга, что между нами произошло и почему, Джессика. Давай просто примем случившееся с благодарностью.

— Хорошо, Сайлас.

— Я вернусь в полдень, — сказал он, — а пока отдыхай.

Типпи впорхнула к ней в номер через минуту. Глаза негритянки округлились от удивления, когда она увидела, что Джессика до сих пор лежит в кровати, судя по всему, голая.

— Неужели удалось? — возбужденно спросила Типпи.

— Удалось, — сказала Джессика, — но… Я не буду ничего тебе рассказывать. Скажу только, что это было божественно.

— Замечательно. Спасибо звездам, луне и всем прочим небесным телам, — молвила Типпи и дважды дернула за шнур колокольчика, давая тем самым понять, что надо принести воду для ванны. — Теперь мистер Сайлас может передумать и не захочет оставлять тебя здесь. Однажды попробовав мед, мужчина вряд ли уедет, оставив бочонок с ним позади себя.

— Я передумала, Типпи. Джошуа знает, что мы — муж и жена. Сайлас говорит, что мальчик рад и хочет звать меня мамой. Правда, это замечательно? Теперь мне следует заботиться не только о тебе, но и о моем маленьком… пасынке. — Джессика смерила негритянку многозначительным взглядом. — Да и о себе стоило бы побеспокоиться.

— О чем ты?

— Я как раз в том периоде, когда легче всего забеременеть.

— О-о-о!

Как всегда в минуты бурной радости, Типпи закрыла свое маленькое личико большими ладонями так, что ничего, кроме волос и ушей, видно не было.

Из-за ладоней донесся приглушенный голос негритянки:

— Ты скажешь мистеру Толиверу?

— Поживем — увидим, — сказала Джессика, вытаскивая письмо из конверта, присланного из Бостона.

Обратный адрес был ей незнаком. Письмо матери может подождать. Джессика и хотела, и страшилась узнать о том, что произошло за последние месяцы в Виллоушире. Содержание письма может ее расстроить, а омрачать чем-либо охватившую ее эйфорию молодой женщине не хотелось.

— Письмо от Сары Конклин! — удивленно воскликнула Джессика. — Она добралась до Бостона, пишет, что в пути с ней ничего плохого не приключилось, вот только ее племянник Пол очень расстроился, когда увидел свою тетю в таком плачевном состоянии. Сара пишет, что ее спина долго не заживала, но теперь она пошла на поправку. Пол собирается поступать в Вест-Пойнт, хочет стать военным.

Потом Джессика нахмурилась.

— Что-то не так? — поинтересовалась Типпи.

— Сара пишет, что, возможно, мы этого и не увидим собственными глазами, но она уверена: настанет время, и между Севером и Югом вспыхнет война, поводом для которой послужит вопрос рабства.

Типпи, которая готовила бинты, намереваясь наложить Джессике новую повязку, сказала:

— А мне кажется, что это случится еще при нашей жизни.

Джессика взглянула на подругу. Легкий холодок пробежал у нее по обнаженной спине. Типпи была существом, спустившимся со звезд. Звезды рассказывали ей многое. Пока еще ни одно из предсказаний, озвученных Типпи, не оказалось ложным.

В конверт, посланный матерью, были вложены два письма.

— Типпи! Тебе письмо от Вилли Мей! — крикнула Джессика. — Спасибо маме, что положила его в свой конверт. Уверена, что папа ничего не знает.

Типпи выхватила листок бумаги из рук Джессики. Обе девушки принялись обмениваться новостями, содержащимися в письмах матерей, пока Джессика не дошла до последнего абзаца в письме Юнис. Прочитанное огорчило и неприятно взволновало ее.

— О нет! — вырвалось у Джессики.

— Что случилось?

— Сайласу эта новость очень не понравится. Я боюсь ему об этом даже заикаться.

— Заикаться о чем?

— О Летти, — ответила Джессика. — Мама пишет, что она вышла замуж за Морриса и теперь стала хозяйкой Квинскрауна.

Глава 37

Совместный обед, так сказать, в тесном семейном кругу стал приятным продолжением ночи. Отец за руку ввел сына в номер, где женщина сидела перед туалетным столиком, и подвел мальчика к ней.

— Папа сказал, что ты будешь моей мамой.

Джессика взяла ладошки мальчика в свои руки. Ее голос прозвучал тихо и мягко:

— Это не значит, что теперь мы не сможем быть хорошими друзьями.

— Папа мне уже говорил об этом, но я хочу, чтобы ты была мне в первую очередь мамой. Я не против того, чтобы ты говорила мне, что делать, а чего не делать. Друзья сказали мне, что их матери говорят им это, потому что любят их.

— Да, так оно и есть, — сказала Джессика.

— Ты мне всегда будешь читать?

— До тех пор, пока не научу тебя грамоте. После этого ты и сам сможешь читать мне.

Джошуа взглянул на отца.

— Можно мне ее обнять?

— Не думаю, что она сломается, — сказал Сайлас и многозначительно подмигнул супруге.

Джессика сделала вид, что не поняла его, и позволила мальчику обвить ее шею своими маленькими ручонками. Как так получилось, что она стала женой красивого мужчины и матерью чудного ребенка, которого уже успела полюбить? Благоразумие подсказывало ей не особенно полагаться на кружащее голову счастье, но в данный момент Джессика предпочла следовать совету Сайласа и не задаваться вопросом о том, что между ними происходит. Молодая женщина чувствовала себя желанной и любимой. Она будет наслаждаться этим новым, потрясающим ощущением до тех пор, пока оно не покинет ее.

Весело болтая, они рука об руку спустились вниз по лестнице и вступили в столовую, как любая другая супружеская пара со своим отпрыском посередине. Сели они за столик рядом с еще одной семьей из каравана. Звали их Лоример и Стефани Дэвис, и у них тоже был мальчик — Джейк. Подобно Толиверам, они носили одежды, свойственные представителям высших слоев общества. Стефани Дэвис была одной из немногих жен рабовладельцев, которые находились с Джессикой в приятельских отношениях. Эти странные супруги, которые, как все знали, сначала жили раздельно, а затем вдруг заночевали в одном гостиничном номере, вызывали у Дэвисов прилив жгучего любопытства. Они радушно поприветствовали Толиверов.

Джессика решила подождать до того мгновения, когда Сайлас будет отправляться в лагерь, и только тогда сообщить ему новость о браке Летти. Она не хотела отравлять ни единой оставшейся минуты рядом с мужем.

Миг расставания стремительно приближался. Они оставили Джошуа вздремнуть днем. То же касалось и Типпи. Больные легкие негритянки не справлялись с влажностью, царившей в Новом Орлеане. Сайлас попрощался с сыном, укладывая его спать. Джессика сопроводила его во двор, где Сайласа ждал его взнузданный и оседланный мерин. Как и полагается мужу и жене, они обменялись своими планами на ближайшее будущее. Он должен был приехать послезавтра на день рождения сына. Сайлас намеревался пригнать свой фургон вкупе с еще одним конестогой, груженным детьми, гостями Джошуа, а потом сразу продать его. Он уже нашел покупателя, который соглашался дать за фургон хорошую цену. Джессика в свою очередь собиралась поручить прислуге отеля подготовить все к праздничному обеду. Она приняла приглашение Анри, который пообещал сопровождать ее, Джошуа и Типпи во время прогулки по Новому Орлеану. Француз хотел показать им шикарный магазин своего отца и отель «Сент-Чарльз», еще недостроенный, но уже считающийся самым большим и самым великолепным отелем во всех Соединенных Штатах. Джошуа очень хотел покататься вместе со своим другом Джейком на трамвае.

А потом…

— Сайлас! Я должна тебе кое-что сказать.

— Надеюсь, твои слова не разрушат моей иллюзии насчет твоего счастья.

— Дело не в моем счастье… может, в твоем. Твой брат и Летти поженились. Мне мама написала.

Джессика затаила дыхание. Следующие секунды подскажут ей, любит ли Сайлас Летти, страдает ли по ней, теперь потерянной для него навсегда. Прежде Джессика часто раздумывала над тем, не захочет ли Сайлас, выполнив условия контракта и после разведясь с ней, попытаться вернуть себе Летти, если та, конечно, будет еще незамужней.

— И только-то? — произнес муж, избавив Джессику от двух дней агонии, в течение которых она терзалась бы сомнениями.

Мужчина взял ее руки в свои и поцеловал их.

— Я желаю брату и его жене всего наилучшего. Надеюсь, разница в их характерах будет преодолена столь же благополучно, как и в нашем случае.

Больше он ничего не сказал. Лицо Сайласа стало каким-то невыразительным, пустым. Лишь слабая улыбка коснулась его губ, когда, дотронувшись рукой до полей своей шляпы, мужчина тронулся в путь. Джессика накрыла то место, куда поцеловал ее муж, другой рукою, словно желая подольше сохранить тепло его губ. Сайлас, возможно, расстроен, думала она, ощущает себя преданным из-за того, что жизнь сложилась таким образом, но Летти потеряна для него навсегда, а она — здесь, рядом, по крайней мере до тех пор, пока он не исполнит условия контракта с ее отцом.

Сайлас был рад, что остался один, далеко от лагеря. Сейчас ему нужны уединение, время и изрядное расстояние, чтобы справиться с неприятной новостью и нахлынувшими на него мыслями. Значит, Летти вышла замуж за Морриса. Представить себе красивую, страстную, жизнерадостную бывшую невесту женой немногословного брата-тупицы, на каждом шагу цитирующего Библию, было не только трудно, но и больно. Удивление сменилось унынием. Боже всемогущий! Как Летти дошла до того, что выскочила замуж за Морриса?

Но по мере того как копыта мерина отсчитывали милю за милей, Сайлас начал рассматривать случившееся под другим углом зрения. Замужество Летти частично избавляло его от чувства вины за ее несчастья. Бывшая невеста точно знала, что делает, выходя замуж за Морриса. Пожертвовав своей красотой и телом, бросив и то, и другое к ногам его идиота-брата, она заполучила Квинскраун, к которому уже успела привязаться. Сайлас вспомнил, как рада была Летти, когда узнала, что им придется задержаться на плантации, прежде чем отправляться в Техас. Уже тогда ему в душу закралось подозрение, что, несмотря на все свои отважные речи, Летти, случись ей отправиться в путь, неохотно покинет роскошь и комфорт поместья. Бывшая невеста никогда и нигде не выглядела такой счастливой, как в те минуты, когда скользила по комнатам Квинскрауна. Она казалась словно бы рожденной для этого места. Плантация станет ее утешительным призом, а Моррис, к которому она и прежде неплохо относилась, — приемлемой заменой человеку, обманувшему ее.

Его мать обретет невестку, которой, как ей казалось, она лишилась навсегда. У нее будут внуки, чтобы нянчиться с ними и баловать их. Несмотря на незначительные изменения, жизнь Летти, а также оставленной им семьи, будет течь своим чередом.

Ко времени, когда Сайлас достиг лагеря, боль улеглась, а чувство вины почти перестало его мучать. Все его мысли теперь занимала Джессика. Ему ужасно хотелось развернуться и пустить своего мерина вскачь в обратном направлении. Сайлас желал обнять Джессику, прижать ее к груди и заверить в том, что его бывшая любовь — всего лишь глава в книге, которую он начал читать, но потом бросил и вернул на полку. У него не было ни малейшего желания вновь брать эту книгу в руки. Его прежняя жизнь осталась в прошлом. Сайлас очень сомневался, что вернется когда-нибудь в Южную Каролину, захочет увидеть еще раз Квинскраун. Даже с матерью встречаться ему не хотелось. Теперь Елизавета обратит всю свою любовь на Морриса, Летти и их детей. Ее младший сын и первый внук останутся в воспоминаниях, к которым пожилая женщина будет время от времени обращаться.

Джессика — его будущее, что бы оно ему ни несло. Увы, тень вопроса о рабстве нависла над их счастьем грозовой тучей. Ему следует помешать ей испортить его… их сына, всех их будущих детей, не позволить навязать детям ее образ мыслей. Без рабского труда мечта о Сомерсете так и останется мечтою. Он не позволит жене вмешиваться в воспитание его наследников. Им надо усвоить достойный их происхождения образ жизни. Долговечность его наследия зависит от этого. Когда Сайлас укладывал Джошуа спать, мальчик попросил отца привезти на его день рождения Джозайю, Леви и Сэмюэля, сыновей рабов, с которыми он вел себя так же, как и с Джейком Дэвисом. Когда Сайлас попытался объяснить, что это невозможно, сын поинтересовался почему.

— Праздник только для тебя и твоих друзей, — сказал Сайлас. — Джозайя, Леви и Сэмюэль — негры.

— А почему негры не могут быть моими друзьями? — удивился Джошуа.

Сын был слишком мал. Когда Сайлас был в его возрасте, он тоже играл с детьми рабов и считал их своими друзьями. Только постепенно Сайлас понял и принял естественное положение вещей. Особого труда это не составило, но рядом с ним не было тогда некой Джессики Виндхем, которая нашептывала бы ему на ухо взгляды, противоречащие общепринятым.

Впрочем, пока что Сайлас не предвидел особых проблем, стоящих перед ним и Джессикой, и был благодарен за это судьбе. А еще он был благодарен судьбе за то, что девочка, на которой он женился, девочка, которая расцвела и стала красивой женщиной, больше его не ненавидит.

Глава 38

На следующее утро горничная постучала в дверь номера Джессики. Приняла ее Типпи.

— Там внизу джентльмен, — сказала ей горничная. — Он желает видеть миссис Толивер.

— Он представился? — спросила негритянка.

— Он агент ее отца, — протягивая Типпи визитную карточку, ответила горничная.

— Подождите минуточку. Я сейчас скажу госпоже.

Прочтя надпись на визитке, Джессика приуныла.

— Это мистер Герман Гловер, — сказала она Типпи. — Он сотрудник банка, принадлежащего отцу.

Джессика запомнила его худым мужчиной с аскетичным лицом и костлявыми руками. Кожа у мистера Гловера была настолько бледной, будто ее никогда не касались солнечные лучи. В свое время Джессика предупреждала Сару о том, что именно этому человеку поручили добыть доказательства против одного банковского служащего, заподозренного в аболиционистской деятельности.

— Сказать горничной, чтобы он подождал? — осведомилась Типпи.

— Нет, я поговорю с ним сейчас, — заявила Джессика, спешно поднимаясь из-за туалетного столика.

Типпи не так давно закончила мыть волосы своей хозяйке. На голове Джессики возвышался тюрбан из полотенца. Девушка успела переодеться и уже сидела перед зеркалом в ожидании чуда, которое Типпи обещала сделать с ее влажными локонами, когда явился непрошеный посетитель.

— Я встречу его в том наряде, который на мне сейчас. Сегодня у нас и так дел невпроворот. Не хочу тратить время на этого типа.

Джессика даже не постаралась скрыть своей антипатии к человеку, присланному отцом, когда ворвалась в общую гостиную отеля.

— Вы хотели меня видеть? — спросила она у бледнолицего.

— Ваш отец просил меня передать вам свои наилучшие пожелания, мисс Виндхем, — произнес посетитель, низко кланяясь.

Впрочем, от внимания Джессики не укрылось удивление мужчины при виде тюрбана на ее голове и раны на лбу.

— Миссис Толивер, — поправила его Джессика. — Что вам угодно?

Явно волнуясь, мужчина взял карандаш и открыл небольшого формата записную книжку.

— Ваш отец пожелал, чтобы я составил отчет о вашем физическом состоянии и… расположении духа, — сказал он, готовясь что-то записывать.

— Что вы собираетесь записывать?

— Э-э… Что вы получили серьезную травму головы, мисс… миссис Толивер. Могли бы вы рассказать, при каких обстоятельствах это случилось?

— Дайте-ка мне это, — заявила Джессика, выхватывая блокнот из рук посетителя.

Кинувшись к столу, она нацарапала:

«Папа! У меня нет ни малейших сомнений в том, что крокодил, которого ты послал, опишет в самых черных красках порез, полученный мною во время падения с фургона, вызванного нападением ястреба на выносную лошадь в моей упряжке. Благодаря квалифицированной медицинской помощи и уходу он семимильными шагами движется к исчезновению. Я со всеми удобствами расположилась в премиленьком отеле, в котором собираюсь дожидаться возвращения мужа из Техаса. В путь он отправится в конце этой недели. Надеюсь, что ты будешь рад узнать и передать маме, что, несмотря ни на что, ваша дочь очень счастлива и будет тосковать по мужчине, которому была продана.

Всего наилучшего. Джессика».

— Вот! Этого отцу будет довольно. Здесь и о физическом состоянии, и о расположении духа, — сказала она, протягивая блокнот агенту. — Что-нибудь еще?

— М-м-м… да. Миссис Толивер! Будьте так любезны… Мне надо увидеть вашу рабыню Типпи.

Джессика подумала, что отцу важно удостовериться в том, что она не нарушает условий сделки. Молодая женщина направилась к столику портье.

— Будьте столь любезны — пошлите за моей подругой Типпи. Пусть она спустится в общую гостиную.

Когда появилась негритянка, Герман Гловер сделал очередную запись в своем блокнотике.

— А теперь мне надо переговорить с мистером Толивером. Он здесь?

— Нет.

— Его нет в отеле, — агент взмахнул рукой, обводя обстановку гостиной, — или он лежит где-нибудь далеко отсюда мертвый?

Джессика скривилась. Он что, серьезно? Герман Гловер был не из тех людей, которые любят пошутить. Девушка удивленно приподняла брови.

— Пал от моей руки, хотите сказать?

— Ну-у… Признаюсь, такая мысль тоже приходила мне в голову.

— Он жив-здоров. Спасибо за высокое мнение обо мне, но мистер Толивер в данный момент пребывает в лагере каравана из Виллоу-Гроув. Это в пяти милях от окраины Нового Орлеана. Рассказать вам, как лучше туда проехать?

— Мистер Толивер собирается возвращаться в отель в ближайшее время?

— Завтра. В полдень мы будем праздновать день рождения его сына.

— В таком случае я встречусь с ним здесь. Из меня плохой наездник, но я могу заверить вас, что не намерен мешать празднику. Я повидаюсь с мистером Толивером после того, как праздник окончится.

«А потом ты передашь Сайласу деньги, если все счета — в порядке», — подумала Джессика.

Это станет вторым платежом ее мужу, платежом, который следует использовать на благо Сомерсета.

— Как хотите, мистер Гловер, — сказала девушка, чувствуя, что ее хорошее настроение испорчено.

Впрочем, празднование дня рождения Джошуа прошло так, как запланировали, за исключением небольшого недоразумения с владельцами отеля. Одно дело, когда чернокожая служанка спит в номере со своей госпожой, но совсем другое, когда она сидит с белыми господами за одним столом в общей гостиной. Конец дискуссиям положила Джессика, предложив устроить праздник в отдельной комнате, куда Типпи сможет пройти черным ходом. Джессика купила для Джошуа несколько подарков, но все они померкли перед лицом радости, вызванной появлением курточки из оленьей кожи, сшитой Типпи. Даже Сайлас, который обычно сторонился Типпи или, быть может, пренебрегал ею (Джессика пока еще точно не знала), так поразился ее искусству, что потерял дар речи. То же можно было сказать и о Стефани Дэвис, которая, как видно, чувствовала себя не в своей тарелке, когда поняла, что придется сидеть за одним столом с негритянкой.

— Красивая работа, ma petite[21]. Неудивительно, что мой отец, — Анри взмахнул своими идеально ухоженными руками, — был в восторге от замечательного платья мадам, когда вы посетили его магазин.

Торт был двухъярусным, шоколадным, и сверху его украшала сделанная из глазури широкополая плантаторская шляпа, похожая на головной убор Сайласа. Все, в том числе и Сайлас, громко выразили свое восхищение.

Отец поднял сына, чтобы он лучше мог разглядеть торт.

— Когда-нибудь, сынок, ты будешь разъезжать вместе со мной в такой вот шляпе по полям Сомерсета.

Все зааплодировали, включая Типпи, которая даже не поняла, что своими руками создала очередной символ угнетения собственного народа. При виде радости подруги, вызванной тем, что ее усилия привели в такой восторг Джошуа и Сайласа, Джессика решила об этом умолчать.

Когда время клонилось уже к вечеру, а гости Джошуа, погрузившись в фургон, уехали обратно в лагерь, Сайлас покинул всех и отправился на встречу с агентом Виндхема. По прошествии нескольких часов Джессика пустилась на поиски мужа и нашла его сидящим в одиночестве в баре. Сайлас тупо уставился на стакан с какой-то жидкостью, стоящий перед ним. Агент, должно быть, уже ушел. Рядом на барной стойке лежал кожаный конверт, символизирующий собою договор, который ее муж заключил с ее отцом ради будущего Сомерсета. Как плохо, что это приводит Сайласа в такое угнетенное расположение духа! Джессика прикоснулась рукой к его руке.

— Веселый выдался праздник, — сказала она. — Джошуа места себе от счастья не находит. В куртке ему, должно быть, очень парко, но он упорно отказывается ее снимать.

Неожиданное появление Джессики встрепенуло Сайласа. Он спешно сунул конверт во внутренний карман своего сюртука.

— Да, он вне себя от счастья. Я очень рад, что ты и Типпи так ему угодили. Очень разумно, что твоя Типпи сшила куртку на вырост. Она очень умная, твоя Типпи.

— Если ты захочешь, она будет и твоей Типпи тоже.

— Она не белая, Джессика.

— Почему ты не можешь позабыть о цвете ее кожи и принимать ее такой, какая она есть? Она моя подруга, человек, которого я люблю и о благополучии которого беспокоюсь.

— Нет, Джессика, не могу, но я буду ценить ее личные качества и уважительно относиться к тому, что есть между вами.

— Обещаешь, что никогда ее не продашь?

— Обещаю.

— И не будешь мешать нашей дружбе.

Мужчина улыбнулся.

— А у меня есть выбор?

— Нет, но мне будет спокойнее услышать от тебя, что ты не против.

— Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Джессика улыбнулась.

— Замечательно. А теперь пойдем и посмотрим, как там Джошуа.

День они окончили легким ужином. Уложив Джошуа спать и отпустив Типпи, Джессика вернулась в свой номер и принялась с нетерпением ждать Сайласа, который пошел в конюшню проведать мерина. Она уже переоделась к ночи, когда в дверь, соединяющую оба номера, легонько постучали. Джессика открыла дверь. За ней стоял Джошуа с книжкой в руке. В его широко раскрытых глазах, обрамленных длинными ресницами, о которых Типпи сказала, что мальчику такие «не положены», застыла мольба. В лице Джошуа не было ни единой черты отца. Глаза были карего, а не зеленоватого цвета. Вместо густой черной шевелюры — мягкие каштановые кудри. Нос — скорее воробьиный, чем ястребиный. Верхняя губа — аккуратная арка, а не изогнутая ветвь.

— Я не могу заснуть, — прозвучал детский голосок. — Почитай мне, пожалуйста, мама.

Сердце Джессики сжалось. Как можно ему отказать?

— Конечно, почитаю, Джошуа.

— Спасибо, — поблагодарил мальчик.

Без лишних слов, по-хозяйски, он, сжимая книжку в ручонке, залез на ее кровать.

Когда Сайлас, переодевшись в домашний халат, появился на пороге, то с изумлением уставился на сына и жену, уютно примостившихся на подушках. Джессика оторвала взгляд от книги. В ее глазах посверкивало лукавство.

Джошуа похлопал ладошкой возле себя и сказал:

— Ложись, папа. Сейчас будет самое интересное.

— Да, конечно, с удовольствием, — сказал Сайлас, влезая на кровать.

Позже, когда Джошуа уже заснул в своей кровати, они занимались любовью, а потом мужчина долго лежал без сна. Агент тестя был отнюдь не единственным, с кем он встречался этим вечером. Еще с ним пожелал встретиться Жан Дюмон, отец Анри. Побеседовав немного с этим человеком, Сайлас как никто другой смог понять желание своего нового друга оказаться как можно дальше от высокомерного и властного владельца «Универсального магазина Дюмона». Джессика, описывая это заведение, назвала его «изумительным», «превосходящим самые элегантные магазины Чарльстона». Анри же жаловался Сайласу на то, что отец обращается с ним как с лакеем, не позволяя самостоятельно принять даже самого ничтожного решения. Сайлас немало удивился, застав Жана Дюмона поджидающим его в салоне-баре. Сначала мужчина решил, что отец пришел попытаться отговорить сына от поездки в Техас. Но намерения Жана Дюмона были совершенно иными.

— Среди сопровождающих вас лиц, — начал француз, — есть странного вида негритянка по имени Типпи. Она является служанкой вашей супруги. Я желал бы ее у вас купить.

А потом Жан Дюмон назвал цену, от которой сердце в груди у Сайласа подпрыгнуло, словно безумное. Эта сумма, добавленная к уже имеющимся у него сбережениям, существенно сократила бы время, за которое он намеревался расплатиться с Карсоном Виндхемом.

— У меня слов нет, сэр, — вымолвил Сайлас.

— Значит, договорились? — приподняв аристократическую бровь, спросил Жан Дюмон.

Француз уже потянулся в карман своего сюртука за чековой книжкой, как вдруг Сайлас охладил его пыл:

— Нет, сэр. Я вынужден вам отказать. Типпи не продается.

— В таком случае я удваиваю цену.

Сайлас колебался. Согласно законодательству, после его венчания с Джессикой Типпи стала и его собственностью, и он, несмотря на устную договоренность жены с ее отцом, имел полное право ее продать. Однако, хотя искушение оказалось колоссальным, делать этого было никак нельзя. Отец Анри ему сразу же не понравился. Даже если бы Сайлас не был уверен в том, что Джессика будет его презирать, случись ему продать ее служанку, то и в этом случае он не променял бы Типпи на возможность расплатиться с Виндхемом… и тем самым дать Джессике свободу.

— Как я уже говорил, сэр, горничная моей жены не продается.

Джессика посапывала во сне. Лицом она была повернута к нему. Сайлас подавил в себе желание погладить ее по щеке, дотянуться рукою до роскошной груди. Во сне она казалась ему уязвимой и по-детски юной, совсем не похожей на ту женщину, которая, как ему представлялось, способна обуздать ветер. От предложения Жана Дюмона он отказался не только из-за привязанности жены к этой негритянке, но и ради предвкушения всех тех лет, которые они проведут вместе, прежде чем он сможет вернуть долг ее отцу. Вполне возможно, что к тому времени Джессика и не захочет с ним расставаться.

Глава 39

К концу недели все приготовления к дальнейшей дороге были окончены. Караван из Виллоу-Гроув готов был продолжить свой путь в Техас. Люди пополнили запасы продовольствия, сделали необходимый ремонт фургонов, запаслись лекарствами, порохом и пулями. Одни намеревались переправиться через реку Сабин на плотах и килевых шлюпках. Другие договорились о том, чтобы перебраться на другой берег на пароме. Вернулся второй следопыт, состоявший на службе у Джереми. Проведя несколько месяцев в блужданиях по расположенным у них на пути землям, он пришел к выводу, что к черноземам целины надо добираться несколько иным маршрутом. Путь, ведущий из дельты Миссисипи по заросшей сосновыми лесами восточной границе недавно провозглашенной республики, будет трудным, но безопасным. Команчи до сих пор нападают на поселенцев, но обычно это происходит в местностях, расположенных к северу от предложенного следопытом пути следования.

Сайлас продал свой фургон. Теперь денег у него в заначке прибавилось. Герман Гловер, удовлетворившись увиденным, оставил мужчине изрядную сумму, которой должно было хватить на любые расходы. Настал день отъезда. Джереми прискакал попрощаться с Джошуа и Джессикой. С боков его коня свешивались мешки с саженцами роз. Джессика согласилась ухаживать за растениями мужа и его друга до их возвращения.

— Если мы предоставим их вашей заботе, Джесс, — заявил ей Джереми, — то уж точно, вернувшись, застанем саженцы в наилучшем состоянии.

— Я буду очень внимательно следить, чтобы о них хорошо заботились, — сказала она, с трудом сдерживая накопившиеся в душе боль и волнение.

Анри, прислушивающийся к их разговору, спросил:

— Вы, джентльмены, очень много внимания уделяете этим сухим на вид хворостинам. Могу ли я поинтересоваться о причине такой заинтересованности?

Сайлас пустился в объяснения.

— Изумительно! — воскликнул Анри, явно пораженный его рассказом о том, как Уорики и Толиверы перевезли символы своих родов через океан в новый мир. — А теперь вы посадите их в новой стране, которую намереваетесь покорить.

— С Божьей помощью, — сказал Сайлас.

— Да будет так, — произнесла Джессика тоном, не предполагающим даже малейшего сомнения.

— Держу пари, Всевышний ответит на просьбу Джессики вполне благосклонно, — улыбнувшись, сказал Джереми.

Джошуа накануне объяснили, что папа уезжает на несколько месяцев в Техас строить там для них новый дом.

— Я хочу, чтобы ты воспринял мои слова как маленький мужчина, — сказал Сайлас сыну. — Тебе уже пять лет.

— Да, сэр, — ответил Джошуа, вытягиваясь перед отцом по струнке.

Он был одет в куртку из оленьей кожи, которая была ему велика. Глаза его наполнились слезами. Губы скривились. Позже, когда отца уже не было рядом, Джошуа всплакнул, уткнувшись лицом в подол платья Джессики.

Лоример Дэвис стоял рядом со своей семьей, Сайлас — со своей. Их лошади были уже оседланы. Типпи скрылась в отеле. Джессика была рада, когда муж послал разыскать ее: он хотел лично с ней попрощаться и попросить хорошо присматривать за его семьей. Джессика крепко держала Джошуа за руку. Настало время в последний раз сказать «до свидания». Сайлас, обняв жену и сына, привлек их к себе.

— Я вернусь, когда там будет безопасно, — глухим голосом заверил он их. — Я напишу. Как-нибудь мне удастся найти способ доставить тебе письмо, даже если для этого придется одолжить у Джереми Томагавка. Джошуа! Ты помнишь, что я тебе сказал?

— Да, папа. Я буду защищать маму.

— Не забывай молиться и следи за своими манерами. Помни, что ты Толивер.

— Да, папа.

— А теперь, пожалуйста, ступай к Джейку. Мне надо поговорить с Джессикой наедине.

— Да, сэр.

Джессика низко опустила голову. Так она поступала всякий раз, когда не хотела, чтобы другие увидели слезы на ее глазах. Сайлас не стал позволять ей хандрить, а приподнял кончиками пальцев ее подбородок. В течение месяцев, что последуют за этим днем, она будет вспоминать, в этом Джессика была совершенно уверена, его высокую фигуру, стоящую под магнолией. На фоне темно-зеленой листвы и белых цветов чернела смоль его волос. В изумрудах глаз сверкали огоньки. Джессика сказала себе, что не должна стараться запомнить каждую черточку его лица, иначе, вспоминая их, она будет надеяться на немыслимое.

— Джессика, — произнес Сайлас. — Я никогда прежде ничего подобного в жизни не испытывал. Не знаю, что вы об этом думаете…

— Я тоже не представляю, как так получилось, — из-за прилива чувств слова Джессики прозвучали жестче, чем она намеревалась. — Я знаю только…

— Что вы знаете? — спросил он.

Вопрос прозвучал мягко, как легкий ветерок, едва шевелящий непослушные пряди волос.

— Я очень хочу, чтобы ты вернулся.

Сайлас провел кончиками пальцев по заживающей ране, которая невольно привела их к этой минуте надежды и отчаяния.

— Я рад. Продолжай вести свой дневник. Я тоже буду записывать все, что вижу. Когда я вернусь, мы прочтем друг другу наши дневники и таким образом не упустим ни единого дня из жизни друг друга. Я очень хочу, слушая твои записи, узнать о каждом эпизоде взросления моего сына, так, словно я не пропущу всех этих месяцев, будучи в Техасе. Ты мне обещаешь?

— Обещаю.

— Я уезжаю счастливым человеком. Ты меня поцелуешь?

— Поцелую.

В тени магнолиевого дерева Сайлас склонил голову, а Джессика, напротив, приподнялась на цыпочках, и они поцеловались. Затем мужчина, не отрывая от нее взгляда, принялся отступать. Казалось, он хочет навечно запечатлеть в своей памяти ее образ. Затем отец отсалютовал рукой сыну. Джошуа взмахнул ручонкой в ответ. Сайлас вскочил в седло.

— Лоример! — Голос его был суховатым, деловитым. — Давайте-ка отправляться в путь. Пора.

Стефани и Джейк, Джессика и Джошуа наблюдали за тем, как всадники постепенно тают вдали. Типпи, молчаливая, словно привидение, застыла рядом с ними. Никто не произнес ни слова до тех пор, пока люди, лошади и фургоны не скрылись из виду.

— Типпи! — позвала Джессика. — Надо найти где-нибудь большие бадьи и пересадить саженцы роз в новую землю, а то они, чего доброго, зачахнут.

«Как будут чувствовать себя розы, так будут идти дела и у Сайласа с Джереми», — подумала она.

На дворе стояло первое июня 1836 года.

Глава 40

Из дневника Сайласа:

15 сентября 1836 года

«Человек предполагает, а Бог располагает. Немецкий мыслитель XV века Фома Кемпийский[22] был совершенно прав, выводя эти слова. Моррис был бы рад услышать от меня это. Бог мне в свидетели, за последние два года я множество раз убеждался в справедливости этой истины. Сейчас, накануне моего возвращения в Новый Орлеан, я сижу и размышляю о том, с чего начать свой рассказ, когда встречусь с Джессикой. Господь по-своему распорядился моими мечтами осесть на тучных землях техасской целины. Если письмо, отправленное мною с солдатом, направляющимся в те края, к Джессике так и не попало, моя жена до сих пор не знает, что караван из Виллоу-Гроув так и не добрался до черноземов, выделенных нам мексиканским правительством. Как только мы переправились через реку Сабин и углубились в заросли местной флоры, стало понятно, что долго так наши люди не протянут. Несчастные случаи подстерегали лошадей и волов. Повозки ломались. Частыми явлениями стали переломы конечностей. На пути нас поджидали предательские трясины, кишащие змеями и аллигаторами.

Спустя два дня, вымотанные до предела, мы встали лагерем на вершине поросшего соснами холма. Находясь в прескверном расположении духа, я спросил у Джереми: «А почему бы не здесь?» Мой друг просиял. До этого он уже высказывался насчет изобилия в этих краях белохвостых оленей и диких индеек. Суглинистая почва казалась вполне плодородной. Здесь было множество речушек с чистой водой, а разнообразие различных пород деревьев изумляло. Все это я признавал, но мой выбор, если уж начистоту, основывался на соображениях иного свойства. Решением Первого конгресса Республики Техас каждая семья иммигрантов, въехавших на территорию страны в период со 2 марта 1836 года по 1 октября 1837 года, получала право на тысячу двести восемьдесят акров земли при условии, что останется жить в Техасе в течение трех лет. Для мужчин-холостяков земельный надел составил шестьсот сорок акров. Зачем платить по двенадцать с половиной центов за акр таким вот вербовщикам переселенцев, как Стивен Ф. Остин, если земля, на которой ты сейчас стоишь, может достаться тебе совершенно бесплатно?

Корчевать сосновый лес, конечно, труднее, чем осваивать черноземную целину прерий, но у меня имелись и другие соображения в пользу изменения первоначального плана. Помимо явной экономии средств, которые я намеревался отложить в свою заначку, возникала вполне реальная вероятность того, что с Джессикой и Джошуа я увижусь гораздо раньше, чем планировалось. На этот раз я собирался ехать по Старой дороге святого Антония[23], а в Луизиану попасть, перебравшись через Сабин на переправе Гайнес. Это куда легче и быстрее. Семью можно перевезти этим же маршрутом.

Лоример Дэвис, который стоял невдалеке и кое-что услышал, переспросил, о чем мы говорим.

Джереми ответил вместо меня: «Сайлас спрашивает: “А почему бы не здесь?”»

Лоример расплылся в улыбке и крикнул соседу: «А ПОЧЕМУ БЫ НЕ ЗДЕСЬ?!»

Когда вопрос, передаваясь от повозки к повозке, достиг конца лагеря, дружное «ДА!» потрясло тишину вокруг. На состоявшемся на следующий день собрании единогласно проголосовали за то, чтобы остаться здесь, среди сосновых лесов.

К тридцатому дню моего рождения мне удалось нанять землемера, который отметил вехами границы положенных мне акров и обеспечил всеми необходимыми цифрами касательно местоположения этих акров. Когда в декабре в городе Остин откроют Главное управление кадастровых съемок Техасской республики, моя заявка ляжет к ним на стол. Я заручился всеми необходимыми в таких случаях письменными свидетельствами моего приезда в Техас, так что не вижу никаких препятствий для получения мною временного сертификата на владение земельной собственностью. Через три года я стану полновластным хозяином этой земли. Еще прежде, чем закончил свою работу землемер, я распорядился начать строительство временных домов и хлевов, ставить ограды и, что важнее всего, расчищать землю под поля, на которых мы ранней весной будем сажать семена хлопчатника. Я рад, что со мной нет сейчас Джессики и она не видит, как тяжело приходится работать нашим рабам, но ведь теперь мы закладываем фундамент будущего Сомерсета. Я с нетерпением жду того часа, когда смогу перенести Джессику через порог нашего бревенчатого дома. Строение, конечно, не отличается изяществом, но по крайней мере в доме ничего не протекает. Я специально проследил, чтобы рабы законопатили каждую щелочку. Помимо чердачного помещения, тут есть три комнаты. С веранды, которая протянулась через всю длину фасада, можно попасть в прихожую, а оттуда по коридору в подсобное помещение, в котором я, не посчитавшись с расходами, установил настоящую ванну для Джессики. Надеюсь, это придется ей по вкусу. Со временем я планирую добавить пристройку, увеличив таким образом площадь дома в два раза, но это может подождать. У меня много других, более важных дел.

Две недели назад Сэма Хьюстона, уроженца Вирджинии, избрали первым президентом Техасской республики. Надеюсь, что в новообразованном государстве наступит относительное спокойствие. Государственная казна пуста, а кредит получить не от кого. Оплачивать армию, содержать дороги и почтовую службу не на что. Мексика и индейцы представляют постоянную угрозу. Хьюстон ратует за присоединение Техаса к Соединенным Штатам и мирные отношения с индейцами. Его противники выступают за полную независимость и вытеснение краснокожих с территории республики. Кто из них победит, пока неизвестно. В будущем я вижу себя принимающим участие в решении подобного рода важных политических вопросов, но пока все свои силы я собираюсь отдавать тому, чтобы создать на этой новой земле огромных возможностей и неимоверных перспектив плантацию, которая станет достоянием моего сына и внуков.

Боюсь, Джереми не собирается следовать по моим стопам. Вначале по его приказу отмерили и застолбили шестьсот сорок акров земли, а потом, по прошествии примерно недели после нашего прибытия на новое место, мой друг, к моему глубочайшему удивлению, с гордым видом провозгласил, что это послужит «началом лесозаготовительной компании Уорика». «Я устал выращивать хлопок, — заявил он мне. — Свое успешное финансовое будущее я вижу в области лесозаготовок». Мол, хотя лесозаготовка сейчас находится на весьма примитивном уровне, с течением времени, когда нация окрепнет и разрастется, это станет весьма и весьма прибыльным делом. Строительный лес нужен всем.

Я был несколько озадачен тем обстоятельством, что друг с таким энтузиазмом рвет с традициями рода Уориков, но, как и следовало ожидать, пожелал Джереми всяческих успехов. Что же до меня, одного из Толиверов, то возделывать землю, желательно много земли, — предел моих мечтаний. Эту мысль я завещаю моим наследникам.

Анри отмерил причитающийся ему участок земли в более холмистой и менее плодородной местности на приличном расстоянии от реки. В своем воображении он рисует, как на этих шестистах сорока акрах мы вместе возведем город. Анри уже наметил место, где впоследствии собирается построить лавку, которая со временем превратится в большой магазин. Впрочем, сначала следует основать город. «Ах, mon ami[24], такого шикарного магазина никто никогда прежде не видел!» Я желаю ему всяческих успехов и очень рад тому обстоятельству, что поблизости со мной есть такие верные друзья.

Это моя последняя запись в дневнике. Надеюсь, что она означает конец одиночеству и длинным, утомительным и скучным дням. Когда я воссоединюсь с Джессикой и Джошуа, мне больше не нужно будет каждый день записывать события прошедшего дня.

(Не забыть: прежде, чем читать дневник Джессике, отметить те места, которые зачитывать не стоит)».

Глава 41

Из дневника Джессики:

18 сентября 1836 года

«Со времени отъезда Сайласа прошло уже три с половиной месяца. Иногда мне кажется, что я не смогу прожить больше ни дня в ожидании его возвращения. Теперь, когда чувствую себя гораздо лучше, я уложила свои вещи в несколько дорожных сундуков и распорядилась, чтобы их снесли и поставили в конестогу. Как только Сайлас приедет, я смогу, не задерживая его, ехать в Техас. Стефани, так же как и я, сидит на вещах. Ей тоже надоело безделье и долгое пребывание в небольшом номере с шестилетним сыном, который стал очень капризным.

Все же я рада, что муж не видит, как мне нездоровится в первые месяцы беременности. Я живу, не отходя далеко от ночного горшка. Не очень-то приятное зрелище. Только в течение последних недель я осмеливаюсь выбираться из отеля — главным образом езжу на трамвае к универсальному магазину мосье Дюмона, своим присутствием напоминая владельцу об угрозах с моей стороны.

Со времени отъезда Сайласа и дня не прошло, как отец Анри подошел ко мне с предложением «одолжить» на время Типпи.

— Я щедро буду оплачивать ее работу. Ваш муж сказал мне, что девушка не продается. Я сделал ему очень щедрое предложение, а он отказал.

В голосе француза звучало недовольство. Казалось, он все еще чувствует себя задетым за живое.

Я изумленно на него уставилась. При виде моего приоткрытого от удивления рта мосье Дюмон сразу же понял, что Сайлас ничего не рассказал мне о его предложении.

— Разве муж ничего вам не говорил? А-а-а… ну-у…

Улыбка, которая предполагалась быть обаятельной, еще больше подчеркнула жадность, светившуюся в его глазах.

— Быть может, мы договоримся с вами, ведь негритянка — ваша служанка, и вы можете обойтись с нею по вашему усмотрению.

Я спросила, сколько он предложил за Типпи. Когда же мосье Дюмон ответил, я едва сдержала вскрик удивления. Не знаю, сколько денег мой отец согласился заплатить Сайласу за то, чтобы отделаться от меня, но не удивлюсь, если предложенная мосье Дюмоном сумма составила бы львиную их долю. Если бы Сайлас принял предложение француза, он бы в меньшей степени зависел от финансовой помощи моего отца и смог бы полностью освободиться от зависимости на несколько лет раньше. После этого Сайлас, не исключено, бросил бы обрывки контракта папе в лицо.

Тогда он смог бы избавиться и от меня, если захотел бы.

Но Сайлас оказался верен своему обещанию никогда не продавать Типпи и не согласился на щедрое предложение мосье Дюмона.

— Ну и как? — выражая нетерпение, осведомился мой гость.

Я почувствовала приятное головокружение. Я бы не удивилась, случись моему телу в то мгновение обрести крылья. Мне показалось, что я лишилась многих фунтов и вот-вот, оторвавшись от земли, воспарю к небесам.

— Я скажу то же самое, что и мой супруг, мосье. Моя служанка не продается.

— Хорошо, мадам. Но вы же не против, если она поработает на меня за…

Француз зашевелил губами с таким видом, словно считает в уме, а потом назвал сумму. Он заверил меня, что работа будет не тяжелой, вполне возможно, Типпи она даже понравится. Мосье Дюмон предлагал ей работать над фасонами новых платьев.

Я сказала, что спрошу у Типпи. Мосье Дюмон не выразил своего неудовольствия или удивления тем, что я не даю ему ответа сразу, а желаю поинтересоваться, что думает на сей счет моя прислуга. Француз согласился прийти за ответом на следующий день.

Мосье Дюмон правильно сделал, что оставил меня наедине с моими мыслями. Я должна была хорошенько подумать. Что означает нежелание Сайласа брать его деньги? Я хорошо помню, о чем мы разговаривали после празднования дня рождения Джошуа и встречи Сайласа с Жаном Дюмоном, но муж ничего не сказал мне о причине визита француза. Сайлас определенно осознавал разрушительность последствий его возможного решения продать Типпи, но что эта потеря может значить в сравнении с таким приобретением, включающим, между прочим, возможность избавиться от жены, которую ему навязали?

Я положила руки на то место, где зрел плод двух ночей, проведенных нами вместе. Там, внутри меня, прорастает семя нашей погибели. Нам никто больше не нужен. Я могу смириться с тем, что Сайлас — рабовладелец, но я не смогу допустить, чтобы наш ребенок разделял его взгляды на куплю-продажу людей на аукционах, чтобы он считал, что в порядке вещей заставлять других работать на себя бесплатно без права претендовать на свободу.

Этот конфликт не за горами. Но пока что я очень счастлива и рада той жертве, на которую Сайлас пошел ради нашей семьи.

Типпи не смогла сдержать своего восторга, когда узнала, что, если пожелает, будет работать в магазине мосье Дюмона. Деньги, кажется, не имели к ее радости ни малейшего отношения. Типпи получает удовольствие, возясь с шелком, атласом, парчой, тончайшим хлопком и шерстью. Она захлопала в ладоши, когда представила себе, что будет создавать модели платьев в таком чудесном месте, как заведение мосье Дюмона.

— Но как ты сможешь позаботиться о себе и Джошуа, если я буду работать весь день? — спросила у меня Типпи.

— Джошуа и я прекрасно друг за другом присмотрим, — заверила я ее.

Мой пасынок уже зарекомендовал себя заботливым старшим братом. Он часто кладет голову мне на живот и разговаривает с тем, кто внутри меня.

— Если ты будешь мальчиком, я научу тебя тому, что сам умею, — говорит он, — а если девочкой, я тебя буду защищать.

Когда я такое слышу, то целýю Джошуа в макушку и думаю о том, что вряд ли буду любить собственного ребенка сильнее, чем малыша Сайласа.

Типпи пошла работать, но прежде я предупредила мосье Дюмона, что он ответит перед моим отцом, если с ней будут плохо обращаться или каким-либо иным образом злоупотребят ее присутствием. Также я настояла на том, чтобы за Типпи присылали карету, в которой она после работы сможет возвращаться в отель. Магазин мосье Дюмона располагается довольно далеко, в деловом квартале на Канал-стрит, вверх по реке. Люди повсюду пялятся на мою Типпи, как на некое чудо. Их внимание далеко не всегда невинно. Новый Орлеан является городом экзотическим, загадочным, чувственным и… грязным. В нем легко потеряться. Без моей защиты, как мне кажется, Типпи может подвергнуться на улице нападению хулиганов, быть похищенной работорговцами или стать жертвой какой-нибудь бесчестной женщины, которая, заманив мою подругу в западню, будет держать ее взаперти в одном из замшелых особняков до самой ее смерти.

Договоренность мосье Дюмон свято соблюдает. Присутствие рядом со мной Джошуа и ежевечерние рассказы Типпи о том, что случилось с ней за день в магазине, не дают мне окончательно впасть в хандру из-за бесцельно проводимого в «Винторпе» времени. Каждый новый день похож на предыдущие, смертельная скука во всем, поэтому записывать в дневник нечего. Я надеюсь, что Сайлас поймет причину временных пробелов между записями. Когда я переверну эти страницы, даст Бог, случится кое-что важное».

19 сентября 1836 года

«Слава Богу! Вчера вечером в дверь моего номера постучали. На пороге стоял Сайлас Вильям Толивер».

Глава 42

Сомерсет, январь 1841 года

Его отец, как хорошо помнил Сайлас, часто говорил, что мужчина должен делить свою жизнь на равные отрезки, скажем, по пять лет каждый. Так он сможет яснее увидеть все свои приобретения и потери, достижения и последствия принятых им решений. Это поможет ему в дальнейшем не допускать серьезных ошибок. Чушь собачья! Как всегда, вспоминая об отце, Сайлас начинал сердиться. Сейчас, по прошествии пяти лет, он оказался в положении человека, все достижения, приобретения и потери которого ни в коей мере не зависят от решений, принимаемых им. А ведь Бог свидетель: за прошедшие годы ему доводилось очень часто принимать судьбоносные, как тогда казалось, решения!

Голоса двух сыновей, играющих во дворе его бревенчатого дома, привлекли внимание мужчины. Сайлас подошел к окну. Голоса мальчиков служили той музыкой, которая всякий раз утихомиривала диких зверей, ревущих в его душе. Сегодня звери разошлись при воспоминании о матери, стоящей с сердитым лицом посреди гостиной Квинскрауна и вещающей о том, что земля его в Техасе будет проклята: Ничего хорошего не может возникнуть на месте бесчестной жертвы, эгоизма и жадности.

Но было ли проявлением эгоизма и жадности с его стороны желание упрочить благосостояние своей семьи? Что же до жертвы, то тут она была совершенно права. Совесть заставляла его дать себе отчет в том, что, если бы он направил деньги, сэкономленные на возврат долга Карсону Виндхему, скажем, на покупку земли, он бы пожертвовал возможностью предоставить Джессике свободу. Впрочем, Сайлас понимал, что жена ни при каких обстоятельствах не захочет расстаться с ним и покинуть дом, который они создавали вместе. Вернув все до последнего цента старому Виндхему, Сайлас тем самым докажет Джессике, что их держат вместе отнюдь не условия гнусного договора, заключенного давным-давно. Но нуждается ли его жена в подобного рода доказательствах? С тех пор как они прощались в Новом Орлеане, и полслова об этом соглашении не было сказано. Джессика его любит, хотя, возможно, и не безумно. Он ее тоже любит, хотя к его чувствам примешивается кое-что еще… Спор о рабстве всегда незримо присутствовал рядом, подобно пару, который отгоняешь рукой от принесенного с пылу с жару кушанья. Он маячил в их спальне и во время общения с детьми. К тому же часть сердца Сайласа принадлежала ненасытной «любовнице», которая простиралась за окнами дома и требовала его постоянной заботы от рассвета до заката.

Так к чему возвращать деньги Карсону? Или его поступками движет мужская гордость и мысль о том, как вытянется лицо тестя, когда его агент вручит ему банковский счет на сумму, равную сумме всех подачек за эти годы?

Устав от собственных мыслей, Сайлас вышел из дома, желая побыть со своими сыновьями. Джошуа уже исполнилось десять лет. Томасу было три с половиной года. У него мог бы быть еще один сын, но ребенок появился на свет в сентябре 1836 года, на четыре месяца прежде срока. Еще одна утрата, вызванная несвоевременным переездом в Техас.

В Техас. Сайлас огляделся по сторонам, вспомнил, чего удалось достичь за минувшие пять лет, и почувствовал прилив заслуженной гордости за себя. Чувство это, по его мнению, годилось выражать скорее в конце, а не в начале процесса создания Сомерсета его мечты. Как бы там ни было, а гордиться есть чем. Расчищенные от сосняка поля простирались далеко во все стороны от господского дома. Домишки рабов были построены невдалеке, так, чтобы можно было дойти до особняка господ пешком. Наивысшим своим достижением Сайлас считал покупку вскладчину с соседями хлопкоочистительной машины, которую установили в сарае на его земле. Это приобретение экономило деньги на переработку хлопка и устраняло все заботы, связанные с перевозкой урожая на десятки миль к ближайшей машине. Через несколько лет хлопкоочистительная машина себя окупит и станет приносить прибыль. С одной стороны скромный господский дом окружали добротные сараи, хлевы, амбары и загоны для скота. С другой располагался аккуратный дворик, в котором играли мальчики. А еще имелся фруктовый сад, огород и два недавно вскопанных цветника. Сейчас, из-за январского холода, они выглядели довольно жалко. Обрезанные голые ветви дожидались весны, спали до тех пор, пока не придет время отметить яркими соцветиями границы участков.

Первым эту идею подал Анри. Он предложил высадить розы домов Ланкастеров и Йорков рядом в качестве символа дружбы между Сайласом и Джереми. Они втроем стали как бы отцами-основателями новой общины. Другие фермеры избрали их в качестве своих представителей. Название нового поселка было несколько причудливым. Люди единодушно пришли к решению наречь его Хоубаутхиром[25], вспоминая вопрос, который Сайлас задал на второй день после того, как караван встал лагерем в сосновом лесу. Но сам Толивер вместе со своими товарищами-плантаторами пришел к выводу, что такое простонародное название не особенно подходит городу. В конце концов сошлись на компромиссном названии Хоубаткер с ударением на последнем слоге.

Анри также выразил желание выращивать розы обоих друзей в своем саду. Сайласу и Джереми он как-то во время одной из встреч заявил, что, случись между ними разногласие, а это неизбежно когда-нибудь произойдет, розы станут символизировать то, что гордые мужчины не захотят произносить вслух.

— Таким образом, если я тебя обижу, мне следует послать в качестве извинения алую розу, — сказал он, — а если мне самому когда-нибудь преподнесут один из тех цветков, которые выращивали с этой целью, я должен буду послать в ответ белую розу — в знак того, что все прощено и забыто.

Сайлас отнесся к словам француза как к проявлению его богатой фантазии — несерьезно, но Джессика, ставшая местным «летописцем», была очарована предложением Анри.

— Как мило! — воскликнула она. — Я собираюсь записать в дневнике отчет об этом собрании, которое, я надеюсь, станет отправной точкой истории Толиверов, Уориков и Дюмонов, гордых основателей города Хоубаткера.

— И как же вы назовете книгу? — поинтересовался Анри.

— Название будет простым, — ответила Джессика. — Я назову ее «Розы».

Сайлас остановился, глядя на еще одно свое достижение — сына Томаса, появившегося на свет 1 июня 1837 года.

— Нет ни малейшего сомнения, в кого он пошел, — говорила Джессика.

Так оно и было. Минул год, и уже никто бы не смог засомневаться, что Томас происходит из рода Толиверов. Темно-голубые глаза посветлели и изменили оттенок, став почти зелеными. Ямочка на подбородке углубилась. Волосы, спадающие на лоб V-образным чубчиком, потемнели.

После рождения Томаса у жены Сайласа вновь случился выкидыш, но потом — ни намека на беременность. В дневнике Джессики, становящемся все более пухлым, были выведены генеалогические древа трех ведущих родов Хоубаткера. Джереми и Анри обзавелись женами в 1837 году. Имена их детей — по двое на каждого — записаны. Когда в июле они в третий раз станут отцами, она внесет в дневник по очередному имени. Место рядом с именем Томаса было чистым, и Сайлас, как это ни печально, подозревал, что чистым оно и останется.

Джошуа, видя, как отец выходит из дома, просительно закричал:

— Папа! Иди поиграй в лошадку с Томасом. Я устал его катать!

— Пусть пока поскачет на твоей палке-лошадке, — предложил Сайлас, поднимая Томаса над землей и подбрасывая вверх.

В три с половиной года мальчик был настолько крупным, что мать с трудом могла взять его на руки.

Джошуа поджал губы.

— Я не хочу, чтобы он играл с моей игрушкой. Он ее поломает.

Сайлас взъерошил волосы Джошуа и не стал наказывать за то, что тот не захотел одолжить братцу лошадку, которую Джессика подарила ему при знакомстве. Сайлас понимал, что сыном движет не жадность, а особая любовь, которую Джошуа испытывал к некоторым своим вещам. Деревянные кубики с алфавитом и животными, вырезанными на них, давно утратили свою яркую раскраску, но были собраны и отреставрированы Типпи, перейдя после этого в собственность Томаса. Что же до палки-каталки и знаменитой куртки из оленьей шкуры, из которой мальчик уже вырос, то Джошуа в них души не чаял. Несмотря на малый возраст, он уже понимал, что некоторые вещи слишком ценны, чтобы передавать их в другие руки.

— Сейчас уже холодно, — сказал Сайлас. — Ступайте-ка лучше домой. Мама прочтет вам рождественскую книжку.

— Папа! Я уже взрослый, — возразил Джошуа.

Джессика, кутаясь в шаль, вышла на крыльцо.

— А как насчет того, чтобы почитать брату и мне? — спросила она. — Я люблю слушать, как ты читаешь.

Сайлас посмотрел на жену. В горле внезапно что-то сжалось. На глаза навернулись слезы. Бывали дни, когда бесконечная череда работ на плантации настолько выматывала его, что ночью, едва стянув сапоги, Сайлас сразу же засыпал, не замечая жены. Так человек не замечает воздуха, которым дышит. Но Джессика всегда была рядом. Он не мог бы представить свою жизнь без нее. Здесь они жили вполне счастливо, несмотря на неурожаи, постоянную угрозу со стороны индейцев, тяжелый труд и выкидыши, отправившие на тот свет их нерожденных детей. Сайлас никогда не терял интереса к Джессике как к женщине. Ему приятно было рядом с нею. За прошедшие годы его чувства к ней даже обострились. Долгие отлучки, когда Сайлас сопровождал свой хлопок до места назначения, теперь казались почти нестерпимыми. Поверит ли Джессика когда-нибудь, что отнюдь не деньги отца, а любовь к ней и потребность в ее обществе являются причинами, удерживающими их вместе? Забудет ли женское сердце то, что разум давным-давно предпочел забыть?

Сбережения позволят Сайласу купить у соседа небольшой участок земли, который даст ему непосредственный доступ к реке Сабин. Там он оборудует собственную пристань, от которой сможет сплавлять свой хлопок вниз по течению в Галвестон, а оттуда на торговых пароходах — в Новый Орлеан и другие порты. Это избавит его от многих хлопот и дополнительных трат, связанных с уплатой соответствующих сборов в доход владельцу пристани. Со временем он сможет и сам на этом зарабатывать.

— Сайлас!

Джессика сошла вниз по ступенькам крыльца. Томас, увернувшись, выскользнул из рук отца и бросился к матери.

— Ты опять о чем-то задумался.

— Думаю, как сильно я тебя люблю, — хриплым от переизбытка чувств голосом произнес Сайлас. — Если бы на моем месте был Моррис, он бы процитировал из Книги Притчей Соломоновых, но я немного изменю текст: «Я нашел добронравную женщину, и она дороже всех рубинов».

— Слава Богу, ты не Моррис, — сказала Джессика, не любившая многословных проявлений чувств.

Впрочем, лицо ее окрасилось румянцем непредвиденного удовольствия, как прекрасно видел Сайлас. Они не часто разговаривали о любви.

— А ты идешь? — спросила Джессика.

— Нет, — окончательно приняв решение, сказал муж. — Я поеду к Уилтонам. Надо переговорить с Карлом о покупке земли. Он хочет услышать мой ответ уже сегодня днем.

— А у нас денег хватит?

— Я кое-что скопил. Карл собирается распродавать свои земли по рыночной цене. Не думаю, что мне еще когда-нибудь удастся заполучить триста двадцать акров за такие деньги.

— Замечательно, но ты успеешь вернуться к ужину?

— Конечно, я ни за что не пропущу ужин, — улыбнувшись Джошуа, сказал Сайлас. Мальчик подбежал к матери и укрылся под краем ее теплой шали. — А потом я поиграю в лошадку с Томасом.

— Замечательно, папа, — сказал Джошуа, повторяя любимое выражение мамы.

Сайлас не сразу направился седлать лошадь, а проследил за тем, как жена и сыновья скрываются в бревенчатом доме. Дым из трубы уютно поднимался в зимнее небо. Прежде чем прикрыть за собой дверь, Джессика оглянулась. Сайлас надеялся, что жена понимает, насколько он сожалеет о том, что в очередной раз предпочел дела Сомерсета ее обществу.

Глава 43

Джереми отделился от толпы, которая собралась на праздник, посвященный седьмой годовщине основания колонии переселенцев из Виллоу-Гроув. Мужчина присел на скамейку в тени красного дуба. Ему хотелось понаблюдать за происходящим вокруг и поразмышлять о годах, которые предшествовали этому июльскому дню 1843 года.

Он не особенно верил в легенду о единодушном решении переселенцев осесть в этой местности. С тех пор как караван вошел в сосновые леса, Джереми был очарован открывающимися ему красотами. Сельское хозяйство было позабыто, и на горизонте замаячила иная цель. Кровь забурлила в жилах. Мужчина подумывал о том, чтобы прекратить движение на запад и забыть о черноземах прерий. Сайлас хорошо понимал настроение друга. Он видел, что Джереми колеблется, не желая двигаться дальше к тем землям, куда изначально лежал их путь. Вполне возможно, что именно его нежелание ехать дальше побудило Сайласа произнести в тот день: «А почему бы не здесь?»

Как бы там ни было, три друга выбрали подходящее место для будущего города. Хоубаткер с каждым годом прибавлял в значимости благодаря удачному расположению. Первым населенным пунктом на пути переселенцев, двигающихся из Луизианы в Техас, когда они преодолевали реку Сабин, был их городок. Многие, прибыв в Хоубаткер, там и оставались. Ни один другой городок не мог похвастаться тем, что в нем сходятся несколько маршрутов, проложенных в самое сердце бурно развивающейся республики. Переселенцы выделили земельные участки под городской суд, церковь и школу. Главная улица упиралась в овальную по форме площадь. Там впоследствии должны были возвести правительственное здание, в котором расположатся органы власти, если Хоубаткер выберут административным центром округа.

Эти семь лет оказались весьма удачными для него и его товарищей. Магазин текстильных товаров Анри процветал, не в последнюю очередь благодаря изумительным талантам Типпи, придающей изделиям изысканную элегантность. Работая на отца Анри, негритянка много чему научилась. С разрешения Джессики, покинув Жана Дюмона, она сразу же перешла на работу к его сыну, пожелавшему превзойти успехи своего отца. С каждым годом ассортимент товаров в магазине Анри рос, а изделия становились все богаче и изысканнее. Вскоре за одеждой, которую невозможно было купить нигде, кроме как в Хоубаткере, начали приезжать из таких отдаленных городов, как Сан-Антонио, Хьюстон и Галвестон.

Сомерсет стал самой большой плантацией в округе, но Сайлас вынашивал планы по его дальнейшему расширению. Джереми знал, откуда поступают деньги, на которые его друг покупает землю, рабов и тягловых животных, возводит постройки сельскохозяйственного назначения и дома для работников (строевой лес покупался у «Лесозаготовительной компании Уорика»). Однако Сайлас обладал деловой хваткой и управлял своим хозяйством, получая немалую прибыль.

«Лесозаготовительная компания Уорика» такой успешностью похвастать не могла. Дела шли ни шатко ни валко. Джереми построил лесопилку, приводимую в движение водяным колесом, и склад пиломатериалов. В интенсивно развивающейся республике существовала острая потребность в строительном лесе, но доставлять его заказчикам было ой как непросто. Сухопутных путей мало. Реки, главным образом, несудоходны, за исключением непродолжительного периода таяния снегов. Деревья рубили топорами и пилили пилами. Затем медленно, с большим напряжением сил тягловые лошади волочили стволы на лесопилку или на берег реки, где их связывали и сплавляли вниз по течению к расположенным на побережьях лесопилкам, которые закупали у Джереми сырье. Оба эти дела легкими назвать было никак нельзя. Приходилось мириться с частыми дождями и бороться с раскисшей почвой. Но Джереми решил набраться терпения и продолжать. Он надеялся, что впереди его ожидают лучшие времена. Пройдет немного лет, и Техас присоединится к федерации. Первым делом федеральное правительство займется финансированием дорог в интересах растущей торговли. Со временем пароходы начнут ходить вверх по реке, и на них можно будет перевозить строевой лес к прибрежным городам. А потом придет время железных дорог. Будут изобретены новые приспособления. С их помощью заготовлять и перевозить строевой лес станет легче и быстрее. А тем временем спрос на древесину будет продолжать расти. Джереми готовился к тому дню, когда «Лесозаготовительная компания Уорика» станет одной из самых крупных в Техасе. Он скупал участки соснового леса по берегу реки Сабин, вокруг городка Хоубаткер и к югу от округа Накодочес. Для того чтобы увеличить доход и гарантировать сохранность унаследованных от отца денег, Джереми купил паи в нескольких процветающих предприятиях на побережье. А еще он женился.

Звали его невесту Камилла Грант. С девушкой он познакомился в 1837 году. Ее отец был банкиром и жил в Новом Орлеане. Брюс Уорик, любимый отец Джереми, умер, завещав своему младшему сыну долю от Мэдоулендса в виде наличных денег. В том году Соединенные Штаты переживали денежно-кредитный кризис. Немногие банки оставались надежными и платежеспособными. Банк Августа Гранта был одним из них. Джереми месяц прожил в Новом Орлеане, ухаживая за Камиллой. После свадьбы он привез молодую жену в скромный, но уютный домик в лесах Техаса, где она забеременела в первую же брачную ночь. На девять месяцев его жена вернулась в большой комфортный дом родителей в Новом Орлеане. Последующие разы Камилла отправлялась рожать туда же. Последнего, третьего их ребенка жена произвела на свет два года тому назад, летом. После этого Камилла приехала в Хоубаткер, и у мужа наконец появилась возможность хорошенько ее узнать.

На ежегодный праздник люди собирались на главной площади встающего на крыло молодого городка. «Лесозаготовительная компания Уорика» предоставила грубо обтесанные скамьи, на которых люди сидели под навесами и деревьями, дающими тень. Со своего места Джереми мог хорошо рассмотреть Джессику Толивер. Женщина угощала пирогами и пуншем негритят, которые с нетерпением ждали своей очереди. Он слышал звуки их оживленной болтовни.

Трудно поверить, что Джессике уже двадцать пять лет и она стала своего рода местной легендой, хотя мало кто ее понимает и по достоинству ценит. Ходили слухи, что Джессика спасла воина из команчей, которого нашла в весьма плачевном состоянии у ручья, протекающего невдалеке от Хоубаткера. Сайлас в то время отсутствовал в доме, занимаясь отправкой хлопка в Галвестон. Джессика поручила Типпи выходить индейца и отпустить на все четыре стороны прежде, чем о его присутствии узнают и вздернут на красном дубе, под которым сейчас сидел Джереми. Если слухи правдивы, то одинокий воин не мог быть никем иным, как лазутчиком, выбирающим место для очередного набега. В том, что Джессика вполне способна помочь враждебно настроенному индейцу, никто не сомневался. Все знали, что женщина считает, будто бы белые украли у индейцев их земли. Джереми верил слухам и считал, что доброта Джессики сослужила Хоубаткеру хорошую службу. В отличие от других поселений, страдающих от набегов жестоких команчей, город и окружающие его фермы никогда не подвергались нападению.

Джереми любил свою жену. Она была кроткой, покладистой и нежной, словно котенок. Камилла, скрутившись калачиком, мирно посапывала возле него ночью, а днем боготворила землю, по которой ходил ее муж. Она не устрашилась родить ему троих сыновей. Больше детей Джереми не планировал, так как впредь не хотел надолго расставаться с Камиллой. Впрочем, муж вполне отдавал себе отчет в том, что его жена, подобно камелии, цветку, в честь которого получила имя, быстро завянет, если ей придется выполнять обязанности и преодолевать трудности, с которыми приходилось ежедневно сталкиваться Джессике в Сомерсете. Из подобного рода соображений Джереми построил жене дом в городе и обеспечил ее достаточным количеством слуг, чтобы она наслаждалась комфортом, к которому привыкла. А тем временем Джессика, живя в Сомерсете, заботилась о том, чтобы ее семья и рабы ни в чем не знали недостатка. Она следила за работами во фруктовом саду и на огородах, могла быть медсестрой, врачом, учительницей и ветеринаром, а также руководила бесконечной вереницей домашней работы — уборкой дома, стиркой белья, шитьем, прядением, приготовлением пищи и консервацией. То и дело размеренность трудовых будней нарушало появление неподалеку дикого животного, или ядовитая змея, заползшая в дом, а то и вспышка малярии, несчастный случай или смерть раба.

Случалось, что Джереми качал головой в изумлении, пораженный силой воли молодой женщины, которую он впервые встретил на праздновании ее восемнадцатого дня рождения. Тогда на Джессике было парчовое бальное платье с приколотой на груди изумрудной брошью и атласные туфельки.

В толпе почувствовалось явное оживление при появлении фотографа-дагерротиписта[26] и его помощника. Эта парочка высадилась на пристани Сайласа. Хозяин съездил за ними и подвез в город. Фотограф поднимался вверх по реке от самого Галвестона и делал дагерротипы семейств, которые могли себе это позволить. Когда мужчина установил свое громоздкое оборудование, женщины собрали вокруг себя мужей и детей, дабы рассмотреть хитроумное изобретение, с помощью которого можно перенести точное изображение людей и пейзажей на медную пластину. Джессика передала свои обязанности Типпи и присоединилась к Камилле и Бесс, супруге Анри. На обеих женщинах были их самые лучшие платья. Рядом с матерями ковыляли двухлетние карапузы. Мужья бросились скликать отсутствующих сыновей. Джошуа, двенадцати лет, проводил время с Джейком Дэвисом и их общими друзьями. В июне исполнилось шесть лет Томасу. Он играл с Джереми Младшим (шесть лет) и Стефаном (четыре года) Уориками, а также с сыновьями Анри — шестилетним Арманом и пятилетним Филиппом.

Отцы нашли своих чад у огороженного выгона для лошадей позади мастерской кузнеца. Мальчики с восхищением взирали на жеребца изумительной бело-гнедой масти. Ноги у скакуна были в красивых белых чулках. Животное было сильным, но имело изящную шею и голову. Жеребец, выгнув шею, подозрительно косился на ребят. Особенно коня тревожил Джошуа. Мальчик влез на изгородь и пытался погладить жеребца ладонью.

— Конь на продажу, — сказал кузнец Сайласу. — Цена небольшая. Мне он достался в качестве оплаты долга. Кажется, вашему сыну он очень понравился. Не пора ли мальчику обзавестись собственным конем?

Джереми почувствовал, что Сайлас начинает сердиться, и поспешил ретироваться, пока искры не замелькали в воздухе. Ни для кого не было секретом, что Сайлас очень уж носится со своими сыновьями, защищая их от малейшей опасности. У Джессики за семь лет случилось два выкидыша. Друг по секрету сказал Джереми, что оставил надежду иметь еще одного наследника.

— Он еще маленький, — ответил Сайлас кузнецу, гневно сверкнув на него глазами.

Лучше бы занимался своим делом, а не лез, куда не просят.

— Маленький? — грубо расхохотался кузнец. — У моих сыновей собственные лошади появились, когда им еще и восьми не было. Если сажать мальчиков в седло еще в детстве, они никогда не узнают, что такое страх.

— Папа! — взмолился Джошуа. — У Джейка есть своя лошадь.

Толивер снял сына с изгороди. Для своего возраста мальчик был необыкновенно легок.

— Ну… может, в следующем году, на твой день рождения, сынок. А теперь пойдем и сделаем дагерротип.

Тем временем фотограф инструктировал людей:

— Вы должны в течение пятнадцати минут стоять без движения, не разговаривать, не морщиться, не улыбаться. Даже самое незначительное движение может повредить дагерротип. Каждому нужна будет подпорка для шеи. Мой ассистент поможет вам.

Семьи Толиверов, Уориков и Дюмонов застыли без малейшего движения. Даже малыши мирно заснули на руках у матерей. Это стало первой и единственной фотографией Джошуа Толивера. Пока его родители лакомились мороженым в тени, мальчик взгромоздился на коня, оседланного по его просьбе кузнецом.

— Пусть он немного пройдется по выгону. Ты к нему привыкнешь, а потом поезжай на городскую площадь. Когда твой папа увидит, как уверенно ты держишься в седле, то, готов поспорить, он купит коня.

Именно кузнец прискакал вскоре на площадь.

— Ваш мальчик… — задыхаясь, сказал он Толиверам, сидящим на сосновых скамьях в кругу друзей. — Его… его сбросил конь, тот самый, на которого он сегодня засматривался. Лучше вам поторопиться.

Все бросились к заросшему травой выгону. Джошуа неподвижно лежал в тени гигантского амбрового дерева. Жизнь уже покинула его тело.

Джессика, опустившись на колени возле трупа, смотрела на Сайласа сквозь пелену слез, а потом произнесла слова, которые будут преследовать мужа в ночных кошмарах до конца его дней:

— Мы прокляты, Сайлас. Мы прокляты.

Глава 44

Весной 1846 года Карсон и Юнис Виндхем приехали в гости к дочери и зятю в Сомерсет. Целью приезда было подведение итогов деловой стороны отношений между Сайласом и Карсоном. Дедушке и бабушке хотелось к тому же увидеть своего внука. Мальчик сразу же покорил сердце Юнис.

— Как жаль, что Бенджамин не дожил до этого счастливого времени, — заявила она. — Он был бы рад увидеть, что его внук — вылитый Толивер. Мальчики Морриса… Они пошли в Летти. Дела плантации их не особо заботят.

— Тогда уж скорее они пошли в Морриса, — сухо отрезал Сайлас.

Мужчина испытывал злость при мысли о том, что Летти родила Моррису трех здоровых ребятишек — двух сыновей и дочь, которая, по словам Юнис, унаследовала, к сожалению, «тяжелые кости» Морриса.

Пять человек сидели на стульях, расставленных на веранде бревенчатого дома Толиверов. Наблюдая за стоическим выражением лица Джессики, Сайлас пожалел о своей вспышке зависти. Муж догадывался, о чем думает сейчас его любимая. Ему захотелось потянуться к руке Джессики и успокаивающе погладить ее, но делать этого Сайлас не стал. Это только смутит ее и даже усилит с трудом скрываемую душевную боль.

С того времени, когда первый акр Сомерсета был очищен от леса, Сайлас то и дело задумывался о том, когда «проклятие», возложенное на его землю, проявит себя. Мужчина мысленно укорял себя за эту слабость, но не думать не мог. На урожаи «проклятие», судя по всему, не подействовало. После трудного начала количество собранного хлопка увеличивалось из года в год. Обильные дожди шли в то время года, когда в них нуждались посевы. Его рабы и животные на здоровье не жаловались. Болезни и несчастные случаи обходили членов его семьи и работников стороной. Пожары, которые в мгновение ока могут уничтожить строения и поля, тоже щадили Сомерсет. Какое отношение все это везение имеет к проклятию?

Но иногда, после физической близости с Джессикой, Сайлас лежал без сна и боролся с одолевающими его демонами, которые обычно терзают души грешников. Не проклято ли чрево его жены? «Ерунда», — говорил он себе утром при свете солнца. Просто Джессика стала… бесплодной. Проклятие в случившемся не виновато. А Джошуа погиб из-за безмозглого кузнеца, позволившего мальчику оседлать незнакомую лошадь. Наблюдая за тем, как его тесть демонстративно поджигает документ, заключенный между ним и Сайласом, зять думал о том, мучает ли Карсона совесть. Должна была бы мучить. Сайласу вновь захотелось вручить ему чек на сумму, которую тесть заплатил за то, чтобы выдать замуж свою дочь. Как бы ему хотелось увидеть выражение лица мерзавца, когда Карсон поймет, что всем, чем владеет его зять, включая любовь Джессики, он обязан только себе. Сайлас Толивер свободен и ничего Карсону Виндхему не должен. Джессика наконец получит все доказательства того, что муж не расстается с ней исключительно из любви.

Но все это было лишь фантазией. Желание богатеть и приумножать достаток Сомерсета оказалось сильнее. Закончив строительство пристани на реке, Сайлас снова принялся экономить, но потом кузнец из Иллинойса по имени Джон Дир изобрел и пустил в массовое производство стальной плуг особой конструкции, который легко пашет вязкую почву без образования больших комьев. Сайлас уступил искушению и купил несколько плугов для своей плантации. Запряженный одной лошадью плуг экономил ему деньги и время. Стальные лезвия нарезали любую почву бороздами. Погода на это дело не влияла. Новые плуги были значительно лучше деревянных сох, которыми крестьяне пользовались в течение столетий. Прежде ему приходилось ждать несколько дней, чтобы вязкая почва просохла, или, если грунт оказывался, напротив, пересушенным, задействовать трех человек и несколько сильных лошадей на один деревянный плуг.

Время от времени Сайлас прислушивался и к другим песням сирен, то и дело идя у них на поводу. В течение десяти лет, пока он находился в должниках у Карсона, его отложенные про запас деньги постепенно таяли. Джессика понятия не имела о намерении мужа расплатиться с ее отцом. Пусть уж это останется его секретом, который Сайлас унесет с собой в могилу. Наблюдая за тем, как документ истлевает, превращаясь в пепел, на фаянсовом блюдце, мужчина чувствовал, как стыд жжет его сердце едкой кислотой.

Настроения не улучшили ему и рассуждения тестя, непринужденно размахивающего рукой с зажатой в ней сигарой, по поводу его шестикомнатного бревенчатого дома:

— Все это, конечно же, замечательно, Сайлас, но пришло время моей дочери жить в хорошем доме. Как я и обещал, деньги на это переведены на твой банковский счет. А еще я пришлю к тебе хорошего архитектора.

Юнис, сидя подле дочери, гладила ее по руке.

— Ты ведь хочешь жить в большом новом доме, дорогая? В собственном доме?

Взгляд ее выдавал то же огорчение, которое появилось на ее лице, когда женщина впервые за десять лет увиделась с собственной дочерью.

— Боже мой… Годы обошлись с тобой нечестно, — промолвила она тогда, стараясь скрыть свое замешательство при виде исхудавшей Джессики в простом платье фермерской жены.

Рыжие волосы дочери были собраны в пучок сзади и выбивались из-под шляпки.

— Спасибо, мама, — ответила ей Джессика, приехавшая на станцию встречать дилижанс, на котором прибыли Виндхемы.

Молодая женщина собиралась встречать родителей в одном из недавно сшитых для нее Типпи модных платьев с колоколообразной юбкой и низкой талией, но швы узких рукавов сдавливали ей кожу, поэтому Джессика предпочла одеться в повседневное платье из домотканой материи.

— В собственном доме? — повторила за матерью Джессика.

— Ну ты же Виндхем, — произнесла Юнис, взглянула на Сайласа и, поняв, что допустила бестактность, поспешно добавила: — жена одного из самых выдающихся плантаторов недавно провозглашенного государства Техас.

Сайлас попыхивал сигариллой, чувствуя себя неловко из-за того, что разговор происходит в присутствии Томаса. Было бы стыдно, если бы его сын узнал, что Сомерсет и господский дом появились на свет благодаря деньгам не отца, а деда. Томасу исполнилось девять лет, мальчик рос любознательным, смышленым и уже умел распознать, когда взрослые что-то от него скрывают.

— А что такое контракт? — спросил Томас, когда Карсон, упомянув о документе, вытащил бумагу из кармана сюртука.

— Подписанное соглашение, — ответил дед. — Мы его заключили с твоим отцом.

— А о чем вы договорились?

— Пусть лучше твой папа тебе расскажет, если захочет, — ответил Карсон, самодовольно улыбаясь Сайласу.

— Это наши с твоим дедом дела, Томас, — отрезал Сайлас. — Сходи-ка лучше к Джасперу. Посмотри на новорожденного жеребенка.

— К Джасперу! — воскликнул Карсон. — Джессика! Это ведь тот худой чернокожий парнишка, которого я отпустил с тобой?

— Да, папа, — сжав зубы, произнесла его дочь.

Она напряженно вслушивалась в обмен репликами между отцом и мужем. Сайлас не сомневался, что Джессика сердится, причем на них обоих.

— Я не знаю, что бы мы без него делали. Джасперу сейчас двадцать пять лет. Он женат и имеет уже нескольких детей. Одна из его дочерей — вообще прелесть. Ее зовут Петунией.

Карсон слегка приподнял бровь и взглянул на свою жену. Всем своим видом он как бы говорил: и в двадцать восемь лет она такая же, как и прежде. Одним взмахом сигары он пресек разговор о рабе и его потомстве.

— Пусть Томас останется, — вразрез с мнением зятя предложил Карсон. — Его бабушка и я слишком мало видим внука.

— Папа! Можно я останусь? — попросил Томас.

— Ступай к хлеву, сынок. Я скоро подойду, только поговорю немного с твоим дедушкой и бабушкой.

Сайлас окинул своего тестя взглядом, в котором читалось: «Будь я проклят, если позволю унижать себя на глазах у сына!»

Мужчина удивился, услышав, как Джессика произнесла:

— Я хочу, чтобы дом построили в городе рядом с Дюмонами и Уориками.

Потрясенный, Сайлас вынул сигариллу из уголка рта.

— Не в Сомерсете?

— Нет, я хочу дом в Хоубаткере, на Хьюстон-авеню, на той же улице, на которой живут наши друзья.

— Ну и чудненько! Поскольку плачý я, дом будет построен там, где хочет моя дочь, — отрезал Карсон.

После этого пожилой мужчина сунул в рот кончик сигары, откинулся на спинку плетеного стула, сунул большие пальцы рук в карманы жилета и стал ждать, что же на это скажет его зять.

Игнорируя Карсона, Сайлас уставился на жену. После гибели Джошуа она потеряла часть своего внутреннего огня. Джессика и его сын были необычайно близки. Они оба сочувствовали униженным и угнетенным, любили животных и природу, обожали книги и учебу. Томас в большей мере прислушивался к песням и голосам земли. Мальчик был на седьмом небе от счастья, когда отец брал его с собой в поля. Это как будто скачешь в облаках, папа! Еще в младенчестве Томас выказывал жгучий интерес к сбору урожая и очистке хлопка-сырца от семян. Почему почва должна согреться, прежде чем мы будем сеять? Как отделять волокна от семян, папа?

В отличие от Джошуа, Томас не давал ни малейшего повода для беспокойства, в том смысле, что вполне осознавал свое место в обществе в качестве сына хозяина Сомерсета. По настоянию Джессики он играл с детьми рабов, но, в отличие от Джошуа, никогда не называл их своими друзьями. К числу его друзей относились сыновья Уориков, Дюмонов и Дэвисов. По мере того как Томас подрастал, Сайлас все четче видел, что он станет тем, кем никогда бы не смог стать его добродушный брат, — наследником рода Толиверов.

Вскоре после смерти Джошуа Сайласу на глаза попались бесценная палка-лошадка и куртка из оленьей кожи.

— Может, отдадим их Томасу в память о его брате? — предложил он жене.

— Нет, не надо. Томас только поиграет ими и забудет, когда они износятся и поломаются, — с горечью в голосе произнесла Джессика, глядя Сайласу прямо в глаза. — Я хочу сохранить их для себя в память о Джошуа.

Размышляя над нынешним заявлением супруги, Сайлас пришел к выводу, что Джессика желает жить подальше от плантации потому, что ей неприятно видеть, как заведенный мужем в Сомерсете порядок вещей все больше влияет на ход мыслей их сына. Быть может, Джессике неприятно жить в доме, где ей все напоминает о покойном Джошуа, в доме, где у нее случились выкидыши. Или… Взгляд Сайласа остановился на горке пепла, оставшегося от сожженного документа. Не исключено, что его жена больше не желает жить в окружении напоминаний о сделке, определившей ее судьбу.

— А ты что думаешь, Томас? — спросила Джессика. — Ты бы хотел жить в Хоубаткере рядом с Джереми Младшим, Стефаном, Арманом и Филиппом?

— Мне нравится здесь, — ответил сын.

— Да… разумеется, — пробормотала себе под нос Джессика.

Той ночью, прежде чем лечь в кровать подле жены, Сайлас поставил срезанную розу в стакан с водой и оставил его у плиты.

На следующее утро, стоило мужу появиться на кухне, Джессика тотчас же обратилась к нему с вопросом:

— К чему это?

— Я хочу извиниться перед тобой.

Сайлас напрасно ожидал, что жена спросит: «За что?» Она его прекрасно поняла.

— Мы построим дом в Хоубаткере, — произнес он.

Глава 45

Виндхемы, по настоятельной просьбе Юнис, привезли с собой Вилли Мей. Мать и дочь вновь встретились после стольких лет разлуки. Когда родители Джессики отправились в обратный путь в Южную Каролину, она, к величайшей своей радости, устроила у себя в доме еще одну «торжественную церемонию».

— Этим документом я даю тебе волю, дорогая подруга, — сказала она, вручая Типпи соответствующие бумаги. — А также, поскольку я выполнила все условия соглашения, заключенного между мной и моим отцом, у него больше нет причин угрожать мне продать Вилли Мей.

Типпи сложила документ и сунула его в лиф своего платья из недорогой ткани и не особенно модного фасона. Несмотря на то, что она стала партнером Анри Дюмона, негритянка никогда не одевалась в столь же роскошные наряды, как те белые леди, что зачастили в недавно переименованный «Галантерейный магазин Дюмона». Свое партнерство она тщательно скрывала от посторонних. Типпи получала зарплату и имела свою долю в прибыли магазина. Негритянка жила в небольшом домике, расположенном на той же улице, что и магазин, в котором она работала. Официально домик принадлежал Анри Дюмону. Он, его жена Бесс и трое их детей души в Типпи не чаяли.

— Спасибо, Джессика. Спасибо, моя дорогая подруга, — сказала Типпи, широко улыбаясь.

Впрочем, ширина ее улыбки не могла сгладить того обстоятельства, что документ в лифе ее платья стоил немногого. Джессика и Сайлас в полной мере отдавали себе в этом отчет. Если она окажется где-нибудь вне пределов общины, в которой занимает относительно привилегированное положение, ее могут схватить и продать на аукционе. Несмотря на все ее таланты, цвет кожи определял отношение к Типпи в обществе. В присутствии белых ей следовало находиться в тени.

— Ты, я думаю, поможешь моей жене выбрать ткани и цвета для нашего нового дома, — несколько суховато, как всегда, когда дело касалось Типпи, произнес Сайлас.

Сделав неглубокий реверанс, негритянка ответила:

— С превеликим удовольствием, мистер Сайлас.

Строительство дома на Хьюстон-авеню началось летом. Джессика выбрала место, с которого открывался чудесный вид на всю улицу, застроенную великолепными домами, принадлежащими зажиточным коммерсантам и плантаторам, чьим женам надоело вести домашнее хозяйство и повелевать рабами в доме, возведенном посреди полей. Уорики жили в особняке, выстроенном в стиле, отдаленно напоминающем средневековый замок, на улице, названной Уорик-Холл. Поблизости располагался серый каменный шато Дюмонов. Любовь к родине предков у Анри проявилась в той тщательности, с которой был разбит вокруг дома парк. Через один участок от него Лоример Дэвис возвел украшенный колоннами величественный дом квадратной формы в федеративном стиле. Рядом с ним еще один плантатор из каравана, пришедшего из Виллоу-Гроув, строил себе особняк в итальянских традициях. Сайлас Толивер оказался поклонником неогреческого стиля, столь любимого хозяевами Плантаторской аллеи.

Трехэтажный дом возводили в течение года. Украшенное колоннами белоснежное великолепие горделиво вздымалось над окружающими домами, поскольку было построено на небольшой возвышенности. Элегантный вестибюль, украшенный высокими, от пола до потолка, зеркалами в позолоченных рамах и портретом герцога Сомерсета. Просторные комнаты. Высокие потолки. Изысканная округлость перил на лестницах. Отделанные мрамором камины. Хрустальные канделябры. Тонко выполненные фризы. Богатая лепнина на потолках. Окна с двумя подъемно-опускными створками. Всякий, кто побывал в доме, не мог сдержать восторга при виде этой красоты. Сайлас и Джессика лишь натянуто усмехались, когда гости заявляли им, что фортуна положительно улыбается их семейству.

Весной, спустя год после окончания строительства дома, Джессика сидела и наблюдала за тем, как Джереми беседует с неграми. Те привезли подводу строганых досок, предназначенных для постройки бельведера[27]в розарии, разбитом ею в восточной части земельного участка Толиверов.

— Я хочу сидеть в бельведере и наблюдать за тем, как розы пробуждаются в лучах утреннего солнца, — заявила она Джереми.

Негры были бывшими рабами, которым Джереми дал вольную вскоре после того, как перебрался в Техас. Тогда он освободил всех своих рабов, но только некоторые из них пожелали оставить своего прежнего хозяина. Путешествовать свободному чернокожему было небезопасно. Те, кто остался, продолжили работать на «Лесозаготовительную компанию Уорика». Им платили за работу и предоставляли жилье в опрятном, специально для них построенном поселке Холлоуз.

Тот факт, что Джереми освободил негров, не понравился другим рабовладельцам. Они даже угрожали бойкотировать «Лесозаготовительную компанию Уорика», но вскоре стало очевидно, что и помимо жителей округи у Джереми хватает заказчиков из более отдаленных местностей и округов республики. К тому же соседи тепло относились к самому Джереми и его грациозной супруге, а перевозка строительного леса издалека оказалась очень уж обременительной.

Однажды Джессика в разговоре с мужем сослалась на успешный опыт Джереми в превращении своих рабов в наемных работников.

Отвечая ей, Сайлас повысил голос:

— Ты хочешь, чтобы я платил негру, в которого и так уже вбухал тысячи долларов?

— Пусть он отработает вложенные в него деньги, а потом уже переводи его в наемные работники, — предложила Джессика.

— Я не могу себе этого позволить.

— В таком случае разреши им иметь долю от собранного хлопка, — не желая уступать, сказала жена. — Дело идет к освобождению рабов, Сайлас. Если разразится война, Юг ее проиграет. Север освободит рабов, и без справедливой оплаты труда наших негров выращивать хлопок ты не сможешь.

— Никакой войны не будет, — категорично заявил он.

Слушать дальнейшие доводы в пользу растущего недовольства Севера положением вещей на Юге муж не стал. Он заявил, что его рабы счастливы и довольны жизнью. Они поют, когда работают в поле. Никто в Техасе так хорошо не одет и не имеет такого хорошего жилья, как его негры. Они получают медицинскую помощь. У каждой семьи есть собственный огород и садик с фруктовыми и ореховыми деревьями. У каждой семьи — своя дойная корова. По субботам и воскресеньям они отдыхают. Кроме того, Сайлас никогда не разлучал семьи. Он напомнил жене, что, несмотря на явное недовольство других плантаторов, своими делами он подал беспрецедентный пример. Он выполнил все ее просьбы касательно комфорта и безопасности рабов, но ничего сверх этого делать не намерен.

Джереми указал неграм, куда сгружать доски, отряхнул древесную пыль с ладоней и уселся подле Джессики на украшенном коринфскими колоннами крыльце дома на Хьюстон-авеню. Недавно улицу вымостили кирпичом, выжженным из местной красной глины.

На дворе стоял апрель 1848 года.

— Ладненько, мисс Джесс. Как поживают ваши розы? — спросил он, снимая с головы шляпу и вытягивая свои длинные ноги.

— Скажу по правде, лучше, после того как я пересадила их из Сомерсета, — произнесла Джессика, придав своим словам немного ироничного, двусмысленного звучания.

Джереми рассмеялся.

— А-а-а… Муж и сын.

— Было бы странно беспокоиться о розах.

Джессика ценила возможность вот так посидеть и поболтать с Джереми. Еще одна приятная особенность жизни в городе. За исключением, пожалуй, только Типпи, Джереми был ее лучшим другом. Она могла доверить ему то, чего не доверила бы Бесс, Камилле и даже Сайласу. Как ни странно, вторые половинки этих двоих не видели в их отношениях ничего предосудительного, ничего, достойного ревности. Из-за этого их дружба стала еще более задушевной. Теперь, когда Толиверы жили на Хьюстон-авеню, Джессика и Джереми чаще имели возможность вот так посидеть вместе.

— Не кажется ли тебе, что следовало бы пересадить розы? — поинтересовался Джереми. — А то это место никогда не станет домом в истинном смысле этого слова.

— Розам, как, впрочем, и Сайласу с Томасом, лучше там, а не здесь.

— Им и здесь неплохо, Джесс. Особняк просто великолепен.

— Ты сам прекрасно понимаешь, о чем я толкую. Ты назвал это место особняком, а не домом. Я счастлива здесь настолько, насколько вообще могу быть счастливой, но я боюсь, что Томасу здесь не нравится. Он рад, когда его друзья рядом, но при этом скучает по Сомерсету. Теперь, когда в нашем старом бревенчатом доме на плантации живет надсмотрщик, мальчику просто не остается другого выбора, кроме как жить на Хьюстон-авеню.

— Но ведь так было задумано с самого начала?

Тень улыбки пробежала по губам Джессики. В проницательности Джереми не откажешь. Он видит поступки и намерения людей насквозь.

— Я хочу, чтобы мой сын хоть иногда отдыхал от плантации и… своего отца, — не кривя душой, призналась женщина.

Джереми удивленно приподнял брови.

— С таким же успехом можно пытаться разрезать вдоль волосинку.

— Ну, я по крайней мере попытаюсь. Я не нарушаю данного Сайласу обещания и не агитирую сына против рабства, но я никогда не обещала мужу поддерживать его взгляды на рабовладение. До сих пор мой пример не привлекал внимания Томаса, но Сайлас согласился, что в одиннадцать лет мальчик уже не может довольствоваться нашими примерами. Я хочу, чтобы у Томаса, когда он вырастет, было больше возможностей найти свой путь в жизни. Как он сможет выбирать, если не получит хорошего образования? Томас может захотеть изучать медицину или право, стать впоследствии журналистом или преподавателем.

— Дай-то Бог, Джесс, но у меня вопрос: как этого можно добиться в Хоубаткере?

— Сайлас согласился нанять для мальчика учителя.

— А-а-а, — снова приподнимая брови, произнес Джереми. — Ты надеешься, что учителю удастся то, что не удалось тебе?

Джессика улыбнулась. И вновь Джереми читал между строк, так же, как она прочла кое-что между строк в письме, полученном от Гая Хендли в ответ на объявление в «Хьюстонском телеграфе». В письме тот назвал себя преподавателем «гуманитарных наук, уделяющим особое внимание изучению классической литературы». Гай Хендли писал, что родом он из Вирджинии, а образование получил в Колледже Вильгельма и Марии. До этого он работал домашним учителем детей богатого землевладельца из Хьюстона. После того как работодатель погиб на Американо-мексиканской войне, его вдова решила вернуться к родне в Луизиану, что противоречило планам самого Гая Хендли, пожелавшего остаться в Техасе. Он будет рад приехать в Хоубаткер для собеседования, если так будет угодно его будущим нанимателям.

— Он приезжает дилижансом завтра, — сообщила Джессика. — Надеюсь, Томас привяжется к своему учителю и ему понравится учиться. Хотя не думаю, что он обрадуется, когда узнает, что полдня придется проводить на занятиях.

— То же самое могу сказать обо всех наших чадах, — поднимаясь и водружая на голову шляпу, согласился с ней Джереми. — Впрочем, государственная школа не откроется раньше следующего года, значит, обзавестись новой Сарой Конклин в ближайшее время нам не светит.

Джессика бросила на мужчину испуганный взгляд. Легкий холодок пробежал у нее по спине, когда женщине почудилось, что она уловила в глазах Джереми понимание. Догадался ли друг о скрытых мотивах, побудивших ее отдать предпочтение именно Гаю Хендли? Что означало упоминание Сары Конклин? Создавалось такое впечатление, что Джереми каким-то образом тоже прочел письмо от учителя и заметил особого вида завитушку в словах «Искренне ваш» в самом конце. При обычных обстоятельствах Джессика не обратила бы на это ни малейшего внимания, но в письмах, получаемых от Сары Конклин, она тоже видела подобного рода изыски. Только те, кто знал о тайных знаках, используемых членами Подпольной железной дороги, мог обратить внимание на подобные «совпадения». Не было ли слишком смело предположить, что Гай Хендли, будущий учитель ее сына, тоже аболиционист?

Глава 46

30 июня 1848 года

«Не исключено, что все эти завитушки ничего не значат. Быть может, это всего лишь особенности каллиграфии, а никакой не условный знак, но подобного рода вольности при написании букв вообще-то не свойственны Саре. Моя подруга всегда была пуристкой, ратующей за литературный английский язык и безупречное чистописание. Насколько я могу судить, мистер Хендли также относится к этой категории людей. Я не осмелилась задать Саре прямой вопрос, опасаясь, что почтальон, видя, что я переписываюсь с кем-то на Севере, может распечатать конверт, желая разоблачить сторонника аболиционизма. Я буду присматриваться к мистеру Хендли, но пока что Учитель Хьюстон-авеню ничем не выказал своего отношения к освобождению негров из рабства. Свое прозвище мистер Хендли получил из-за того, что все мы, включая Дюмонов и Уориков, отдали своих детей ему в обучение. Теперь после полудня, окончив занятия с Томасом, Учитель Хьюстон-авеню преподает детям наших соседей.

Мистер Хендли прибыл два месяца назад. Я заехала за ним на станцию и привезла к нам домой. Учитель совершенно не был похож на человека своей профессии. Было видно, как Сайлас удивился, когда я представляла их друг другу. Позже мы обсудили наши впечатления об этом джентльмене. Оба мы рассчитывали увидеть бледного, близорукого, педантичного человека с тонкими пальцами и слабым рукопожатием. Всем своим видом он должен был соответствовать образу книжного червя, который в свободное от преподавания время сиднем сидит над книгами в четырех стенах. Однако мистер Хендли, хотя и не вышел ростом, да и мускулистым никто бы его не назвал, вскорости доказал, что на его счет мы ошиблись. В его ясном взоре и прямом взгляде читались острый ум и вкус к жизни. Руку мужу он пожал твердо, как человек, уверенный в своих силах. Одет мистер Хендли был безупречно, но у нас создалось впечатление, что, если ситуация того потребует, мужчина, не задумываясь, снимет свой ухоженный сюртук и закатает рукава выглаженной льняной сорочки. Нам с Сайласом он сразу понравился. Джимми и Мэдди, безошибочно разбирающиеся в людях, тоже выразили свое восхищение им. Что касается Томаса, то он привязался к своему учителю. И я вздохнула с облегчением. Наш сын даже немного взревновал, когда узнал, что придется делить учителя со своими друзьями.

Мистера Хендли мы поселили в комнате, расположенной на втором этаже каретного сарая. Там его все устраивает. Теперь распорядок дня у нас окончательно установлен. С девяти утра и до полудня мистер Хендли занимается с Томасом. С собой учитель привез новейшие пособия по арифметике и чистописанию, но Томасу больше всего нравится читать вместе с ним «Илиаду» Гомера. Интересно услышать от моего мальчика его личную интерпретацию поэмы. Так, к примеру, благодаря учителю, он задается вопросом, является ли война делом славным и героическим, или это всего лишь бесполезное расходование времени и людских жизней, разрушающее семьи и уничтожающее творения рук человеческих.

Я хотела разговорить мистера Хендли касательно растущих противоречий между Севером и Югом, желая понять, как он относится к вопросу освобождения рабов. Я надеялась, что из его ответов станет понятным, является ли он активным сторонником аболиционизма или простым сочувствующим, но мистер Хендли ловко уходил от ответов, так что мне так и не удалось выведать его взглядов по этому поводу. К Джимми и Мэдди учитель относится с бóльшей приветливостью, чем любой другой воспитанный джентльмен, но нельзя исключить, что его поведение продиктовано тем, что мистер Хендли считает свой социальный статус родственным статусу слуги. Однажды, когда Джимми приболел, учитель открыл дверь перед незнакомым посетителем, и тот ошибочно принял его за слугу. Посетитель отнесся к белому слуге с презрением, свойственным тому, кто считает себя гораздо выше другого. Когда наш гость собрался восвояси, мистер Хендли протянул ему трость и шляпу.

— Это моя шляпа? — фыркнул посетитель.

Учитель не остался в долгу:

— Не знаю, сэр, но с ней вы сюда пришли.

Американо-мексиканская война закончилась в феврале. Мексика уступила Соединенным Штатам, кажется, семь территорий, которые в свое время станут частью федерации. Это приобретение привело к обострению споров между противниками и сторонниками рабства в Конгрессе. Если территории будут провозглашены свободными от рабства, баланс сил в Конгрессе будет нарушен. Север теперь сможет победить Юг при голосовании по поводу законопроектов, касающихся рабовладения, или даже отменить рабство по всей территории США.

Я напрямую спросила мистера Хендли о том, что он думает о прениях в Конгрессе по этому поводу, надеясь, что он по секрету сообщит мне, к чему склоняются конгрессмены.

— К компромиссу, — ответил учитель. — Никто не получает того, чего хочет.

Уклончивый ответ не удовлетворил моего любопытства, но и не обескуражил. Поэтому я решила заставить его раскрыться, рассказав, на чьей стороне мои симпатии. Я хотела, чтобы в случае чего мистер Хендли знал: он не одинок.

Уорики и Дюмоны — частые гости в нашем доме. Гай Хендли стал ценным дополнением к радости наших встреч. Он — само очарование и большой умница. Джереми и Камилла, также как Анри и Бесс, довольны тем, как он преподает нашим детям. Он учит мальчиков декламировать отрывки из пьес Шекспира. В августе состоится театральное представление пьесы «Макбет», в которой будут играть наши сыновья и Нанетт Дюмон.

Мои взгляды на рабство не являются тайной для близких друзей, которые стали для нас почти членами семьи. Ни у кого из них рабов нет. Только Сайлас по-прежнему убежден в том, что рабство необходимо для процветания Юга.

Я выбрала момент, когда мы все собрались за ужином.

— Я слышала, что в следующем месяце в Нью-Йорке состоится Конференция сторонников прав женщин, — непринужденно сообщила я.

— В самом деле? — воскликнула Камилла. Ее голубые глаза округлились. — А что это такое?

— Эти люди хотят, чтобы женщины имели право голоса на выборах, получали одинаковое с мужчинами образование, имели право по своему усмотрению распоряжаться своим телом и собственностью, а также получать достойную оплату своего труда, — процитировала я.

— Я читал об этом, — сказал Джереми. — Желаю им удачи.

— Как по мне, так это справедливые требования, — заметил Анри.

Сайлас перевел взгляд на меня. Улыбка скривила его губы.

— Мне кажется, леди уже и так имеют все права, за исключением права голоса. Джентльмены! Вы представляете, что случится, если мы откажем нашим женам хоть в чем-нибудь?

Все рассмеялись, а потом я сказала:

— Это все только разговоры. Мы, леди, сидящие за этим столом, должны на самом деле бороться за свои права. Правда в том, что в этой стране женщины имеют не больше прав, чем негры, работающие в поле. Мы так же, как они, ждем не дождемся дня своего освобождения.

Пока остальные занимались десертом, мистер Хендли взирал на меня с невозмутимым видом. С таким же видом он смотрел бы на комара, сидящего на сливочном креме. Я не имела ни малейшего представления, о чем он думает. Шокирован ли мистер Хендли тем, что жена рабовладельца придерживается таких взглядов, или рад тому, что нашел союзника во вражеском лагере? Какими бы ни были его мысли, я о своих взглядах заявила ясно. Теперь я должна ждать, что же произойдет дальше».

Глава 47

Четвертая суббота каждого месяца холодов была для Сайласа праздником. По этим дням в Сомерсете собирались Джереми, Томагавк, Анри и их сыновья, которые по мере взросления принимались в их круг. Томагавк остался на службе у Джереми. Он стал незаменимым его помощником, правой рукой. Его знания о диких животных и природе этих мест пригодились, когда индейцу пришлось обучаться лесозаготовительному бизнесу и скотоводству, которыми Джереми занялся на очищенных землях. А еще там высаживалась рожь. Но больше всего Томагавку нравилось охотиться для своего хозяина и его друзей.

Традиция установилась однажды субботним утром. Температура понизилась до тридцати двух градусов[28]. Индеец и Джереми приехали в Сомерсет с двумя окровавленными тушами оленей, перекинутыми через спины их лошадей. Томагавк умел правильно убивать зверя. Он никогда не стрелял животному в брюхо — не из соображений гуманности, а для того, чтобы мясо не портилось быстро. К тому же мясо убитого в живот зверя не такое ароматное и нежное. Чтобы сделать его еще вкуснее, следовало подвесить тушу оленя за копыта на несколько дней, даже на неделю. За это время твердые соединительные ткани размякнут. Неопытные охотники побоялись бы оставлять оленя висеть дольше нескольких часов, думая, что мясо может протухнуть, но Томагавк точно знал, когда надо разделывать добычу и нести к столу.

Сайлас и его домочадцы с радостью встретили удачливых охотников. Остаток дня они помогали мяснику разделывать туши, а Джессике — раздавать щедрые порции мяса рабам. Через некоторое время длинные вертела уже поворачивались во дворе Сомерсета и близ домишек рабов. Запах жареного мяса от соседних костров поднимался вверх и смешивался в воздухе. В качестве награды за труды Джереми и Томагавк остались на ужин со стаканчиком-другим вина.

Щедрость Джереми и охотничьи таланты Томагавка привлекли к субботнему ритуалу Анри. Впрочем, к тому времени Джессика уже уехала в город, оставив мужчин вялить мясо и делать колбаски. Много пищи и выпивки, смех, приятная беседа и езда на лошадях… Все это подходит чисто мужской компании, собравшейся отдохнуть. Вскоре после этого четвертая суббота каждого месяца, когда устанавливалась холодная погода, стала в календарях Толивера, Уорика и Дюмона «мужским днем в Сомерсете».

Вот так получилось, что Сайлас и его закадычные друзья со своими сыновьями собрались вместе в последнюю субботу октября 1850 года. Воздух был чистым и морозным. Во время такого рода встреч Сайлас жалел, что отдал свой прежний дом надсмотрщику. Теперь он, наведываясь на плантацию, жил в однокомнатном бревенчатом домишке, в котором и работал, и спал. Места в нем явно не хватало для того, чтобы приютить четырех взрослых мужчин и шестерых подростков. Впрочем, земля за входной дверью была хорошо утоптана. На этом месте можно было смело расставлять столы и стулья.

Закусив, забили животное. Вертела уже вращались над кострами. Из бочонка с элем, доставленного из городской таверны, уже вытащили затычку, и теперь он стоял наготове. Горшки с какао, которые Джессика прислала для мальчиков, стояли на углях костра, чтобы их содержимое не остыло.

Сайлас очень ценил эти моменты досуга в компании своих друзей, в самом сердце своего царства. Особенно ему нравилось то, что рядом с ним — его тринадцатилетний сын Томас. Мальчик очень походил на него и внешним видом, и поведением, и осанкой. Отец старался найти в сыне черты Джессики, но не находил. Впрочем, Томас искренне любил свою мать. Сегодня утром Сайлас застал очень трогательную сцену на кухне. На Джессике было ее домашнее платье. Томас оделся в свой охотничий костюм. Жена встала рано — она намеревалась проследить за тем, как в корзины складывают горы съестных припасов, предназначенных для гулянки на плантации. Томас подошел сзади и обнял мать за талию. Его подбородок коснулся ее плеча. Мальчик стал настолько рослым, что теперь ему приходилось нагибаться.

— Ты уже слишком высокий для того, чтобы класть голову на эту подушку, Томас, — сказала она.

— А мне хочется.

Сайлас видел, что ответ Томаса ей очень по душе. Женщина развернулась и, лизнув кончики пальцев, пригладила непослушные, как у его отца, черные брови. В глазах Джессики муж увидел горечь женщины, которая должна выпустить из родного гнезда оперившегося птенца.

— Да, понимаю, — мягким голосом произнесла Джессика и, притянув к себе лохматую голову сына, поцеловала его в брови. — Желаю счастливо провести время с папой, сынок.

В такие моменты Сайласа охватывала сильнейшая душевная тоска по другому, лежащему на кладбище сыну. Джошуа не стал бы разрываться между любовью к матери и привязанностью к Сомерсету. Он всегда держался бы подле Джессики.

Впадая в печальное расположение духа, Сайлас вытянул ноги, скрестил руки на груди и взглянул на лица людей, собравшихся у костра. Мужчина улыбнулся, делая вид, что принимает участие в общей беседе, хотя никого не слушал. В воображении он обозревал сверху бескрайние акры своей земли. Мечта о Сомерсете стала реальностью. Впрочем, впереди у него еще много работы. Не мешало бы докупить земли, рабов, животных и сельскохозяйственного инвентаря, построить большие дома и амбары, но в целом дело сделано. Все, чем он обладает, его и только его, даже если к созданию Сомерсета приложены не только его руки. В любом случае, у него нет долгов, а урожаи хлопчатника — настолько обильны, что все прошедшие годы Сайлас откладывал часть своей прибыли для того, чтобы вернуть деньги Виндхему. На этот раз ему это удастся. Он не позволит очередному искушению взять над ним верх. Сайлас предвидел, что еще два года, и он сможет расплатиться с человеком, ненависть к которому время отнюдь не смягчило. Мужчина мог только надеяться, что его тесть, которому сейчас почти семьдесят лет, проживет достаточно долго для того, чтобы получить все сполна.

Сайлас чувствовал, что просто не может поступить иначе. Если он вернет деньги отцу Джессики, то заполучит ту часть ее сердца, которая никогда не принадлежала ему. Спустя столько лет в браке Сайлас чувствовал, что, несмотря на всю его любовь и заботу, часть души Джессики оставалась для него закрытой. До сих пор в ее голове звучало эхо памяти о том, что послужило первопричиной брака. Джессика все еще сомневалась в том, что, будь у него выбор, он бы предпочел ее. Сайлас решил навсегда избавить супругу от этого сомнения. Она потеряла пасынка, которого любила как собственного сына. Она родила Сайласу сына, но тот стал частью ненавидимой ею социальной системы. Его супруга заслуживает уверенности в том, что она любима и желанна и ему не нужна никакая другая женщина.

Сайлас внимательно окинул взглядом сыновей своих друзей. Все они были статными парнями, взявшими самое лучшее от своих красивых матерей и отцов. Старшие мальчики — Томас, Джереми Младший и Арман — были столь же неразлучны в свои тринадцать лет, как и раньше. Немного младше были двенадцатилетний Филипп, сын Анри, и одиннадцатилетний Стефан Уорик. Они тоже давным-давно стали закадычными друзьями. Роберт Уорик вызывал серьезные опасения из-за частых простуд, переходящих в бронхит. Ближе всего к нему по возрасту была Нанетт, прелестная дочурка Анри. Раньше они часто играли вместе, но к девяти годам Роберт «вырос» из этой дружбы, подпав под влияние старших братьев и их друзей. В этом году Роберт впервые присоединился к «мужскому» обществу на посиделках в Сомерсете. Сайлас с радостью пригласил бы Гая Хендли, но мужчина работал учителем в общественной школе города, поэтому его присутствие смущало бы мальчиков, его учеников.

Разговор коснулся серьезной темы — Компромисса 1850 года, ратифицированного Конгрессом и подписанного президентом Филлмором в конце сентября. Все пришли к выводу, что Техас от этой договоренности только выиграет. Хотя штату пришлось отказаться от части своей территории, Соединенные Штаты согласились взять на себя долги бывшей республики, что пойдет на пользу техасской экономике. Впрочем, один пункт в договоре встревожил Сайласа: Калифорния вступала в федерацию в качестве штата, свободного от рабства, а значит, теперь обе палаты Конгресса контролируются аболиционистами.

Разговор вдруг прервался, когда звонко залаяли собаки, а вдали раздался приближающийся к Сомерсету стук лошадиных копыт. Быть может, это всего лишь его воображение, но Сайласу показалось, что в поселке рабов, расположенном в полумиле, повисла гробовая тишина.

Мужчины, женщины и дети поселка хорошо знали этот звук. Так скакать может только патруль, ищущий сбежавшего раба. Сайлас и его гости вскочили на ноги, когда к ним подскакал Лоример Дэвис во главе полудюжины всадников. От внимания Сайласа не ускользнуло выражение глаз Лоримера при взгляде на собрание людей, частью которого ни он, ни его сын никогда не были. Хотя Томас и Джейк дружили, Сайлас так и не привязался по-настоящему к Дэвисам. Лоример был довольно жестоким человеком, слишком часто хватающимся за хлыст, а Стефани, его супругу, Сайлас находил излишне претенциозной.

— Добрый день, джентльмены, — прикасаясь к полям шляпы, поздоровался гость. — Извините, что поднял пыль, в то время как вы готовитесь к трапезе, но я ищу одного из моих негров, который сбежал прошлой ночью. Он служил в моем доме, не на плантации. Это дворецкий. Нельзя терпеть подобного рода вероломство. Вы позволите мне обыскать поселок ваших рабов? Он не мог убежать далеко.

— Я пойду с вами, — отставляя в сторону высокую пивную кружку с элем, заявил Сайлас.

Нельзя позволить Лоримеру и его приспешникам учинить погром в домиках его рабов, испугать негров кнутами и оружием. Сайлас огорчился, узнав, что беглецом был Иезекииль. Дворецкий Дэвисов служил у них уже давно и отличался добродушным нравом. Особенно это видно было, когда негр разговаривал с детьми. Томас и его друзья любили Иезекииля. Сайлас видел, что мальчики неприятно взволнованы появлением непрошеных гостей.

— И я с вами, — сказал Джереми, расправляя свои широкие плечи, закутанные в куртку дровосека.

— И я, — вызвался Анри, вставая рядом с Сайласом. — А вы, мальчики, пока поддерживайте огонь.

Поиски оказались безрезультатными. Дворецкого Дэвисов нигде не было. Поселок рабов остался нетронутым. Было видно, насколько рабы Сайласа благодарны своему доброму хозяину и его друзьям за присутствие, которое защитило их от жестоких людей. Вскоре после того, как непрошеные гости уехали, негры снова занялись жаркой мяса и танцами. Впрочем, ни черные, ни белые не могли не думать о том, какое ужасное наказание ожидает Иезекииля, если его поймают.

Глава 48

— Когда я читала эту мерзость, — сказала Джессика, имея в виду Компромисс 1850 года, — то вспоминала слова Томаса Джефферсона, опубликованные в 1782 году в «Записках о штате Вирджиния».

Ее подруга как раз закончила читать статьи Компромисса, напечатанные в «Демократическом телеграфе» и «Вестнике Хьюстона».

Типпи взяла сэндвич с тарелки, предложенной Джессикой.

— И о чем же он написал?

— Джефферсон писал: «Я просто трепещу за свою страну, когда размышляю о том, что Бог справедлив».

— Аминь. Не пройдет и нескольких лет, как Юг почувствует на себе гнев Господний за то, что черные люди томятся в рабстве. Этот компромисс может только отсрочить войну между Севером и Югом. Война неизбежна. Север никогда не смирится с законом о беглых рабах, а Юг не потерпит, чтобы его нарушали.

— Господи, помоги нам! — произнесла Джессика, борясь со льдинкой, образовавшейся у нее где-то внутри.

Женщина думала о противоречиях во взглядах на рабовладение между ней и ее единственным сыном. Томасу уже исполнилось тринадцать лет. Вскоре он достигнет призывного возраста.

— Извини меня, Джессика, — сказала Типпи.

Выражение ее лица повторило огорчение, застывшее на лице Джессики.

— Я забыла, что война будет означать для тебя и Сайласа.

— Говори или молчи, а правда все равно остается правдой. Я должна с этим смириться, — сказала Джессика.

Она разлила чай «Ассам Голд» в чашки, стоящие на небольшом, в стиле эпохи регентства[29] столике из палисандрового дерева. Этот чайный столик, впрочем, как и бóльшая часть мебели, выбранной для элегантных комнат особняка Толиверов, был привезен из Англии.

— В доме должны быть вещи, символизирующие наши корни, — заявил Сайлас, обсуждая с архитектором, какой мебелью следует обставить дом.

Звали того Генри Говард. Он был тем прославленным архитектором из Луизианы, которого Карсон нанял для внутреннего обустройства особняка Толиверов. Сайлас не просил Типпи вмешиваться в это дело, но негритянка в полной мере одобрила выбор, сделанный Генри Говардом. Особенно ей понравилось убранство комнаты, в которой она и Джессика пили по утрам чай.

— Я надеюсь на чудо. Пускай мои мрачные предчувствия никогда не исполнятся, — заявила Джессика. — Сайлас считает, что никакой войны не будет, потому что производство хлопка очень важно для Севера. Их фабрики напрямую зависят от хлопка из южных штатов. Из него изготовляют сукно для выгодной торговли на зарубежных рынках.

— Что Сара пишет в своих письмах?

Джессика поднесла чашку к холодным губам.

— Движение аболиционистов остановить нельзя. Она считает, что война неизбежна. Племянник Сары Пол будет находиться в самой гуще событий. Он закончил Вест-Пойнт и получил звание младшего лейтенанта армии Соединенных Штатов.

Типпи помешала сахар в чашке.

— Лоример Дэвис и его люди приезжали к моему дому искать сбежавшего раба, — сообщила она Джессике. — Он был уверен, что бедолага подался ко мне.

Джессика в ужасе отодвинула от себя чашку.

— Как он посмел! Он тебя обижал?

— Перевернул вверх дном мой дом. Анри в это время был в Сомерсете вместе с твоим мужем и мистером Джереми, иначе он бы остановил Дэвиса.

— Я расскажу об этом Сайласу.

— Не надо, Джессика… пожалуйста, — Типпи умоляюще подняла руку. — Пусть все уляжется само собой. Я даже Анри ничего не говорила. Я все в доме привела в порядок сама. Теперь все хорошо.

Рассердившись, Джессика заявила:

— Если бы я была мужчиной…

Стук каблуков по полированному полу из орехового дерева в вестибюле предупредил их о приезде Сайласа. Типпи сразу же изменила тему беседы.

— Генри Говард прекрасно справился со своей работой, — сказала она. — Когда я ездила вместе с Анри в Новый Орлеан по делам магазина его отца (упокой Господь его душу), я видела дело рук вашего архитектора в домах баронессы де Понталба во Французском квартале. Мистер Говард создал эскизы чугунных перил для каждой веранды с инициалами баронессы в центре…

Джессика закусила губу. Женщину опечалило то, что Типпи не чувствует себя достаточно свободно, чтобы откровенно высказываться в доме своей лучшей подруги в присутствии ее мужа. Типпи так и не удалось привлечь Сайласа на свою сторону, хотя он относился к ней вполне толерантно и не возражал против того, чтобы негритянка входила в дом через парадную дверь. Вслух муж этого никогда не говорил, но Джессика подозревала, что Сайлас не может смириться с тем особым положением, которое Типпи занимает в их доме.

Как обычно, Джессика подыграла Типпи.

— Как интересно! — воскликнула она, когда Сайлас входил в комнату.

— Что интересного?

Джессика повернула голову к мужу. На нее нахлынуло чувство, которое, несмотря на пятнадцать лет брака и противоречия, которые они так и не смогли преодолеть, до сих пор оставалось сильным. В сорок четыре года Сайлас казался еще красивее, еще мужественнее, чем прежде. Его одежда в стиле заправского помещика как нельзя более гармонировала с высоким ростом и импозантной внешностью типичного представителя рода Толиверов. Сегодня с Джереми, Анри и другими членами городского совета они собирались для того, чтобы сообщить владельцу банка, который еще только строился, о существующих в Хоубаткере требованиях к зданиям коммерческого предназначения. В последнее время, когда Хоубаткер стал одним из наиболее процветающих городов штата, подобного рода собрания были довольно частыми. С подачи Сайласа первая комиссия по благоустройству города в 1839 году приняла решение, что все общественные и коммерческие здания в Хоубаткере должны строиться в неогреческом стиле, традиционном для Юга.

— Я уже ухожу. Пусть лучше ваша супруга расскажет, — произнесла Типпи, вставая.

Она всегда при появлении Сайласа старалась побыстрее удалиться.

— Типпи принесла показать новое изобретение. Оно называется безопасной булавкой, — сказала Джессика, откинув крышку небольшой коробочки так, чтобы муж видел ее содержимое. — Анри удалось достать, а Типпи со мной поделилась.

Джессика продемонстрировала Сайласу зажимное приспособление из проволоки. С одного края оно было закручено в спираль, а с другой острый кончик нейтрализовался особым крючком для того, чтобы никто не укололся.

— Очень удобно, — одобрил изобретение Сайлас, когда жена показала, как им пользоваться. — Тебе обязательно идти прямо сейчас, Типпи?

— К сожалению, да, мистер Толивер.

Обычно этим все и ограничивалось. Несколько слов приветствия, несколько слов при прощании — не более того.

Джессика проводила подругу до дверей. Когда она вернулась в комнату, Сайлас уже подобрал газету и развернул на странице, которую жена и ее подруга только что читали.

— Теперь понятно, о чем вы говорили, — сказал он.

— Хочешь чаю? — предложила Джессика, игнорируя реплику мужа.

Женщина расправила юбку своего муарового платья, готовясь вновь усесться за чайный столик. Накрахмаленные нижние юбки прошлых лет сменил куда более легкий кринолин. Этой перемене Джессика только радовалась.

Сайлас взял жену за руку и вновь поставил ее на ноги.

— Пойдем наверх, — игриво предложил он.

— Что? Средь бела дня?

— Томас не вернется до вечера. Он вместе с Джереми Младшим и Арманом в Сомерсете, помогает Джасперу и его людям сгонять свиней в загоны. К тому же, — муж притянул женщину ближе, — когда я вошел в комнату, то кое-что прочел в твоих глазах.

— О чем ты? — с невинным видом заявила Джессика, хотя дыхание у нее участилось, а сердце забилось в груди сильнее. — Представления не имею, о чем ты.

— Все-то ты прекрасно понимаешь, но я буду рад разъяснить тебе, если что непонятно, не на словах, а на деле.

И мужчина продолжил играть в ту самую игру, начало которой положила их первая ночь любви в отеле «Винторп».

Прежде чем муж увлек Джессику наверх, она бросила взгляд на заголовки газет, сообщающие о достижении компромисса. Этот компромисс в определенном смысле спас их брак. Примирение противоречащих друг другу убеждений привело к внезапной вспышке страсти. Сайласу и на этот раз удалось вознести жену на вершину блаженства, но ведь супруги в определенном смысле олицетворяли собою разделенную страну. Как они поладят друг с другом, если в конечном счете разразится война?

Глава 49

— Извините, что отрываю вас от чтения, миссис Джессика, но пришел мистер Хендли, — сказала Мэдди своей госпоже. — Он говорит, что ему срочно надо поговорить с вами.

После обеда Джессика обычно уединялась в гостиной рядом с кабинетом своего мужа и читала.

— Ладно, Мэдди. Передайте, что я спускаюсь, — обрадованно заявила хозяйка.

Признаться, Джессике несколько не хватало общества учителя ее сына после того, как Хендли перебрался из предоставленной ими комнаты в номер гостиницы, располагавшейся недалеко от школы.

— Приготовь пока чай, если не трудно. Возможно, он немного у нас задержится.

Джессика нашла, что визит Гая Хендли сейчас как нельзя кстати. Она сделала пометку в том месте, где прервала свое сегодняшнее чтение перевода на английский язык «Рассуждений о самом себе» Марка Аврелия. Книгу эту недавно прислала ей Сара Конклин. Джессика считала, что лучшего собеседника для обсуждения философских взглядов римского императора, чем Гай Хендли, просто не существует. Каким гуманным и мудрым императором был этот человек! Последний великий правитель Римской империи. Его помнят благодаря социальным реформам и законам, которые дали женщинам и рабам больше прав и предоставили лучшую защиту от произвола. Те, кто умничает в залах заседаний, начиная от Вашингтона и заканчивая маленькими городишками вроде Хоубаткера, могли бы поучиться кое-чему у Марка Аврелия: «Помни, что изменить свое мнение и следовать тому, что исправляет твою ошибку, более соответствует свободе, чем настойчивость в продвижении своей ошибки».

Стоило бы это помнить лидерам, которые считают, что на оппозиционеров надо надеть намордники, а то и повесить их всех на ближайшем дереве!

Спускаясь по лестнице, Джессика вдруг остановилась. С какой стати Гаю Хендли приходить к ней в будний день, когда в школе должны идти занятия? О Боже! Не случилось ли чего с Томасом?

Ускорив шаг, она вошла в гостиную. Гай Хендли, не сняв пальто, стоял перед камином, уставившись на пламя, которое весело пылало, разгоняя ноябрьский холодок. Трость и шляпа лежали на столе у него под рукой. Видно было, что задерживаться здесь он не собирается.

— Что-то с Томасом? — застыв в дверном проеме, спросила Джессика.

Гай Хендли резко развернулся. При виде его лица рука женщины сама собой потянулась к горлу. Ничего хорошего такое выражение лица не предвещает. Бывший Учитель Хьюстон-авеню сделал шаг ей навстречу и поднял руку в успокаивающем жесте.

— Нет… нет. Извините, мой вид послужил тому, что вы неправильно интерпретировали мой внезапный приход.

— Где Томас?

— В школе с другими учениками. Я оставил их с моим помощником. Сюда я пришел по очень важному делу. Времени у меня очень мало.

Джессика с видимым облегчением опустилась в ближайшее кресло. Принесенную с собой книгу Марка Аврелия она положила на столик.

— Так в чем же дело? — справляясь с одышкой, спросила она.

— Джессика! Мне нужна ваша помощь.

Гай Хендли никогда прежде на называл ее по имени. Женщина подумала, что он никогда бы этого не сделал, если бы не находился в крайней степени нервного возбуждения.

— Если смогу, помогу, — ответила она.

— Я…

Мужчина выглянул в пустой вестибюль и, подойдя к двери, прикрыл ее тяжелые створки.

— Боже всемогущий, Гай, — тихо произнесла Джессика. — В чем дело?

— Я хочу, чтобы вы помогли мне спрятать беглого раба.

От изумления женщина приоткрыла рот. Прошло несколько секунд, прежде чем она смогла заговорить.

— Раба Лоримера Дэвиса?

— Да. Мистер Дэвис продал его жену плантатору из Хьюстона. Человек сбежал, надеясь ее разыскать. Я спрятал его в сарае при школе, но долго оставлять беглеца там не получится. Я понимаю, что очень рискую, придя к вам. Если вы не хотите мне помочь, то по крайней мере, прошу вас, не говорите никому о нашем разговоре.

— Вы аболиционист?

— Да.

— Я так и думала! — с победным видом хлопая рукою по подлокотнику кресла, заявила Джессика. — Вы член Подпольной железной дороги?

— Да.

Джессика вскочила на ноги.

— Позвольте пожать мне вашу руку. Я тоже придерживаюсь ваших взглядов. Что мне следует делать?

Женщина видела, что Гай Хендли очень тронут. Мужчина пожал ей руку.

— Вы можете спрятать этого человека, его зовут Иезекииль, в моей старой квартирке над каретным сараем, пока я не найду для него другого безопасного места? — спросил Гай.

— Думаете, там безопасно?

— У вас беглеца будут искать в последнюю очередь.

Мысли встревоженно запрыгали у Джессики в голове. Она вспомнила о том дне в Виллоушире, когда они с Вилли Мей прятали Джаспера в беседке. Люди отца обыскали каждое строение на плантации, не догадавшись, что беглый раб может прятаться так близко к Большому Дому. С этой точки зрения место было выбрано как нельзя лучше. Из окна на фасаде здания открывался хороший обзор авеню, на противоположной стороне которой виднелась веранда городского дома Лоримера Дэвиса. Что за ирония!

— Вы правы, — согласилась Джессика. — Я согласна. Перевозка его сюда трудностей не вызовет. После того как в школе закончатся уроки, обещаю заехать и забрать Иезекииля.

Гай тряхнул головой. Напряженное выражение лица растаяло в улыбке.

— Вы удивительная женщина, Джессика Толивер. Я был уверен, что могу вам доверять. Я бы тоже предложил такой вариант, вот только не знаю, что делать с Томасом. Он ведь тоже вернется сюда после школы.

— Ненадолго, — ответила Джессика. — Томас переоденется, оседлает свою лошадь и поедет с друзьями в Сомерсет. Мой сын и его отец не вернутся домой до вечера.

— А как же слуги?

— Уверена, что они ничего не расскажут Сайласу и уж точно — Томасу, даже если случайно увидят Иезекииля. Они знают, что сбежал раб. Я слыхала, как Мэдди молилась сегодня утром о том, чтобы ему сопутствовала удача.

Джессика подумала, что, слава Богу, в ее доме нет еще одной Лулу. Женщина заблаговременно позаботилась об этом.

— Великолепно, — беря в руки шляпу и трость, подытожил Гай. — А теперь мне надо идти. Я не хочу оставлять беглеца надолго — боюсь, что кто-нибудь может случайно его увидеть. Джессика! Миссис Толивер… Смогу ли я вас когда-нибудь отблагодарить в полной мере? Если все пойдет так, как запланировано, я заберу Иезекииля через несколько дней.

— Вы, надеюсь, понимаете, что с вами будет, если они обо всем узнают? В лучшем случае вас выгонят из города.

— Знаю, но все это ерунда по сравнению с тем, что в случае неудачи ждет Иезекииля.

— Вы храбрый человек, Гай Хендли. Можете называть меня просто по имени.

Сразу же после того, как учитель покинул ее дом, Джессика отослала Мэдди к Бесс Дюмон с просьбой одолжить используемых в кулинарии трав, которые не росли у Толиверов.

— А что такое анис? — озадаченно нахмурилась Мэдди. — И что мне с ним делать?

— По вкусу он напоминает лакрицу. Я собираюсь добавить его в тесто, когда буду печь печенье.

— Вы, миссис Джессика? Вы ведь уже давным-давно ничего не печете.

— Настало время вновь взяться за старое, — возразила хозяйка, стараясь ничем не выказать своего нетерпения.

Другим слугам досталась работа в комнатах, выходящих окнами на авеню. Джимми был послан пропалывать сорняки в том конце сада, откуда не смог бы увидеть, как его хозяйка несет зачем-то одеяла и ночной горшок к каретному сараю.

Когда Томас вернулся после школы домой, голодный, как обычно, Джессика отогнала его от подноса с едой, которую Мэдди приготовила для Гая Хендли (тот есть не стал), и заявила, что приготовила ему в дорогу пирог и сэндвичи.

— Ты должен поторопиться, чтобы добраться до плантации, пока не стемнело, — заявила она сыну, — а то от тебя будет не много пользы.

Такое изменение в настроениях матери не осталось незамеченным. Обычно Джессика старалась как можно дольше задержать сына при себе, однако удивление Томаса улеглось, когда мать сказала, что ей надо еще кое-куда съездить. Ранее Джессика собрала корзину с едой «для больных», как объяснила она Мэдди. На самом деле корзина предназначалась беглому рабу. Это поднимет ему настроение. Собранной пищи должно хватить Иезекиилю на первое время, пока у нее не появится возможность принести ему еще. Благодаря Генри Говарду, архитектору, спроектировавшему каретный сарай, в «квартирку» на втором этаже вели две лестницы. Таким образом, туда можно было попасть изнутри. Сделано это было на случай ненастной погоды. Благодаря этому негр легко может, выскользнув из одноконной двухместной коляски Джессики, растаять незамеченным во тьме.

Как только Томас и его друзья ускакали прочь, Джессика села в заранее запряженную крытую коляску. Гай с нетерпением ждал ее появления. Он привел лошадь к сараю, стоявшему на заднем дворе школы. Посадка негра в коляску заняла менее минуты. Для того, чтобы случайные свидетели не заподозрили чего-нибудь неладного, Гай сгрузил рядом несколько садовых инструментов, которые якобы попросил у женщины на время.

Вернувшись на Хьюстон-авеню, Джессика высадила своего пассажира в каретном сарае. Негр быстренько поднялся вверх по лестнице, но сама хозяйка за ним не последовала. Подошел Джимми — распрягать лошадь. Джессика могла только надеяться, что слуга не унюхает сильный запах страха, оставшийся после беглого негра.

— Все необходимое — наверху, — тихо сказала она Иезекиилю незадолго до того, как они добрались до места.

— Большое спасибо, миссис.

— Запомни: не шуметь. Ни звука. Не чихать. Не кашлять. Никакого света. Старайся вообще не двигаться. Возле сарая находится конюшня. По вечерам мой муж и сын приводят туда своих лошадей. Иногда они даже среди дня заходят…

— Да, мэм.

Иезекииля она видела всего лишь несколько раз в жизни, когда приезжала на плантацию Дэвисов на празднества. Еще она знала, что жена его была личной горничной Стефани в их городском доме на Хьюстон-авеню.

— Мне жаль, что так получилось с твоей женой, — сказала Джессика. — Быть может, ей будет неплохо на новом месте.

— Человек, который ее купил, очень плохой… О, Делла! — тихо простонал Иезекииль.

«Как он собирается спасать свою жену?» — подумала женщина.

От прозвучавшей в его голосе душевной боли Джессике стало очень плохо. Ночью она лежала без сна подле спящего мужа. Ее сердце громко стучало в груди. Она переживала о безопасности несчастного, прячущегося в каретном сарае. Сетования Иезекииля преследовали ее до самого рассвета.

Глава 50

Гай говорил, что за «грузом» вернется не позже чем через два дня, в ночное время суток, когда никто в доме не сможет его увидеть. Он унесет с собой все материальные свидетельства пребывания в сарае беглого раба. Будет лучше, если миссис Толивер воздержится на время от поездок в своей коляске, по крайней мере, до тех пор, пока он не найдет благовидный предлог появиться на пороге ее дома и не скажет, что Иезекииля уже поблизости нет. Скорее всего, он принесет ей книгу, которая, по мнению Гая, понравится леди.

Настало утро третьего дня, а Гая все не было. Джессика чувствовала себя словно кошка на раскаленной крыше. Она раз двести выглядывала тайком из задних окон особняка. Оттуда открывался хороший вид на бельведер, розарий и каретный сарай. Женщина старалась не возбуждать подозрений у мужа и сына. Более неподходящее время для того, чтобы прятать беглого раба, выбрать было трудно. В школе по случаю Дня благодарения занятия не проводились. Из-за холодной, дождливой погоды Томас сидел дома вместе с Джереми Младшим, Арманом и Джейком Дэвисом. Они играли в карты, в частности, в юкер[30]. Даже Сайлас уезжал на плантацию позже, чем обычно. Он нанял управляющего, на которого возложил львиную долю своих обязанностей в Сомерсете. Теперь у Сайласа было больше времени наслаждаться жизнью богатого плантатора. Одним из удовольствий, которые он себе сейчас позволял, было оставаться подольше в постели с Джессикой, вот только жена в данный момент была не особенно расположена к ответу на его заигрывания.

С ходом времени все новые и новые «что, если» подобно теням наползали на Джессику. Что, если что-нибудь плохое случилось с Гаем? Что, если его поймали, и теперь он просто не в состоянии приехать за «грузом»? Что, если Иезекииль до сих пор сидит в каретном сарае? Что, если вонь из ночного горшка стоит такая, что ее можно учуять даже внизу? Что, если у негра закончились вода и еда?

— Миссис Джессика! Последние дни вы ведете себя как птица, которой не на что сесть, — заявила Мэдди. — Вижу, что эта погода действует вам на нервы.

— Да, Мэдди, — сказала Джессика. — Мне не терпится поработать в саду.

— Вы места себе не находите из-за того, что земля в саду не сохнет? А почему бы вам не съездить в гости к вашим подругам? Ревматизм Джимми сегодня не особо донимает. Он может запрячь вашу коляску.

Слушая болтовню служанки, Джессика вдруг поняла, как ей следует поступить. Слуги привыкли к ее причудам и необычному ходу мыслей. Им не покажется странным, что, желая избавить Джимми от лишних болей в суставах, она сама запряжет лошадь в коляску.

— Не беспокой его, — сказала она служанке. — Если я захочу прокатиться, то и сама справлюсь.

Время было подобрано идеально. Поздний обед закончился. Слуги ели на кухне. Сайлас уехал на плантацию. Томас отправился к Дэвисам играть в карты. Джейк говорил, что его отец не смирился и все еще ищет сбежавшего дворецкого. Джессика надела шляпку, накинула на плечи шаль и взяла зонтик.

Мэдди о своем уходе она не уведомила. Женщина выскользнула через боковую дверь. К каретному сараю она прошла кружным путем. Джессика надеялась, что никто в доме не заметил, как она уходила. Если Иезекииль до сих пор в квартирке над каретным сараем, она тотчас же поедет в гостиницу, где Гай Хендли снимает номер. Надо срочно с ним переговорить. Что же до слишком любопытных — особенно это касалось пронырливой хозяйки пансионата, которой могло бы показаться странным, что жена Сайласа Толивера приезжает к молодому и красивому школьному учителю, — то Джессика придумала предлог: она приехала пригласить мистера Хендли на празднование Дня благодарения.

С трудом Джессика приоткрыла тяжелую дверь каретного сарая. Она должна распахнуть дверь шире, иначе, если ее кто-нибудь увидит, это будет выглядеть подозрительно. Она ведь пришла сюда запрягать лошадь. Впрочем, тем, кто внутри дома, из-за дождя все равно ничего не видно. В сарае ничем человеческим не пахло, только сыростью. Джессика постояла, прислушиваясь. До ее слуха долетал лишь стук капель по крыше. Несмотря на то что стекла окон заливал дождь, женщина смогла разглядеть освещенных керосиновыми лампами слуг, собравшихся за столом на кухне. Джимми сидел во главе стола спиною к ней. Вряд ли кто сможет заметить, что дверь сарая приоткрыта.

Джессика быстро взобралась по ступенькам лестницы на второй этаж и постучала в дверь.

— Кто-нибудь меня слышит? — позвала она.

Никто ей не ответил. Женщина потянула за ручку и замерла, когда поняла, что с той стороны кто-то удерживает ее.

— Кто там? — спросила она уже громче.

Джессика слышала звуки торопливо удаляющихся от двери шагов. Распахнув ее, женщина обнаружила у противоположной стены закутанного в одеяло Иезекииля. Глаза его округлились от страха. Джессика с облегчением вздохнула.

— Что ты здесь делаешь? — требовательным голосом поинтересовалась она.

Джессика вошла внутрь, но дверь оставила приоткрытой для того, чтобы услышать, если кто появится внизу.

— Человек… он за мной не пришел, — ответил Иезекииль. — Он вам ничего не передавал?

— Нет.

— Он мне сказал, что пошлет вам записку.

— Я ничего не получала, поэтому и пришла выяснить, что же здесь происходит.

Негр плотнее укутался в одеяло.

— Человек сказал: ехать небезопасно. Повсюду — хозяин, его собаки и патрули. Человек сказал: он придет сегодня поздно вечером. Мистер Дэвис… тогда… будет занят.

Джессика вспомнила, что хозяин беглого раба собирался сегодня играть в покер с Сайласом. Каждую третью среду месяца мужская компания игроков в карты собиралась в доме Лоримера Дэвиса. Обычно засиживались за полночь. Женщина огляделась. Раб даже в таких условиях «знал свое место». Иезекииль спал не на кровати, а на сваленных на полу вещах, принесенных с собой. Ел не за столом, а прямо из корзины. Печь Франклина[31] он тоже не топил, хотя температура две прошлых ночи опускалась ниже точки замерзания воды. В помещении не воняло немытым телом или человеческими испражнениями. Под покровом ночи, рискуя быть пойманным, Иезекииль спускался по задней лестнице на двор, опорожнял содержимое ночного горшка и мылся под дождем.

— Когда ты в последний раз видел человека? — спросила Джессика.

Женщина уже обратила внимание на то, что Иезекииль не называет Гая Хендли по имени. Вполне возможно, негр просто не знает, что спрятавший его «кондуктор» — местный школьный учитель. Если его поймают, он сможет узнать Гая в лицо, но не сможет назвать его имени.

— Около полуночи… прошлой ночью. Он принес еду и куртку. — Иезекииль распахнул одеяло, демонстрируя доказательство правдивости своих слов. — Он сказал, что зайдет за мной… сегодня ночью.

— Записка, которую он должен был мне послать…

— Там он написал, что я еще здесь.

Джессика почувствовала неприятный озноб по всему телу. Записку должны были передать. Кто? Кому мог довериться Гай? Если бы кому-нибудь из ее слуг, то Джессика обязательно получила бы записку. Томасу? Сын мог и забыть о ней. Была ли записка написана эзоповым языком, чтобы посторонний ни о чем догадаться не смог? Где она сейчас? Не могли ли ее перехватить или доставить по ошибочному адресу?

— Тебе что-нибудь надо? До ухода…

Прежде чем негр успел ответить, послышался топот на лестнице. В мгновение ока Иезекииль скрылся за ширмой, отделяющей помещение от места, где стоял ночной горшок. Впрочем, двигался негр отнюдь не беззвучно. Джессика не успела повернуться к двери, как в ее проеме возникла фигура Сайласа. Капли дождя стекали на пол с его шляпы и пальто.

— Что, черт побери, здесь происходит?

Джессика застыла как вкопанная. Рот ее приоткрылся, да так и остался открытым. Душу наполнили тревога и замешательство.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — с трудом выдавила она из себя.

— В доме тебя не было. Дверь каретного сарая — приоткрыта, а на ступеньках — след от подола твоей мокрой юбки. Где он?

— Кто?

— Гай Хендли.

— Гай Хендли?

Взгляд Сайласа устремился к занавеске в углу. С ледяным спокойствием он наблюдал за тем, как ноги раба исчезают из поля его видимости. Двумя скачками преодолев расстояние до ширмы, Сайлас рванул ее вбок.

— Господи Всемогущий, да это же Иезекииль! — отшатываясь и едва не теряя равновесие, воскликнул он.

— Мистер Толивер.

Негр поприветствовал плантатора тихим голосом и вполне учтиво, словно тот приехал с визитом на плантацию Дэвисов, склонил свою голову.

— Сайлас! Пожалуйста! — взмолилась Джессика.

Подойдя к мужу, она взяла его за подбородок и отвела его голову в сторону, так, чтобы шокированный взгляд мужчины перестал сверлить вжавшегося в стену негра, который старался сохранить остатки своего достоинства среди ночных горшков.

— Послушай меня. Если ты вернешь Иезекииля Лоримеру, ты знаешь, как с ним поступят. Пожалуйста, умоляю тебя, Сайлас! Представь, что бы ты делал, если бы так поступили со мной. Как бы ты вел себя, если бы меня продали? Ты бы не сбежал и не попытался меня найти?

Сайлас с несказанным изумлением уставился на жену.

— О чем ты говоришь? — спросил он.

— Лоример продал жену Иезекииля плантатору из Хьюстона, и он сбежал, чтобы разыскать ее, — объяснила Джессика.

— А где Гай Хендли?

— Не знаю.

— Его здесь нет?

Джессика облизнула пересохшие губы. Можно было бы солгать насчет причастности Гая, но женщина не знала, что именно известно ее мужу.

— А с чего бы ему быть здесь? — осторожно спросила она.

Щеки Сайласа покраснели.

— Так ты не… вы не… любовники?

Наконец поняв, что к чему, возмущенная Джессика отстранилась от мужа.

— Сайлас Толивер! Откуда взялись подобного рода мысли?

Муж вытащил из кармана сложенный листок бумаги.

— Вот. Прочти. — Он вручил ей записку. — Я уже не говорю о том, что в последнее время ты вела себя несколько отчужденно. Я перехватил записку, которую принес мальчик. Он сказал, что ее надо передать тебе лично в руки, но я пригрозил ему тростью, он и отдал.

Джессика прочла: Боюсь, мы не сможем встретиться, как запланировали, но я постараюсь, как только смогу. Всего наилучшего, Гай Х.

— О, дорогой!

Вот, значит, что! Записка попала Сайласу в руки, и он превратно истолковал ее содержание. Теперь у Джессики осталось немного возможностей для маневра. Муж знал, что Гай Хендли замешан в этом деле либо в качестве укрывателя беглого раба, либо в качестве ее любовника. Выгораживать учителя далее не имело ни малейшего смысла. Джессика взглянула на мужа. Ей было его ужасно жалко. Как же он, должно быть, намучился! Впрочем, женщина была уверена и в другом: если Сайлас вернет Иезекииля его хозяину, их браку наступит конец.

— Это не то, что ты подумал, — проведя кончиками пальцев по раскрасневшейся скуле мужа, заверила она его. — Я никогда тебе не изменяла. Гай Хендли — «кондуктор» Подпольной железной дороги. Он обратился ко мне за помощью, попросил спрятать Иезекииля от головорезов Лоримера до тех пор, пока не сможет переправить его в более безопасное место. Гай должен был уже нанести мне визит и сказать, что все в порядке, но, видимо, столкнулся с какими-то проблемами. Если меня и надо повесить, то пусть уж вешают за то, в чем я виновата.

Зажмурившись, Сайлас постарался дышать ровнее.

— Боже мой, Джессика! Ты являешься для меня и жизнью, и смертью. Когда я прочел записку, то подумал о самом плохом…

Мужчина посмотрел на раба, который по-прежнему стоял, вжавшись в стену. У того был взгляд животного, запертого в клетке.

Затем Сайлас вновь глянул на жену.

— Ты совершенно измучила меня. Чего ты от меня хочешь?

— Ты поможешь? — спросила Джессика, боясь этому поверить.

— Я не собираюсь иметь дело с побегом Иезекииля.

— Сайлас! Ты же не вернешь его Лоримеру?

— Лоример может сколько угодно копаться в своей грязи. Здесь я ему не помощник.

— Благослови тебя Господь, мистер Толивер, — сказал Иезекииль и, расплакавшись, опустился на пол.

Глава 51

Сайлас никогда прежде не смотрел в глаза рабу, ну разве что когда хотел узнать, говорит ли тот правду или лжет, здоров ли он или болен. Прежде он никогда не замечал признаков душевных переживаний на лицах рабов, оставаясь слепым к теням боли, печали, надежды либо страстного желания на рабском челе. Хозяину не пристало интересоваться чувствами рабов. Это не в его интересах. Вот только Сайласу никак не удавалось забыть выражение глаз Иезекииля после того, как Джессика постаралась заставить мужа увидеть ситуацию глазами раба. Представь, что бы ты делал, если бы так поступили со мной. Как бы ты вел себя, если бы меня продали? Ты бы не сбежал и не попытался меня найти?

— Поднимаю ставку на доллар. Сайлас! Ты меня слышишь? Я поднимаю на доллар.

— Что? А… да… да. Это уже слишком для меня. Я пас.

— Сегодня мыслями ты путешествуешь где-то далеко, mon ami. Твои странствия в долине грез дорого тебе обойдутся, — бесстрастным голосом заметил Анри.

— У меня есть много того, над чем стоит подумать, — очень тихо ответил Сайлас.

— И на сердце у тебя неспокойно, если я не ошибаюсь.

— Не ошибаешься, Анри. Ты всегда был проницателен.

За покерным столом их собралось шестеро — четверо плантаторов, Джереми и Анри. В комнате клубился густой табачный дым. Лоример Дэвис щедро потчевал своих гостей: была открыта коробка со скрученными вручную сигарами, графины с виски наполнялись по мере того, как пустели, буфетная стойка ломилась от лучших яств, принесенных из кладовой. Разговор шел, главным образом, о неуловимом рабе и обстоятельствах, связанных с его бегством.

— Мы думаем, что он отправился в Хьюстон, дабы отыскать свою жену, — рассказывал Лоример. — Долго он так скрываться не сможет. Я предупредил все патрули, всех маршалов и охотников за беглыми рабами. Я уведомил Дэймона Миллигана, купившего ту женщину. Дэймон будет настороже.

— А негр знает, где ее искать? — спросил Сайлас.

Лоример демонстративно округлил глаза.

— Да. И все благодаря излишней сентиментальности моей супруги! Стефани пожалела парня и попросила мистера Дэймона записать название его плантации и адрес. Супруга хотела, чтобы негр не сомневался, что она сможет время от времени отсылать весточку его жене.

— Очень мило с ее стороны, — заметил Джереми.

Лоример пожал плечами и скривился.

— Мне не следовало потворствовать ее прихоти, но я только что продал лучшую горничную Стефани — что мне еще оставалось делать? Когда Дэймон положил глаз на Деллу, он сделал мне такое предложение, от которого я просто не смог отказаться. Не будь я таким покладистым, негр не знал бы, где она сейчас, и, вполне возможно, не пустился бы в бега.

— Ты не можешь укорять себя за обладание добрым сердцем, Лоример, — сказал один из плантаторов.

Далее разговор перешел на другие темы, мало интересующие Сайласа. Его взгляд то и дело устремлялся на стоящие на каминной полке часы. Он следил за движением минутной стрелки. Когда наступит полночь, игра завершится и все разойдутся по своим домам на Хьюстон-авеню. Сайлас был уверен, что Иезекииля уже забрали из каретного сарая. Тьма ночи беглецу только на руку. Дождь почти закончился, но небо затянуто тучами. Луны и звезд не видно. Сайлас не слышал, чтобы где-нибудь лаяли собаки. Это хороший знак.

Тихий разговор, состоявшийся между Сайласом и Анри, заглушался громогласными тирадами Лоримера, распространяющегося о предательской природе чернокожих.

— Им нельзя доверять… никому из них! Я знаю, что кое-кто из сидящих здесь за столом может не согласиться с тем, как я обращаюсь со своими рабами, но я твердо уверен: если давать рабам слишком много свободы или обращаться с ними излишне снисходительно, это пойдет всем во вред. Мой дворецкий — наглядный пример справедливости моих слов. Я хорошо относился к этому парню. Я давал ему все, чего только может пожелать раб. Надежная крыша над головой. Много еды. Хорошее место в моем доме. И как он меня отблагодарил за мою заботу?

— Но ты продал его жену, Лоример, — тихим голосом заявил Сайлас.

Плантатор изумленно уставился на него. Рот его приоткрылся, но он молчал. За столом установилась гнетущая тишина. Другие плантаторы делали вид, что смотрят на свои карты.

Наконец Лоример обрел дар речи.

— Ну… А в чем дело?

— А дело в том, что он ее любит, — сказал Сайлас.

— Откуда тебе известно?

— Мужья любят своих жен. Разве я не прав?

Лоримера слова собеседника явно огорошили. Он крепко сжал рот. Прошло несколько секунд, прежде чем он отыскал адекватный заряд для своего словесного пистоля. Расправив плечи, Лоример прицелился.

— Мы — белые люди, — с важным видом заявил он. — Белые мужчины любят своих жен. Черные испытывают лишь плотское удовольствие. Они не способны на нежные чувства, вызванные любовью, поэтому негры не до такой степени привязаны к своим женщинам, как мы. Вы согласны со мной, джентльмены?

Только один из плантаторов не закивал согласно головой.

Сайлас стукнул ладонью по столу.

— Еще одну карту.

Когда игра завершилась и гости разошлись, Джереми, оставшись наедине с другом, сказал Сайласу:

— И с чего это ты вызверился на него?

— Сам, черт побери, не знаю, Джереми.

— Ты заимел врага в лице Лоримера Дэвиса.

— Невелика потеря, — ответил Сайлас.

Пока мужчина топтал красные кирпичи, которыми была вымощена авеню, свежий, холодный воздух прочистил ему голову. В том направлении, в котором сейчас следовал Сайлас, не жил ни один из пяти его соседей. Мужчина был рад остаться наедине с самим собой. Что побудило его пойти на конфликт с Лоримером? Он бы не смог изменить отношения Дэвиса к рабам, даже если бы вскрыл его голову и хорошенько прополоскал ее содержимое. Сайлас с легкостью мог читать выражения лиц собравшихся за игрой джентльменов. Все, включая Джереми и Анри, задавали себе вопрос: «Не повлияли ли на него аболиционистские взгляды Джессики?» Нет, речи жены не производили на Сайласа особого впечатления, просто он устал от догматического словоблудия Лоримера и решил положить конец его нестерпимой помпезности.

На следующий день, проснувшись поутру, Сайлас потянулся, ища жену, и не нашел. Он понял, куда она могла уйти, и принялся ждать отчета.

Десять минут спустя Джессика, все еще одетая в домашний халат, ворвалась в спальню и заявила:

— Его нет. Там не осталось ничего, что может навести на подозрение… Слава Богу! Думаешь, Гай к нам сегодня зайдет?

Школьный учитель дернул за шнур дверного колокольчика, когда Толиверы завтракали. Велев Томасу продолжать трапезу — он ел овсяную кашу, сдобренную имбирем и медом, — взрослые встретились с гостем в стенах библиотеки.

Учитель протянул Сайласу руку.

— Мистер Толивер! Иезекииль рассказал мне о том, что вы сделали… точнее, не сделали. Я очень вам благодарен, сэр. Теперь вы, я думаю, понимаете, чем я занимаюсь помимо преподавания.

— Вам придется уехать из нашего округа, мистер Хендли.

— Я это прекрасно понимаю. Большое спасибо, что не выдали меня.

— Если вы здесь останетесь, то я за себя не ручаюсь.

— Понимаю.

— Гай! — не выдержала Джессика. — Иезекииль — на пути в безопасное место?

— Он переправлен на «станцию». Оттуда его перевезут в Луизиану. Из Луизианы Иезекииля на корабле доставят на Север. Но вот только он говорит, что не хочет ехать без жены, а у меня нет ни малейшей возможности ее спасти. Боюсь, Иезекииль вновь решится на невозможное.

— Что?! — воскликнул Сайлас. — Этот человек совсем с ума сошел?

Гай удивленно приподнял брови.

— Он не менее преданный муж, чем вы, мистер Толивер.

Сайлас глянул на Джессику, женщину, без которой уже не представлял жизни. Он видел, как надежда на благополучное завершение истории с Иезекиилем затухает в ее глазах. Сайлас провел беспокойную ночь, борясь с собственной совестью. Теперь он знал, что должен делать.

Он повернулся к Гаю.

— Можете еще несколько дней продержать его там, где он сейчас прячется?

— Зачем? Да… Думаю, это возможно, — неуверенно заявил Гай.

— А вы найдете место в вашем плане бегства и для его жены?

— Да, конечно. Что вы задумали?

— Я поеду в Хьюстон за женой Иезекииля.

Джессика вынуждена была присесть. Она смотрела на мужа так, словно не могла понять, что же он говорит. Сайлас помог ей подняться на ноги и обнял.

— Джессика… Я много лет собирал деньги для того, чтобы вернуть твоему отцу всю сумму, которую он выдал мне на строительство Сомерсета и всего этого, — взмахом головы он дал понять, что имеет в виду городской дом, — но мне то и дело хотелось потратить свои сбережения на нужды плантации. Я собрал довольно приличную сумму, однако, если мне придется выкупáть жену Иезекииля, то денег у меня останется не много. Боюсь, мне уже не удастся собрать нужную сумму при его жизни. Ты меня понимаешь?

По мере того как до Джессики доходило значение сказанного, ее темно-карие глаза все больше округлялись от удивления.

— Ты собирал деньги, чтобы вернуть их моему отцу?

— Я хотел доказать, что после Нового Орлеана его деньги не имеют над нами никакой власти и я все равно останусь с тобой, что бы ни случилось.

— И теперь ты хочешь купить на эти деньги жену Иезекииля, чтобы вернуть ее ему?

— Я уверен, Дэймон Миллиган назначит такую цену, что от моей заначки мало что останется.

— Зачем? Почему ты решил выкупить ее?

Голос женщины напрягся. Она явно не верила такому чуду.

— Потому что, если бы продали тебя, я бы ни перед чем не остановился, чтобы тебя вернуть. Я уверен: для Иезекииля эта его попытка закончится тем, что его убьют.

— О Сайлас!

Джессика обняла мужа, глубоко вздохнула, сомкнула веки и прижалась головой к его груди, уткнувшись макушкой ему в подбородок. Он почувствовал, что их корабль наконец-то зашел в гавань.

— Сайлас, — вновь тихо промурлыкала Джессика.

Мужчина чувствовал сквозь ткань сорочки, что она плачет.

Глава 52

Солнце над Хоубаткером и судьбами Толиверов, Уориков и Дюмонов на протяжении следующего десятилетия то и дело закрывали тучи. Погожие дни мира и благополучия сменялись отголосками военных гроз и последствиями стихийных бедствий и несчастий, вызванных людьми. Город тем не менее стремительно рос. Земли вокруг Хоубаткера привлекали к себе тех, кто нуждался в них. Среди переселенцев встречались плантаторы из южных штатов, которые считали, что, случись между Севером и Югом война, ее отголоски не долетят до Техаса. Новые коммерческие предприятия возникали в городке каждый месяц. Прошло несколько лет, и главный город округа мог похвастаться уже не одной улицей, мощенной красным кирпичом, и множеством зданий, украшенных греческими колоннами. Среди его постоянных жителей появились два врача, три юриста, архитектор, два учителя общественной школы, инженер-механик и художник. К другим источникам гордости общины Хоубаткера относились три церкви, общественная школа, окружная библиотека, здания почты и городской газеты. Все они размещались на стекающихся к центральной площади улицах. На эту же площадь выходил окнами окружной суд. Впрочем, наиболее успешным бизнесом городка можно было по праву считать «Галантерейный магазин Дюмона».

Подчиняясь диктату спроса, магазин из мрамора, красного дерева, стекла и позолоты занял целый городской квартал. В начале 1856 года, прежде чем пятый губернатор Техаса Элайша Пиз переехал в недавно построенный губернаторский особняк в Остине, его супруга Лукадия специально приехала к Анри за советом касательно покупки мебели для двухэтажной резиденции в неогреческом стиле, выстроенной из темно-желтого кирпича. В своем описании дома жена губернатора назвала его «продуваемой всеми ветрами скорлупой». Две с половиной тысячи, выделенные для этой цели техасскими законодателями, не позволили развернуться, но Анри и Типпи сделали все, что было в их силах. Плоды их труда настолько изумляли, что каждый, кто побывал в резиденции губернатора, вслух выражал свое восхищение. Светский репортер, писавший для газеты Остина, в частности, утверждал: «Всякий, кто хочет произвести фурор в свете, просто обязан первым делом посетить “Галантерейный магазин Дюмона” в Хоубаткере, Техас, и получить профессиональную консультацию у проницательного владельца и его талантливой помощницы».

Подобного рода комментарии всемерно способствовали укреплению репутации магазина, который нынче торговал всем, начиная от женского белья и заканчивая вилками и столовыми ножами. К концу десятилетия прежде помещавшееся в двух комнатах заведение Анри превратилось в гиганта, ведущего законодателя в мире моды и интерьера.

«Лесозаготовительная компания Уорика» также переживала период подъема, хотя богатство Джереми объяснялось скорее выгодными инвестициями в другие сферы предпринимательской деятельности. Впрочем, лесозаготовки так и остались его единственной любовью. В 1843 году, приехав вместе с женой и детьми навестить ее родителей, Джереми познакомился с Сэмюэлем Б. Морзе, профессором Нью-Йоркского университета и художником-портретистом. Этот человек совершал поездку по стране, собирая деньги для производства машин собственного изобретения, которые он назвал телеграфными аппаратами. С их помощью можно было посредством электросигналов легко передавать сообщения по проводам. Джереми осознал всю важность изобретения и вложил деньги в создание «Телеграфной компании Морзе». Через шесть лет вложенные деньги дали четыреста процентов прибыли, а цена акций взлетела до невообразимых высот.

В начале 1858 года Джереми сделал еще одно очень выгодное капиталовложение, присоединившись к нью-йоркским финансистам, строившим на паях завод по производству консервированного сгущенного молока, долго хранящегося без заморозки. Принцип его производства был разработан и запатентован Гейлом Борденом, в прошлом гражданином Техаса. Он же был человеком, составившим первую топографическую карту будущей республики. Продажи сгущенного молока Бордена росли. Вскоре были построены заводы в Нью-Йорке и Иллинойсе, что принесло огромные прибыли отцам-основателям компании. Результатом всех этих финансовых авантюр стала роскошь, от которой Камилла была без ума, а вот Джереми, как и прежде, всем сердцем отдавался лесозаготовительному бизнесу, до сих пор надеясь на то, что придет день, и его компания станет одной из ведущих во всем Техасе.

На подъеме в пятидесятые годы находилось производство хлопка. Сомерсет, как и другие хлопковые плантации, наслаждался миром и благополучием. Кризис 1857 года, приведший к временному падению экономических показателей в северных и западных регионах США, не особенно сказался на Юге. Постоянно растущий спрос на хлопок в Соединенных Штатах, Мексике и Великобритании избавил восток и юг Техаса от рецессии, поразившей другие, не связанные с текстильной промышленностью сферы производства. Сомерсет лидировал в стремлении дать пищу ненасытным челюстям текстильных фабрик Севера, перерабатывающих «белое золото» в нити, из которых пряли ткани. Выражение «хлопок есть король» было придумано в середине десятилетия. Хлопок составлял половину экспорта США. Он наполнял деньгами сундуки очень многих. С течением времени Сайлас все более верил в то, что никакой войны не будет.

— Северу не обойтись без Юга. Мы держим их экономику на плаву. Если рабство отменят, как, скажите на милость, мы сможем этого добиться? — отмахивался он от аргументов тех, кто считал иначе.

В то время как большинство отцов города и друзей Толивера черпали мужество в уверенности Сайласа, многие другие были настроены не столь оптимистично и не верили в благоприятный исход противостояния. Юг, к которому Техас себя причислял, то и дело подвергался тому, что некоторые считали «пощечинами перчаткой по лицу». Книги и газетные статьи, критикующие рабство, появлялись во все возрастающем количестве. Наиболее скандальной оказалась опубликованная в 1852 году «Хижина дяди Тома» — направленный против рабства роман, который свободные от рабовладения штаты считали свято-правдивым, без ретуши описывающим жестокую систему эксплуатации негров, на которой зиждется благополучие плантаторского Юга и процветание его экономики. Книга Гарриет Бичер-Стоу вызвала бурю протестов в рабовладельческих штатах. В «Демократическом телеграфе» и «Вестнике» роман назвали «конъюнктурной халтурой, полной лжи». Его появление уменьшило число южан — сторонников мирного компромисса с Севером.

Еще одним камнем преткновения стало нежелание свободных от рабства штатов выполнять Закон о беглых рабах 1850 года. Согласно этому закону вводился институт федеральных комиссаров, в обязанности которых входил розыск беглых рабов на всей территории федерации. Всем гражданам вменялось в обязанность всячески содействовать этим комиссарам. Упорное саботирование северянами этого закона подливало масла в огонь недовольства Юга. Ради защиты беглецов некоторые северные штаты приняли Законы о личной свободе, аннулирующие вышеуказанный федеральный закон. Разозленные южане считали подобные действия неконституционными.

В законодательных органах южных штатов ворчали, мол, как Юг может оставаться частью федерации, если кое-кто позволяет демонстративно насмехаться над вступлением к конституции, в котором ясно говорится, что правительство обязано «гарантировать внутреннее спокойствие» и «содействовать общему благоденствию», в то время как политики с Севера потворствуют бегству рабов и тем, кто им помогает, подстрекают организаторов антирабовладельческих мятежей, распространяют лживую пропаганду и не уважают законодательство Юга. Короче говоря, они спрашивали друг друга: как Юг может позволить властям, выбранным Севером, делать все, что им заблагорассудится, рискуя нарушить внутреннее спокойствие и общее благоденствие страны? Как могут они отказаться от принципа, выведенного в Декларации независимости и гласящего, что «…если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство»?

Общим мнением было то, что с рабовладельческих штатов довольно терпеть своеволие со стороны Севера, и им следует отделиться от федерации. На Хьюстон-авеню, которую люди попроще называли Аллеей отцов-основателей, подобного рода разговоры вызывали нервный озноб у многих матерей и некоторых отцов, чьи сыновья достигли призывного возраста. Они понимали, что, как только раздастся звук горна, у их отпрысков будет куда больше поводов бороться за свое наследие и способ жизни, чем у большинства южан. Но разговоры об отделении и грядущей войне оставались всего лишь разговорами. Жители Хоубаткера наблюдали за сгущающимися на горизонте тучами, но пока что все они продолжали греться в лучах благосостояния, прогресса и относительного мира.

Не обошлось без смертей. В 1853 году Новый Орлеан пережил эпидемию желтой лихорадки. Умерло свыше пяти тысяч человек. Среди жертв эпидемии оказались родители Камиллы Уорик. Прибыв в город на похороны, Уорики узнали, что Генри и Жизель Морган, владельцы отеля «Винторп», которые дружили с семейством Анри, тоже числятся среди жертв болезни, разносимой москитами. В феврале 1854 года пришло письмо от Юнис Виндхем. В нем сообщалось о том, что мирно, во сне, отошла в мир иной Вилли Мей. Джессика не смогла простить матери того, что та тотчас же не телеграфировала об этом, чтобы Типпи успела на похороны.

10 августа 1856 года пятнадцатилетняя Нанетт Дюмон блистала на балу дебютанток в курортном городке на Последнем острове, протянувшемся вдоль южного побережья Луизианы. Когда ураган из Атлантики обрушился на остров, ее смыло в океан. Тела так и не нашли. Смерть красивой девочки произвела тяжелое впечатление на всех, кто ее знал. В память о ней Анри и Бесс выпустили вольно пастись на сочных пастбищах любимую кобылу дочери по кличке Полет Фантазии, на которой покойная Нанетт часто разъезжала, сидя в английском дамском седле.

Томагавк Лейси отправился поздней осенью 1858 года охотиться на оленей и не вернулся. Двумя неделями позже Джереми организовал поисковую экспедицию, которая прочесала леса, бывшие любимыми охотничьими угодьями индейца из племени крик. Окровавленные останки узнали только по ружью и сапогам Томагавка. Обследовав труп, люди пришли к выводу, что верный индеец нашел свою смерть в лапах медведя гризли.

Отцы-основатели Хоубаткера скорбели над своими утратами, но не унывали в обществе родных и друзей, счастливо выживших, несмотря на эпидемии холеры, малярии и желтой лихорадки, несмотря на постоянную угрозу нападений со стороны индейцев и восстаний рабов. Они посещали театральные представления, устраивали музыкальные фестивали и художественные выставки. Они читали книги и журналы, организовывали литературные и танцевальные вечера, устраивали маскарады и играли в покер — одним словом, делали все, что приличествовало представителям их социального круга. Они наслаждались комфортом, плавая на современных пароходах и разъезжая по железной дороге в Новый Орлеан, Хьюстон и Галвестон, для того чтобы посетить очередное светское мероприятие. Когда-то подобного рода путешествия верхом или в дилижансе занимали целую вечность.

По мере того как десятилетие клонилось к закату, в газете Хоубаткера все чаще появлялись вести о новых изобретениях, таких как швейная машина или пастеризация молока. Люди только качали головами, дивясь чудесам века, в котором они живут. Многие не верили в то, что страна с таким блестящим потенциалом разрушит свое будущее в горниле гражданской войны.

В декабре 1859 года некий пламенный аболиционист, возглавивший нападение на арсенал в Харперс-Ферри, штат Вирджиния, был повешен за попытку вооружить чернокожих рабов и поднять их на борьбу с белыми хозяевами. Джона Брауна признали виновным в измене штату Вирджиния, убийстве пяти адвокатов с враждебными аболиционизму взглядами и подстрекательстве рабов к мятежу. На Севере его назвали мучеником свободы. На Юге — безумным убийцей, вполне заслужившим петли. Многие писатели и поэты откликнулись на его смерть. На Юге это были Уильям Гилмор Симмс, Мэри Истмен и Джон Пендлтон Кеннеди, на Севере — Генри Дэвид Торо, Ральф Уолдо Эмерсон и Уолт Уитмен. Одни выступали в защиту приговора, другие высказывались решительно против. Прочтя слова Генри Уодсворта Лонгфелло, Джессика Толивер почувствовала, как ее тело покрывает гусиная кожа. Известный поэт предрек: «Кто сеет ветер, пожнет бурю, и это случится весьма скоро».

Часть 3

1860—1879

Глава 53

Однажды в августе 1860 года из-за каретного сарая близ особняка Толиверов вышел незнакомец. Мэдди в это время развешивала выстиранное белье.

— Доброе утро, тетенька, — сказал человек. — Хозяйка дома?

Мэдди никогда прежде не видела, чтобы белый человек прикасался к полям своей шляпы, обращаясь к ней. У негритянки сложилось впечатление, что незнакомец некоторое время, прячась, стоял и наблюдал за тем, как она вместе с другими служанками стирает белье. В душу негритянки закралось подозрение. Что-то в облике этого белого господина было не так, вот только Мэдди не могла понять, что именно. Мужчина был красивым, в костюме и чистой сорочке. Манера общения вежливая, даже слишком вежливая, если учесть, что перед ним стоит негритянка. Вот только зачем ему проникать на их участок с тыльной стороны, почему он не зашел к ним со стороны Хьюстон-авеню?

Мэдди ответила, повинуясь внезапному порыву и надеясь на то, что служанки, которые, заметив высокого рыжеволосого незнакомца, прекратили работать, не вмешаются и не опровергнут ее ложь.

Миссис Джессика была дома одна, но негритянка сказала:

— Нет, сэр, ее здесь нет. Что мне передать, когда она приедет?

— Когда приедет хозяйка?

— Еще не скоро, сэр.

Человек бросил какой-то вороватый с виду взгляд на бельведер.

Мэдди встревожилась, решив, что мужчина хочет подождать возвращения миссис Джессики.

— Ну, тогда я зайду в другой раз, — наконец сказал незнакомец.

— А как вас зовут, сэр?

— Не важно, — ответил он и быстрым шагом устремился прочь.

Мэдди подождала до тех пор, пока не услышала скрип калитки. Только после этого негритянка вернулась к лоханям для стирки.

Женщина решила, что должна обо всем доложить хозяйке, но, как только незнакомец ушел, она почувствовала тяжесть на сердце. Мэдди опустилась на скамейку, стоящую неподалеку, решив немного передохнуть. Прикрыв глаза, женщина тяжело вздохнула.

Одна из служанок нашла ее вскоре после этого. В руке мертвой Мэдди был зажат соломенный веер.

За плачем и галдежом, которые последовали за смертью Мэдди, все позабыли о таинственном незнакомце, неожиданно появившемся на дворе позади особняка. Но, кроме служанок, этого человека видел мальчик-посыльный, доставлявший заказ покупателю. Было это на грунтовой дороге, тянущейся позади ряда особняков на Хьюстон-авеню. Паренек видел, как этот человек идет со стороны земельного участка, на котором стоял дом Толиверов. Мальчик-посыльный знал всех в городе. Он не помнил, чтобы когда-либо видел этого человека. Быть пришлым в Хоубаткере стало небезопасно в последнее время. Местные правоохранительные органы подозрительно относились к незнакомцам, без дела шляющимся по окрестностям.

В июле в небольшой аптеке Далласа вспыхнул пожар, уничтоживший бóльшую часть деловых кварталов города. Погода стояла знойная, без дождей. До этого пожары навредили еще нескольким городам Техаса. Был найден документ, из которого будто бы следовало, что поджоги — дело рук банд радикально настроенных аболиционистов, решивших посредством поджогов, политических убийств и порчи личного имущества граждан настроить жителей Техаса против существующего в штате рабства. Обыватели подозревали эти банды экстремистов в краже скота, отравлении колодцев, пособничестве беглым неграм, поджоге хлопкоочистительных машин, амбаров и полей хлопчатника. Ходили слухи, что целью заговорщиков является всеобщее восстание рабов. Но спичкой, поднесенной к бочонку с порохом, стал большой пожар в Далласе. Нарастанию всеобщей паранойи способствовали газетные заголовки, кричащие о случаях вопиющего вандализма, причем далеко не все они имели место на самом деле. Возмущенные до глубины души люди истерически требовали немедленного и беспощадного наказания преступников. Буквально за одну ночь образовались группы местных граждан, которые, не имея на то законных оснований, взялись за поиски и допросы тех, кого подозревали в аболиционистской деятельности или же просто в симпатии к противникам рабства. С теми, кто не смог доказать свою непричастность к последним грозным событиям, вполне могли обойтись очень жестоко, например вздернуть на ближайшем удобном для повешенья дереве.

Мальчик-посыльный дернул за вожжи. Телега почти остановилась. Он наблюдал за тем, как незнакомец вскочил на лошадь и направился в его сторону. Приблизившись к телеге, всадник ниже надвинул на глаза поля шляпы. Паренек был еще слишком молод. Никого из знакомых рядом с ним не было. Телосложением он явно уступал незнакомцу. Мальчик-посыльный не осмелился остановить и допросить чужака. Он ограничился тем, что доложил об увиденном командиру патруля бдительных, гордым членом которого считался. На собрании, состоявшемся вечером, паренек рассказал мистеру Лоримеру Дэвису о том, что встретил неизвестного мужчину на дороге позади особняка Толиверов. После этого он, как смог, описал его внешность.

Прошло несколько недель. Джессика и другие дамы собрались в гостиной дома Дюмонов. Комната была выдержана в стиле времен короля Людовика XIV[32]. Происходило очередное заседание литературного клуба. Джессика впервые после смерти Мэдди появилась на людях. В более счастливые годы легкие беседы, предшествовавшие обсуждению прочитанной книги, никогда не омрачались серьезными темами. Негласным правилом было не поднимать во время встреч мрачных тем, касающихся смерти, плохого здоровья, политических склок, неприятностей с детьми, мужьями и родственниками со стороны мужа. Все это должно оставаться дома. Но теперь такие милые темы, как, к примеру, достоинства новомодной нижней юбки, не могли удержать рвущегося наружу желания обсудить слухи о заговоре с целью вооружить всех негров в штате и поднять их на мятеж против хозяев. Об этом никто вслух не говорил, но жены плантаторов очень боялись насилия со стороны черных, которые будут мстить им за грехи мужей. Подобного рода риск всегда существовал с того самого дня, как они стали женами плантаторов. Их дочери тоже подвергались опасности. Именно поэтому многие дамы предпочитали жить в городе, а не на плантации.

— Лоример следит за тем, чтобы все наши рабы хорошенько знали десять заповедей, — сказала Стефани Дэвис. — Он каждое воскресное утро заставляет их декламировать на память все десять. Особое ударение Лоример делает на «не убий».

— Уверена, это очень осмотрительно, — сказала Бесс Дюмон, подмигивая Джессике поверх края стакана с чаем.

— И куда лучше его собственного примера, — не утерпев, вставила шпильку Джессика.

И тотчас же пожалела о своей несдержанности. Не следовало сегодня вообще приходить сюда. Она не в том расположении духа, чтобы вести светские беседы. Многие печали отягощали ей сердце. После нескольких бессонных ночей подряд Джессика чувствовала себя ужасно раздражительной. Корсет, ей казалось, щипает ее — женщина очень сожалела, что не оставила его дома. Каркас ее новой нижней юбки не давал удобно устроиться в кресле. В зале было жарко и душно. Женщина, как заведенная, махала веером. Не помогало… Не помогали также новомодные приспособления на потолке, состоящие из двух лопастей, которые вращались, приводимые в движение замысловатой системой, использующей энергию падающей воды.

— Я вас не поняла, — встрепенулась Стефани.

— Мы все знаем, насколько искусно умеет Лоример управляться с хлыстом и веревкой, Стефани. Я только об этом и хотела сказать.

— Нет, вы имели в виду нечто другое, — сверкнула глазами собеседница. — Большинство сидящих здесь считают кнут и веревку достойными средствами водворения порядка, несмотря на то что ваш муж придерживается иного мнения. Лоример очень разочаровался, когда Сайлас не пожелал вступить в ряды патруля бдительных. Быть может, он не заинтересован в поддержании мира и порядка?

— Скорее уж он против того, чтобы подминать под себя закон, — парировала Джессика.

Неловкая тишина повисла в зале. Взгляды всех собравшихся устремились на двух женщин, которые будто собирались стянуть с рук изящные перчатки и вцепиться друг другу в волосы. Не звякнул кубик льда, не зашуршал шелк юбки.

— Я бы хотела задать вам один вопрос, Джессика. Надеюсь, вы на него ответите, — не сбавляя обороты, продолжала Стефани. — Кто был тот мужчина, который посетил ваш дом две недели тому назад? Он не из местных. Мальчик-посыльный видел, как этот человек, крадучись, вышел из калитки позади вашего дома. Моего мужа очень заинтересовало сообщение мальчика. Лоример проверяет всех пришлых в городе. Особенный интерес в наши неспокойные времена у него вызывают те, кто приходит и уходит из резиденции Толиверов.

Джессика отставила в сторону стакан с чаем и отложила сложенный веер.

— Будьте столь любезны и поясните, о чем вы говорите, Стефани. Никаких незнакомцев в нашем доме давно уже не появлялось.

— Возле парадного входа точно нет. Иначе с какой стати ему покидать ваш дом через калитку.

— Думаю, его встречала Мэдди, но ее уже нет среди живых.

— Какое удобное совпадение!

— Леди! — вмешалась Бесс Дюмон. — Давайте лучше обсуждать «Мельницу на Флоссе». Я могу рассказать вам об авторе, Джордже Элиоте. На самом деле он — это она. Писательницу зовут Мэри Энн Эванс…

Джессика ее не слушала. Стефани распространяет слухи, но не выдумывает их. Только сейчас женщина вспомнила, как одна из служанок говорила, что Мэдди умерла «сразу же после того, как переговорила с каким-то рыжеволосым белым человеком на заднем дворе». Расстроенная смертью негритянки, Джессика решила, что незнакомец был нищим, который пришел просить еду или одежду, и перестала о нем думать. Лоример искал потенциальных аболиционистов под каждым деревом и за каждым кустом. Из слов Стефани проистекало, что ее муж подозревал неизвестного посетителя Толиверов в наихудшем. Джессика решила расспросить служанку по возвращении. Святые Небеса! Уж не Гай ли Хендли, где бы он сейчас ни находился, послал к ней человека с просьбой помочь в их общем деле?

Глава 54

Вскочив в седло, Сайлас окинул взглядом страдающие от засухи поля Сомерсета. Даже отсюда обозреть все три тысячи акров земли было бы просто невозможно, но возвышенность давала представление об обширности его владений. В прошлом открывающийся отсюда вид наполнял его сердце такой невообразимой радостью, что иногда, оставаясь один, Сайлас кричал от переизбытка чувств, подняв голову к небесам. В иные времена, когда его душе необходим был живительный бальзам, он ехал сюда в поисках безмятежности. Сегодня же вид этой земли оставлял его душу иссушенной, как бесконечные ряды сухих узловатых стеблей. Сегодня, как и в ближайшем будущем, он не сможет чувствовать себя в мире и покое здесь, в своем Гилеаде[33].

Был конец октября 1860 года.

Рядом на коне породы аппалуза сидел Томас.

— Тяжело на все это смотреть, папа.

— Очень тяжело, — согласился Сайлас.

Отец прекрасно понимал, что для Томаса это зрелище еще более душераздирающее, чем для него. Сын не видел прежде, как безжалостно Мать Природа может обойтись с плодами человеческого труда. Впрочем, и сам он прежде не видел ничего похожего. Впав в еще большую хандру, Сайлас подумал о Моррисе. Его брат, описывая землю, что сейчас простирается перед ними, наверняка начал бы стенать об апокалипсисе. Моррис, скорее всего, процитировал бы что-то из «Откровения Иоанна Богослова» и был бы совершенно прав. После засушливого, знойного лета на что-либо иное рассчитывать не приходилось. День страшного суда настал.

Год начался спокойно, но это спокойствие оказалось обманчивым. Никогда прежде плантаторы и фермеры Восточного Техаса не видели свои всходы такими зелеными и сочными. Все лживо предвещало обильный урожай. В марте дождей было сколько надо. Солнце грело землю, ветры — страшные враги вспаханной земли и семени, лежащего почти на поверхности, оказались на удивление мягкими. Все радовались, но в апреле и мае не упало ни единой капли дождя. Надежды хотя бы на самый скромный урожай увяли, когда наступила адская жара. Земля высохла, превратившись в камень. Вскоре не осталось ни одного зеленого стебля хлопчатника, пшеницы, ячменя или кукурузы. Несущие с собой пыль суховеи докончили черное дело. Эти события стали как бы предвестником руины, которая в самом ближайшем будущем ожидала Техас и другие южные штаты, вышедшие из федерации.

Читая отцовы «сердечные мысли», как называла это Джессика, Томас сказал:

— Ты думаешь, отделение неизбежно, папа?

— Столь же неизбежно, как неизбежен дождь в конце-то концов.

— А затем будет война?

— А затем будет война.

Отрицать очевидное Сайлас больше не мог. Если произойдет раскол, войны не избежать. Авраама Линкольна, сенатора из штата Иллинойс, выдвинули кандидатом от республиканской партии на президентских выборах. У Линкольна были все шансы победить. В июне 1858 года, выступая перед Конгрессом, будущий президент ясно выразил свою политическую позицию. В частности, он сказал, что «разделенный дом не может выстоять». Он считал, что страна не может вечно находиться в состоянии полурабства-полусвободы. На посту президента США Линкольн клятвенно обещал не идти на компромиссы с рабовладельцами и не признавать законности выхода отдельных штатов из Союза.

— Письмена уже начертаны на стене[34], сынок, — произнес Сайлас. — Юг отделится независимо от того, станет Линкольн президентом или нет. Горячие головы на Юге никогда не уступят центральному правительству, ущемляющему права штатов. Люди, похожие на твоего дедушку, и техасские плантаторы, создавшие республику, скорее умрут, чем подчинятся какому-либо законодательному органу, разрушающему их образ жизни.

Сайлас полной грудью вдохнул холодного осеннего воздуха. Первое облегчение после летнего зноя. Впрочем, похолодание лишь заострило иглы тревоги, уже впившиеся ему в грудь.

И вновь сын прочел его мысли.

— Почему ты так уверен, что войны не избежать?

— Республиканцы-аболиционисты твердо решили освободить рабов во всех штатах, а Линкольн не менее твердо решил не допустить разделения страны. Юг верит, что имеет законное право сохранить рабство на своей территории и конституционное право отделиться. Разные взгляды на одни и те же законы приведут к смертельному противостоянию. Война — неизбежна. Север победит.

Томас заерзал в седле. Он очень волновался за отца.

— Почему?

— Потому что у Севера есть все, чего не хватает Югу.

Сайлас отмахнулся от назойливой мухи, которая вилась вокруг его головы. Она мешала ему наслаждаться прохладным ветерком, сдувающим пот с его лица.

— На Севере сосредоточены промышленность, железные дороги, заводы и почти нескончаемый источник людских ресурсов, поток иммигрантов, приплывающих туда из Европы. На Юге почти нет больших городов. Железнодорожная сеть не развита. Иммигрантов мало. Заводов — еще меньше. Все эти факторы заработают против нас, когда начнется война с Севером.

— А что будет после?

Сайлас отпустил поводья коня, позволив животному щипать скудную траву. Мужчина укорял себя в том, что Томас, несмотря на свои двадцать три года, плохо осведомлен о взрывоопасной социальной ситуации, угрожающей его будущему. Томас не интересовался ничем, кроме выращивания хлопчатника. Сын с религиозным почтением читал «Земледельца», периодическое издание, которое печаталось в Нью-Йорке и предназначалось для занимающихся сельским хозяйством. Он восхищался каждой статьей, посвященной новинкам сельскохозяйственной техники и передовым методам выращивания различных культур. А вот о текущих событиях в политике почти ничего не знал. Прежде Сайлас не хотел засорять разум сына грозными прогнозами, в осуществлении которых весьма и весьма сомневался. Вразрез с советами проницательной Джессики, он даже за ужином, когда вся семья собиралась вместе, избегал тем о назревающем конфликте.

«И что Томас сможет со всем этим поделать?» — спрашивал Сайлас у Джессики.

«Предупрежден — значит, вооружен», — отвечала она ему.

«Вооружен? Чем вооружен?»

«Я имею в виду план спасения плантации от разорения на случай, если начнется война».

Сайлас наблюдал за тем, как мексиканский сокол устремился вниз к земле в погоне за быстро убегающей ящерицей. Мужчина решил, что увиденное им как нельзя лучше символизирует собою приближающийся кризис.

— Линкольн освободит рабов, и плантаторству придет конец, — ответил он сыну. — После этого придет конец и тому образу жизни, который мы все ведем.

Томас, плотно сжав массивные толиверовские челюсти, уставился вдаль. Он хорошо вырос вверх и раздался в плечах. Теперь уже настоящий мужчина, а не юноша, но в памяти Сайласа он все еще оставался зеленым юнцом, простым, доверчивым и наивным, ничего не знающим о мире за пределами Сомерсета. И в этом отец также винил себя.

«Только себя ты должен благодарить за то, что Томас будет жить и умрет за плантацию, — говорила ему Джессика. — Разве не эту страсть ты хотел разжечь в сердце нашего сына?»

«Хотел, но не в урон всему остальному».

«Ему, как и тебе, придется на своем опыте узнать, что земля и выращивание хлопка — не единственное, что есть на свете».

Сайлас тоже умел «читать» мысли сына. Сейчас Томас воображал себе, как Сомерсет, его наследство, земля его отца, все, ради чего он живет, будет разрушено.

— И что же станет с домом? — спросил Томас.

К этому вопросу Сайлас был готов. Именно ради того, чтобы ответить на него, он и поехал вместе с сыном в это уединенное, способствующее раздумьям место. Если начнется война, Томас пойдет воевать. Он не воспользуется своим законным правом единственного сына в семье, не воспользуется богатством своего отца и не заплатит кому-нибудь, чтобы тот пошел на войну вместо него. Именно эта железная уверенность касательно сыновей не давала Сайласу, Джереми и Анри спать по ночам, заставляя подолгу работать в кабинетах для того, чтобы хоть чем-то отвлечься. А их жены в это время лежали без сна в своих постелях. На Сайласа иногда накатывали болезненные видения: сын в самой гуще сражения, где он уязвим для винтовочного выстрела или сабельного удара. Мужчина представлял себе, как Томас попадает в плен, как он там мучится и в конце концов умирает. Кусок не лез ему в горло. Лоб покрывался пóтом. Кровь стучала в висках. Сайлас замолкал на полуслове, когда представлял все беды, поджидающие его единственного сына на полях брани.

«Мы должны дать ему цель в жизни, нечто, ради чего Томас будет беречь себя, нечто помимо нас самих», — предложила мужу Джессика.

«И какую же именно цель?» — уставившись на жену глазами с явными признаками хронического недосыпания, спросил Сайлас.

«Ты должен уберечь любовь всей его жизни».

«Сомерсет?»

«Ты и сам понимаешь, что надо сделать, Сайлас».

«Да, Джессика, благодаря тебе — знаю».

И вот, приняв предложение, сделанное женой уже давным-давно, Сайлас составил план спасения Сомерсета на тот случай, если исчезнет основная сила, питающая его соками жизни. Уверенность в том, что плантация ждет его возвращения, будет поддерживать Томаса. Сомерсет — его тихое пристанище. Видения великого будущего плантации очень сильно поддерживали самого Сайласа на его пути в Техас. Мечта о Сомерсете всегда была его путеводной звездой. Это видение придавало ему храбрости, но в то же время заставляло встречать опасности с осторожностью и терпением. Он никогда не уступал ужасу и отчаянию. Образ земли, которая ждет его, придавал смысла его борьбе и желанию выжить.

Именно эти чувства он хотел поселить в сердце Томаса. Сайлас не собирался потворствовать трусости, желанию оставаться в безопасности любой ценой, но он хотел, чтобы сын вел себя благоразумно, прислушивался к доводам рассудка, не рисковал глупо и необдуманно, уменьшая свои шансы вернуться в то место, которое любит. Перед лицом войны, когда паника, отчаяние или безрассудная храбрость часто берут верх, этого было явно недостаточно, но ничего большего предложить сыну Сайлас не мог. В конце концов ему придется вверить судьбу Томаса Всевышнему.

— Именно с этой целью я пригласил тебя сюда сегодня, Томас. Надо обсудить план спасения Сомерсета.

Спешившись, мужчины спрятались под тенью страдающего от засухи красного дуба. Они расселись на земле. Сайлас принялся объяснять.

Томас внимательно его выслушал, а затем задал вопрос:

— А по-другому нельзя?

Сайлас отрицательно покачал головой.

— Нельзя. Плантаторы Восточного Техаса поперхнутся, когда услышат о моем плане, но уверен, что все, кто захочет спасти хотя бы часть своего имущества, ему последуют.

— Да благословит Матерь Божья всех обездоленных, — произнес Томас.

Сайлас не сдержал легкого смешка.

— Аминь! Господь ведает, что если бы не твоя мама…

Глава 55

Тот случай с Иезекиилем стал поворотным пунктом в жизни Сайласа. Впервые плантатор увидел в чернокожем человеческое существо. Рабы стали для него людьми. Он старался разогнать непрошеные мысли, но некая сильная рука словно схватила его за подбородок и заставила смотреть на рабство уже другими глазами. Теперь Сайлас понимал, что, если не вдаваться в подробности, рабовладение представляет собою освященную законом экономическую систему, заставляющую одну социальную группу людей трудиться ради благосостояния другой без достойного вознаграждения за свой труд. Теперь Сайлас осознавал, что это несправедливо.

«Ладно, так-то оно так, — думал он, — но Сомерсет сгинет без рабского труда, а этого допустить нельзя. Ни за что».

Вскоре Сайлас приказал своему главному надсмотрщику Джасперу сообщить рабам, что с этих пор он не желает, чтобы его называли хозяином. Неграм самим разрешалось выбрать форму обращения. Все единодушно сошлись на «мистере Сайласе». Хозяину это очень даже понравилось, так как подобного рода обращение выражало определенную признательность к нему со стороны рабов, куда бóльшую, чем если бы его называли более официально «мистер Толивер».

Постепенно Сайлас принялся вводить на плантации другие новшества. В награду за верность и добросовестность он одарил наиболее прилежных работников акром земли, на которой они могли выращивать свой собственный хлопок. С вычетом стоимости семян и номинальной арендной платы за лошадей и сельскохозяйственный инструмент Сайлас отдавал весь доход от сбора урожая с этой земли работнику. В своих расчетах он был до мелочей честен. Со временем Сайлас осознал, что эти нововведения не только успокоили его совесть, но и оказались довольно выгодными. Находящиеся у него на особом счету звеньевые заняли особое социальное место среди своих же товарищей. Они работали еще лучше, и у Сайласа сложилось впечатление, что, предложи он им свободу, негры все равно останутся на плантации. А куда им, собственно говоря, идти? Где они смогут найти себе работу? Где они найдут себе еду, готовое жилье, медицинскую помощь и одежду? Мистер Сайлас — справедливый и честный хозяин. Он заботится о своих неграх. Надсмотрщики и управляющий рассказывали хозяину о результатах, поэтому Сайлас решил не останавливаться на достигнутом. Прежде чем кого-нибудь наказать, дело провинившегося разбирали со всей тщательностью. Поспешных решений не принимали. Когда беременность подходила к концу, мужьям разрешали оставаться подле своих жен. Женщины теперь работали в поле меньше часов, чем мужчины. Негритятам больше не наливали еду в стоящие во дворе корытца. Сайлас решил, что предосудительно обращаться с ними так, словно они поросята. Он поручил «Лесозаготовительной компании Уорика» изготовить несколько длинных столов и скамеек, где негритята, сидя, ели из мисок. Были введены дополнительные меры по улучшению гигиены и повышению безопасности труда его рабов. Были построены уборные. Домишки рабов вовремя ремонтировались. Вместо смоченной водою ткани работающим в поле выдавали широкополые соломенные шляпы. Для защиты рук тем, кто работает с топорами, пилами и прочими механизмами, выдавались рабочие перчатки. Для кладбища рабов отвели участок земли, находящийся достаточно высоко для того, чтобы грунтовые воды не затапливали могилы. Кладбище ограждала кованая изгородь, поросшая кустиками красной пираканты. На могилах стояли добротные кресты, на которых писались имена и годы жизни усопших.

Сайлас «отпустил вожжи», но не забыл о главной своей цели. Прежде всего он пекся о высоких доходах Сомерсета. По мере того как шло время, стало понятно, что губернатор Сэм Хьюстон ничего не сможет поделать с сепаратистами, засевшими в органе законодательной власти штата. Сайлас разделял взгляд губернатора на сложившуюся ситуацию: Соединенные Штаты еще смогут обойтись без Техаса, а вот Техас без Соединенных Штатов — нет. Толивер решительно выступал против горячих голов, которые призывали к поспешным и решительным действиям, не понимая последствий.

К октябрю 1860 года Сайлас созрел для осуществления идеи, предложенной Джессикой. Она заключалась в создании небольших хозяйств на арендуемой у него земле, и, похоже, это был единственный способ сберечь Сомерсет в случае отмены рабства. Теперь настало время рассказать о нем Томасу. Как объяснил сыну отец, гарантировать стабильную работу бывших рабов можно лишь заинтересовав их чем-нибудь. Он предложит главе каждой семьи участок земли, на которой разрешено будет выращивать хлопок. Он предоставит неграм жилье, еду, семена, сельскохозяйственный инвентарь и тягловых животных для возделывания земли. Когда урожай соберут и продадут, Сайлас, вычтя все свои затраты, разделит оставшиеся деньги над две равные части: одну часть получит он, другую — работник.

У плана были свои недостатки. Очевидным являлось то, что хозяева Сомерсета лишаются части своей прибыли.

— Твоя мама называет это «делиться», — сказал Сайлас.

Губы его при этом скривились не то в улыбке, не то в горькой усмешке.

Если не брать в расчет капризов Матери Природы и прочих напастей, урожай хлопка всецело зависел от трудолюбия тех, кто возделывал землю. Если угроза кнута исчезнет, не было никакой уверенности в том, что негры будут работать достаточно усердно, чтобы собрать обильный урожай. Зов Севера с его возможностями получить более легкую работу и зажить лучше среди представителей собственной расы, завоевав уважение с их стороны, был слишком соблазнительным. Многие, безусловно, поддадутся ему. Трудные годы могут принудить работников покинуть плантацию, оставив урожай пропадать на корню.

Но если Сомерсет дождется наступления годов стабильности, когда цены на хлопок вновь поползут вверх, плантацию ожидает очередной подъем. Со временем новые изобретения и методы возделывания земли смогут уменьшить риск, связанный с нерадивостью работников и нехваткой рабочей силы. Если фортуна ему улыбнется, он сможет даже скупить соседние плантации, которые, без сомнения, разорятся, как только отменят рабство.

Но все эти надежды и тревоги относятся к будущему. Для того чтобы быть готовым к неизбежному, как сказал отец сыну, он намерен увеличить число семей, наделенных собственными земельными участками. Любимчикам, которые доказали свою надежность, он даст еще больше акров земли. Ко времени, когда война закончится, Сайлас надеялся иметь под рукой достаточно освобожденных рабов, которые согласятся принять его предложение и останутся с заслужившим их доверие работодателем, а не отправятся в путь неизвестно куда наниматься к незнакомому хозяину.

— Но они ведь не будут знать, что их ждет до тех пор, пока не наступит удобное время им рассказать? — задал вопрос Томас.

— Совершенно верно. Я хочу, чтобы они на собственном опыте почувствовали, что значит, когда им платят за их труд. Пусть сначала разделят со мной прибыль. Это станет хорошим подспорьем, когда я предложу им арендовать у меня землю, на которой они прежде трудились, будучи рабами.

— И когда ты начнешь воплощать свой план в жизнь?

— Прямо сейчас, сегодня же, — ответил Сайлас.

Он развернул бумажный свиток и показал его Томасу. Это был план Сомерсета, разделенного на участки, подписанные разными именами.

— Взгляни-ка и скажи, что ты думаешь насчет того, как я разделил землю. Согласен с моим выбором тех, кому достанутся лучшие наделы?

Изучив план, Томас согласно закивал головой.

— Я бы и сам их выбрал. Вижу, ты выделил по акру каждому из сыновей Джаспера.

— Мы должны удержать их при себе, когда придет время. Джаспер будет рад, если его мальчики останутся жить на плантации. Первым делом мы поедем с доброй вестью к нему. Ну? Что думаешь о моем плане?

— План хорош… замечателен. Это единственный способ уберечь Сомерсет, если случится то, о чем ты мне рассказывал. — Свернув листок с планом, Томас вернул его отцу. — У меня есть только один вопрос, папа. Арендаторам позволят выкупать землю, на которой они работают?

— Пока я жив — нет, — заверил его Сайлас. — Надеюсь, и при твоей жизни такого не случится. В договоре об аренде я особо подчеркну то, что подобная возможность исключается. Если арендатор может себе это позволить, пусть покупает тягловых животных и сельскохозяйственный инвентарь, если не хочет платить мне за их аренду, но не мою землю. Пока я жив, никто, помимо Толиверов, не завладеет ни единым акром Сомерсета.

— Пока я жив — тоже, папа, — вторил ему Томас. — Я обещаю тебе.

Что-то внутри отца сжалось, когда он услышал клятву сына.

— Ну, тогда вперед!

Джаспер очень обрадовался, когда Сайлас предложил ему еще несколько акров, на которых он сможет выращивать свой собственный хлопок.

— В мое пользование?

— Да. Ты сможешь обрабатывать землю, а деньги класть себе в карман, — объяснил Сайлас.

Джаспер расплылся в широкой улыбке. Согласно собственным подсчетам чернокожего, сейчас ему было сорок два года. Он являлся отцом двух сыновей и одной дочери. Петуния была старшей из его детей и находилась в фаворе у Джессики. В семнадцатилетнем возрасте она родила дочь Эми, которой сейчас исполнилось четыре года. Ее муж утонул, когда его лодка перевернулась во время рыбной ловли на озере.

— О, мистер Сайлас… Я, конечно, очень благодарен, — заговорил Джаспер. — Я не знаю, что еще сказать, сэр… Вы самый щедрый хозяин…

— И еще. Сначала переговори с женой, и, если вы не против, а Петуния захочет, то я и моя супруга желали бы, чтобы она с дочерью жила у нас. Мэдди недавно умерла, и миссис Джессика считает, что из Петунии получится отличная экономка. Мы будем рады видеть ее малышку в нашем доме.

— Она будет очень рада, мистер Сайлас, когда узнает. Вы очень добры к нам, сэр.

Сайлас и Томас отправились к следующему «привилегированному» рабу, дабы обрадовать его новостью об увеличении его земельного участка. Сидя в седле, Сайлас бросил взгляд на Джаспера. Сколько же лет прошло с тех пор, как Джессика, его смелая маленькая жена, выступила против своего отца и избавила Джаспера от горькой судьбы, уготованной ему. Негр отплатил Джессике за ее храбрость верностью, преданностью и непреклонностью в выполнении своего долга по отношению к их семье. Джаспер смог бы отдать за нее свою жизнь. Он стал заботливым другом Джошуа, наставником — Томасу, а Сайласу… Джаспер стал посредником между хозяином и рабами. Он был хорошим человеком, заслужившим свободу, но, согласно новому плану, он проживет всю свою жизнь, почти не замечая разницы между старым и новым положением. Сайлас надеялся, что одну важную вещь негр так и не осознает: в отличие от прошлого, раб и хозяин теперь накрепко связаны и только вместе смогут спасти Сомерсет.

Глава 56

Из бельведера Джессика смотрела поверх кованой железной изгороди на подъездную дорогу, ведущую к выгону, где жители Хьюстон-авеню пасли своих лошадей. Стоял конец января 1861 года. Сегодня там паслась только одна лошадь — Полет Фантазии. Каждый раз, видя это животное, Джессика ощущала прилив печали при мысли о гибели Нанетт Дюмон. Точно, как по часам, с поводом в руке явился забирать кобылу Роберт Уорик. Молодой человек приветливо помахал рукой сидящей в бельведере женщине. Кобыла застригла ушами. Заслышав голос человека, она неспешно затрусила в его сторону, а затем, вытянув шею, понюхала Роберта. Парень надел на лошадь повод. Кобыла послушно пошла за ним в конюшню Дюмонов.

Джессика тяжело сглотнула. На глаза навернулись слезы. В последнее время женщина страдала излишком сентиментальности. Ее поразила «чума среднего возраста». Теперь ее глаза увлажнялись по любому поводу. Впрочем, собачья преданность Роберта памяти погибшей пять лет назад Нанетт могла бы почти у каждого вызвать слезы. После смерти своей подружки по играм Роберт добровольно вызвался заботиться о Полете Фантазии. Молодому человеку исполнилось двадцать лет, но он продолжал пестовать лошадь той, которую обещал взять в жены, когда вырастет.

Джессика вытерла глаза уголком шали. Ей не следует стыдиться собственных чувств. В последнее время появилось много поводов для того, чтобы пустить слезу, и будущее не предвещало конца гнетущим новостям, начавшим поступать незадолго до Рождества, когда Южная Каролина вышла из состава США. Через десять дней войска штата захватили государственный арсенал с оружием в Чарльстоне. После этого подстрекательского действия губернатор Френсис Пикенс, частый гость в Виллоушире, приказал открыть огонь по невооруженному федеральному транспортному судну, направленному на усиление гарнизона, засевшего в форте Самтер в Чарльстонской гавани.

— Началось, — прокомментировал новость Сайлас.

Голос его был хриплым, в нем звучало глубокое разочарование, пока он читал Джессике и Томасу телеграмму, в которой его брат сообщал о нападении на форт. В тот же день, когда обстреляли транспортное судно, о своем выходе из Союза объявил штат Миссури. На следующий день за ним последовала Флорида. Слова «Соединенные Штаты Америки» в ее конституции были заменены на «Конфедеративные Штаты Америки». Алабама немедленно последовала за нею. Луизиана, ожидалось, вскоре также выйдет из Союза. В Техасе политики склонялись к тому, чтобы провести референдум об отделении от США. Политические ветры дули в сторону, благоприятную для сепаратистов.

— Кто защитит Техас, если все здоровые мужчины отправятся воевать на Юг? — вслух выражал свое беспокойство Томас в беседах с родителями и друзьями. — Кто защитит их жен и детей от команчей, кайова и мексиканцев, которые только и ждут, когда Техас останется беззащитным, чтобы вторгнуться на его территорию? Федеральные силы обязательно постараются перекрыть водные пути и выход к побережью для того, чтобы мы не смогли подвозить продукты питания. Они попытаются уморить нас голодом. Я думаю, что стоит набрать рекрутов и сформировать бригаду для защиты нашей родной земли.

Родители благосклонно слушали Томаса, понимая здравомыслие его слов, но только беспомощно пожимали плечами. Однако желание Томаса организовать силы самообороны для патрулирования рек и морского побережья, а также на случай нападений индейцев произвело неблагоприятное впечатление на многих знакомых рабовладельцев, чьи сыновья уже отправились воевать за дело Юга. Они посчитали подобного рода заявления трусостью. С их точки зрения это было еще одним свидетельством того, насколько Толиверы отличаются от людей их круга. Во-первых, Сайлас Толивер женился на аболиционистке. Во-вторых, он создал прецедент, оскорбительный для всего плантаторского сообщества: он нянчился со своими рабами так, как ни один плантатор, и при этом получал немалый доход. Сайлас был единственным плантатором во всей округе, который решительно выступил против выхода из состава Соединенных Штатов. Он даже направился в законодательное собрание штата, где высказался в поддержку губернатора Хьюстона, выступающего за сохранение Союза. Исходя из всего этого, кажется неудивительным, что его сын предпочитает оставаться дома вместо того, чтобы бок о бок со своими техасскими братьями защищать народ и имущество Юга от вторжения северных захватчиков.

Джессика тяжело вздохнула. Чувствовать себя изгоем было ей не ново, но вызываемая этим чувством депрессия добавляла мрачных красок к восприятию происходящего. Теперь женщина, казалось, могла расплакаться даже от вида падающего с дерева листа.

Хоубаткер покинула Типпи. Однажды утром в конце октября, как раз в день рождения Джессики, мужчина, одетый словно премьер-министр Англии, вошел в недавно переименованный «Универсальный магазин Дюмона» и протянул Анри свою визитную карточку. Он пожелал встретиться с Типпи. Незнакомец оказался владельцем нью-йоркской фирмы, занимающейся дизайном и пошивом дамской одежды. Он видел изумительные фасоны платьев, сшитых по эскизам Типпи, на леди, приехавших в его родной город.

— Я знал, что рано или поздно это случится, — рассказывал Анри домашним и тем, кто еженедельно собирался у него на ужин, а именно Толиверам и Уорикам. — Из моральных соображений мне пришлось настоять на том, чтобы Типпи приняла его предложение. Такая возможность… зарплата, которую этот человек ей предложил… Как я мог ей запретить?

Он передернул плечами так, как это свойственно французам, но на его глазах блеснули слезы.

— Я смогу сопроводить Типпи в Нью-Йорк, — предложил Джереми. — У меня там дела.

Итак, они расстались — Джессика и ее подруга, шедшие рука об руку с самого детства. Теперь ее зовут Изабеллой, тем именем, которое Типпи дали при крещении. Так настоял ее новый работодатель. Типпи энергично и со слезами на глазах отказывалась от предложения, но Джессика видела в ее взгляде нечто, свидетельствующее о том, что подруга предвкушает то время, когда ее мечта станет явью. Именно этот взгляд помешал Джессике серьезно воспринять аргументы, которые Типпи выдвигала против переезда в Нью-Йорк.

— Ты должна ехать, Типпи.

— Как я могу от тебя уехать, Джессика?

— Выйдя через парадную дверь дома, дорогая. Это та возможность, которой ты ждала столько лет.

— Я испортила тебе день рождения.

— У меня будут еще дни рождения.

Типпи показала подруге вытянутый вверх большой палец, и та «подцепила» его своим.

— Что мы пообещаем друг другу? — спросила Джессика.

— Что вновь встретимся на твой пятидесятый день рождения.

Взгляд Джессики остановился на первых желтых крокусах и гиацинтах, показывающих свои нераспустившиеся головки из-за железной оградки вокруг бельведера. Большинство луковиц даже не проросли из-под земли, но увиденное напомнило Джессике о Типпи и тех далеких вазах с крокусами и гиацинтами. Подруга тогда перевязала цветы белыми атласными лентами. Это произошло много-много январей тому назад. Сегодня утром, когда Сайлас поцеловал ее на прощание, Джессика не решилась ему напоминать. Лицо мужа было бледным от волнения. Долгая череда бессонных ночей далась ему нелегко.

— Не жди меня и Томаса. Мы приедем поздно, — сказал он напоследок. — Мы должны помочь нашему управляющему и надсмотрщикам успокоить рабов и дать им работу, чтобы не маялись дурью.

Джессика прекрасно его понимала. Слухи о политической ситуации начали просачиваться в деревушки рабов и на хлопковые поля. Плантаторы подавляли малейшие признаки брожения среди негритянских масс. Джессика проводила мужа в путь, даже не упомянув о том, что сегодня — двадцать пятая годовщина их свадьбы.

— Миссис Джессика! — Петуния махнула зажатым в руке письмом, которое Джимми забрал на почте. — Мне кажется, это важное письмо. В противном случае я бы вас не беспокоила.

Джессика плотнее укуталась в шаль и приняла из рук Петунии сложенный листок плотной бумаги кремового цвета, запечатанный официального вида восковой печатью. Из обратного адреса следовало, что отправитель — юридическая фирма в Бостоне.

— Спасибо, Петуния.

— Миссис Джессика! Вы еще долго будете здесь сидеть? Становится прохладно, — обеспокоилась та.

— Напротив. Приятная температура. После летней жары еще более приятная, — несколько рассеянно промолвила хозяйка, читая написанное сверху.

— Уже время подавать ужин, — напомнила ей Петуния. — Может, вам лучше немного поесть? Мистер Сайлас и мистер Томас одному только Господу известно на сколько задержатся. Они привыкли ужинать холодными блюдами, но вы бы поели чего-нибудь, пока не остыло.

— Мне бы только чаю, — ответила Джессика. — Пожалуйста, вынеси чайник сюда. А я пока почитаю, что тут пишут.

— Сегодня у нас должны были бы подавать шампанское и торт, миссис Джессика. Вы даже забыли, что сегодня — годовщина вашего брака.

Джессика удивленно взглянула на свою молодую экономку.

— Как, ради всего святого, ты узнала?

— А как я могла забыть? В январе 1856 года у меня было воспаление легких. Вы настояли на том, чтобы меня перевезли в ваш городской дом, сказали, что так я буду всегда под присмотром врача. Я помню, как вы пришли прямо с бала в красивом платье и пощупали, горячий ли у меня лоб. Когда я спросила, почему вы так пышно одеты, вы сказали, что сегодня — годовщина вашей свадьбы. Вы еще назвали день — пятнадцатое января, а я запомнила.

— Точно, пятнадцатое января, — подтвердила Джессика.

Она и сама помнила тот прием. Сайлас назвал тогда двадцатую годовщину «вехой». Мы должны каждые пять лет устраивать грандиозный праздник в ознаменование нашего счастья.

— Но пусть это будет нашей тайной, Петуния, — сказала Джессика. — Мистер Сайлас расстроится, если узнает, что забыл о годовщине. В последнее время ему и так хватает, о чем волноваться. Скажи малышке Эми, что перед сном я ей почитаю.

— Слушаюсь, миссис Джессика. Она будет очень рада, а чай я принесу сейчас же.

Джессика сломала печать на письме. Его содержание свело на нет все ее старания не давать воли слезам. Умерла тетя Эльфи. Свою мягкосердечную вдовствующую тетушку Джессика не видела с того самого дня сплошных унижений в канун Рождества на родительской плантации. Тетя Эльфи умерла в день, когда Южная Каролина вышла из Союза. В письме от душеприказчика выражались соболезнования, описывались подробности кончины ее тети, а главное, сообщалось, что все состояние Эльфи Саммерфилд, как ни странно, завещано ей — Джессике Виндхем Толивер. Душеприказчик просил Джессику приехать в Бостон для подписания необходимых документов и вступления в права владения особняком «в отличном состоянии», который отходит ей по завещанию тети.

Воспоминания о величественном здании до сих пор свежи были в ее памяти. Во время обучения в пансионе Джессика провела много счастливых дней, сидя в гостиной, отделанной в викторианском стиле, завтракая и обедая в небольшой солнечной столовой, ночуя по выходным в обитой обоями с цветочным узором спальне, которую все называли «комнатой Джессики». Теперь этот дом и вся его богатая меблировка принадлежат ей.

И что ей со всем этим делать? Как она сможет сама отправиться на Север, ставший вражеской территорией, и вступить в права владения?

Глава 57

Когда Сайлас вернулся домой, Джессика уже спала. Сон у нее был глубоким. А утром, когда женщина проснулась, муж уже ушел. На его подушке подле нее лежали испачканная землей алая роза и записка. Женщина прочла: Извини меня, любимая! Я совершенно забыл о годовщине, но обещаю, что возмещу все сполна владычице моего сердца. Навечно твой, Сайлас.

Джессика поднесла цветок к носу и вдохнула его аромат. Сайлас, должно быть, сорвал его на плантации, где несколько саженцев ланкастерских роз, привезенных из Южной Каролины, все еще распускались цветом каждый год. Жена Джаспера заботилась об этих цветах. Именно поэтому на плантации до сих пор осталось кое-что от некогда пышного розария.

Джессика почувствовала досаду. Теперь она сможет рассказать Сайласу о смерти тети Эльфи только поздно вечером. Только перед сном она сможет дать мужу прочесть письмо от душеприказчика. А ведь им необходимо в самое ближайшее время принять решение касательно того, следует ли ей, южанке и жене плантатора, отправляться в Бостон, в этот бурлящий котел аболиционизма и военной лихорадки.

Возможный выход из сложившегося затруднительного положения предложил Джереми, когда зашел днем для того, чтобы принести номер «Атлантического ежемесячника». Согласно договоренности члены трех семейств обменивались периодическими изданиями, дабы уменьшить непомерные почтовые издержки на пересылку. Журнал был основан в 1857 году в Бостоне и печатал статьи, представляющие почти исключительно «северную», аболиционистскую точку зрения. Это обстоятельство служило дополнительным поводом сомневаться в преданности этих семей делу Юга.

Джереми застал Джессику за обрезанием розовых кустов. Радостная Эми, пятилетняя дочь экономки, играла подле, лепя из грязи куличики.

— Доброе утро, Джесс! Как поживают твои розы?

— Не особенно хорошо, Джереми. Моя родня понесла утрату. У тебя есть время, чтобы посидеть и выпить чашечку кофе?

— Всегда с радостью.

— Я скажу Петунии. Сядем в бельведере, чтобы я могла приглядывать за малышкой.

За чашечкой кофе Джессика рассказала другу о смерти тети.

— Я хорошо ее помню, — сказал Джереми, — милая миниатюрная женщина. Я видел, что она в тебе души не чает.

— Ты, как всегда, прав. В своем завещании тетя Эльфи оставила мне все, чем владела.

Джессика рассказала ему о содержании полученного письма и о стоящем перед нею непростом выборе.

— Ее душеприказчик ясно выразился на тот счет, что предпочел бы, чтобы я самолично присмотрела за продажей дома и всей обстановки, а не перепоручала это его конторе. Уверена, что Сайлас будет категорически против этого. Он не захочет, чтобы я ехала на вражескую территорию, когда война может начаться в любую минуту. Признаюсь, я не уверена, что мне достанет на это храбрости. Если войну официально объявят, когда я буду на Севере, вполне возможно, я не смогу вернуться домой.

— Я собираюсь поехать в Нью-Йорк через несколько дней по делам. Надеюсь, мне удастся успеть туда и обратно до того, как раздадутся первые залпы. Если хочешь, я могу уладить все дела с тетиным наследством от твоего имени. Добраться до Бостона труда не составит. Я уверен, что письмá к ее душеприказчику будет достаточно, дабы я смог действовать от твоего имени.

Настроение у Джессики поднялось.

— Ой, Джереми! Правда? Тебе я всецело доверяю, но, боюсь, что продажа дома, прочих вещей и вся эта бумажная волокита задержат тебя на Севере. Я уже не говорю о всевозможных неприятностях, которые могут с тобой приключиться.

Лицо мужчины расплылось в мальчишеской улыбке. С того памятного дня, когда он стоял рядом с Сайласом на их свадьбе, Джереми не особенно постарел, чего нельзя было сказать о ее муже. Когда-то черные как вороново крыло волосы Сайласа теперь почти полностью поседели.

— Не волнуйся за меня, — сказал Джереми. — Я вернусь обратно в целости и сохранности. Мои деловые партнеры и друзья на Севере помогут мне.

Допив кофе, мужчина встал.

— Поговори с Сайласом и дай мне знать. Я уезжаю послезавтра. И еще, Джесс…

Джереми запнулся. Между его бровями на лбу пролегла складка.

— Да, Джереми?

— Ты помнишь, что по законам Техаса право распоряжаться собственностью, унаследованной женщиной по завещанию, распространяется исключительно на нее, но никак не на ее супруга?

Джессику слова друга озадачили.

— К чему ты мне об этом говоришь?

— Я советую тебе оставить деньги после продажи недвижимости тети в бостонском банке. Я думаю, что все мы не сомневаемся в плачевном для Юга исходе войны. Наши банки обанкротятся, а деньги мало чего будут стоить. Только тот, кто проявит достаточную прозорливость, переведя деньги из Техаса и поместив их в надежное место, сможет более-менее благополучно пережить последствия.

— И ты тоже собираешься так поступить? — спросила Джессика.

Хотя Джереми не особо распространялся об успехах своих деловых авантюр, ни для кого не было секретом, что Уорики стали самым богатым семейством в округе и одним из таковых в Техасе.

— Именно с этой целью я решил отправиться в Нью-Йорк, — беря шляпу в руки, сказал Джереми. — Подумай над моими словами. Если мое предложение тебе не по душе, забудь о нем.

Когда он ушел, Джессика поразмыслила и решила, что его предложение ей нравится. Она вспомнила, что в 1840 году Техас принял закон, согласно которому замужние женщины обладают всей полнотой прав распоряжаться своей собственностью, как обретенной ими до брака, так и полученной уже в замужестве. Не то чтобы Сайлас когда-либо этого хотел, но после 1840 года он уже не имел права продать Типпи.

Задумавшись, Джессика сунула письмо в карман и, поднявшись с кресла-качалки, направилась в сад за Эми. Настало время малышке немного перекусить. Девочка вся испачкалась в грязи. В этом была доля ее вины, так как Джессика не запретила ребенку делать куличики. Она взяла Эми на руки и понесла в дом. Прежде чем есть испеченный матерью пирог с черносливом и пить молоко, ребенок должен умыть руки и лицо.

Помогая девочке умыться, женщина обдумывала предложение Джереми. Было бы разумным оставить деньги тети Эльфи, теперь ставшие ее деньгами, в том же банке, в котором они до сих пор хранились. Все эти годы плантация процветала, но они зачастую жили от урожая к урожаю. Сайлас никак не мог подавить своего желания купить больше земли, если предоставлялась такая возможность, пополнить поголовье тягловых животных, докупить новейшего сельскохозяйственного инвентаря, построить больше хлевов, сараев и изгородей. Иногда у них в семье ощущался недостаток наличных денег. Счета, впрочем, всегда оплачивались вовремя, и на содержание рабов денег не жалели, но душу неизменно волновал вопрос: «А что, если урожая не будет?» Летняя засуха полностью истощила их сбережения. Еще один повод задуматься над тем, как легко их карманы могут оказаться пустыми. После войны будут проблемы с наймом рабочей силы, деньги обесценятся, а землю нельзя будет продать. Как они смогут спасти плантацию без денег тети Эльфи?

Джессика отослала Эми к матери на кухню и отправилась в маленькую гостиную. Надо было остаться наедине с собой и упорядочить новое направление собственных мыслей. Если деньги, полученные от продажи ее наследства, перевести в Техас, они вскоре пойдут той же дорожкой, что и все их сбережения до этого. После двадцати пяти лет брака Джессика знала характер мужа ничуть не хуже, чем свой собственный. Сайлас не сможет устоять перед искушением и потратит деньги на нужды плантации, а она не сможет ему в этом отказать. Джессика верила в успех плана Сайласа по спасению Сомерсета после войны, но множество непредвиденных обстоятельств могло помешать его осуществлению, а свободных денег на спасение земли, которую должен унаследовать Томас, не будет.

Джессика вытащила письмо из кармана и сунула в специальное отделение своего секретера. После этого она подергала за шнурок звонка, вызывая Джимми. Послав его с поручением, женщина положила перед собой лист бумаги и макнула кончик пера в чернильницу.

Джереми пришел почти сразу же после того, как Джессика закончила писать.

— Джимми успел вовремя, Джесс, — входя в столовую, сообщил он. — Я как раз собирался идти в свою контору. Как я понимаю, это касательно моего предложения?

Джессика протянула написанное ею письмо. Запечатано оно было темно-зеленой восковой печатью с изображением розы, эмблемы дома Толиверов.

— Я решила принять твое любезное предложение, Джереми. Ты будешь действовать от моего имени. Здесь я написала письмо душеприказчику тети Эльфи. Ты сможешь от моего имени продать ее дом и все движимое имущество.

— А как мне поступить с деньгами?

— В этом письме я также уполномочиваю тебя открыть счет на мое имя в банке, где уже хранятся деньги тети Эльфи.

Золотистые брови Джереми вопросительно приподнялись.

— Сайлас согласился, чтобы деньги оставались в Бостоне?

Джессика приподняла подбородок и остановила на мужчине твердый взгляд.

— Такой взгляд я уже видел у моего боксера, когда пес утащил с чайного столика и съел целый торт, — сказал Джереми. — Что случилось, Джесс?

Джессика взмахом руки пригласила Джереми присесть. Сама она, шурша кринолином, вернулась за стол.

— Сайлас не знает о смерти тети Эльфи, не знает, что она оставила мне наследство. Он не видел письма ее душеприказчика. Сайлас уехал сегодня рано утром. У меня не было времени показать письмо мужу.

— Я уже говорил тебе, что уезжаю через несколько дней. У тебя будет достаточно времени показать Сайласу письмо и обсудить, как лучше поступить с деньгами.

Лицо Джессики приняло бунтарское выражение.

— Я не хочу обсуждать это с ним. Я не хочу, чтобы Сайлас узнал о деньгах. У меня есть на то свои основания, Джереми. И не смотри на меня так. Я понимаю, что поступаю нечестно по отношению к Сайласу, но я пекусь о его же благе, о благе нашего сына и Сомерсета. Если деньги окажутся тут, Сайлас обязательно приберет их к рукам. Да простятся мне мои слова, но ты, как и я, прекрасно знаешь, что я говорю чистую правду. Толиверы никогда не были рассудительны в денежных делах так, как Уорики. — Джессика еще выше приподняла подбородок и важно добавила: — Если груз обмана по отношению к ближайшему другу слишком тяжел, я пойму.

Не пряча письма в карман, Джереми немножко помолчал, а потом произнес:

— Если я откажусь, что ты будешь делать?

— Я поеду в Бостон сама. Если меня застанет там начало войны, я останусь жить в доме тети Эльфи под защитой Сары Конклин.

Джереми встал.

— Я вижу, что ты приняла решение.

Мужчина отвернулся, словно нуждался в уединении для того, чтобы все обдумать. Его рука провела по выбритому подбородку. Ни он, ни Сайлас не носили бород, хотя сейчас это считалось модным. Спустя некоторое время он вновь повернулся к женщине.

— Это пойдет на благо Сомерсету?

— Сайласу и Томасу.

— Это одно и то же.

Джереми подошел и заглянул ей в глаза.

— Ты понимаешь, что случится, если Сайлас узнает о том, что я действовал у него за спиной? — спросил он.

— Я понимаю, чем ты рискуешь, Джереми. Мне самой неудобно просить тебя об этом. Я хорошо осознаю, сколь сильно вы, мужчины, цените дружбу, но я не вижу другого способа спасти мечты Сайласа о светлом будущем Сомерсета. По окончании войны ему потребуются деньги, а достать их будет неоткуда.

— Я дольше тебя знаю о мечтах Сайласа насчет Сомерсета, — мягким голосом произнес Джереми. — Ладно, я согласен. Надеюсь только, что он никогда не узнает, чья рука тебе помогала.

Джессика, шурша шелком, встала и шагнула в сторону мужчины. Она положила руку на лацкан его отлично сшитого сюртука.

— Он никогда не узнает этого от меня, Джереми. Я тебе обещаю. Большое спасибо.

— Очень мило. Обещание и благодарность всегда склоняли меня следовать малейшему твоему желанию, — сказал Джереми, скрепляя договор коротким рукопожатием. — Как я понимаю, ты бы хотела, чтобы я наведался к Типпи, когда буду в Нью-Йорке?

— Если нетрудно, то да.

— И заехал к Саре Конклин, когда буду в Бостоне?

— Я не осмеливаюсь просить.

Глаза Джессики расширились, горя надеждой.

Джереми хохотнул и сунул письмо во внутренний карман сюртука.

— Можешь осмелиться, Джессика Виндхем Толивер. За адресами я зайду позже…

Глава 58

12 апреля 1861 года, в предрассветный час, Сайлас закричал во сне. В кошмарном ночном видении его мать вновь повторила свое проклятие.

— Нет! — завопил он и напугал своим криком спавшую рядом жену.

Джессика взглянула на большой циферблат каминных часов. Даже в лунном свете, проникающем в спальню через приоткрытое окно, было видно, что сейчас — половина пятого утра.

— Сайлас! Проснись! У тебя кошмар! — коснувшись плеча мужа, позвала она.

Женщина в испуге отдернула руку.

— Господи! В комнате прохладно, а ты весь вспотел…

Сайлас приоткрыл глаза. Ночной кошмар отпустил его из своих удушающих объятий в полутьму предрассветного часа. В спальне было холодно. Зима в этом году затянулась.

— Я вновь видел этот сон, — произнес он.

— Какой сон?

Сайлас рывком приподнялся в постели и оперся спиною о спинку кровати. Рукой он провел по влажным от пота волосам, а затем взял с прикроватного столика стакан с водой и глотнул, увлажняя сухую гортань. Сайлас никогда прежде не рассказывал Джессике о проклятии матери, наложенном на Сомерсет, а также о его страхе, что проклятие падет на последнего из оставшихся у него сыновей, забрав у того жизнь. За минувший тревожный год Елизавета то и дело являлась к нему во сне и повторяла свою страшную угрозу. Каждый раз Сайлас просыпался от стучащего в ушах сердца, весь липкий от пота. Он содрогался от страха настолько сильного, что мог вскочить в постели, а потом всю оставшуюся ночь лежать без сна.

Но никогда прежде Сайлас не видел во снах, чтобы угрозы матери принимали реальные образы. Этой ночью мать вперила указующий перст во что-то, сокрытое высокими стеблями хлопчатника, растущего на полях Сомерсета. Видишь! — закричала она. — Я же говорила, что твоя земля проклята! И Сайлас увидел тело Томаса, лежащее среди ровных рядов хлопчатника в цвету.

На этот раз, несмотря на доводы рассудка и свою всегдашнюю осторожность, мужчина выпалил:

— Джессика! Ты веришь в проклятия?

Немедленного ответа не последовало. Сайлас повернул голову и устремил затуманенный взгляд на жену. Его встревожил собственный эмоциональный всплеск и многозначительное молчание Джессики. Помнит ли она свои слова, когда они увидели неподвижно лежащее тело Джошуа? Не растревожил ли он в ней угольков, которые тихо тлели все эти годы под слоем пепла?

— Я верю в то, что проклятие — это всего лишь отсутствие природного благословения, — сказала Джессика. — Все равно что наступает сезон дождей, а дождя-то нет.

«Все равно что женщина, рожденная стать замечательной матерью, не может выносить ребенка», — подумалось Сайласу.

— Ты не считаешь, что проклятие насылает Бог за прошлые грехи? — спросил он.

Сайлас надеялся, что жена отмахнется от его вопроса как от несусветной чуши. Он не знал, верит ли она в божественный дух. Джессика посещала церковь потому, что Сайлас считал это приличным. Она ничего не имела против того, чтобы его сыновей учили христианской вере, которой они, выросши, могли бы строго придерживаться или нет, но сама Джессика особым религиозным пылом не отличалась. Сайлас никогда не слышал, чтобы жена взывала к Богу, даже в минуты величайшего отчаяния, или читала Библию. От внимания мужа не укрылось, что Библия короля Якова, на которую легла рука Джессики во время венчания, ни разу не снималась с полки, на которую ее поставили.

— Я никогда об этом не задумывалась, — сказала Джессика.

Женщина крепко обняла мужа и положила свою голову ему на голую грудь.

— Расскажи мне об этих снах, любимый. Я уверена, что они имеют какое-то отношение к проклятию.

Любимый… В голосе женщины звучали нежность и утешение. Она готова была его выслушать и понять. Сайлас удивился, почувствовав, что из глаз его текут слезы. Джессика изредка называла сына «дорогушей», но муж мог бы пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда жена обращалась к нему самому с простыми словами любви и признательности. Джессика, в отличие от Камиллы, Бесс и, Боже избави, Стефани Дэвис, не относилась к тому типу женщин, которые то и дело усыпают свою речь нежными словечками. Именно поэтому любая нежность из ее уст очень ценилась Сайласом. Почувствовав облегчение, он поцеловал жену в макушку. Осмелится ли он рассказать Джессике о «проклятии» матери, которое преследует его с тех пор, как первое семя упало в почву Сомерсета? Следует ли ему рассказать о кардинальном решении, которое должно устранить самый большой страх его жизни… их жизней?

Принимать решение одному не годится.

— Моя мама предрекла, что на Сомерсет падет проклятие за ту жертву, которую я принес ради своего тщеславия, ради того, чтобы стать владельцем собственной плантации, — принялся объяснять Сайлас. — Я не придал ее словам никакого значения. Я решил, что имею дело с разозленной, разочарованной женщиной, которая хотела бы видеть в невестках совсем другую девушку. Но потом случился тот выкидыш. Ребенок, зачатый в страсти и радости, так и не появился на свет. После рождения Томаса у тебя снова был выкидыш, а потом… Ты уже не могла забеременеть. И когда мы потеряли Джошуа…

Джессика беспокойно заерзала в его руках. Муж крепче сжал ее в своих объятиях, помешав отстраниться в приступе душевной боли.

— Ты мне тогда сказала: «Сайлас! Мы прокляты». Ты помнишь?

Кивком головы она подтвердила правдивость его слов.

— После этого я стал думать, а не прокляты ли мы на самом деле. Я и моя ни в чем не повинная жена наказаны за ту сделку, которую я заключил с дьяволом в Южной Каролине, за то оскорбление и душевную рану, которую я нанес Летти, за эгоистичную и злонамеренную торговлю, которую я вел ради владения землею.

Джессика лежала без движения. Сайлас подумал, что жена может превратно истолковать его слова. А почему бы нет? Мужчина приподнял ее голову за подбородок и взглянул ей в глаза.

— Я ни секунды не жалел о том, что женился на тебе, Джессика. Скажи мне, ты ведь тоже, да?

Женщина высвободилась из его объятий, поправила подушки у себя в изголовье и села, опершись на них спиною.

— Да, я тоже, Сайлас. К чему ты мне все это говоришь?

— Я не думаю, что с проклятием покончено, — без обиняков высказался муж. — Я боюсь, что рок нанесет нам последний удар.

Мужчина отбросил одеяло и встал с кровати. На нем были одни подштанники.

— Мадам не против, если я закурю? — спросил он, облачаясь в халат.

— Нет, не против, если вместе с дымом из твоей головы выветрится вся эта глупость, — сказала Джессика.

Сайлас раскурил манильскую сигару и глубоко вобрал в легкие дым.

— Ты считаешь это глупостью, Джессика?

— Сайлас Толивер! — бросив сердитый взгляд на мужа, повысила голос Джессика. — Я разум потеряла от горя, когда погиб Джошуа. В тот момент мне казалось, что мы прокляты из-за того, что не в состоянии сохранить жизнь нашим детям. Но позже я поняла, что все это капризы природы. Смерть Джошуа была несчастным случаем, вполне естественным, когда имеешь дело с любознательным, склонным к приключениям двенадцатилетним мальчиком. Будем благодарны тому, что у нас есть здоровый, умный и энергичный сын. Он станет хорошим хозяином Сомерсета. Единственная наша забота — чтобы с ним ничего плохого не случилось.

— Вот именно! — Сайлас взмахнул зажатой в руке сигарой. — Безопасность нашего сына! Единственное, чего мы оба желаем, — сохранение жизни нашему мальчику. Его жизнь — самое важное на свете, куда важнее благоденствия Сомерсета.

Джессика повернулась к мужу в профиль. Она не могла спокойно его слушать.

— К чему ты ведешь, Сайлас?

Мужчина положил дымящуюся сигару в пепельницу. Вернувшись к кровати, он уселся подле жены. Джессика невольно отстранилась. Сомнения в здравости его рассудка читались в ее темных глазах.

— Что, если… из-за моей одержимости Сомерсетом проклятие падет и на Томаса? — спросил Сайлас. — Что, если Господь Бог в качестве последнего наказания за ту сделку, что я заключил с твоим отцом, вознамерился лишить мою плантацию наследника?

Джессика в знак упрека шлепнула мужа по руке.

— Это просто смехотворно! — воскликнула она. — Абсурдно! Если… если Томас и погибнет, то так называемое проклятие не будет иметь к этому никакого отношения. Виноватыми будут глупцы, развязавшие войну!

— Но чтобы наверняка… Я… Джессика, я… — голос мужчины осип. — Я думаю о том, чтобы избавиться от Сомерсета… продать плантацию. Надо сделать так, чтобы проклятие не настигло Томаса, сделать все что угодно, лишь бы он вернулся домой живым.

Джессика, бледная, как наволочка на подушке, обхватила его обеими руками.

— Сайлас! Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Ты болтаешь несусветную чушь. Проклятий в природе не существует. Богу все равно, есть ли у тебя Сомерсет или нет. Ты на самом деле считаешь, что, лишившись плантации, Томас почувствует себя в большей безопасности?

Джессика сердито мотнула головой. В голосе ее звучало недоверие, переходящее в панику.

Сайлас освободился из ее хватки. Встав с постели, он приложил палец ко рту. Спальня сына располагалась рядом со спальней родителей.

— Не так громко, — произнес он. — Окно открыто. Я не хочу, чтобы Томас нас услышал.

— Я тоже, — с гневом произнесла Джессика. — А теперь ответь мне. Ты серьезно веришь, что эта жертва сможет гарантировать Томасу благополучное возвращение домой?

— Не знаю. Во сне я видел мертвого Томаса, лежащего среди стеблей хлопчатника на поле Сомерсета. Я видел его труп так ясно, словно это было наяву.

Сказанное заставило женщину смолкнуть. Она плотно сжала губы. Мужчина догадался, что жена сейчас представляет себе эту страшную сцену. Сайлас подобрал сигару и втягивал в себя дым до тех пор, пока не почувствовал, что тот жжет ему легкие.

— Это был всего лишь сон, — наконец проговорила Джессика, — всего лишь сон, Сайлас, ничего больше. Если ты продашь Сомерсет, ты продашь сердце Томаса. Выживет он или нет, а без сердца наш сын жить не сможет.

— Он выживет, — сказал Сайлас.

— Ты так считаешь?

Отбросив в сторону одеяло, женщина сунула ноги в ночные туфли. Подойдя к мужу, она обвила его руками за шею.

— Сайлас! Если бы ты не «заключил сделку с дьяволом», как ты выразился, то сам посуди, чего бы лишился. Ты бы не взял меня замуж. Я бы состарилась в английском монастыре, не ведая, что значит любить и быть любимой, быть женою и матерью. Ты не стал бы отцом Томасу и владельцем земли, которая является твоей благодаря твоей же храбрости, тяжелому труду и упорству. Ты никогда не исполнил бы своего предназначения, никогда не познал бы счастья, успеха и уважения — всего того, что у тебя есть сейчас. Будь со мной до конца откровенен, дорогой! Ты бы пожертвовал всем этим ради того, чтобы всю свою жизнь прозябать в Квинскрауне? Жизнь повернулась так, что Летти, судя по всему, счастлива, у твоей мамы есть внуки, а ты и я… Где же здесь проклятие? Вместо того, чтобы подозревать Бога в мстительности, не проще ли поверить в то, что Провидение позаботилось о твоем благополучии, когда ты заключил «договор с дьяволом»?

Слезы навернулись Сайласу на глаза. Слова Джессики, с их логичностью, произвели на мужчину благоприятное воздействие. Демоны, терзавшие его душу, отступили. Быть может, вся его вина заключается лишь в том, что он следовал предначертанным ему свыше путем. Всевышнему ведомо, что груз ответственности Толивера подобен приговору суда. Отложив сигару, Сайлас обнял жену.

— Я никогда не любил тебя так сильно, как сейчас, — произнес он.

Его голос дрогнул от осознания чуда — оковы спали с его души.

— В таком случае докажи мне это, — ведя мужа обратно к кровати, сказала Джессика.

Глава 59

Томас, неприятно удивленный и взволнованный, отошел от приоткрытого окна спальни родителей. Он слышал каждое слово, произнесенное отцом и матерью. Страдая бессонницей, Томас, взяв стул из своей спальни, вышел на веранду и уселся там в ожидании рассвета, как вдруг услышал крик отца. Молодой человек вскочил на ноги, намереваясь бежать к родителям, но звук голоса матери остановил его. Томас понял, что отцу приснился плохой сон.

Желая убедиться, что с папой все в порядке, Томас подошел поближе к открытому окну их спальни. Его отцу исполнилось пятьдесят пять лет, и несчастья последних месяцев сказались на нем самым печальным образом. Год назад в том же возрасте внезапно умер городской ювелир. Рассказывали, что ночью, лежа подле жены на супружеском ложе, он увидел во сне нечто настолько ужасное, что сердце его не выдержало.

Томас подумал, что у отца имелись все основания страдать от ночных кошмаров. События последних месяцев звучали над ними погребальным звоном. Все обращения Сайласа Толивера к законодательному собранию штата и к влиятельным друзьям с мольбами помешать отделению Техаса от федерации ни к чему не привели. Первого февраля Техас стал седьмым штатом, присоединившимся к недавно созданным Конфедеративным Штатам Америки, для краткости называемым попросту Конфедерацией. Старинный друг отца, губернатор Сэм Хьюстон, был смещен со своего поста после того, как, закрывшись в подвале здания законодательного собрания штата в Остине, отказался выйти и подписать документы, провозглашающие выход из федерации. Несмотря на советы осторожных друзей, отец без устали отстаивал взгляды губернатора касательно неизбежности беды, которая последует за расторжением договора, столь выгодного Техасу. Отец места себе не находил, когда общественное мнение повернулось против Сэма Хьюстона и заставило героя сражения у Сан-Хасинто, человека, которому штат был столь многим обязан, подать в отставку и уехать на свою ферму в Хантсвилле.

Но отец продолжал попытки убедить каждого, кто соглашался его выслушать, в том, что Югу не хватает людей, не хватает оружия, и, вообще, он обречен на поражение.

Примером типичного восприятия его слов может послужить следующий случай. На собрании городского совета, созванного для обсуждения последствий выхода Техаса из федерации и грядущего вооруженного конфликта, один из фермеров осмелел до такой степени, что позволил себе непочтительно говорить с многоуважаемым Сайласом Толивером.

— Почему мы должны его слушать? Он годами твердил, что никакой войны не будет.

— Это было до того, как избрали мистера Линкольна, — возразил Сайлас. — Прислушайтесь к голосу вашего разума. Только каждый третий избиратель в Техасе владеет рабами. Почему меньшинство должно толкать весь штат к экономической пропасти, отправлять людей на смерть за дело, заблаговременно проигранное?

Ответом ему стали шиканье и свист. Не более вежливой была реакция со стороны других плантаторов, которым отец пытался втолковать, что, переняв его стиль хозяйствования в Сомерсете, они смогут уберечь себя от разорения, если отменят рабство. Все они беззаветно верили в то, что победа будет за Югом. Ни один президент северян не имеет права запрещать гражданам Конфедерации владеть рабами. Великобритания и Франция в случае войны займут сторону южных штатов. Соединенные Штаты пойдут на попятную. Эти две великие европейские державы нуждаются в хлопке, а без рабов хлопок выращивать невозможно. Эти страны ни за что не потерпят, чтобы правление мистера Линкольна мешало выгодному импорту.

Томас видел, как отец бледнеет, слушая оптимистические речи своих собеседников.

— Почему эти глупцы не понимают, ведь лондонские перекупщики ясно предупредили: на английских складах лежит полным-полно хлопка. В Европе сейчас более обеспокоены неурожаем пшеницы, — стенал он в разговорах наедине с сыном. — Великобритании больше нужно зерно Севера, чем хлопок Юга!

Позиция отца в связи с провозглашением независимости штата и устойчивая слава матери в качестве противницы рабства сделали семью Толиверов почти изгоями. К немалому огорчению Сайласа, его не переизбрали в городской совет. Родители больше не приводили своих детей в клуб юного читателя, организованный Джессикой. Только высокий статус первых поселенцев и основателей Хоубаткера вкупе с нерушимыми дружескими отношениями с Дюмонами и Уориками спасли их от участи полных изгоев. Анри Дюмон и Джереми Уорик были настолько богаты и обладали таким большим влиянием не только в округе, но и во всем штате, что никто не осмеливался исключать Толиверов из списка приглашенных. Впрочем, те не принимали приглашений.

Самым тяжелым обвинением, по мнению Томаса, было утверждение Лоримера Дэвиса, что Сайлас Толивер сошел с ума от страха за сына. Он, мол, боится, что в случае войны может лишиться сына, а Сомерсет — наследника. Плантатор заявил, что не стоит слушать разглагольствования Сайласа Толивера, направленные против выхода из состава США. Всему причиной — отцовская тревога и боязнь, что Сомерсет ждет запустенье.

Сегодня ночью, стоя у окна родительской спальни, Томас невольно получил доказательство в поддержку слов Дэвиса. Мысль, что отец всерьез обдумывает возможность продажи плантации ради того, чтобы «обеспечить» его безопасное возвращение с войны, вызвала у Томаса отвращение. Боже правый! Что за несуразная мысль! Он знал, что отец очень его любит, возможно даже слишком сильно… Но продавать Сомерсет! Продавать ради избавления от воображаемого проклятия… Слава Богу, что мама переубедила отца, заставив увидеть всю смехотворность его планов.

Томас сидел у себя в спальне, выбитый услышанным из колеи. Выходило, что неясные слухи, которые просачивались к нему, имели под собой больше оснований, чем он думал прежде. Нити слухов, намеков, шепотков, едва знакомых имен, его собственных впечатлений вкупе со знанием истории семьи начали соединяться воедино, образуя гобелен с четким рисунком. Томас никогда не сомневался в том, что мама и папа любят друг друга, но до него доходили слухи, будто бы их союз был браком по договору. Ко всему этому приложил руку его влиятельный дед Карсон Виндхем. Там, в Южной Каролине, имела место какая-то сделка между ним и Сайласом Толивером. Отец должен был расстаться с девушкой, на которой собирался жениться, в обмен на деньги, с помощью которых он обустроил свою плантацию в Техасе.

Только неясные слухи долетали до ушей Томаса. Молодой человек не был излишне любопытен, поэтому никогда не интересовался источниками подобного рода россказней. Но теперь получалось, что в жизни отца была и другая женщина. В разговоре родителей всплыло имя Летти. Не она ли сейчас является женой дяди Морриса? Не эта ли женщина стала «жертвой», о которой говорил отец? Очевидно, богатый человек, «дьявол», с которым отец заключил сделку, — его дед. Правда ли, что Карсон Виндхем заплатил Сайласу Толиверу за то, чтобы тот взял замуж его дочь? С какой стати? Чтобы она не пошла в монастырь… Странно… На чьи деньги его отец создал Сомерсет?

Томас, хотя и видел своих дедушку и бабушку из Виллоушира всего-то раз, причем давным-давно, хорошо их помнил, в особенности импозантного Карсона Виндхема. Тот единственный визит родителей матери не прошел гладко. Томас припоминал вычурную церемонность и подчеркнутую вежливость разговоров. Папа явно нервничал. Когда гости уехали, огорченными его родители отнюдь не выглядели. О родне из Квинскрауна он знал также немного. У него была бабушка Елизавета, которая время от времени писала письма, но ни разу не приехала к ним гости, а они не ездили к ней в Южную Каролину. Томас знал, что у него есть дядя Моррис. Однажды Томас слышал и о Летти. Он догадался, что это жена дяди Морриса, но его родители не говорили о своей родне в его присутствии.

Томас мог понять, почему бабушка предрекла, что проклятие падет на земли ее сына, но вот почему рациональный и разумный во всех отношениях отец верит в это — было выше его понимания. Он на самом деле считает, что смерть Джошуа или выкидыши у мамы — господни наказания за ту сделку, что была заключена четверть столетия назад? Как можно поверить, что смерть его последнего сына станет заключительным актом этой мести? Несусветная чушь! Если начнется война, Томас пойдет воевать. Вот только в каком качестве он будет служить родному штату, оставалось вопросом открытым. В феврале вице-губернатор Техаса поручил комитету общественной безопасности приступить к набору добровольцев, но Томас, Джереми Младший, Стефан и Филипп (Роберт страдал хроническим бронхитом и был освобожден от военной службы) решили подождать и вступить в полк, который будет защищать границы Техаса.

Да, его могут убить, и тогда у Сомерсета не будет наследника, но Томас уже придумал, как предотвратить подобного рода поворот событий. Завтра утром он поговорит с родителями насчет женитьбы на Присцилле Вудворд. Он и Присцилла знают друг друга с тех пор, как ее отец, один из двух в городе врачей, лет десять назад открыл здесь свою практику. Томас немного ухаживал за девушкой.

Молодой человек ожидал того часа, когда почувствует по отношению к ней то, что Присцилла, без сомнения, чувствовала по отношению к нему, но, помимо приязни и благодарности за весело проведенное в ее обществе время, Томас ощущал лишь неопределенную пустоту, природу которой понять не мог. Присциллу считали первой красавицей в городе. Она поражала воображение танцующими при движении золотистыми локонами и сверкающими голубыми глазами. Живость девушки прекрасно гармонировала с более степенным характером Томаса. Присцилла восторгалась их особняком на Хьюстон-авеню и родством с королевским домом Англии. Впрочем, ее экзальтацию по этому поводу Томас понять мог. Девушка выросла в скромном доме, в котором до сих пор жили два ее старших брата-дровосека, работавших на «Лесозаготовительную компанию Уорика». Ела семья на кухне. Главное блюдо — мясо с картофелем. Ее братья ужинали, не переодеваясь, лишь закатав рукава своих рабочих рубах. Самым большим достоянием миссис Вудворд был английский чайный сервиз. Присцилла не стыдилась своей семьи. В противном случае Томасу она была бы неинтересна, но тем не менее девушка восторгалась особняком Толиверов и тем утонченным образом жизни, который они вели.

Мысль взять ее в жены пришла к Томасу, когда он до конца осознал, насколько сильно встревожен отец. Если Томас погибнет, что станет с Сомерсетом после смерти папы? Мысль, что плантация перейдет в чужие руки, была нестерпимой. Этого нельзя допустить. Присцилла Вудворд — вот ответ на все их тревоги. Он возьмет ее замуж. Они станут семьей. Ему уже почти двадцать четыре года. Пора связать себя обязательствами и стать отцом. Теперь Томаса уже не тревожило то, что он не испытывает к своей будущей жене сильной страсти. Из разговора родителей сын узнал, что до женитьбы его отец не был влюблен в маму, а теперь посмотрите на них…

Почувствовав облегчение на душе, Томас залез в постель и решил вздремнуть часок до восхода солнца. Когда он проснулся, по телеграфу до городка добралась весть о том, что конфедераты, как раз в тот час, когда Сайлас кричал во сне, открыли огонь по федеральным войскам, расквартированным в форте Самтер в Чарльстонской гавани. Война между штатами началась.

Глава 60

— На самом деле он ее не любит.

Песочного цвета брови на лице Джереми приподнялись.

— С какой стати ты так решила, Джесс?

— Мать лучше других знает своего ребенка. Возможно, там и есть почки, но до цветения дело так и не дошло.

— А если со временем почки зацветут буйным цветом, как вышло у вас с Сайласом?

— Не исключено, но сейчас он женится ради того, чтобы у Сомерсета был наследник.

— Ты уверена?

— Уверена.

— А Присцилла об этом знает?

Джессика пожала плечами.

— Не могу сказать.

— А она его любит?

— Кажется, да. Присцилла весьма романтически настроенная девушка. С ее точки зрения Томас — очень выгодная партия. Он красивый молодой человек, происходит из видной семьи, в чьих жилах течет королевская кровь. Последнее особенно приводит ее в восторг. Для Присциллы Томас — рыцарь на белом коне, который прискакал ее спасти. В противном случае ей уготована была бы, судя по всему, участь жены простого мужлана. К тому же она мечтает нарожать Томасу много детей, что как нельзя лучше отвечает его желаниям. Уважение, симпатия и дети могут послужить залогом счастливого брака.

Джереми раскурил сигару с заранее обрезанным концом.

— Серьезно? — произнес он себе под нос.

— А еще она олицетворяет собой тип светловолосой красавицы, — продолжала Джессика. — Присцилла напоминает мне Летти. На днях она заявила Томасу: «Без неудач не бывает успеха». Это вполне в духе Летти, не правда ли?

— Когда-то она была такой, — ответил Джереми. — Сайлас тоже понимает, насколько они похожи?

— Сайлас видит перед собой только хлопок. Томас всем пошел в отца.

Со времени провозглашения войны прошло три недели. Джереми, решивший навестить братьев, прежде чем федеральный флот возьмет морские порты Юга в блокаду, съездил на семейную плантацию в Южную Каролину и привез с собой в Техас новости с Плантаторской аллеи. К своему огорчению, Джессика узнала, что ее отец страдает от сердечной недостаточности, да и у матери здоровье крепостью не отличается. Майкл получил «броню», предоставляемую мужчинам призывного возраста, чей род деятельности важен для обороноспособности Конфедерации. Их дальновидный отец предвидел блокаду, направленную против экспорта южного хлопка, и приказал засеять бóльшую часть земель Виллоушира зерновыми, которые собирается продавать армии Конфедерации.

— Все они передавали тебе привет, Джесс, — сказал Джереми.

Женщина тяжело сглотнула. Она вспомнила о счастливых днях, проведенных в доме своих родителей, но у нее не было ни малейшего желания возвращаться туда. После единственного приезда ее родителей в Хоубаткер, после того, как ее мать преднамеренно помешала Типпи принять участие в похоронах Вилли Мей, у Джессики пропала всякая охота возвращаться, хотя бы на время, в Виллоушир.

— А как дела у Толиверов? — поинтересовалась она.

— Ну и здесь новости не из радужных, — сказал Джереми. — Елизавета сейчас очень больна. Чего можно ожидать в возрасте восьмидесяти одного года? Моррис тоже состарился и стал кем-то вроде проповедника без духовного сана. Он говорит, что много времени уделяет божьему делу. Сайлас был бы расстроен, увидев, во что превратилась плантация.

— А что, сыновья не помогают ему?

— Мне кажется, они унаследовали от своего отца неспособность к управлению хозяйством. Молодые люди полностью доверились надсмотрщикам. Мои братья говорят, что они очень ленивы. С первым же выстрелом они ускакали в Ричмонд. Хотят вступить в армию генерала Ли.

— А дочь?

— Милое существо. Характером похожа на мать. К сожалению, внешне она — вылитый Моррис. Поклонников у нее не предвидится. Боюсь, она закончит свой век старой девой.

— А… Летти?

— В Летти погасла ее искорка. Признаюсь, я был шокирован, когда увидел, насколько она сдала. На ней много обязанностей и забот. Елизавете необходим постоянный уход. Слуги мало ей помогают, так как Моррис запрещает их наказывать. Управление хозяйством плантации также легло на ее плечи. Дом ветшает, а денег на восстановление прежнего великолепия достать негде. Моррис завел всех в долговую яму, выбраться из которой уже невозможно. К тому же Летти волнуется за своих сыновей.

Джессика вздрогнула так, словно ее внезапно ущипнули. Джереми смолк.

— Можно продолжать?

— Еще что-то?

— Боюсь, что да. Ее брат, тот, который учился в Вест-Пойнте, решил остаться в армии федерации. Теперь он стал нашим врагом. Летти его всегда идеализировала.

Джессика грустно покачала головой.

— Мне ее очень жаль. А как там ее отец? Надеюсь, жив-здоров?

— Он умер в прошлом году — долго мучился от туберкулеза.

— Бедняжка…

Джессика отпила чая со льдом. Как бы ей ни было жаль Летти, она решила не рассказывать Сайласу о тех горестях, которые постигли их общую знакомую. Он почувствует себя ответственным за это, впрочем, так оно и есть. А еще неутешительные новости упрочат смехотворную веру мужа в проклятие, в то, что рассерженный Бог наказывает его. Джессика развернула веер. Ее ум лихорадочно работал. Снаружи не долетало ни ветерка — несмотря на опущенные жалюзи, солнце и зной донимали всех. Они сидели в маленькой столовой, примыкающей к кухне. Именно здесь в прошлый раз Джессика попросила Джереми о том, чтобы он помог ей «обмануть» мужа. Тот с честью исполнил секретную миссию. Джереми продал от ее имени дом тетушки, а также все ее движимое имущество, а полученные в результате сделок деньги положил в один из бостонских банков на имя Джессики Толивер. По возвращении он рассказал о том, что Типпи обосновалась в Нью-Йорке и чувствует себя там как дома, а Сара Конклин продолжает свою работу на ниве аболиционизма в Бостоне.

«Ты ездил в Бостон? — удивился тогда Сайлас. — Зачем? А я-то думал, что ты ездил в Нью-Йорк!»

«Был по одному делу. По просьбе друга», — ответил Джереми.

Джессика осторожно отставила стакан с чаем.

— Джереми, дорогой, о здоровье Елизаветы Сайласу ничего не говори, а об остальном… Как думаешь, стоит ли ему рассказать?

В глазах Джереми читался скептицизм.

— О чем ты меня просишь, Джесс?

— Ты человек проницательный, видишь всех насквозь. Сам должен понимать, что будет чувствовать Сайлас, когда узнает обо всех неприятностях Летти.

— Ты хочешь, чтобы я ничего не рассказывал о том, как обстоят дела в Квинскрауне? Сайлас у меня обязательно спросит, а я не хочу ему врать.

— Но обязательно ли сообщать всю правду?

— А какую ее часть мне следует утаить? Если даже я не стану говорить о Летти, Сайлас поймет, что глупость и плохое управление плантацией со стороны Морриса не могли не сказаться самым печальным образом на жизни Летти.

— А следует ли Сайласу вообще знать, что ты побывал в Квинскрауне?

— Ты просишь меня ему солгать?

— Нет. Я прошу, чтобы ты не рассказывал всей правды.

— Зачем это, Джесс? Со времени помолвки Сайласа и Летти прошло свыше четверти века. Она вышла замуж за Морриса. К добру или ко злу, она разделила с ним супружеское ложе и судьбу.

Тихий стук в дверь прервал их беседу. Джессика ответила на стук. Петуния просунула голову в приоткрытую дверь.

— Извините, миссис Джессика, но какой сервиз вы бы предпочли поставить на стол сегодня вечером?

— «Челси», — ответила хозяйка.

— А куда посадить доктора и миссис Вудворд?

— Доктора — справа от меня, а его супругу — слева от мистера Сайласа.

— А мистера Томаса и мисс Присциллу?

— Друг напротив друга. Неважно, с какого края стола, лишь бы они видели друг друга.

Петуния хихикнула.

— Да, мэм, — сказала она и исчезла за дверью.

— Мы пригласили родителей Присциллы на ужин сегодня, — объяснила Джессика собеседнику, — хотим отпраздновать помолвку наших детей. Сайлас не нарадуется тому, что Томас женится. Муж надеется, что через год станет дедушкой.

— Ага. И у него появится еще один наследник Сомерсета.

Джессика тяжело вздохнула.

— На случай, если Томас не вернется с войны. Надеюсь только, что такая поспешность не вызовет горьких сожалений в будущем.

В последнее время, размышляя о мотивах, побудивших Томаса сделать поспешное предложение этой девушке, Джессика все чаще вспоминала тост, провозглашенный ее матерью после свадебной церемонии, состоявшейся в библиотеке Виллоушира. Мама тогда выразила надежду, что она и Сайлас найдут кое-что сближающее, помимо условий контракта. Они нашли это и полюбили друг друга. Интуиция подсказывала Джессике, что у Томаса и Присциллы ничего не получится.

Джессике было жарко. Она встала со своего места. Широкие современные юбки — само неудобство. И кто бы ни придумал двухслойные, расширяющиеся книзу рукава с отворотами, модные сейчас, его следовало бы расстрелять. Все более нервничая, Джессика раздумывала над тем, следует ли рассказать Джереми о тайных страхах Сайласа насчет проклятия.

— Не обижайся, Джесс, но люди часто женятся, руководствуясь куда менее основательными причинами, чем желание нарожать детей и обеспечить наследников имущества, которое их родители создавали годами тяжелых трудов.

Джессика яростно обмахивалась веером.

— Я не собираюсь ни с кем спорить. Я просто не испытываю большого оптимизма по поводу их брака. Особенно мне жаль девочку. Мне кажется, ей никогда не удастся зажечь пламя любви в сердце Томаса, — взглянув на Джереми, она улыбнулась. — Для женщины это очень важно, поверь мне.

Избегая смотреть Джессике в глаза, мужчина скосил взгляд на пепел, упавший с кончика сигары ему на колено. Если бы кто-то спросил у его похожей на цветок супруги, что она думает о своей жизни, то Камилла наверняка ответила бы, что мир ее идеален. Она замужем за богатым, красивым мужчиной. Она является матерью троих столь же красивых, умных и ответственных сыновей. Ее мужчины относятся к ней как к королеве. Она живет в великолепном доме, окруженная слугами, которые исполняют каждое ее желание. Ей нечего больше желать. Но смогла ли она зажечь пламя страстной любви в его сердце? Только миниатюрная, изящная женщина, стоящая перед ним сейчас в утреннем солнечном свете, могла бы зажечь в его сердце такой огонь — до сих пор могла бы. Джереми встряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Красота никогда не была тем, что привлекало его в Джессике. По правде говоря, красавицей она не была, хотя время, как это ни странно, прибавило трудно уловимой магии ее вполне заурядной внешности. Веснушки исчезли. Кожа приобрела цвет тончайшего фарфора. Большие темные глаза сверкали на лице так же ярко, как и в восемнадцать лет. Даже без корсета фигура и талия у нее были почти идеальными. Первые пряди серебра появились в ее курчавых волосах, собранных в пышный шиньон на затылке. Теперь ее рыжеватые волосы напоминали цветом листья дуба в осеннюю пору. У виска на всю жизнь остался едва заметный шрам — память о падении с фургона четверть столетия тому назад.

— Ты качаешь головой, Джереми, — произнесла Джессика. — О чем ты думаешь?

— Я думаю о том, что ты в очередной раз уговариваешь меня обмануть Сайласа.

Пышные юбки закачались, когда женщина повернулась к Джереми.

— Не обмануть, а защитить.

— В таком случае сядь и объясни мне разницу.

Джессика повиновалась. Она думала, что со стороны это, должно быть, кажется смехотворным, но откровения Сайласа, последовавшие за предрассветным кошмаром, зародили зерна сомнения в ее душе, которой, в общем, не было свойственно терзаться суевериями. Нельзя, чтобы эти семена проросли. В своем дневнике она попыталась с ними справиться. Не вышло. Быть может, переговорив с Джереми, она сможет перемолоть эти подлые зерна в пыль. Он казался ей вполне уверенным в себе человеком, нашедшим свое место в этом мире.

— Джереми, ты веришь в проклятия?

Глава 61

Как только пришло сообщение об обстреле форта Самтер, друзья — Томас, Джереми Младший, Стефан и Арман — постановили, что они вместе запишутся добровольцами в воинскую часть, формируемую для охраны побережья и защиты границ Техаса от вторжения. Северные и восточные границы штата были особенно уязвимы со стороны свободных территорий Оклахомы и Нью-Мексико, а также со стороны Луизианы, если этот штат попадет в руки северян. Поступили надежные сведения о том, что федеральные власти намерены заставить техасцев поставлять их армии говядину. Были известны даже подробные маршруты вторжения. Люди также боялись, что штат окажется беззащитен перед опустошительными набегами жестоких команчей, когда охраняющие фронтир[35] кавалеристы федеральной армии и техасские рейнджеры оставят свои посты и пойдут воевать каждый на своей стороне. Флот северян медленно двигался вдоль атлантического побережья, блокируя порты и не давая тем самым Югу экспортировать хлопок и ввозить товары, снаряжение и оружие для Конфедерации. Проникновение флота северян в Мексиканский залив, а затем его продвижение вверх по реке к портам Техаса было вопросом времени. Жизненно важным теперь представлялось защитить водные маршруты, по которым можно было вывозить техасскую сельскохозяйственную продукцию в Европу и Мексику в обмен на боеприпасы. Словно в ответ на их чаянья, Эдвард Кларк, исполняющий обязанности губернатора, послал бывалого капитана техасских рейнджеров на восток штата формировать местную самооборону. Хоубаткер стал местом сбора.

Будущий капитан Джетро Берлесон вступил в легендарное подразделение в возрасте двадцати лет и уже двадцать два года защищал фронтир штата от преступников, мексиканских бандитов и воинственно настроенных индейцев. Генерал Захария Тейлор, под началом которого Джетро Берлесон служил во время Американо-мексиканской войны, прозвал его Всадником Ветра из-за того, что Джетро мог верхом взлететь на самый крутой откос с мастерством лучшего воина из племени команчей.

Джессика заочно возненавидела капитана, когда в 1839 году он прославился во время войны с индейцами племени чероки в Восточном Техасе. В той войне погиб вождь Баулз, мудрый и уважаемый восьмидесятитрехлетний старик. Джессика восхищалась длившейся десятилетиями борьбой этого вождя за право его народа владеть землями Техаса.

Но если кто-то и сможет позаботиться о том, чтобы ее сын вернулся с войны живым и невредимым, решила женщина, то это капитан Джетро Берлесон, поседевший ветеран, почетный гость за обеденным столом.

Томас встретился взглядом с матерью и подмигнул ей. Джессика слегка улыбнулась в ответ, но тревога на ее лице при этом не исчезла. Во главе стола восседал хмурый отец. По бокам его расположились не менее угрюмые Анри Дюмон и Джереми Уорик. На званом обеде также присутствовал Джейк Дэвис, который не позволил ссоре между его отцом и Сайласом Толивером омрачить собственную дружбу с Томасом, с которым водился с самого детства.

Единственными женщинами за столом были Джессика и Присцилла. Никто из них не добавил и лучика света к полусумраку, разгоняемому лишь свечами в канделябре. Томас прекрасно понимал природу мрачных мыслей матери. А в это время капитан Берлесон говорил собравшимся, что «война продлится гораздо дольше, чем думают эти глупцы из законодательного собрания». Присцилла, думал Томас, молится о том, чтобы вечер никогда не заканчивался и ей не довелось подниматься в спальню, приготовленную для новобрачных. Жена надеется, что долг призовет мужа раньше, чем придется снова исполнять супружеские обязанности.

Первая брачная ночь обернулась полной катастрофой. Томас сначала думал, что Присцилла с нетерпением ожидает этого знаменательного события, что она не меньше его заинтересована в зачатии ребенка, но девушка явно нервничала, была напряжена в его руках, плотно жмурилась и скалила зубы так, словно боялась, что ее сейчас ударят наотмашь кулаком.

Во время проникновения Присцилла завизжала.

— Я не готова, — отпихивая мужа, кричала она. — Пожалуйста! Прекрати!

Томас почувствовал себя бесчувственным чудовищем.

— Ты… такой… большой.

Губы девушки искривились в гримасе отвращения. Она отстранилась от мужа и свернулась калачиком. Присцилла, конечно же, никогда не видела мужского достоинства, но Томас предполагал, что ее мать рассказала дочери, что ожидает девушку во время первой брачной ночи. Теперь у молодого человека появились сомнения на сей счет. Има Вудворд была пуританкой. Не исключено, что она посеяла в голове дочери зерна божьего страха перед интимными отношениями.

— Ничего страшного, дорогая, — сказал он. — Это в порядке вещей — мужской орган увеличивается, когда мужчина желает женщину.

Девушка уставилась на него поверх плеча.

— Ты меня хочешь? Дело не только в том, чтобы я забеременела?

— Конечно же нет, — солгал Томас.

Вторая ночь оказалась значительно лучше. Присцилла не отказывала, но проще было бы разжечь мокрую древесину, чем вызвать огонек страсти у этой девушки. Третью ночь они исполняли свой долг, но ни о какой радости, ни о какой любви, как надеялся Томас, и речи быть не могло.

Лежа позже на своей стороне кровати, Томас в припадке отчаяния вопрошал:

— Что не так? Присцилла! Почему ты мне сопротивляешься? Ты меня не любишь?

— Конечно же люблю, — ответила жена.

Голос ее прозвучал жалобно, как плач котенка, потерявшего свою мать.

— Я… я просто боюсь.

Боюсь… Он познал нескольких женщин, и ни одна из них не жаловалась, что он ее испугал. Всем им очень даже понравилось.

Томас повернулся к Присцилле. Он провел рукой по изгибам ее тела под простыней, потрепал спутанные, поблескивающие светлые волосы, разбросанные на подушке, погладил по лицу.

— Все хорошо, Присцилла, — сказал молодой человек. — Нам понадобятся время и терпение.

Но спустя две недели он уже испытывал нехватку как первого, так и второго. Через несколько дней, в начале июня, его роте полагалось отправляться в Галвестон и там, соединившись с другими войсками, охранять побережье. У Томаса почти не оставалось надежды на то, что он оставит свою жену беременной.

Сейчас за столом Присцилла вдруг оживилась и подняла в разговоре интересующую ее тему.

— Капитан Берлесон! Знаете ли вы, что будете вести в бой сыновей аристократических семейств, предки которых прославились своей храбростью на полях брани в Англии? — сообщила она.

Похоже, его жена слишком налегала на вино, пытаясь заглушить страх перед предстоящей ночью. Только сейчас Томас осознал, что Присцилла явно навеселе. Вообще-то, она была утонченной, соблюдающей все приличия женщиной, вернее, девушкой, которая и в помыслах не пыталась оспорить авторитет своей свекрови. Не в повадках Присциллы было начинать разговор на тему, которая будет неинтересна капитану, а родителям ее мужа и их гостям может показаться даже неловкой, но молодая женщина просто обожала болтать о принадлежности Толиверов и Уориков к королевским домам Англии.

— Просветите меня, миссис Толивер, — попросил капитан Берлесон, вежливо приподнимая свои кустистые брови.

— Не стоит вашего внимания, — спешно заявила Джессика и, подняв лежащий у ее тарелки маленький серебряный колокольчик, звоном призвала к себе Петунию. — Джентльмены! Портер и сигары ожидают вас в гостиной.

Присцилла выглядела смущенной. Томас ее пожалел. Он отодвинул свой стул и прошептал ей на ухо:

— В другой раз, дорогая, когда мы будем в настроении слушать все это.

— Но я просто хотела сменить предмет разговора, — надув губы, изрекла Присцилла. — Я горжусь историей твоей семьи.

— Я знаю, Присцилла, но никому, кроме нас, она не интересна. Лучше выпей. Быть может, это поможет тебе расслабиться.

— Неплохо бы, — сказала она.

Вцепившись в графин, молодая женщина порывисто налила себе вина.

Томас вздохнул и, оставив ее, присоединился к мужчинам.

Пока все пили портер, курили сигары и говорили о войне, Томас думал о девушке, на которой женился. Он не мог ее понять. Если женщина любит мужчину, то не является ли наиболее естественным для нее желать с ним физической близости, хотеть почувствовать его в себе, прижиматься и обнимать его тело? Присцилла говорит, что любит его. Не связано ли поведение жены с тем, что она чувствует: Томас не отвечает на ее любовь взаимностью? Может, поэтому она не в состоянии полностью отдаться ему. Не исключено, впрочем, что Присцилла чувствует отвращение ко всему имеющему отношение к половому акту. Пот… плотские жидкости… спаривание, подобное животному… ощущение производимого над нею насилия… боль…

Лицо мужчины покраснело. Со стыдом он думал, что Присцилла кричит, что ей больно, еще раньше, чем он успевает ею овладеть. О наслаждении тут даже речи не заходит. Что ему делать? Томас не хотел насильно набрасываться на жену. Ранее он старался быть внимательным и нежным, но его терпение иссякало по мере того, как уменьшалось время до отъезда на войну. Быть может, он совершил непростительную ошибку? Быть может, он ошибся насчет чувств, которые Присцилла к нему питает? Не исключено, что девушка чувствовала всего лишь легкое увлечение, вызванное его красотой, видным положением семьи и родственными связями Толиверов с королевским семейством — и все это по ошибке приняла за любовь. Не лгала ли она Томасу, когда говорила, что хочет детей не меньше его?

Молодой человек взглянул на отца. Несмотря на преклонный возраст, он все еще красивый и крепкий мужчина. Мама до сих пор его любит и считает неотразимым. Джессика полюбила его раньше, чем он ее, — кажется, так, если Томас правильно интерпретировал тот подслушанный разговор. Анри и Бесс, Джереми и Камилла — давно в браке. Они счастливы, так, по крайней мере, ему кажется. Как же ему хотелось такого же счастья для себя и Присциллы! Но — об этом не стоило забывать — эти люди женились по любви.

Томас подумал, что, пока вино играет в голове жены, надо пользоваться минутой: алкоголь может ослабить сдерживающие инстинкты, и тогда они достигнут единственной (теперь он не кривя душой признавал это) его цели, ради которой он связался с этой девчонкой, ожидающей его сейчас в спальне с простынею, натянутой под самый подбородок.

Глава 62

3 сентября 1863 года

«Как оказалось, последние записи в дневнике я делала в июле 1861 года. Неужели прошло свыше двух лет с тех пор, как я записывала свои мысли и чувства, описывала страшные события, которые обрушились на Америку? Когда я вспоминаю о них, кровь стынет в моих жилах. Будучи матерью, я не могу воспринимать мою Родину как две отдельные страны. Трагедия войны нас объединяет.

Ничем не заполненные страницы отнюдь не означают, что в эти годы ничего не происходило. Просто к подобного рода занятиям, направленным на запечатление событий для потомства, у меня не лежала душа. Уже не говоря о том, что в эти годы возник дефицит бумаги и чернил. Я горько смеюсь, вспоминая, как Лоример Дэвис хвастался, что не пройдет и года, и конфедераты прогонят янки прочь. К маю 1862 года все будет кончено. Настало первое мая, но нигде не было видно ни лент, ни цветов, ни танцев вокруг флагштоков. Ни у кого не было праздничного настроения.

Боже правый, на самом деле не было! В апреле армия Конфедерации понесла огромные потери в битве при Шайло, штат Теннесси[36]. Новый Орлеан оказался в руках северян. В июле флот федерации оккупировал Галвестон. В сентябре армия генерала Ли потерпела ощутимое поражение от превосходящих сил противника в сражении при Энт´итеме, штат Мэриленд. Домой потянулись раненые. Некоторые потеряли руку или ногу, другие оглохли, третьи ослепли. Сыну мясника отстрелили нос. Стоит послушать рассказы этих молодых людей, вернувшихся с полей сражений. Все они отправлялись на войну, сопровождаемые хвалебными речами, игрой оркестров и толпой, размахивающей флажками. В желудках их переваривалось жареное мясо, которым их угощали на пикниках и прощальных вечеринках. На их щеголеватой форме не было и капельки крови. Теперь они рассказывают об «огневых мешках»[37], хотя большинство вообще ничего не рассказывает. Молчание подобно савану, подобно могиле окутывает их.

Газетные сообщения бьют наотмашь по сердцу. Большинство солдат с обеих сторон — еще совсем молоды и не имеют ни малейшего понятия о том, что такое война и как следует обращаться с оружием. Они даже не вполне понимают, за что воюют. Сражения проходят так же, как это бывало еще во время наполеоновских войн. Молодые люди выстраиваются в шеренгу и наступают на окопавшегося неприятеля. Те, кто доходит до укреплений врага, вступают с ним в кровопролитную рукопашную. Должно быть, то, что остается после этой резни, представляет собою самое мерзкое, самое неугодное Богу зрелище на земле. Немногим лучше этого ужасная антисанитария и грязь военных лагерей и отвратительные условия жизни, способствующие распространению всякого рода заразных болезней. Один репортер писал, что, даже если пуля вас пощадит, болезнь погубит всенепременно. Сын цирюльника Уолтера Бейтса умер от брюшного тифа. Билли Костнер заболел дизентерией и тоже умер. Оставленные на самотек корь, ветрянка, свинка и коклюш составляют далеко не полный список болезней, которые угрожают жизням солдат, живущих в лагерях, заваленных всяческими отбросами, объедками, навозом и разлагающейся требухой. Подпорченная пища и не вполне пригодная для питья вода — еще один источник постоянной смертельной угрозы для солдата.

Затаив дыхание, я слушаю рассказы очевидцев и читаю газеты. Я все время думаю о Томасе и мальчиках, о том, какие опасности им угрожают, о том, как они живут. Сын входит в специальное подразделение, которое совершает смелые рейды на территорию Луизианы с целью помешать неприятелю переправиться через реку Сабин и вторгнуться в Техас. Им зачастую приходится разбивать лагерь под открытым небом или возле гнилых болот, кишащих змеями, крокодилами и малярийными москитами. Томас во время краткосрочных побывок старается не распространяться об опасностях этих походов, но по пустому его взгляду, запавшим щекам, худому телу и потрепанной униформе мы с Сайласом и так обо всем догадываемся.

Во время последней побывки Томас попросил дать ему оставшиеся в доме чернила и бумагу. Он собирается писать домой родителям и женам товарищей из его роты, которые сгорели в пожаре, вызванном тяжелыми боями с неприятелем в засушливой местности.

— Тебе вся бумага нужна? — спросила я его.

Лицо сына исказила горькая усмешка.

— Вся до последнего листа.

Я очень благодарна Анри — он настоял на том, чтобы самому сшить мальчикам униформу, как нельзя лучше подходящую тем задачам, которые перед ними сейчас стоят. Люди, одетые в эту форму, издали сливаются с пылью на проселочной дороге.

Анри достал для меня чернил и бумаги, поэтому сегодня я решила сесть и писать. Кровь каждого живущего рядом со мной скована льдом страха. Если наши войска, в которых сражаются Томас, Джереми Младший, Арман, Джейк и два брата Присциллы, не смогут сдержать северян у Сабинской протоки, Восточный Техас будет оккупирован в ближайшие недели. Северяне намереваются отсюда нанести смертельный удар в самое сердце штата. Они разграбят все, что смогут, ради того чтобы обеспечить топливом военную машину Севера. А еще они конфискуют хлопок для своих текстильных фабрик. До нас дошли ужасающие новости о том, что груженные тысячами янки лодки и транспортные суда вошли в протоку, вся оборона которой состоит из недоукомплектованного личным составом форта, на подмогу которому послали наших мальчиков.

Если мой сын погибнет, больше я ничего в своем дневнике записывать не буду. Кто-нибудь другой — Дюмон, Уорик или даже Присцилла, если у нее появится желание, пусть продолжит хронику семей-основателей Хоубаткера. Род Толиверов все равно оборвется.

По крайней мере, на то все указывает. Каждое утро я поднимаюсь с постели, едва не сгибаясь под бременем материнской тревоги за единственного сына и Присциллу. После первой же брачной ночи стало ясно, что дела складываются не совсем так, как думалось. Дети спустились к завтраку с напряженными, осунувшимися лицами. Сайлас и я заподозрили, что Присцилла испугалась интимной близости.

В чем-либо обвинять Томаса муж не стал.

— Только взгляни на него! — бушевал Сайлас. — Ты можешь себе представить хотя бы одну молодую женщину, которая не захотела бы нашего сына? Боже правый! Да всякая девушка на его пути прямо тает!

Во всем случившемся Сайлас винит мать Присциллы. В этой ханже женского обаяния не больше, чем в деревянной ложке. Муж ставит ей в вину то, что эта женщина отравила сердце Присциллы глупыми страхами касательно мужчин. Впрочем, я тоже несу часть ответственности за фиаско, постигшее сына с этой девушкой; я в определенном смысле виновата в том, что Томас не смог ее понять. У него нет сестер. Его мать никогда не имела склонности требовать от окружающих, чтобы ее носили на руках и нянчились с ней, как с ребенком. Я никогда не была падкой на комплименты и выражения любви ко мне в словесной форме. Томас понятия не имеет, что Присцилле не хватает именно подобных проявлений любви.

Если бы Томас на самом деле любил эту девочку, то сам, без посторонней помощи, понял бы, чего ей не хватает. Ему бы хотелось делать ей приятное. Я не стала говорить Сайласу, что Присцилла, вполне возможно, уже догадалась, что Томас женился на ней только ради того, чтобы иметь наследника. Возможно, ее упорный отказ вступать с ним в интимную связь обусловлен нежеланием быть бессовестно использованной в чужих целях. Она влюблена в Томаса, но у нее, как я вижу, есть собственная гордость. Даже если девочка не страдает половой апатией, понимание того, что муж ее не любит, просто не может не сказаться на их отношениях пагубно.

Я наблюдаю за тем, как они все больше отдаляются друг от друга. Это очень грустно. Если два человека отдалятся на достаточно большое расстояние, может так статься, что они в дальнейшем уже не преодолеют его. Я очень боюсь за Томаса и Присциллу».

Глава 63

После того как сыновья ушли на войну, Сайлас, Анри и Джереми начали проводить «мужские дни в Сомерсете» каждую четвертую субботу круглый год, а не только зимой, как прежде. Смерть Томагавка лишила встречи первоначального смысла, но к этому времени свежее мясо, добытое индейцем на охоте, давно уже перестало быть мотивацией для посиделок вокруг костра.

Последние четыре года беседы, которые вели между собой друзья, были не особенно веселого свойства. Их сыновья принимали участие практически во всех стычках и пограничных перестрелках, происходивших на территории штата после того, как северяне оккупировали Галвестон. Бойцы местной самообороны капитана Берлесона охраняли торговые пути внутри штата, железные дороги, мосты и телеграфные линии, а также делали вылазки на вражескую территорию с целью диверсий на мостах и железнодорожных путях неприятеля. Томас и Филипп едва не попали в плен в Шривпорте, где они встречались с группой сторонников Юга, намеревавшихся взорвать канонерки, пришвартованные на реке Сабин.

Сегодняшняя встреча оказалась еще безрадостнее, чем прежние. На дворе стоял май 1864 года. Упорное вооруженное противостояние между Союзом и Конфедерацией, которое газеты назвали Кампанией Ред-Ривер, все еще продолжалось на берегах реки, образующей границы штатов Техас и Оклахома. Федерация в очередной раз послала войска оккупировать Техас, и мальчики находились в самой гуще бесконечного сражения. Одной из задач северян был захват города Маршалл, расположенного в двадцати милях от Хоубаткера. Разрушив местные заводы, можно было лишить Конфедерацию жизненно необходимых ей боеприпасов и прочих товаров военного значения. Захват Маршалла открывал северянам путь на Восточный Техас и дальше вглубь штата. Это дало бы федерации доступ к запасам хлопка, продуктам питания, пополнило бы поредевшее поголовье лошадей и крупного рогатого скота. За собой захватчики оставили бы разграбленную и разрушенную страну. Это неизбежно загубит экономику и инфраструктуру штата, откинув Техас в его развитии на двадцать лет назад. Конфедераты намеревались держаться на границе, чего бы это им ни стоило, а местные жители, попрятавшись в своих домах, готовили оружие на случай прорыва янки.

Трое старых друзей не хотели оставлять женщин дома одних, но жены настояли на том, чтобы они не отменяли заранее назначенную встречу. Если что и случится, то не раньше, чем через несколько дней. Дамы прекрасно осознавали, сколь сильно их мужья нуждаются в этих встречах. Им просто необходимо выпустить пар, поговорить о делах и обозвать последними словами всех политиков, чьи речи привели к войне, и всех генералов, когда-либо посылавших солдат в бой.

Стоял такой зной, что о костре никто даже не заикнулся. Петуния прислала последний бочонок с маринованными свиными ножками, холодную кукурузную подливу, салат из огурцов и репчатого лука, приготовленные с пряностями яйца и ломтики «хлеба Петунии», который негритянка пекла из молотых зерен овса и плодов пекана. Анри принес жестянку с консервированным пудингом из Англии, который, несмотря на блокаду северян, удалось доставить в Техас.

— Изумительно! — раскладывая содержимое корзины, заявил он. — Хотел бы я, чтобы мальчики поучаствовали в этом пиршестве!

— Может, вскоре так и будет, — откликнулся Сайлас. — Не думаю, что эта война затянется.

— К следующей весне все закончится, — высказал свое предположение Джереми.

Однако мужчины слышали нотки тоски и тревоги, проскальзывающие в речах друг друга. Подобно густому дыму сигар, вокруг них витало облако невысказанного ужаса из-за того, что чудо, хранившее жизни их сыновей все четыре года войны, может на этот раз их покинуть.

Анри и Джереми наполнили тарелки. Сайлас отказался, налив в стакан еще пива.

— Сайлас! Ты что, есть не будешь? — поинтересовался Анри.

— Я не голоден. Потом поем.

От мужчины не укрылись взгляды, которыми обменялись два его старинных приятеля.

— Ладно, рассказывайте, — потребовал Сайлас. — Я же чувствую, что здесь какой-то сговор.

— В последнее время ты выглядишь не совсем здоровым, mon ami, — заметил Анри. — Ты похудел, побледнел и осунулся лицом.

— Мы все осунулись лицами, — возразил Сайлас. — Любой отец, чей сын отправился воевать, волей-неволей похудеет.

— Нам кажется, тебе следует сходить на консультацию к врачу, — предложил Джереми.

— Вудворд врач неважный, а если я отправлюсь к его конкуренту, то вызову разлад в семье. Я хорошо себя чувствую. У меня кое-что другое на душе.

— Мне кажется, что при данных обстоятельствах плантация дает неплохой доход, — сказал Анри.

— Не в этом дело.

— А в чем же? — тихо поинтересовался Джереми.

Сайлас набрал полную грудь воздуха и задержал дыхание. Мужчины реже доверяют друг другу свои мысли, чем женщины. Они управляются со своими делами без совета и руководства даже самых близких друзей, решают проблемы, храня их в секрете от остальных. Если мужчине нужен совет, он первым делом обратится к жене, но иногда ему нельзя поделиться своими мыслями даже с нею. В таком случае ему следует обратиться за советом к своему закадычному другу. У Сайласа таких друзей было двое. Вот только он не хотел возлагать на них бремя своей ноши. Печаль, подобно полчищу голодных огненных муравьев, съедала сердце Сайласа. Чем его друзья смогут ему помочь? Что посоветуют такого, что облегчит тяжесть сложившегося положения? Сайлас не думал, что сможет описать всю сложность своих страданий даже Джессике. Он виноват в том, что поддержал Томаса в его желании взять в жены Присциллу ради появления на свет того, кто в случае чего унаследует Сомерсет. Научатся ли когда-нибудь Толиверы не делать таких ошибок?

Сайлас с шумом выпустил из себя воздух.

— Дело в моем сыне и невестке, — наконец решился он на откровенность. — Они несчастливы.

— Жаль, — тихо промолвил Анри.

— А в чем дело? — спросил Джереми.

— Они не слишком… подходят друг другу.

Сайлас сделал большой глоток пива для того, чтобы заглушить кисловатый привкус, который в последнее время угнездился у него во рту. В животе урчало. В последние месяцы он напрочь утратил вкус к пище. Алкоголь ударил прямо в голову.

— Когда-то я думал, что Томас и Присцилла — хорошая пара, — добавил он.

— Быть может, у них просто не было времени стать настоящей супружеской парой, — предположил Джереми. — Мальчики сейчас бывают дома не дольше недели, а потом снова идут на войну.

Сайлас попытался улыбнуться.

— Арман и Джереми Младший женаты меньше года, а их жены уже беременны.

— Тебе не хватает внука? — спросил Анри.

— Да, но дело в том…

Сайлас встал и сунул руки в карманы. Черт побери! Либо он изольет кому-нибудь свои чувства, либо они разорвут его в клочья.

И Сайлас заговорил:

— Я знал, что Томас не любит Присциллу, когда они поженились, но мне казалось, что она-то его любит и этой любви хватит на то, чтобы навести между ними мосты. Томас со временем научится ценить ее чувства и отвечать Присцилле взаимностью, полюбит ее, как… я полюбил его мать. Я надеялся, что сын получит несказанное удовольствие, постепенно раскрывая маленькие тайны своей молодой жены, узнавая секреты ее сердца, разума — всего того, что свело меня с ума в Джессике, когда мы поженились. Эти открытия наполнили мою жизнь смыслом, гордостью и радостью. Я…

— Но Присцилла — не Джессика, — заметил Джереми.

— Нет, вот именно, что нет. — Силы покинули его ноги, и Сайлас вынужден был снова усесться. — За закрытыми дверями души супруги Томаса нет ни милых сюрпризов, ни скрытых желаний, ни тайных страстей. Я уже убедился в том, что Присцилла Вудворд — пустая комната.

— Милосердные святые! — воскликнул Анри.

Сайлас испытывал к самому себе отвращение. Он чувствовал себя предателем, бесчестно разглашающим секреты жены сына, своей невестки, члена семьи. Мужчина покраснел.

— Извините, что разоткровенничался. Мне стыдно за свою несдержанность… за мои чувства…

Анри поднял вверх обе руки.

— Mon ami! Здесь нечего стыдиться. И просить прощения тоже не за что. Чувства не бывают плохими или хорошими. Они такие, какие есть.

Джереми откашлялся.

— Ты чувствуешь себя в ответе за брак Томаса?

— Я его одобрил.

— Но ведь это твой сын захотел на ней жениться, Сайлас. Ты его не принуждал, — сказал Джереми.

— Но без моей одержимости плантацией он, я уверен, не решился бы на это. Томас ради моего спокойствия захотел гарантировать Сомерсету наследника на случай, если…

Сайлас не смог озвучить того, о чем подумал. Он потер рукою лицо — какое же оно у него костистое!

С отчаянием в голосе мужчина продолжил:

— Я не могу спать по ночам. Меня мучает то, что Томас обречен страдать в браке без любви и детей. Сейчас война почти закончена, и есть большая вероятность того, что он вернется домой живым-здоровым. — Сайлас не высказал очевидного: если бы его сын не спешил, то мог бы встретить девушку, которую полюбил бы по-настоящему. — Меня терзает мысль, что Томас совершил напрасную жертву ради Сомерсета.

— И еще раз: это не твое решение, это решение Томаса, — сказал Джереми.

— Я согласен с тобой, — заявил Анри, снова поднимая ладони рук в свойственной французам манере. — Грехи отцов не должны касаться детей. Они еще насовершают собственных грехов.

Толивер слабо улыбнулся.

— Вы пытаетесь оправдать мой грех.

— Искать оправдание нечего, потому что нет никакого греха, — возразил Джереми.

— Я хочу, чтобы Томас был счастлив. Я хочу этого больше всего. Наследие Сомерсета здесь ни при чем.

— Мы знаем, — сказал Джереми, — и если Господь Бог слышит нас, Он тоже знает. Никакого проклятия нет. Ты думаешь о благополучии Томаса, а не о Сомерсете.

— Мы не должны утрачивать надежды на то, что, когда война закончится и Томас и Присцилла заживут вместе, время, мир и совместное проживание помогут решить многие из их проблем, — сказал Анри.

Француз поднял свой стакан. То же сделали Сайлас и Джереми.

— Друзья мои! Выпьем же за возвращение наших мальчиков и их счастливое будущее.

— Да будет так! — в унисон провозгласили его друзья.

Сайлас подумал о том, что следует спросить у Джереми, почему он употребил слово «проклятие». Но эта мысль вскоре улетучилась, подхваченная потоком благодарности за преданность и понимание со стороны друзей. А еще мужчина испытывал боли в паху и ощущал какую-то неприятную припухлость в области ребер.

Джереми, как обычно, прочитал его мысли.

— Сайлас, тебе надо обратиться к врачу.

— Кажется, ты прав.

Глава 64

Война добралась до Хоубаткера лишь в сентябре 1864 года и отняла одного из самых любимых его сыновей.

Джессика, Присцилла и Петуния сидели на кухне и собирали в полотняные мешочки золу из початков кукурузы, которой теперь заменяли соду. Женщины собирались раздать эти мешочки соседям. Кто-то позвонил в дверной колокольчик. Отпереть дверь послали Эми, восьмилетнюю «мамину помощницу». Дефициты военного времени и блокада портов, не дающая приставать судам с товарами, породили разного рода заменители — кофе, муки, перца, сахара, соли. Жители Хьюстон-авеню объединились и принялись помогать друг другу. Каждая семья специализировалась на изготовлении какого-либо эрзаца, который потом распространялся между соседями. Так, к примеру, Бесс Дюмон преуспела в процессе обжаривания и помола желудей и семян окры[38], из которых получался вполне приличный «кофе». Камилла Уорик освоила искусство переработки картофеля в «муку». Женщины Хьюстон-авеню регулярно собирались по утрам и обменивались плодами своей рачительности. Завтра будет очередь Джессики принимать у себя гостей.

— Это, должно быть, миссис Дэвис принесла букет хризантем, — предположила Джессика.

— Она явно расположилась к вам сердцем с тех пор, как мистер Сайлас оказался во всем прав, а ее муж — наоборот, — сказала Петуния. — Вы должны отдать ей должное. Миссис Дэвис принимает горькую правду, не желая ее подсластить.

— Сайласу от этого не легче, — ответила Джессика.

Предсказания мужа оправдались. Конфедерация не смогла устоять против военной мощи Севера. Ходили слухи, что готовится всеобщее наступление, долженствующее принести массовое разорение на земли Юга. Франция и Великобритания не пришли на помощь Конфедерации в обмен на хлопок, как кое-кто ожидал. После того как надсмотрщики отправились воевать, рабы, не желая оставаться рабами, сбегали от своих хозяев сотнями. Впрочем, за исключением лишь нескольких негров, рабы Сомерсета остались работать на плантации.

Но на кухню вошла не миссис Дэвис — туда вбежал соседский мальчик. Вслед за ним влетела Эми. На ее детском личике читалось беспокойство. Мальчик сорвал с головы шляпу. Он задыхался. Его лицо раскраснелось.

— Что случилось? Где они?

— На пастбище позади вашего дома. Они уводят лошадей.

— Присцилла! Ты знаешь, где лежат пистолеты. Вооружи слуг, — приказала Джессика. — Петуния! Оставайся с Эми. Леон! Умеешь стрелять?

— Конечно умею. Папа меня научил на всякий случай.

— Присцилла, дай мне ружье.

— А что мы будем делать? — Невестка уставилась на свекровь округлившимися от страха глазами.

— Не знаю.

Джессика взяла кремневое ружье, стоявшее заряженным в кладовке у двери черного хода, и вышла наружу. Все мужчины Хьюстон-авеню сейчас разъехались по своим делам. Дети были в школе. В голове женщины промелькнула мысль: с какой стати Леон, сын их банкира, сейчас не в школе. Мальчик закашлялся. Глубокий, грудной кашель, какой бывает во время простуды. Теперь понятно. Дома — одни лишь женщины. Большинство спят в это время дня. Их слуги, судя по всему, остаются «слепы» к происходящему. Войдя в расположенный на возвышении бельведер, Джессика уставилась на то, что происходило в это время на общественном пастбище.

Около дюжины конных в мундирах федеральной армии размахивали лассо, гоняясь за лошадьми, которых выпустили днем из конюшен позади Хьюстон-авеню. Кони не желали быть пойманными. Они успешно уворачивались от лассо, которые северяне пытались накинуть им на шеи. К своему ужасу, Джессика увидела среди лошадей Полет Фантазии. Чистокровка привлекла внимание офицера.

— Ловите эту лошадь! — услышала Джессика его приказ.

Женщина застыла, не зная, что делать. Солдаты не должны украсть лошадку Нанетт, но что может предпринять одинокая женщина с кремневым ружьем против дюжины вооруженных мужчин? Нельзя рисковать. Леона могут ранить, а потом солдаты доберутся до Присциллы. Нельзя, чтобы северяне ее видели. Одного взгляда может оказаться достаточно, чтобы произошло самое худшее. Джессика пожалела, что рядом нет Джимми — рассудительный и сильный негр умер позапрошлой весной. Женщина все так же стояла в нерешительности. Вдруг она заметила бегущего по направлению к пастбищу Роберта Уорика. В руке молодой человек сжимал пистолет. Джессика и позабыла, что он остался дома. Роберт должен был сейчас работать в мастерской. Мальчик мастерил стол, который собирался подарить Томасу, когда тот вернется с войны домой.

О Боже! Нет!

Из дома высыпали Присцилла, Леон и слуги. Все оснащены ружьями и пистолетами, взятыми из оружейного шкафа Сайласа.

— Присцилла! Беги к соседям. Расскажи, что происходит. Пусть вооружаются, — распорядилась Джессика. — Пусть пошлют кого-нибудь к соседнему дому. Оттуда тоже пусть бегут к соседям. Скорее! Не трать время попусту!

— Да, мэм, — ответила Присцилла.

Молодая женщина явно обрадовалась такому поручению.

Офицер, старший лейтенант, если судить по параллельным полоскам на его желтых погонах, развернул своего коня в сторону бегущего Роберта и вытащил из кобуры пистолет.

Действуя по наитию, но достаточно разумно, чтобы оставить ружье в бельведере, Джессика устремилась вниз по ступенькам, а затем, выскочив из кованой железной калитки, побежала по грунтовой дороге.

— Нет! Нет! — кричала она на ходу.

Мужчины оглянулись на ее крики. Полет Фантазии, заметив Роберта, перестала убегать и поскакала в его сторону.

— Миссис Джессика! — удивленно воскликнул Роберт, когда женщина подбежала достаточно близко. — Что вы здесь делаете?

— Собираюсь воззвать к здравому смыслу каждого. Добрый день, лейтенант!

Офицер закрыл приоткрывшийся от удивления рот, а затем, приподняв руку к полям своей кавалерийской шляпы, произнес:

— Мадам…

— Роберт, дорогой! — обратилась к молодому человеку Джессика. — Пожалуйста! Положи пистолет на землю. Что ты намерен с ним делать против стольких солдат?

Роберту уже исполнилось двадцать три года, но он так и не перерос свистов и хрипов в легких. Из-за хронического бронхита у молодого человека был такой вид, словно его может свалить с ног порыв ветра. Сопротивляться кавалерийскому разъезду он мог не в большей мере, чем палка — тарану.

— Я бы на твоем месте ее послушал, — произнес старший лейтенант.

Металл в его голосе и взгляде свидетельствовал о том, что спорить с ним опасно. Полет Фантазии подскакала к людям. Бока лошади нервно вздымались.

— Вы не можете забрать эту лошадь, — сказал Роберт.

Он лишь чуть опустил руку с пистолетом, держа оружие наизготове.

— Я реквизирую всех здешних лошадей. Бросайте оружие и идите, откуда пришли. Мы не причиним вам никакого вреда.

— Вы ее не заберете, — сжимая зубы, упрямо заявил Роберт. — Она не пойдет на войну, не станет кавалерийской лошадью.

— Станет, когда надоест мне.

— Ни за что. Пусть лучше умрет.

Роберт поднял пистолет, приставил дуло к месту за ухом животного и выстрелил.

Джессика не поверила собственным глазам. По изумленным взглядам верховых она поняла, что никто из северян такого поворота событий тоже не ожидал. Прошла секунда, прежде чем лошадь с шумом рухнула на землю. Дымок поднимался из дула пистолета в руках Роберта.

— Не стоило этого делать, — сказал лейтенант и выстрелил Роберту в голову.

— Нет! — завопила Джессика, но было поздно.

Пуля попала парню в лоб. Тот неловко упал бесполезным мешком подле убитой лошади. Джессика опустилась возле него на землю и положила его окровавленную голову себе на колени. Молодой человек умер мгновенно. В его мертвых глазах застыл вызов. Джессика взглянула на офицера сквозь пелену слез.

— Как вы могли? Он же еще мальчик!

— Все мы когда-то были мальчиками, — ответил старший лейтенант. — Человек, ни с того ни с сего застреливший такую красивую лошадь, не заслуживает жизни.

— Эта лошадь принадлежала девушке, которую он любил. Она погибла в пятнадцать лет. Роберт заботился о лошади в память о покойной, — плача, сказала Джессика.

По лицу лейтенанта промелькнула тень раскаяния. Он окинул взглядом зелень пастбища, затем вновь посмотрел на Джессику.

— Война — это сплошная череда трагических недоразумений, мадам. Я очень сожалею, что так вышло.

Джессика услышала позади себя шум. Оглянувшись, она увидела хозяек Хьюстон-авеню и их служанок, чья процессия растянулась вдоль грунтовой дороги. На ветру развевались подолы юбок с фижмами и передники негритянок. Женщины несли с собою пистолеты и ружья, пользоваться которыми учились на случай, если придется оборонять свои дома. Среди них были матери тех, кто сложил голову либо был ранен в битвах по всему Югу. Они, казалось, ждали от Джессики сигнала к началу стрельбы.

Камилла Уорик, маленькая, хрупкая женщина, протолкалась сквозь строй и побежала к ним. Юбка с кринолином, казалось, поднимает ее над землей. Джессика повернулась к лейтенанту.

— Уходите, молодой человек, ступайте к своей матери, которая так и не узнает, какое горе вы причинили этой женщине. Если останетесь, прольется новая кровь, быть может, ваша.

— Я не собираюсь воевать с женщинами и слугами, — сказал лейтенант. — Но лошадей мне забрать придется. Скажите своим людям, чтобы разошлись. Мы поедем по дороге.

Когда случилась эта трагедия, Сайлас находился в кабинете доктора Вудворда. После мужчина поехал в Сомерсет и взобрался на любимый холмик, с которого открывался чудесный вид на плантацию, на плоды труда всей его жизни. Вид этот обычно успокаивал его встревоженный разум, но на этот раз душевного отдохновения не случилось. Только вернувшись в сумерках домой, Сайлас узнал о трагическом происшествии на пастбище и о героическом поведении своей жены. Он решил, что плохих вестей и без того с лихвой хватит, поэтому стоит подождать, пока уляжется горе, вызванное гибелью Роберта, а потом уже рассказать Джессике о диагнозе, поставленном Вудвордом.

Глава 65

Тот день, 12 апреля 1865 года, навсегда запечатлелся в семейных хрониках Толиверов, Дюмонов и Уориков как день возвращения мальчиков. Война между штатами почти закончилась. 9 апреля генерал Роберт Эдвард Ли, главнокомандующий армией Конфедерации, признал свое неизбежное поражение и капитулировал во избежание ненужных потерь человеческих жизней и дальнейшего разрушения Юга. Его двадцативосьмитысячная армия сдалась северянам под началом генерала Гранта при Аппоматтоксе, штат Вирджиния. Солдаты обеих армий едва держались на ногах. Слова Сэма Хьюстона насчет того, что в случае войны Техас потеряет «лучших своих сыновей», оправдались в полной мере. Особенно велики были потери среди тех техасцев, кто воевал на Юге. В числе прочих погиб Джейк Дэвис. В конце войны он перевелся из подразделения под командованием капитана Берлесона в Техасский отряд, который сражался на юго-востоке под началом генерала Ли. Именно Джейк написал Толиверам о том, что Виллоушир был превращен в пепелище одним из полков, входящих в армию генерала Шермана, во время его огненного марша по Южной Каролине. Джессика легко представила себе картину разорения благодаря живому описанию, которое ее брат Майкл дал Джейку Дэвису.

Февраль на Плантаторской аллее всегда был самым хмурым временем года. Все вокруг было покрыто цветами сумрака. Майкл вздрогнул, когда в библиотеку вбежал слуга и закричал, что идут синие мундиры. Ее брат, выглянув из окна, увидел полковника северян, который возглавлял колонну одетых в синие мундиры солдат. Люди неспешно ехали верхом под сенью безлистых деревьев аллеи по направлению к хозяйскому дому Виллоушира. Джессика радовалась тому, что ее родители уже умерли и не видели, что произошло после. Как со слов Майкла рассказывал Джейк, ее брат вышел наружу и, стоя на веранде, встретил непрошеных гостей. Командир спешился, а его люди, оставшись сидеть в седлах, рассредоточились вокруг.

— Добрый день! — приветствовал Майкла офицер.

Взбираясь по ступенькам крыльца, он снял перчатки.

— Разрешите представиться. Я полковник Пол Конклин. Быть может, вы знаете мою тетю.

Майкл признался, что побелел, как хлопок, вспомнив Сару Конклин.

Полковник позволил вывести членов семьи, слуг и охотничьих собак, но не разрешил забрать ничего ценного. После этого он приказал поджечь дом. Джессика решила, что в память о ее дружбе с Сарой Конклин полковник не позволил своим солдатам разграбить дом, в котором прошло ее детство. По крайней мере за это она была ему благодарна.

Мальчики вернулись домой, а на следующий день Сайлас слег в кровать, с которой никогда больше не поднялся. До этого времени он каждый день ездил по делам на плантацию и посещал заседания городского совета, членом которого вновь стал. Исходя из симптомов болезни, доктор Вудворд отправил Сайласа в Хьюстон к специалисту по раку крови. Этот врач подтвердил предварительный диагноз Вудворда: у Сайласа болезнь, известная среди специалистов под названием лейкемия. Лечению она не поддается.

Томас от горя не находил себе места. Ни одно из бедствий войны не могло сравниться с тем отчаянием, которое вызвала у него близость кончины отца. До этого Томас возвращался домой в сентябре. На похоронах Роберта сын обратил внимание на то, как постарел за последнее время Сайлас. Что-то явно было не в порядке, но Томас, поразмыслив, счел, что, скорее всего, годы волнений за единственного сына сделали свое черное дело. Отец боится обнаружить его имя в списке погибших, да и смерть Роберта подействовала на всех угнетающе. Родителей Томас теперь любил даже сильнее, чем прежде, а вот Присцилла стала для него совершенно чужим человеком.

В тот свой приезд домой Томас твердым голосом сказал жене:

— Я хочу ребенка, Присцилла. Хочу сейчас. Ты меня поняла?

Она кивнула, испуганная, как всегда, но теперь ему было все равно. Ради всего святого! На что эта девчонка рассчитывала, когда выходила замуж? Не думала же она, что ей придется сидеть на троне, а все вокруг будут ею любоваться? Какая от нее польза, если она ему — ни возлюбленная, ни подруга, ни помощница, даже детей ему нарожать не может?

Жена покорилась. Томас уехал на войну, оставив Присциллу думать над тем, кто же подменил ее нежного, понимающего и уступчивого мужа. Когда Томас вернулся домой в апреле, Присцилла была на восьмом месяце беременности. Молодой человек ночью молился, чтобы роды прошли успешно, а его отец дожил до того счастливого дня и собственными глазами увидел представителя третьего поколения владельцев Сомерсета.

— Я не знаю, как буду жить без Сайласа, — призналась Джессика Джереми.

Они до сих пор время от времени встречались около десяти часов утра в бельведере особняка Толиверов и пили горький желудевый кофе, приготовленный из эрзаца Бесс Дюмон.

Сайлас постоянно принимал настойку опия. Наркотик унимал боль, позволяя забыться сном.

— Люди живут и умирают, — чуть хрипловатым от волнения голосом произнес Джереми. — Живым надо продолжать жить своей жизнью.

Он и Анри каждый день навещали больного. Друзья сообщали Сайласу последние новости, разговаривали с ним, помогали принимать ванны, сидели рядом, когда Джессике требовался отдых. Зрение друга ослабело, поэтому Джереми читал ему вслух. Анри приносил деликатесы. Душевная боль, которая угадывалась за поведением друзей мужа, разрывала Джессике сердце.

Сайлас прожил еще три недели после того, как Присцилла родила здорового мальчика весом девять фунтов[39]. Она попросила, чтобы их сына назвали Верноном в честь того представителя рода Толиверов, который, согласно легенде, участвовал в Войне Белой и Алой розы. Из этого спорного обстоятельства женщина сделала вывод, что он был настоящим героем.

— Вернон, — повторил Сайлас.

Голос его был хриплым от боли и лекарств. Пожилой мужчина сидел в кровати. В руках своих он держал новорожденного малыша.

— Имя мне нравится. Очень мило с твоей стороны, Присцилла. Вижу, что у нашего маленького кавалериста твои чудесные ушки. Ты ведь не обиделась, что во всем остальном он — вылитый Толивер?

— Напротив. Я очень рада, — пришла в восторг Присцилла, глядя на Томаса.

Муж стоял подле отца по другую сторону его постели. Джессика уловила выражение глаз невестки. Глаза Присциллы светились безнадежной мольбой: «Я сделала то, чего ты от меня хотел. Теперь полюби меня». Но Томас не сводил взгляда с отца, излучающего радость при виде личика своего внука.

Когда ему становилось получше, Сайлас вызывал сына к себе, и Томас, сидя у его постели, корпел над конторскими книгами и деловыми бумагами, разрабатывая стратегию спасения Сомерсета. Сайлас предупреждал сына о том, что Техас и Юг в целом стоят на пороге долгого периода потрясений.

— Наш штат с трудом согнет колени перед диктатом Севера. Не исключено, что Техас некоторое время будет оставаться вне федерации, — однажды предрек Сайлас, когда к нему вернулась способность нормально говорить. — Всюду будет процветать беззаконие. Прежний порядок вещей навсегда обратится в руину. Наши деньги обесценятся. Цены на землю резко упадут, но не впадай в отчаяние, сын мой, держись земли. Наступят лучшие времена, и Сомерсет вновь расцветет.

Не желая покидать мужа, пока он был еще в состоянии говорить, Джессика сидела в гостиной, прижавшись к стене, у которой с противоположной стороны стояла кровать больного, и слышала каждое произнесенное слово. Женщина разрывалась между желанием рассказать Сайласу о своем банковском счете в Бостоне и тем самым унять его тревоги насчет денег и боязнью того, что муж обидится на Джереми, когда узнает о «заговоре» с целью утаить от него наследство тети.

— Не рискуй, Джесс, — посоветовал Джереми во время одной из утренних посиделок в бельведере. — Ради меня, не говори ему.

— Ты считаешь, что сейчас имеет значение, что когда-то мы о чем-то договорились у Сайласа за спиной?

— Я уверен в том, что имеет.

Джессике померещились странные нотки в его голосе.

— Откуда такая уверенность?

Джереми обнаружил в скамейке расшатавшийся гвоздь. Мужчина приложил все усилия для того, чтобы плотно затолкать его большим пальцем в гнездо.

— Поверь мне, Джесс. Кое в чем я понимаю твоего мужа лучше, чем ты. Ему очень не понравится, что ты посвятила меня в дело, которое утаила от него, и я действовал, не поставив его в известность.

— Как пожелаешь, Джереми, — согласилась Джессика. — Я не собираюсь ставить под угрозу вашу дружбу, даже сейчас, когда ей все равно приходит конец.

Незадолго до своей смерти Сайлас узнал об убийстве президента Авраама Линкольна. В мае в Джорджии был пленен президент Конфедерации Джефферсон Дэвис. Появились сведения о том, что природный газ в недалеком будущем будет освещать помещения вместо свеч и использоваться на кухне вместо дров. Джессика с гордостью поведала мужу о том, что Мария Митчелл, поборница прав женщин, стала первой женщиной-профессором в Соединенных Штатах. Недавно ей доверили преподавать астрономию в Вассарском колледже, в штате Нью-Йорк.

— И куда катится этот мир? — улыбнувшись, произнес Сайлас.

Она ласково погладила его по руке.

В последний день его жизни Джессика услышала, как Сайлас, задыхаясь, говорит Томасу:

— Сынок… Я вижу… твой брак… не то, что ты хотел… Послушай своего отца…

— Я всегда слушался тебя, папа.

— Ты, может, никогда… не полюбишь Присциллу… но ты должен… уважать ее любовь к тебе… Это не пустяк… Она требует уважения… Покажи, что… ценишь ее любовь… по крайней мере…

Поднявшись на ноги, Джессика прижала ладонь ко рту. Слова дались Сайласу с трудом. Жена видела, что его смертный час — не за горами. Время подтвердило правоту ее страхов.

На рассвете следующего дня женщина проснулась, ощущая себя уставшей до крайности. Она почувствовала, как Сайлас сжимает ей руку.

— Джессика… — с трудом вымолвил он.

Она мигом проснулась и повернулась к нему.

— Да, любимый?

— Это… было…

По движению его губ Джессика поняла, что он собирается произнести слово, начинающееся на «ч».

— Чудесно, — закончила за него жена.

Она закрыла мужу веки и поцеловала его в губы.

— Да, это было чудесно, дорогой.

Сайлас умер на рассвете 19 июня 1865 года. В тот же день командующий войсками федерации в штате объявил, что «Прокламация об освобождении рабов» имеет юридическую силу и на территории Техаса.

Глава 66

Прошло больше года, а ни одной новой записи в дневнике Джессики так и не появилось. За элегантной, обтянутой красным сафьяном тетрадью, в которую женщина вносила свои первые записи, последовали более практичные тетради в черных обложках. Когда и они стали недоступны, Джессика перешла на обычные блокноты. Хранители ее размышлений, впечатлений и жизненного опыта, начиная с первых месяцев замужества, рядами выстроились на полках ее секретера в хронологической последовательности. Последняя запись относилась к июню 1865 года.

«Мы похоронили Сайласа. Томас пожелал предать его земле Сомерсета в том месте, о котором знали только он и Сайлас.

— Оттуда видна вся плантация, мама, — сказал он. — Папа часто ездил туда, когда хотел о чем-то подумать в одиночестве. Я хочу, чтобы он лежал там.

Я подумала о Джошуа, который покоится один-одинешенек на кладбище округа невдалеке от могильного камня, воздвигнутого в память о Нанетт Дюмон, и последнего пристанища Роберта Уорика. Но я ничего не сказала, не желая перечить душевному порыву сына. Я не знала места, о котором рассказал мне сын, но я не знаю многих мест в Сомерсете.

Оказалось, что местность и впрямь красивая. Над могилой раскинул свои ветви красный дуб. Неподалеку протекает ручей. Ветры там дуют легкие, то и дело где-то вдали слышны напевы тех, кто трудится в поле. Мне кажется, Томас часто навещает могилу Сайласа. Место это удалено ото всех и всего. Я чувствую себя немного отодвинутой в сторону, но не огорчаюсь. Напротив, я рада, что не стала перечить сыну. Сайлас одобрил бы меня.

Я была его сердцем, а Сомерсет — душой».

Спустя время Джессика прочла «Суматоху в доме» Эмили Дикинсон. Слова стихотворения как нельзя лучше передавали ее душевное состояние и поведение после смерти мужа, в тот период, когда ни строчки не было записано в ее дневнике. Когда Джессика все же вернулась к своим записям, она открыла дневник на том месте, где остановилась в июне 1865 года, и записала бессмертные слова поэтессы:

Суматоха в доме,

Утро после смерти.

Торжество усилий

Плачущей земли.

Выметанье сердца

И любви поместья.

Мы не станем снова

Здесь искать Бессмертье

[40]

.

Гроб с телом Сайласа стоял в большой гостиной, к нему приходили проститься друзья и знакомые, когда в руки Томасу попал текст «Прокламации об освобождении рабов», присланный по телеграфу. Это распоряжение было подкреплено прибытием в Галвестон генерала армии северян Гордона Грейнджера во главе двухтысячного войска. В их обязанности входило проследить, как будет выполняться закон. Томас прочел телеграмму, затем молча передал ее другим плантаторам в комнате. Затем он подошел к телу отца и положил руку на его холодный лоб.

— Свершилось, папа, — произнес он.

Джессика надеялась, что память о дне, когда ее сын прочел прокламацию их рабам, никогда не потускнеет. Со всей плантации негры собрались на похороны. Море черных лиц. На многих видны были слезы. Последние комья земли упали на могилу. Цветы положили у могильного камня. День выдался снисходительно прохладным. Вершину холма обдувал легкий ветерок. Солнце закрывали облачка.

— Тишина, — распорядился Томас, поднимая руку и повышая голос. — Я сейчас прочту вам кое-что важное.

Все речи смолкли. Все лица повернулись в его сторону.

Томас зачитал вслух приказ № 3:

Довожу до сведения жителей Техаса, что в соответствии с прокламацией, разосланной Исполнительным офисом Президента США, все рабы отпускаются на волю. Это подразумевает полное равенство в личных правах и правах на собственность между бывшими хозяевами и рабами. Теперь их отношения могут рассматриваться лишь в категории отношений работодателя и наемного работника. Освобожденным настоятельно рекомендуется, сохраняя спокойствие, оставаться жить и работать по найму на прежних местах. Их необходимо уведомить о том, что им не следует собираться у военных гарнизонов. Праздность в любой ее форме приветствоваться не будет.

Рабы переглянулись. Толпа зашевелилась. Раздались взволнованные возгласы.

Джаспер и его сыновья стояли поблизости. Они уже знали содержание зачитанного.

— И что это значит? — спросил кто-то.

— Это значит, что ты свободен, — ответил Джаспер.

— Мистер Томас больше не мой хозяин?

— Он станет твоим работодателем, если ты останешься жить на плантации.

Большинство остались. Томас даже извлек выгоду из контрактов, которые агент бюро по вопросам бывших невольников подготовил для юридического оформления новых отношений между бывшим хозяином и его освобожденными рабами. К концу месяца весь Сомерсет был поделен на участки по пятьдесят акров, которые сдавались в аренду негритянским семьям. Впоследствии эту систему земледелия назвали хозяйствованием на арендуемой земле. И снова Толиверы оказались в авангарде необратимых перемен. Смена статусов — хозяин стал работодателем, а рабы превратились в наемных работников — в Сомерсете оказалась относительно безболезненной.

Не то чтобы Толиверов не критиковали. Большинство плантаторов хотели повременить с объявлением свободы, пока урожай хлопчатника не собран, но поспешность Томаса разрушила все их надежды. Весть передавалась от поля к полю, и негры уходили сотнями, бросая свои мотыги прямо под ноги.

— Джессика, вы, должно быть, сейчас ужасно собой довольны, — заявил Лоример Дэвис.

— Со времени смерти Сайласа прошло совсем немного времени, — ответила женщина.

— Вы прекрасно понимаете, что я говорю об освобождении рабов.

— А-а-а… Я всегда довольна, когда справедливость берет верх.

Рабы Лоримера оставили хлопок сохнуть несобранным в поле. Никакие посулы и обещания о лучшем обращении не заставили их вернуться к работе. Без рабочих рук плантация Дэвиса, как и многие другие в округе, находилась на грани разорения.

За солдатами генерала Грейнджера последовали еще пятьдесят тысяч солдат федеральной армии. Они расквартировались в городах Техаса и стали выполнять пункты закона о военном положении, принятого Конгрессом США в отношении «завоеванных провинций» Конфедерации. Оккупация стала первой фазой процесса, который вожди Конгресса официально именовали «реконструкцией». Офицеры армии победителей должны были заменить собою гражданские власти на местах, организовать защиту чернокожих от преследований и обеспечить безопасность агентов бюро по вопросам бывших невольников — организации, созданной правительством США для помощи бывшим рабам, получившим свободу. Жители Техаса, чья кровь пролилась ради того, чтобы нога чужака не ступила на их землю, ужасно разгневались и с замиранием сердца ждали, чем обернется эта «оккупация».

Стоял жаркий день в самом начале июля. Хьюстон-авеню плавилась от зноя. Сонную тишину нарушило цоканье конских копыт по мощенной кирпичом улице. Джессика в то время находилась наверху и с замиранием сердца складывала одежду Сайласа в мешок из-под хлопка. За исключением слуг, никого больше в доме не было. Томас, как обычно в это время, поехал на плантацию. Невестка вместе с маленьким Верноном отправилась навестить свою мать. Джессика замерла, так и не сложив рубашку Сайласа. Она сразу же догадалась, что это «оккупация», которой все ждали и боялись. До Хоубаткера уже долетели вести, что солдаты движутся в их сторону. Жители прятали свои ценные вещи. Из городов, в которых уже расквартировались северяне, доходили сведения о том, что солдаты становятся на постой в частных домах. Ходили слухи, что янки собираются встать лагерем на Хьюстон-авеню, а командный состав займет особняки горожан.

Послышался топот ног на лестнице. По дому разнесся звон дверного колокольчика. Дверь в комнату с грохотом распахнулась. Петуния не потрудилась предварительно в нее постучать.

— Миссис Джессика! На крыльце — солдаты федерации!

Хозяйка спокойно завершила складывать рубашку покойного мужа.

— Хорошо, Петуния, я спущусь и узнаю, что им нужно.

Пока Джессика спускалась по ступенькам лестницы, она старалась, но не могла унять сильного сердцебиения в груди. Она была наслышана о насилии со стороны оккупационных войск. В Гонсалесе несколько солдат-северян обиделись на слова некоего врача, за ноги вытащили того на улицу и пристрелили. Бывали случаи мародерства в домах и лавках. Изымалось личное имущество. Наносился вред частной собственности. К женщинам приставали. Джессика еще несколько месяцев назад спрятала заряженный пистолет в нижний ящик своего гардероба.

Сквозь верхнюю фрамугу окна, имеющую веероподобное членение стекол, женщина увидела верх форменной шляпы офицера-северянина и еще несколько шляп военного образца. Она отперла дверь.

— Добрый день! Что вам угодно?

Офицер был высок, на вид чуть старше тридцати лет. Он как раз стряхивал дорожную пыль, покрывавшую темно-синий, украшенный золотым шитьем мундир. Если бы не форма, впрочем, его почти мальчишеский внешний вид вызвал бы у женщины скорее симпатию. Джессика вообще испытывала симпатию к людям, чьи волосы были одного цвета с ее собственными. Что касается майора, то его огненно-рыжие волосы, светлая кожа и веснушки отнюдь не производили гротескного впечатления. Мужчина обладал правильными чертами лица и белыми, ровными зубами.

При виде женщины он тронул поля своей шляпы и слегка поклонился.

— Майор Эндрю Дункан, мадам! Извините за вторжение и мой несколько запыленный вид. Могу я войти?

— А я могу вам помешать?

— Боюсь, что нет.

Джессика многозначительно посмотрела на офицерские сапоги. Майор улыбнулся и принялся вытирать их о циновку, расстеленную на крыльце.

— Так лучше?

Джессика посторонилась. Майор знáком приказал своим людям оставаться снаружи, а затем вошел через распахнутую дверь. С собой он принес запах мужчины, который дни напролет проводит в седле. Взгляд офицера пробежал по великолепному, увешанному зеркалами фойе и остановился на портрете герцога Сомерсета.

— Так же красиво, как мне и описывали, — произнес он.

Глаза Джессики сузились.

— Кто описывал? — спросила она.

— Мой двоюродный брат, — ответил майор, — Гай Хендли. Уверен, что вы его помните.

Глава 67

— Гай, — повторила за ним Джессика. — Да, я его не забыла.

— Я приезжал сюда несколько лет назад, хотел попытаться завербовать вас в разведчицы на случай войны, но ваша служанка сказала, что вас нет дома. Тогда, я помню, тут шла генеральная стирка.

Джессика задумалась и вспомнила, хотя и неясно, о том, как Стефани Дэвис сделала однажды весьма колючее замечание насчет незнакомца, который якобы крадучись вышел из калитки позади дома Толиверов. Стефани прозрачно намекала, что это был, скорее всего, аболиционист, намеревающийся вовлечь хозяйку в какую-то противоправную деятельность. Джессика некоторое время после этого часто думала о словах Стефани. Как теперь выяснилось, миссис Дэвис в тот раз была права.

— Я бы на это не пошла, — чувствуя сильнейшее отвращение, сказала Джессика. — Мои симпатии делу освобождения рабов еще не значат, что я была бы готова предать страну, которую, я знала, будет защищать мой сын.

— Гай мне об этом говорил, поэтому я больше не пытался с вами встретиться. — Майор огляделся по сторонам. — Я бы хотел присесть, но боюсь, мои штаны в таком плачевном состоянии, что могут испортить вашу мебель. Не могли бы вы отвести меня куда-нибудь, где я смогу присесть, не запачкав обивку? Нам предстоит кое о чем поговорить.

— В кабинете моего мужа — кожаные кресла.

— Проводите меня, пожалуйста. Как поживает ваш супруг?

— Он умер.

Стук подкованных каблуков по полированному полу смолк.

— Я скорблю о вашей утрате, — с глубоким сожалением в голосе произнес Эндрю Дункан. — Гай был весьма высокого мнения о нем.

— Вы знаете, что сталось с Иезекиилем и его женой? — спросила Джессика.

— Они живут в Массачусетсе, работают на молочной ферме. У них родились двое мальчиков, близнецы.

— А Гай?

— Погиб во время сражения у реки Булл-Ран.

Джессика издала горестный вздох.

— Значит, Гай погиб в первом крупном сражении гражданской войны.

Майор взял женщину под руку.

— Давайте присядем, — мягко предложил он.

Джессика провела мужчину в кабинет и указала на кресло перед письменным столом Томаса. Им сын заменил старый стол отца. Женщина уселась напротив. Майор восхищенно провел рукой по гладкой поверхности сосновой столешницы.

— Чудесная работа! — заявил он.

— Стол изготовил для моего сына Роберт Уорик, друг семьи. Он был хорошим столяром.

Майор заметил в углу стола аккуратно вырезанную надпись «Джеймс Толивер».

— Насколько я знаю, имя вашего сына — Томас.

— Да, — сказала Джессика, удивляясь, откуда майору это известно. — Джеймс — среднее имя сына. У Роберта была странная привычка писать с конца. Он так и не успел доделать работу.

— Почему?

— Офицер кавалерии федерации застрелил его в голову.

Майор Дункан выглядел растерянным.

— С каждой стороны есть жертвы, те, кого оплакивают близкие, — наконец сказал он.

— Пожалуйста, скажите, какова цель вашего визита, майор.

Эндрю Дункан закинул одну ногу на другую и положил кавалерийскую шляпу на колено. На подошве его сапога виднелась засохшая грязь.

— Как вы понимаете, это не визит вежливости. Я и мои люди прибыли в Хоубаткер, дабы взять город под защиту армии Соединенных Штатов…

— Этот эвфемизм, как я понимаю, вы используете для обозначения власти военных, — прервала его Джессика.

Майор склонил голову.

— Если желаете, можете называть и так, но в любом случае мы прибыли сюда для поддержания порядка. В своих действиях мы будем следовать существующим положениям закона о военной оккупации. Если не будет провокаций, мои солдаты будут уважительно относиться к гражданским лицам и частной собственности. Никакого мародерства. Каждый из моих солдат, кто злоупотребит своим положением, будет сурово наказан. Я даю свое честное слово.

Джессика кивнула головой.

— Вроде бы все верно и приемлемо. Кроме того, вы кажетесь мне человеком, который просто так не дает слово, а дав, держит, но почему-то мне кажется, сейчас я услышу: однако…

— Однако мы надеемся на сотрудничество со стороны жителей города. Никаких насмешек, плевков и прочих провокаций по отношению к солдатам. Они не менее храбро, чем ваши солдаты, воевали в этой войне и, простите меня за напоминание, победили. Другими словами, миссис Толивер, я не хочу, чтобы нам мешали исполнять свой долг, состоящий в поддержании мира и претворении в жизнь решений Конгресса.

Озадаченная, Джессика пожала плечами.

— У меня и в мыслях не было оскорблять ваших солдат или плевать в их сторону, майор Дункан. Не понимаю, зачем вы говорите мне об этом.

Офицер убрал одну ногу с другой и откинулся назад.

— Не зная о смерти вашего мужа, я намеревался просить мистера Толивера, а также его друзей, — мужчина вытащил из внутреннего кармана своего мундира листок бумаги и прочел: — Анри Дюмона и Джереми Уорика (Гай говорил мне, что они обладают большим влиянием в городе) помочь мне убедить некоторые местные… горячие головы, что их сопротивление нашему присутствию приведет лишь к ненужному кровопролитию.

— Вы имеете в виду комитеты бдительности, которые еще называют себя городскими патрулями?

— Да.

— Наш сын Томас исполняет сейчас обязанности своего отца, и сыновья упомянутых вами джентльменов тоже не последние люди в городе. Помимо Джереми и Анри, я поговорю и с ними. Уверена, что они согласятся на мирное сосуществование.

— Я был бы очень вам признателен, миссис Толивер, — поднимаясь, сказал Эндрю. — Боюсь, мне придется несколько злоупотребить вашим гостеприимством.

«Ну вот и случилось», — пронеслось в голове у Джессики.

Она вся внутренне содрогнулась. Сейчас майор попросит… потребует, чтобы его самого и его офицеров разместили в доме.

— Моим людям придется стать лагерем на пастбище за домами, а я… У вас же есть свободная комната над каретным сараем? Я хотел бы поселиться в ней. Вы могли бы отдать распоряжение, чтобы ее приготовили для меня?

Джессика испустила чуть слышный вздох облегчения.

— Если вы настаиваете, майор…

— Настаиваю.

Из фойе донеслись звуки, свидетельствующие о том, что после визита к своей матери возвратилась с мальчиком Присцилла. Вернон плакал. Ему не позволили поспать днем. Джессика слышала, как Присцилла зовет ее. Голос был встревоженным. Видно, невестку напугали солдаты федеральной армии, расположившиеся на веранде дома.

— Я в кабинете, Присцилла! — крикнула Джессика.

Невестка устремилась внутрь, и на долю секунды Джессика подпала под чарующее действие ее красоты. От жары и волнения щеки молодой женщины стали пунцовыми, а голубизна глаз казалась еще насыщеннее, чем прежде. Тугие локоны светлых волос подпрыгивали в такт ее движениям, обрамляя лицо сердечком, придавая особую свежесть ее безупречной коже, белизной напоминающей лепестки роз Йорков.

— Ой! — вскрикнула Присцилла и остановилась, заметив офицера.

— Присцилла, дорогая, это, — Джессика повернула голову и заметила, что майор уставился на ее невестку так, словно впал в гипнотический транс, — майор Дункан. Он командует батальоном федеральной армии, который будет расквартирован в Хоубаткере. Майор! Это моя невестка, вторая миссис Толивер.

Присцилла, которая укачивала на руках капризного Вернона, произнесла:

— Как поживаете?

Потрясенный голос молодой женщины был под стать ошеломленному взгляду майора.

Эндрю Дункан быстро овладел собой. Ступив навстречу, он протянул ей руку. Присцилла осторожно положила пальчики сверху. Мужчина поднес их к своим губам.

— Хорошо, миссис Толивер. Прошу прощения за то, что вторгся в вашу жизнь.

Джессика почувствовала укол тревоги: Присцилла медленно опустила руку и посмотрела на Джессику с видом утопающего.

— Я должна уложить Вернона спать, — нервно произнесла она.

— Да, ступай, — сказала Джессика. — Уверена, майор на тебя не обидится.

— С большой неохотой отпускаю вас, — галантно поклонившись, сказал майор Дункан, — но я прекрасно понимаю, что маленькому мальчику необходим сон.

Когда Присцилла вышла, Джессика спросила:

— Вы женаты, майор?

— Нет, мадам. Я профессиональный военный, а это призвание не располагает к семейной жизни.

Дункан надел шляпу, и Джессика провела его к двери.

— Когда вы хотели бы занять каретный сарай?

— Завтра утром, если вам не трудно.

Джессика чуть не предложила майору найти себе другое, более комфортное жилье, нежели комната над помещением с каретами, но передумала, решив, что офицер может согласиться и предложит взамен выделить ему спальню в доме.

Позвав Петунию, Джессика приказала ей послать служанок на уборку в каретном сарае. После этого она вернулась наверх и снова занялась гардеробом Сайласа. Окруженная со всех сторон вещами покойного мужа, Джессика остро чувствовала его близость. Как же ей не хватало сейчас его утешительных слов! Физическое влечение, которое она почувствовала между майором Дунканом и Присциллой, не на шутку ее встревожило. Возможно, со стороны майора это было не более чем обычной мужской реакцией на женскую красоту, а со стороны Присциллы — удовольствием от вида привлекательного мужчины, плененного ее красотой. Чего-чего, а этого чувства в замужестве невестке явно не хватало.

Джессика не могла без душевной боли наблюдать за их взаимоотношениями. Томас с полной серьезностью следовал наставлениям отца: ни один муж не относился к своей жене с таким почтением и предупредительностью, как Томас, вот только делал он это как-то топорно, а Присцилла отвечала ему с не меньшей скованностью.

Сын и невестка вальсировали один вокруг другого, словно манекены, разыгрывали перед обществом роли мужа и жены, вот только в их поведении не было и тени сердечной теплоты или спонтанности. Ребенок был единственным связующим звеном между ними. Когда они только обручились, то часто обсуждали возможность строительства собственного дома на плантации, но с тех пор этот вопрос больше не поднимался. Когда Джессика поинтересовалась у сына, почему они изменили свои первоначальные планы, Томас ответил, что Присцилла желает жить поближе к своим родителям, в городе, а он не хочет оставлять маму одну в ее огромном особняке на Хьюстон-авеню. Вечера в их обществе, впрочем, были вполне сносными из-за Вернона, который ползал по полу гостиной и смешно агукал.

Глава 68

Из окон верхних этажей дома Джессика могла наблюдать за тем, как майор Эндрю Дункан приходит и уходит. На рассвете офицер, громыхая, спускался по ступеням лестницы своего временного пристанища и направлялся на общественное пастбище, где северяне поставили палатки и жгли костры. Там, как предполагала Джессика, майор завтракал и пил кофе. В каретном сарае он только спал. Под штаб батальона Эндрю Дункан реквизировал городское здание поблизости с новоиспеченным бюро по вопросам бывших невольников и пустырем, на котором майор собирался построить школу для детей освобожденных рабов.

Истории о справедливости пришлых, их отчаянной храбрости и быстрой расправе с теми, кто чинит беззаконие, расползлись по Хьюстон-авеню. К концу месяца коммерсанты и прочие горожане, скрепя сердце, смирились с присутствием северян, посчитав их меньшим злом по сравнению с бродячими бандами преступников, дезертиров и прочего отребья, которые грабили магазины, плантации и дома, оставшиеся из-за войны без защитников. Члены городского патруля сидели тихо после того, как военный суд признал двух его членов виновными в том, что они едва не убили освобожденного негра, протащив его привязанным за лошадью. Их приговорили к пожизненному заключению в тюрьме Хантсвилла, штат Техас. Конокрадов преследовали, ловили и в колодках выставляли под палящее солнце. Тех, кого признавали виновными в угоне скота, отправляли в тюрьму сидеть на хлебе и воде. А тем временем своей главной задачей солдаты-северяне, судя по всему, считали строительство школы для детей освобожденных рабов.

Джессика положительно отнеслась к стараниям майора Дункана довести строительство до конца. Она даже планировала, когда школа будет построена, стать ее первой учительницей на общественных началах. Кое-кто был против того, чтобы белая женщина преподавала негритятам, впрочем, ничего иного от Джессики Виндхем Толивер не ожидали.

Прошло немного времени, и Эндрю Дункан стал ужинать у Толиверов. По вечерам Томас возвращался с плантации домой, и майор в эти часы бывал свободен от исполнения своих обязанностей. Они могли спокойно обсудить общественные дела и проблемы. Иногда Джереми, Анри, а также их сыновья присоединялись к ним и после ужина наслаждались беседой под сигары и портвейн. Поднимаясь наверх в свою спальню, Джессика часто слышала звуки их смеха и оживленной беседы. В такие минуты она думала о том, что совместные застолья способны примирить людей, прежде бывших врагами. Будучи образованным человеком, майор, без сомнения, находил изысканную обстановку особняка Толиверов весьма приятной для отдохновения от городской пыли и множества дел, которые подстерегали его днем. От Джессики, в отличие от ее сына, не утаилось, что одним из самых изысканных украшений дома майор считает Присциллу.

Во время одной из вечерних трапез, два месяца спустя после ввода войск, Присцилла к всеобщему удивлению заявила, что хочет преподавать в школе, когда та откроется.

— Дорогая, как мило! — воскликнула Джессика. — Мы сможем преподавать вместе. Майор! Я тоже собираюсь учить негритят.

Присцилла наморщила свой идеальный лоб и повернулась к Джессике.

— А кто останется с Верноном?

Удивленная раздражением, прозвучавшим в голосе невестки, Джессика сказала:

— Петуния и Эми, конечно же.

— Я не хочу, чтобы мой ребенок рос без присмотра члена семьи. Его отца никогда не бывает дома днем. Одна из нас должна оставаться здесь, а мне просто необходимо развеяться. Вы уже и так много сделали для нашей общины, Джессика.

Все собравшиеся слушали ее как громом пораженные. Никогда прежде Присцилла не настаивала на своем. Сейчас же выражение ее лица и решительный тон не предполагали возражений.

— Она права, мама, — сказал Томас. — Ты сможешь помогать Присцилле подбирать книги и составлять планы уроков. Пусть учительствует. Это предоставит ей шанс показать городу, на что она способна.

Томас говорил так, как должен говорить глава дома, и смотрел на Присциллу так, как муж должен смотреть на жену. Подобную перемену в поведении сына Джессика только приветствовала. При других обстоятельствах матери было бы приятно услышать, что Томас принимает сторону жены, и увидеть в устремленном на Присциллу взгляде гордость, что случалось очень редко. Вот только в душу Джессике закрались подозрения, что настойчивое желание невестки учить негритят чтению и письму имеет тайные мотивы.

— А нельзя ли оставлять Вернона у твоей мамы, пока мы будем в школе? — предложила Джессика.

— Я хочу, чтобы он оставался здесь. Вернон больше любит играть с вами, чем с моей мамой. Она… она не умеет найти с мальчиком общий язык.

— Ну, тогда решено, — заявил Томас.

Сын повернулся к матери, которая сидела справа от него. Из вежливости Джессика уступила свое место во главе стола Присцилле, когда Томас после смерти Сайласа занял его место. Но до сегодняшнего вечера невестка никогда не вела себя, сидя на нем, как хозяйка дома.

— Мама! Ты заслужила того, чтобы оставаться дома и нянчиться с внуками, — смягчив тон, сказал Томас. — Пусть другие несут неграм свет знаний.

Сидевший напротив Джессики майор Дункан только что вернулся из бани, которую его люди построили позади конюшен. В своей темно-синей форме с золотыми эполетами он никогда еще не казался настолько красивым. Майор молчал, не желая вступать в семейный спор. Джессика не знала, понимает ли он, из-за чего весь этот сыр-бор. Мужчины часто бывают глупы и слепы, когда дело касается женских уловок.

— Как хочешь, Присцилла, — пошла на уступку Джессика, — но не забывай, что люди будут косо на тебя смотреть.

Тень упрека скользнула по лицу молодой женщины.

— На вас всю жизнь косо смотрели, а вы держали себя с большим достоинством, Джессика. Я постараюсь брать с вас пример.

— Мама! Ты предупреждаешь Присциллу о том, что наши горожане могут не понять ее поступка в то время, как сама всю свою жизнь ни капельки не обращала внимания на общественное мнение, — засмеявшись, произнес Томас.

— Я говорю не об общественном мнении, сын. Я просто не хочу, чтобы твоя жена давала повод для злословия.

— Я так понимаю, меня хотят предупредить, чтобы я не учила негритят тому, чего им знать не следует, — сказала Присцилла. — Так ведь, Джессика? Не волнуйтесь. Никто меня ни в чем не обвинит. Я буду обучать детей всего лишь чтению, чистописанию и арифметике.

— А мне кажется, Присцилла, — смеясь, заметил Томас, — мама не хочет, чтобы другие подумали, будто бы ты становишься похожа на нее.

— А мне так не кажется, — сухо ответила Присцилла.

Взгляды женщин встретились. Джессика теперь ясно видела огоньки ревности в голубых глазах Присциллы. Сознательно или бессознательно, но Томас создал у своей жены впечатление, что он сравнивает ее с матерью.

— Невозможно в точности скопировать оригинал, — добавила Присцилла.

— Хорошо сказано, миссис Толивер! — обращаясь к молодой женщине, заявил майор.

Офицер поднял бокал с вином. Томас, светясь гордостью, сделал то же самое.

— Да уж, — произнес он.

Джессика внутренне тяжело вздохнула. Ради всего святого! Как же ей хотелось сейчас хорошенько придушить сына за то, что он обделяет Присциллу своим вниманием. Каждая замужняя женщина хочет, чтобы ее муж замечал и ценил ее, любил и желал. Почему он не видит, насколько Присцилла красива? Конечно, его жена немного пустоголова и слишком увлекается громкими именами и социальным положением, но у Присциллы — доброе сердце и заботливый характер. Почему он не может ценить эти душевные качества жены, ограничиваясь тем, что она может дать ему в спальне? Почему Томас настолько равнодушен к ее чувствам, почему остается слеп, не понимая, что делает свою супругу уязвимой и падкой на внимание других мужчин?

Почему Томас не понимает, что, натолкнувшись на безразличие, женское сердце превращается в ледышку?

Бывали времена, когда Джессике остро не хватало Сайласа. Томас считал, что не нуждается в совете матери. Сайлас смог бы поговорить с ним как мужчина с мужчиной. На отца Томас не обиделся бы, а вот слушать советы на такие темы от матери… Джессике не хотелось рисковать. Она уже представляла себе, как возмутится Томас: «Мама! О чем ты говоришь?»

Через две недели после того разговора за столом Присцилла подошла к Джессике и предложила поговорить «на деликатную тему». Заслышав это, женщина почувствовала, как у нее замирает сердце в груди. Взгляд ее уперся в лицо невестки: осознает ли та всю опасность избранного пути. Всю прошлую неделю Присцилла «наблюдала» за последними работами, производимыми в школе. Бюро по вопросам бывших невольников составляло списки будущих учеников. Начало занятий запланировали на следующую неделю. Всю работу по составлению планов занятий, подбору книг и закупке писчих принадлежностей Присцилла оставила на свекровь, а сама «наблюдала» за строительством.

— Нам нужно больше места, — сказала невестка и попросила уступить им спальню и гостиную, которую Джессика когда-то делила с Сайласом.

Джессике должна была достаться анфилада комнат, которую Томас и Присцилла занимали в другом крыле дома.

— Мы хотим превратить гостиную в детскую комнату. Ребенку нужно больше свободного пространства.

— Свободного пространства? Ему же только полтора года! — удивилась Джессика.

— Он растет.

Джессика не нашла в себе сил отказать. Дом принадлежал ей. Она имела полное право решать, чему быть, а чему нет, но ради семейного благополучия женщина решила не противиться. Джессика была рада, что Томас и Присцилла отказались от мысли построить на плантации собственный дом. Ей хотелось, чтобы Вернон рос в городе, подальше от Сомерсета. Быть может, мальчику удастся избежать влияния той власти, которую плантация имеет над его отцом.

Присцилла подошла к окну, обращенному в сторону каретного сарая. На лице ее появилось нетерпение. Неужели она считает, что ее свекровь слепа?

— И когда вы планируете перебираться? — спросила Джессика.

Уступчивость свекрови вызвала у невестки явное облегчение.

— Как только прислуга все подготовит.

Глава 69

В начале октября 1866 года Джессика нашла в себе силы продолжить тридцатилетнюю семейную хронику Толиверов, Уориков и Дюмонов. Однажды утром она почувствовала, что ее переполняют невысказанные мысли. Женщина раскрыла картонную обложку новой записной книги. В последнее время, после того как Присцилла стала полновластной хозяйкой в доме, Джессика писала письма, сидя в маленькой гостиной, располагавшейся в ее крыле дома. С передачей короны Присцилле ей пришлось смириться и с потерей гостиной, в которой она прежде сиживала по утрам. Единственным предметом мебели, который женщина забрала к себе наверх, был ее секретер.

Осень, видать, решила всем отомстить. Ледяной дождь барабанил в окна, но в камине весело горел огонь, а Петуния принесла ей заварник с чаем, над которым поднимался пар.

Джессика уставилась на чистую белую страницу. С чего бы начать описание событий конца целой эпохи, эпохи, которая протекала перед ее глазами на протяжении долгих сорока девяти лет? Память ее уже не та, что прежде. Многое забывается. Джессика налила себе чашечку чая и задумалась. Сегодня — день ее рождения. С чего же начать? А начнем-ка с того места, где она, Джессика, появилась на свет. Начать оттуда, откуда все началось.

Родиной для многих, кто прибыл в Техас в числе переселенцев из Виллоу-Гроув, оставалась Южная Каролина. Этому штату больше всего досталось от войск генерала Шермана, когда северяне наступали с севера на юг. Хозяйство Южной Каролины лежало в руинах. Полному разрушению подверглись мосты, система железнодорожных путей, дороги, пристани, хлопкоочистительные мануфактуры и склады. Плантации лежали разграбленными. Жилые дома, хозяйственные постройки и поля солдаты просто-напросто сожгли. Скот либо отобрали, либо вырезали. Сельскохозяйственный инвентарь специально ломали. Никому из трех плантаторских семейств — ни Виндхемам, ни Уорикам, ни Толиверам — не удалось избежать разорения. Майкл теперь жил в бревенчатом домишке, состоящем всего-навсего из двух комнат, на том месте, где прежде простирались земли Виллоушира. Один из братьев Джереми погиб в тщетной попытке защитить собственность семьи. Другой, собрав пожитки, вместе с семьей перебрался в Южную Америку, дабы начать все с нуля. Моррис умер от сердечного приступа вскоре после того, как армия Шермана достигла Колумбии, столицы Южной Каролины. Два его сына погибли в сражении при Шайло. Летти с дочерью перебралась жить к сестре в Саванну.

Судьба техасских Уориков и Дюмонов сложилась куда счастливее. С экономической точки зрения Джереми и Анри преуспевали: Анри — в разумных пределах, Джереми — выше всяческих ожиданий. Все, к чему бы ни прикасался Джереми, превращалось в золото, любое капиталовложение давало отдачу. В апреле «Телеграфная компания Соединенных Штатов», обладателем большого пакета акций которой являлся Джереми Уорик, была поглощена «Вестерн юнион». В результате этой сделки она стала крупнейшей телеграфной компанией в стране, а Джереми — очень богатым человеком. Когда ему начинали льстить, восхищаясь успехами всех его сделок, Джереми только отмахивался. Сердце у него лежало к лесозаготовительной промышленности. Он так и не переменил своего первоначального мнения.

— Настоящее богатство Техаса — это его леса, друзья мои, — говорил он. — Нам нужно только набраться терпения.

Выжившие его сыновья обзавелись женами и произвели на свет множество внуков. Первенца, мальчика годом старше Вернона, назвали Джереми Третьим. Камилла со смехом говорила о Джереми-отце, Джереми-сыне и Джереми-святом кошмаре.

Блокада существенным образом мешала импорту изделий фирмы Анри в Европу, но его деловые связи с французами, которые как раз вторглись в Мексику, а также их явные симпатии к Конфедерации, частично помогли Дюмону в его беде. Французские дипломатические курьеры, используя неприкосновенность, могли перевозить товары через границу Техаса. То, что не удавалось перевозить дипломатической почтой, доставляли контрабандисты. Анри, послушавшись совета Джереми, также разместил свои довоенные деньги в банке на Севере. Француз разделял энтузиазм своего друга насчет скорого прироста населения Техаса вследствие миграции людей с Юга в штаты, не разоренные войной. Поэтому Анри приобрел несколько земельных участков на территории Хоубаткера. Впоследствии он намеревался сдавать землю под строительство жилых домов и деловых зданий.

Из двух сыновей Дюмона женился только Арман. У него родился крепенький сынок, которого родители назвали Абелем. Он был одного возраста с Джереми Третьим. Предполагалось, что, повзрослев, Вернон и мальчики станут такими же близкими друзьями, как их отцы и деды.

Страница оставалась до сих пор чиста. Джессика размышляла над тем, насколько можно откровенничать в своем дневнике о семейных делах за прошедшие семнадцать месяцев. Несмотря на зависть и личные претензии к Толиверам, среди жителей Хоубаткера в целом бытовало мнение, что им надо отдать должное. После войны Толиверы стали еще более влиятельным семейством в городе, чем до нее. Ход событий доказал правоту взглядов Сайласа. Многие жалели, что вовремя не послушали его советов и не последовали примеру хозяина Сомерсета. Томаса, которого прежде критиковали за то, что он не отправился воевать на Юге, впоследствии превозносили за храбрость, проявленную при защите родного штата. Джессика стала легендой Хоубаткера только потому, что она была… Джессикой.

Сомерсет оказался одной из немногих плантаций Восточного Техаса, которые поднялись из «пепла» и, судя по всему, не собирались сдавать своих позиций. Сайласу удалось переправить в Англию большой груз хлопка до начала блокады. После войны за него заплатили несколько тысяч долларов. Томас очень удивился, когда узнал, что у его матери есть счет в бостонском банке. Собрав все деньги вместе, ее сын смог заменить подержанное оборудование, купить тягловый скот, сделать необходимый ремонт и заплатить бывшим рабам столько, что лишь очень немногие ушли с плантации. В этом году урожай выдался хорошим. Торговля хлопком с Севером и Европой возобновилась с удвоенной энергией.

Вернону исполнилось полтора года. Мальчик стал всеобщим любимцем. Своим присутствием он сомкнул края той бездны, которая образовалась в доме после смерти Сайласа. Временами, глядя на внука, Джессика ужасно сожалела о том, что мужу так и не удалось поближе с ним познакомиться. Бабушка беспокоилась, что, когда Вернон подрастет, напряжение в отношениях между родителями будет влиять на него самым негативным образом, но со временем Томас и Присцилла научились относиться друг к другу со зрелым пониманием и налетом учтивости, которые со стороны можно было принять за любовь. Некоторое время казалось, что Присциллу словно подменили. Она вела себя куда свободнее и оживленнее, чем прежде, и выглядела по-настоящему счастливой женщиной. У Джессики не было доказательств того, что в перемене, происшедшей с Присциллой, повинен майор Дункан, но первые изменения появились, когда невестка приступила к преподаванию в новой школе. Женщина просто расцвела. Джессика не думала, что эйфория, в которую впала Присцилла, имеет хоть какое-то отношение к обучению непоседливых, вечно хихикающих, немытых негритят в душной классной комнате. Свекровь догадывалась об источнике взрывного смеха, сверкающих глаз и легкой походки по вечерам, когда Присцилла и Томас собирались вместе.

Джессика никому и словом не обмолвилась о своих подозрениях. Она могла только надеяться на то, что невестка будет вести себя осмотрительно, а Томас и по-прежнему останется в неведении относительно причин ее веселости. Постепенно молодая женщина преодолела застенчивость, нерешительность и настороженность, которые после замужества только усилились в ее характере. Джессика считала, что прежде в этих особенностях ее поведения был повинен в первую очередь сам Томас. К счастью, сын ничего не замечал.

— Учительство — твое призвание, — говорил он Присцилле.

Джессика наблюдала рост его интереса к жене. Томас начал раньше приезжать домой с плантации. Сначала мать боялась, что сын что-то заподозрил, но оказалось, что он просто хочет больше времени проводить вместе с женой и сыном. Джессика находила предлоги, чтобы после ужина пораньше пойти к себе, оставив Томаса наедине с Присциллой и ребенком.

Отношения между супругами улучшились. Однажды утром, спустившись к завтраку, Джессика обнаружила, что в столовой никого нет.

— А где мои сын и невестка? — спросила она у Петунии.

— Они еще не поднялись с кровати, — застенчиво улыбаясь, ответила та. — За ребенком я приглядела.

Спустя два месяца после начала занятий в школе почти одновременно произошли три события. Джессика не знала, взаимосвязаны ли они. Школа сгорела до основания. Никого этот поджог, впрочем, не удивил, так как в городе насчет нововведения велись ожесточенные споры. Многие находили существование школы для «черномазых» оскорбительным для граждан Хоубаткера. На этом учительская карьера Присциллы окончилась. Вскоре после этого майор Дункан попросил и получил перевод, а невестка объявила о своей беременности.

Глава 70

— Мама! Она похожа на тебя как две капли воды, — сказал Томас, протягивая сверточек Джессике.

Бабушка впервые взглянула на внучку. Из ее груди вырвался возглас:

— Ой! Боже мой!

Из глубин розового одеяльца на нее смотрело покрасневшее личико Регины Елизаветы Толивер.

— Ну же, ну же, — Томас суетился вокруг с видом отца, очень гордого за свое новорожденное дитя. — Я знаю, что тебе никогда не нравились светлая кожа, веснушки и рыжие волосы, но нам с папой они казались очень милыми. Я полюблю моего маленького ангелочка.

Томас коснулся губами лба девочки.

— Надеюсь, что без веснушек обойдется, — сказала Джессика.

Впрочем, учитывая, кем был отец девочки, на подобное рассчитывать не приходилось.

Томас улыбнулся двухлетнему сынишке, который стоял, держась за ногу отца. Ребенок поднял лицо вверх. На нем читалось любопытство. Почему этот сверток так заинтересовал папу? В библиотеке никого больше не было. Вудворды остались наверху, вместе с дочерью. Вскоре придет мать Присциллы и заберет ребенка обратно. Девочку надо будет кормить.

— Ладно, — произнес Томас, — теперь твоя очередь, Вернон. Давай присядем. Я представлю тебя твоей маленькой сестренке.

Джессика наблюдала за тем, как ее высокий сын садится на стул для того, чтобы малыш смог получше разглядеть первую представительницу прекрасного пола в семействе Толиверов за последние двадцать лет. Джессику удивило то, что Томас обрадовался, когда узнал, что у него родилась девочка, а не сын. Ранее он выражал надежду, что родится мальчик, и у Вернона появится товарищ по играм. Томас не скрывал, что хочет, чтобы у сына было много братьев. После смерти Джошуа он, будучи еще ребенком, тяготился своим одиночеством и спрашивал: «Когда же у меня будет еще один братик, как у моих друзей?» Потом он вырос и уже не лез к родителям с расспросами.

— Двадцать лет, — повторила за мужем Присцилла, когда тот рассказал ей малоизвестный факт из семейной истории Толиверов. — Двадцать лет — это целое поколение.

— Ты достигла того, чего не смогла достичь ни одна женщина в семье за все эти годы, — с любовью промокая пот со лба жены, сказал Томас.

— Ты не разочарован? — спросила Присцилла.

Она лежала, измученная продолжавшимися три часа родами. Держалась она на удивление стойко, с завидным самообладанием. Принимать роды позвали конкурента доктора Вудворда. После того, как все благополучно закончилось, врач сказал отцу Присциллы, что никогда не видел роженицы, действующей настолько в согласии с Матерью Природой. «Она очень хочет этого ребенка», — сказал тогда врач.

— Нет, я не разочарован, — мягким голосом ответил муж. — Извини, что позволил во мне засомневаться.

— Ты очень хотел сына.

— Мне хотелось еще одного ребенка. Видя, что вокруг родятся одни только мальчики, я и надеяться не смел, что ты родишь мне девочку.

— Ты не в обиде, что… она не похожа на нас? — спросила Присцилла.

— Ни в коем случае. Она похожа на мамину родню.

— Я очень рада.

Джессика слушала этот разговор, стоя в углу комнаты. Место у изголовья роженицы, лежащей на кровати, в которой прежде спали она и Сайлас, Джессика уступила матери Присциллы. Свекровь задавала себе вопрос: какая разница, кем является отец девочки? И может ли происхождение ребенка помешать полюбить его?

Джессика подозревала, что если Томас хотя бы заподозрит о том, что девочка — не Толивер, то бед не оберешься. Пока что сын ни о чем не догадывался. Сильное притяжение, существовавшее между Присциллой и майором Дунканом, кажется, осталось для него незамеченным. Даже смена настроения жены после отъезда майора из Хоубаткера не вызвала у Томаса ни тени подозрения. Он винил во всем поджог школы.

— Ей так хотелось там работать, — говорил Томас.

— Может и так, — вслух согласилась Джессика, но не удивилась, когда Присцилла, используя в качестве отговорки свою беременность, отклонила предложение бюро по вопросам бывших невольников возобновить занятия в заброшенном складе до того, как будет построена другая школа.

Отцовство, кровное родство имеют для Томаса не последнее значение. Джессика ощущала, как ледяные иглы дурного предчувствия вонзаются в нее, пока слушала, как Томас объясняет Вернону обязанности старшего брата по отношению к младшей сестре. Что станется, если Томас ни с того ни с сего заподозрит, что маленькая рыжеволосая девочка, которую он зовет своей дочерью, отнюдь не его кровь и плоть? Что станется, если однажды, наблюдая за играющей Региной Елизаветой (второе имя дали в честь бабушки Томаса из Квинскрауна), он неожиданно вспомнит о майоре Эндрю Дункане и о том, как Присцилла радовалась жизни, пока северянин жил в Хоубаткере? Что станется, если одна мысль потянет за собой другую, третью и так далее, пока Томас не убедится в своем заблуждении? Такого рода внезапные озарения случаются в природе.

Однажды нечто похожее случилось с ней, когда Джессика поняла, что отношение к ней Джереми Уорика не ограничивается сердечной дружбой, хотя мужчина никогда и не признавался ей в обратном. Она живо помнила этот миг озарения. Они играли в крикет на лужайке перед домом Уориков. Джереми играл в паре с Джессикой, а Анри — с Камиллой. Бесс разносила лимонад. Мяч Джереми прокатился под последней калиткой и ударил в столбец. Он улыбнулся Джессике.

— Мы выиграли, — заявил он.

А через мгновение женщина знала, словно лучик солнечного света осветил казалось бы хорошо знакомую комнату и открыл взору доселе недоступное.

И еще Джессика поняла, что Джереми догадывался о том, что Сайлас знает. Именно поэтому он просил не открывать умирающему другу тайны капитала, хранящегося в бостонском банке. Поверь мне, Джесс. Кое в чем я понимаю твоего мужа лучше, чем ты. Ему очень не понравится, что ты посвятила меня в то, что утаила от него, и я действовал, не поставив его в известность.

Но Сайлас доверял их дружбе, поэтому закрывал глаза на особые отношения, сложившиеся между его женой и Джереми. Открытие потрясло Джессику, но Джереми так и не догадался о том, что она все знает.

— Да, победили, — сказала она, поднимая мяч и с видом триумфатора махая им над головой.

Но, Боже мой, что за трагедия разразится, если Томас когда-либо узнает, что отец Регины Елизаветы — другой мужчина, к тому же офицер федеральной армии. После этого осколки разбитого вдребезги брака уже никто не сможет собрать и склеить воедино. То же коснется и его отношения к дочери.

— Мак, — заявил Вернон. — Волосы у нее цвета мака.

— Ну, тогда мы так и будем ее называть — Маковка.

Они представляли собою прелестное зрелище: ее светящийся от счастья сын показывает ее заинтригованному внуку маленькую девочку. Идеальная сцена, чтобы запечатлеть ее на портрете. Джессика спрашивала себя, почему она, представительница первого поколения техасских Толиверов, не может заставить себя подойти и сделать эту идиллию полной.

— Мама, подойди пожалуйста, а то ее сейчас унесут…

Приглашение Томаса не успело прозвучать до конца — дверь библиотеки отворилась и вошла Петуния.

— Миссис Присцилла прислала меня за ребенком, мистер Томас. Пора кормить.

Малышка и впрямь начала уже похныкивать, проголодавшись. Видно было, как под одеяльцем она пытается махать своими крошечными ручками и ножками. С видимой неохотой Томас передал дочь негритянке.

— Потом принеси ее обратно. Я хочу, чтобы она получше узнала своего папочку.

Петуния бросила вопросительный взгляд на Джессику. Та отвела глаза в сторону. В животе что-то неприятно сжалось.

— Хорошо, мистер Томас, — ответила Петуния.

Весна и лето того года, когда Джессике должно было исполниться пятьдесят лет, прошли неспокойно. На место майора Дункана в город прибыл «железный» генерал, которому к тому же подчинялись все федеральные войска в Техасе. Недовольный тем, что жители округа пытались саботировать решения Конгресса касательно политических, социальных и экономических преобразований в регионе, генерал избрал местом своей штаб-квартиры Хоубаткер. Он тотчас же настроил против себя гражданское население, сместив с постов выборных должностных лиц и судей и заменив их своими людьми. Занимать гражданские должности могли только те, кто официально присягнул, что не брал в руки оружия, чтобы бороться с Соединенными Штатами, а также «не способствовал советом либо моральной поддержкой тем, кто был вовлечен в вооруженный конфликт». Томаса тотчас же сместили с должности главы городского совета, а Армана Дюмона — с поста мэра.

Эти должности, как и другие, оставшиеся вакантными по воле генерала, заняли саквояжники с Севера. Так их называли потому, что имущество большинства чужаков умещалось в одном лишь холщовом саквояже. Эти люди принялись скупать разоренные фермы, плантации и животноводческие ранчо за ничтожную долю их стоимости, по сравнению с теми деньгами, которые им пришлось бы выложить в северных штатах. Округ с негодованием и серьезной тревогой ожидал, что же предпримут дорвавшиеся до власти чужаки.

В 1867 году эпидемия желтой лихорадки усугубила бедствия, выпавшие на долю Восточного Техаса. Доселе неведомый в этих краях вредитель, пожирающий листву хлопчатника, принес множество проблем фермерам. В народе его прозвали «армейским червем». Страдая от удушья из-за закрытых (чтобы не впустить в дом москитов) окон, Джессика думала о сделке, совершенной по инициативе Уильяма Сьюарда, государственного секретаря США. С приобретением Аляски у России территория Соединенных Штатов увеличивалась на 586 412 квадратных миль. Климат там, говорят, холодный. Непохоже, что на Аляске можно будет выращивать хлопок. Дети постоянно капризничали. Томас выглядел обеспокоенным и часто раздражался. Джессика изнемогала от плохо действующей на состояние ее духа работы в благотворительном госпитале для ветеранов гражданской войны. Присциллу же, судя по всему, все происходящее вокруг обходило стороной. Невестка радовалась улучшению отношений с мужем и постепенно обретала все бóльшую власть в доме.

— Что вы делаете, Джессика?

При звуках властного голоса женщина оглянулась. Присцилла стояла в дверном проеме кладовой, где Джессика пересчитывала истощающиеся запасы продуктов питания, до сих пор дефицитных, несмотря на то что война уже давно закончилась.

— Что? — раздражаясь из-за того, что у нее требуют объяснений, переспросила Джессика. — Ты и сама видишь, что я делаю: я проверяю наши запасы.

— Разве это не моя работа?

— Твоя, если ты ее делаешь.

— Я занималась детьми.

— Поэтому я и пришла сюда.

Такого рода пререкания не были редкостью в последнее время. От прежней запуганной, потерявшей голову молоденькой девушки, которая с широко раскрытыми глазами взирала на богатство и изысканность жилья Толиверов, не осталось и следа. Кроме того, когда в ее жизни появился майор Эндрю Дункан, Присцилла утратила кое-какие из сдерживающих ее пыл ограничений, и теперь Томас этим пользовался.

В октябре похолодало. А потом Присцилла объявила, что снова беременна.

Неожиданная гостья ожидала Джессику в день ее рождения. Войдя в гостиную, женщина застала там худощавую, угловатую негритянку в годах. На гостье было одно из тех новых платьев без кринолина. Оно придавало ее нескладной фигуре вполне оформленный вид. Негритянка в ответ на глубочайшее изумление Джессики ответила широченной улыбкой.

— Ты же не думала, что я пропущу твой пятидесятый день рождения?

Глава 71

Дюмоны втайне подготовили неожиданный визит Типпи, а потом устроили праздник по случаю дня рождения Джессики в своем похожем на шато особняке. Пышностью своей праздник напоминал довоенные торжества. Наряды гостей, впрочем, были куда менее модными и сидели как-то не особенно элегантно. Как яркие, новомодные карусели выгодно выделяются на фоне старых качелей, из толпы выделялись Камилла Уорик, Бесс Дюмон и Типпи в сшитых по последней моде платьях без фижм, но с турнюром[41].

— Война сняла богатую жатву, — позже прокомментировала Типпи небольшое число обитателей Хьюстон-авеню, пришедших на праздник, и их внешний вид.

— Как и предвидел Сайлас, — заметила Джессика.

— Я не увидела Дэвисов. Они не пришли из-за меня?

— Они стыдятся своего бедственного положения. До определенной степени я им сочувствую. Дэвисы потеряли на войне сына. Джейк был таким вежливым и добрым юношей. Томас и мальчики до сих пор его оплакивают. Но во всем остальном Лоримеру следует винить только самого себя. Этот упрямец упорствовал, не желая слушать советы Сайласа. Он не верил, что Конфедерация обречена на поражение, и продолжал в кредит покупать землю и рабов в то время, как все умные люди ждали, чем окончится война. Когда Лоример не смог платить по закладным, все его имущество, включая дом на Хьюстон-авеню, отошло маклерской конторе в Галвестоне. Армейский генерал, в управление которого перешла эта часть штата, арендовал дом для собственных нужд и нужд своих офицеров. Еще одна горькая пилюля, которую Дэвисам пришлось проглотить. Они не одиноки в своем горе. Многие другие в прошлом видные плантаторские семейства по всему Восточному Техасу постигла та же незавидная участь.

Типпи грустно покачала головой.

— Но Сомерсет выстоял.

Джессика пожала плечами.

— Сайлас позаботился об этом ради Томаса, а Томас позаботится о плантации ради своего сына. Вернон в три года как две капли воды похож на своего отца в том же возрасте. Мальчик просит, чтобы папа брал его с собой, когда Томас уезжает утром по делам. Внук уже предпочитает компанию отца дому, полному женщин.

— Да, мальчик похож на отца, — произнесла Типпи своим «пророческим» тоном.

Джессика почувствовала дрожь. Они сидели на веранде, купаясь в лучах осеннего солнца. В прошлом они часто сиживали здесь, болтали обо всем на свете, совсем не заботясь о гневе соседей, наблюдавших за тем, как одна из них, дама из их круга, пьет чай в обществе негритянки. Джессика всегда пренебрежительно относилась к их расовым предубеждениям. Те, кто сумел сохранить свои дома на Хьюстон-авеню, за исключением, само собой разумеется, Дюмонов и Уориков, были сейчас в финансовом и социальном плане куда уязвимее Типпи. Изабелла, как ее сейчас все называли, стала одним из самых востребованных модельеров женской одежды в Америке. Созданные по ее моделям платья и прочие предметы женского туалета сразу же производили фурор. Вскоре после ее переезда в Нью-Йорк на женщину посыпались и другие, еще более заманчивые предложения от людей из мира моды от кутюр. Типпи объяснила подруге, что от кутюр значит «изысканное шитье». Чтобы иметь право зваться от кутюр, дом моды должен принадлежать Торгово-промышленной палате от кутюр в Париже, которая находится в ведении министерства промышленности Франции. Типпи работала на единственный дом моды в Соединенных Штатах, который с полным правом заявлял о своей причастности к этой всеми уважаемой организации. К числу ее клиенток принадлежали члены семейств Асторов, Вандербильдов и Морганов[42]. Типпи подружилась с Сарой Джозефой Хейл, редактором знаменитого журнала «Книга леди», издававшегося Гоуди, влиятельным арбитром во всех областях тонкого вкуса.

— Не скажу, чтобы мне это было приятно, — сказала Джессика, передавая Типпи молочник со сливками.

— Неприятно, что Вернон похож на отца? Почему?

Джессика помешала чай в чашке. Как лучше сформулировать свою мысль? Ее нерешительность сейчас во многом была похожа на то, что женщина чувствовала, когда пришлось после долгого перерыва возвращаться к дневнику. Она тогда не знала, с чего начать. Впрочем, в отличие от пустых страниц, Типпи ее выслушает и выскажет свое мнение. Ее единственная подруга уезжает отсюда завтра утром. По железной дороге она направится в Новый Орлеан, а оттуда в обществе Джереми, у которого дела на Севере, прибудет в Нью-Йорк. У Джессики остается совсем немного времени для того, чтобы воспользоваться удобной возможностью и получить дельный совет.

— Томас идет по стопам отца. Он женился на женщине, которую не любит, ради будущего Сомерсета, — наконец промолвила Джессика.

Брови Типпи озадаченно приподнялись. Как и волосы на голове, брови ее поседели, частично выпали и казались совсем тоненькими.

— Томас вроде бы неплохо справляется со своим браком, не хуже, чем Сайлас в свое время, — произнесла негритянка.

— Он научился уважать чувства Присциллы.

Джессика заслышала стук где-то внутри дома, неподалеку от окон гостиной, напротив которых они сейчас сидели. Слуги двигали мебель. Они собирались чистить ковры.

— Ты уже допила? — спросила она у Типпи.

Подруга заглянула в свою чашку.

— А что?

— Ничего. Давай прогуляемся по саду. Розы Ланкастеров и Йорков сейчас в самом цвету.

Отойдя подальше от дома и ушей слуг, Джессика рассказала о появлении в городе красивого и харизматичного майора Дункана в то самое время, когда брак ее сына находился в полнейшем упадке.

— Все вокруг, за исключением Томаса, видели, как майор смотрит на Присциллу, — сказала она. — Я боюсь, что моя невестка, которой не хватало тогда внимания со стороны Томаса, просто не устояла перед искушением.

— Томас обо всем узнал?

— Нет. Слава Богу, нет. Война только что закончилась. У него умер отец, и дел было очень много…

Типпи остановилась. Джессике также пришлось замереть на месте.

— Так в чем же дело? Джессика! Их брак от этого не расстроился… как раз напротив. Из того, что я узнала от тебя о прежней холодности Присциллы, можно даже сделать вывод, что майор Дункан оказал Томасу услугу.

— Я не виню девочку в измене, если измена вообще имела место. Я не о сыне волнуюсь…

— А о ком?

— О Регине Елизавете.

Понимание мелькнуло в глубине темных глаз негритянки, подобно радужной форели, блеснувшей на поверхности ручья.

— Ты думаешь?

— Думаю.

— Ты уверена?

— Нет.

Они стояли у калитки, ведущей в сад. Джессика отперла замок, и они пошли дальше.

— Майор Дункан и Присцилла могли просто флиртовать друг с другом. Это взаимное заигрывание расслабило ее, подавило все ее страхи насчет интимной близости с мужем. Признаться, я очень в этом сомневаюсь, но их отношения могли и не зайти слишком далеко. Присцилла — очень впечатлительная девушка. Я, честно признаюсь, боюсь того, что по воле рока Томас обо всем узнает. Боже тогда нас храни! Лучше уж пусть развалится наш дом. Томас никогда не сможет относиться к девочке по-прежнему. Типпи! — Джессика с выражением мольбы на лице повернулась к негритянке. — Ты о многом знаешь. Ты прилетела к нам со звезды. Мы когда-нибудь с уверенностью сможем выяснить, из Толиверов ли Регина?

Типпи нахмурилась, задумалась над вопросом Джессики.

— Я уверена, что со временем все тайное становится явным, Джесси, так что однажды ты будешь знать наверняка. Надеюсь только, что это случится не слишком поздно, и ты успеешь ее полюбить.

Вздрогнув, Джессика спросила:

— С чего ты взяла? Я люблю девочку.

— Не настолько искренне, как если бы точно знала, что она — от Томаса.

Джессика отвернулась. Ей стало стыдно.

— Ты, как всегда, видишь то, чего другие не замечают. Боже мой, Типпи. Я себя ненавижу за это, но я… Когда я на нее смотрю, то вижу веснушки и рыжие волосы майора Дункана. Я успела возненавидеть его. Он воспользовался удобной ситуацией, а Присцилла ему поддалась. Даже если я понимаю, почему это случилось так, а не иначе, даже если никакого особого зла из их слабости не произросло, я не могу, глядя на ребенка, не видеть в девочке плода их греха.

— Ты мать, Джесси. Ты считаешь, что Присцилла, вольно или невольно, изменила твоему сыну. Это, конечно, не могло не окрасить тех чувств, которые ты испытываешь к ней и ее ребенку, но подумай о том, как ты привязалась к Эми, дочери Петунии. Она не то что не твоей крови, она даже не белой расы.

— Твоя правда, Типпи, но привязанность к ребенку подруги — это не то же самое, что любовь к внучке. Регина — чудный ребенок. Я не переношу и капли ответственности за неблагоразумный поступок матери на ее дочь, но я просто не в силах чувствовать к ней той же кровной привязанности, какую испытываю к Вернону.

— Ты, значит, веришь, что Регина не от Томаса?

— Я не могу отделаться от этой мысли. Ты знаешь, что я не из тех, кто сомневается, когда нет серьезных оснований для сомнений.

Типпи грустно покачала головой.

— Мне жаль, моя дорогая. Регина очень тебя любит и ищет твоего внимания больше, чем чьего-либо еще.

Джессика разглядывала цветущие в саду алые и белые розы. В лучах осеннего солнца посверкивали их качающиеся на ветру головки. Придет ли день, когда ей придется положить алую розу к ногам внучки? В шестимесячном возрасте Регина уже выказывала признаки того, о чем говорила Типпи. Подобно домашней кошке, малышка искала расположения Джессики, но та никогда не любила кошек. Лежа в колыбельке или ползая по полу гостиной, Регина тянула свои ручонки к бабушке. На коленях у Джессики девочка переставала плакать — после того, как никто другой не мог ее успокоить.

— Томас любит своего сына, — сказала Джессика, — а в дочери и вовсе души не чает. Вернон тоже очень привязался к Регине. Я даже представить не могу их горе и разочарование, если на поверхность выплывет то, о чем я подозреваю. — Зажмурившись, она продолжила: — Если бы не было Сомерсета, Томас никогда не женился бы на Присцилле. Я всегда боялась, что это его поспешное решение когда-нибудь нам аукнется. Надеюсь только, что пострадавшей стороной не окажется Регина.

— Из женитьбы Сайласа на тебе ничего плохого не вышло, Джессика.

Безрадостный смех женщины резанул свежий воздух, будто лезвие ножа.

— Это не тот случай, Типпи, не тот.

Глава 72

Легкий стук в дверь оторвал Джессику от ее дневника. Женщина решила, что это Эми принесла чай. Девушке исполнилось семнадцать лет, и она стала просто незаменима в доме. Джессика предлагала послать ее в Оберлинский колледж в штате Огайо, первое высшее учебное заведение в стране, которое принимало женщин и чернокожих, но Эми отказалась. Девушка сказала, что ей нравится жить среди книг, цветов и тех, кого она любит и кто в ней нуждается, но Джессика подозревала, что здесь не обошлось без настоящей любовной истории. Эми встречалась с дворецким Дюмонов. Свадьба все отчетливее маячила на горизонте. Джессика чувствовала себя немного виноватой в том, что всемерно потворствовала образованию тесной эмоциональной привязанности между собой и Эми. Теперь девушка, среди прочего, не хочет расставаться с нею, считая, что без нее Джессика просто не обойдется.

Преданность Эми и ее матери являлись, среди прочего, теми обстоятельствами, которые противодействовали росту влияния в доме Присциллы. Невестка на протяжении долгих лет боролась за власть, и постепенно положение Джессики в доме начало меняться. Все чаще женщина до самого обеда оставалась в своих комнатах.

Со страницы ее дневника на Джессику взирала сегодняшняя дата: 7 ноября 1873 года. И куда подевались все эти годы? Ее сыну сейчас тридцать шесть лет, Вернону — восемь, а Дэвиду, младшенькому, — пять. Регине, как припоминалось Джессике, исполнилось уже шесть лет.

Женщина отложила в сторону перо.

— Входи, Эми.

В ответ — молчание. Удивленная, Джессика встала из-за стола. Быть может, Эми нужна помощь: она не может открыть дверь, держа поднос с чайником в руках. Джессика приоткрыла дверь. На нее воззрилось бледное, покрытое веснушками лицо Регины. Удивительно! Никогда прежде внучка не приходила к бабушке в гости.

— Доброе утро, бабушка, — сказала девочка, глядя на Джессику.

В ее больших глазах сквозила неуверенность в том, что здесь ей будут рады. Этот взгляд больно кольнул Джессику в сердце. Какие ее слова или поступки заставили малышку сомневаться, что бабушка будет ей рада?

— Доброе утро, Регина. Что привело тебя ко мне сегодня?

— Я принесла тебе… подарок.

— Подарок? — приятно удивившись, переспросила бабушка. — Тогда проходи. Посмотрим, что ты принесла.

Джессика улыбнулась и протянула девочке руку. Малышка вложила свою ручку в ладонь бабушки. Ручка была изящной, утонченной. Ни у кого в семье не было таких красивых рук.

— Ты как раз вовремя. Сейчас придет Эми, и мы будем пить чай. Мы нальем тебе в чашку много молока и положим сахару, так что твоя мама не станет на нас дуться.

— Премного признательна, — сказала Регина.

Джессику ответ внучки удивил. Должно быть, ребенок научился этой фразе у кого-нибудь из взрослых.

— Давай присядем за чайный столик. Там от окна светлее, — предложила бабушка.

— Премного признательна, — повторила девочка, кладя на стол обмотанный носовым платком подарок.

Регина уселась и аккуратно расправила гофрированный подол своего шелкового платья. Спину она держала прямо. Присцилла уже взялась за своего ребенка всерьез. Регину одевали в самые модные детские платья, какие только можно было найти в «Универсальном магазине Дюмона».

— Может, развернешь подарок, бабушка? — предложила девочка.

— Да, конечно.

Развернув отороченный кружевами квадратный лоскуток ткани, Джессика обнаружила в нем упаковку жевательной резинки «Адамс № 1». Этот товар появился на рынке лишь в прошлом году. Поговаривали, что в его изобретение внес свой вклад знаменитый генерал Антонио Лопес де Санта-Анна. В газетных статьях писалось, что бывший диктатор, живущий сейчас в изгнании в штате Нью-Джерси, продал свои запасы каучука, вывезенного им из Мексики, Томасу Адамсу, изобретателю, который решил использовать его в качестве заменителя резины. Во время переговоров насчет покупки Адамс обратил внимание на то, что Санта-Анна любит жевать чикл, природный каучук, который добывается из вечнозеленых деревьев Центральной Америки. Томас Адамс однажды решился пожевать комочек чикла. Вкус ему понравился. Тогда он взялся за дело и со временем создал вполне продаваемый продукт, который сейчас оказался у Джессики в руках.

— Какое угощение! — воскликнула бабушка, притворяясь очень обрадованной при виде безвкусной темной субстанции «укуси и растяни», которая совсем недавно стала последним писком моды.

— Я купила жевательную резинку в магазине мосье Дюмона за свои карманные деньги, — гордо заявила внучка.

— Как мило с твоей стороны, — сказала Джессика, очень надеясь на то, что Регина не попросит ее жевать эту адскую смесь у нее на глазах.

Из коридора послышался звон посуды. Эми, наконец-то! Джессика решила, что пригласит ее остаться. В отличие от Петунии, Эми обожала маленькую девочку. За чаем они смогут о чем-то поболтать.

Регина с любопытством уставилась на письменный стол.

— Ты пишешь книгу? — застенчиво спросила она.

— Вроде того. Я веду дневник.

— А что такое дневник?

— Это когда человек делает записи о событиях его жизни.

— А что такое события?

— Это то, что происходит с человеком каждый день, то, что случается с его семьей, друзьями, в доме и в городе. В дневнике ты записываешь свои чувства и воспоминания.

— Ты пишешь о маме и папе?

— И о них.

— А о Верноне и Дэвиде?

Джессика колебалась, видя, куда склоняется разговор.

— Да, — ответила она.

— А обо мне ты там пишешь? — все так же застенчиво поинтересовалась Регина.

— Да… часто, — откровенно призналась Джессика.

Лицо ребенка осветила радость.

— Да? Что же ты обо мне пишешь?

— Я пишу, что ты милый и послушный ребенок, очень воспитанный. У тебя хорошие манеры, которые ты унаследовала явно не от Толиверов.

Регина заливисто рассмеялась, демонстрируя бабушке ровные, белые зубки и кончик маленького, розового язычка.

— Папа говорит, что я во всем похожа на тебя, — сказала девочка и добавила: — Я хочу быть во всем на тебя похожей.

Джессика не знала, что и ответить. К счастью, в это время в дверях появилась Эми.

— У меня сегодня гостья, — сказала Джессика негритянке.

Женщина хотела попросить Эми остаться, но, взглянув на внучку, заметила на ее лице немую мольбу. Взгляд Регины просил: Не говори, чтобы она с нами осталась! Казалось, девочка могла читать ее мысли.

— Принеси нам, пожалуйста, еще одну чашечку, — попросила Джессика, — и еще печенья. Мы с Региной будем чаевничать.

— Я мигом, — подмигнув девочке, сказала Эми. — Веди себя хорошо, малышка.

— Как будто бы ей надо напоминать от этом, — шутливо отчитала служанку Джессика.

— А кто этот мальчик на фотографии, бабушка? — спросила Регина, изнывая под весом платья и нижних юбок.

Она задрала голову, с интересом разглядывая дагерротип, выставленный на полке над письменным столом Джессики.

У той перехватило дыхание. Уже много лет никто не замечал эту фотографию. В последнее время она часто вспоминала Джошуа.

— Это Джошуа, брат твоего отца.

Регина вопросительно уставилась на бабушку.

— Другой твой сын?

— Да… другой сын.

— А где он?

— Умер много лет назад. Ему тогда было двенадцать лет. Его сбросила лошадь, и мальчик сломал себе шею.

— Ой! — воскликнула Регина и прижала свои хрупкие ручки к щекам, подражая тем самым матери в моменты полного смятения чувств. — Сожалею, бабушка. Тебе, должно быть, очень грустно.

— Да… Я до сих пор грущу, вспоминая Джошуа.

— Он был похож на папу?

— Нет. Они совсем друг на друга не походили.

— Почему?

— Твой отец всегда любил землю, а его брат любил людей на земле.

— И это делало их непохожими?

— Да, это делало их непохожими друг на друга.

— Из-за этого ты по-разному их любила?

— Да, пожалуй, — ответила Джессика.

Что за вопрос она слышит из уст шестилетней девочки?

— По-разному, но равносильно, — добавила она.

— Равносильно?

— В равной мере. Я любила их одинаково сильно.

Джессика чувствовала, что ее лицо краснеет. Девочка обо всем догадывается. Джессика всеми силами старалась не проявлять предпочтений, но Регина каким-то образом чувствовала, что бабушка относится к братьям чуть по-иному, чем к ней самой. Вопросы внучки явно на это указывали.

Пришла Эми, неся чистую чашку и тарелку с печеньем. Регина ерзала на стуле напротив бабушки. Джессика смахнула с ресниц выступившие слезы.

— Тебе наливать так, как ты обычно пьешь? — поинтересовалась бабушка.

— Да, премного буду вам обязана.

Джессика принялась со всей тщательностью готовить внучке чай. Милая девочка отгородилась от нее стеной хороших манер, боясь вызвать ее недовольство. Как же она может думать, что бабушка когда-нибудь ранит ее нежное сердечко?

— Когда мы закончим пить чай, почитаешь мне одну из своих книжек? — предложила Джессика. — Давай усядемся перед камином и будем слушать, как ветер насвистывает свои секреты в каминную трубу. Мы сможем даже попытаться разобрать, что он хочет нам сказать.

Лицо девочки осветила радость.

— Только я и ты? Без моих братьев?

— Только ты и я, — подтвердила Джессика.

— И мы завернемся в вязаные шерстяные пледы?

— И мы завернемся в пледы.

— Просто замечательно, бабушка, — согласилась Регина.

Глава 73

Присцилла остановилась у двери, ведущей в комнаты Джессики. Никого из членов семьи дома нет и не будет до конца дня, а слугам досталось предостаточно работы на первом этаже. Присцилла об этом позаботилась. Глянув направо и налево вдоль широкого коридора, женщина приоткрыла дверь. Она почувствовала знакомую тяжесть в животе. Даже после пяти или шести тайных вылазок в комнату Джессики Присцилла содрогалась при одной мысли о том, что ее свекровь может что-нибудь забыть и послать за вещью свою верную сторожевую собаку Петунию. Вдруг экономка неожиданно войдет со свежим бельем, сорванными в саду розами или еще по какому-нибудь поводу и застанет ее у письменного стола Джессики?

Какой благовидный предлог она сможет придумать, когда ее застукают в комнате свекрови в то время, как Джессики нет дома, за чтением личных дневников, которые она достала из запертого отделения секретера? Никакого благовидного предлога тут быть не может. Присцилла ясно отдавала себе отчет в том, что в случае разоблачения Джессика и Томас совместно поджарят ее на медленном огне, но женщина верила в то, что риска стоит даже минимальный шанс на успех. До сих пор Джессика, судя по всему, не догадывалась о том, что кто-то роется в ее записях. Каждый раз Присцилла запоминала порядок, в котором лежали одна на другой записные книжки и тетради из верхнего, запертого отделения секретера. После прочтения она раскладывала их в той же последовательности. Ключ Присцилла также клала там, где находила его.

С самого рождения Регины Джессика выказывала по отношению к внучке настороженность, даже тени которой не было заметно, когда она общалась с Верноном. Некоторое время Присцилле казалось, что дело в том, что первенец всегда занимает особое место в сердце бабушки.

— А что, второй и последующие внуки не вызывают такого восторга у бабушек? — спросила она у матери.

— Конечно же вызывают, — ответила та. — А к чему такой вопрос?

— Мне кажется, что Регина не смогла завоевать сердце Джессики, а вот Вернону это удалось.

— Это потому, что она предпочитает мальчиков. У Джессики, слава Богу, были только сыновья. По своему складу характера она просто не может привязаться к девочке.

Присцилла тогда с матерью согласилась. Она и ее свекровь, к глубочайшему огорчению Присциллы, так и не смогли по-настоящему полюбить друг друга. Однако объяснение матери не вязалось с той привязанностью, которую Джессика питала к Эми. Впрочем, свекровь очень радушно относилась к любому ребенку, вне зависимости от его пола, расы и социального положения.

— Ты все это себе только воображаешь, — сказал ей Томас, когда Присцилла поведала ему об этой странности в поведении Джессики. — Моя мама любит Регину не меньше, чем Вернона.

Когда родился Дэвид, то на первый взгляд казалось, что слова Томаса соответствуют истине. Джессика очень старалась одарить своей любовью всех внуков, никому не отдавая предпочтения, но, когда дело касалось Регины, пожилая женщина казалась несколько отстраненной. Только мать смогла бы увидеть эту едва уловимую разницу.

Легкая отчужденность бабушки в обращении с Региной вызвала рябь на доселе тихих водах общей жизни. До этого Присцилла всеми силами старалась мирно сосуществовать в одном доме со свекровью. Небольшая ревность, которую она прежде старалась унять, расцвела, став почти открытой неприязнью. Подобное часто случается, когда невестки вынуждены делить кров со своими свекровями. Что бы ни случилось, Томас всегда вставал на сторону матери, впрочем, Джессика никогда не провоцировала ссор. Дети уважали бабушку, а вот с собственной матерью иногда говорили непочтительно. Петуния и слуги во всем Джессику слушались, в то время как хозяйкой дома Присцилла считала себя. От всей этой несправедливости невестку просто захлестнуло. А ведь началом конфликту послужила странная предвзятость Джессики по отношению к Регине.

Присцилла до сих пор не могла понять, почему не догадалась раньше. Озарение снизошло на нее в конце декабря 1874 года, когда Регине исполнилось семь лет. Оно ударило в нее с силой молнии. Этот подозрительный взгляд Джессики, который появился на ее лице сразу же после рождения Регины… Свекровь просто-напросто подозревала, что новорожденная является плодом греха ее невестки и майора Эндрю Дункана, подозревала, что отцом Регины является отнюдь не Томас.

Осознание это пришло к ней внезапно. Присцилла едва не лишилась при этом чувств. Был сочельник. Все собрались, как обычно, праздновать Рождество, пили хмельной гоголь-моголь[43]. В этом году отмечали у Дюмонов. Дети, обступив рождественскую ель, разворачивали подарки. На Регине было зеленое бархатное платье с белым кружевным воротничком. Волосы окаймляла зеленая лента, украшенная узорами в виде остролиста и бузины. Единственная девочка, принцесса среди своих рыцарей — Вернона, Дэвида, Абеля, Джереми Третьего и их младших братьев.

— Джессика! Твоя внучка с каждым годом все больше на тебя похожа, — сказала Бесс.

Джессика медленно отставила чашку с хмельным гоголем-моголем на блюдце и заметила:

— Не представляю, как это возможно. Регина — такая красивая девочка.

Реплика была вполне безобидной, но Присцилла вперила свой взгляд в лицо свекрови. Ее внимание не осталось для Джессики незамеченным, но та сделала вид, что поглощена другим.

Всю ночь Присцилла провела, лежа без сна подле Томаса. Ее мучили страхи. Что будет, если Джессика по неосторожности или в минуту раздражения поведает о своих подозрениях Томасу? Именно в ту ночь мысль о том, чтобы почитать дневники свекрови, впервые зародилась в ее полусонном сознании. Джессика со священным рвением вела дневник, намереваясь со временем написать историю семей-основателей Хоубаткера. Она, должно быть, изливает душу на белых страницах. Лучший способ узнать, имеют ли ее страхи под собой основание, — прочесть записи свекрови. Тетради находились под замком, но год назад, после того, как Регину пригласили к бабушке на чай, Присцилла видела, как Джессика кладет одну из тетрадей в верхнее отделение секретера, запирает дверцу и прячет ключ под чернильницей.

Присцилла отыскала ключ за несколько секунд после проникновения в комнату свекрови.

Женщина нашла записную книжку за 1866 год. В том году федеральные войска встали на постой в Хоубаткере. Вскоре Присцилла нашла подтверждение собственных страхов: Джессика подозревала, что у нее роман с майором Дунканом.

Прочтя запись, датированную 19-м августа 1866 года, женщина едва не вскрикнула.

Я сомневаюсь, что стоит поверять бумаге мои подозрения, ибо не исключаю возможности того, что эти записи прочту не только я, но на сердце у меня лежит большая тяжесть. Сбросить ее иначе не представляется возможным. Я убеждена, что у моей красивой невестки роман с майором Дунканом. Я вынуждена была беспомощно наблюдать за тем, как эта истосковавшаяся по любви девочка подпадает под очарование красивого майора. Она настолько увлечена им, что не замечает: ее чувства не являются тайной ни для меня, ни, вполне возможно, для Петунии. Слава Богу, Томас ничего не видит. Помимо обязанностей по отношению к Сомерсету и радости от общения с Верноном, его ничто не интересует.

Дальше Присцилла наткнулась на другую запись, сделанную беглым почерком и датированную 10-м апреля 1867 года:

Сегодня родилась Регина Елизавета Толивер. Она изящна и хорошо сложена. Светлая кожа и рыжие волосы. Все говорят, что девочка похожа на меня. Ладно, посмотрим.

В том же году, вскоре после того, как свекровь отпраздновала свой пятидесятый день рождения, она записала в дневнике:

Типпи говорит, что однажды я точно узнаю, является ли это дитя Толивером по крови. Ума не приложу, как правда может в этом случае всплыть на поверхность.

Присцилле пришлось выискивать эти ценные для нее сведения среди упоминаний о событиях местного и общенационального значения, среди новостей, связанных с друзьями семьи, и мыслей по поводу последних изобретений, моды, книг и музыки. Так, на одной странице Присцилла прочла:

В этом году Иоганн Штраус Младший подарил испуганному миру вальс «На прекрасном голубом Дунае», один из самых чудесных у этого композитора.

Женщина прекратила чтение, вспоминая тот вечер, когда вальсировала под музыку Штрауса в объятиях майора Дункана. Тот званый вечер офицер устроил для лучших граждан города. Как же глупа она была в то время, не понимая, что все окружающие, глядя на них, понимают: что-то здесь нечисто.

Томас на нее не смотрел. Присцилла бросала взгляд поверх плеча Эндрю на мужа, который вместе с другими плантаторами стоял в углу. В сторону жены он и не глянул. Томас был уверен, что с ней все в порядке. В любом случае он бы ничего не заметил. Присцилле, признаться, уже порядком надоело протягивать мужу чашу, которую он не собирался наполнять. Очень трудно любить мужчину, который не в состоянии сделать так, чтобы ты чувствовала себя любимой и желанной. Томас женился на ней только ради произведения на свет потомства. Когда-то Присцилла очень любила его, но, как правильно подметила ее свекровь, она истосковалось по вниманию со стороны мужа, а вот Эндрю вовсю оказывал ей знаки внимания. Неужели весь город смотрел на нее и задавался тем же вопросом, что и Джессика, а Томас ничего не видел?

Присцилла расположила тетради в том же хронологическом порядке, в каком складывала их свекровь. Не стоит искушать судьбу. Не на шутку встревоженная тем, что узнала, женщина выскользнула из комнаты Джессики, желая в одиночестве поразмыслить над сложившимся положением вещей. Джессика ничем не выдала своих подозрений, за исключением невольной настороженности в общении с Региной. К мальчикам она относилась с бóльшим душевным теплом, но в последнее время Присцилла стала замечать, что бабушка начинает оттаивать душой и по отношению к Регине. Быть может, Джессика обратила внимание на то, с каким обожанием смотрит на нее девочка. Родная кровь или нет, а свекровь не из тех женщин, которые могут захлопнуть дверь перед носом ребенка.

Джессика так и не поделилась с Томасом своими подозрениями. А с какой стати ей это делать? Ее сын и невестка живут сейчас в любви и согласии. Семья процветает. В доме царит мир и покой. Если их брак и нельзя назвать идеальным, то и жаловаться особо не на что. Каждый получил то, чего больше всего хотел. Томас стал отцом двоих сыновей, а Присцилла гордо именовалась миссис Толивер со всеми вытекающими из этого последствиями. Ей удалось завоевать и удержать местечко в сердце Томаса. С какой стати любящей матери и бабушке все это губить?

Время сотрет майора Дункана из памяти жителей Хоубаткера. Со времени его отъезда прошло семь лет. На днях один человек не мог припомнить, как звали майора. Больше никаких угроз своему душевному спокойствию Присцилла не видела. Джессика любит говорить, что жизнь рано или поздно изобличит тех, кто прячет сор под половиками, но пока невестка не видела причин чего-либо опасаться.

Она бы ни за что не продолжила свои тайные походы в комнату свекрови, где торопливо пролистывала ее записи, если бы не кое-какие полунамеки, на которые случайно набрела во время чтения. Ее любопытство по отношению к истории семьи Толиверов разгорелось с новой силой. Она не устояла и вернулась к первым записям, надеясь найти разгадку тайны. Там Присцилла обнаружила множество различного рода туманных упоминаний. Вчитываясь, женщина все больше изумлялась личности своей свекрови. Открывшаяся правда шокировала. Присцилла тщательно все запоминала, предвидя, что настанет день, и эти сведения смогут защитить интересы ее дочери. Три года ей понадобилось на то, чтобы завершить свои изыскания. Теперь Присцилла прекрасно знала все, что касалось личной жизни Джессики Виндхем Толивер. Среди прочего она прочла о проклятии Толиверов.

Глава 74

В 1876 году на должность президента Соединенных Штатов избрали кандидата от республиканской партии Ратерфорда Б. Хейса. В ХІХ веке эти выборы стали самыми спорными[44]. По числу голосов, поданных на президентских выборах избирателями, лидировал Сэмюэл Тилден, кандидат от демократической партии, губернатор штата Нью-Йорк. Политические аналитики посчитали, что Хейс проник в Белый дом благодаря фальсификации. Демократы из южных штатов, которые вошли в комиссию по подсчету голосов, решили судьбу выборов. Они признали законность избрания Хейса в обмен на согласие республиканцев вывести с Юга федеральные войска и закончить так называемую Реконструкцию. Следствием этого стал компромисс 1877 года, устная договоренность, вследствие которой федеральное правительство прекратило вмешиваться во внутренние дела штатов бывшей Конфедерации.

В результате освобожденные негры Юга остались без какой-либо серьезной защиты, предоставленные на милость законов Джима Кроу[45], которые способствовали недопущению черных в общество белых, ограничивали их в гражданских правах и фактически возвращали в довоенный социальный статус. Система земледелия, в той форме, в какой ее использовали на Юге, призвана была накрепко привязать бывшего раба к своему прежнему хозяину. Суть обмана арендатора землевладельцем была достаточно проста. В долг арендатор обеспечивался всем необходимым — мулом, плугом, семенами, жильем и прочими припасами. В контракте оговаривалось, что стоимость всего вышеназванного будет вычтена из доходов арендатора после продажи собранного хлопка. Слишком часто оказывалось, что, жонглируя цифрами, землевладелец доказывал, что долг негра-арендатора превосходит его прибыль. Вследствие этого последний должен был оставаться на земле в течение еще одного сельскохозяйственного сезона, после чего навсегда оставался в должниках у прежнего хозяина. Побег из подобного рода рабства был почти невозможен. Беглецов от юридически оформленных долгов ловили местные шерифы и группы людей, нанятые специально для этого. После поимки беглеца возвращали к землевладельцу. Негр должен был оставаться на его земле до тех пор, пока не возместит долг.

Ответом на восстановление господства белых был массовый Черный исход 1879 года, во время которого двадцать тысяч негров покинули штаты бывшей Конфедерации, в которых выращивали хлопок, и направились в свободные земли Канзаса, Оклахомы и Колорадо. Среди них были два сына Джаспера с семьями.

— Но почему? — не веря собственным ушам, спросил Томас, когда Ранд, старший из двух мужчин, подошел к нему и поведал о скором их отъезде. — Разве я плохо к вам относился, не по справедливости?

— Как раз напротив, мистер Томас. Я и моя семья, а также семья моего брата — все мы очень вам признательны. Благодаря вашей щедрости мы накопили денег и теперь можем ехать и начинать все сначала на новом месте. Мы умеем читать и писать. Никто не сможет нас теперь обмануть. Этим мы тоже обязаны вам. Мы уезжаем не потому, что чем-то недовольны, просто мы хотим работать на своей собственной земле. В Сомерсете мы на такое и надеяться не можем.

В словах Ранда Томас прочел скрытый подтекст: если он согласится продать ему и его брату Вилли землю, на которой те работают, то они останутся. Такие предложения Томасу делали и прежде, причем неоднократно. Выражение глаз Ранда подсказало землевладельцу, что он не ошибся.

— Я бы хотел продать тебе землю, на которой ты работал все эти годы, но не могу, Ранд. Земля Толиверов никогда не выставлялась на продажу и не будет. Я пообещал это отцу и намерен сдержать свое слово.

— Вы об этом давно говорите. Все нам понятно, — сказал Ранд. — Вилли и я посеем, останемся на крещение дочери Эми, а потом уж поедем. Может, успеем в Канзас вовремя и отсеемся пшеницей до зимы.

Ранд приезжал попрощаться. Они собрались перед старым домом их семьи. После смерти ДжаспераТомас перенес в него свою контору. Четырнадцатилетний Вернон стоял рядом с отцом. Томас намеревался преподать сыну наглядный урок, как ему следует поступать в дальнейшем, когда он станет хозяином плантации. Вернон знал, что папе тяжело расставаться с двумя такими трудолюбивыми и преданными семьями арендаторов, но предаваться унынию не стоило. Ранд и Вилли вольны, забрав свои семьи, отправляться куда хотят. Ранд протянул руку. Томас ее пожал.

— Я уверен, что ты слыхал рассказы о мошенниках-проводниках, которые требуют, чтобы им заплатили заранее, обещают довести куда нужно, а потом не появляются на месте сбора каравана, — сказал Томас. — Остерегайся их. Если дела в Канзасе пойдут плохо, вы всегда сможете вернуться. Условия будут те же, что и прежде.

— Да, конечно, мистер Томас, — вновь нахлобучивая себе на голову старую, пропитанную потом шляпу, сказал Ранд.

Потом негр глянул на Вернона.

— Мои мальчики попросили, чтобы я попрощался с вами, мастер Вернон. Они бы сами пришли, но путь слишком труден.

Томас видел, как сын с трудом сглотнул подкативший к горлу непрошеный комок.

— Я буду скучать, — сказал Вернон. — Рыбалка без них будет уже не та.

— Они тоже так думают… — Ранд повернулся к Томасу. — Всего хорошего, мистер Томас. Передайте Петунии, что мы ей напишем.

Томас и Вернон молча наблюдали за тем, как первенец того самого Джаспера скрывается вдали. Он и его брат Вилли всю свою жизнь прожили на плантации. Томас водился с ними, будучи мальчишкой. Его сын дружил с их сыновьями. Джаспер приехал в Техас вместе с Толиверами и стал неотъемлемой частью истории Сомерсета. Он был похоронен на почетном месте кладбища, на земле, которую когда-то собственными руками расчищал от леса.

— Папа! А почему ты не можешь продать им землю, на которой они работают? — часто моргая, задумчивым тоном осведомился Вернон.

Томас рукою приподнял подбородок сына и взглянул мальчику в глаза. Сейчас Вернон был ему по плечо, но пройдет немного времени, и он догонит отца.

— Существуют вещи, которые слишком важны, чтобы давать нашим личным симпатиям вмешиваться в дело, сынок. Сомерсет очень важен для нас. Эта земля принадлежит Толиверам. Ни один акр не должен быть продан, ни за какую цену, каковы бы ни были обстоятельства. Только мы должны быть хозяевами этой земли — никто другой. Ты меня понял?

— Да, папа.

Томас кивнул. Он не сомневался, что мальчик запомнит его слова. Вернон во многом напоминал его самого в четырнадцать лет. Любовью к этой земле Вернон проникся еще в детстве, когда, держась за руку отца, топотал маленькими ножками между рядами хлопчатника. Шалун Дэвид, которому исполнилось уже одиннадцать лет, тоже любил Сомерсет. Томасу посчастливилось иметь двоих сыновей, каждого из которых он обучил искусству управления плантацией так же хорошо, как гончих обучают искусству охоты. Дэвид сегодня тоже должен был поехать на плантацию, но Томас разрешил ему остаться и поиграть в эту новую игру, бейсбол, — суббота все-таки. Оба его сына понимают, что следует делать, если ты Толивер. Никто из его сыновей не будет жить на всем готовеньком, злоупотребляя его щедростью. Никто не станет иждивенцем, прихлебателем, позорящим славную фамилию Толиверов. Никто не будет наслаждаться богатствами, не заслужив их собственным трудом.

Дочь также осознает свои обязанности в качестве члена семьи. Она уважает традиции и наследие предков. Вспомнив о Регине, Томас невольно заулыбался. Сыновья — от Бога, дочери — от ангелов.

Сегодня утром Регина ему заявила:

— Папа! Петуния и Эми грустят.

Она была первой среди его детей, кто стал называть Томаса папой. В ее произношении это звучало как «па-па». Мальчики переняли эту форму обращения у сестры. Регина часто становилась «законодательницей мод» в доме. Другие перенимали ее манеру выговаривать слова, копировали ее поступки. Из всех Толиверов она больше всего подходила на роль аристократки духа — доброе сердце, сильная воля, великодушие и природная грация. Что ни говори, а было в его дочери что-то величественное, царственное.

— Я знаю, золотце, — ответил отец.

— Братья Петунии с семьями покидают Сомерсет. Можно ли их удержать?

— Нет. Они едут по собственной воле.

Томас редко когда отказывал своей дочери. Ее разочарование больно резануло его по сердцу. Секунду отец всерьез раздумывал, не следует ли предпринять чего-нибудь, чтобы досада исчезла с этого милого, покрытого веснушками личика, но потом притянул ее к себе. В двенадцать лет Регина все еще оставалась девочкой, с радостью сиживающей у отца на коленях. Большинство отцов постарались бы отделаться подарком, купив тем самым расположение дочери, но Регина была не из таких. Никакая «взятка» не смогла бы изменить ее первоначального мнения. Ее любовь не продавалась.

— Они едут туда, где, как им кажется, будет лучше, — сказал он.

Дочь нахмурилась.

— Лучше, чем в Сомерсете?

— Да.

— Лучшего места, чем Сомерсет, нет.

Томас пожал плечами.

— Я тоже надеюсь, что ничего лучше они в Канзасе не найдут.

Всякий раз, когда на него находила хандра, как сегодня, к примеру, Томас думал о своей семье, и у него повышалось настроение. Ему в жизни и впрямь очень повезло. У него есть очень деятельная жена и любящая мать, трое замечательных детей, которые зовут его папой, и память об отце, которого он обожал. Иногда его сердце настолько переполняли любовь и гордость, что казалось, еще немного, и оно не выдержит.

— Почему ты улыбаешься, папа?

В голосе Вернона прозвучало неодобрение. У мальчика на глазах еще недавно были слезы, а его отец улыбается.

Томас обнял сына за плечи, когда они повернулись, чтобы идти в контору.

— Я думал о том, насколько мне повезло с вами тремя, мои дети, — промолвил он.

— Мы — наследники Сомерсета. Я правильно говорю?

— Ты все правильно говоришь, сынок. Вы — наследники Сомерсета. Хотел бы я, чтобы ваш дедушка дожил до этого времени и собственными глазами увидел, что никакого проклятия на эту землю не наложено.

— А что такое проклятие?

Томас пожалел о вырвавшемся у него замечании. Если Вернон чем-то заинтересован, то становится похож на пса, у которого уже не заберешь его кость.

— Это такое суеверие, — принялся объяснять отец сыну. — Один человек насылает на другого разные беды в наказание за плохие поступки.

— Дедушка плохо с кем-то обошелся?

— Нет. Он… принес жертву ради благополучия Сомерсета.

— А какую жертву?

— Я уже и не помню точно.

— И какого проклятия он опасался?

Томас не знал, что ответить. Желтая лихорадка, свирепствовавшая доселе в Луизиане, уже вторглась в пределы Восточного Техаса, но все окна особняка на Хьюстон-авеню теперь прикрывало новое изобретение — тончайшая металлическая сетка, не дающая попасть внутрь переносящим болезнь насекомым. Впрочем, всегда оставалась опасность повторной эпидемии холеры и прочих эпидемических болезней. Дети гибли от несчастных случаев, в мгновение ока отнимающих у них жизни. Вот только злые слова, произнесенные матерью его отца полстолетия назад, не имеют ко всему этому ни малейшего отношения. Как бы там ни было, не поборóв до конца собственной суеверности, Томас не хотел рассказывать сыну о страхах его деда насчет того, что жгучие слова прабабушки имеют хоть какое-то отношение к жизни и смерти наследников рода Толиверов. Сайлас Толивер зря волновался. Да, его первенец погиб, но Джошуа, да упокоит Господь его любящую душу, не был бы достойным продолжателем дела своего отца. Настоящий наследник Сомерсета остался жив и невредим. Его внуки тоже будут носить фамилию Толиверов, а плантация перейдет по наследству следующим поколениям.

— Не будем тратить время на всякую чепуху, — сказал Томас сыну. — Проклятий на свете не существует.

Часть 4

1880—1900

Глава 75

Джереми оглядел собравшихся в бальном зале. Сегодня чествовали Филиппа Дюмона. Сыну Анри и Бесс исполнилось уже сорок два года. Мужчина приехал навестить родителей, но вскоре собирался отправиться в Нью-Йорк. Там ему предложили место работы в «Национальном агентстве Пинкертона». До этого Филипп одиннадцать лет служил в подразделении техасских рейнджеров, конном вооруженном формировании, возникшем во время Техасской революции для охраны границ республики. В зале собралось двадцать два совершеннолетних представителя семейств Дюмонов, Толиверов и Уориков. Внуков в трех семьях стало столько, что за столом в доме Бесс они бы уже не уместились, поэтому званый обед в честь приезда Филиппа состоялся ранее, причем те, кто постарше, негодовали на то обстоятельство, что их снова усадили за «детский» стол. Третье поколение Толиверов состояло из пятнадцатилетнего Вернона, тринадцатилетней Регины и двенадцатилетнего Дэвида. Юные Дюмоны были представлены сыновьями Армана — шестнадцатилетним Абелем и тринадцатилетним Жаном. Уорики могли похвастаться шестнадцатилетним Джереми Третьим и тринадцатилетним Брэндоном. У Стефана также было двое мальчиков — пятнадцатилетний Джоэль и шестнадцатилетний Ричард.

Бесс хотела пригласить больше гостей, устроить настоящий праздник, но Филипп восстал против этого. Свое решительное «нет» он подсластил нежным поглаживанием подбородка матери. Впоследствии Бесс, рассказывая об этом Камилле, со смехом заявила, что таким образом ее сыну всегда удается смягчить ее неудовольствие.

Все любили Филиппа, однако он никогда не был частью их маленького мирка. Высокий, мускулистый, грубоватый, лишенный и тени элегантности отца и братьев, Филипп, хотя и не стал паршивой овцой в семействе Дюмонов, все же напоминал дворнягу среди чистокровок. Со времени появления первого пуха у него на губе второй сын Анри демонстрировал воинственность, странным образом смягченную состраданием к слабым и обиженным. Всех приятно удивляла нежная забота, которую Филипп проявлял к своей младшей сестре Нанетт. Он также добровольно сделался стражем-телохранителем болезненного Роберта, сына Джереми. Если какой-нибудь незадачливый забияка имел несчастье обидеть Роберта, то после имел дело с кулаками высокого, сильного и бесстрашного Филиппа. Джереми был очень ему за это благодарен. Смерть Нанетт омрачила последние годы отрочества Филиппа. Бессмысленное убийство Роберта еще больше укрепило его в неприятии всех тех, кто обижает слабых. После войны Филипп и Арман возвратились домой и принялись помогать отцу в его магазине. Анри надеялся, что после его ухода на покой сыновья совместно продолжат его дело. Но не прошло и месяца, как Филипп покинул отчий дом и вступил в ряды техасских рейнджеров. Уезжая, он заявил, что не создан для работы за прилавком отдела галантерейных товаров, а жизнь в богатом доме, где прислуга чистит ему сапоги и стелет постель, ему опротивела. Он рожден для того, чтобы носить одежду, сшитую из оленьей кожи, есть у костра и спать под звездами. Кроме того, Техасу позарез нужны люди вроде него. Надо защитить границы родного штата от команчей, кайова и апачей, которые нападают на беззащитные караваны и поселения, скальпируют мужчин, насилуют женщин и увозят в рабство детей.

Бесс очень огорчилась, а Анри вслух досадовал, когда в 1870 году, после того, как подразделение рейнджеров расформировали, заменив его федеральными силами по поддержанию мира, официально названными техасской полицией штата, Филипп не вернулся домой, а направился на север в Филадельфию, где нанимался на службу к владельцам ранчо, пытавшимся отстоять свои земли в борьбе с посягательствами крупных скотоводов, называющих себя «баронами».

Избрание губернатором Ричарда Кока в 1873 году положило конец деятельности техасской полиции штата, присутствие которой оскорбляло чувства многих. Были восстановлены в правах техасские рейнджеры. Филипп тотчас же вернулся на службу и внес свой вклад в рождение новых мифов о поимке и убийстве знаменитых преступников, а также о победе над индейцами и выселении их с территории Техаса.

Последнее обстоятельство вызвало недовольство со стороны Джессики. Она хмурилась, когда Филипп рассказывал о роли техасских рейнджеров в пленении вождя команчей Куаны Паркера, положившем конец техасско-индейским войнам. Джереми знал, что насупленные брови Джессики лучше любых слов выражают ее мысли. В каждой складочке ее лба, в каждом судорожном движении брови читалось осуждение федеральной армии, разорившей поселения индейцев и застрелившей около трех тысяч лошадей, которые являлись наиболее ценным достоянием команчей. Филипп считал подобного рода крутые меры оправданными, принимая во внимание те зверства, которые индейцы творили с поселенцами и охотниками на бизонов. Бровь Джессики, впрочем, свидетельствовала о том, что ее сердце — все еще на стороне индейцев и всех тех, кого жадность белого человека лишила земли. Такова уж сущность Джессики, и она не изменится до самой ее смерти.

До самой ее смерти… Джереми надеялся, что этот день придет еще не скоро. Вскоре пробьет последний час Камиллы. Легочное заболевание, которое в свое время заберет жизнь у его второго сына, сейчас всерьез принялось за его маленький цветочек.

— Куана Паркер… — тихо произнесла Бесс. — Это ведь сын Синтии-Анны Паркер, которую индейцы похитили еще совсем маленькой девочкой?

— Да, — сказал Анри. — Ее похитили в 1836 году. Тогда девочке было девять лет. Вызволили ее только в 1860 году.

— Это сделали рейнджеры под командованием капитана Сала Росса, — с явной гордостью в голосе вставил Филипп.

Джереми, Джессика и Анри переглянулись, вспоминая о давно прошедших днях.

— Mon dieu[46], — тихо произнес Анри. — Прошло уже сорок четыре года с тех пор, как погиб Джон Паркер, а его малышку похитили индейцы.

— А мы-то собирались идти прямо им в зубы, — промолвил Джереми.

— Расскажи нам об этом, дедушка, — взмолился Брэндон, младший сын Джереми Младшего.

— Как-нибудь в другой раз, — ответил его дед. — На один вечер вам и так хватит историй. Мне надо пойти навестить вашу бабушку.

Он поднялся со стула — при этом один из суставов в ноге хрустнул. Джессика тоже встала. По тому, какой задумчивой она казалась, Джереми сделал вывод, что все ее мысли занимает рассказ Филиппа о последнем сражении с индейцами, случившемся шесть лет назад. Мужчина пожалел о том, что рассказ был слишком уж красочен. Детям будут сниться кошмары.

— Можно я провожу тебя домой, Джесс? Уже совсем темно, — предложил Джереми в пышном вестибюле шато Дюмонов, пока слуги помогали гостям облачаться в их верхнюю зимнюю одежду.

На дворе стоял февраль 1880 года.

— Премного признательна. Я только скажу Томасу — он и Присцилла хотели задержаться, пообщаться с Филиппом.

Они почти не разговаривали, пока шли вдоль авеню в направлении особняка Толиверов. Обоих одолевали невеселые воспоминания, связанные с именем Куаны Паркера, а также печаль из-за болезни Камиллы.

Наконец Джереми нарушил молчание:

— Я чувствую на своих плечах тяжесть всех семидесяти четырех прожитых мною лет, Джесс.

Джессика взяла его под руку.

— С годами жизнь не становится легче.

— Или проще, что бы там ни говорили. Единственное, что можно противопоставить годам, так это ежедневный труд.

— Ты так и поступаешь, — сказала Джессика.

Прошло сорок лет, и с развитием железнодорожной инфраструктуры страны вера Джереми в лесозаготовительный бизнес как в движущую силу индустриализации Техаса оправдала себя. «Лесозаготовительная компания Уорика» задавала в этом деле тон. К 1878 году, когда в Техасе было проложено больше миль железнодорожных путей, чем во всех остальных штатах страны вместе взятых, бесконечные акры девственных лесов, принадлежащих компании, и высокое качество заготовки твердых пород древесины открыли перед Джереми все рынки штата. Лес заготовляли и отвозили по железной дороге во все концы Техаса. Для удовлетворения потребностей железной дороги в шпалах, товарных вагонах и помещениях станций, для удовлетворения потока заказов на стройматериалы от застройщиков в новых городах и недавно основанных округах компания закладывала новые лесопилки и дома для рабочих. Бизнесом по-прежнему руководили Джереми и два его сына — Джереми Младший и Стефан.

— Я иногда задумываюсь, что пора уже притормозить, больше времени проводить с Камиллой, — год назад, сидя в бельведере, сказал он Джессике. — Она хочет, чтобы я повез ее в Европу. Я бы мог отступить в сторону, оставить лесозаготовительный бизнес на мальчиков и заняться другим, но я чувствую, что мы находимся на заре великих дел. Я хочу ощутить тепло солнца, когда оно наконец взойдет.

Вспоминает ли Джереми о тех своих словах и сожалеет ли, что поставил интересы своего дела выше желаний жены? Теперь-то время Камиллы уходит, и шансов еще раз почувствовать солнечное тепло на своем лице у нее почти не осталось.

Джереми словно читал ее мысли.

— Она была прекрасной женой, Джесс.

Женщина услышала плаксивые нотки в его голосе.

— Да, Джереми.

Теплое дыхание вырывалось из их ртов и скрывалось в темноте ночи облачками пара. Из-за мороза Джессика сегодня надела теплую накидку из котикового меха, которую семья подарила ей на Рождество. На Джереми было пальто из верблюжьей шерсти с богатыми отворотами из стриженого барашка. Кристальность свежего воздуха предвещала завтра утром снегопад.

— Гораздо лучшей женой, чем я — мужем.

— Камилла с тобой не согласилась бы.

— Нет, не согласилась бы, но я-то знаю…

Джессика положила руку на отворот его пальто. Они дошли до крыльца веранды ее дома.

— Тогда пусть она отойдет в мир иной без этого знания, Джереми.

В серебряном свете луны в его глазах блеснуло изумление.

— Ты знаешь? — спросил он.

— Знаю.

— Но это не значит, что мы не можем быть друзьями.

— Мы всегда были и будем друзьями, Джереми.

Мужчина наклонился и поцеловал ее в холодную щеку.

— Спокойной ночи, Джесс.

— Спокойной ночи, Джереми.

Глава 76

То было утро милых визитов — внуки приходили к бабушке. Первым пожаловал Вернон. Он постучал в дверь, когда Джессика переодевалась.

— Бабушка! Помоги определиться, что нам с Дэвидом подарить Маковке на день рождения?

Позже, после завтрака, когда все окончили трапезу и ушли, Дэвид, ее любимец, остался. Джессика была единственным человеком во всем доме, с которым он мог поговорить о своей страсти к бейсболу. Оказывается, Джон «Монте» Уорд стал первым игроком, который за одну игру выбил два хоум-рана, когда его команда «Нью-Йорк Готамс» выиграла у бостонской в мае со счетом 10:9.

— Вот бы такое увидеть, бабушка, — завершил Дэвид свой рассказ.

— Да, конечно, — согласилась Джессика.

— Может, на днях вместе посмотрим игру?

— С удовольствием.

А потом пришла Регина. Сидя в бельведере, Джессика видела, как ее внучка выходит через заднюю дверь дома, прикрытую металлической сеткой.

— Я так и знала, что застану тебя здесь, — сказала она бабушке.

«Как будто я могу быть сейчас в другом месте», — промелькнуло в голове у Джессики.

Бабушка наблюдала за тем, как Регина с необыкновенной грацией приподнимает подол платья и, спустившись по ступенькам, изящно следует по мощенной кирпичами дорожке к бельведеру. Если позволяла погода, Джессика всегда в это время сидела на качелях, попивая чай. Да, Регина унаследовала некоторую долю пустопорожности своей матери, но этот изъян с лихвой компенсировала доброта — качество, которым природа обделила Присциллу. Было бы просто невозможно не полюбить внучку.

— Я принесла с собой чашку, — заявила Регина. — Ты ведь угостишь меня чайком?

— Как всегда, с удовольствием, — двигаясь в сторонку на качелях, промолвила Джессика. — Что это у тебя? Неужели модели от Типпи?

Регина хихикнула.

— Это так мило, что ты зовешь одного из самых знаменитых модельеров Америки Типпи, в то время как все остальные называют ее Изабеллой.

— Ее не всегда звали Изабеллой. Какую модель ты выбрала?

— М-м-м… Мне бы хотелось обсудить это с тобой.

Регина вытащила три конверта из склеенного бумажного пакета. В последнее время в таких пакетах начали пересылать по почте легкие вещи.

— Мне нужна твоя помощь — надо переубедить папу.

Джессика налила внучке чаю.

— Не представляю, зачем я тебе понадобилась. Стоит тебе чего-нибудь захотеть, и твой папа тотчас же исполняет любую твою просьбу.

Регина улыбнулась.

— Но не в этом случае. Я хочу, чтобы портной Армана сшил мне платье на день рождения по этой модели, — внучка протянула Джессике один из трех ярко окрашенных конвертов, — однако мама, и я с ней согласна, считает, что папа сочтет это платье слишком смелым. Мама говорит, чтобы я выбрала себе что-нибудь поскромнее, но я хочу переубедить папу.

Вытащив из кармана платья очки, Джессика принялась рассматривать рисунок на лицевой стороне большого конверта. В середину были вложены выкройки, примерно соответствующие размерам Регины. На конверте значилось, что модельером платья является Изабелла «специально для компании Э. Баттерика, штат Нью-Йорк». Типпи работала на Эбенезера Баттерика начиная с 1876 года. Владелец предложил ей должность главного модельера в своей империи моды. После революционного нововведения — Баттерик разработал четкую систему размеров одежды — его империя разрослась до сотни представительств и тысяч магазинчиков во всех крупных городах Соединенных Штатов и Канады, а также в Париже, Лондоне, Вене и Берлине.

Особенностями будущего платья были довольно глубокое декольте и осиная талия. Джессика понимала, что Томас станет возражать против этого фасона. У шестнадцатилетней Регины была просто роскошная, очень чувственная фигура.

— И в этом мы должны винить тебя, мама, — с видом обеспокоенного отца жаловался Томас.

— Мне уже почти шестнадцать лет, бабушка, — заявила Регина. — Пора уже папе понять, что я больше не маленькая девочка.

— Отцы никогда не признают того факта, что их маленькие девочки выросли, — подозрительно косясь на иллюстрацию, заметила Джессика. — А если швея немного уменьшит вырез и опустит плечи? Все равно будет видно достаточно. На кого нужно и это произведет необходимое впечатление.

— О бабушка! Ты бесподобна! — воскликнула Регина, обнимая Джессику за плечи. — Спасибо, что не предложила кружева, как мама! Только представь себе кружева вместо декольте! Это же все испортит!

— Что? Не удастся покорить сердца всех приглашенных мальчиков?

Регина удобно примостилась на качелях подле бабушки.

— Не всех мальчиков, а одного лишь Тайлера Мак-Корда.

— Сына владельца ранчо?

— Да. Ой, бабушка! Он такой… красивый, такой высокий и сильный — как папа.

— Да, он симпатичный молодой человек, — согласилась с внучкой Джессика.

— Нет, он просто красавец! Бабушка! А сколько тебе было лет, когда ты вышла замуж?

Джессика сразу же поняла затаенный смысл вопроса.

— Восемнадцать, — ответила она.

— Мне кажется, ты считаешь, что восемнадцать лет в твое время — это совсем не те восемнадцать, что ждут вскоре меня.

Регина наклонила голову и бросила на бабушку лукавый взгляд.

В дни, когда мать не звала дочь «в гости», Регина предпочитала оставлять свои рыжие волосы распущенными, вместо того чтобы битый час сидеть перед зеркалом, пока Эми расчесывает и укладывает предмет ее гордости в овальный пучок на затылке. Легкий апрельский ветерок колыхал ее локоны на фоне бледного, покрытого веснушками лица. Джессика никогда не смотрела в светло-зеленые глаза внучки, чтобы не вспоминать о майоре Дункане. После нескольких недель пребывания северянина в городе, Джессика также избегала смотреть в глаза ему.

— Нет, не думаю, — возразила она. — Восемнадцатилетие — всегда восемнадцатилетие, в какие бы времена мы ни жили, хотя случается, что к восемнадцати годам человек и не достигает зрелости суждений.

Регина отпила чая и взглянула на бабушку поверх ободка чашки.

— А когда тебе было восемнадцать, ты достигла этой самой зрелости?

— В определенном смысле да, хотя и не совсем.

— Бабушка! А ты в восемнадцать лет готова была стать женой?

Джессика, поколебавшись, улыбнулась и ответила:

— Я не была готова стать женой Сайласа Толивера.

— Правда?

Глаза Регины округлились. Джессика знала, что внучке нравится беседовать вот так, наедине с бабушкой. В такие минуты Регина могла выведать кое-что из секретов ее юности.

— А он был готов стать твоим мужем?

— У меня сложилось впечатление, что нет, по правде говоря.

Девичий смех разнесся по бельведеру. Так может смеяться только юная, чистая душой и счастливая девочка, которой через неделю исполняется шестнадцать лет.

Успокоившись, Регина уже серьезным тоном заявила:

— Тайлер уж точно готов стать моим мужем.

— Именно это и тревожит твоего папу. Он думает, что в шестнадцать лет ты еще не готова к браку.

— Я хочу выйти за Тайлера, когда мне будет восемнадцать, бабушка. Папа, конечно, не совсем одобряет мой выбор. Он считает, что Тайлер недостаточно для меня хорош.

— Существует еще одна общая особенность всех пап, — заявила Джессика. — Все они убеждены, что нет на земле такого мужчины, который был бы достойной партией для их маленькой дочурки.

— А твой папа тоже не считал дедушку Сайласа достойным тебя?

Джессика помолчала, пригубив чай. Регина ждала. Видно было, что этот вопрос очень ее интересует.

— Уверена, что не считал, — промокая губы салфеткой, сказала бабушка, — но твоему дедушке удалось удивить его, сделав меня счастливой. Какого цвета ты выберешь ткань для платья?

— М-м… Я посоветуюсь с Арманом, — сказала Регина, внимание которой вновь всецело занял цветной конверт. — Мне хочется атласную ткань какой-нибудь яркой расцветки. Как думаешь, неплохо будет смотреться? А еще перчатки из той же ткани длиной до локтя…

Джессика не прислушивалась к тому, о чем болтала внучка. Она думала о Джереми-старшем. Он надеялся, что кто-нибудь из его внуков, Джереми Третий или Брэндон, покорит сердце Регины. Смешение крови наших семей, Джесс. Неплохой был бы поворот судьбы. Блеск его глаз наводил Джессику на мысль, что таким своеобразным способом он мечтает соединиться с ее частичкой.

Камилла умерла три года назад, весной 1880 года, сыновья обзавелись собственными семьями, оставив отца в одиночестве бродить по залам своего роскошного особняка. Из прислуги у него остались лишь повар и дворецкий. Теперь, когда Джереми не работал сутки напролет, а дети и друзья не занимали столько свободного времени, сколько он им позволял, старик читал запоем все, что попадало ему под руку. Из всех членов трех семейств он был, пожалуй, самым образованным и начитанным. Именно от Джереми Джессика узнала об экспериментах Грегора Менделя, австрийского монаха, чьи исследования межсортового скрещивания огородного гороха помогли открыть основные законы наследственности, определяющие цвет, форму и высоту не только растений, но и животных, а также людей. Джереми показал ей схему в книге, объясняющую, как некоторые врожденные особенности человеческого организма, названные доминантными и рецессивными признаками и включающие в себя все, начиная от цвета волос и заканчивая особенностями характера, могут, исчезнув во втором поколении, проявить себя в третьем.

— Теперь у нас есть объяснение рыжим волосам, веснушкам и идеальной фигуре Регины, — заявил Джереми.

Джессике, как всегда, было не особенно приятно, когда кто-либо сравнивал ее внешность с внешностью внучки. Нужно проделать всего один шаг, и каждый, кто помнит майора Эндрю Дункана, сможет сделать далеко идущие предположения. Впрочем, Джереми подсказал ей возможность сбить гончих со следа, как говорят в народе. Она одолжила у него на время книгу и показала ее Томасу.

— Думаю, это тебя заинтересует, — сказала Джессика. — Помеченная мною глава объяснит, как я вам все дело испортила.

Как бы там ни было, а Регину она любила всем сердцем, хотя и редко проявляла свою любовь. Сейчас, впрочем, Джессика обняла внучку за плечи и нежно прижала к себе. Через неделю ей исполнится шестнадцать лет. Через два года Регина выйдет замуж. Она оставит свою семью и переберется жить к мужу на ранчо. У нее будет собственная семья. Со временем обязанности жены и матери оставят свой след на ее лице и фигуре. По мере того, как годы будут сменяться годами, забудется даже возможность какой-либо связи с майором федеральной армии, который побывал в Хоубаткере давным-давно. Что может напомнить о прошлом? Регине следует продержаться еще года два, и уже ничто, никакая ситуация, никакая неожиданность, которую Джессика могла бы себе вообразить, не сможет поднять вопрос о ее отце.

— Я поговорю с твоим папой о платье, — пообещала она.

Глава 77

Томас с раздражением уставился на супругу.

— Ты меня просишь заехать за шляпкой в шляпную лавку? А если я не знаю, как она выглядит?

— Шляпка или лавка?

— Шляпка. Магазин — в конце первой боковой улицы, идущей от Круглой площади. Так ведь?

— Да. И это не шляпка, дорогой, а обруч для волос. Как он выглядит, не важно. Миссис Честейн, шляпница, знает.

— А послать служанку нельзя?

— Они все заняты, помогают мне готовиться к празднику. Томас, пожалуйста! Обруч нужен мне сегодня. Регина его примерит, и, если понадобится, его переделают к завтрашнему дню. Это мой подарок. Я заказала его в прошлом месяце. Обруч дополнит туалет Регины. Последний штришок для придания завершенности.

— Так он в подарок Регине? Почему ты раньше не сказала?

Присцилла в раздражении вздохнула.

— Значит, мне нужно только сказать, что это для Регины, и моя просьба будет тотчас исполнена? Я не хотела тебе говорить, потому что ты не умеешь ничего хранить в секрете от дочери.

— Регина — мастер выуживать из меня любые секреты.

— Конечно, ты ведь всякий раз намекаешь, что знаешь нечто, могущее ее заинтересовать.

— Ты сказала — миссис Честейн? Мне следует обратиться непосредственно к ней?

— Да, она владеет этим шляпным магазинчиком. Я уведомила ее, что за обручем кто-то зайдет. Она его заранее упакует, так что долго ты там не задержишься.

— А какого цвета обруч?

— Рисунок цвета свежей летней зелени поверх золотисто-коричневого фона.

— Неплохо. Золотисто-коричневый подойдет к цвету глаз Регины.

Присцилла торопливо встала из-за стола, стоявшего в маленькой гостиной, где супруги встречались по утрам. Этот большой, богато украшенный предмет мебели заменил собою изящный письменный стол в стиле времен королевы Анны[47], принадлежавший Джессике.

— Дорогой! Если ты не особенно занят, то привези мне головной убор поскорее. У меня еще уйма дел впереди. К празднику надо готовиться. Я хочу, чтобы Регина примерила обруч, когда вернется домой после урока фортепьяно. Все, кого мы пригласили, придут. Никто не отказался.

— Я так понимаю, гости прибудут на праздник нашей дочери. Им все равно, насколько пышно будет украшен дом, — заметил на это Томас.

Присцилла прижала руку к груди, словно объятая священным ужасом.

— Конечно, гости прибудут поздравлять Регину. Я не собираюсь пытаться произвести ненужный эффект. Наш дом будет украшен не пышнее, чем дома наших соседей на Хьюстон-авеню в праздничные дни.

— Угу, — пробурчал Томас.

Убрав одну ногу с другой, мужчина поднялся со своего места.

— И все, что мне надо сделать, — войти в магазин и забрать вещь?

— Обруч уже должны упаковать. Тебе останется только взять пакет.

— Надеюсь, в магазине не выставлено дамское белье?

— Это шляпный магазинчик, Томас.

День выдался погожим. Приятно было проскакать по улицам города легким галопом. Томас рад был вырваться на время из дома, который сейчас совсем не походил на дом его детства. За исключением комнат Джессики его жена полностью сменила мебель и обои во всех комнатах наверху и внизу. Даже его кабинет был заново обставлен за то время, пока Томас ездил по делам в Галвестон. В прошлом остался залитый солнечным светом особняк с его белоснежной лепкой, голубыми стенами, диванами и стульями, обитыми тканью кремового цвета, шелковыми шторами в пастельных тонах. Их сменили насыщенные цвета викторианской эпохи. Одни названия этих цветов — «красный бургундский», «темно-зеленый моховой», «пепельно-розовый», «сумрачно-серый», «осенний каштановый» — наводили на Томаса тоску. Изящный, утонченный, более изысканный декор времен матери сменили громоздкая, излишне вычурная мебель, темное дерево, аляповатые витражные стекла, обитые дамастными тканями стены, украшенные бахромой, бусинами и стеклярусом тяжелые шторы.

— Дом превратился в чертов музей, — пожаловался Томас Арману, когда декоратор закончил свое черное дело.

— Именно этого и хотела добиться твоя жена, друг мой, — ответил на это Арман.

Со времени предыдущей смены внутреннего убранства в доме прошло двадцать семь лет. Томас не хотел тревожить гнездо шершней, отказывая Присцилле в просьбе «кое-что переделать».

Когда он подошел к матери за разрешением, Джессика сказала:

— Пусть делает, что считает нужным, Томас. Не думай обо мне. Ты будешь жить здесь, когда меня уже давно не будет рядом.

Эти слова поселили в душе сына грусть, от которой он не смог избавиться. Его матери уже исполнилось шестьдесят семь лет. Каждый день Томас с печалью вспоминал об отце. Джереми и Анри, ближайшие друзья Сайласа, старели. Как же плохо ему будет, когда они покинут этот свет! У него, конечно же, есть друзья — Джереми Младший, Стефан и Арман, у него есть дети, но дорогая дочь вскоре выйдет замуж, Вернон и Дэвид тоже в свое время обзаведутся семьями. Они покинут отчий дом, а он останется жить здесь с Присциллой.

Именно эти мысли занимали Томаса, когда он вошел в маленький магазинчик, куда послала его жена. Называли его попросту «шляпной лавкой». Открылся он совсем недавно. Все, что Томас знал о магазинчике, ему поведал Арман, который сейчас фактически управлял фамильным универсальным магазином. Шляпная лавка являлась конкурентом отделу дамских шляпок в магазине его друга, но Арман не обращал внимания на конкурента, словно имел дело с мухой.

— Работы на всех хватит. Фасоны головных уборов, которые создает миссис Честейн, в моем магазине не продаются. Владелица — вдова. Ее муж погиб в сражении при Манассасе. Детей нет. Милая женщина, между прочим. Я желаю ей успеха.

Серебряный колокольчик над дверью возвестил о его приходе. У Томаса было всего лишь несколько секунд на то, чтобы осмотреть совершенно женственную обстановку магазинчика. Носа достиг приятный аромат. А потом из-за гардины, которой был завешен дверной проем в задней части помещения, появилась женщина.

— Добрый день, сэр. Чем могу быть вам полезной?

Говорила она глубоким контральто. Более красивого голоса, как казалось Томасу, он никогда прежде не слышал. К своему глубочайшему удивлению, мужчина почувствовал, что, кажется, краснеет.

— Миссис Честейн, если не ошибаюсь?

— Да.

— Я… Мое имя Томас Толивер. Жена послала меня кое-что забрать…

Женщина улыбнулась. Томас почувствовал, что в груди стало тесно.

— Я знаю вас, мистер Толивер.

Она вытащила из-под прилавка небольшой сверток.

— Это, полагаю, для вас. Уже все оплачено. Надеюсь, моя работа понравится вашей дочери.

— Э-э-э… Я уверен, что ей понравится.

Томас дивился сам себе. Мужчина мог с легкостью поддерживать разговор с богатыми и могущественными, уважаемыми и всесторонне образованными, знаменитыми и пользующимися дурной славой, но вот теперь он стоял и заикался в присутствии владелицы шляпной лавки, чье существование имеет для мира не больше значения, чем перо на одной из ее шляп.

— Хотите взглянуть на вещицу, которую ваша супруга заказала для дочери? Как я поняла, это будет сюрпризом.

— Ее мать так мне и сказала… Да, я бы хотел посмотреть… очень.

— Ну, тогда я разверну сверток.

Женщина положила пакет на прилавок и легкими, проворными движениями развязала ленту.

— Что вы об этом думаете?

Миссис Честейн продемонстрировала Томасу нанизанные на проволочную основу атласные розочки зеленого и золотистого цвета. Именно то, что описывала его жена.

Мужчина взял в руки прелестное изделие.

— Цвета глаз моей дочери.

— Мне сказали, что у нее светло-зеленые глаза.

— Да, светло-зеленые.

— Не такой чистой зелени, как у вас?

— Нет, нет… У нее другой оттенок.

— У нее ведь рыжие волосы?

— Да, как у моей матери.

— Этот цвет идеально гармонирует с рыжими волосами.

Мужчина подумал, что надо бы вернуть женщине головной убор, пусть опять завернет его в бумагу, но вместо этого спросил:

— Как это надевать?

Женщина взяла свое изделие обратно.

— Вот так, — улыбнувшись, продемонстрировала миссис Честейн. — С помощью этого обруча можно удерживать зачесанные назад волосы. Он будет обрамлять девочке лицо. Уверена, что украшение ей подойдет. Мне его завернуть?

— Да, пожалуйста.

Томас наблюдал за проворностью утонченных, словно фарфоровых пальчиков. На одном из них поблескивало обручальное кольцо. Женщина протянула ему сверток.

— Возьмите, — сказала она и улыбнулась.

Сердце екнуло в его груди.

— Я буду с нетерпением ждать, когда в колонке светской хроники воскресного выпуска появится фотография вашей дочери с моим сюрпризом в волосах.

— У меня имеется мысль получше, — предложил Томас. — Почему бы вам не прийти на празднование дня рождения моей дочери и не увидеть все собственными глазами? Оно начнется завтра вечером, в семь часов. Уверен, что Регина будет рада лично поблагодарить вас.

— Это очень мило с вашей стороны, но… Что скажет на это миссис Толивер?

— Моя мама?

— Нет, ваша супруга.

— А-а-а… Думаю, она тоже рада будет вас видеть.

— Можно, я подумаю, мистер Толивер?

— Да… конечно. — Мужчина бережно взял в руки вновь обвязанный лентой пакет. — Меня зовут Томас.

Женщина протянула руку.

— Жаклин.

Томас слегка ее пожал.

— Жаклин. Подумайте о моем приглашении.

— Да… пожалуй. Всего наилучшего, Томас.

Мужчина прикоснулся к полям шляпы.

— До завтра. Встретимся вечером, надеюсь.

Глава 78

— Кого ты пригласил? — требовательным голосом переспросила Присцилла.

Стоя перед зеркалом, Томас продолжал с преспокойным видом повязывать на шею черный галстук.

— Я пригласил миссис Честейн на празднование дня рождения нашей дочери. Мне показалось, что ей будет приятно воочию увидеть на Регине произведение ее искусства.

— Томас… — Присцилла встала между мужем и его отражением в зеркале. — Жаклин Честейн — приятная особа, но она… шляпница, женщина, которая занимается торговлей.

Томас прикоснулся тыльной стороной ладони к руке жены и мягко, но настойчиво заставил Присциллу отойти в сторону.

— Ну и что?

— Ну и что?! Людей этого круга не следует приглашать на день рождения Регины. Я в этом убеждена!

Дело сделано. Томас скосил глаза на жену.

— А если бы кто-то сказал нечто подобное о тебе, дочери лекаря… костолома?

Присцилла вспыхнула.

— Не говори так о моем отце! Да упокоит Господь его душу.

— Я не собираюсь обижать твоего отца. Дело в тебе, Присцилла. Попытайся примерить башмаки, в которых тебе пришлось бы ходить всю жизнь, не выйди ты за меня замуж.

Глаза женщины вспыхнули.

— А ты подумай о детях, которых у тебя не было бы, не женись ты на мне, — парировала она.

— Поверь мне, Присцилла, я каждый день об этом думаю. Не нервничай, дорогая. Насколько я могу судить, миссис Честейн нас не объест.

Позже, расхаживая среди гостей, Томас то и дело посматривал на вход, ожидая ее прихода. Место для Жаклин Честейн было выбрано как можно дальше от Томаса, которому полагалось сидеть во главе стола. Мужчина подавил в себе искушение поменять карточки для того, чтобы Жаклин сидела поближе к нему. Это может вызвать у жены ненужные подозрения. И что на него нашло? Это небезопасная игра… Или не игра? Настолько ли плохо… аморально восхищаться красивой женщиной, если она не твоя жена? Плохо ли получать радость от одного лишь общения с ней? За девятнадцать лет брака Томас ни разу не посмотрел на другую женщину, по крайней мере, не посмотрел так, как не должен смотреть женатый мужчина, имеющий детей. Томас не смог вразумительно объяснить самому себе внезапный порыв, под влиянием которого он пригласил миссис Честейн на этот праздник. Мужчина не мог понять природу странного волнения при мысли, что вскоре он снова увидит эту женщину. Они обменялись всего несколькими ничего не значащими фразами, они провели вместе всего лишь несколько минут, но Томас не мог выбросить из головы воспоминаний о ее мелодичном голосе, красивом лице и приятных манерах. Томас почти надеялся, что Жаклин не придет. Если она не придет, то не будет причин мечтать, что в будущем жизнь вновь сведет их вместе.

Мужчина сосредоточил все свое внимание на дочери. Регина весело смеялась в окружении друзей. Тайлер Мак-Корд ни на шаг от нее не отходил. Томас вздохнул. Впрочем, этот молодой человек — неплохой выбор. Он из порядочной, любящей семьи и явно по уши влюблен в Регину, а она любит его. Всем в доме Толиверов этот молодой человек пришелся по душе, особенно мальчикам. С Верноном Тайлер может поговорить о земле, с Дэвидом — о бейсболе. Мак-Корды уже относятся к Регине так, словно она — член их семьи. Как отец, о большем Томас и мечтать не мог. Чистая зелень атласного обруча оттеняла водопад ее рыжих кудряшек. В середине этого сооружения блистала маленькая алмазная брошь, подаренная им и Присциллой на день рождения дочери.

— Спасибо, мамочка! Спасибо, папочка! — воскликнула Регина в порыве восторга, когда утром разворачивала подарки. — Всякий раз, прикалывая брошь, я буду вспоминать чудесный праздник, который вы устроили мне на шестнадцатилетие.

Вернон и Дэвид подарили сестре шелковые чулки, а бабушка — покрытые эмалью заколки для волос.

Присцилла предложила приколоть булавку к платью Регины, но Томас сказал, что будет лучше, если ею украсить головной убор.

— Папа! Что за превосходная мысль! — воскликнула Регина, а Томас сделал вид, что не замечает недовольного взгляда Присциллы, которым та одарила мужа, когда дочь приняла его предложение.

Как бы ему хотелось, чтобы миссис Честейн была здесь и собственными глазами увидела творение своих рук на Регине! Присцилла сказала дочери, что обруч изготовлен в единственном экземпляре специально для нее и ни у кого в городе ничего похожего нет. Фотографии, сделанные для газеты, без сомнения, будут лишь бледной тенью этого великолепия.

— Извините, мистер Томас, — зашептал ему на ухо Варнава, муж Петунии и управляющий в доме Толиверов. — Миссис Жаклин Честейн ожидает вас у дверей.

И протянул визитную карточку.

Сердце Томаса екнуло в груди.

— Да… да. Пойдемте, Варнава.

Женщина стояла в освещенном канделябрами, уставленном мебелью фойе. Держала она себя с чувством собственного достоинства, за которым, как сразу же догадался Томас, пыталась скрыть неуверенность в том, как ее здесь примут. Мужчина почувствовал, что его снова охватывает раздражение. Он уж позаботится о том, чтобы никто не дал ей понять, что она нежеланный гость в его доме. Томас подошел к женщине, улыбнулся и протянул руку. Миссис Честейн была облачена в белое платье, которое совсем не соответствовало моде. Туалеты всех дам на празднике, с туго затянутыми корсажами, были щедро украшены и отделаны. Платье этой гостьи имело свободный покрой и держалось лишь на плечах. Томас решил, что этот фасон миссис Честейн придумала сама. Мужчина восхитился ее храбростью: плыть против течения совсем непросто. Темные волосы женщины были собраны на макушке в виде некоего подобия короны с вплетенными в них желтыми атласными лентами.

— Миссис Честейн, — промолвил он, беря ее за руку. — Очень мило, что вы приехали.

— Большое спасибо за приглашение. Извините, но я немного нервничаю сейчас, мистер Толивер, — сказала Жаклин.

Томас взял гостью под руку.

— От нервов у нас есть одно проверенное средство, миссис Честейн. Давайте пройдем к столу, где подают пунш.

Присцилла приветствовала гостью с отработанной вежливостью хозяйки дома, хотя и не потрудилась скрыть своего удивления при виде шляпницы, которая имела дерзость появиться на празднике.

— Я надеюсь, что мы не поставили вас в затруднительное положение, пригласив всего лишь за сутки до праздника, миссис Честейн. Мой супруг иногда бывает чрезмерно импульсивным.

— Ничего страшного, миссис Толивер, мне нравятся импульсивные люди. Я очень признательна за приглашение.

Томас подвел новоприбывшую к дочери. Регина бросилась ее обнимать.

— Какой замечательный головной убор, миссис Честейн! Мне он так понравился! Огромное спасибо за потраченное на меня время и ваше непревзойденное искусство!

— Видеть его на вашей головке стоит затраченного времени и усилий, мисс Толивер.

— Пожалуйста, зовите меня Регина, а я, если вы не против, буду звать вас Жаклин. Очень красивое имя. Оно французское?

Томасу захотелось обнять дочь. Когда Жаклин повернулась к Вернону и Дэвиду, которые приветственно махали ей руками, отец привлек Регину к себе и поцеловал в висок.

— Я люблю тебя, Маковка.

— Я тоже тебя люблю, папа.

Представляя Жаклин матери, Томас уловил едва заметное движение брови последней. Во времена его юности такое движение всегда означало, что в ближайшем будущем Джессика собирается с ним серьезно поговорить. Впрочем, мама тотчас же наладила отношения с Жаклин, сделав комплимент насчет ее платья.

— Я вижу, что вы, как и я, согласны с Оскаром Уайльдом насчет того, что «улучшенные фасоны платьев» являются уродством сегодняшнего дня, — заявила Джессика. — Моя подруга Типпи… Изабелла сейчас разрабатывает новые фасоны платьев без всех этих гнусностей. Вы знаете Изабеллу?

— Да, миссис Толивер, — удивившись, ответила Жаклин.

— Лично?

— Да, лично.

Ликуя, Томас наблюдал за тем, как две женщины, склонив друг к другу головы, оживленно беседуют на тему истории знакомства Джессики Толивер и Типпи. Вскоре вокруг них столпились другие гости. Женщины восхищались платьем Жаклин, а мужчины, видно было, восхищались его обладательницей.

В конце праздника Томас спросил:

— Как вы сюда добрались, миссис Честейн?

— На извозчике. Я сказала, чтобы он заехал за мной к десяти.

— Держу пари, что парень сейчас сидит пьяный в местной забегаловке. Я попрошу моего кучера отвезти вас домой в нашей карете.

Томасу хотелось самому сесть на козлы, но он решил не искушать судьбу. Мужчина проводил гостью к карете и строго-настрого приказал кучеру не покидать миссис Честейн до тех пор, пока она не доберется до своей квартирки на втором этаже здания, в котором располагался шляпный магазинчик. Они обменялись рукопожатием.

— До свидания, Жаклин. Спасибо, что приехали.

— Это я очень благодарна вам за приглашение… Томас.

Женщина улыбнулась. Лунный свет играл в желтых атласных лентах на ее волосах.

— Думаю, мы еще когда-нибудь встретимся, — сказал мужчина.

— Я очень в этом сомневаюсь, хотя… До свидания, мистер Толивер.

Томас проводил взглядом исчезающую во тьме карету и с трудом проглотил свою боль.

Глава 79

Дэвид Толивер, пятнадцати лет от роду, тихо одевался во тьме спальни, которую делил со старшим братом Верноном. Впрочем, недостаточно тихо.

— Дэвид! Что ты делаешь?

Голос брата, резкий и повелительный, испугал Дэвида. Он подумал, что ничего от Вернона не утаишь.

— Одеваюсь, — отрезал он.

— Зачем?

— Я иду на старую мельницу тренироваться.

— Нет, не идешь. Папа тебе шею намылит. Забыл, что утром мы едем в Сомерсет? Надо помочь ему с очисткой хлопка.

— Я вернусь прежде, чем он узнает.

Вернон привстал на кровати. Рукой он провел по черным, спутанным после сна волосам.

— Темно для бейсбола. Не хочу, чтобы ты шел один.

Дэвид закончил застегивать пуговицы рубашки.

— А ты мне отец, что ли? То, что тебе уже восемнадцать, еще не дает тебе права указывать мне, что делать. Сэм и Ник будут меня там ждать. Я поиграю пару часиков, а к завтраку вернусь. Не выдавай меня. Обещаешь, брат?

— Мне не нравится это, Дэвид, совсем не нравится. Ночью у пруда возле старой мельницы полным-полно разных тварей, а темно, словно в бочке с дегтем. А еще я слышал, что сегодня ночью ку-клукс-клан[48] выйдет делать свои дела.

— Мы не собираемся играть в пруду, Вернон. Уже пять часов. Почти рассвело. Разве ты не слышал боя часов? И не думаю, что ку-клукс-клан заинтересуется одним из Толиверов.

— Утром нам придется таскать тюки. Зачем тебе куда-то идти? Не лучше ли будет, если твоя рука отдохнет до воскресной игры?

Дэвид сунул руки в карманы куртки и улыбнулся брату. Вернон был красавчиком, а Дэвид — низкорослым и коренастым. Тяжелые черты его лица контрастировали с утонченной внешностью Вернона. Старший брат был высоким и обладал стройной фигурой. О непокорной шевелюре цвета воронового крыла, которую Дэвид называл «короной Толиверов», и заикаться не стоит. У младшего брата на голове были тонкие, словно у младенца, волосы неопределенного каштанового оттенка.

Впрочем, личность Дэвида состояла из сплошных несоответствий и противоречий. Его улыбка озаряла василькового цвета глаза, в которых угадывались быстрый ум и хлесткое чувство юмора, делающие Дэвида куда более популярным среди друзей, чем был его серьезный и степенный брат. Он являлся любимцем девочек, хотя и не их любимым. Он мог стать душой шумной вечеринки, но отнюдь не украшением званого вечера. Дэвид время от времени доводил мать до отчаяния, а у отца ежедневно вызывал смех. Бабушка, брат и сестра его обожали.

— Если бы ты сам играл в бейсбол, то смог бы меня понять, Вернон. Бейсмену надо каждый день практиковать свою руку, особенно если он играет на третьей базе. Добросить мяч с третьей на первую базу — совсем непросто.

Брат натянул одеяло на голову.

— Только будь осторожен.

Произнесенные им слова приглушила толстая ткань одеяла.

Дэвид, стараясь не шуметь, покинул дом через боковой вход, не рискнув воспользоваться черным ходом, ведущим из кухни на двор. Эми жила с мужем и дочерью Сэсси в помещении, расположенном возле кладовой. После смерти матери в прошлом году Эми просыпалась от любого шума, даже от мышиной возни. Негритянка, без сомнения, постарается отговорить его идти посреди ночи, начнется спор, поднимется шум, а спальня родителей находится на втором этаже как раз над кухней. Не исключено, что они проснутся. Боязнь «белых рыцарей», как называли себя завернутые в простыни члены ку-клукс-клана, после захода солнца всех держала по домам. Эми до ужаса их боялась.

— Вы, конечно, Толивер, но если вы на них наткнетесь и увидите то, что видеть не следует, то кто знает? — заявила ему однажды негритянка, когда рано утром Дэвид не смог незамеченным выскользнуть из дома и присоединиться к парням, чтобы немного потренироваться. — Они ведь под мухой, лица прячут под белыми балахонами… Эти головорезы, если разозлятся, и Сына Божия не пожалеют, лишь бы он никому ничего не рассказал.

Дэвида слова Эми не пугали. Он и так знал имена большинства из этих головорезов благодаря своему приятелю Сэму Дарроу, с которым играл в бейсбол. Под большим секретом Сэм многое ему рассказал. Его отец, кстати, тоже состоял в ку-клукс-клане. Дэвид решил, что бояться мистера Дарроу ему уж никак не следует.

Он поглубже нахлобучил на голову кепку, сунул рабочие перчатки с отрезанными пальцами в карман куртки и с бейсбольной битой на плече выскользнул из дома в прохладный полумрак. Мальчик полной грудью дышал бодрящим утренним воздухом. Черт побери! Жизнь хороша, в особенности в это время года. Дэвид любил осень, когда листья на деревьях трогает багрянец, а в воздухе веет холодком. Идеальное время для бейсбола. У него впереди — долгие годы бейсбольных игр. Дэвид не собирался оставлять занятия этим видом спорта, когда вырастет. Это изумительное озарение пришло к нему весной на праздновании шестнадцатилетия его сестры. Подросток, глянув на противоположный конец зала, увидел отца, стоящего в компании своих друзей — Армана Дюмона, Джереми Младшего и Стефана Уорика. Им было по сорок с небольшим. Здоровые, бодрые, уверенные в себе мужчины. Ему осталось еще лет тридцать махать битой и ловить мяч, прежде чем он достигнет их возраста. Мальчишки, с которыми он сейчас играл в бейсбол, были сыновьями друзей его отца. Со временем они вырастут и станут мужчинами-игроками, такими, как те, из которых в прошлом году создали команду в Маршалле. До этого в Хоубаткере вряд ли появится настоящая бейсбольная команда. Ровесники его отца не видят смысла в том, чтобы отбивать мяч деревянной палкой, а затем бежать к мешку с древесными опилками, пока тебя не осалили. Они не понимают мастерства и стратегии этой игры. Они не знают, как питчер может обмануть бьющего. Им неведомо ликование, вызванное, к примеру, удачным отражением низко летящего мяча. Впрочем, никто из отцов его друзей не возражал против игры в бейсбол при условии отсутствия травм.

Во время того праздника Дэвид пришел к выводу, что ему повезло в жизни. Он сможет одновременно заниматься двумя делами, которые нравятся ему больше всего, — выращивать хлопок и играть в бейсбол. У него самые лучшие в мире родители, брат, сестра и бабушка. Дэвид был твердо в этом убежден, хотя его приятели из Уориков и Дюмонов могли поспорить с ним.

Сэм Дарроу и Ник Логан ждали его на поле, дрожа от холода и с нетерпением предвкушая возможность согреться в пылу игры. Позади них неясно вырисовывалась в сумраке заброшенная мельница. Ее контуры затуманивал пар, поднимающийся от воды, которая, благодаря бабьему лету, была куда теплее, чем холодный ночной воздух. Заброшенный пустырь возле мельницы и пруда местные мальчишки облюбовали много лет назад. Здесь они собирались для тренировок. Воскресная игра против юношеской команды из Маршалла должна была состояться в городском парке. Там есть эстрада для оркестра и достаточно места для зрителей.

Сэм и Ник были единственными мальчиками из всей команды, которые, набравшись храбрости, согласились незаметно от родителей сбежать из дома и встретиться рано утром, чтобы потренироваться. Дэвид знал, что Присцилла не одобряет его дружбы с ребятами «без положения». Его мать страдала снобизмом. Сэм и Ник не жили на Хьюстон-авеню, как другие члены команды. Они жили за городом. Их отцы не надевали сюртуки и жилеты, идя на работу. Отец одного работал кондуктором в «Южной тихоокеанской транспортной компании», а отец другого вкалывал на кожевенном заводе. Как и в его случае, отцы Сэма и Ника уже имели для своих отпрысков массу дел на всю субботу, с утра и до сумерек, а их матери ни за что бы не позволили детям покидать отчий дом после ужина, когда уже стемнело. Выскользнуть незамеченными им бы никак не удалось. В домах Дарроу и Логанов субботними вечерами полагалось купаться и чистить обувь, для того чтобы идти утром в церковь, а после посещать занятия в воскресной школе. Так что до завтрашней игры у них оставался лишь один шанс поиграть в бейсбол — сегодня на рассвете. Другого просто не было.

— Привет, ребята! — крикнул Дэвид, чувствуя, как улыбка расползается по его замерзшему лицу.

Мальчишки тоже заулыбались. Всем хотелось поскорее приняться за дело. Сегодня Сэм собирался тренировать точность броска, Нику хотелось набить руку в отражении мяча битой, а Дэвиду — вдоволь побегать по полю. Это было то, в чем каждый из них преуспел. Они были самыми лучшими игроками в команде.

Забрезжил рассвет. Подростки сбросили с плеч куртки. Дэвид надел на руки кожаные перчатки, которые совсем недавно начали шить для тех, кто работает в поле, и у которых он обрезал «пальцы». Ник встал в стойку, замахнувшись битой. Сэм в свою очередь принял стойку питчера. Дэвид должен был ловить и бегать за мячом.

С первого же раза бита Ника отбила мяч высоко над головами питчера и Дэвида, и тот приземлился где-то в темноте на берегу пруда.

— Отличный удар! — воскликнул Дэвид, помчавшись за мячом прежде, чем тот успеет исчезнуть из вида. — Ударь так же пару раз завтра, и мы победим!

Черт, где он? Дэвид вглядывался в темноту, которую сгущали раскинувшиеся над головой кроны кипарисов. Кожаный бейсбольный мячик коричневого цвета скрылся где-то в покрытой росой высокой траве. Потерять его пареньку совсем не хотелось. Этот мяч производства компании «Спалдинг» отец подарил ему на Рождество. Именно этим мячом они собирались играть завтра. Парень услышал, как один из приятелей кричит ему: «Дэвид! Будь осторожен! Там могут быть змеи!» Кажется, это Ник. А потом он увидел мяч и потянулся за ним левой рукой, не защищенной перчаткой. Дэвиду не хотелось мочить ее в росе.

Слишком поздно парень заметил черную тень опасности, потревоженную мячом. Дэвид в ужасе замер. Водяная змея сделала выпад. В полумраке сверкнули ее белые зубы, а потом вонзились в тыльную сторону его руки. Челюсти змеи мертвой хваткой вцепились в его плоть. Дэвид свободной рукой оторвал ее от себя и отбросил подальше в пруд. Паренек слышал, как змея с плеском упала в воду. Спотыкаясь, он бросился назад, подальше от опасного места, не отводя взгляда от ранок, из которых уже выступила кровь. Прошло всего несколько секунд, а ему уже казалось, что его рука попала в раскаленные угли костра.

Мальчики, крича, бросились ему навстречу.

— Меня укусили, — произнес Дэвид, ощутив во рту металлический привкус.

Он чувствовал, что сердце стучит в груди как-то не так. Дышать стало больно. Перед глазами все поплыло. Его стошнило.

Дэвид услышал крик Сэма:

— Боже! Боже!

Последней его мыслью было то, что он так и не сможет завтра сыграть.

Глава 80

После похорон ранним утром Томас поехал верхом к Сомерсету и слез с лошади, как только взобрался на холм, где покоился его отец. Листва красного дуба окрашивалась в осенние тона. То же можно было сказать и о деревьях сумаха, ниссы лесной и пекана, которые росли среди сосен, обрамляющих ведущую к плантации дорогу. Томас думал о том, что весь остаток его жизни оранжевое золото октябрьского утра будет воскрешать в его памяти непрошеные воспоминания о том роковом дне, еще до восхода солнца, когда младший сын встретил свою смерть. Томас снял шляпу и присел на корточки перед могильным камнем. Вглядываясь в надпись на нем, мужчина вспоминал разговор между матерью и отцом, который случайно подслушал двадцать два года назад.

Моя мама предрекла, что на Сомерсет падет проклятие за ту жертву, которую я принес ради своего тщеславия, ради того, чтобы стать владельцем собственной плантации. Я не придал ее словам никакого значения. Но потом случился выкидыш… После рождения Томаса у тебя снова был выкидыш… а потом… ты уже не могла забеременеть. И когда мы потеряли Джошуа…

Томас до сих пор помнил преисполненный душевной боли голос отца, когда он сознавался матери:

После этого я начал думать, а не прокляты ли мы на самом деле… не наказаны ли за ту сделку, которую я заключил с дьяволом… за эгоистичную и злонамеренную торговлю, которую я вел ради владения землей…

Томас мотнул головой, отгоняя мысль о том, что смерть сына имеет хоть какое-то отношение к проклятию, но не мог. Он часто приезжал сюда, везя с собой свои опасения, тревоги, надежды, победы, но чаще всего ища защиты и спрашивая совета, как будто отец на самом деле смог бы ответить Томасу из могилы. После посещения места упокоения отца он обычно ощущал облегчение на сердце, обретал уверенность в себе и ясно видел путь, по которому следовало двигаться. Сегодня Томас приехал в поисках утешения, желая избавиться от нелепого подозрения, начавшего терзать его душу с той минуты, как его сына, уже полумертвого, доставили домой, но, глядя на надгробный камень, мужчина понял, что приехал не туда, куда следовало бы.

Перед мысленным взором Томаса предстал его отец — такой, каким он его запомнил: высокий, стройный, уверенный в себе мужчина, на сильном, красивом лице которого годы оставили отпечаток мудрости. Взгляд прямой и немигающий. Сегодня, впрочем, в этом взгляде ясных зеленых глаз Томас не заметил подтверждения своим надеждам. Сайлас Толивер не собирался заверять сына, что семейного проклятия не существует. Как раз напротив.

Неоспоримым оставался тот факт, что, подобно отцу, он пожертвовал счастьем другого человека ради своих личных интересов. Томасу пришлось жить, сожалея об этом, что само по себе являлось достаточно сильным проклятием. Иногда, особенно в последнее время, мужчине казалось, что Присцилла его ненавидит. Часто Томас задумывался над тем, что жизнь его жены сложилась бы куда счастливее, доведись ей выйти замуж за человека, который на самом деле любил бы ее. Он украл у Присциллы счастье и за это осужден расплачиваться своим собственным счастьем. Но могла ли «эгоистичная и злонамеренная» сделка, заключенная им во имя Сомерсета, привести к смерти Дэвида? Конечно же нет. Мужчины берут себе в жены женщин, клянясь любить их до гроба, а потом их дети умирают. Никаких злых чар тут нет. У Анри и Бесс погибла дочь, а у Джереми и Камиллы — сын. Они что, тоже прокляты?

Томас встал, нахлобучил себе на голову шляпу и устремил взгляд на бесконечные ряды хлопчатника. Именно в этой земле заключалась его отрада, его утешение. Работники уже во второй раз проходили между рядами хлопка. Красивое зрелище. Белое море простиралось во все стороны, скрываясь за горизонтом. Томас не отрицал того, что это зрелище наполняет его душу ощущением власти и собственной значительности. Мужчина вспомнил слова отца, обращенные к Присцилле, когда они только обручились: «Толиверы — не мореходы. Мы рождаемся не для того, чтобы бороздить океаны и ходить под парусами. К добру это или к худу, но мужчины нашего рода с молоком матери впитывают потребность владеть землей. Нам надо много земли. Мы становимся ее владетелями и передаем по наследству нашим потомкам. Так поступали наши предки в Англии и Южной Каролине».

Как мужчина может отрицать то, кем является? Как он может не хотеть стать тем, кем рожден стать? Как он может отказать себе в праве на жизнь в соответствии со своим предназначением? Как он может лишить своих потомков того, что по праву принадлежит им? Если его сейчас гложет горе, если он оплакивает своего младшего сына, которому не суждено разделить наследство с братом, то в этом виновато не проклятие, а злая ирония судьбы. Его лишили наследника, произведенного на свет женщиной, которую он не любит, но эта смерть не имеет никакого отношения к жертвам, совершенным им и его отцом во имя Сомерсета. Томас поклялся никогда больше не забивать себе голову суевериями.

Глава 81

В последний день 1883 года Джессика достала записную книжку, лежащую поверх других тетрадей в верхнем отделении секретера, подкрутила фитиль керосиновой лампы, чей свет рассеивал наступающие сумерки, и принялась писать.

31 декабря 1883 года

«Свет погас в доме Толиверов. Все наши рождественские свечи не способны рассеять наступивший мрак. Что за грустные сейчас у нас праздники, куда грустнее, чем в тот год, когда умер Сайлас. Мой муж прожил долгую жизнь, а Дэвид умер в юном возрасте. Я все еще не оправилась от шока, вызванного смертью внука. Наше горе будет долгим, а для родителей мальчика оно не закончится никогда. Родители не должны переживать своих детей. Мне очень хотелось утешить сына и невестку, но я не смогла найти слов утешения. Я, извинившись, отошла, когда к нам пришел священник, держа в руках Библию. Я не хотела слушать его ничего не значащих слов. Когда священник ушел, лицо Томаса оставалось столь же серым, лицо Присциллы — столь же бескровным, а лицо Вернона — столь же заплаканным, как и до его посещения. Регина сбежала искать утешения в объятиях Тайлера. Со времени похорон брата она проводит в его обществе много времени. Присутствие молчаливых Анри, Бесс и Джереми умеряло боль. Они знают. Они уже побывали в том положении, в котором оказались теперь Томас и Присцилла. Томас беспокоится за Вернона. Он помнит, как сам переживал смерть Джошуа.

Горе в доме усугубляется растущим отчуждением между Томасом и Присциллой. Иногда оно становится почти видимым, подобно горячему воздуху, дрожащему над раскаленной мостовой в знойный летний день. Моего сына враждебная холодность жены ставит в тупик. Казалось бы, общее горе должно, напротив, объединять. Я тоже озадачена. Кажется, Присцилла винит в смерти моего внука Томаса. Не исключено, что она каким-то образом узнала о проклятии Толиверов и верит, что оно имеет отношение к гибели Дэвида. Но как она смогла узнать, если…»

Джессика отложила в сторону перо и уставилась невидящими глазами во тьму за окном. Подобно неожиданному броску змеи, убившей ее внука, немыслимая догадка выстрелила ей в голову. Господи! Неужели Присцилла читала ее дневники? Откуда еще она могла узнать о проклятии? От Томаса — не могла. Сын ничего не знает о навязчивой идее своего покойного отца. Но есть ли основания обвинять Присциллу в столь низменном и бесчестном поступке? Быть может, она относится к невестке предвзято?

Существовала, впрочем, еще одна возможная причина враждебности Присциллы по отношению к мужу. На праздновании дня рождения Регины его жена заметила симпатию, возникшую между Томасом и Жаклин Честейн. Джессика чувствовала, что сын не идет у искушения на поводу, но и того, что пожилая женщина увидела, хватило, чтобы понять: Присцилла стала врагом прекрасной шляпницы. Поначалу это никак не проявлялось. Напротив, Присцилла принялась покупать дамские головные уборы в шляпной лавке, да в таких количествах, что однажды Томас во время ужина сделал жене замечание насчет ее экстравагантных поступков:

— Я, конечно, рад, что ты даешь миссис Честейн подзаработать, Присцилла, но зачем покупать столько? Ведь ты не единственная покупательница шляп на весь Хоубаткер.

— Я выступаю в роли дудочки, которая своей игрой указывает подругам дорогу к двери ее магазина, — пошутила Присцилла.

Но Джессика обратила внимание на то, что невестка никогда не надевает купленных у миссис Честейн шляпок.

А потом Бесс поведала Джессике о том, что кто-то распространяет по округе анонимные письма, порочащие честное имя владелицы шляпного магазинчика. В них неизвестная женщина утверждает, что Жаклин соблазнила ее мужа. Мол, до тех пор, пока эту «распутницу» не выгонят из города, ни одна замужняя женщина в Хоубаткере не может чувствовать себя в безопасности. Любой мужчина может стать ее жертвой.

— Кто бы это мог быть? — недоумевала Бесс. — Многие сомневаются в правдивости этих писем. Миссис Честейн, кажется, не из тех, но кто может знать наверняка? Она красивая женщина и к тому же свободна…

Джессика подозревала, чья это работа. Доказательством того, что письма писала Присцилла, был тот факт, что ей самой никто письма не прислал. Джессика подозревала, что ее невестка покупает шляпки только ради того, чтобы отвести от себя подозрение. К сожалению, Бесс не сохранила присланную ей записку, так что Джессика не имела возможности сравнить почерк анонима с почерком невестки. Женщина не знала, что предпринять. Если Присцилла окажется ни в чем не повинной, подозрения свекрови создадут между ними отчуждение, преодолеть которое никогда не удастся. Если же невестка окажется подлой интриганкой, Томас наверняка не захочет и далее жить с ней под одной крышей. А как же дети? Джессика пришла к выводу, что ничего уж тут не поделаешь. Она будет помалкивать и надеяться, что злобные козни не особенно скажутся на благополучии миссис Честейн.

Теперь же, размышляя о предполагаемой подлости Присциллы, Джессика спрашивала себя, сколь далеко та может зайти. Что мешало невестке прокрасться в комнату свекрови, открыть секретер и прочесть ее личные дневники? При мысли об этом озноб пробежал по спине женщины. Джессика встала и нервно начала мерить шагами комнату. Боже правый! Что за страшные, давно похороненные тайны эта девчонка могла раскопать! И зачем ей вообще совать во все это свой нос? Один только интерес к родословной мужа не мог подвигнуть Присциллу на такой поступок.

Мысленно Джессика перебрала в голове все то, что ее невестка могла узнать, если бы прочла дневники. От осознания количества и серьезности сокрытых там тайн ужас пронизал ее до самых костей. Чего стóят одни только подозрения Джессики насчет того, что у Присциллы был роман с Эндрю Дунканом, и Регина родилась от него, а не от Томаса!

Джессика постаралась совладать с собой. Может, она воображает себе демонов, которых и в природе-то нет? Ничего в поведении Присциллы, за исключением косых взглядов, не подтверждало того, что невестка может о чем-то знать. Она никогда не использовала эти знания против Джессики, хотя и недолюбливала свекровь. Зачем Присцилле рисковать своей репутацией? Что могло заставить невестку пуститься в такую бесчестную авантюру, как чтение личных дневников свекрови? Присцилла не могла не понимать, что, если ее застанут за этим делом, домашние станут ее презирать, а Томас никогда не сможет ей этого простить. Что толкнуло эту женщину поставить на карту свой брак, так много ей давший?

Джессика подошла к окну и уставилась на подъездную дорожку, ведущую к каретному сараю. Иногда, в предрассветные часы, ей казалось, что она слышит стук копыт коня майора Дункана, который обычно поздно ночью возвращался домой по этой дорожке. Вдруг в голове Джессики возник ответ на мучающий ее вопрос. Конечно же, майор! Именно из-за этого рыжеволосого, веснушчатого Эндрю Дункана Присцилла рискнула прочесть дневники своей свекрови.

Джессика не понимала, почему не догадалась раньше. Каким-то образом Присцилла почувствовала, что ее свекровь подозревает невестку в супружеской неверности, и решилась проверить свои подозрения единственным доступным ей способом.

Джессика плюхнулась в кресло. Голова шла кругом. А теперь что делать? О том, чтобы рассказать обо всем Томасу, не могло быть и речи. Святые небеса! Если она проговорится, то быть беде. Их, не отошедших еще от смерти Дэвида, ждет скандал, связанный с супружеской изменой Присциллы, неясность касательно происхождения Регины и полный разрыв между Томасом и его женой. К тому же у Джессики нет доказательств того, что невестка читала ее дневники. Присцилла будет все отрицать, а Джессике следует подумать о внуках. Значит, не стоит тревожить спящих собак. Есть и другие собаки, которых могла потревожить смерть Дэвида. Теперь, когда Присцилла знает о проклятии Толиверов, Джессика очень этого опасалась.

Вынув из секретера свои тетради и блокноты, она расположила их в хронологическом порядке, а затем сунула в наволочки из-под подушек. Когда все было сложено, женщина заперла их в платяном шкафу, ключ от которого положила в резное выступающее украшение на стойке кровати. Если Присцилла придет и обнаружит, что на своем месте тетрадей нет, то сразу поймет, что непростительный ее поступок уже не является для Джессики тайной.

Глава 82

Вновь наступила весна. Зацвели белый кизил, таволга, багряник и фиолетовая глициния. Въезжая в город по Хьюстон-авеню, Томас думал о том, сможет ли когда-нибудь чувствовать себя так же свободно, как год назад, когда его дочери исполнилось шестнадцать лет. Тогда он жил полной жизнью, за исключением, пожалуй, не совсем удачного брака, но человек не может иметь все и сразу. То, что было год назад, осталось в прошлом. Со смертью Дэвида на них опустилась тьма. Члены семьи Толиверов чувствовали себя так, словно их живьем закопали в землю. Со временем, впрочем, они немного оправились, но никто не чувствовал себя так, как прежде.

Томас подумал, что, возможно, просто нужно больше времени. Когда трагическое событие останется в далеком прошлом, жизнь вернется на круги своя или по крайней мере будет казаться прежней с виду. Сейчас Томас не испытывал особого энтузиазма по отношению к чему бы то ни было. Он довольно прохладно относился к своему браку, гражданским обязанностям и даже к Сомерсету. Томас исполнял свой долг, но сердце его не лежало к тому, что в прошлом являлось целью его существования и источником радости. Некий саквояжник зарился на его место в городском совете, и Томас подумывал о том, чтобы отступить без борьбы. Вернон практически взял на себя управление плантацией. Что же до брака, то у Томаса просто не осталось сил раздувать пламя из затухающих угольков. Присцилла тоже отнюдь не горела желанием поддерживать их горячими. Мужчина до сих пор не мог понять, почему жена после гибели Дэвида резко отклоняла все его попытки утешить ее. Присцилла просто отвернулась. Иногда муж ловил на себе ее осуждающий взгляд. Казалось, Присцилла винит его в смерти их сына. Спустя некоторое время Томас объяснил холодность жены: до ее понимания дошло то, о чем сам он размышлял уже давно. Их первенец возмужал, а дочь в следующем году, выйдя замуж, покинет родителей. После этого Присцилле придется делить кров только с опостылевшим мужем и старой свекровью.

Сегодня утром он собирался перекусить в обществе Армана. На горизонте появилась еще одна грозовая туча: был смертельно болен Анри Дюмон, и Арман сейчас проходил те же круги ада, с которыми Томас успел познакомиться, когда умирал его отец. Другу сейчас нужна моральная поддержка, и Томас собирался ему помочь.

Но прежде у него назначена еще одна встреча, чисто деловая, с человеком, который управлял маленькой фабрикой по производству хлопкового масла, располагавшейся на другом конце Хоубаткера. Томас занялся этим делом в 1879 году, когда спрос на хлопковое масло резко возрос. Его использовали в разных сферах, в том числе в качестве кормовой добавки в пищу скоту, а отходами производства набивали матрасы. Среди растительных масел на рынке Соединенных Штатов хлопковое масло начинало вытеснять льняное. С изобретением маргарина, для производства которого требовалось хлопковое масло в качестве заменителя животных жиров, спрос на него еще больше возрос. Сегодня Томас намеревался обговорить с управляющим вопрос расширения производства на фабрике. Поток заказов был просто нескончаем. Томас подсознательно считал, что должен чувствовать радость от увеличения источника такой легкой прибыли, но настроение у него было, по правде говоря, не особенно радужное.

Дойдя до Круглой площади, Томас, подчиняясь минутному порыву, глянул в сторону улочки, ведущей к магазинчику Жаклин Честейн. До этого он ни разу не осмелился повернуть своего коня в ту сторону, опасаясь, что один лишь взгляд на эту женщину сквозь стекло витрины заставит его остановиться. Прошел год с тех пор, как Томас лицезрел черноволосый затылок женщины в заднем окошке его кареты. После смерти Дэвида Жаклин прислала ему официальное выражение своих соболезнований. Тогда Томас сумел подавить в себе безумное желание пойти к ней и выплакаться на ее красивой груди.

Но сегодня утром он все же уступил внезапному порыву и направился к ее магазину. Какое это, в конце концов, имеет значение? Вполне возможно, по прошествии года он не почувствует того, что чувствовал когда-то. Томас уже не был прежним. Она тоже может оказаться не той, что год назад. К тому же Томас не собирался останавливаться и заходить внутрь, он хотел всего лишь разок взглянуть на Жаклин, а затем ехать дальше.

Несколькими минутами позже Томас натянул поводья коня перед магазином шляп и с недоверием уставился на табличку «Закрыто». С витрины исчезла яркая выставка женских шляпок, зонтиков, перчаток и сумочек, которую он наблюдал здесь прошлой осенью. На всем лежала печать упадка. Создавалось впечатление, что магазин закрыт уже довольно давно. Томас слез с коня и дернул ручку двери. Заперто. Он заглянул внутрь. Пустые полки и прилавок. Что за черт? Отойдя от двери, Томас поднял глаза наверх и уставился на окно второго этажа. К своей радости, мужчина увидел в наружном ящике для растений веселенькие цветы герани. Кто-то там все-таки живет.

Томас привязал лошадь и свернул за угол здания к лестнице, ведущей на второй этаж. Он прислушался и присмотрелся. Никаких признаков жизни. Никакого движения за гардинами. Никаких звуков изнутри. Нечто потерлось о его ногу. Кот. Животное прыгнуло на нижнюю ступеньку, взбежало вверх по лестнице и уселось, требовательно мурлыкая, перед закрытой дверью. Томас затаил дыхание. Дверь приоткрылась. В дверном проеме появилась Жаклин Честейн.

— Жаклин!

Женщина ступила вперед и глянула вниз.

— Томас! Что вы здесь делаете?

— Вот… увидел табличку в витрине. Я и понятия не имел, что магазин закрыт.

— Да, уже четыре месяца. У меня дело не заладилось.

Придя в смятение, Томас поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы. Женщина выглядела побежденной, несмотря на прямую осанку и красоту, ничем в это утро не подчеркнутую. На Жаклин был домашний халат, а ее темные волосы свободно спадали на плечи.

— Но мне казалось, что дела у вас шли неплохо, — произнес Томас, — по крайней мере, некоторое время.

Они смотрели друг другу в глаза.

— Вы останетесь в Хоубаткере? — спросил мужчина.

— Ненадолго, пока не подготовлю все к отъезду. Арман Дюмон был настолько любезен, что позволил мне остаться жить здесь, но я не осмеливаюсь злоупотреблять его добротой. Мне кажется, что без меня он тотчас же сможет сдать эти помещения в аренду.

— Арман Дюмон?

— Дом — его собственность. Жаль, что у него разболелся отец.

Томас подумал, что только Арман, да благослови его Господь, мог отдать помещение своему конкуренту. Он и понятия об этом не имел.

— Можно зайти выпить кофе? — повинуясь душевному порыву, спросил Томас.

Секунда неуверенности — и она ответила:

— Хорошо.

Женщина налила дымящийся кофе в изящные фарфоровые чашечки. Они сидели в маленькой, выходящей окнами на улицу комнате, которую Жаклин использовала в качестве гостиной. Томас увидел тут и там заполненные ящики. Свободного места было совсем мало.

— Куда вы едете? — поинтересовался он.

— Домой, в Ричмонд. У меня там сестра. Она и ее муж согласились меня приютить. Надеюсь, что смогу найти работу в какой-нибудь шляпной мастерской.

— А когда уезжаете?

— Через несколько недель, когда распродам остатки моих изделий, — указав рукою на деревянные ящики, сказала женщина. — Универмаг в Маршалле согласился выкупить у меня весь товар. Тогда я соберу достаточно денег на переезд.

Сердце в груди мужчины сжалось.

— Мне жаль, что у вас ничего не получилось. Вы так талантливы. Мне казалось, что у вас нет недостатка в заказах.

Жаклин грустно ему улыбнулась.

— Мне тоже так казалось. — Женщина передернула плечами. — Так не должно было случиться. Как вы чувствуете себя после… несчастного случая?

— Держусь, — слабо улыбнувшись, ответил Томас.

Жаклин кивнула и на секунду прикрыла глаза. Во всем ее облике чувствовалось понимание. Томас правильно разобрался в ее характере. Женщина была не из тех, кто станет утешать его банальностями. Серый кот прыгнул ей на колени и свернулся клубочком с самоуверенностью собственника. Жаклин отпила кофе. Томас отставил свою чашку. Надо уходить. Больше не о чем говорить, хотя возможных тем для разговора — масса. Он ничего не знал об этой женщине. Люди могут тебя одурачить. Они могут удивить и разочаровать. Проверенные временем инстинкты могут тебя обмануть, вот только в Жаклин Честейн он был уверен. Она слишком необычная женщина, чтобы жить в каморке дома своей сестры, и слишком талантливая, чтобы работать за пенни, продавая чужие изделия в чужом магазинчике.

Томас подался вперед.

— Миссис Честейн… Жаклин, если вы найдете хорошее место здесь, в Хоубаткере, вы останетесь?

— Да, конечно, — ответила женщина.

Томас надеялся услышать в ее голосе проблеск надежды, но похоже было, что женщина покорилась судьбе.

— Впрочем, не думаю, что смогу найти здесь работу.

— Почему?

— Есть определенные обстоятельства, которые, как мне кажется, помешают этому.

— Какие обстоятельства?

Женщина встала, беря кота на руки. На этом разговор явно заканчивался.

— Я не вправе все вам рассказать, мистер Толивер, но я высоко ценю ваше участие. Спасибо, что беспокоитесь о моем благополучии. — Жаклин провела его к двери и, протянув на прощание руку, улыбнулась. — Ничто не залечит рану в вашем сердце, но я надеюсь, что по прошествии определенного времени вас все чаще будут посещать приятные воспоминания, связанные со счастливыми минутами в жизни Дэвида.

— Мы еще встретимся, миссис Честейн, — сказал Томас, отказываясь поддаваться обреченности, звучащей в ее голосе. — Доверьтесь мне.

— Боюсь, я уже утратила веру, мистер Толивер, — ответила Жаклин.

Глава 83

О встрече с управляющим фабрики по производству хлопкового масла было забыто. Томас направился прямиком к «Универсальному магазину Дюмона». У него всегда перехватывало дыхание, когда приходилось вступать под сень его роскошных залов. Случалось это не чаще двух раз в год, когда Томас покупал подарки Регине и матери. После нескольких неудачных покупок для жены мужчина сдался, предоставив Анри и Арману выбирать то, что, по их мнению, должно было соответствовать эстетическим вкусам Присциллы. После одобрения Томасом их выбора, стоимость приобретений заносилась на его счет, подарки упаковывались и посылались в особняк на Хьюстон-авеню. Томас не смог бы припомнить ни одного из этих подарков.

«Универсальный магазин Дюмона» украшали позолота, мрамор и зеркала. Изящные товары и богатый интерьер ярко освещали хрустальные газовые светильники. Универмаг мог похвастаться отделами мужской, женской и детской одежды. А еще там были отделы драгоценностей, сувениров, предметов хозяйственного обихода и меха. Помимо этого, на верхних этажах, куда покупатели поднимались по элегантным ступенькам, размещались чайная, парикмахерская, книжная лавка, ателье мод и служебные помещения.

Томас относился к этому магазину как к техасскому чуду. Какой еще бизнесмен осмелился бы построить такой шикарный, дорогой универмаг в маленьком городке на востоке Техаса и при этом всерьез рассчитывать, что все затраты на широчайший ассортимент товаров и изысканную обстановку окупятся? Но Анри Дюмону это удалось. С самого начала безошибочный инстинкт основателя дела точно подсказывал ему, чего хотят его покупатели и на что они согласны раскошелиться. Именно понимание желаний клиентуры стало залогом успеха «Универсального магазина Дюмона». Анри понимал значение хорошей рекламы и известности, поэтому всегда был на шаг впереди конкурентов, когда дело касалось требований современной жизни. Он и Арман были одними из немногих розничных торговцев, которые поняли, что массовое производство, возникшее во время гражданской войны, изменит привычки американцев, диктуя людям, где им следует отовариваться, что носить и где есть. Они поняли, что мужчины и женщины постепенно отказываются от дорогих портных, которые долго обмеряют, шьют, а потом перешивают сделанную под заказ одежду. Теперь люди предпочитают прийти в магазин готовой одежды и выбрать что-нибудь прямо с вешалки.

Покупатели приезжали к Анри отовсюду, привозя с собой свои денежки, которые в противном случае осели бы в карманах его конкурентов в других техасских городах или в Луизиане и Мексике. На Пасху и в канун Рождества люди приезжали в Хоубаткер целыми семьями, останавливались в отеле «Ферфакс», а затем шли покупать подарки друг другу в «Универсальный магазин Дюмона». Иногда в город по железной дороге приезжали компании дам и в порыве энтузиазма опустошали уставленные яркими коробочками полки универмага. Ни один зажиточный владелец ранчо или фермы не осмеливался послать свою дочь учиться в пансион, не экипировав ее по последней моде в «Универсальном магазине Дюмона». Отдел домашнего интерьера также никогда не жаловался на недостаток клиентов. В последнее время можно было лично даже и не ехать в Хоубаткер. «Универсальный магазин Дюмона» рассылал по почте каталоги, по которым всякий желающий мог приобрести товар. Впервые до этого в 1872 году додумался Аарон Монтгомери Уорд.

Томас поднялся по лестнице на второй этаж, откуда стали видны двери со стеклами, ведущие в конторские помещения. Армана он нашел в его кабинете, который перешел от отца к сыну, когда вследствие прискорбных событий кресло за столом основателя дела опустело. Худое аристократичное лицо Армана казалось напряженным. Томас знал, что друга угнетает безнадежное состояние здоровья отца. Когда секретарь провел посетителя внутрь, Арман бросил взгляд на каминные часы.

— Ты сегодня рано, — сказал он. — Проголодался?

Томас сразу перешел к делу.

— Арман! Могу я попросить тебя об услуге?

Тот откинулся на спинку кресла и просунул большие пальцы рук в кармашки на груди своего шелкового жилета.

— Конечно можешь. С радостью помогу.

— Не торопись, друг мой. То, что я у тебя попрошу, может оказаться тебе не по душе, но я надеюсь, что ошибаюсь.

— Да, слушаю.

— Я хочу поговорить о Жаклин Честейн. Как ты знаешь, ее бизнес прогорел. Мне кажется, что она на грани нищеты. С твоей стороны было бы великодушно позволить ей жить в квартирке до тех пор, пока она не сможет встать на ноги.

Арман сделал легкомысленный взмах рукой и сказал:

— Она достойная женщина.

— Я рад, что ты так думаешь, — сказал Томас. — Я сегодня утром с ней разговаривал. Кажется, планы на будущее у нее довольно туманны. Она отправляется жить к своей сестре и ее мужу в Ричмонд, надеется, что сможет найти работу в местной шляпной мастерской.

Арман терпеливо слушал. Томас подозревал, что друг, который знал его с детства, уже предвидит содержание просьбы.

— Я вот думаю, не найдется ли в твоем магазине места в соответствии с ее навыками и умениями. Я не разбираюсь в дамских шляпках, но то, что я видел в ее магазинчике, когда забирал обруч в подарок Регине…

Арман подался вперед и оперся руками о столешницу.

— Я бы хотел предотвратить ее разорение, но не смог.

— Ты не в ответе за других…

— Я не о том, я о намеренном заговоре с целью бойкотировать торговлю миссис Честейн. Кто-то рассылал анонимки, распуская грязные слухи. Они упали на хорошо удобренную почву — последствия бойкота ты видел собственными глазами.

Арман расправил плечи, обтянутые хорошо сшитым костюмом.

Томас почувствовал, что краснеет.

— Какие письма?

— Очень некрасивые письма, которые навредили не только успеху ее магазинчика, но и ей лично. Бедняжка в нашем городе стала персоной нон грата. Она теперь живет почти затворницей.

— Почему я ни о чем не знаю?

— А чего тут знать?

— Ты знаешь, кто писал письма?

Арман не отвел взгляда.

— Догадываюсь.

— Кто?

— Я никогда тебе не лгал, Томас, так что не спрашивай.

— Но ты знаешь?

— У меня очень серьезные подозрения на сей счет. Ладно, что касается твоей просьбы, то я с радостью дам миссис Честейн работу. Мы сможем использовать ее таланты модельера. Я и раньше подумывал о том, чтобы предложить ей место у себя, но при сложившихся обстоятельствах… с ее репутацией… я не думал, что она захочет оставаться в Хоубаткере. Так что же, мне следует с ней поговорить?

— Да. Спасибо, Арман.

Томас задумался, перебирая в голове всех, кто мог бы захотеть навредить такой милой женщине, как Жаклин Честейн. Надо будет, вернувшись домой, спросить у Присциллы. Она член всех женских организаций округа, поэтому в курсе городских сплетен. Если он узнает имя мерзавца…

Они обменялись рукопожатиями. Томас хотел было высвободить свою руку, но Арман сжал ее крепче.

— Томас! Друг мой! Я советую тебе не пытаться выяснить, чья это работа.

Удивленный, Томас уставился на него.

— Почему? Кто бы это ни был, мерзавца следует выжить из города.

Арман отпустил руку друга.

— Надеюсь, сегодня мы пообедаем? Я заеду к миссис Честейн по дороге в отель «Ферфакс» и сообщу тебе ее ответ.

— А я постараюсь узнать имя негодяя. Я сейчас еду домой и расспрошу Присциллу. Она наверняка знает, кто за всем этим стоит. Моя жена много сделала, чтобы поддержать миссис Честейн на плаву. Она, я думаю, купила у нее не меньше дюжины шляпок.

— Серьезно? — тонкие брови Армана приподнялись. — Как великодушно с ее стороны. Итак, в час дня в отеле «Ферфакс».

Томас пустил лошадь в галоп и проскакал по Хьюстон-авеню уже полпути, когда внезапно так резко дернул поводья коня, что тот едва не встал на дыбы. Шокирующий холод подобно ледяной воде пробежал у него по спине. Боже правый! Присцилла! Это она писала письма. Стоило задать вопрос: «Кому может захотеться выжить Жаклин Честейн из города?», — как ответ напрашивался сам собой. Томас вспомнил странное поведение и многозначительные предупреждения Армана, вспомнил слова Жаклин: Есть определенные обстоятельства, которые, как мне кажется, помешают этому. Томаса озарило: его мстительная, злопамятная, ревнивая женушка и есть тот «мерзавец».

Присцилла! Его безмозглая супруга, которая считает себя выше владелицы магазина, в то время как у той имеется достаточно благородства и доброты, чтобы скрыть низость клиентки от ее мужа. Томас был уверен, что Жаклин подозревает Присциллу. Ему вспомнились счета за шляпки, которые жена приобретала ради того, чтобы обмануть его и других, чтобы никто не догадался, чья рука держит источающее яд перо. Скорее всего, в руки Жаклин попало одно из анонимных писем, и она сравнила его почерк с почерком на чеках Присциллы. Без сомнения, Арман проделал то же самое. Присцилла, конечно же, старалась изменить свой почерк, но от замысловатых завитушек избавиться было не так уж просто.

Томас ударил коня коленями и постарался дышать глубже, унимая свою ненависть. Он должен быть осторожен в обращении с Присциллой. Он должен помнить, что она — мать его детей и до сих пор оплакивает смерть Дэвида. Он обязан побеспокоиться об интересах Вернона и Регины. Нельзя, чтобы они страдали, видя, как ссорятся их родители. Дети уже с грустью убедились в том, что их родители не настолько счастливы в браке, как родители их друзей. Супруги из Уориков и Дюмонов жили душа в душу. Того же о нем и Присцилле сказать было никак нельзя.

Но у Присциллы не должно сложиться впечатления, что вся ее низость и подлость по отношению к неповинной женщине безнаказанно сойдет ей с рук. Он найдет способ хорошенько ее наказать.

Глава 84

В тот же день почил в мире восьмидесятитрехлетний Анри Дюмон. Последние слова умирающего были обращены к стоявшему в изголовье его кровати Джереми.

Первым осознав, что тот умер, Джереми осторожно прикоснулся рукой к его лбу и произнес:

— Прощай, старый друг.

Арман, не сдержавшись, разрыдался в голос. Вслед за ним заплакали его сыновья Абель и Жан. Филипп, ветеран многих войн, стоял, опустив голову, по-своему борясь с нахлынувшим на него горем. Жена Армана замерла неподалеку от кровати, ожидая, когда придет время обнимать и утешать мужа и сыновей. Бесс, напряженная, с плотно сжатыми губами, натянула простыню поверх лица человека, с которым прожила сорок восемь лет.

В просторном коридоре за дверями спальни умирающего ожидали неизбежной развязки Томас, Джессика и Джереми Младший с супругой. Заслышав плач, Томас обнял Джессику за плечи.

— Теперь он там, где папа.

— Да, — искаженным от душевной боли голосом отозвалась Джессика. — Он был хорошим другом твоему отцу, великодушным и благородным.

Томас вытер глаза и, оставив маму присмотреть за Бесс, спустился вниз в гостиную сообщить новость Вернону, Регине и трем Уорикам — Брэндону, Ричарду и Джоэлю. Дочь поняла отца прежде, чем он успел раскрыть рот. Вскочив, она обняла Томаса.

— Папа! Мне пойти с тобой? — спросила Регина, когда он сказал, что должен сообщить о смерти Анри Присцилле.

— Нет, Маковка. Останься с Абелем и Жаном. Их надо будет приободрить.

Шаркающей походкой Томас направился к своему дому. Расстояние было всего ничего. Господи! Как же ему хотелось сейчас побыть с Жаклин Честейн! Умер один из лучших людей на земле, без него мир опустел. Томас желал оказаться сейчас вместе с той, кто поймет его утрату и разделит с ним боль.

Когда они с Арманом встретились в «Ферфаксе», друг сообщил ему, что Жаклин приняла предложение работать на него модельером женских головных уборов и заведовать отделом по продаже предметов женского туалета. Пока ей бесплатно позволялось жить на втором этаже пустующего магазинчика. В случае, если помещение будет снято внаем, Жаклин получит повышение к зарплате, достаточное для того, чтобы снять другое жилье.

Растроганный великодушием друга, Томас спросил:

— А как насчет репутации Жаклин Честейн? Я опасаюсь, что ее появление у тебя может плохо сказаться на бизнесе.

— Я уверен, что мои клиентки смогут узнать настоящую леди при встрече, — ответил тот.

«Назвать Присциллу леди — нельзя», — с отвращением думал Томас, входя в дом.

Сэсси, восьмилетняя дочурка Эми, подбежала к нему поздороваться.

— Миссис Присцилла наверху, мистер Томас.

Мужчина прикоснулся к щеке ребенка. Она была влажной от слез. Прислуга Дюмонов уже успела передать весть о смерти мистера Анри слугам-соседям по авеню. Анри любил угощать вкусностями Петунию, Эми, а потом и Сэсси. На Рождество он дарил им кое-что из своего универмага.

— Я его очень любила, — скривив ротик, произнесла Сэсси. — Он был очень добр.

— Воистину так, маленькая, — сказал Томас. — Я иду наверх. Не стоит уведомлять госпожу, что я уже дома.

Присциллу он застал за примеркой шляпок. На кровати был разложен довольно богатый ассортимент головных уборов черного цвета. Боже всемогущий! Помешанная на нарядах супруга уже решает, во что принарядиться на похороны. Жена отвернулась от зеркала и взглянула на мужа, придав лицу приличествующее случаю скорбное выражение.

— Эми уже все мне рассказала, Томас. Я скорблю о твоей утрате. Я знаю, как высоко ты ценил Анри. Как чувствует себя Бесс?

— А ты как думаешь?

Присцилла пожала плечами, сбрасывая с себя маску.

— Я просто спросила…

Томас указал рукою на разложенные шляпки.

— Что это?

— А на что это похоже?

Томас, признаться, порядком устал от подобного рода словесных игр во время его нечастых бесед с супругой.

— Какие из этих шляп из магазина миссис Честейн?

Присцилла вновь отвернулась, уставившись на свое отражение в зеркале.

— Никаких. Все они куплены в «Универсальном магазине Дюмона».

— Где те, которые ты купила в шляпной лавке?

Жена оглянулась.

— Ты так взволнован, словно это имеет какое-нибудь значение.

— Где они, Присцилла?

— В гардеробе. А в чем дело?

Томас распахнул дверцы платяного шкафа. Там оказалось множество дамских шляпок, небрежно засунутых так, словно их владелице было все равно, что станет с перьями, лентами и искусственными цветами. К шляпкам до сих пор были приколоты ценники. Присцилла и не думала их надевать. Она совсем не собиралась, как утверждала, рекламировать таланты Жаклин Честейн. Томас аккуратно вытащил из вороха черную дамскую шляпку.

— Вот, — сказал он. — Я хочу, чтобы на похоронах ты была в этом.

Лицо женщины чуть побледнело.

— Почему эта?

— Я желаю, чтобы ты поддержала миссис Честейн. Разве не для этого ты скупала все эти шляпки? Я сегодня встречался с Арманом. Он рассказал мне, что кто-то рассылает клеветнические письма, подрывающие репутацию миссис Честейн, желая тем самым спровадить ее из города. В определенном смысле это сработало. Шляпный магазин закрылся. Не представляю, кто способен на такую низость. А ты, Присцилла, случайно не знаешь?

Томас видел, что жена его тяжело сглотнула.

— Нет… не знаю… Но зачем надевать ее шляпу, если она все равно уже этим не занимается?

— Не совсем, не совсем. Арман нанял ее модельером женских шляп и доверил один из отделов своего универмага. А это значит, что миссис Честейн остается в городе. Я твердо убежден, что, нося ее шляпки, ты существенно ей поможешь. Это будет благородно с твоей стороны. Покажи всему Хоубаткеру, что ты не веришь ни единому слову той клеветы, что содержится в письмах. Ты, кстати, получала письмо?

Присцилла вновь тяжело сглотнула.

— Нет, не получала.

Томас принялся вытаскивать шляпы из гардероба и раскладывать их на столах и стульях.

— Мерзавка, видимо, знала, что делала.

Мужчина рассматривал каждую шляпку, улавливая на себе пристальный взгляд жены.

— Не помню, чтобы ты их когда-либо надевала.

Из груди Присциллы вырвался нервный смешок.

— А с чего тебе помнить? Ты никогда таких вещей не запоминаешь.

— Ошибаешься. А где другие, которые ты носишь?

Напрягшись, Присцилла молча указала рукой на другой гардероб. Дернув за шнурок звонка, Томас отпер дверцы платяного шкафа. Без лишних слов мужчина принялся вытаскивать с полок шляпки и бросать на кровать поверх тех, что уже лежали на ней.

Появилась Эми.

— Звонили?

— Да, Эми, — сказал Томас. — Пожалуйста, собери шляпы, которые на кровати, и отдай подругам или отнеси в церковь на благотворительную распродажу, как сама захочешь. Миссис Присцилле они больше не понадобятся. Когда закончишь с этими шляпами, положи вон те, на столе и стульях, в шкаф.

У Эми от изумления расширились глаза, но она ответила:

— Слушаюсь, мистер Томас. Я схожу за мешком, а потом все туда сложу.

Когда дверь за ней закрылась, Томас уставился на жену. Его глаза сузились.

— Я так понимаю, что ничего мне больше говорить или делать не нужно. Или я не прав?

Лицо Присциллы окаменело.

— Прав.

— Вот и хорошо. Теперь откланяюсь, я еду в Сомерсет, хочу побыть на могиле отца.

Глава 85

После смерти Анри кружок сыновей основателей Хоубаткера стал еще более тесным и дружным. Томасу, Джереми Младшему и Арману уже перевалило за пятьдесят. Стефану до круглой даты оставалось всего ничего. Их сыновья, которым было уже за двадцать, теперь полностью могли управлять семейными предприятиями, предоставив своим отцам больше свободного времени, которое те проводили вместе. Члены семей были разбиты на группы в соответствии с возрастом. Джессика, Бесс и Джереми образовывали одну группу; Томас, Арман, Джереми Младший и Стефан — другую; их сыновья Вернон Толивер, Джереми Третий, Брэндон, Ричард и Джоэль Уорики, а также Абель и Жан Дюмоны образовывали третью, самую младшую по возрасту.

Томас очень дорожил своими друзьями. Без них он чувствовал бы себя ужасно одиноким. Его дочь вышла замуж. К большой радости Томаса, брак оказался счастливым. В следующем 1887 году у Регины родится первенец. Его мама в сопровождении Джереми и Бесс отправилась в кругосветное путешествие, обещающее продлиться бóльшую часть года. А после этого Джессика собиралась погостить у Типпи в Нью-Йорке и у Сары Конклин в Бостоне. До Дня благодарения домой она возвращаться не планировала.

Вернон почти все время проводил в старом доме Джаспера, который оборудовал жалюзи и прочими благами цивилизации, достойными наследника Сомерсета. Он так до конца и не оправился после смерти Дэвида и предпочитал оставаться наедине с самим собой. Единственной его страстью осталось выращивание хлопка. Времена для этого в Техасе были сейчас благоприятные. Доходы росли на глазах. Несмотря на усовершенствование процесса очистки сырца от семян и изобретение хлопкового пресса, который мог ужать пятисотфунтовые тюки вдвое, что значительно облегчало их транспортировку, плантаторы с большим трудом удовлетворяли растущий спрос на пушистые белые шарики. Томас до сих пор ежедневно занимался делами, но особого энтузиазма по этому поводу уже не испытывал. Он по-доброму завидовал друзьям, не утратившим интереса к любимому делу, хотя они тоже немного расслабились, наслаждаясь плодами своего труда.

Томас понимал, что счастливая семья много значит в жизни мужчины, определяя его заинтересованность в других делах. У его друзей было то, чего ему самому не хватало. Поженившись, он и Присцилла, живя под прессом неусыпного внимания со стороны окружающих, выказывали по отношению друг к другу несколько болезненное уважение. Теперь Томасу казалось, что с самого начала его жена скрывала за этим уважением стойкую неприязнь. Когда же он вывел Присциллу на чистую воду, супруга по-настоящему возненавидела его за то, что он узнал, на какие подлости она способна. Присцилла знала, что уже не сможет оправдаться перед ним, поэтому решила как можно хуже думать о нем. Когда дети покинули их дом, а Джессика отправилась в кругосветное плавание, Эми предложила хозяину подавать еду в маленькой столовой, но Томас отказался. Близость к этой женщине была бы нестерпима. Теперь они ели, сидя друг напротив друга за длинным столом. Ночью они спали на одной кровати, но как можно дальше друг от друга. Томасу хотелось спать раздельно, но он не решался отдать распоряжение, означающее окончательный разрыв с женой.

У четверых друзей вошло в привычку каждую среду обедать вместе в ресторане «Ферфакс». Томас ехал верхом со своей плантации и оставлял лошадь перед универмагом Дюмонов. Можно было бы проехать чуть дальше и остановиться перед отелем, но мужчина предпочитал зайти за Арманом и уже вместе пройти один квартал до места сбора. По крайней мере, таковым было оправдание, которое он сам себе придумал, желая видеть Жаклин Честейн.

За два года работы в универмаге женщина доказала свою незаменимость.

— Не знаю, что бы я без нее делал, — говорил Арман. — Она такая же творческая натура, как и Типпи.

Честность и чувство собственного достоинства, проявленные Жаклин, вскоре привели к тому, что покупательницы начали сомневаться в правдивости тех анонимных писем. На приеме в доме Дюмонов Томас слышал, как одна пожилая матрона превозносила умения «этой замечательной мастерицы, которую взял к себе на работу Арман», а потом объявила, что «кто бы ни писал эти клеветнические письма, порочащие честь миссис Честейн, его следует бичевать кнутом». При этом Томас всеми силами старался не смотреть в сторону Присциллы.

Сегодня вновь была среда. Томас вошел в освещенный роскошными люстрами зал розничной торговли. Его наметанный взгляд первым делом устремился в сторону прилавка, за которым продавали предметы женского туалета. Жаклин Честейн, завидев его, улыбнулась.

Обычно при встрече он, слегка приподняв шляпу, говорил:

«Добрый день, миссис Честейн! Как поживаете?»

«Просто замечательно, мистер Толивер, а вы?»

«Великолепно, миссис Честейн! Приятно вас видеть».

«Мне тоже».

И это все. Посторонние наблюдатели видели только то, что Томас немного задержался перед прилавком и перекинулся парой слов с Жаклин Честейн. Больше он ничего себе не позволял. Иногда, когда она обслуживала клиенток, Томас ограничивался лишь тем, что приподнимал шляпу и шел к лестнице, ведущей на второй этаж.

Вид этой женщины и звук ее голоса поднимали ему настроение на короткое время, прежде чем оно вновь портилось. По прошествии нескольких месяцев работы в универмаге, Жаклин переехала из квартиры над магазинчиком в тот домик поблизости от места работы, в котором до своего отъезда жила Типпи. Он был огорожен белым забором и окружен небольшим садиком в традиционном «сельском» стиле. Зная, что собственного экипажа у женщины нет, Томас был рад, что после работы ей не приходится идти домой далеко.

Сегодня в универмаге покупателей было немного. В ее отделе вообще никого не было. Жаклин стояла за украшенным зеркалами сверкающим прилавком, похожая на королеву в изгнании.

— Миссис Честейн… — начал Томас, но его голос дрогнул.

Нынче он пребывал в меланхолическом расположении духа. Утром на плантации Томас имел серьезный разговор с сыном. В последнее время Вернон ухаживал за красивой девушкой, дочерью владельца молочной фермы, с которым семья Толиверов была знакома долгие годы.

«Ты ее любишь?» — спросил Томас.

«Я… не знаю, папа. А что чувствуешь, когда любишь женщину?»

Томас не смог ему ответить. Такого жизненного опыта у него просто не было.

«Я могу сказать, что не является любовью», — наконец проговорил он.

И после этого он как мужчина с мужчиной поговорил с сыном, поведав ему историю женитьбы на Присцилле ради того, чтобы подарить Сомерсету наследника.

«Я думал, что мы полюбим друг друга, но ошибся», — завершил свое повествование Томас.

«Ты сожалеешь об этом?» — спросил Вернон.

Никакого удивления по поводу услышанного сын не выразил. Несмотря на то что родители старались не показывать этого при детях, те хорошо чувствовали, насколько охладились отношения между отцом и матерью.

«И эта жертва ради Сомерсета не оправдала себя?»

«Плантация того стоила, сынок. Времена диктовали мне образ действий, и я ему следовал. Не знаю, как бы сложилась моя жизнь и жизнь твоей матери, если бы я не принял столь поспешного решения жениться без достаточных на то оснований. Меня утешает тот факт, что, не женись я на Присцилле, у меня не было бы троих замечательных детей. Ты никогда не узнаешь, насколько сильно любишь свою жену, пока у вас не родятся дети, Вернон. И… еще меня радует, что жертва во имя земли, завещанной мне отцом, вся моя борьба и тяжкий труд не напрасны».

Томас глядел на поля, с которых был собран весь урожай. Ветер гулял между сухими стеблями, разнося остатки белого, похожего на снежную порошу, пушка. Его сердце вновь заполняла подзабытая гордость.

«Об одном я сожалею», — признался он.

«О чем, папа?»

«О том, что умру, так и не познав, что значит быть с любимой женщиной».

«Эта женщина — Жаклин Честейн», — подумал сейчас Томас, воспользовавшись редкой возможностью взглянуть ей в лицо.

Сейчас ей чуть больше сорока лет, как он может судить. Время не властно над ее красотой. Она лишь стала более зрелой. Теперь в чертах лица Жаклин, в ее осанке и манере держаться, в улыбке, выражении глаз и теплых нотках голоса чувствовалась женская мудрость.

— Мистер Толивер!

Жаклин повернула голову. Маленькая складочка между бровями говорила о том, что женщина заметила состояние его духа.

— Скоро День благодарения, — сказал Томас, ужаснувшись всей глупости своих слов.

— Да, я слышу, что он вот-вот появится из-за угла.

— Моя мама вернется ко Дню благодарения. Она отправилась в кругосветное путешествие по морю.

— Уверена, что вам не терпится с ней увидеться. Вашей матушке будет о чем вам рассказать.

Женщина улыбнулась.

— Скоро я стану дедушкой. Моя дочь беременна. Ребенок должен родиться в апреле.

— Какая радость!

Арман его ждет. Надо идти, но Томас медлил. Он осведомился о том, как поживает ее кот. Женщина ответила, что тот окончательно разленился и растолстел. А как там сад? В этом году она посеяла в саду волосистый флокс и другие цветы. Аромат стоял просто божественный. Знает ли она о скандале в Париже, связанном с портретом мадам Икс работы Джона Сарджента?[49] Трудно представить, на что только способны злые люди! Миссис Честейн с ним согласилась. Она считала, что картина замечательная, а черное платье, из-за которого критики подняли такую шумиху, только подчеркивает красоту натурщицы. Французы любят все необычное.

Томас часто задумывался над тем, как протекает ее жизнь после того, как Жаклин возвращается домой, когда универмаг закрывают. Чем она занимается в своем маленьком домике? Чувствует ли она себя одиноко? Много ли у нее подруг? Есть ли у нее ухажер? Арман отзывался о ней как о «весьма независимой особе», которая предпочитает выполнять всю мужскую работу по дому сама, а не нанимать кого-нибудь в помощь.

Томас внимательно разглядывал товары на выставочной витрине.

— Я хочу купить что-нибудь в подарок матери. Что бы вы мне посоветовали?

— У нас есть небольшая коллекция красивых вееров. Они легки и очень удобны во время летнего зноя. Хотите, покажу?

— Извольте.

Томас купил веер. А потом на ступенях появился Арман. Взгляд друга сразу же метнулся к прилавку, перед которым он и ожидал увидеть Томаса.

— Премного обязан, миссис Честейн… Жаклин.

— И вам всего наилучшего, мистер Толивер… Томас.

Когда мужчина под вечер вернулся домой, его с нетерпением ждала Присцилла.

Глава 86

Поставив коня в стойло, Томас, как всегда, вошел в особняк через кухонную дверь. Там его встретило сверкающее чистотой и благоухающее пикантными запахами царство кастрюль, сковородок, колод для рубки мяса, глубоких раковин и длинных столов. Раньше его приветствовала там Петуния, но после смерти экономки, о которой он до сих пор вспоминал с нежностью, в кухне его встречали Эми и ее дочь Сэсси. Эми с подлинным интересом расспрашивала хозяина о том, как он провел день. Иногда Томас усаживался на кухне с чашкой кофе и слушал, как Эми поверяет ему слухи, которые прислуга передавала по «сарафанному радио» от дома к дому по Хьюстон-авеню. Иногда, особенно после того, как мама отправилась в кругосветное путешествие, Томас делился с Эми своими волнениями по поводу Сомерсета и работы в городском совете. Он знал, что его откровенные суждения никогда не выйдут за пределы этой двери. В кухне всегда находилось что-нибудь вкусненькое — заморить червячка. Сегодня Томас заметил тарелку с холмиком любимого орехового печенья сына. Вернон собирался приехать на ужин и остаться в доме до понедельника.

— Мистер Толивер! Ваша жена хочет видеть вас. Она в малой гостиной, — сказала Эми, как только Томас появился на пороге.

Напряженный голос и хмурый взгляд негритянки предупредил хозяина, что надо быть настороже. Если бы на то была воля Присциллы, то она давным-давно отослала бы Эми вместе с мужем и дочерью на плантацию собирать хлопок вместе с отпрысками ее деда Джаспера. Ранд и Вилли, сыновья Джаспера, вернулись в Сомерсет после того, как сочли Канзас местом слишком многолюдным, враждебным и куда менее благоприятным для занятий сельским хозяйством, чем представлялось.

Присцилла, может, и мнила себя хозяйкой дома, но прислуга подчинялась непосредственно Эми, а та считала своей госпожой Джессику. Томас видел, что благодаря Присцилле обстановка в доме накалялась.

— Эми сказала, что ты хотела меня видеть, — входя в гостиную, сказал Томас.

Мужчине очень не нравилось то, что Присцилла сделала с комнатой, которая когда-то была его детской. Свет, прежде яркий, теперь едва пробивался сквозь тяжелые портьеры. В прежние времена здесь стояли удобные кресла. Нынче Томас остался стоять. Присцилла приподнялась из-за массивного стола. Крепко сжатые челюсти выдавали сильнейший гнев.

— Я и так многое вытерпела из-за тебя, Томас, но уж этого я тебе прощать не намерена! — выкрикнула она.

Многое вытерпела… Томас ни разу и пальцем не коснулся Присциллы в припадке гнева, в то время как сама она только и делала, что сорила деньгами так, словно это рис, которым посевают на свадьбах.

— И чем же я тебя обидел, Присцилла? Просвети меня, пожалуйста.

Жена подошла к мужу. Уже не столь тонкая талия и чересчур пышные бедра выдавали то обстоятельство, что Присцилла уже немолода. Но лицо до сих пор хранило свидетельства былой красоты. Впрочем, много времени прошло с тех пор, как ее обворожительная красота заставляла сердце мужчины биться сильнее.

— Жаклин Честейн, — прошипела она сквозь крепко сжатые зубы.

Невольно Томас отстранился.

— В чем дело?

— У тебя с ней роман, по крайней мере, ты ее вожделеешь.

Томас грубо расхохотался.

— Кто тебе сказал?

— У меня свои источники, но я не обязана тебе их выдавать. Любая идиотка поймет, с какой стати ты каждую среду заезжаешь в «Универсальный магазин Дюмона» за Арманом.

Брови Томаса поползли вверх.

— Арман владеет магазином…

— Не играй передо мной в святую невинность. Ты мог бы встречаться с ним там, где вы обедаете, в отеле «Ферфакс».

— Клиентам не разрешается без особой нужды привязывать своих лошадей перед рестораном. Окна, как ты знаешь, выходят прямо на улицу. А еще нам с Арманом нравится ходить пешком.

Губы Присциллы скривились.

— Ты можешь оправдываться, сколько пожелаешь, но на меня никакие твои отговорки не подействуют, Томас. Я знаю, что ты каждый раз останавливаешься у прилавка миссис Честейн, прежде чем идти наверх. При этом выражение лица у тебя претерпевает сильные метаморфозы. Мне говорили, что ты становишься похож на школьника, принесшего яблоко своей любимой учительнице.

— Кто говорил? И как, ради всего святого, ты смогла запомнить такое сложное слово как «метаморфозы»?

Казалось, что она вот-вот его ударит. Зубы Присциллы сжались еще плотнее.

— Главное, что я знаю, и не воображай себе, что остальные в Хоубаткере слепы. Знаешь что, Томас…

Присцилла подошла к мужу вплотную. Теперь Томас мог разглядеть нежный пушок на ее губе и крошечные поры на коже потного носа.

— Если ты поставишь меня в унизительное положение, сделав миссис Честейн своей любовницей, я заставлю страдать тебя до конца твоих дней. Это будут такие муки, что ты даже представить себе не можешь. Уж поверь мне. Ты меня слышишь?

Томас отступил назад, спасаясь от ее гнева. Он не стал тем мужем, за которого Присцилла согласилась выйти замуж. С этим Томас не спорил. Он постарался компенсировать ей это, смотря сквозь пальцы на ее чрезмерные траты, на то, какое место Присцилла пыталась занять в доме. Она стала снобкой. А снобов Томас презирал. Эти люди считают себя выше других только потому, что им повезло родиться у богатых родителей или выгодно выйти замуж. Они ничего не сделали ради своего возвышения. Сноб означает «неблагородный». Такой эпитет вполне подходил Присцилле, но подобную надменность Томас даже от нее сносить не собирался. Что ж, ему есть что ответить.

— Ты продолжаешь меня удивлять, Присцилла. Сначала «метаморфозы», а теперь вот это. С чего ты решила, что можешь мне угрожать?

Присцилла подошла вплотную. Теперь муж унюхал, что изо рта жены разит алкоголем. Она была, что называется, подшофе.

— Я знаю такое о твоей семье, что, если об этом узнают все, волосы дыбом встанут у всей нашей округи.

Глаза Томаса удивленно расширились.

— Серьезно? Ты раскопала в прошлом моей семьи пикантные истории? С удовольствием тебя послушаю. А я-то думал, что все Толиверы довольно скучные и благопристойные личности.

Присцилла отпрянула. На ее лице застыл страх от осознания, что она сболтнула лишнего. В тысячный, наверное, раз Томас удивился тому, как сильно заблуждался в отношении этой женщины. Как он мог воображать себе, что Присцилла сможет стать ему идеальной женой? Он считал, что ее интерес к его родословной, в особенности, к родству Толиверов с английскими королями, делает эту девушку подходящей кандидаткой? Ни одно семейное предание не оставило ее равнодушной. Томаса радовало, когда Присцилла хваталась за любое упоминание о прошлом Толиверов или Виндхемов, потому что чаще всего это заканчивалось тем, что его отец превращал беседу в урок истории.

Томас уехал на войну счастливым, уверенным в том, что Присцилла воспитает в их детях любовь и уважение к своим корням. Это, по мнению Томаса, должно было накрепко связать его наследников со своей землей и прошлым предков, подспудно заставляя тем самым продолжать дело отца и деда. Томас помнил, что тогда надеялся: какова бы ни была его судьба, Присцилла, послушная наставлениям Сайласа Толивера, не позволит его детям забыть, кто они такие и как должны исполнять фамильное предназначение.

Каким же дураком он тогда был!

— Ну, расскажи же, дорогая, — вполне вежливым тоном попросил Томас.

Неистовство жены вдруг сошло на нет, подобно морской волне, утратившей свою силу. Смелость во хмелю неожиданно покинула Присциллу. Женщина отступила от него. Вся ее фигура поникла, ссутулилась.

— Ты… ты будь осторожнее, Томас. Я не хочу вредить нашим детям.

— Ты не сможешь навредить нашим детям, Присцилла. А теперь, пожалуйста, выслушай меня внимательно. Если я узнаю, что ты распространялась перед кем-либо насчет существования недозволенных отношений между мной и миссис Честейн, я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты об этом пожалела. Я не посмотрю ни на тебя, ни на наших детей, ни на свои собственные интересы. Меня волнует репутация миссис Честейн, которая абсолютно чиста. С чего ты вообще решила, что она может согласиться вступить в связь с женатым мужчиной? Я тоже, кстати, не имею склонности искать чего-либо на стороне.

Томас умолк. Повисла леденящая душу тишина. Присцилла, судя по всему, просто не осмелилась ему возразить.

— И скажи своей маленькой шпионке в универмаге Дюмона: ее уволят, если я услышу, что кто-то распространяет в городе порочащие репутацию миссис Честейн слухи. За все ответит лично она.

Рядом кто-то откашлялся. Томас и Присцилла повернулись на звук. В дверном проеме стоял Вернон.

— Я уже приехал, мама, папа, — произнес он.

Глава 87

Томасу нравился зять. Он был благодарен судьбе за то, что брак дочери позволил ему свести более тесное знакомство с его родителями. До этого он почти не общался с Куртом и Анной Мак-Корд. Супруги жили на большом скотоводческом ранчо в просторном доме вместе с неженатыми сыновьями-близнецами, на несколько лет младше их первенца Тайлера. Присцилле нравилась ее новая родня. Мак-Корды были богатым и уважаемым семейством. Регину они полюбили и обращались с ней так, словно она была их дочерью или сестрой, которую они всегда хотели иметь. Благодаря усилиям архитектора и художника-декоратора, работающего на Армана Дюмона, амбар, стоящий на земле Мак-Кордов, был превращен в очаровательный сельский коттедж, в котором поселились Тайлер и Регина. Томасу понравились дома молодоженов и родителей его зятя. Находясь там, он испытывал ощущение свободы. Стоя на широких верандах, он мог любоваться зелеными просторами ранчо, и при этом ему не докучали мухи и комары — веранды окружали металлические сетки.

У Мак-Кордов Томас чувствовал себя как дома. Сегодня днем Толиверов пригласили на ранчо на воскресное барбекю. На дворе стоял апрель 1887 года. Появление на свет внука или внучки ожидалось через месяц. Эта встреча семьей, скорее всего, будет последней в этом составе. Среди приглашенных были Джереми Уорик-старший и Бесс Дюмон. То радушие, с которым Мак-Корды привечали его лучших друзей, почти членов семьи, было еще одной причиной, по которой Томас так сильно к ним привязался. Каждый день он благодарил Бога в молитве за счастливый брак своей дочери. За будущее Регины он не боялся. То же самое он хотел бы сказать о Верноне.

Переодевшись, Томас вышел в коридор и прошелся к комнате, которую занимал его сын. Вернону тоже нравилось бывать на ранчо Мак-Кордов. В отличие от других мест, куда родители пытались уговорить поехать сына, лишь бы оторвать его на время от Сомерсета, ранчо не вызывало у Вернона никаких возражений.

— Томас! Мальчик скоро будет выращивать хлопок у себя в ушах, — однажды пожаловалась ему Присцилла. — Мы должны что-то с этим сделать, увлечь его чем-нибудь, оторвать от этой чертовой плантации!

Томас был с ней согласен, хотя его и подмывало напомнить жене, что эта «чертова плантация» оплачивает все ее расточительства. Муж не перечил Присцилле ни в чем, считая мотовство оправданной компенсацией за все издержки ее жизни.

Томас постучал в дверь. Вернон отворил. Красавец! Парень пошел в деда. В нем было от Сайласа больше, чем в самом Томасе. Семейные черты Толиверов: зеленые глаза герцога Сомерсета, черные волосы, маленькая ямка на подбородке. Томас был ниже ростом и не такой поджарый, как человек на портрете, висящем в зале особняка, а вот Сайлас и его внук были вылитыми копиями этого человека.

— Готов? — спросил Томас, но сразу же понял, что вопрос излишний.

Вернон облачился в костюм для верховой езды. Он собирался прогуляться вместе с близнецами Мак-Кордов, которые по возрасту вполне подходили в друзья двадцатидвухлетнему молодому человеку. Перед барбекю они решили немного проехаться по землям ранчо. Вернону это пойдет только на пользу. Он такой одинокий. Старший сын всегда выказывал живейшую привязанность к брату и сестре, а теперь Дэвид умер, а Регина вышла замуж. На общение со своими приятелями из Уориков и Дюмонов у него почти не оставалось времени. После той памятной беседы с отцом он прекратил ухаживать за дочерью фермера.

— Да, — сказал Вернон. — Готов. Все уже собрались?

— Все, кроме тебя. Джереми и Бесс уже прибыли. Их экипаж стоит перед домом. Предлагаю поехать сзади. Я приказал седлать твою лошадь.

— Хочешь со мной о чем-то поговорить?

— Да.

Сын никогда не заговаривал о ссоре, невольным свидетелем которой он стал в тот памятный ноябрьский день. Таков уж был его характер. Вернон никогда не вмешивался в дела других. Тогда Томас и Присцилла застыли, словно окаменевшие, не зная, сколько из сказанного ими слышал сын. Присцилла выдавила из себя жалкое подобие улыбки.

«Мы… не ожидали тебя так рано», — запнувшись, выговорила она.

«Вижу, что нет», — произнес Вернон, развернулся и направился к себе в комнату.

Они поужинали вместе. Атмосфера за столом была довольно напряженной. Утром следующего дня Вернон уехал прежде, чем Томас спустился вниз выпить кофе.

Но сегодня он намеревался поднять этот вопрос и прояснить ситуацию. Пусть сын не думает, что у его отца роман с этой женщиной.

После той ужасной сцены Томас решил быть осторожнее и прекратил даже ничего не значащий обмен любезностями с миссис Честейн. Если кто-нибудь, помимо шпионки Присциллы, заметит и превратно его истолкует, репутации женщины будет нанесен вред. Впрочем, прекратить общаться с Жаклин, ничего ей не объяснив, Томас просто не мог. Он подумывал о том, чтобы в последний раз поговорить с ней в универмаге или послать ей домой записку, все объясняющую, но опасался, что может сказать или написать что-то лишнее, чего Жаклин знать не захочет. Ему казалось, что женщина разделяет его чувства, но он мог и ошибаться. У него не хватило бы проницательности точно определить, что же женщина чувствует по отношению к нему. Что они будут делать, если Жаклин чувствует то же, что и он? Томас был женатым мужчиной, а миссис Честейн — беззащитной женщиной в городке, который только и ждет, чтобы осудить ее по малейшему незначительному поводу.

Поэтому он ничего не предпринял — лишь стал встречаться с Арманом уже в ресторане отеля «Ферфакс». С тех пор он перестал видеться с миссис Честейн.

Джессика, Джереми, Бесс и Присцилла сели в экипаж. Правил Варнава. Томас и Вернон верхом отправились вслед за ними. Маленькая кавалькада со стороны, должно быть, выглядела вполне внушительно. Присцилла настояла, чтобы Варнава надел ливрею. Красный цвет выгодно контрастировал с темным лицом негра и пышным белым жабо из кружевной ткани. Два быстроногих, норовистых черных жеребца тянули за собой сверкающую черную карету, отделанную золотом. В соответствии с пожеланием Присциллы — отказывать ей в чем-либо было рискованно — дверцы кареты украшал герб Толиверов: на темно-зеленом фоне алая роза поверх скрещенного оружия.

Выдался погожий воскресный денек. Утром они все вместе посетили церковную службу, и Томасу запомнилось, как преподобный цитирует из Книги Притчей Соломоновых: «Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится».

Вернон являл собою живой пример правдивости этих слов. Все невзгоды и трудности, связанные с ведением сельского хозяйства (изнурительная работа, недороды, беспокойства насчет погоды и безденежья) не могли склонить сына к тому, чтобы поменять род занятий, как это бывало с сыновьями многих других фермеров и плантаторов. Многие не желали трудиться на земле своих отцов, соблазняясь более легкой работой в городе, или вступали в колледжи для того, чтобы получить профессию. С другой стороны, Томас не хотел, чтобы сын следовал по его стопам след в след. Надо его предупредить, уберечь от тех жертв, которые он готов принести ради плантации. Сын не должен думать, что тень деда, а со временем и самого Томаса, будет вечно витать над Сомерсетом.

Но об этом он поговорит с сыном в следующий раз. Сегодня Томас хотел узнать, как много Вернон услышал из тирады Присциллы, и, если тот захочет, поговорить о ее угрозах. Жена была пьяна, но не настолько, чтобы можно было посчитать, будто ее страстные заявления ни на чем не основывались. Угрозы Присциллы вызвали у мужа нешуточное любопытство, но он не унизился, требуя у нее ответа. Впрочем, его все еще мучили вопросы: что же такого знает Присцилла о его семье, что от этого волосы дыбом встанут у всех в округе? Какими такими муками, которые он даже представить себе не может, жена угрожала ему?

Вернон улыбнулся отцу.

— О чем поговорим, папа?

Томас придержал коня, желая отдалиться от кареты так, чтобы их не могли подслушать.

— Сын, я хочу поговорить о той ссоре между мной и мамой.

— Это не мое дело, папа.

— Тебе надо знать, что я…

Громкий топот копыт позади них прервал разговор. Их кони тоже встревожились. Варнава чуть свернул карету в сторону, уступая дорогу.

— С какой стати так спешить в воскресенье? — воскликнул Томас.

К ним на большой скорости приближались два всадника — мужчина и женщина. Томас их узнал. То были врач, заменивший покойного доктора Вудворда, и местная акушерка.

Врач, в свою очередь, узнал карету и, натянув поводья, резко остановил коня, а акушерка пронеслась мимо экипажа.

— Мистер Толивер! Скачите за мной! Я спешу! — воскликнул доктор.

— А что случилось? — с дурным предчувствием осведомился Томас.

— Прискакал человек от Мак-Кордов. Ваша дочь рожает. Трудные роды. Я скачу на ранчо.

Не дожидаясь ответа, врач хлестнул своего коня, и тот пустился вскачь, подняв за собой облако пыли.

Присцилла высунула голову из кареты. В голубых глазах светилась тревога.

— Томас! Я не ослышалась? Что-то с Региной?

— Не ослышалась, — резко ответил Томас. — Вернон! Оставайся с матерью. Варнава! Правь осторожно. Не торопись.

Мужчина пришпорил коня и помчался вслед за врачом. В ушах засвистел ветер, а впереди замаячил призрак большой беды.

Глава 88

Он прискакал через несколько минут после врача. Все мужчины семейства Мак-Кордов — Тайлер, его братья-близнецы и отец — стояли кружком на веранде главного здания ранчо. Головы опущены, плечи ссутулены. Спрыгнув на землю, Томас первым делом уставился безумными глазами на Курта Мак-Корда. Рука владельца ранчо, казалось, намертво вцепилась в нижнюю челюсть. Всем своим видом он показывал, что находится в крайней степени отчаяния. Ужас вонзился Томасу прямо в сердце. Завидев свата, Курт растолкал своих сыновей и бросился вниз по ступенькам крыльца.

— Слава Богу, вы тут! Успели…

— К чему?

— Поторопитесь, — сказал Курт. — Не хочу вас пугать, но лучше поторопиться.

Томас проскочил мимо. Взбегая вверх по ступеньках крыльца, он бросил взгляд на Тайлера. На щеках парня — следы слез. В покрасневших глазах — чувство вины. Встретившись взглядом с тестем, Тайлер тотчас же отвел глаза в сторону.

Слуга, узнавший Томаса, лишь указал на ступеньки, ведущие наверх. Еще до того, как он достиг двери, желудок его сжался, когда в нос ударил вязкий запах теплой крови и других биологических жидкостей, знакомый ему с полей сражений, где полным-полно было раненых и умирающих. Он ускорил шаг. В дверном проеме путь Томасу попыталась преградить высокая, неразговорчивая мексиканка, которая правила домом железной рукой. Женщина встала у него на пути.

— Вы не можете войти, сеньор. Там врач. Мужчинам нельзя.

— К черту! Я отец!

Томас отпихнул экономку в сторону и ворвался в комнату. Из его груди вырвался крик. На кровати лежала его девочка, его Регина. Нижний край ее простыни пропитала кровь. Лицо покрывала устрашающая бледность. Волосы слиплись от пота. Веснушки, подобно корице на белой тарелке, выделялись на ее лице. Заслышав его, дочь пошевелила головой, лежащей на подушке, но глаз не открыла.

— Папа…

Она его узнала. Молодая женщина чуть приподняла левую руку. Томас сжал ладонь дочери. Неясные контуры фигур Анны Мак-Корд, врача и акушерки, стоявших по другую сторону кровати, промелькнули у него перед глазами.

— Я здесь, Маковка, я здесь, — произнес Томас.

Он опустился на колени подле постели. В горле у него запершило.

— Чем папа может помочь маленькой девочке?

— Не отпускай… держи… меня за руку, — прошептала Регина.

Глаза полузакрыты. Дыхание неровное.

Врач подошел и заглянул под простыню.

— Хоть целую вечность, золотце, — произнес Томас, гладя дочь по холодному, влажному лбу. — Я никуда отсюда не уйду.

— Ребенок… родился мертвым, — прошептала Регина, — мальчик…

— Т-с-с-с… Лучше отдохни, золотце. Все будет хорошо.

— А мама?

— Едет сюда. Бабушка и Вернон с ней.

Томас услышал истерические крики Присциллы на первом этаже. За ними послышался топот ног, взбегающих по ступенькам лестницы. Томас взглянул в сторону двери. Он видел, как врач качает головой, глядя на акушерку. Томас чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Спустя секунду в комнату ворвалась Присцилла, за ней — Джессика, но они опоздали. Томас вновь взглянул на дочь. Грудь ее опала в последнем выдохе.

Присцилла отпихнула мужа в сторону. Тот, потеряв равновесие, упал. Прижав мертвую дочь к груди, женщина принялась убаюкивать ее, словно ребенка. Поднявшись на ноги, Томас присел на ближайший стул и закрыл лицо руками. Из глаз заструились слезы. Он видел, что врач и Анна, сказав что-то его матери, вышли из комнаты. За ними последовала акушерка. Подошла Джессика и положила руку ему на плечо. Легкая ручка давила с каменной силой. Это было выше простого знака сочувствия, выше понимания его горя. Томас поднял свое заплаканное лицо.

— Мы, Толиверы, прокляты, мама?

Джессика прикрыла глаза. Лицо ее осунулось. Томас вдруг подумал о том, насколько мама стара. В октябре ей исполнится семьдесят лет. В октябре же погиб его сын.

— Я не знаю, — произнесла Джессика.

— А я знаю! — вдруг завопила Присцилла.

Женщина повернулась к ним, все еще прижимая мертвую дочь к груди. В заплаканных глазах читалось отвращение. Рот скривился.

— Вы, Толиверы, прокляты! Прокляты! Прокляты! А мой мальчик, а теперь и моя дочь из-за этого проклятия мертвы! Боже правый! Как бы я желала никогда не связываться с вашей семьей, никогда вас не видеть! Господи! Будьте вы прокляты!

Скоро сюда войдет Вернон. Нельзя, чтобы он это слышал. Томас заставил себя говорить спокойно.

— Пожалуйста, Присцилла, ты убита горем и сама не понимаешь, что говоришь…

— Иди к черту!

Присцилла осторожно положила тело дочери на кровать и выпрямилась, не отрывая взгляда от мужа и свекрови. Шляпка сбилась набок. Украшенный лентами лиф ее платья пропитался потом дочери. Глаза сверкали маниакальным огнем. Губы жутко кривились. Голос перешел на визг. Она принялась сыпать оскорблениями, совершенно не заботясь о последствиях.

— Отец Джессики заплатил Сайласу Толиверу, чтобы он бросил девушку, которую любил, и взял в жены твою мать, Томас. Ты об этом знаешь? За полученные деньги Сайлас купил Сомерсет, священный алтарь, перед которым вы, Толиверы, молитесь.

Присцилла бросилась к стулу, на котором сидел Томас, чтобы высказать все, что она думает, прямо ему в лицо.

— Твоя бабушка предрекла, что из-за этого на вашу землю падет проклятие. Твой отец поверил в него, когда потерял своего сына и других детей, которые у него были бы, если бы он не предал девушку, на которой собирался жениться. До самой смерти твой отец верил в то, что над его детьми, наследниками Сомерсета, тяготеет проклятие, вызванное сделкой, которую он заключил с дьяволом.

Ошеломленный, все еще не в силах встать со стула, Томас выдавил:

— Откуда ты это узнала?

— Она прочла мои дневники, — спокойно заявила Джессика.

Присцилла заморгала и затем уставилась на Джессику так, словно только сейчас заметила ее присутствие в комнате. Томас видел, что ярость уступила место недоумению.

— Ты читала дневники моей мамы? — прохрипел он.

Присцилла отшатнулась от мужа. Она зажмурилась и прижала пальцы к вискам, словно не могла понять, где же очутилась.

— Нет! Я кое-что слышала… слухи…

— Боюсь, что это неправда, — сказала Джессика.

Пожилая женщина подошла к кровати и провела тыльной стороной ладони по щеке внучки. Склонившись, она поцеловала ее в мертвенно-белый лоб.

— Покойся с миром, милая девочка.

Выпрямившись, Джессика устремила взгляд на Томаса и Присциллу. Выражение ее лица было столь же бесстрастным, как у мраморной статуи.

— Осторожнее в словах. Вернон уже в вестибюле.

— Задержи его ненадолго, мама, и прикрой за собой дверь, — сказал Томас уходящей Джессике.

Присцилла вся съежилась.

Когда дверь закрылась, мужчина спросил:

— Это правда? Ты прочла мамины дневники?

— Нет! И какое это имеет значение? Наша дочь мертва.

Присцилла закрыла лицо руками и снова разрыдалась.

Томас тяжело поднялся со стула. Он понимал, что должен обнять мать своей дочери, но не мог. Чувства к этой женщине были столь же мертвы, как и тело под пропитанной кровью простыней.

— Надо поговорить с Тайлером, попросить разрешения забрать нашу дочь домой, — сказал он.

Четыре дня спустя на семейном кладбище состоялись похороны Регины Елизаветы Толивер Мак-Корд. Там же упокоили ее мертворожденного сына. Печальные, члены семьи Толиверов собрались в гостиной особняка. Они тихонько сидели на мягких, набитых конским волосом стульях и диванах, слишком изнуренные эмоционально, для того чтобы разговаривать. Присцилла и Джессика не сняли шляпок. Томас и Вернон не ослабили узлов туго завязанных галстуков. Эми молча внесла поднос с чаем и сдобным печеньем, а потом все так же молча вышла из гостиной.

Томас и Присцилла старались не разговаривать друг с другом без особой нужды после того, как маленькая кавалькада вернулась на Хьюстон-авеню, везя с собой в повозке тело дочери, которое предстояло обмыть, переодеть и выставить в гробу для панихиды. Плотно сжав губы, с глазами, где не было видно ни слезинки, они приветствовали множество посетителей, стоя в комнате как можно дальше друг от друга. Первую ночь по возвращении от Мак-Кордов Томас провел в одной из комнат для гостей. На следующий день он приказал прислуге перенести его вещи из их общей с Присциллой спальни на новое место.

— Надо что-то сказать, — произнес Вернон.

Джессика разливала чай.

— Один кусочек или два? — взяв щипчики для сахара, спросила она.

— Не нужно, — поднимаясь со своего места, заявил Вернон. — Мне надо ехать на плантацию.

— Надо бы отдохнуть, — сказала Джессика, — тебе, кстати, тоже, Присцилла.

— Да, — апатично согласилась та.

— А ты, Томас? — переводя взгляд на сына, спросила пожилая женщина.

Томас напрягся, готовясь подняться с кресла.

— К ужину меня не ждите.

В глазах Присциллы сверкнули дикие огоньки.

— Куда ты идешь?

— Погуляю, — ответил муж.

Глава 89

— Ты с ней встречался? — произнес голос из темной ниши напротив комнаты Томаса.

Мужчина повернулся на звук. Ниша была довольно глубокой, с полочками, на которых ставили подносы с чаем и кофе. Будучи детьми, Дэвид и Регина, играя в прятки, первым делом искали друг друга в этом месте.

— Ты вздумала за мной шпионить, Присцилла? — вставляя ключ в замочную скважину, поинтересовался Томас.

Жена возникла из тени, ступив в освещенный единственной свечой коридор. Была уже почти полночь. Что-то неуловимо зловещее было в шелесте ткани, в сиянии тусклого света, отражающегося от материи домашнего платья. За два месяца, прошедших со дня смерти дочери, Присцилла очень похудела. Лицо ее стало лицом призрака. Томас сочувствовал ее горю, но только как отец, также потерявший свою дочь, не более того. Как муж он оставался к ней равнодушен. Горе Присциллы усугублялось сожалением о том, что она выпустила из мешка кошку, изобличив себя в том, что читала дневники свекрови. Томаса уже не волновало то обстоятельство, что эта женщина может причинить ему какие-либо «муки». Он и так жил словно в аду.

— Я не шпионю, — ответила Присцилла. — Я просто решила подкараулить своего мужа у него под дверью. Может, мне удастся заставить его меня выслушать? Я бы подождала у тебя в спальне, но ты ее запер.

— У меня есть на то достаточно веские причины, или я не прав? — отрезал Томас. — Мы поговорим утром. Уже поздно, я устал. Иди лучше спать.

Щеки Присциллы залились румянцем. Она крепче стиснула зубы.

— Мы поговорим сейчас же. Я хочу знать, правда ли это.

— Что?

— То, что ты встречаешься с Жаклин Честейн.

— Если под «встречаешься» ты имеешь в виду то обстоятельство, что изредка я вижу ее в городе…

— Я слышала, что в воскресенье ты подвез ее в своей карете.

— Я предложил ее подвезти, так как нам было по пути, мы ездили в церковь. Было бы очень жарко идти по такому солнцепеку.

— Как удобно вышло, что в воскресенье я находилась в слишком расстроенных чувствах и не поехала с тобой на службу!

— Думай, что тебе угодно, Присцилла.

Томас открыл дверь. С него и так довольно.

— Тебе все равно, что люди говорят? — встрепенулась жена.

Томас вошел в спальню и втянул Присциллу вслед за собой. Ему не хотелось, чтобы пронзительный голос жены разбудил мать, чьи покои располагались в противоположном конце коридора. Он притворил за собой дверь.

— И что же они говорят, Присцилла? Или это очередное твое безосновательное обвинение?

— Где ты провел вечер?

— Играл в карты с Джереми-старшим, Арманом и Филиппом. Филипп сейчас в отпуске, приехал в родной город.

— Ты не был у нее?

— Я никогда у нее не был.

— Я тебе не верю.

— Ну… как хочешь.

— Где ты пропадаешь, когда не бываешь дома? Ты же не все время проводишь на плантации или в городском совете?

— Так… Посмотрим, что же остается, если отмести эти варианты. Мне так кажется, остается возможность того, что я пребываю в доме одного из моих друзей.

— Ты слишком много времени проводишь в их обществе.

— Неужели?

— Почему ты столько времени проводишь на плантации? Разве не Вернон распоряжается там сейчас?

— Да, но я ему помогаю.

— Ты настроил сына против меня.

— Ты сама настроила Вернона против себя, Присцилла. Он стоял за дверью у Мак-Кордов и слышал каждое произнесенное тобой слово.

Как обычно, воинственность Присциллы внезапно дала слабину. Она обняла себя руками за тонкую талию, словно желала таким образом успокоиться.

— Томас… Я… была, как ты сам говорил, в полном расстройстве чувств. А как же иначе? Моя дочь умерла. Я сама не понимала, что говорю. Меня нельзя винить слишком строго.

— Ты читала дневники моей мамы?

— Нет! — решительно заявила Присцилла и покраснела. — Все, что я тебе наговорила, основывалось на слухах. Люди любят посплетничать. Ты и сам это хорошо знаешь.

— Да, — произнес Томас, — если тебе станет легче, я… тоже задумывался над тем, не виновна ли чья-то мстительная рука в трагедиях, которые постигли Толиверов из-за жертв, принесенных моим отцом и мной ради плантации. Но это бывало только в минуты отчаяния. Я не сторонник суеверий. Фатальное падение моего брата с лошади, смерти нашего сына и дочери, выкидыши моей матери не являются более сверхъестественными, чем смерть дочери Дюмонов во время урагана или гибель сына Уориков от руки офицера-северянина во время войны. Молодые женщины умирают во время родов каждый год. То, что случилось с Дэвидом, могло произойти с любым мальчиком, который играет возле пруда.

Присцилла замерла. Странный свет появился в ее глазах. Женщина выпрямилась.

— Ты сказал, что также чем-то пожертвовал ради Сомерсета. Какие такие жертвы? Томас! Я тоже была одной из этих жертв?

В голосе жены Томас уловил слабое эхо надежды на то, что он развеет ее подозрения. Мужчина отвернулся и принялся расстегивать жилет. Он очень надеялся, что Присцилла никогда не задаст ему этого вопроса. Она была матерью его детей. Какими бы ни были ее недостатки, Присцилла была любящей матерью.

— Скажи мне, Томас. Я хочу знать.

Он расстегнул запонки на манжетах.

— Да, Присцилла, ты была жертвой, которую я принес ради Сомерсета.

Обрушилась тишина, такая тишина, которая наступает после громкого раската грома. Томас стоял к жене спиной, не желая видеть, как сильно он ее обидел.

Голос Присциллы прозвучал на удивление спокойно:

— Ты хотел обзавестись наследником на случай, если погибнешь на войне, а никого, помимо меня, под рукой не оказалось. Так?

— Да, верно. Я думал, что мы будем хорошей парой.

— И из-за жертвы, которую ты принес, женившись на мне, двое наших детей мертвы?

— Я в это не верю.

— А я верю. И твоя мама верит. Я солгала тебе, Томас. Я читала ее дневники.

Томас обернулся вовремя, чтобы заметить слезы глубокой обиды на глазах жены, и постарался сдержать свою ярость. Он разрушил остатки ее надежды. Подозревать — это одно, а знать — совсем другое. Быть может, после всех этих лет Присцилла все еще питала надежду на то, что он женился на ней по любви.

— Прости, Присцилла. Я плохо с тобой поступил, но я надеялся, что наши дети и жизнь, которую я тебе обеспечил, жизнь, которая тебе, как мне казалось, нравилась, все восполнит. Я знаю, что лишил тебя определенных удовольствий и радостей, которые ты познала бы, если бы я… относился к тебе иначе или если бы ты вышла замуж за кого-то другого, но, ради всего святого, зачем было читать личные дневники моей матери? Ты случайно не собирала сведения об истории Толиверов, которую ты пишешь?

Присцилла вытащила носовой платок из рукава своего домашнего платья. Жена всегда имела его под рукой на случай неожиданных эмоциональных всплесков. Томас также всегда носил с собой носовой платок на случай внезапного наплыва воспоминаний о невосполнимой потере.

Присцилла промокнула глаза, а затем тщательно сложила платок и сунула его обратно в рукав. Всем своим видом жена давала Томасу понять, что плакать из-за него ей надоело.

— Я могла бы соврать, но мне опостылело лгать, — заявила Присцилла. — Ты, я вижу, решил резать правду-матку, поэтому и я отвечу тебе той же любезностью. Посмотрим, как тебе это понравится. Я читала дневники Джессики, желая выяснить, подозревает ли она меня в интимной связи с майором Эндрю Дунканом.

Потрясенный, Томас не знал, что и сказать.

Присцилла взирала на мужа невинными глазами.

— Как выяснилось, Джессика подозревала, и подозрения ее не лишены оснований. Я нашла соответствующие записи черным по белому в ее тетради за 1866 год.

— Ты мне изменила?

— Изменила, так что не думай, что я дожила до своих лет, так и не познав удовольствий и радостей, которых ты меня лишил.

Оторопевший, Томас вспомнил блестящего рыжеволосого майора, который жил в каретном сарае во время оккупации федеральной армии двадцать один год назад… больше двадцати одного года.

— Ты так ничего и не заметил? — поинтересовалась Присцилла.

В ее глазах промелькнула тень самодовольства.

— Ты был настолько влюблен в свою дорогую плантацию и столь равнодушен ко мне, что ни разу даже не взглянул в сторону меня и Эндрю, а вот твоя мама проявила бдительность. С какой стати, как ты думаешь, она всю жизнь относилась к Регине немного прохладно?

Лицо Присциллы поплыло у Томаса перед глазами.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Да. Майор Эндрю Дункан.

Томас отшатнулся, словно ему в лицо плеснули кислотой.

— Ну вот, — продолжала Присцилла, — теперь ты можешь перестать винить себя за смерть Регины и уж точно — за недостаток внимания ко мне.

— Ты… ты лжешь, Присцилла. Ты все это выдумала, чтобы свести со мной счеты… посильнее ранить меня…

— Я же тебя предупреждала, что знаю кое-что такое, из-за чего ты будешь очень страдать!

— Регина была моей дочерью! Моей!

— Откуда, по-твоему, у нее рыжие волосы и веснушки на бледной коже?

— От моей матери!

— Или от майора Дункана. Мы никогда наверняка не узнаем.

Присцилла подошла ближе, чтобы лучше разглядеть выражение его лица. Ее маленькие зубки заскрежетали.

— Я тебя любила, Томас. Я тебя хотела, хотела не ради денег, громкого имени и возмещений, которые ты бросал мне в виде подачек. Конечно, когда мы только поженились, у меня были свои предрассудки, но если бы ты меня по-настоящему любил, то с помощью тепла и ласки смог бы все преодолеть, как это впоследствии удалось Эндрю. Он вернул меня тебе уже другой женщиной. Тебе это понравилось. Ты много лет этим пользовался.

Присцилла похлопала мужа по облаченной в рубашку груди.

— Пройдет определенное время, прежде чем ты примиришься с правдой, Томас, но мы справимся, как всегда справлялись. И всем будет лучше, если я больше никогда не услышу, что ты флиртуешь с Жаклин Честейн. Я не потерплю от тебя измены. Ты мне кое-чем обязан.

Томас отпихнул от себя руку жены.

— Я подам иск завтра же утром, — заявил он.

Присцилла вопросительно склонила голову набок.

— Какой иск?

— Я подам на развод, обвинив тебя в супружеской неверности.

Глава 90

— Подумай о Верноне! — молила Присцилла. — Подумай о Регине! Как это отразится на ее добром имени!

— Тебе следовало бы больше о них думать, Присцилла.

Конечно же, по округе поползли слухи, когда Томас и Присцилла Толивер развелись после двадцати шести лет брака. Впрочем, до настоящего скандала дело не дошло, так как Присцилла согласилась дать ему развод без судебных разбирательств. Условия выдвигал Томас. Он согласен был не доводить дело до суда, если она тихо, без каких-либо апелляций, покинет его дом и исчезнет из его жизни, не оставив себе никаких легальных возможностей к возвращению. С официальной точки зрения надо было указать причину расторжения брака. Томас согласился на стандартное, общепринятое объяснение: брак был расторгнут вследствие «невыносимости, вызванной разногласиями или противоречиями между сторонами, которые положили конец естественным основаниям для брака и любым возможностям примирения».

— Любым возможностям примирения, Томас? — дрогнувшим голосом спросила Присцилла.

— Любым.

Сказано — сделано. Присцилла решила перебраться в Хьюстон из-за наличия железной дороги, по которой Вернон, ее братья и несколько оставшихся у нее подруг могли с удобством ездить к ней в гости. Томас поселил бывшую жену в небольшом, но красивом домике, расположенном в самом престижном районе города, открыл на ее имя банковский счет и согласился оплачивать прислугу из трех человек, содержание лошади и кареты.

Развод вступил в полную силу спустя девяносто дней после того, как судья подписал соответствующий документ. На девяносто первый день Томас признался Жаклин Честейн в любви. Они сочетались браком через три месяца. «Универсальный магазин Дюмона» лишился своего ведущего модельера.

Четыре года спустя, в 1892 году, Вернон Толивер протянул кондуктору свой билет и уселся в купе вагона первого класса. Локомотив, запыхтев, покатил по пригородам Хоубаткера. Рельсы были проложены вдоль берега озера. Из окна вагона Вернон видел, что влаголюбивые кипарисы уже сбрасывают свою листву. Кипарисы в Техасе всегда первыми сбрасывают листву. Ровно девять лет назад таким же октябрьским утром погиб его младший брат. Дэвиду было бы сейчас двадцать четыре года, останься он жить. С воспоминаниями о брате всегда приходила ноющая сердечная боль, еще больше погружающая его в меланхолию. Вернон ехал в Хьюстон, намереваясь провести уикенд с матерью. Он любил и жалел ее, но страшился тех часов, которые доведется провести в тесном домишке наедине с Присциллой. Ему неприятно было видеть, в кого она превратилась.

Его мама потеряла все, что взлелеяло ее тщеславие. Присцилла прежде одевалась и украшала себя так, как подобает супруге Томаса Толивера и тому положению, которое она занимала на вершине социальной пирамиды Хоубаткера — всего штата, если уж на то пошло. Помимо своих детей, Присцилла жила ради того, чтобы на нее смотрели, восхищались ею, признавали своей. Когда исчезли эти мотивы, Присцилла начала набирать вес и перестала следить за своим внешним видом.

Что бы Вернон ни говорил, что бы ни делал, ничто не могло разжечь интереса матери к благотворительности, умственным занятиям или поиску новых друзей на новом месте. Она предпочитала жить затворницей, пряча от людей позор своего развода и унизительного повторного брака Томаса с его «любовницей». В уединении Присцилла холила и лелеяла свое горе, вызванное утратой двоих детей и положения в обществе.

Вернон тяжело вздохнул. Сейчас не то время, чтобы уезжать с плантации. Надо собирать урожай. Новый грозный вредитель, впервые замеченный в Браунсвилле, распространился по землям штата, проникнув в Техас из Мексики. Назвали его хлопковым долгоносиком. Отвратительный жучок длиной около четверти дюйма имел крылья и заметный хоботок. Фермеры, выращивающие хлопчатник и кукурузу, и прежде сталкивались с вредителями, угрожавшими их посевам, но от хлопкового долгоносика, кажется, не было спасения. Вернону хотелось принять участие во встрече плантаторов и фермеров с представителем министерства сельского хозяйства США. Сегодня вечером они должны будут обсудить план мер, направленных на борьбу с хлопковым долгоносиком. Вот только оставлять маму в одиночестве в очередную годовщину смерти Дэвида он не хотел. Отца утешит его новая жена.

Вернона удручил развод родителей, хотя он понимал, что по-другому и быть не могло. Случайно подслушав ссору матери и отца, он обратился к бабушке с просьбой объяснить, что же произошло в комнате, где лежит его мертвая сестра. Вернона неприятно поразило то обстоятельство, что Присцилла тайком читала дневники Джессики. Как и отец, он не поверил в ее отговорки. Когда же кое-какие секреты всплыли на поверхность, Вернон настоял на том, чтобы бабушка рассказала ему все о «проклятии Толиверов». Отец был в таком подавленном настроении, что приставать к нему с расспросами Вернон не рискнул.

Бабушка, уступив просьбам внука, рассказала обо всех тех трагедиях, которые предшествовали бурной ссоре, ошеломившей его в коридоре дома на ранчо Мак-Кордов. То, что над Сомерсетом может тяготеть проклятие, ниспосланное его прабабушкой из Южной Каролины в те времена, когда Техас еще даже не был республикой, показалось Вернону полной бессмыслицей. Для матери «проклятие» являлось еще одним поводом для недовольства отцом, не более того. Вернон уже знал причину, побудившую отца жениться на Присцилле, и был уверен, что мама тоже обо всем догадывается. Сын прекрасно понимал мотивы поступков отца и причины недовольства матери. А вот история бурного, но вполне счастливого брака Джессики и Сайласа была ему доселе неизвестна. Рассказ бабушки произвел на внука неизгладимое впечатление.

Вернон даже радовался тому, что Дэвида и Регины нет сейчас рядом и они избавлены от всех душевных мук, вызванных разводом родителей и необходимостью видеть теперешнее состояние Присциллы. Осмысливая грустную судьбу брака родителей, Вернон пришел к выводу, что женится только на той девушке, которую полюбит по-настоящему и которая полюбит его. Это его решение, впрочем, неизбежно поднимало целую череду вопросов. А что, если он так и не встретит такой девушки? Что тогда? Вернону исполнилось уже двадцать семь лет, и пока что он не встретил ту, которая соответствовала бы его пожеланиям. Из всех наследников Сомерсета в живых остался он один. Что станет с плантацией, если у него не будет детей?

Впадать в еще большую хандру Вернону не хотелось, поэтому он вытащил из портфеля отчет и принялся изучать скудную информацию, собранную учеными-хлопководами касательно долгоносика. Этот жук, как узнал Томас, может перелетать только на небольшие расстояния, но такие природные катаклизмы, как ураганы, очень частые явления в Мексиканском заливе в сентябре, могут переносить хлопкового долгоносика, расширяя ареал его обитания.

Вернон все еще читал, когда легкий стук в дверь купе отвлек его.

— Войдите, — сказал он, с трудом отрываясь от чтения.

Бертрам, чернокожий проводник вагона, с которым у Вернона установились вполне дружеские отношения вследствие его частых поездок в Хьюстон, всунул голову в приоткрытую дверь.

— Извините, мистер Толивер, но я пришел спросить, не против ли вы разделить ваше купе с женщиной, которая едет в Хьюстон. Она сидит в третьем с какими-то докучливыми нарушителями спокойствия, которые пристают к ней со всякого рода разговорами, несмотря на нежелание мисс с ними общаться. Она ведет себя очень тихо. Заверяю вас, сэр, что она не отвлечет вас от работы.

— Конечно, — махнув рукой, сказал Томас, не отрывая взгляда от своих бумаг. — Пришлите ее ко мне.

Спустя несколько минут в сопровождении проводника в дверях его купе появилась женщина. Вернон поднял голову, намереваясь вежливо кивнуть и продолжить чтение, но глаза его словно приклеились к ней, а челюсть немного отвисла.

— Большое спасибо, сэр, — сказала гостья, кажется, не заметив восхищения во взгляде мужчины.

Шляпка сидела на ее голове несколько криво. Молодая женщина тяжело дышала. Она поставила складной саквояж и зонтик, а затем заняла сиденье напротив Вернона, подальше от него и поближе к двери. Всем своим видом она давала знать, что не собирается вторгаться в его жизненное пространство. Не глядя на мужчину, молодая женщина поправила на голове шляпку. С точки зрения Вернона незнакомка вела себя несколько чопорно. Поблескивающие золотисто-каштановые волосы были собраны на затылке в пышный узел, который, как казалось, может рассыпаться при малейшем толчке вагона. В последнее время мода изменила свое направление, отказавшись от переизбытка оборочек и рюшек, до сих пор столь любимых его матерью. Более скромный, без излишеств, дорожный костюм незнакомки как нельзя лучше сидел на стройной фигуре — облегающий верх, осиная талия и прямая юбка. Вернону казалось, что более соблазнительной женщины он никогда не видел.

Поправив юбку, незнакомка сложила руки на коленях и с явным облегчением глубоко вздохнула, демонстрируя полноту своих грудей. Заметив на себе взгляд мужчины, она улыбнулась.

— Обещаю, что не потревожу вас, — произнесла незнакомка теплым, чуть хрипловатым голосом, вызывающим ослепительные ассоциации с тем, что происходит под простынями.

Вернон снял ногу с ноги, выпрямился и откашлялся.

— Я не против, чтобы меня немножко потревожили.

Золотисто-каштановые брови удивленно приподнялись. Вернон решил, что ей двадцать с небольшим.

— Ну… тогда будьте добры и попросите проводника принести стакан воды. У меня пересохло в горле, — сказала девушка, прикоснувшись рукой к своей белоснежной шее.

— Вода… Могу я предложить вам кое-что получше воды?

— Что именно?

В янтарного цвета глазах незнакомки засветилось любопытство.

— Шампанского, — предложил Вернон, потянувшись рукой к шнурку колокольчика.

— Шампанское в одиннадцать часов утра?

— Через час — полдень.

— Я… — Рука девушки прикоснулась к высокому воротнику блузки. — Если вы настаиваете…

— Настаиваю, — улыбнувшись, сказал Вернон.

Звали ее Дарла Хенли. Девушка возвращалась в Хьюстон от тетки, у которой гостила. Та овдовела, но умудрялась вести хозяйство на ферме, принадлежавшей ее семье. Отец Дарлы был начальником почтового отделения в Хьюстоне. Мать умерла. После получения диплома секретаря девушка работала в издательском доме.

— И чем вы занимаетесь в издательстве?

— Читаю и исправляю рукописи, предоставленные авторами.

После второго бокала шампанского Вернон спросил:

— А почему вы не замужем? Я имею в виду, такая девушка, как вы…

Дарла отпила из своего бокала. По приглашению Вернона она пересела к окну напротив него.

— Я была помолвлена, но разорвала помолвку.

— Почему? — спросил Вернон.

Более трезвым, чем сейчас, он никогда себя не чувствовал. А вот Дарла Хенли, судя по всему, была навеселе.

— Я вовремя поняла, что мы не пара.

— Серьезно? А как вы догадались?

— Он был не из тех, кто может заказать шампанское в одиннадцать часов дня для леди, которой захотелось промочить горло.

Вернон рассмеялся. Ему вдруг стало легко и свободно. Подобной легкости он давно уже не испытывал. Значит ли ее замечание, что девушка расставляет силки на человека богатого, или же ее цель — тот, кто умеет красиво ухаживать? Вернон надеялся, что ему представится возможность это выяснить. Мужчина вытащил из кармана пиджака изящный кожаный бумажник и извлек оттуда свою визитку. Он протянул карточку девушке.

— Вы не против, если я нанесу вам визит во время моего пребывания в Хьюстоне, мисс Хенли?

— Почему бы нет, мистер Толивер, — ответила Дарла.

Глава 91

Прежде он собирался провести в Хьюстоне выходные и в обратный путь отправиться еще в воскресенье, для того чтобы успеть в Сомерсет к началу сбора урожая. Однако пробыл в городе четыре дня.

Когда он объявился наконец на Хьюстон-авеню, Жаклин облегченно воскликнула:

— Вернон! Мы так волновались, что с вами случилось что-нибудь нехорошее!

— Извините. Я понимаю, что должен был послать телеграмму… Жаклин, можно я переговорю с вами наедине?

Его окружали светящиеся любопытством черные лица Эми, Варнавы, Сэсси и еще нескольких слуг. Бабушка была наверху, а отец поехал на плантацию.

Вернон отвел мачеху в библиотеку, подальше от посторонних ушей.

Когда они остались наедине, мужчина сказал:

— Жаклин, я… поверьте мне, я влюбился.

— Вот, значит, почему вы задержались. А кто она? Где вы познакомились?

Жаклин относилась к той категории людей, разговаривать с которыми — одно удовольствие. Сначала Вернон отнесся к мачехе с прохладцей, но без враждебности. Спустя всего несколько недель после того, как эта женщина поселилась в доме, где прошло его детство, Вернон понял, что привлекло в ней Томаса. Прежде он думал, что Жаклин тотчас же примется менять заведенный порядок вещей в соответствии со своими капризами, навязывать окружающим свою волю и вкусы, но ничего подобного не произошло. Она просто-напросто приспособилась к уже существующему порядку вещей, чем сразу же завоевала сердца прислуги, одобрение со стороны Джессики, а со временем восхищение самого Вернона. С ее появлением в доме наступили тишина и спокойствие. Несмотря на отпечатки скорби и печали, навсегда выгравированные на лице пятидесятипятилетнего Томаса Толивера, Вернон никогда прежде не видел отца таким счастливым, если он вообще когда-либо видел его счастливым.

— В поезде по дороге в Хьюстон, — ответил он мачехе. — Жаклин! Вы верите в любовь с первого взгляда?

Женщина поджала губы.

— В вашем возрасте я верю в физическое притяжение с первого взгляда.

— Почему в моем возрасте? Почему не в том возрасте, когда вы встретились с моим отцом? — От Присциллы Вернон знал, что его мать считает: послав Томаса в магазин Жаклин Честейн за головным убором для Регины, она сделала ошибку всей своей жизни.

«Что-то тогда между ними вспыхнуло, и эта женщина все эти годы поддерживала пламя», — обвиняла соперницу Присцилла.

— Я и ваш отец были достаточно опытными, чтобы помимо обычного физического влечения почувствовать нечто, чего нам не доставало в жизни и что мы способны были дать друг другу.

— Откуда вы знаете, что это было более чем физическое влечение?

— Это знание приходит только тогда, когда узнаешь человека.

Вернон нервно взъерошил волосы.

— Я не уверен, что могу себе позволить ждать, пока узнаю Дарлу лучше. Я… я потерял голову из-за этой девушки. Жаклин! Я едва смог заставить себя сесть в поезд и приехать сюда. Мне ужасно хотелось засунуть ее к себе в саквояж и привезти домой. Никогда не думал, что буду чувствовать что-либо подобное. У меня перехватывает дух, когда я о ней думаю.

Присцилла предупредила сына, что Дарла может оказаться охотницей на богатого жениха, но Вернон был убежден, что мама ошибается. Он решил развеять образ богатея, созданный в купе вагона первого класса французским шампанским и дорогой одеждой, и посмотреть, как девушка будет реагировать. Вернон встретился с Дарлой вечером второго дня своего пребывания в Хьюстоне. Вместо того чтобы повести ее в изысканный ресторан на верхнем этаже «Таунсмена», элитного клуба для джентльменов, членами которого были он и его отец, Вернон пригласил девушку в куда более скромный кабачок. Оделся он в повседневный костюм, в котором привык расхаживать по дому матери. Жила Дарла с отцом в тесном трехэтажном доме возле железнодорожного вокзала. Он заехал за ней в нанятом экипаже. Если Дарла и разочаровалась тем фактом, что ее новый знакомый оказался не тем богатеем, с которым она встретилась в купе поезда, то ничем себя не выдала. Напротив, Дарла выказала радость в связи с тем, что Вернон вновь захотел с ней встретиться. Мужчина искусно избегал говорить на тему о роде своих занятий, а Дарла, выказывая учтивость, не интересовалась, чем он зарабатывает себе на жизнь. Позже он заявил, что работает вместе с отцом на хлопковой ферме, расположенной в Восточном Техасе.

«Очень тяжелый труд, — заметила Дарла. — Моя тетя — живой тому пример».

Рассказав Жаклин об этом разговоре, Вернон поинтересовался:

— Думаете, она обидится после того, как узнает, что я богат?

— То есть вы опасаетесь, что она может подумать, будто вы переоделись победнее и отвели ее в недорогое заведение только потому, что считаете тот кабачок более соответствующим ее социальному уровню?

— Вы столь проницательны, Жаклин, — восхитился Вернон. — Именно об этом я и подумал.

— Будьте честным с Дарлой. Объясните, что дело не в ее социальном положении, а в вашем. Дайте ей повод для недовольства. Она может обидеться или поймет, что у вас были основания выяснить природу ее интереса к вам.

— В любом случае с моей стороны это было не особенно хорошо, — сокрушаясь, сказал Вернон.

— Да уж, — согласилась с ним Жаклин. — Существуют и другие способы проверить подлинность чувств другого человека, нежели притворяться тем, кем не являешься.

— Я буду иметь это в виду, Жаклин. Большое спасибо, — обняв женщину, поблагодарил Вернон.

В следующую субботу он появился на пороге дома Дарлы, заранее прислав письмо, уведомляющее о его приезде. Вернон решил немного подождать, прежде чем очистить совесть, рассказав ей о том положении, которое он занимает в обществе, о своем социальном статусе. К этому слову он испытывал неподдельное отвращение. Оно каждый раз напоминало ему о матери. Не желая тратить время, которого у него и так было немного, на пререкания с Присциллой, Вернон, мучаясь чувством вины, остановился в гостинице, расположенной невдалеке от дома, в котором жили Хенли.

Время перевалило за полдень. Мужчина дернул за шнурок дверного звонка.

Дверь ему отворила Дарла. Пульс у мужчины сразу же участился.

— Я не рано? — спросил он.

— Я бы так не сказала, — улыбнувшись, сказала девушка. — Я выглядываю вас с самого утра.

Дарла приготовила еду для пикника и сообщила Вернону, что знает замечательный парк недалеко от ее дома. Осенняя погода как нельзя лучше подходила для пешей прогулки. Девушка сказала, что на извозчика тратиться им не придется. Они отыскали заросший густой травой участок под деревьями и расстелили одеяло. После сэндвичей и пирожных Вернон разлегся, примостив голову на коленях девушки, а та читала ему вслух.

— Я люблю поэзию. Ты не возражаешь? — поинтересовалась Дарла, помахивая тоненьким сборником стихотворений Генри Уодсворта Лонгфелло.

— Я люблю слушать стихи, — соврал Вернон. — Почитай мне.

Девушка провела рукой по его волосам, помассировала ему виски и разгладила морщинки на его лбу. Знойный голос обволакивал Вернона подобно музыке, издаваемой неким небесным телом вне времени и пространства. Он будто растаял в блаженстве от близости ее бедер. Только ткань юбок, верхней и нижней, отделяла его от девичьей плоти. Вернон не припоминал другого настолько же чудесного дня.

— Ты по воскресеньям ходишь в церковь? — спросил он, надеясь, что Дарла не ходит и он сможет провести короткие часы следующего утра с ней, прежде чем поспешит на поезд, отправляющийся в Хоубаткер.

— Временами, — ответила девушка. — Мой отец не набожен.

Они поужинали в кафе, расположенном поблизости, и теперь остановились перед дверью ее дома. Над крыльцом светился фонарь.

— Мы завтра… погуляем? — спросил Вернон.

— Нет, я надеюсь, ты согласишься позавтракать со мной и папой.

— С огромным удовольствием, — с облегчением согласился Вернон.

Мужчина потянулся и притушил свет фонаря. Теперь они стояли в полумраке, освещенные лишь полной луной.

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он.

Дарла скромно захлопала своими золотистыми ресницами.

— Ладно… если ты настаиваешь.

— Да, я настаиваю.

Вернон склонил голову, утонув в янтарного цвета глазах девушки. Дарла зажмурилась, покорно подставляя ему свои полные губы. Целовалась девушка с такой страстью, что Вернон мог бы заподозрить ее в легкомыслии, если бы не был уверен, что Дарла чувствует к нему то же, что и он к ней. Они просто созданы друг для друга. Вернон крепко-накрепко запомнил слова своего отца:

Сынок! Нет на свете пустыни суше, чем брак без любви. Женись по любви. В противном случае, лучше оставайся холост.

«Несмотря на Сомерсет?» — спросил тогда сын.

«Несмотря на Сомерсет».

Вернон также вспомнил, как взирал на поля плантации, измученные особенно безжалостной засухой. Накануне ночью прошел дождь, напоив сухую землю, наполнив канавки между рядами хлопчатника живительной влагой, которая достигнет его корней. Вернону казалось, что он чувствует, как растения утоляют свою жажду. Примерно то же мужчина ощущал и в этот миг.

Но он последует совету Жаклин. Познать женщину возможно лишь… познавая ее. Он не повторит ошибки своего отца. Их губы разъединились. Тело девушки крепко прижималось к его телу.

Вернон взглянул в ее глаза и произнес слова, которые, как он надеялся, будет произносить каждую ночь до конца своей жизни:

— Увидимся утром.

— Я буду ждать.

На следующее утро, когда Дарла махала рукой удаляющемуся на извозчике Вернону, к ней сзади подошел отец.

— Когда ты скажешь ему, что знаешь, кто он на самом деле? — спросил папа.

— Когда он мне скажет, — ответила Дарла. — Думаю, это случится скоро.

Еще в поезде девушке показалось, что она прежде уже где-то видела своего попутчика: густые, черные словно уголь волосы, пронзительные зеленые глаза, подбородок с ямочкой… Мужественная красота нового знакомого была довольно запоминающейся. У Дарлы сразу же возникла уверенность в том, что фотографию этого человека она видела в статье, которая побывала на ее редакторском столе. Ее издательство, кроме прочего, сотрудничало с редакциями нескольких газет. Дарла намеренно ничего не сказала об этом, когда рассказывала о своей работе Вернону. После встречи в поезде девушка расспросила своего босса о Верноне Толивере. Тому прекрасно была известна эта фамилия. Толиверы происходили из «старых техасцев». Семья была с деньгами и обладала влиянием в своем уголке штата. После этого босс дал Дарле ссылку на статьи в старых газетах, относящиеся к истории Толиверов, начиная от времен провозглашения республики и до сегодняшнего дня. К концу недели, после второго свидания с Верноном Толивером, девушка была неплохо осведомлена об истории хлопковых плантаторов Толиверов из Хоубаткера, штат Техас.

Дарлу вовсе не обидел тот факт, что Вернон скрывает от нее свое богатство и заметное социальное положение. Она сочла скрытность мужчины весьма разумной. Со своей мужской точки зрения Вернон не смог бы ее понять, но ему не стоило волноваться. Дарла не охотилась за его деньгами. Ей хотелось стать его женой и заботиться о нем до конца его дней. Она нужна Вернону. Девушка собиралась наполнить его собой до дна. У нее будет много детей, мальчиков, как надеялась Дарла. Она не думала, что создана для того, чтобы рожать девочек. Они слишком лицемерны. Дарла предвидела, что не захочет делить любовь мужа с другой женщиной, пусть даже с их общей дочерью. Когда Вернон убедится в том, что она его искренне любит, он откроется. А пока девушка решила довериться времени, природе и собственным инстинктам.

Глава 92

Декабрь 1893 года

«Это был год колокольного перезвона. Три колокола водрузили на звонницу Первой методистской церкви Хоубаткера. Церковь считала их своей собственностью, но на самом деле они принадлежали всему городу. Посредством колокольного звона жителям сообщали, который сейчас час, предупреждали о пожаре, наводнении и преступлении. Грабителей банка поймали благодаря тому, что банковскому служащему удалось ускользнуть во время ограбления и ударить в набат. Люди, и среди них шериф, выскочили на улицу. Грабители попали прямо в руки помощников шерифа.

Весной колокола возвестили о заключении трех браков. Женились три представителя третьего поколения основателей Хоубаткера: Джереми Третий обвенчался в апреле, Абель — в мае, а Вернон — в июне. Я бы ограничилась одним платьем для всех трех торжеств, но Типпи прислала мне по одному на каждую свадьбу.

«Я хочу увидеть твои фотографии в новых платьях, — писала Типпи в письме, которое вложила в посылку, запакованную в ее просторном офисе на Бродвее. — Зная тебя, могу предположить, что ты захочешь вытащить из гардероба одно из твоих старых платьев и протаскать его все три раза. Но нет, ты должна принарядиться так, чтобы мальчики тобой гордились».

Как будто кто-нибудь заметит, как выглядит изможденная годами бабуля со стороны женихов. Впрочем, мне очень польстило то обстоятельство, что Абель и Джереми Третий попросили меня сидеть во время церемонии рядом с членами их семей, поскольку я последняя из «матерей-основательниц». Да, Бесс Дюмон скончалась. Именно я обнаружила ее тело в саду, когда пришла к ней на кофе. По вторникам она, Джереми и я имели обыкновение встречаться на заднем дворике у одной из нас. Эта привычка выработалась у нас после того, как мы вернулись из кругосветного морского круиза. В то утро я прибыла немного раньше назначенного времени, и прислуга сказала мне, что Бесс срезает цветы. Она хочет поставить их в вазе на стол. Маленький штришок, который будто бы делал французскую сдобу, так любимую Джереми, еще вкуснее. Я нашла любимую подругу лежащей на земле. Рядом валялась корзина с пионами и львиным зевом. Она лежала с широко открытыми глазами. Голова была повернута чуть в сторону, словно Бесс вдруг захотелось приложить свое ухо к земле и прислушаться. На ее плече, неистово махая крылышками, сидела бабочка. Этим она как бы выражала свою скорбь по благодетельнице, разбившей вокруг дома такой чудесный сад.

И вот, похоронный звон раздался над могилой Бесс Дюмон.

Прошло совсем немного времени, и Арману пришлось ехать за телом своего брата Филиппа, погибшего в перестрелке с членами знаменитой Дикой банды, главарем которой был человек по имени Билл Дулин. Филипп до самой своей смерти служил в «Детективном агентстве Пинкертона». Его послали в Оклахому помогать местным правоохранительным органам ловить банду, держащую в страхе всю округу. Вот слова Армана, произнесенные им у гроба Филиппа: «Я рад, что ангелы забрали маму прежде, чем ей пришлось хоронить сына. Она всегда боялась, что он умрет от пули из пистолета, подобного тому, с которым никогда не расставался при жизни».

В этом же году смерть прибрала мою старинную недоброжелательницу Стефани Дэвис. Уже много лет прошло с тех пор, как в мир иной отправился Лоример. Стефани говорила, что он умер из-за «разбитого сердца, не снеся мысли, что его землю купил какой-то саквояжник». Все члены каравана, выехавшего когда-то из Виллоу-Гроув, кто дожил до этого дня, согласились с ее утверждением. Стефани умерла в доме для престарелых, созданном для вдов, оставшихся после гражданской войны без средств к существованию. Заведовали домом для престарелых сестры милосердия. Я добровольно вызвалась раз в неделю помогать там. Долгое время я оставалась для Стефани живым напоминанием обо всем том, чего она лишилась в жизни. При виде меня она всякий раз отворачивалась. Но со временем ее злость ушла, когда Стефани осознала, что я являюсь одной из немногих, кто помнит ее сына Джейка и «времена до этого». Мы часами вспоминали Джейка, Джошуа, время, проведенное вместе в Новом Орлеане, и первые годы упорного труда в Техасе.

Стефани оставила после себя бесценный дар воспоминаний, которые без ее помощи никогда бы, скорее всего, не ожили в моей памяти. Вследствие моих бесед с ней я загорелась желанием привести в порядок материал для написания истории семейств-основателей Хоубаткера. Мне уже семьдесят шесть лет. Ждать далее я позволить себе не могу. Я надеялась использовать материалы, собранные ранее Присциллой, но, к моему удивлению, не говоря уже об удивлении Томаса, после развода она забрала с собой все бумаги. Сын предположил, что его бывшая жена вознамерилась ритуально сжечь все собранные ею сведения.

Итак, в 1893 году колокола звонили, возвещая свадьбы и похороны, рождения и смерти. Год заканчивается, не изменив баланса между плохим и хорошим в нашей жизни. К хорошему можно отнести то, что мой сын и внук счастливы в браке. Их жены подходят им по характеру. Жаклин Честейн — сущее благословение для всех нас, Дарла — только для Вернона. Если бы ей позволили, Дарла полностью оградила бы своего мужа от его семьи, чтобы он принадлежал ей и только ей. Властные женщины часто нуждаются в абсолютном внимании со стороны своих мужей. Дарла понимает, что Вернон на разрыв с близкими никогда не пойдет, поэтому ведет себя сдержанно, когда дело касается его отца, Жаклин, меня, а также Уориков и Дюмонов, которые стали для Вернона почти родными.

Эта Дарла Хенли, надо признать, очень лукавая женщина. Вернон был вне себя от радости, когда она согласилась жить не на Хьюстон-авеню. А он-то боялся, что, родившись в семье без достатка, Дарла захочет поселиться в особняке. Невеста, напротив, уверила моего внука, что, пока они вместе, не имеет значения, где они живут. Жаклин начала ее разубеждать, но я видела, что и от нее не ускользнуло: уступчивость и скромность в желаниях Дарлы объясняется ее стремлением держать мужа как можно дальше от членов его семьи, особенно от женщин.

А кто может винить ее в этом? Три женщины в одном доме, причем одна из них обладает весьма властным характером… Жизнь мужчин в таком доме будет просто нестерпимой. По правде говоря, и я, и Жаклин почувствовали нешуточное облегчение, когда новобрачные решили арендовать домик в Хоубаткере, один из тех, которые сдает внаем Арман Дюмон. Они поживут там, а потом уж решат, когда и где строить свой собственный дом.

Что же до плохого, то в конце года в деловом мире Америки вспыхнула финансовая паника. История так ничему и не научила белого человека. Его жадность не дает ему учиться на ошибках, и он повторяет их снова и снова. Причины паники 1893 года — те же, что привели к экономическому кризису 1873 года. Слишком бурное строительство железных дорог, зданий, заводов, шахт и портов, слишком бурное развитие сельского хозяйства, зиждущееся на кредитах, оплата процентов по которым полностью зависит от будущих сверхдоходов, — все это привело к краху финансового рынка в США и за границей. Само собой, это не могло не затронуть и дел Сомерсета.

Слава Богу, Джереми Уорик, несмотря на свои восемьдесят семь лет, все еще обладает самым острым во всем деловом мире умом и прекрасно разбирается в подоплеке людской жадности. Он предупредил Томаса о том, что все отрасли экономики развиваются противоестественно быстро, всюду растет спекуляция, поэтому разумно будет избавиться от всех ценных бумаг и акций прежде, чем наступит неизбежный коллапс. Томас послушался совета Джереми, и теперь у нас есть деньги на оплату счетов и содержание Сомерсета.

Не скажу, впрочем, что денег достаточно для того, чтобы можно было их тратить без боязни. Перед Сомерсетом стоит немало трудностей. Внутренний и внешний рынки перенасыщены хлопком из-за бума последних лет, вызванного удобным железнодорожным сообщением, механизацией сельскохозяйственного оборудования, обильными урожаями и новой агротехникой. Египет и Индия превратились в конкурентов на международном хлопковом рынке. Да и долгоносик еще принесет нам в ближайшие годы много бед.

Ха, я присоединилась к когорте тех безумцев, которые увлеклись новомодным видом транспорта — велосипедом. Вскользь упомянула о моем увлечении в письме к Типпи, и подруга тотчас же прислала мне два костюма для катания на велосипеде. Юбка разрезана и сшита так, что напоминает шаровары. Мне немного необычно в ней — ноги словно продеты в гигантские тыквы, но педали крутить удобно.

Осенью я как-то разок съездила на велосипеде взглянуть на Сомерсет. При виде снежно-белых полей, тянущихся за горизонт, я едва не лишилась чувств. Ветер шумел в вершинах сосен, растущих вдоль дороги. Я почти наяву ощутила, как рука Сайласа гладит мне лицо. Я испытала прилив гордости за дело рук моего мужа, моих сына и внука. Я, которая никогда не молилась, воззвала к Господу и попросила Его уберечь эту землю в руках Толиверов на многие поколения. Несмотря на «проклятие» и все жертвы, принесенные ради этой земли, Сомерсет заслужил право на существование.

Итак, я заканчиваю последнюю запись в последней тетради моего дневника. Не желая более тратить бесценное время зря, в будущем году я посвящу свое перо написанию “Роз”».

Глава 93

Томас вздрогнул, прочтя имя отправителя на конверте: «Присцилла Вудворд Толивер». Письмо было адресовано ему, не Вернону. Томас вернулся домой после напряженного дня и не желал, чтобы ему трепали и без того измотанные нервы. И чего Присцилле от него надо? Еще денег?

Томас взял письмо к себе в кабинет, налил в стакан шотландского виски с водой и только тогда вскрыл конверт.

Черт побери! Как люди, которых, казалось бы, ты знаешь как облупленных, способны неожиданно разочаровать и выставить тебя дураком. Сегодня он встречался со своими соседями-плантаторами и обсуждал с ними одобренный министерством сельского хозяйства план по уменьшению ущерба от хлопкового долгоносика в следующем году. Для сокращения популяции этого вредителя настоятельно рекомендовалось сжигать стебли хлопчатника сразу же после сбора урожая, а потом перепахивать землю. Нельзя позволить долгоносику благополучно перезимовать. Успех плана зависел от единства всех заинтересованных в будущем урожае. Хлопковый долгоносик мог переноситься с одного поля на соседние, поэтому эффективность борьбы с вредителем полностью зависела от того, будут ли все фермеры в округе одновременно сжигать стебли на своих полях.

Томаса неприятно удивило нежелание соседей действовать сообща. Джейкоб Ледбеттер, владелец плантации Счастливые акры, чьи земли располагались между Сомерсетом и участком возле реки Сабин, также принадлежащим Толиверам, заартачился: «Из-за всех этих поджогов, да еще одновременных, может случиться пожар, если ветер подует на наши дома и амбары».

Опасения Джейкоба имели под собой основания, но какую альтернативу он мог предложить? Что еще сделать, чтобы доход от собранного урожая превысил расходы в следующем году?

Другой его сосед, Карл Лонг, саквояжник из Миннесоты, который после войны, если уж начистоту, украл плантацию у Пола Вильсона, старинного друга Толиверов, попытался его шантажировать. Томас отхлебнул шотландского виски, надеясь перебить кисловатый привкус во рту, вызванный, как ему казалось, предложением Карла: «Знаете что, Томас, почему бы вам не купить мою плантацию? Тогда вы сможете жечь там все, что угодно. В противном случае уж извините. У меня просто нет людей, которые смогли бы претворить ваш план в жизнь».

Томас хотел бы купить земли Лонга. Он бы приобрел также Счастливые акры, если б их владелец выставил плантацию на продажу, вот только у Томаса не было на это свободных средств. От обоих мужчин он уезжал в угнетенном расположении духа. Черт с ним, с этим Карлом Лонгом, но вот рисковать отношениями с Джейкобом Ледбеттером не стоило. Если он не посчитается с мнением соседа и начнет жечь стебли хлопчатника на своих полях, это неизбежно закончится разрывом. Со времен основания поселения Ледбеттеры позволяли Толиверам беспрепятственно передвигаться по их земле к участку на берегу реки Сабин. Там располагались принадлежащие Толиверам хлопкоочистительная мануфактура, фабрика по производству хлопкового масла и пристань. Джейкоб может перекрыть ему дорогу, если он решит спасать свою плантацию за счет нанесения убытков соседу.

Есть ли на свете головы, более нерасположенные к новому, чем головы фермеров? Томас помнил, как перед войной его отец просил, спорил, угрожал, доказывая всю опасность выхода из федерации, но ни один землевладелец не прислушался к его доводам. А потом всем им пришлось очень пожалеть. Сейчас история повторялась. Плантаторы, как всегда, засунули свои головы в песок, не понимая, что хлопковый долгоносик угрожает их образу жизни в большей мере, чем вся армия северян вместе взятая. Единственным его шансом, впрочем, весьма призрачным, было обратиться к законодательному собранию Техаса с просьбой обязать всех землевладельцев, выращивающих хлопчатник и кукурузу, сжигать стебли растений в одно и то же время.

Томас рывком распечатал конверт и вытащил листок бумаги. В доме стояла тишина. Сегодня Жаклин и его мама отправились на заседание литературного клуба и останутся там на чай.

Присцилла писала: «Томас! Мне надо срочно с тобой встретиться. Дело очень важное. Прошу тебя приехать в воскресенье. Пожалуйста, пришли телеграмму. Ты должен приехать, Томас. Время на исходе. До встречи».

Томас задумчиво сложил письмо. Воскресенье. Через три дня. Он не виделся с Присциллой уже восемь лет, с тех пор, как перевез ее в Хьюстон. Хотя ее приглашали на свадьбу их сына, на церемонии она так и не появилась. Томас никогда не спрашивал, как она поживает, а сам Вернон никогда о матери не заговаривал. Он и Дарла регулярно навещали Присциллу в Хьюстоне. Как ни странно, но Присцилла и Барни Хенли подружились. Вечера они проводили вместе, играя в карты. Вернону и его жене, судя по всему, нравилось навещать своих родителей в Хьюстоне. По крайней мере, никто ни разу не жаловался на то, что им приходится это делать.

Жаклин посоветует ему ехать. Она никогда не произнесет этого вслух, но сочтет, что удовлетворить просьбу Присциллы — это его долг. В катастрофе их брака была и его доля вины. За восемь лет Присцилла ничего у него не попросила. После развода она свято соблюдала условия договора, тихо исчезнув из его жизни.

Томас предчувствовал недоброе. Чего Присцилле от него надо? И к чему такая спешка? Томасу не хотелось ее видеть. Он страшился этого. Время, без сомнения, обошлось с ней сурово. Томас чувствовал себя в ответе за тяжелую руку времени. Но как бы там ни было, он не променял бы восемь лет свободы и любви к Жаклин на безоблачность его совести. Он любил нынешнюю жену больше всего на свете и в свои пятьдесят восемь лет жалел только о том, что впереди у них осталось не так уж много лет.

Томас позвонил в колокольчик, вызывая служанку. Вошла Сэсси. Еще одно напоминание о том, как быстро бежит время. Сэсси уже исполнилось девятнадцать лет. Она обручена. Свадьба должна состояться в следующем году. Казалось, еще вчера Сэсси, маленькая девчушка, шлепала ножками, держась за подол своей матери Эми, которой тогда было двадцать с небольшим.

— Сэсси, когда вернется моя жена, скажи ей, что я уехал на телеграф, — распорядился Томас.

Присцилла оделась в свое лучшее, хотя и старомодное платье. Томаса не интересовала женская мода, но даже он знал о том, что жесткие турнюры под дамскими юбками сменила плиссировка. И все благодаря изысканному вкусу Типпи. Присцилла приветствовала бывшего мужа холодной улыбкой и не менее холодной на ощупь рукой. Она выглядела не совсем здоровой. Присцилла похудела, сбросив лишний вес, который, как Томас знал из услышанного разговора между Верноном и Эми, она набрала за эти годы.

— Чашечку чая, Томас? — предложила Присцилла.

Она присела за столиком, на котором все было приготовлено для дневного чаепития. В гостиной ее дома царил полумрак. Жестом пожилая женщина пригласила Томаса также присаживаться.

— Нет. Спасибо.

— Может, шотландский виски?

Присцилла небрежно указала рукой на буфет. В прежние дни она точно так же махала ему рукой на графин, а он, вернувшийся с плантации, шел и наливал себе стаканчик перед ужином.

Знакомый жест затронул болезненную струну в его душе.

— Пожалуй, — уступил Томас.

Комнатка была небольшой. Они уселись друг напротив друга. У него в руке был зажат хрустальный стакан, она держала фарфоровую чашечку.

— Присцилла, зачем я тебе понадобился? Мне сегодня вечером придется ехать обратно в Хоубаткер.

Губы женщины скривились.

— Я и не думала, что ты останешься здесь переночевать, Томас. Главное, что ты приехал.

— Итак, я здесь. Что тебе от меня надо?

Присцилла потянулась к книжному шкафу позади нее и извлекла оттуда книгу в кожаном переплете, оказавшуюся для нее слишком тяжелой.

— Вот, — протягивая книгу Томасу, сказала она. — Прощальный подарок Вернону.

Томас взглянул на тисненную золотом обложку. «Толиверы. История одной семьи, начиная с 1836 года». Он бросил на собеседницу изумленный взгляд.

— Ты ее дописала?

— Работа помогала скоротать время. Я надеюсь, что Вернон сохранит эту книгу для потомков. Я хочу, чтобы и он знал о семейных корнях. Название, впрочем, не совсем соответствует содержанию. Тут также излагается предыстория Толиверов и Виндхемов, начиная со времени их переезда из Англии.

— Откуда ты взяла материал для книги? Где ты могла его найти?

— Ты хочешь спросить: «Где ты черпала свои знания, помимо дневников моей мамы?»

Томас почувствовал, что краснеет.

— Я этого не говорю, Присцилла.

— Вижу, — согласилась она. Тон ее стал несколько серьезнее: — Я, главным образом, пользовалась услугами «Новоанглийского исторического и генеалогического журнала». Его редакция нанимает специалистов по генеалогии, которые ищут соответствующие документы и записи в приходских метрических книгах, архивах и прочих местах в стране и за рубежом. Фотографии я собрала из газет и альбомов Дюмонов и Уориков, которые были столь любезны, что помогли мне. Тут есть снимки и из фотоальбома твоей матери.

— Мама будет очень удивлена, — сказал Томас чуть хрипловатым голосом.

Книга представляла собой мастерски выполненную «солянку» из семейной генеалогии, географических карт, анекдотов, исторических фактов и других данных, красиво соединенных вместе. На подготовку материала у Присциллы ушло не меньше нескольких лет. Томас с восхищением погладил обложку.

— Должно быть, эта книга вытянула все деньги из твоего кармана… все, до последнего пенни.

Присцилла непринужденно махнула рукой, обведя глазами комнату, обстановка которой за прошедшие годы несколько обветшала.

— Деньги для меня не важны. Как видишь, на жизнь я нынче трачу совсем немного. Мне ничего не нужно. На генеалогическом древе есть свободное место. Можно будет вносить туда имена новорожденных. Я так понимаю, скоро на древе Толиверов стоит ожидать прибавления.

— Да, — откашлявшись, произнес Томас. — Дарла должна родить в следующем месяце.

— А Джереми Третий и Абель тоже станут гордыми папашами?

— Да. Если у них будут мальчики, как надеются их отцы, они тоже станут закадычными друзьями.

Лицо Присциллы омрачила тень. Томас мог бы поклясться, что она вспоминает те дни, когда ее сын веселился в компании своих верных друзей.

— Дружбе Вернона, Джереми Третьего и Абеля можно только позавидовать, — согласилась с ним Присцилла. — Я присоединяюсь к твоему пожеланию: пусть мальчики очередного поколения станут верными друзьями.

— Я так понимаю, ты позвала меня из-за книги? Если так, то я тебе весьма признателен. Это очень ценный подарок, но теперь мне надо уходить.

Томас отстранился от стола, собираясь встать, но Присцилла жестом руки его остановила.

— Вот что еще, Томас. Я пригласила тебя сюда для того, чтобы поговорить. Ты должен знать…

Бывший муж подозревал, что не все так просто.

— И о чем же ты хочешь со мной поговорить?

— О твоей дочери Регине.

Глава 94

Сердце его сжалось.

— О Регине?

— О твоей дочери, Томас, — повторила Присцилла.

Томас встал так порывисто, что задел ручку чайного ситечка. Коричневые брызги и чайные листья испачкали белую камчатную скатерть.

— Я не хочу обсуждать Регину с тобой, Присцилла! Я должен идти. Не надо меня провожать.

— Прежде, чем ты услышишь мое признание, должна заявить: я соврала насчет того, кем был ее отец.

Томас, который, взяв книгу, уже почти достиг двери, замер на месте, а затем медленно развернулся.

— Солгала?

— Если бы я знала, что дело закончится разводом, то не рискнула бы. Мне даже в голову не приходило, что ты можешь не то что пойти на такое, но даже подумать о подобного рода коленцах. Люди нашего круга никогда не разводятся.

Томас стоял не шевелясь.

— О каких коленцах ты говоришь? Присцилла! Я поступил так, как должен поступить мужчина, когда ему признаются в супружеской неверности.

Присцилла приподнялась из-за столика. Томас заметил, что ее бьет легкая дрожь. Под ярко-голубыми глазами бывшей супруги темнели круги. Томас не мог сказать, больна ли она на самом деле или все это результат уединенного образа жизни, который она ведет. Теперь Присцилла обитала в вечном полумраке и дышала затхлым воздухом, пропитанным миазмами плесени. У Томаса создавалось впечатление, что солнечный свет и люди — нечастые гости в этом доме.

— Я хотела тебя ранить… очень больно ранить, — опираясь рукой о столешницу, Присцилла обошла столик вокруг. — Я знала, что могу добраться до твоего ледяного сердца только через Регину.

Челюсти Томаса сжались крепче.

— Я не знаю, в чем заключается твоя игра, Присцилла, но я отказываюсь в этом участвовать. По правде говоря, мне все равно, спала ли ты с Дунканом или не спала. Кто отец Регины, тоже не имеет значения. Она — моя дочь во всех смыслах этого слова, даже если она — не моей крови и плоти.

— А теперь кто говорит неправду? — Во взгляде Присциллы чувствовалась странная смесь торжества и мольбы. — Ты и сам наверняка помнишь, как мучился той ночью, плакал из-за того, что дочь, которую ты обожал, на самом деле, возможно, не твоя. Воспоминания о ней омрачила мысль, что, быть может, кровь федерала, янки, врага, против которого ты сражался, течет в ее жилах. Ты страдал из-за того, что Регина, красоту которой ты считал сочетанием лучших семейных черт Толиверов и Виндхемов, на самом деле — не одной с вами крови.

Томас тяжело сглотнул, не в состоянии справиться с душевной болью, которая словно вцепилась ему в горло. Присцилла говорила сущую правду. Годы, последовавшие за смертью Регины, ничего не изменили. Воспоминания о его маленькой доченьке омрачала неизвестность касательно того, кто на самом деле был ее отцом. Боль эта не затихла и сейчас.

— Если тебе станет от этого легче, Присцилла, то ты права, — признал Томас. — Можешь порадоваться тому, что ранила меня в самое сердце.

Он приоткрыл дверь.

— Именно поэтому я тебя и позвала, Томас. Я хочу сказать тебе правду. Поверь мне! — Присцилла повысила голос, когда ее бывший муж ступил в прихожую.

Томас снял свою шляпу с напольной вешалки.

— А с чего мне тебя слушать?

— Я умираю и хочу покаяться.

Он повернулся и уставился на нее.

— Ты опять мне лжешь?

— Скоро ты убедишься, что нет, — с легкой иронией мотнув головой, заявила бывшая супруга. — Томас, я очень слаба и не собираюсь с тобой спорить. Можешь мне верить или не верить. Я спала с Эндрю Дунканом три раза, но после этого не забеременела. Регина — твоя дочь.

Томас подошел ближе, желая лучше рассмотреть лицо Присциллы, понять, врет она или нет. Когда дело касалось ее, что-либо сказать наверняка было трудно. В любом случае он видел, что Присцилла больна. От его взгляда не укрылась нездоровая бледность кожи, темные мешки под глазами и впалые щеки. Ему стало ее жаль, но сочувствие не смогло превозмочь чувства обиды за предательство и измену.

— Откуда мне знать, что ты не говоришь мне то, что я хочу от тебя услышать? Это твое признание не сможет исправить вреда, нанесенного былыми словами, о которых ты очень пожалела.

Присцилла сомкнула веки.

— Думай, что хочешь. Лично я уже все сказала. Можешь мне верить, можешь нет. Зачем мне волноваться из-за того, что ты мне не веришь? У тебя есть Жаклин. Она тебя утешит.

Имя счастливой соперницы женщина произнесла с особой ненавистью в голосе. Осторожно и очень медленно она подошла к шнурку колокольчика, дернула за него и тяжело опустилась в кресло, потонув в пене шелка.

— Теперь иди. Мне надо принять лекарство. Это довольно неприятно. Моя служанка следит, чтобы я принимала столько, сколько прописано.

С книгой под мышкой и шляпой в руке Томас стоял, не зная, что предпринять. Верить ей или не верить? Плохо, что Присцилла не желает полностью развеять его сомнения. Правда ли, что она умирает? Мать его сына…

— Присцилла, я… Ты мне правду сказала? Обо всем?

— Я говорила то, что говорила, Томас. Я ничем тебе не обязана. Думай, что угодно. А теперь уходи.

— Мне жаль, что ты заканчиваешь свои дни так.

Присцилла отмахнулась от слов Томаса.

— Я сожалею только о том, что не вышла замуж за мужчину, который полюбил бы меня так, как майор Эндрю Дункан.

— Я тоже об этом сожалею, — признался Томас.

— Но я по крайней мере была хорошей матерью и родила троих чудесных детей.

— Да, Присцилла, все правильно. Никто не вправе винить тебя.

— Пришли ко мне Вернона. Пусть приезжает, как только сможет, и без жены. Сам-то он, возможно, самый счастливый муж на свете, но всем остальным вокруг него приходится из-за этой женщины держаться настороже.

— Это и моя мама говорит.

Присцилла вымученно улыбнулась.

— Джессика, как всегда, на высоте. Она не из тех, кого можно обвести вокруг пальца.

Вошла служанка, неся на подносе лекарства. Она направилась прямиком к своей хозяйке, которая неподвижно сидела в кресле у окна. Поставив поднос на стол, служанка зашторила окно. В комнате стало еще мрачнее, чем прежде. Присцилла прикрыла глаза, словно позабыв о присутствии Томаса. Служанка вытащила пробку из бутылочки с лекарством. Мужчина подошел к креслу и пожал Присцилле руку. Та никак не отреагировала.

Когда Томас развернулся, чтобы уходить, женщина, не размыкая глаз, произнесла:

— Томас! Есть способ развеять все сомнения.

Мужчина замер на месте.

— Какой?

— Прочти мою книгу.

Присцилла широко раскрыла рот и приняла ложку со снотворным.

Глава 95

Томас вернулся домой рано вечером. Для него подогрели ужин, но мужчина отказался есть. Обменявшись с Жаклин нежными, длившимися долго-долго объятиями, Томас поднялся наверх и отправился в комнату матери, неся с собой прощальный подарок Толиверам, сделанный Присциллой. Сидя в купе вагона первого класса, он смотрел на мелькающие вдали огоньки светящихся окон, но перед его мысленным взором неслись картины из прошлого. Он вспоминал, как Присцилла жаловалась ему, что Джессика больше привязана к мальчикам, чем к Регине. Томас тогда посчитал ее заявление полной чушью. Его мама любит всех своих внуков одинаково. Просто Джессика привыкла иметь дело с мальчиками, поэтому чувствует себя в их обществе увереннее. Из-за своей непроходимой глупости он ни разу не задумался над тем, чем вызвана эта отстраненность по отношению к родной внучке. Томас видел только то, как маленькое веснушчатое личико дочери освещается улыбкой и руки тянутся к бабушке, когда та появляется в пределах ее видимости. Видение за видением проносилось в его памяти. Присцилла была совершенно права, а вот он оказался слепым дураком. Ему следовало все понять еще тогда, когда жена призналась, что читала дневники свекрови, дабы выяснить, знает ли Джессика о ее романе с майором.

Холодок пробежал по спине Томаса, когда он осознал, что Джессика с самого рождения Регины подозревала, что та от Эндрю Дункана. Подозревала, так как точно определить было просто невозможно. Томас прожил долгие годы, мучаясь неуверенностью насчет происхождения Регины. Это было сродни клинку, который нельзя вытащить из раны, иначе истечешь кровью. До сего времени Томас мирился с неизвестностью, но теперь понял, что не сможет более выносить эту гложущую, ноющую боль. Он должен узнать то, что знает мама. Томасу хотелось верить Присцилле, ему ужасно хотелось ей поверить, но он не мог. Разве что в случае, если Джессика приведет какие-нибудь доказательства того, что Регина была его плотью и кровью. Присцилла была права, когда заявила, что его мама не из тех, кого можно обвести вокруг пальца.

Джессика открыла дверь в ночном пеньюаре, но спать она еще не ложилась, а пила, как обычно, свой вечерний горячий шоколад. Мама удивилась, завидев сына.

— Что случилось, сынок?

— Мама! Мне надо с тобой поговорить.

— С удовольствием.

Томас так никому и не рассказал о той ночи в его спальне, о сделанном Присциллой признании в адюльтере и о том, что отцом Регины был другой мужчина. Восемь лет Томас носил эту тяжесть на сердце, но теперь пришло время от нее избавиться.

— Мама, ты знала о ее связи с Дунканом? — спросил Томас, рассказав о причинах развода и лживом заявлении Присциллы.

— Ты не понимаешь, почему я тебе ничего не рассказала? — удивилась Джессика. — А что бы хорошего из этого могло получиться? К тому же я только подозревала Присциллу в измене. Я ни в чем не была уверена.

— Но ты относилась к Регине так, словно была уверена в грехе ее матери.

Покрытые морщинами щеки Джессики вспыхнули румянцем, выдавая ее стыд.

— Да, ты прав. Я надеюсь, ты меня простишь, хотя сама себя я до сих пор корю за это. Тогда я была уверена, что Эндрю Дункан — отец Регины, а сейчас я думаю наоборот.

— Почему? Что заставило тебя передумать?

Джессика отложила на столик книгу о Толиверах, которую до этого пролистывала. Томас понимал, что она специально это делает. Ей надо собраться с мыслями. Его мама была не из тех, кто говорит на серьезные темы, предварительно все не обдумав.

— Сейчас уже не важно, откуда мне это известно, — грустно улыбнувшись, наконец сказала Джессика. — Считай это интуицией бабушки, но Присцилла предоставила тебе достаточно информации. Теперь твое сердце может успокоиться.

— Ты думаешь, я могу ей верить?

— Да, сынок. Присцилла сказала тебе правду.

— Откуда такая уверенность?

— В таких случаях, дорогой, следует определять правду на основе того, что ты знаешь о человеке. Ты знаешь, что Присцилла ненавидит тебя так сильно, как может ненавидеть только отвергнутая женщина. Если бы Эндрю Дункан был Регине отцом, с какой стати она решила бы вытаскивать занозу сомнений из твоей души? Когда Присцилла разговаривала с тобой, она заботилась не о твоем душевном спокойствии, а о своей бессмертной душе. Представь себе, как трудно умирать, имея на совести такую тяжкую ложь, которой Присцилла отравила тебе душу. Думаешь, у твоей бывшей нашлось бы столько храбрости? Я уверена, что Присцилле хочется, чтобы ты не поверил ее исповеди и жил, мучаясь, до конца своих дней. Но она очистила свою совесть, примирилась с Создателем, и больше ее ничего не интересует. Поверь мне, сынок, и не пятнай своих воспоминаний о дочери.

Томас задумался над словами матери. Ему никогда не удастся наверняка, на все сто процентов увериться в том, что Регина — его плоть и кровь, но Томас успел в достаточной мере изучить Присциллу, чтобы не сомневаться в том, что ход рассуждений живой легенды Хоубаткера, сидящей напротив него, вполне логичен. Его мама никогда не пускала его по ложному следу. Джессика уверена, что Регина — его дочь, и этого вполне достаточно. На мужчину снизошло чувство необыкновенного облегчения. Так, должно быть, чувствует себя человек, которого похоронили живьем, а потом откопали, и он жадно вдыхает свежий воздух. Едва сдерживая слезы, Томас поднялся и поцеловал в щеку женщину, даровавшую ему жизнь. Конечно, он ее простил. Джессика терзалась сомнениями насчет происхождения Регины дольше его и теперь наверняка мучается сожалениями из-за того, что частично отказывала в любви лучшей из Толиверов.

Томас смахнул капельку влаги, упавшую матери на щеку.

— Спасибо, мама. Спокойной ночи. Я верю тебе.

— Куда спешишь, сынок? Куда ты собрался в такой поздний час?

Томас взял в руки принесенную с собой книгу.

— Надо повидать Вернона. Я должен сказать ему, что его мать умирает.

Джессика прислушалась к удаляющемуся звуку шагов сына. Несмотря на печальный разговор, который предстоял Томасу, матери показалось, что он двигается очень бойко. Как хорошо, что она дожила до этого времени. Как хорошо, что смогла избавить сына от этой боли, всю глубину которой она не осознавала. Как хорошо, что, повинуясь внезапному вдохновению, она сумела представить дело так, что слов Присциллы оказалось достаточно. Томас ей поверил, и теперь ей не стоит бояться того, что под давлением сына придется рассказать всю правду так, как она ее понимает.

Я давно знала, что Регина — твоя дочь, Томас. Типпи когда-то сказала мне, что настанет день, и я с полной уверенностью узнаю, наша ли она плоть и кровь.

Как ты можешь быть уверена?

Регина умерла, сынок. Если бы отцом ее был кто-то другой, она бы осталась жива.

Но… конечно же, она ни за что не повела бы с Томасом подобный разговор. Будучи любящей матерью, Джессика не стала бы возлагать на плечи сына тяжесть вины за смерть Регины. Благодаря поведению Присциллы Джессика смогла убедить Томаса посредством логики, единственного языка, который он понимает.

Бывшая жена указала правильное направление, посоветовав Томасу прочесть историю Толиверов, записанную в ее книге. Доказательство, которое сын искал, всегда было у него перед самым носом, в генеалогическом древе его рода, но он так ни о чем и не догадался. Томас, в отличие от Присциллы, в проклятие не верит.

Восемь лет назад, в ночь, когда тело Регины доставили в отчий дом перед похоронами, Вернон пришел в спальню бабушки. Его глаза осоловели от горя, вызванного смертью сестры и тем бесспорным фактом, что браку его родителей пришел конец. Вернон хотел знать, о каком проклятии кричала его мать. Тогда внуку исполнилось уже двадцать два года. Он был писаным красавцем, но горе сделало его похожим на маленького мальчика, который в детстве забирался к бабушке на колени, когда хотел «подластиться», как называла это Эми.

Джессика в общих чертах описала происхождение этого суеверия. Она видела, как лицо внука принимает все более скептическое выражение.

Когда бабушка кончила свой рассказ, Вернон подытожил услышанное в нескольких предложениях:

— Как я понял, бабушка, эта… анафема на Сомерсет наложена из-за того, что мой дед взял в жены тебя, а не другую девушку, на которой он обещал жениться прежде. В результате этого, как он считал, погиб его сын, а после появления на свет моего отца ты не могла забеременеть…

Джессика понимала, что слова эти кажутся просто нелепыми, учитывая то обстоятельство, что многие семьи пережили подобного рода трагедии. Но на этот раз дело касалось смерти детей Томаса.

— А потом проклятие усугубил отец, женившись на моей матери без любви, — с недоверчивым видом произнес Вернон.

— Твоя мама в это верит.

Вернон с явным облегчением вздохнул. В молодости люди часто ошибочно принимают простые объяснения в качестве исчерпывающего ответа на свои вопросы.

— Спасибо, что рассказала, бабушка. А я-то боялся, что здесь все гораздо серьезнее. Бедная мама совсем помешалась. Нельзя ее за это осуждать. — Внук поднялся, явно успокоенный, и, грустно улыбнувшись, добавил: — Помнишь, как ты читала нам из Аристотеля? Он писал, что одна ласточка весны не делает. Смерти детей в двух поколениях, каковы бы ни были браки, нельзя считать закономерностью… проклятием. В любом случае я не собираюсь повторять ошибки отца и деда. Я женюсь только по любви.

Выходя, Вернон оглянулся. По его губам скользнула улыбка, напомнившая Джессике улыбку покойного мужа. Старея, ее сын Томас набирал в весе. В широких плечах и дородном теле сына она замечала наследие мужчин из рода Виндхемов. А вот Вернон фигурой пошел в деда. Оба они обладали поджаростью своего аристократичного предка.

— И еще, бабушка, — заявил Вернон, — какой бы замечательной ни была та женщина, которая осталась в Южной Каролине, мой дед не ошибся, предпочтя ей тебя.

Джессике до сих пор приятно было вспомнить комплимент внука. Она тогда почувствовала большое облегчение. Бабушка боялась, что внук спросит, верит ли в проклятие она сама. Спустя две недели на могиле Регины Елизаветы Толивер Мак-Корд воздвигли надгробный камень. Джессика набрала полную корзину алых роз и принесла ее на могилу.

Глава 96

Осенью 1895 года, с отрывом в несколько недель, жены Вернона, Джереми Третьего и Абеля произвели на свет здоровеньких мальчиков весом девять фунтов каждый. Дарле захотелось, чтобы ее сына назвали Майлзом в честь ее дедушки. Вернон возражать не стал. Мальчик совсем не походил на кого-либо из Толиверов, зато унаследовал высокий лоб и довольно острый нос отца Дарлы и других Хенли, которых Вернон видел на фотографиях. Сына Джереми Третьего назвали Перси, а Абель Дюмон нарек своего отпрыска Олли.

Все трое малышей вместе с матерями прекрасно себя чувствовали. Вернон испытал большое облегчение оттого, что Дарле понравились жены его лучших друзей. Она любила находиться в их обществе. Мужчина опасался того, что его жена будет чувствовать себя ущербной в присутствии выпускниц пансионов, дочерей очень богатых родителей. Джереми Третий женился на Беатрисе, весьма одухотворенной девушке из Атланты, чей отец владел небольшим флотом торговых судов. Абель взял себе в жены наследницу текстильного бизнеса, бойкую девчонку по имени Пикси из городка Вильямсбург, штат Вирджиния.

Трудно было не завидовать Пикси и Беатрисе. Их мужья могли себе позволить покупать женам лучшее из лучшего. Если же денег все же оказывалось недостаточно, женщины и сами имели вполне тугие кошельки. Отец Беатрисы в качестве свадебного подарка решил «преподнести» молодоженам новый дом. Он встретился с Уориками незадолго до свадьбы и нашел, что Уорик-Холл, несмотря на всю свою грандиозность и величие, слишком переполнен, чтобы считаться уютным домом, подходящим для новобрачных. «Баронское поместье» приютило три поколения Уориков: Джереми-старший, два его сына с женами, а также трое холостых внуков, если не считать Джереми Третьего. Отец Беатрисы боялся, что его дочь «потеряется» среди стольких Уориков, не говоря уже о том, что хозяйкой дома ей точно не быть.

На Хьюстон-авеню снесли один из довоенных особняков и возвели на его месте замечательный дом, оснастив его всеми современными удобствами. Двухэтажное, украшенное колоннадами чудо градостроительства могло похвастаться унитазами со смывом, водопроводом и электрическим освещением. Любящий папа не остановился ни перед какими расходами, украшая интерьер комнат, благоустраивая сад и покупая лучшую мебель.

Абель и Пикси решили остаться жить в семейном шато вместе с Арманом, чья жена скончалась в прошлом году от рака, и вторым его сыном Жаном, который так и остался холостяком. Пикси, единственный ребенок в семье, чьи родители умерли, сказала, что не против стать «королевой в доме, полном мужчин».

«Подданные» ее обожали и позволяли Пикси хозяйничать в доме так, как она считала нужным. Одной из первых обязанностей молодой супруги стало привнести в дом новую жизнь. Это желание было в самой тактичной форме доведено до ее сведения. Смерти матери и жены Армана, последовавшие одна за другой, омрачили жизнь всех обитателей особняка. До их кончины в доме ничего не менялось в память об Анри — даже малюсенькая кружевная салфетка на спинке кресла. Пикси, чуткая ко всему окружающему, принялась удалять все напоминания о временах болезни и потерь, не оскорбляя при этом хорошего вкуса прежних хозяек. Тьму сменил свет, а современное пришло на смену устаревшему. В результате титанических усилий Пикси возникло дорогостоящее чудо грации и красоты, вызвавшее слезы облегчения на глазах у Армана.

— Наконец мы сможем вздохнуть спокойно в нашем старом доме, — заявил он.

Уорики и Дюмоны могли себе позволить жить в роскоши. Они входили в число самых богатых семейств штата, хотя и не имели привычки сорить деньгами. Лесозаготовки стали самой большой и доходной отраслью в экономике Техаса. «Универсальный магазин Дюмона» оставался меккой для модников и модниц со всего штата. Позолоченный век[50] в Америке клонился к закату. Настал период беспрецедентного потребительства, вызванного бурным ростом железных дорог, банков, промышленного производства, торговли и новых средств связи, чему способствовали новейшие изобретения и открытие нефти. Хотя Техас, как и весь Юг, оставался чуть в стороне от галопирующего процветания страны в целом, финансовый потенциал штата был просто безграничен. Единственной депрессивной отраслью, с трудом сводящей концы с концами, было сельское хозяйство. Засуха, хлопковый долгоносик, низкие цены на хлопок и непомерные железнодорожные издержки самым негативным образом сказывались на доходах от Сомерсета.

Когда они поженились, Вернон надеялся дать своей жене все, что пожелает ее сердце, хотя Дарла ни о чем просить не собиралась — помимо любви и внимания, которые он с радостью готов был ей дать. Сначала Вернон очень волновался, не зная, как лучше объяснить молодой супруге истинное состояние их финансов. К его удивлению, Дарла с легкостью приняла тот факт, что вышла замуж отнюдь не за богача. «Мы не такие богатые, как прежние Толиверы, но времена меняются, и мы вновь будем на коне», — пообещал он жене.

Пройдет еще несколько лет, на полях Сомерсета соберут богатый урожай, который покроет издержки минувших «худых» лет, и Толиверы вновь разбогатеют. Вернон и его отец не сомневались, что следующий урожай будет обильным. Прошли благоприятные для хлопчатника дожди. Каждый раз, открывая «Полное руководство по выращиванию хлопчатника для фермеров», Вернон и Томас читали о новых применениях, которые находили для хлопка и хлопкового масла. Конкуренция между производителями ослабела, поскольку все больше и больше фермеров переходили на выращивание других сельскохозяйственных культур. Благодаря более эффективному земледелию Вернон и его отец были в состоянии справиться с хлопковым долгоносиком. Благодаря удобрениям хлопчатник рос куда быстрее, чем в прежние времена. Теперь эту культуру высаживали раньше, на менее заболоченной почве и подальше от лесов, которые изобилуют различного рода вредителями. Конгресс начал вводить в действие антимонопольное законодательство, положившее конец железнодорожным монополиям с их непомерными грузовыми тарифами. Это обернулось большим благом для фермеров.

Вернон пообещал жене, что если она наберется терпения, то со временем сможет одеваться в «Универсальном магазине Дюмона» и, само собой разумеется, переберется жить в особняк на Хьюстон-авеню.

Дарла сказала, что не спешит. Хлопая золотистыми ресницами, она притянула мужа к себе и поцеловала. Женщина сказала, что у нее есть все, о чем когда-то она могла только мечтать, — миленький маленький домик, любимый муж и сын.

Вернон едва мог поверить своему счастью. Что за прекрасная женщина рядом с ним! Прошло несколько лет, прежде чем он осознал жгучее желание его жены ни в чем не уступать другим, как бы богаты они ни были. Что касалось красоты, то тут у Дарлы не было конкуренток, а вот стесненные материальные обстоятельства, в которых оказались Толиверы, не были секретом для их друзей, поэтому Дарла старалась произвести наибольшее впечатление на окружающих с теми ограниченными возможностями, которые у нее были, затмевая при этом ни в чем не знающих недостатка Пикси и Беатрису.

То и дело повторяя, что она «выросла в бедности», Дарла поражала всех своей бережливостью. Она, как говорится, умела испечь каравай из крошек. Благодаря своим кулинарным талантам, Дарла умудрялась составлять из самых простых продуктов такие кушанья, что все, даже те, кто мог выставлять у себя самые дорогие яства, только ахали и охали. Ткани молодая женщина покупала на складе в Маршалле, куда Арман и другие торговцы сплавляли остатки прошлогоднего завоза, впоследствии распродаваемого со скидкой. Слыша похвалы в адрес штор на окнах и платьев, которые соперничали по красоте с нарядами самых богатых представительниц местного общества, Дарла никогда не забывала признаться, что «без помощи Исаака Зингера здесь не обошлось». Все наряды шились ее маленькими ручками на швейной машинке.

Домашняя прислуга состояла из двух служанок, одной из которых была Сэсси, дочь Эми. Она помогала Дарле присматривать за Майлзом. Держать дом в идеальной чистоте, так, как требовала от служанок Дарла, было просто невозможно, поэтому, как рассказывала Сэсси матери, «она, как моряк, вынуждена вычерпывать воду из протекающей лодки». Ни один гость, навещавший одноэтажный, обшитый белыми досками домик, который снимал для своей семьи Вернон Толивер, не мог сдержать своего восторга по поводу чистоты, порядка, мира и гармонии, царящих там.

Вернона несколько удивляла одержимость жены тем, чтобы быть (или казаться) не хуже, а лучше своих богатых подруг. Прежде никто из трех семейств Толиверов, Дюмонов и Уориков не пытался пустить друг другу пыль в глаза. Уровень достатка не имел никакого отношения к их многолетней дружбе. Вернон радовался тому, что жены Джереми Третьего и Абеля уважительно относятся к их дружбе и не отличаются особой претенциозностью.

Вернон приписывал чрезмерное усердие Дарлы ее желанию вызвать в нем чувство гордости. Жена не хочет, чтобы он когда-либо пожалел о том, что не женился на ком-либо побогаче. Вернон уверял ее днем и ночью, что лучше жены на свете быть не может. Ни одна женщина, ходящая по земле, не могла бы до такой степени воодушевлять мужчину. Он чувствует себя среди друзей и в обществе королем.

Впрочем, Вернон видел на горизонте две тучи, грозящие омрачить его домашнее счастье. Несмотря на все их старания, Дарла пока не забеременела снова (хотя то же относилось и к Пикси с Беатрисой), что невольно наводило Вернона на мысль о «проклятии Толиверов», каким бы смехотворным это ни казалось. Второй мрачной тучей висело над ним разочарование в сыне. Майлзу уже исполнилось четыре года. В его возрасте Вернон с радостью проводил дни напролет с отцом на землях Сомерсета. Он любил, когда работники на плантации с ним панькаются, обожал есть арбузы прямо с баштана, ухаживать за животными и играть с негритятами. Но больше всего маленький Вернон любил ездить со своим отцом в поля. Так же было и у его отца с дедом. Приезды же на плантацию Майлза кончались слезами и детской истерикой спустя несколько минут после того, как Вернон снимал сына с фургона. Каждая попытка уговорить его немного расслабиться и повеселиться вызывала водопад жалоб и слез. Майлз не любил сидеть в седле. Лошади его пугали. Кожа натирала ему ноги. Дети работников казались ему слишком грубыми. От свиней и коз воняло. Солнце палило. Мухи и комары донимали. Майлз вечно был голоден, хотел пить и волновался. Он то и дело просился домой.

— Ребенок просто слишком мал, чтобы относиться к плантации так, как относишься к ней ты, Вернон, — говорила мужу Дарла. — Дай ему время.

У Вернона, впрочем, имелось неприятное предчувствие, не вполне обоснованное, как он сам себя убеждал, что любовь мальчика к земле, которую так любит его отец, со временем не появится. Дарла равнодушно относилась к ежедневной работе и заведенным порядкам на плантации, которую Сайлас Толивер вырвал у дикой природы, а его сын Томас сберег такой большой ценой. Жена выслушивала с вежливостью, но без особого интереса, его рассказы о трудовых буднях на плантации, о событиях, от которых зависело их благополучие. Вернон подозревал, что Майлз в этом отношении пойдет по стопам Дарлы. Что станет с Сомерсетом, если его сын и единственный наследник не захочет пойти по стопам отца?

Но потом одно из облаков развеялось: Дарла сообщила, что беременна.

Глава 97

— Дарла надеется, что родится мальчик, — сообщила Джессика Джереми.

— Девочка в семье — это хорошо, — сказал тот. — Она внесет свежую струю. А кого хочет Вернон?

— Он не против дочери, но наши маленькие девочки имеют плохую привычку умирать молодыми.

— А-а-а-а… — произнес Джереми в свойственной ему манере.

Было видно, что больше на эту тему говорить он не хочет. Джессика научилась понимать настроение друга не хуже, чем он — разбираться в «выражении» ее бровей.

— Вернон признался мне, что, если родится девочка, он будет настаивать, чтобы она называла его папой, — сказала Джессика. — Ему не нравится, что Майлз предпочитает называть его отцом. Он говорит, что не настолько стар для такого обращения. Это Дарла научила сына звать Вернона отцом.

— А-а-а-а… — вновь произнес Джереми.

— Да уж.

Вновь наступила осень. До конца XIX столетия оставалось три месяца. По всей стране люди с нетерпением ожидали наступления нового века. В бельведере старые друзья часто болтали на эту тему. Джессика сообщила Джереми, которому читала главы будущей книги, что пуристы считают: новое столетие начнется 1 января 1901 года, так как по григорианскому календарю годы считают от одного до ста. Джессика радовалась тому, что прагматики с ними не согласны и считают по древнему астрономическому правилу от нуля до девяноста девяти. Старушка вслух опасалась, что не доживет до нового столетия, если за начало такового принимать 1901 год.

— Не стоит, Джесс, — предостерег собеседницу Джереми.

— Просто констатирую факт, Джереми. Старое тело уже не то, что прежде. Оно дает о себе знать каждое утро, когда я встаю с постели.

— Ну да.

Джереми закинул ногу на ногу. Старик сидел на качелях в бельведере. По его внешнему виду Джессика догадалась, что ее упоминание о неизбежности конца омрачило его настроение. Ей было восемьдесят два года, ему — девяносто три. Джессика переменила тему разговора. Она получила письма от Сары Конклин и Типпи. Внешнеторговая палата избрала Сару в числе других представлять «женщин Бостона минувшего столетия». Типпи запустила в производство новую линию одежды для передовых женщин, которые в последнее время все чаще и чаще давали знать о себе в обществе. Они хотели быть полезными и независимыми.

— Комфортно, практично и эстетично, — процитировала Джессика описание, данное Типпи своим новым фасонам одежды.

Джереми встретил ее рассказ своим всегдашним «а-а-а-а». В конце концов Джессика перешла к тому, из-за чего прислала старику записку с приглашением встретиться. Женщина потянулась к маленькой коробочке для драгоценностей, которую принесла с собой в бельведер.

— Джереми, дорогой, я хочу попросить тебя кое о чем.

— Все что угодно, Джесс. Ты ведь и сама знаешь…

— Ты мог бы продать это вместо меня?

Джессика открыла крышку коробочки. Внутри лежала изумрудная брошь, которую отец подарил ей на восемнадцатилетие. В глазах старого друга промелькнули узнавание и удивление.

— Джесс! Именно эта брошь была на твоем платье, когда я впервые тебя увидел! — воскликнул он.

— У тебя хорошая память, Джереми.

— Как бы я мог такое забыть?

На долю секунды, как показалось Джессике, его глаза увлажнились. Она перевела взгляд на брошь. Утренний солнечный свет зажег зеленое пламя в серединке камня на ее старой ладони.

— После того вечера я ни разу ее не надевала, — задумчиво произнесла она, — хранила на черный день. Человек, имеющий деловую хватку, сможет выручить за нее немалую сумму.

— Зачем, ради всего святого, ты решила ее продать?

— Мне нужны деньги, чтобы издать мою книгу, мои «Розы». Своих денег у меня недостаточно. Я не смогла заинтересовать ни одного издателя. Никто не согласен заплатить мне за привилегию издать историю наших семей. Кто захочет купить мою книгу? И сейчас не то время, чтобы просить денег у Томаса.

— А-а-а… Джесс, — Джереми взял брошь из коробочки и с восхищением стал разглядывать драгоценность. — Красиво… Редкая штучка. На праздновании дня твоего рождения эта вещица выглядела просто изумительно. Почему бы тебе не оставить брошь себе, а я заплачу за издание твоей рукописи?

— Нет, Джереми. Это будет противоречить желаниям Сайласа и договору, который он, ты и Анри заключили, когда обосновались здесь: никогда не брать и не давать взаймы денег друг другу. Этот договор помогал нашим семьям сохранять дружбу. Кроме того, я не хочу, чтобы после моей смерти эта брошь стала камнем преткновения между Жаклин и Дарлой. Зная характер Жаклин, я уверена, что она уступит брошь Дарле. Лучше я ее зарою куда подальше. Так ты мне поможешь?

— Конечно же, помогу. Я знаю человека, который заплатит за брошь хорошую цену.

— И еще, Джереми…

— Да, Джесс?

— Не добавляй денег от себя. Пообещай.

— Я обещаю, Джесс.

Следующим утром Джереми поехал на поезде в Хьюстон. Он считал обязательным для себя покровительствовать местным городским торговцам, где бы ни оказался, но природа предстоящего ему нынче дела требовала осмотрительности и анонимности. Джереми направлялся в ювелирный магазин, в котором когда-то покупал каменья редкого качества в подарок своей покойной жене. Он не страдал, подобно Джессике, от затруднительного положения, когда пришло время передать драгоценности Камиллы двум невесткам, а теперь Беатрисе, жене Джереми Третьего. Камилла гордилась бы, увидь она, что ее драгоценности теперь носят женщины, на которых женаты мужчины из рода Уориков. Вообще-то, Джереми считал себя очень счастливым человеком.

Тан и Тадеус Оппенхаймеры были близнецами, совместно владевшими ювелирным магазином, который посещали только очень богатые люди. Тан продавал, а Тадеус покупал. Джереми сообщил элегантно одетой продавщице, что хочет видеть Тадеуса. Бросив взгляд на визитную карточку и дорогую одежду визитера, продавщица провела его прямиком в мастерскую, располагавшуюся в глубине магазина.

— Боже мой! Какое великолепие! — заявил Тадеус, рассматривая брошь через ювелирную лупу.

С помощью этого маленького инструмента ювелиры определяют качество драгоценных камней.

— Хотя мне не следовало говорить вам об этом. Вы сейчас запросите у меня целое состояние.

— А Тан продаст брошь за два состояния, — возразил Джереми.

— Он может, — тихо согласился Тадеус.

Потом он назвал цену.

— Согласен, — сказал Джереми.

— Мы тотчас же выставим брошь на продажу, — пообещал ювелир. — Думаю, ее купят уже к концу дня.

— Скорее всего, — согласился Джереми.

Он отобедал в «Таунсмене», мужском клубе Хьюстона, членом которого являлся. Деньги, вырученные за брошь, оттопыривали ему бумажник. Джереми не торопился, сидя в комнате для отдыха и наслаждаясь бренди и кофе. Там он вел беседу с другими титанами промышленности и познакомился между прочим с одним нуворишем. Тот был из Корсиканы в Восточном Техасе. В 1897 году этот человек бурил неглубокую артезианскую скважину на своей земле, а наткнулся на нефть и природный газ. После приятной беседы с новичком Джереми взглянул на циферблат своих золотых карманных часов. Он решил, что прошло достаточно времени: брошь инвентаризировали, почистили, отполировали, назначили цену и выставили под яркие огни в одной из стеклянных витрин магазина Оппенхаймеров. Надо поторапливаться.

За прилавком стоял Тан. Джереми увидел, что брошь поместили на подставке в особую, только для нее предназначенную витрину, расположенную при входе так, чтобы сразу попадаться на глаза каждому входящему.

— Я хотел бы приобрести эту изумрудную брошь, Тан, — заявил Джереми.

Совладелец магазина очень удивился.

— Но… Вы ведь только что продали ее нам, мистер Уорик.

— А теперь я желаю выкупить ее… за назначенную вами цену, конечно же.

— Ну… да. Как пожелаете, мистер Уорик.

Джереми выписал Тану чек.

— Не надо ее упаковывать, Тан. Когда я приеду домой, то положу ее в сейф.

— Значит, эта вещица не для красивой женщины, мистер Уорик?

В голосе ювелира прозвучало едва сдерживаемое изумление, которое не покидало его с той минуты, как Джереми вошел в магазин.

— В памяти, Тан, все осталось в памяти.

Джессика удивленно пересчитала банкноты.

— Так много, Джереми? Ты обещал, что не будешь добавлять своих денег.

Джереми поднял руки вверх.

— Как обещал, так и сделал. Ровно столько ювелир заплатил мне за брошь. Поверь мне, он выручит после продажи гораздо больше.

— Интересно, кто ее купит, — задумчиво промолвила Джессика.

— Думаю, мужчина, очень влюбленный в женщину, — сказал Джереми.

Глава 98

Новый 1900-й год Джессика встретила, поставив перед собой нешуточную задачу: написать историю семейств, основавших Хоубаткер. Первые три месяца она планировала подбирать материал, а еще полгода отводила на собственно написание. Джессика надеялась, что сможет предоставить рукопись издателю в начале октября, так, чтобы времени хватило на верстку и печать «Роз». Ей хотелось подарить по экземпляру своего сочинения друзьям во время традиционного совместного празднования Рождества.

Денег у нее вполне хватило на покупку пишущей машинки «Ремингтон» и оплату услуг машинистки и корректора. Проведя собеседования с несколькими квалифицированными специалистами, а их в городке было не так уж много, Джессика остановила свой выбор на молодой женщине, которая работала секретарем и, нуждаясь в деньгах, согласна была печатать под диктовку. Для исправления грамматических ошибок Джессика наняла репортера из газеты Хоубаткера, с трудом сводившего концы с концами.

— До замужества Дарла зарабатывала себе на жизнь, проверяя гранки для одного издательства, мама. Почему бы тебе не воспользоваться ее услугами?

Джессика бросила на сына многозначительный взгляд, который Томас истолковал превратно.

— Хорошо, — пошел он на попятную. — Она беременна. Дел — невпроворот. Понимаю. Дарла просто не справится.

— Какой ты догадливый! — сказала мать.

Джессика, девушка-секретарь и репортер образовали вполне гармоничный коллектив, который собирался дважды в неделю. Эми с удовольствием угощала гостей чаем и выпечкой. Остальные дни напролет Джессика просиживала у себя, обложившись записными книжками, тетрадями, планшетами и карандашами. Из своих покоев она выходила только на время обеда или ужина.

— Время, кажется, стало особенно ценно для твоей мамы, — однажды заметила в разговоре с Томасом Жаклин. — Думаешь, она «слышит грохот приближающейся колесницы времени»?

Эта фраза была взята из полюбившегося как ей, так и Джессике сочинения Эндрю Марвелла[51]. Женщины порой декламировали друг другу это стихотворение.

— Ей скоро исполнится восемьдесят три года, — ответил Томас. — Не удивлюсь, если так оно и есть.

— Жаль, — тихо промолвила Жаклин.

Ей не хватало общения со свекровью. Прежде они часто вместе читали, работали в саду или ездили на велосипедах. В последнее время Жаклин чувствовала себя одиноко. Томас дни напролет пропадал на плантации. Хлопок вновь стал востребованным товаром на рынке. На заре нового столетия было видно, что только лесозаготовки могут конкурировать с хлопковым маслом в экономике Техаса. Теперь фабрика Толиверов по производству масла работала круглые сутки, чтобы удовлетворить возросший потребительский спрос. На территории штата, да и вообще на Юге, были построены текстильные фабрики, соперничающие с аналогичными предприятиями на Севере. Сомерсет занимал лидирующее положение в поставках миллионов бейлов хлопка для удовлетворения отечественных и зарубежных потребителей. Благосостояние Толиверов росло.

В начале апреля, когда Джессика уже третий месяц работала над книгой, Жаклин предложила Томасу кое-что, определившее ее дальнейшую судьбу. До родов Дарлы оставалось около месяца. Они обещали быть трудными. Последний месяц она провела в постели. Сэсси, на подхвате у которой была всего лишь одна служанка, не считая четырехлетней дочери Панси, с ног сбилась, удовлетворяя капризы раздражающейся по малейшему поводу хозяйки. Арендованный домик оказался слишком мал, чтобы там можно было поселить больше служанок, поэтому Жаклин предложила всей семье переселиться в особняк на Хьюстон-авеню. «Пока не родится ребенок, а Дарла снова не встанет на ноги», — сказала она. Томас сможет чаще видеться с внуком, а Эми будет рада, если дочь и внучка будут жить под одной крышей с ней.

Томасу эта идея не понравилась. Бог свидетель, он не отличался проницательностью, когда дело касалось женщин, но на этот раз с самого начала догадался о причине, по которой его невестка желает жить где угодно, лишь бы не с родней мужа. Дарла относилась к тому типу женщин, которые не любят делиться тем, что считают своим. В этот круг в случае Дарлы входили муж, сын и дом.

С другой стороны, Томаса не на шутку тревожило благополучие младенца во чреве матери. Сэсси жаловалась Эми на раздражительность и ипохондрическое настроение своей хозяйки. Хорошо отразиться на здоровье и развитии внука это не могло. У Вернона должен появиться еще один наследник. Томас любил Майлза, но у мальчика было слишком много от Хенли, слишком много от его матери. Хотя ребенок был еще мал, ни дед, ни отец не считали, что, повзрослев, он сможет встать за штурвал Сомерсета.

Поэтому Томас дал добро, и спустя пару недель семья Вернона Толивера перебралась в одно из крыльев особняка на Хьюстон-авеню. Хотя Дарла, как и прежде, чувствовала себя не особенно хорошо, настроение беременной улучшилось. Она даже забыла о своих обязанностях по дому и больше времени уделяла приятным мыслям о предстоящих родах. До этого окружающие терзались опасением по поводу того, что именно вследствие недостатка любви к младенцу Дарла так плохо переносит свою беременность, а злость срывает на домочадцах, разрушая хорошо налаженную жизнь в своем доме. Когда она была беременна Майлзом, то все проходило куда легче.

В начале мая, после восьми часов очень трудных родов, Дарла разрешилась от бремени Мэри Региной Толивер. Когда девочку положили ей на руки, обессиленная мать не выказала и тени подобающей в этом случае радости. Напротив, все члены семьи и слуги увидели, насколько Дарла разочарована тем, что родила не мальчика. Стоявшие у постели роженицы отец, дед и прабабушка ребенка, напротив, с радостным изумлением смотрели на новорожденную. Черные волосики, ямочка на подбородке, элегантная форма головы, ручек и ножек — все свидетельствовало о том, что перед ними одна из Толиверов.

Жаклин, стоявшая в ногах кровати, видела тот же самый восторг на лице мужа, что и много лет назад на праздновании шестнадцатилетия Регины, когда Томас смотрел на свою дочь. Мужу будет трудно разлучиться с этим ребенком, пусть даже дом родителей малышки находится в этом же городе. То, что семья Вернона перебралась к ним — во благо. После переезда Жаклин стало ясно, что Дарла оценивает свое временное местожительство с позиции новых обстоятельств, в которых очутилась ее семья. Вернон упрочил материальное положение растущей семьи, и теперь им требовался дом, более соответствующий их социальному статусу и потребностям. Какое место подходит для этого в большей мере, чем особняк, в котором родился ее муж? Новорожденная внучка станет порукой успеха. Жаклин больше не будет здесь хозяйкой.

Мрачные предчувствия женщины вскоре воплотились в реальность. Дарла, тихо и без лишней суеты, не привлекая внимания мужа и свекра, дала Жаклин понять, что, будучи мачехой Вернона, та не является законной хозяйкой этого дома. Будет справедливым, если она, Дарла, супруга наследника Сомерсета и мать его детей, займет место покойной Присциллы.

Жаклин исполнилось уже шестьдесят лет. У нее не было ни сил, ни желания вступать в борьбу с волевой и энергичной женщиной, вознамерившейся стать хозяйкой дома. Она могла бы обратиться к Джессике, которая сумеет поставить Дарлу на место, но не хотела разжигать в доме ссору. Дети находились под строжайшей опекой матери, и доступ к ним был ограничен, поэтому Жаклин нашла себе другие занятия, к примеру, полюбила путешествовать. Теперь она не имела никаких обязанностей по дому, а муж все дни напролет пропадал на плантации либо исполнял свои гражданские функции. У женщины оставалось много свободного времени для того, чтобы сесть в поезд и уже на следующий день любоваться выставками в музеях и картинных галереях Сан-Антонио, Хьюстона или Остина. Участницы кружка любительниц чтения часто сопровождали ее в этих поездках. Иногда к ним присоединялись Беатриса и Пикси. Жаклин очень ценила дружеские отношения с этими молодыми женщинами.

В начале сентября 1900 года Жаклин попросила Томаса поехать вместе с ней в Галвестон. Ей хотелось посмотреть на декоративный сад площадью в один акр, который вызывал восторг у посетителей из всех уголков страны. Экскурсионная поездка являлась, впрочем, всего лишь предлогом побыть несколько дней подальше от женщины, которую она по глупости сама же пригласила в свой дом. В последнее время Дарла стала ужасно властной, когда разговаривала с Сэсси. Было неприятно видеть, что эта женщина отдает преимущество Майлзу: Мэри могла заходиться плачем в своей колыбельке, а Дарла запрещала кому-либо брать ее на руки. Жаклин сказала Томасу, что они остановятся в роскошном отеле на побережье, построенном для постояльцев, которые стекаются со всей страны ради того, чтобы полюбоваться цветником.

Взгрустнув, Томас заявил, что не сможет. В Сомерсете — время собирать хлопок. Он не вправе уехать, оставив Вернона одного разбираться со всеми возможными проблемами. Не будет ли лучше, если Жаклин поедет с его мамой?

Жена напомнила, что Джессика заканчивает работу над «Розами».

Тогда Томас предложил, чтобы Дарла на несколько дней отвлеклась от своих обязанностей и сопроводила Жаклин.

Но та решительно отказалась. Она не хочет отнимать Дарлу у детей. Ей придется ехать самой, если она не сможет заинтересовать подруг по кружку.

В конце концов Жаклин отправилась в Галвестон сама. Уже не впервой она, несмотря на обеспокоенность Томаса, путешествовала в одиночестве. Перед отъездом Жаклин зашла в комнату к Джессике. Сердце ее смягчилось при виде изрезанного морщинами лица — Джессика оторвалась от заключительных страниц рукописи, охватывающей шестьдесят пять лет жизни Толиверов, Дюмонов и Уориков в Восточном Техасе.

— Думаешь, кто-нибудь захочет это читать? — спросила Джессика.

— Те, кому это важно, прочтут, — ответила Жаклин.

— Долго тебя не будет?

— Сама не знаю.

Джессика испытующе уставилась на невестку поверх золотой оправы очков. В темных глазах застыли мудрость и понимание.

— Достаточно долго, чтобы успеть отдохнуть душой?

Жаклин криво улыбнулась. Ничего от Джессики не утаишь.

— На столько меня не отпустят. Я пришлю телеграмму, когда соберусь возвращаться.

— Мы будем скучать по тебе, — сказала Джессика.

Томас отвез Жаклин на железнодорожный вокзал и проводил до купе в вагоне первого класса. Его беспокойство немного унялось, когда проводник пообещал приглядывать за Жаклин, а приятель, проживающий в Галвестоне, вознамерился встретить женщину на вокзале и проводить ее в отель.

Телеграмма от нее так и не была прислана. Восьмого сентября ничего не подозревающие жители Галвестона занимались своими делами под голубым небом. Никто ничего не опасался, хотя высокие волны прибоя еще с утра затопили несколько прибрежных улиц. Ураган собирался с силами в Мексиканском заливе. Разрушения, вызванные им, впоследствии сочли самым опустошительным природным бедствием в истории Соединенных Штатов. На побережье он налетел после полудня. Жаклин в это время пила чай в Пальмовом зале Галвестонского прибрежного отеля, где поселилась. Гостиница стала первой преградой на пути урагана.

Глава 99

Две недели прошло после трагедии в Галвестоне, прежде чем Джессика смогла собраться с душевными силами для встречи лицом к лицу с Дарлой. Закончив переодевание, она послала Эми пригласить жену внука в утреннюю гостиную.

— В утреннюю гостиную? — переспросила негритянка. — Не сюда, не к вам в спальню, миссис Джессика?

— В утреннюю гостиную, Эми.

Дарла быстрым шагом вошла в помещение, которое заняла сразу же после случившейся трагедии, и оторопела, завидя бабушку своего мужа сидящей в кресле, которое уже считала своим и только своим.

— Вы хотели меня видеть, Джессика?

— Да. Присядьте, Дарла.

— Боюсь, я не могу. У меня еще уйма дел…

— Садитесь, Дарла!

Женщина подчинилась. Джессика повернулась в ее сторону.

— Как вам хорошо известно, я виню вас в смерти моей невестки. Если бы не ваш нестерпимый, деспотичный нрав, она ни за что бы не захотела отсюда уезжать.

Рот Дарлы приоткрылся. Она собиралась спорить.

— Извините, но…

— Я никогда вас не прощу. Я возвращаю этот дом себе. Прикажите забрать свои вещи из этой комнаты. Сейчас же! В противном случае я прикажу их вынести, и не аккуратно, а как придется. На будущее: слуги отчитываются передо мной, а не перед вами. Понятно?

Возмущенная, Дарла встала. На ее лице появилось презрительное выражение.

— Посмотрим, что скажет по этому поводу Вернон.

— Вернон не имеет права голоса, когда дело касается этого дома. Этот дом принадлежит мне, и все решения, связанные с этим домом, принимаю я и только я. Если вам это не нравится, вы и ваша семья вправе уехать отсюда.

— Вы не посмеете сделать такое с вашим внуком и его детьми, — промолвила ошеломленная Дарла.

Джессика с умышленной неторопливостью поднялась на ноги и встала напротив нее. Янтарные глаза молодой женщины будто окатили ее ледяной водой.

— Вы не посмеете заставить меня это сделать, но, если все же у вас хватит наглости, Дарла, я, не колеблясь, исполню то, что вам пообещала. И не думайте, что вам удастся настроить Вернона и моих правнуков против меня и Томаса. Вернон такого не потерпит. Вы узнаете о характере своего мужа кое-что неприятное для вас, а он поймет, кем на самом деле являетесь вы. Я понятно все объясняю?

Дарла отшатнулась от пронзительного взгляда старухи. Рукой она схватилась за горло.

— Предельно понятно.

— Вот и хорошо, — констатировала Джессика.

— Примите, пожалуйста, миссис Толивер, — произнес представитель издательского дома Хокса из Хьюстона, вручая женщине книгу.

Обложка была обтянута кожей вишневого цвета. Название книги украшали тисненные золотом листья.

— Первый экземпляр. Только что из-под печатного станка. Правда, красиво?

— Да, красиво, — согласилась Джессика.

Женщина пролистала книгу, на страницах которой содержались сведения, почерпнутые ею из почти сотни тетрадей, которые она прочла и отредактировала перед публикацией.

— Очень красивое издание, а главное, вовремя. Как раз поспели к Рождеству! Вы сможете доставить оставшиеся экземпляры ко мне домой в Хоубаткер?

— С превеликим удовольствием, миссис Толивер. Мы тут, в доме Хокса, очень горды тем, что нам доверили публикацию этой книги. Я сам коренной техасец и хочу выразить вам благодарность за то время, которое вы потратили, чтобы оставить потомкам столь бесценное описание прошлого нашего штата.

— Надеюсь, что члены семей-основателей города разделят ваш энтузиазм, — сказала Джессика. — «Розы» — мой им рождественский подарок.

Забрав авторский экземпляр, Джессика пожелала мужчине всего хорошего и вышла из душного помещения на улицу. Задумка оправдала себя, даже более того. Качество издания и внимание к каждой мелочи доказали, что она правильно выбрала издательство. Эти люди по-настоящему заинтересовались ее книгой. Издательский дом Хокса — вообще солидная организация. Теперь, когда год напряженной работы остался позади, Джессика чувствовала себя воздушным шариком, из которого со свистом выходит воздух. Что люди делают с лопнувшими воздушными шарами?

Джессике ужасно не хватало общества Джереми. Он бы ее развеселил. Вместе они бы пошли в «Таунсмен» праздновать выход в свет ее сочинения. Она бы даже немного захмелела от шампанского. Джереми не стал бы возражать… Джессика подумывала о том, чтобы предложить ему поехать в Хьюстон вместе с ней, но в то же время ей хотелось сделать Джереми настоящий сюрприз на Рождество.

«Ничего страшного», — думала она, оглядываясь по сторонам в поисках извозчика.

Джессика решила ехать на железнодорожный вокзал. Надо возвращаться в Хоубаткер. Томас всегда волнуется, когда она едет куда-то одна. Не стоит заставлять сына лишний раз беспокоиться. Томас просил подождать до тех пор, пока он сможет поехать вместе с ней, но тогда было бы уже поздно. Стояла середина ноября 1900 года. По дороге домой, сидя в купе поезда, она сможет от души порадоваться удачному завершению своего замысла. «Это маленький подвиг», — сказала бы ей Жаклин, если б могла.

Жаклин.

За исключением Джереми и Типпи, она лишилась всех своих друзей и подруг. Тяжкая душевная боль пронзала все естество женщины, как только она открывала утром глаза. Помня, какое горе испытывала сама после смерти Сайласа, Джессика прекрасно осознавала, насколько мучается сейчас Томас. Слава Богу, родилась Мэри! Эта прелестная малышка не дала Томасу впасть в отчаяние.

После того «небольшого обмена любезностями» в гостиной Дарла почти перестала препятствовать общению деда с внучкой. Она учредила «вечерние посиделки с дедушкой Томасом». Мэри засыпала у деда на руках, а Майлз, сидя у него на колене, рассказывал о том, что делал и видел на протяжении дня. Томас очень любил декламировать малышке «У Мэри была маленькая овечка». Со временем все, включая Дарлу, стали называть девочку Мэри Овечка.

Вернон приписал ослабление контроля со стороны супруги сочувствию к горю его отца. Джессика не могла точно сказать, вызваны ли изменения в поведении Дарлы ее желанием получить одобрение мужа, или это всего лишь очередная уловка, направленная на то, чтобы одурачить Вернона. Джессику не особо заботили мотивы поступков этой женщины. Главное заключалось в том, что жить в одном доме с Дарлой стало легче. Она отменила и другие правила, касающиеся детей, в особенности Мэри, которую прежде оберегали от малейшего контакта с кем-либо помимо ее родителей. Дарла позволила Сэсси присматривать за ребенком днем. Негритянка обожала малышку. Когда в гостях бывали друзья Майлза, Перси Уорик и Олли Дюмон, Дарла не гнала их от детской кроватки, если они подходили посмотреть на Мэри. Особенно заворожила черноволосая маленькая девочка Перси Уорика. Мальчик приносил ей игрушки и строил смешные рожицы, желая рассмешить ее. Иногда Перси так увлекался, что забывал о мальчишеских играх. Майлзу приходилось напоминать ему, зачем он сюда пришел. Вернону не удалось добиться от Мэри, чтобы та звала его папой. И не по вине Дарлы, кстати говоря. Похоже, малышка переняла обращение у старшего брата, лепеча что-то похожее на «отец».

Когда Джессика, закончив свои дела в издательстве, вышла на улицу, температура воздуха чуть превышала тридцать градусов[52]. Женщина подняла воротник пальто. Вот-вот должен был начаться дождь, а у нее нет зонта, и, как назло, не видно ни одного извозчика. Заморосило, и к тому времени, как нашла наконец извозчика, Джессика успела промокнуть. На вокзале ее застал проливной дождь. Проводник, давно знавший ее семью, принес в купе полотенце, одеяло и чашку горячего какао, призванную унять дрожь в старом теле.

Наутро, после возвращения на Хьюстон-авеню Джессика проснулась с тупой болью в груди.

— Ничего страшного, — сказала она встревоженным Томасу и Эми. — У меня легкие, как у кавалерийской лошади.

Они ей поверили. На их памяти Джессика никогда не болела простудой. Ящик с изданными за ее счет книгами приехал на поезде следующим вечером. Начальник станции был столь любезен, что поручил своему сыну доставить Джессике посылку. Утром следующего дня, заходясь глубоким кашлем, она занялась делом.

«Универсальный магазин Дюмона» ввел в декабре очень милое новшество: теперь рождественские подарки заворачивали не в коричневую упаковочную бумагу, а в красно-зеленую. Джессика заказала ее и ленты заранее. Теперь ей оставалось завернуть книги и подписать. По одной книге должно было достаться Томасу, Джереми-старшему, его сыновьям Джереми Младшему и Стефану, а также Арману, Абелю и его брату-холостяку Жану. Два экземпляра надо отдать в городскую библиотеку и архив штата, размещающийся в Остине. Одну книгу Джессика решила послать по почте Типпи.

— Эми, — произнесла Джессика, лежа в кровати и сгорая от жара. — Я хочу, чтобы ты разнесла подарки, — она указала на завернутые в красно-зеленую бумагу книги, лежащие на стуле. — Положи их под елку, когда семьи соберутся праздновать Рождество.

— Нет, миссис Джессика, — принялась возражать Эми, — вы сами это сделаете, когда выздоровеете.

— Нет, Эми, не успею…

Джессика подумала о Типпи. Подруга появилась на свет с одним здоровым «воздушным мешком», как она называла свое легкое. Ей исполнилось уже восемьдесят три года, а здоровье у нее еще ничего. Но Типпи родилась в сердце звезды и прожила всю жизнь под защитой небес.

Последние дни жизни, находясь в бреду, с легкими, заполненными мокротой, Джессика мысленно возвращалась в прошлое. Она видела Сайласа, стоящего под темно-зеленой листвой магнолии во дворе отеля «Винторп». Он прощался. Рядом с ней стоял Джошуа. На мальчике была куртка из оленьей кожи не по росту.

Собравшиеся вокруг ее кровати удивлялись странной улыбке на губах умирающей. Джереми взял ее за руку и прижал к своей груди.

— Она кого-то видит, — сказал он.

Благодарности

Предложение написать предысторию «Роз» исходило от моего мужа. Читатели первого моего романа осаждали меня просьбами написать продолжение, но я не собиралась этого делать. История уже рассказана и не требует продолжения. Но услышав от мужа о том, что неплохо бы узнать, откуда Уорики, Толиверы и Дюмоны взялись в Техасе, я почувствовала себя немного заинтригованной. И правда, каким образом эти семейства обосновались в Техасе?

Чтобы ответить на этот вопрос, я приступила к исследованию, выведшему меня на дорогу, по которой должны были пройти патриархи семейств еще до того, как возник Техас. Большое спасибо всем тем, кто прошел этот путь вместе со мной. Все вы и так это знаете, но я все же назову некоторых моих попутчиков. Нет особого первенства в том, кто из вас и как одарил меня своим вниманием, помощью и ободрением, поэтому первым я назову своего мужа Артура Ричарда Мичена Третьего, поддержка которого стоит содействия трех человек. За ним следуют мои дорогие подруги Анна Фергюсон Цайглер и Дженис Дж. Томсон. Без вас я бы писала в вакууме, а дни для меня тянулись бы в грустном одиночестве. Как всегда, я очень признательна моему агенту Дэвиду Мак-Кормику из литературного агентства «Мак-Кормик и Уильямс», Деборе Футтер, главному редактору «Гранд Сентрал Паблишинг», и ее помощнице Диане Чо, которые очень добры, всегда готовы помочь и являются лучшими в издательском бизнесе. Большое спасибо моему издателю Джейми Раабу, который читал рукопись в свете карманного электрического фонарика, пока вокруг бушевал ураган «Сэнди», а потом дал ей зеленую улицу. Также я должна выказать свою признательность Лесли Фолк из «Мак-Кормик и Уильямс» — я никогда ее не видела, но ее мягкое, благосклонное дыхание я постоянно чувствую у себя за спиной. Премного обязана, Лесли.

Всем моим читателям и поклонникам моих литературных стараний! Большое спасибо. Я в огромном долгу перед вами.

notes

1

К середине 1830-х годов диктатура президента Антонио Лопеса де Санта-Анны и беззаконие в Мексике привели к тому, что государство оказалось на грани распада. Территории Техаса и Юкатана, заселенные главным образом выходцами из североамериканских штатов, выразили желание отделиться. (Здесь и далее прим. пер., если не указано иное).

2

Имеются в виду бойцы отрядов местной самообороны, впоследствии сражавшиеся как за правительство, так и против него.

3

Джулеп — прохладительный напиток с обязательным добавлением мяты.

4

Аболиционизм — движение в пользу освобождения рабов.

5

Стихотворение очень популярного в то время поэта-романтика Джорджа Гордона Ноэля Байрона.

6

Tip переводится с английского как «кончик», в данном случае имеются в виду кончики пальцев.

7

Натаниэль (Нэт) Тёрнер (1800—1831) — американский чернокожий раб, религиозный фанатик, возглавивший в штате Вирджиния 21 августа 1831 года восстание рабов, в результате которого погибло 60 белых, главным образом женщин и детей, и, по меньшей мере, 100 черных; совершаемые его людьми убийства отличались патологической жестокостью.

8

Эндрю Джексон (1767—1845) — 7-й президент США, уроженец Южной Каролины, плантатор и рабовладелец.

9

Название этот тип крытых фургонов получил благодаря долине Конестога в Пенсильвании, где был произведен первый из них. (Прим. ред.)

10

Имеется в виду полковник Доминго Угартечеа, главнокомандующий всеми мексиканскими силами в Техасе.

11

Сражение при Лексингтоне — первое вооруженное столкновение в ходе Войны за независимость США (19 апреля 1775 года).

12

Подпольная железная дорога — обозначение тайной системы, применявшейся в США для организации побегов и переброски негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Действовала вплоть до начала Гражданской войны в США в 1861 году.

13

Рабство в Мексике отменили только в 1829 году.

14

Более 15 градусов по Цельсию.

15

Библия короля Якова — перевод Библии на английский язык, выполненный под патронажем короля Англии Якова I и выпущенный в 1611 году.

16

Парфенон — древнегреческий храм, расположенный на афинском Акрополе, главный храм в древних Афинах.

17

В античности ветвь оливы символизировала мир и покой, поэтому именно эта ветвь была постоянным атрибутом богини мира Эйрены. Позже эту символику отчасти унаследовала и Библия.

18

Пикси — небольшие создания из английской мифологии, считаются разновидностью эльфов или фей.

19

Строчка из революционной песни времен войны за независимость США.

20

Старый квартал (фр.). Здесь — старейшая часть Нового Орлеана.

21

Моя маленькая (фр.).

22

Фома Кемпийский (1379—1471) — немецкий католический монах, писатель и мистик.

23

The Old San Antonio Road — историческая дорога в штатах Техас и Луизиана, частично основанная на традиционных тропах, проложенных индейцами.

24

Мой друг (фр.).

25

Хоубаутхир — приблизительно так слышится и произносится фраза «How about here?» — «Почему бы не здесь»?

26

Дагеррот´ипия — первый практический способ фотографирования.

27

Бельведер — легкая постройка, часто округлой формы, на возвышенном месте, позволяющая обозревать окрестности.

28

Около нуля по Цельсию.

29

Период в истории Англии с 1811 по 1820 гг., во время которого государством правил принц-регент, в будущем король Георг IV.

30

Юкер — карточная игра, в которой принимают участие четыре игрока; играют два на два.

31

Названа в честь изобретателя, Бенджамина Франклина (1706—1790) — ученого, дипломата, журналиста, издателя, одного из лидеров войны за независимость США.

32

Имеется в виду рококо, стиль в искусстве, характерными чертами которого являются изысканность, декоративная загруженность интерьеров, грациозный орнаментальный ритм, повышенное внимание к личному комфорту.

33

Гилеад — историческая область Древнего Израиля на восточном берегу реки Иордан.

34

Аллюзия на библейскую историю о пророческих словах «Исчислено Начертано Предрешено», появившихся на стене во время пира царя Вавилона Валтасара. На следующее утро город взяли штурмом персы.

35

Фронт´ир в истории США — зона освоения Дикого Запада, расположенная на территории современных штатов Северная Дакота, Южная Дакота, Монтана, Вайоминг, Колорадо, Канзас, Небраска и Техас. Зона постепенно расширялась и перемещалась на запад вплоть до Тихоокеанского побережья.

36

Сражение состоялось 6 и 7 апреля 1862 года. Обе стороны потеряли приблизительно по десять тысяч человек.

37

Огневой мешок — участок местности перед передним краем или в глубине обороны, по которому с флангов и с фронта подготовлен огонь высокой плотности всех или большей части огневых средств подразделения в целях нанесения максимального урона наступающему.

38

Окра (бамия, гомбо) — однолетнее травянистое растение, овощная культура. В пищу употребляют молодые стручки. (Прим. ред.)

39

Около четырех килограммов.

40

Перевод Елены Айзенштейн.

41

Турнюр — приспособление женского туалета, имеющее вид подушечки, которая подкладывалась под платье ниже талии для придания фигуре пышности.

42

Крупнейшие представители американской буржуазной аристократии XIX века.

43

Напиток из взбитых яиц с сахаром и ромом.

44

Во время упомянутых выборов демократ Сэмюэл Тилден опередил республиканца Ратерфорда Хейса по общему количеству голосов. В южных штатах Флорида, Луизиана и Северная Каролина выборы были оспорены. В результате ожесточенных споров с перевесом в один голос победил Хейс.

45

Законы Джима Кроу — неофициальное, широко распространенное название законов о расовой сегрегации в некоторых штатах США в период с 1890 г. по 1964 г.

46

Мой Бог (фр.).

47

Анна (1665—1714) — с 1707 года — первый монарх юридически объединенной Великобритании, последняя представительница династии Стюартов на английском троне.

48

Ку-клукс-клан — ультраправая организация в США, террористическими методами отстаивавшая идею превосходства белой расы.

49

Портрет парижской светской красавицы Вирджинии Готро, написанный в 1884 году.

50

Позолоченный век — эпоха быстрого роста экономики и населения США после гражданской войны и Реконструкции Юга. Название происходит из книги Марка Твена и Чарльза Уорнера «Позолоченный век» и обыгрывает термин «золотой век», который в американской истории оказался лишь позолоченным.

51

Эндрю Марвелл (1621—1678) — английский поэт, один из последних представителей школы метафизиков и один из первых мастеров поэзии английского классицизма.

52

Чуть выше нуля по Цельсию.

Content

Мичем Лейла Дикий цветок