Илья Маркин

Курский перевал

Часть первая

I

Вторые сутки на фронте под Белгородом таилась тревожная тишина. В реденьких окопах на тех же холмах и высотах, где больше двух недель кипели ожесточенные бои, располагались остатки стрелкового полка майора Поветкина. Сам командир, его заместитель по политической части старший политрук Лесовых и начальник штаба капитан Привезенцев всю ночь лазали по переднему краю и под утро уединились в тесной землянке командного пункта.

Горбясь под низким потолком, Привезенцев зажег вторую коптилку, расстелил на сколоченном из досок столике газету и разложил перед Поветкиным карту и другие бумаги.

— Вот расчет сил и средств, вот схема обороны… — бодро заговорил он и тут же смолк, услышав гневный голос Поветкина.

— Что расчет? Что схема? Считай не считай, а итог один: шесть пулеметов, две пушчонки и полторы сотни штыков на четыре километра фронта. Давнет противник и…

Привезенцев искоса взглянул на командира полка и удивился резкой перемене в нем. Коренастый, широкоплечий, всегда невозмутимый, Поветкин нервно отодвинул бумаги и, видимо с трудом владея собой, порывисто и тяжело дышал. Его сильные руки то сжимались в кулаки, то беспокойно теребили подернутые сединой темные волосы, то безвольно опускались и вновь взлетали к худощавому лицу.

— Конечно, Сергей Иванович, сил маловато, — закуривая, неторопливо заговорил Лесовых, — но зачем же отчаиваться?

— Да кто отчаивается?! — воскликнул Поветкин, в упор глядя на огрубелое, с удивительно нежными голубыми глазами лицо замполита. — Это же горькая правда.

— Так что ж теперь, слезьми горючими залиться? — насмешливо сказал Лесовых.

— Слушай, Андрей, — угрожающе подступил к нему Поветкин, — ты не прикидывайся штатным оптимистом. Положение гораздо серьезнее, чем видится тебе. Вот они, смотри, — показал он на карту, — в роще более пятнадцати танков. В разбитом селе еще восемь-десять танков. В балках, в дальнем лесу — тоже танки. Зачем немцы держат их перед нами? Ясно, не для красы. Бить, наступать собираются. И если ударят, чем отражать? Двумя пушчонками, да к тому же сорокапятками?

Лесовых ничего не ответил. Он пристально смотрел на мигавший язычок коптилки и в раздумье морщил широкий лоб.

— А как думает начальник штаба? — прервал он тягостное молчание.

Привезенцев удивленно поднял голову, по привычке прокуренными пальцами крутнул рыжие усы и бодрым голосом проговорил:

— Конечно, сил у противника много. Конечно, сил у нас мало. Но в общем-то драться… можно!

— Ох, Федор Петрович, не штабной ты, видать, человек, — усмехнулся Лесовых. — В бою ты лихач, отчаюга, а в штабе виляешь. Привык при Черноярове…

— При чем тут Чернояров? — недовольно пробормотал Привезенцев.

— А при том, что он мыслить тебя отучил. Ты у него только и знал: «Слушаюсь! Так точно! Никак нет!» Подход к начальству ты в совершенстве отработал.

— Ну это уж знаете… — вскипел Привезенцев.

— А ты потерпи, не распаляйся. Я говорю это и по-дружески и как коммунист. Отвыкай ты от чернояровских методов. Самому думать, самому решать надо, Федор Петрович, а не глядеть в рот начальнику.

Разговор о Черноярове был неприятен Поветкину. Прошло всего две недели, как Чернояров за пьянство и самовольный выезд в Курск был разжалован из майоров в старшие лейтенанты, снят с должности командира полка и назначен командиром пулеметной роты. Полком стал командовать Поветкин, бывший до этого начальником штаба.

— Поздно ворошить прошлое, — сухо проговорил Поветкин. — Чернояров получил свое.

— Не до него сейчас. Тут дела такие, а мы… — подхватил Привезенцев и, склонясь к Поветкину, с жаром продолжал: — Товарищ майор, давайте все наши тылы прочистим: ездовых, писарей, ординарцев разных и прочих — всех на передовую! Человек тридцать наберем, дырки на переднем крае залатаем. Мин противотанковых наставим, бутылки зажигательные есть. Вот и выкрутимся.

— Это верно, правильно, — по-прежнему напряженно думая, согласился Поветкин. — Все, что есть у нас, бросим на передовую. Но… Эх, позвоню комдиву. Может, хоть что-то подкинет.

Как и всегда, генерал Федотов ответил сразу же, словно он никогда не отдыхал. Выслушав командира полка, он помолчал и, как показалось Поветкину, равнодушно спросил:

— А что, собственно, стряслось? Что так взвинтило вас?

— Пополнение нужно, товарищ генерал, немедленно пополнение и людьми и оружием.

— Это давно известно, и пополнение будет. А пока по одежке протягивайте ножки. Главное — не искать двадцать пятый час в сутках, а наиболее целесообразно и полно использовать и наличное оружие и оставшихся людей.

— Да, но противник силы накапливает, — пытался возражать Поветкин.

— Знаю, — прервал его Федотов, — но особой угрозы пока не вижу. Я вам советую реально оценивать обстановку. Распутье, распутье, — мягче сказал генерал, — развезло все. В таких условиях противник едва ли рискнет наступать!

— Но если подморозит или подсохнет?

Генерал долго молчал, потом приглушенно вздохнул и тихо, с затаенной горечью в голосе сказал:

— Сергей Иванович, мы с вами не в таких переделках бывали и не такое видывали. Разве вам в сорок первом под Смоленском легче было?

Упоминание о Смоленске горькой спазмой сдавило горло Поветкина, и он, еще раз выслушав заверение командира дивизии, что пополнение скоро будет, устало положил телефонную трубку.

— Что? — в один голос спросили Привезенцев и Лесовых.

— Все то же, — мрачно бросил Поветкин и, упрямо склонив голову, взмахнул стиснутым кулаком. — В общем ясно! Надеяться только на самих себя. На самих себя, — вполголоса повторил он и пристально посмотрел на Привезенцева и Лесовых. — А сами-то мы как? Выдержим? И, секунду помолчав, твердо, со звоном в голосе ответил: — Выдержим! Обязаны выдержать!

Хоть твердо и уверенно сказал это Поветкин, но, когда, обсудив все вопросы, ушли Лесовых и Привезенцев, тяжкие сомнения вновь охватили его.

«Четыре километра фронта! Четыре тысячи метров! Как их удержать? Пехоту, конечно, остановим. Но танки, танки… Их же перед полком не меньше полсотни. Ну, что сделают две пушчонки? Противотанковые мины, только мины и группы истребителей танков! Самое опасное место — в районе второго батальона, у Бондаря. Но и на левом фланге местность тоже удобная для действий танков. А где неудобная? Оврагов нет. Лесов нет. Ручьишко худосочный разве удержит? Наступай в любом месте. Везде голые холмы и высоты…»

— Почта, товарищ майор, — прервал раздумья Поветкина ординарец, подавая пачку газет и письмо.

Поветкин поспешно разорвал конверт. Письмо было от друга юности капитана Петра Лужко. Прошло почти полгода, как под Воронежем Лужко был ранен, но Поветкин никак не мог свыкнуться с мыслью, что Петро инвалид, без левой ноги. Он часто, забываясь, брал телефонную трубку, чтобы позвонить во второй батальон, которым командовал Лужко, но тут же опускал руку. Командиром второго батальона был теперь не Петро Лужко, а маленький щеголеватый капитан Бондарь. Петро сообщал, что он сразу же, как приехал в Москву, целый месяц ходил по разным учреждениям, пытаясь хоть что-то узнать о судьбе Нины Найденовой, и ничего не добился. Было известно только, что Нина за месяц до войны уехала в командировку в Брянск, имея задание оттуда поехать в Орел. Никаких других сведений о Нине ни в одном учреждении не было. Все это Поветкин давно знал. Первый год войны он мучительно переживал, но все еще надеялся, что Нина успела эвакуироваться. Но пошел второй год войны, а о Нине не было никаких вестей. В горячке событий боль потери любимой девушки начала было утихать. Теперь Лужко снова разбередил старую рану.

Прислонясь к холодной стене землянки, Поветкин закрыл глаза. Как в тяжелом сне, замелькали отрывочные, бессвязные воспоминания.

…Худенькая, в длинной, до колен, рваной кофте, босоногая девчушка лет семи тревожно озирается в окружении детдомовских ребят и с жадной нежностью прижимает к груди какое-то жалкое подобие куклы. У нее нет ни родных, ни близких. У нее нет даже фамилии. И детдомовцы общим хором назвали ее — Найденова Нина…

Нина, Нина! У нее синие-синие глаза, опушенные длинными ресницами…

Смутно, все разрастаясь, в памяти возникает шумный цех мастерских автомобильного техникума. Над суппортом токарного станка склонилась светлая, с волнистой косой голова Нины. Она так увлечена работой, что не замечает, как уже стихли почти все соседние станки и студенты гурьбой пошли к выходу…

Все отчетливее доносится шум поезда. Уже не так громко звучит оркестр. Теплые, нежные пальцы Нины тревожно скользят по руке Поветкина и переплетаются с его пальцами. В предрассветном сумраке лицо ее потемнело, но глаза все так же призывно горят, а губы, как клятву, выговаривают незабываемые слова:

— Ты окончишь военное училище, а я — техникум, и тогда встретимся. Навсегда, на всю жизнь!..

— На всю жизнь! — прошептал Поветкин и открыл глаза. Одна коптилка на ящике уже погасла, вторая еле теплилась. Но в землянке было светло. В два крохотных оконца ярко било молодое солнце.

— Товарищ майор, — неслышно открыв дверь, тихо проговорил ординарец, — к вам полковой врач, Ирина Петровна.

— Хорошо. Пригласите, — сухо проговорил Поветкин, недовольно морщась и торопливо поправляя гимнастерку. Еще никогда ему так не хотелось побыть одному, подумать в одиночестве.

— Может, сказать, что вы заняты? — понял его мысли ординарец.

— Нет, нет! Проси.

Как и всегда, в военном платье с капитанскими погонами Ирина неторопливо вошла, поздоровалась и старательно прикрыла дверь.

— Присаживайтесь, Ирина Петровна, — сказал Поветкин, показывая на перевернутый ящик.

— Спасибо, — проговорила она, поправляя выбившиеся из-под берета светлые волосы.

— Много больных? — спросил Поветкин, невольно задерживая взгляд на ее лице и тонких пальцах.

— В санчасти лежат двое. А в подразделениях многие с температурой. Вот-вот грипп вспыхнет.

— Погода скверная, да и землянок мало, обогреться негде. Ну, ничего! Землянок понастроим, а там и весна нагрянет.

«Что это я?» — оборвал самого себя Поветкин, чувствуя, что волнуется и говорит с ней совсем не так, как говорил обычно. Он сурово опустил голову и сухо спросил:

— Как с медикаментами?

— Пока есть, — ответила Ирина, — но мало. Разрешите к начсандиву поехать. Медикаменты привезу и о фельдшерах, санинструкторах поговорю. Понимаете, — торопливо продолжала она, — все обещает, обещает, а прислал двоих, и больше нет. Может, вы генералу скажете?

— Да, да. Обязательно, — проговорил Поветкин и опять помимо воли своей взглянул на лицо Ирины. Свежее, притененное легким загаром, оно, казалось, излучало нежную теплоту.

«Что я? Что за глупости?» — вновь осудил он себя, стараясь не смотреть на Ирину, но глаза сами по себе замечали то мочку маленького розового уха, то округлый подбородок, то два рядка ровных белых зубов за нежными припухлыми губами.

Он сидел, горбясь и опустив руки. Солнечный свет падал на его подернутую сединой голову и худое лицо. Пожилым, безмерно усталым человеком казался он в этом ярком освещении.

«А ему же меньше тридцати», — подумала Ирина и вспомнила недавний разговор двух лежавших в санчасти больных солдат. Известный всему полку старенький почтальон с отеческой тревогой говорил о Поветкине:

«Как почту нести ему — душа перевертывается. Посмотрит он на меня, а в глазах, браток, такая надежда… А я что? Суну ему газеты и бежать скорее. Вот уж полгода, как он приехал, а ни одного письмишка не получил. Видать, один-разъединственный на всем белом свете. Вот только раненый комбат Лужко три письма прислал, да и тот уже больше месяца не пишет».

«Один-разъединственный, — про себя повторила солдатские слова Ирина. — А я не разъединственная?» — вспыхнула вдруг неожиданная мысль. Острая боль на мгновение ошеломила Ирину. Как далекое, навсегда потерянное прошлое промелькнул в ее сознании Андрей Бочаров.

«Кто же виноват? Кто? — с отчаянием подумала она. — Я сама, только сама, и никто более».

— Хорошо, Ирина Петровна, — не заметив ее состояния, сказал Поветкин, — к вам подойдет машина, и поезжайте в дивизию.

Он пожал ее руку, и Ирина почувствовала тепло его ладони. Подняв голову, она встретилась с его взглядом и с радостным удивлением подумала: «Какие глубокие у него глаза!»

II

Шла третья неделя, как разжалованный Чернояров командовал пулеметной ротой. С виду казалось, ничто не изменилось в нем. Высокий, могучий, с грубым волевым лицом и резкими движениями сильных рук, он все так же твердой поступью ходил по земле и говорил все тем же раскатистым басом. Но так было только внешне. Самолюбивый и властный, Чернояров мучительно переживал свое падение. Целыми днями сидел он в землянке, стараясь ни с кем не встречаться. И только ночью ходил по окопам и траншеям, разговаривал с пулеметчиками. А на рассвете опять скрывался в своей норе. Особенно избегал он встреч с Поветкиным и Лесовых. Поэтому он, сам того не ожидая, торопливо вскочил, когда ранним утром в землянку зашел Лесовых.

— Да что вы, Михаил Михайлович, — здороваясь, сказал Лесовых. — Весна кругом, а вы в конуре этой, в духотище!

— Некогда, — невнятно пробормотал Чернояров и, ожесточаясь на самого себя за растерянность, сурово добавил: — Нужно дела в порядок привести. Целый месяц в роте ни одного офицера.

— Да, положение трудное, и не только в роте, — присаживаясь на топчан, сказал Лесовых. — Людей и техники потеряно много, а пополнения все нет и нет.

— Видимо, скоро получим, — проговорил Чернояров, с тревогой ожидая, что же будет дальше и как поведет себя новый замполит.

«Поветкин — тот проще, — думал он, — тот командир, и если рубанет, то напрямую. А этот с подходцем, вежливо, воспитательно».

— Как люди, Михаил Михайлович? — спросил Лесовых.

— Что ж люди… — со вздохом ответил Чернояров. — Их и осталось-то на всю роту неполных два расчета.

— Конечно, не то, что под Воронежем.

Эти слова, произнесенные Лесовых совсем спокойно и без всякого умысла, взорвали Черноярова.

— Что под Воронежем?! — с яростью воскликнул он. — Под Воронежем, дескать, полк был как полк? А теперь чуть побольше батальона, и повинен в этом Чернояров, так, что ли?

— К чему горячность, Михаил Михайлович? — глядя в озлобленное лицо Черноярова, неторопливо сказал Лесовых. — Я и не думал этого.

— Неправда! — с шумом выдохнул Чернояров. — Думали и сейчас думаете.

— Ну, уж если хотите правду, — в упор глядя на Черноярова, отчетливо и твердо сказал Лесовых, — извольте. Да, во многих бедах повинны вы, именно вы. Нет, — махнул он рукой на хотевшего было заговорить Черноярова, — не из-за того случая, когда вы бросили полк и по пьянке самовольно в Курск укатили. Из-за вашего самодурства и ячества, из-за неправильного воспитания людей, из-за вредных методов командования. Что вы творили в полку, что людям прививали? Бездумье и чинопочитание! Только вы фигура, а остальные пешки. Без вашего приказа, по своей инициативе и пальцем не пошевели — вот ваш принцип командования. Люди думать разучились, самостоятельно шаг боялись шагнуть. А в итоге напрасные жертвы. Не из-за ваших ли диких криков Лужко сам очертя голову бросился в атаку? А теперь без ноги. А помните, под Касторной? Почему третий батальон не отошел за овраг, когда на него фашистские танки надвигались? Да потому, что комбат ждал вашего приказа. И погиб из-за этого…

Тяжело дыша, Лесовых смолк. По его гневному лицу катились частые градины пота.

Чернояров сидел с окаменелым лицом и налитыми кровью глазами. Он пытался вскочить, закричать, но ни сил, ни слов не было. Только из самой глубины сознания безжалостный голос Лесовых выворачивал то, о чем сам он не признавался даже самому себе.

— А вы, — вновь заговорил Лесовых, — еще обижаетесь… Вам поверили, как коммунисту, как офицеру, как человеку в конце концов. И если не вытравите из себя самолюбия и тщеславия непомерного, то имейте в виду — пощады не будет! Понимаете вы это или нет?

— Понимаю, — вздрогнув, сказал Чернояров и совсем неожиданно и для Лесовых и для самого себя опустил голову на руки и едва слышно проговорил: — Трудно мне, очень трудно.

— Знаю. И не один я, все знают. Только людей не чуждайтесь, отбросьте все мрачное и за дело.

— Спасибо! — всей грудью выдохнул Чернояров. — Всего себя переломаю, другим стану!

— Верю! — с силой пожал его пылающую руку Лесовых и, весело улыбнувшись, воскликнул: — Пойдемте-ка, Михаил Михайлович, на воздух, духотища тут, затхлость…

Лесовых ушел в первый батальон, а Чернояров все стоял, глядя на подернутые дымкой холмистые поля. Еще не сбросившие снег, с множеством темных проталин, они словно уплывали в бескрайнюю даль, синея смутными очертаниями рощ и лесов, редких деревенек, безмолвных, как вечные сторожа, одиноких курганов. Чернояров всей грудью вдыхал отдающий прелью влажный воздух, ни о чем не думая и только каждым первом чувствуя властную силу ранней весны. Бежавшая в низине взмученная вода узенького ручейка манила, тянула к себе. Не замечая ни залитых водой воронок, ни старых, обвалившихся окопов, ни подвернувшейся под ноги сплющенной каски, он торопливо зашагал по взгорку. У самого ручья он увидел командира батальона капитана Бондаря и парторга своей роты старшего сержанта Козырева.

Маленький, поджарый Бондарь и кряжистый усач Козырев увлеченно разговаривали. Увидев Черноярова, они остановились и смолкли.

Встречи с Бондарем всегда были тягостны для Черноярова. Когда он пришел представляться своему бывшему подчиненному, а теперь комбату, Чернояров заметил смущение и жалость, охватившие Бондаря. Это возмутило и обидело Черноярова, но он смолчал, надеясь, что Бондарь переборет себя и будет относиться к нему пусть даже враждебно, но без этой унизительной жалости. Однако Бондарь не смог переломить себя и, всякий раз видя Черноярова, смущался. Так было и сейчас. Это вновь напомнило Черноярову, кем он был и кем стал, и, как черное облако, мгновенно погасило то светлое, что возникло у него при встрече с Лесовых.

— В роте все в порядке. Последняя запасная позиция готова, — лишь бы не молчать, торопливо проговорил Чернояров.

— Я был… Видел… Хорошо сделано, — не глядя на Черноярова, невнятно сказал Бондарь и, стараясь не выдать смущения, поспешно добавил: — И блиндажи чудесные и ниши для патронов… Вот только людей маловато.

— Скоро два наших орла вернутся, — стараясь развеять взаимное смущение офицеров, оживленно заговорил Козырев, — Дробышев и Чалый. Пишут: «Костьми ляжем, а в свою роту пробьемся».

«Дробышев, Чалый? Кто такие? — пытался вспомнить Чернояров. — Почему я не знал их?»

«Эх, ты, а еще обижаешься», — повторил он упрек Лесовых. И злость на самого себя за все, что сделал раньше, впервые охватила его. Он стоял, безвольно опустив руки и боясь взглянуть на Бондаря и Козырева. Мучительно тянулись секунды молчания. Черноярову казалось, что еще мгновение, и он не выдержит, закричит, а может, даже заплачет. К счастью, из-за кустов показался высокий стройный боец в стеганке, в рыжей, во многих местах опаленной шапке-ушанке, с тощим вещевым мешком за спиной и, печатая так любимый Чернояровым строевой шаг, подошел к офицерам.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан! — звонко и задорно отчеканил он.

— Васильков! — в один голос воскликнули Бондарь и Козырев.

— Так точно! — еще задорнее ответил боец.

На чистом, юношески свежем лице его с сияющими светлыми глазами было столько радости и довольства, что Чернояров невольно улыбнулся и позавидовал этому парню.

— Как здоровье? — спросил Бондарь.

— Замечательно, товарищ капитан! Отлежался, отоспался, лекарств малость попил — и как новенький!

«Да кто же это? Значит, и он был в полку?» — вновь с досадой подумал Чернояров.

— Здесь вот, под Белгородом, к нашей роте пристал он, из отходивших подразделений, — словно поняв мысли Черноярова, пояснил Козырев. — «Не уйду, — говорит, — пока фрицев не остановим». И не ушел! Один на один с танком фашистским схлестнулся и — угробил!

— Молодец! — воскликнул Чернояров и с силой пожал руку Василькова. — Обязательно в нашу роту его, в пулеметную!

— Вы командир нашей роты, товарищ старший лейтенант? — с любопытством взглянув на Черноярова, спросил Васильков.

И Бондарь и Козырев замерли, ожидая, что же будет после столь неудачного вопроса. Опешил на мгновение и Чернояров, чувствуя, как поток горячей крови хлынул в лицо, но быстро овладел собой и так же непринужденно, в тон Василькову, ответил:

— Да. Я командир второй пулеметной. Чернояров моя фамилия, зовут Михаил и по отчеству Михайлович. Вместе будем фашистов крушить!

III

Командующий группой немецких армий «Юг» фельдмаршал Фриц Эрих фон Манштейн стоял у окна своего салон-вагона, укрытого в бесчисленных тупиках Запорожского узла, и нетерпеливо посматривал на часы. Всего сорок минут назад из Берлина в Запорожье прилетел специальный представитель Гитлера генерал-лейтенант Пауль Фицнер. С минуты на минуту он будет здесь.

Манштейн не любил наезда различных представителей и уполномоченных, был с ними официален, холоден и сух, поручая все переговоры своему начальнику штаба. Но Пауль Фицнер был не совсем обычным представителем, и его приезд, по убеждению Манштейна, имел особый смысл.

Манштейн и Фицнер были одногодки. Еще в 1906 году они вместе начали службу в прусской армии кандидатами в офицеры, и с тех пор их связывала тесная дружба. Они вместе окончили военную академию, в первую мировую войну вместе служили в 213-й пехотной дивизии, а затем вместе работали в военном министерстве. Лишь с приходом к власти Гитлера пути их разошлись, но дружба осталась. Когда Манштейн был уже фельдмаршалом, Фицнер все еще оставался полковником в прежней должности, в генеральном штабе. Подъем Фицнера начался с назначением начальником генштаба генерала Цейтцлера. Через месяц после прихода Цейтцлера в генштаб Фицнер стал генерал-майором, а через полгода — генерал-лейтенантом. Фицнер, как хорошо знал Манштейн, в последнее время был близок не только с Цейтцлером, но и пользовался доверием самого Гитлера. Именно поэтому приезд Фицнера и радовал и тревожил Манштейна. Ему было приятно встретиться с давним другом, и в то же время новое положение Фицнера настораживало Манштейна. И Цейтцлер и сам Гитлер, несомненно, хорошо знали их дружеские отношения, и если послали к Манштейну именно Фицнера, то это наверняка не было случайностью.

Встреча, как и всегда, произошла тепло и непринужденно. Манштейн предложил обед, но Фицнер отказался и попросил только рюмку коньяку и чашечку кофе.

В серьезных разговорах, даже с близкими людьми, Манштейн любил каким-либо неожиданным приемом ошеломить собеседника и сразу же захватить инициативу.

— Пауль, — прервал Манштейн Фицнера, увлеченного воспоминаниями о прошлом, — ты уверен, что мы сможем опять двинуться на восток и победить русских?

— В это сейчас верит, кажется, только один человек. Это наш фюрер, — сразу же, словно продолжая начатый разговор, ответил Фицнер и, отставив кофе, склонился к Манштейну. — Фриц, ты прости неофициальность. Я по старой дружбе. Мы же не лейтенантики безусые. У нас головы седые…

— Точнее, почти голые, — поняв, что ошеломить Фицнера не удалось, добавил Манштейн.

— Ну, у тебя еще кое-что сохранилось на затылке. А вот у меня не голова, а коленка.

— Да, — задумчиво проговорил Манштейн, видя, что собеседник откровенен, — волосы — это украшение. А вот когда о голове речь идет… Ты понимаешь, Пауль, я все время думаю, думаю, ночами не сплю. Две кампании, два года войны, такие победы, а русские все держатся.

— И не только держатся, — подхватил Фицнер, — они жмут, давят, теснят нас. Мы были в пригородах Москвы, подошли к Волге, Кавказскому хребту, а теперь…

Он жадно отпил кофе, сморщил худое, изборожденное морщинами лицо и, торопливо закурив сигару, возбужденно продолжал:

— Мы потеряли сотни тысяч солдат, пролили реки крови и в конечном итоге откатились на сотни километров назад…

Нервный, надтреснутый голос Фицнера, его беспокойные глаза с опухшими веками и частое подергивание левой щеки взволновали Манштейна. Видимо, его старый друг, так же как и он сам, многое пережил и еще более переживает сейчас.

— А какие у нас были победы, какие победы! — воскликнул Манштейн и ударил ладонью по столу. — Должны же в конце концов иссякнуть силы русских!

Пухлые, дряблые щеки его потемнели, огромный голый лоб покрылся испариной.

— Приволжские степи, эти проклятые степи между Волгой и Доном! Оттуда все началось.

— Нет, Фриц, началось, кажется, раньше.

— Нет, нет! Все началось с окружения армии Паулюса. Когда Гитлер вызвал меня и приказал возглавить группу армий «Дон» и разорвать кольцо вокруг Паулюса, я был уверен, что сломлю русских и освобожу шестую армию. Но эти бескрайние степи, свирепый мороз и осатанелое упорство русских все повергли в прах. А дальше…

Манштейн отчаянно махнул рукой и одним глотком выпил рюмку коньяку. Фицнер удивленно смотрел на него, не узнавая своего друга, известного несломимой твердостью, спокойствием и фанатическим упорством.

— Да, потеряли мы слишком много, — сказал Фицнер. — А силы русских не иссякли, они все растут и растут.

— Это несомненный факт, неумолимая действительность, — подтвердил Манштейн, — но что делать? Отступать дальше нельзя, нужна победа. Но как, каким путем достичь победы?

— Вот за этим я и приехал. Гитлер хочет знать мнения командующих о планах дальнейшего ведения войны. Его особенно интересует твое мнение.

— Он мне неудачу прорыва к Паулюсу простить не может, — хмуро проговорил Манштейн.

— Но он не забыл и твои заслуги во Франции и в Крыму.

— Что Франция, что Крым! Эпизоды. Францию мы взяли шутя. А Крым нам стоил дороже, чем он стоит с любой точки зрения.

Манштейн выпил еще глоток коньяку, хрипло прокашлялся и, сузив глаза, с натугой сказал:

— Полной победы над Советами, кажется, добиться невозможно. Так что же, отступить, впустить русских в Германию? Нет! Никогда!

Глаза его вспыхнули яростью, мясистые губы плотно сжались, и на висках вспухли синие жилы.

— Так что же делать? Где выход? — повторил Фицнер.

— Добиться ничейного исхода войны, добиться хотя бы сепаратного мира.

— Но русские не пойдут на сепаратный мир.

— Их нужно заставить пойти!

— Но как, как?

— Измотать их, залить кровью, обессилить и вынудить отказаться от наступления, — с металлическим звоном в голосе, угрожающе сказал Манштейн и тише, словно убеждая не только Фицнера, но и самого себя, продолжал: — Нам сейчас как воздух нужна хоть какая-то победа. Но такая победа, которая привела бы к огромным потерям русских. Конечно, решительной победы можно достичь только наступлением. Но сейчас наступать с далеко идущими целями, как в прошлом, как в позапрошлом году, мы не можем.

— Тогда провести наступление на каком-то одном, наиболее важном участке.

— Нет! — хитро прищурился Манштейн, глядя на Фицнера. — Нет, дорогой Пауль, мы русским устроим другое. Мы их возьмем обманом, хитростью, нашим высоким военным искусством и доблестью наших войск. Вот смотри, — подвел он Фицнера к огромной, занимавшей всю стену военной карте, — моя группа армий занимает фронт от Азовского моря и до города Сумы. Это семьсот шестьдесят километров. И здесь расположены самые главные объекты, которые сейчас особенно интересуют русских. Это Донбасс, Криворожье, хлеба Украины. Русские очень упорны в достижении своих целей. Они бросят в наступление все силы, чтобы взять Донбасс, взять Украину. И когда советские армии начнут наступление, мы к этому времени припасем для них хорошенький сюрприз. Я не сомневаюсь, что наступать они будут в районе Белгорода, Харькова и южнее, стремясь выйти к Днепру и форсировать его. Чудесно! Пусть наступают. А мы подготовим для них ловушку. Вот здесь, в районе Сум, мы сосредоточим все наши танковые дивизии. Именно все, а не одну, не две и не пять. Это будет гигантский танковый кулак. Весь фронт мы прикроем пехотой, артиллерией, расставим огромное количество мин. Когда русские перейдут в наступление, мы создадим видимость упорного сопротивления и будем отходить к Днепру. Русские, конечно, устремятся вперед. Пусть, пусть идут! На десять, двадцать, на сто, на двести, пусть на триста километров. Чем дальше, тем лучше. Сопротивлением при отходе мы измотаем их, заставим растянуть и войска и тылы, заманим в мешок, и вот тогда… — Возбужденный, с круглыми огромными глазами, Манштейн яростно взмахнул кулаком и, весь дрожа, выкрикнул: — Танки — вперед!

Он обессиленно смолк, порывисто дыша и облизывая языком пухлые, мясистые губы.

— Это будет начало ничейного конца войны, — отпив глоток коньяку, спокойнее продолжал Манштейн. — Масса наших танков сомнет фланг русских, ударит по их тылам. У Азовского моря мы захлопнем эту невиданную ловушку и начнем беспощадное истребление советских армий.

— Изумительный замысел! — воскликнул Фицнер, но, помолчав, разочарованно добавил: — Но русские могут не перейти в наступление.

— Как это? — возмутился Манштейн.

— Они могут спокойно стоять и ждать, пока их союзники не откроют второй фронт.

— Второй фронт! Союзники! — с едкой усмешкой воскликнул Манштейн. — Русским слишком долго придется ждать открытия второго фронта, терпения не хватит. Американцев, да и англичан война так не припекает, как нас и русских. Пауль, дорогой, я уверен, что американцы и англичане всерьез пойдут на открытие второго фронта только тогда, когда увидят, что русские и одни могут одолеть нас и вступить в Германию. Только тогда! А пока они будут шуметь, грозить, обещать и спокойно сидеть за морями и океанами. Кроме того, — видя, что еще не рассеялись сомнения Фицнера, продолжал Манштейн, — сама группировка русских войск говорит за то, что они будут наступать именно здесь. Вот они стоят, четыре русских фронта. И, обрати внимание, кто ими командует: Рокоссовский, Ватутин, Малиновский, Толбухин. Это все молодые генералы, в сыновья нам годятся. И все они генералы наступления. Это не только по молодости, но и по их характерам и по их опыту.

— Есть сведения, что Хрущев назначается комиссаром Воронежского фронта, — сказал Фицнер.

— Вот видишь! — воскликнул Манштейн. — А кто такой Хрущев? Это главарь украинских большевиков. Он и во сне бредит освобождением Украины. Так что же, даром его посылают на самый сильный фронт? Нет! Это для борьбы за Украину. Будут они наступать, будут! А мы им подготовим ловушку и, — стиснул руки Манштейн, — сделаем им, как они дразнят нас, полный капут!

— Значит, ловушка, так сказать, и ответный удар.

— Вот именно! Ответный и сокрушительный!

— Так можно и доложить фюреру?

— Точно так. Подробный план я представлю через несколько дней, в конце февраля.

Манштейн превосходно знал характер и хватку Гитлера и его ближайшего окружения. Стоит только еще раз оступиться, и не спасут ни годы безупречной службы, ни старческие морщины, ни громкая известность, как одного из выдающихся немецких полководцев. Гитлер, не задумываясь, сомнет его, сделает козлом отпущения всех неудач и провалов.

Именно поэтому Манштейн с вдохновенным упорством разрабатывал свой заветный план заманивания советских армий в ловушку у Днепра и сокрушительного разгрома их ударом массы немецких танковых дивизий. Никогда за всю свою жизнь Манштейн не работал так напряженно, тщательно и много. Обычно он не вникал в мелочи, не разрабатывал отдельные моменты и детали, а лишь определял общие, решающие положения предстоящей борьбы. На этот раз он скрупулезно продумал и рассчитал все, что может произойти и что нужно сделать, как поступать в том или ином случае, когда советские армии рванутся в наступление к Днепру, а немецкие войска, заманивая их, начнут заранее рассчитанное отступление. Кульминацией этих событий Манштейн намечал удар не менее двух десятков немецких танковых дивизий по растянутым тылам советских армий, окружение этих армий в гигантском треугольнике, Днепр — Белгород — Азовское море, и полнейший разгром их в коротких, но жесточайших боях.

Свой план он изложил отточенным, чисто прусским военным языком и представил Гитлеру.

Нудно тянулись дни ожидания ответа. Все попытки Манштейна прощупать отношение Гитлера к его плану заманивания советских армий в ловушку ни к чему не привели. Словно глухая, неприступная стена отрезала Манштейна от Гитлера. Наконец состоялась личная встреча. Гитлер дал возможность Манштейну обстоятельно доложить, терпеливо выслушал его и… первыми же словами разрушил все, что с таким напряжением и надеждой вынашивал старый фельдмаршал.

— Что вы нам предлагаете? — взбешенно выдохнул он. — Вы что, фельдмаршал, не понимаете, что нам как воздух нужна победа над русскими, а не заманивание их к Днепру ценой хотя бы временной потери инициативы и украинской территории?!.

Это был ошеломляющий удар, потрясший Манштейна с не меньшей силой, чем «черный декабрь», когда он не смог пробиться к окруженной армии Паулюса. Но Гитлер, словно позабыв и о трагических событиях между Волгой и Доном и о новом, так возмутившем его плане фельдмаршала, заговорил с Манштейном спокойнее обычного. Он даже спросил его мнение, когда молодой начальник генерального штаба генерал-полковник Цейтцлер чеканно и гордо изложил свой план продолжения войны. Чутьем опытнейшего службиста Манштейн понял, что план Цейтцлера, названный им операцией «Цитадель», составляет теперь если не все, то большую часть того, чем живет Гитлер. И то же чутье службиста определило и поведение Манштейна. Еще не поняв до конца, что же задумал Цейтцлер, он всем своим видом старался показать Гитлеру, что новый план Цейтцлера привлекает его, Манштейна, самое пристальное внимание и что над этим планом стоит и подумать и поработать.

Сущность предложения Цейтцлера была проста, как дважды два. Используя создавшееся ходом событий начертание линии фронта, образовавшей глубокую впадину в расположении немецких войск в районе Курска, Цейтцлер предлагал двойным концентрическим ударом от Орла и от Белгорода на Курск срезать эту впадину или выступ, окружить и уничтожить там войска двух советских фронтов, а также разгромить стратегические советские резервы, которые, несомненно, будут брошены на спасение окруженных в районе Курска войск Воронежского и Центрального фронтов. Вначале Манштейн никак не мог понять, что же так привлекло Гитлера в замысле Цейтцлера. Любой безусый лейтенантишка, взглянув на Курский выступ, мог бы предложить подобное. Но Манштейн хорошо знал, что Цейтцлер не тупица и не верхогляд. Если уж он выступил с таким решительным предложением, то за этим лежали какие-то большие расчеты и надежды. Все стало ясно, когда Цейтцлер заговорил о силах, которые будут брошены на Курск. Даже его, Манштейна, привыкшего к огромным масштабам, поразило одно лишь сухое перечисление цифр. Девятьсот тысяч солдат и офицеров, не менее десяти тысяч орудий и минометов, две тысячи семьсот танков, свыше двух тысяч боевых самолетов! Таких сил немецкая армия еще никогда не бросала в наступление всего лишь на одном участке фронта. К тому же Цейтцлер настоятельно требовал бросить на Курск все наличные «тигры» и «пантеры». А их промышленность должна выпустить к маю не менее двух с половиной тысяч. Да! Перед таким ударом, безусловно, не устоит ни одна оборона. Так вот что так увлекло Гитлера! Полное и молниеносное уничтожение двух самых мощных советских фронтов, а это было не менее трети всех сил Советской Армии.

Да! Цейтлеровская операция «Цитадель» может привести к потрясающим результатам. Теперь собственный план заманивания советских войск в ловушку у Днепра казался Манштейну невероятным. Несомненно, так же думал и Гитлер. Но почему он не проявляет своего характера, почему не громит, не крушит его, Манштейна, а обращается к нему благосклонно и даже предупредительно? Почему не убирает его, как обычно, со сцены решающих событий, а, наоборот, поручает создать и возглавить самую сильную группировку, которая будет наступать на Курск с юга, от Белгорода? То, что второй группировкой, наносящей удар на Курск с севера, от Орла, будет командовать генерал-полковник Модель, вполне объяснимо. Это давний любимец Гитлера. Но почему остается он, Манштейн? Этого старый фельдмаршал никак не мог объяснить себе, и это мучило; угнетало его.

А вдохновение Цейтцлера все нарастало. Заветным коньком его доклада был план продолжения операции «Цитадель», названный Цейтцлером операция «Пантера». Ее замысел действительно напоминал яростный и неудержимый прыжок пантеры. Окружив и уничтожив советские войска на Курском выступе, все немецкие танковые дивизии поворачивали на юго-восток и устремлялись к северной оконечности Азовского моря. В огненное кольцо окружения попадал весь южный фланг советского фронта. Если это осуществится, то война для Германии не проиграна. Да! Такие перспективы не могут не увлечь даже хронического скептика.

Но хватит ли сил? Не сорвется ли операция «Цитадель» в самом ее начале? Не сумеют ли русские противопоставить такие силы, которые не только сдержат наступление ударных группировок, но и сами нанесут ответные и, возможно, еще более сильные, удары? Тогда крах всему, окончательная гибель. Несомненно, Цейтцлер исходит из принципа «или — или». А Гитлер всегда действует по этому принципу. Или победа, или смерть! Да, собственно, иного выхода и сам Манштейн не видел. Поздно думать об укреплении берегов, когда река прорвала плотину. Этот гамлетовский вопрос — «быть или не быть» — поставлен еще в самом начале войны с Россией и даже раньше, когда начали большую войну в Европе. Так что же теперь раздумывать, когда все пути отступления отрезаны? Остается только одно: или победа, или полнейший крах.

Эти мысли и определили все последующие действия Манштейна. Он начал выполнять план Цейтцлера с не меньшим энтузиазмом, чем собственный. Начало решительного наступления на Курск было назначено на первые числа мая. Для подготовки ударной группировки времени оставалось очень и очень мало. Но военная машина была отлично налажена, и Манштейн знал каждый ее винтик. Как опытнейший механик, направлял он ее работу, чувствуя малейшие скрипы и бросая туда все нужное для устранения возможных неполадок.

IV

Мало кто даже из людей военных знал, что на полпути между Белгородом и Курском, в тихом городке Обояни, размещался мозг и сердце огромного воинского коллектива — штаб Воронежского фронта. Сотни видимых и невидимых нитей из Обояни тянулись на юг, юго-запад и юго-восток — к оборонявшимся армиям, корпусам и дивизиям, на север, северо-восток и восток — к резервам, к тылам, к соседям, к Ставке Верховного Главнокомандования.

В одном из деревянных домиков на окраине Обояни представители Генерального штаба при Воронежском фронте генерал-майор Решетников и полковник Бочаров допоздна просидели над картой оперативной обстановки, обсуждая военные события.

Решетников прибыл всего неделю назад, и у Бочарова еще не сложилось определенного мнения о своем новом начальнике. Он знал только, что Решетников прошел все ступеньки служебной лестницы от взводного командира до начальника штаба полка, окончил академию имени Фрунзе, а затем работал в Генеральном штабе. Невысокий, худенький, с выразительным остроносым лицом и удивительно неугомонными руками, он внешне не производил хорошего впечатления. Казалось, делает он все поспешно, говорит необдуманно, поступает не по логике ума, а в силу интуиции и мимолетных впечатлений.

Сам Бочаров тоже не отличался долгодумием, но у него выработалась привычка дотошливо вникать в каждую мелочь, собирать множество фактов и высказывать свои мысли или принимать решения только тогда, когда из этих фактов выработаются определенные выводы. Именно поэтому и не любил он людей поспешных и суетливых. А генерал Решетников при первой встрече показался ему именно таким. Но генерал сразу же уехал в войска. И теперь это была вторая их встреча. Решетников, как чувствовал Бочаров, старался изучить своего заместителя.

— Нет, нет и нет! — резко взмахивая рукой, звонко говорил Решетников. — Гитлер и в этом году, как в прошлом и позапрошлом, обязательно будет наступать. Обязательно! А вы как думаете? — совсем тихо, словно в раздумье, спросил он и вскинул на Бочарова серые внимательные глаза.

Этот необычный для Решетникова тон сбил мысли Бочарова.

— Видите ли, Игорь Антонович, — неуверенно заговорил он, — если судить по итогам минувшего года…

— Вы имеете в виду разгром немцев на Волге и наше зимнее наступление? — все так же вполголоса и задумчиво прервал Решетников Бочарова.

— Конечно. Такие потери людей и техники, что понесли немцы, не так-то просто восполнить.

— Да, да. Не просто, — согласился Решетников и вдруг, как и раньше, взмахнул рукой и продолжал резко, торопливо, чеканя отрывистые фразы: — Вся Европа у Гитлера. И экономика, и промышленность, и люди. Тотальная мобилизация. Сотни тысяч пополнения. Вот вам и новые дивизии. Нажим на промышленность. Предельное напряжение. Вот вам и техника.

Худое, нервное лицо его побледнело. Руки взмахивали все отрывистее и резче. Глаза разгоряченно блестели, и вся его жилистая фигура, казалось, налилась сталью. Он подсчитывал, сколько немецкая армия могла получить людей от тотальной мобилизации, сколько новых дивизий даст это и что будут способны сделать эти новые дивизии.

Под вихрем цифр и расчетов Бочаров удивленно смотрел на Решетникова. Сам Бочаров постоянно изучал возможности Германии и ее армии, много думал об этом. Но сейчас, слушая Решетникова, он понял, что знал слишком мало и его знания были не так объединены и систематизированы, как у Решетникова.

— Нет, нет и нет, — продолжал генерал, — чепуха, что Гитлер слаб! Бред, что ему нечем воевать! Силы у него есть, и не малые. А раз есть силы, то он будет бить. Будет! Не таков Гитлер и его окружение, не такова вся сущность немецкого фашизма. Бить, овладевать, захватывать, покорять! Вот так я понимаю фашизм. Так понимаю и политику и стратегию гитлеровцев.

Он смолк и, откинув назад светловолосую голову, торопливо закурил.

— Вы понимаете, — помолчав, вновь неторопливо заговорил Решетников, — что такое для Гитлера отказ от наступления? Это признание, что Германия войну проиграла. Да, да! Проиграла!

— Это и так видно, — возразил Бочаров.

— Видно? — отбросив папиросу, усмехнулся Решетников. — А вы помните, что многие думали после разгрома немцев под Москвой? Помните? Блицкриг сорван, немецкая армия надломлена. Ура! Победа за нами! И не только думали — говорили об этом, в газетах писали, даже Верховный Главнокомандующий в своих приказах указывал. А что получилось? Рванули немцы прошлым летом и аж до Волги, до Кавказа добрались. Вот вам и «ура», вот вам и «видно»! Нет, Андрей Николаевич, все гораздо сложнее, чем иногда кажется нам. Война — это такое сплетение самых невероятных противоречий, что разобраться в них, осмыслить все и понять не каждый может.

Решетников вновь закурил и расстегнул китель. Лицо его стало еще бледнее, тонкие губы плотно сжались, в глазах затаилась не то боль, не то обида.

— Помните, до войны, — глухо заговорил он, — сколько мы кричали: «Не отдадим ни пяди родной земли! Воевать только на чужой территории!» А что получилось?

И его слова и тон голоса всколыхнули в Бочарове то, о чем он много и мучительно думал. В его памяти опять всплыли первые дни войны, рев немецких бомбардировщиков, скрежет танков, толпы беженцев на дорогах, разрозненные группы отступающих войск.

— Трудно было, ох, и трудно! — с хрипом проговорил он, чувствуя, как в груди, все ширясь, нарастает боль.

— Не только трудно — страшно, — прошептал Решетников и, с силой сцепив тонкие пальцы, воскликнул: — Но все кончилось, осталось позади!

— Да, но в памяти все это цело, живет, — сказал Бочаров.

— И будет жить! Кто-кто, а мы-то никогда не забудем. Именно это — горечь прошлого, а еще больше обязанность перед будущим требуют от нас думать, думать, думать и делать только так, чтобы не повторить прошлого. Так что же, Андрей Николаевич, — склонился Решетников над картой, — если противник будет наступать, то с какой целью, где?

— Едва ли они попытаются вновь ударить на Москву или на Кавказ, — так же, как и Решетников, склонясь над картой, сказал Бочаров. — Пуганый зверь по старой тропе не ходит.

— С охотничьей точки зрения это верно, — возразил Решетников, — но в военном деле нередки и повторения старых вариантов в новых условиях и с новыми силами.

— А смогут ли они вообще, как в прошлом, как в позапрошлом году, развернуть наступление на широком фронте?

— Едва ли. Но даже если и смогут, то, мне кажется, не рискнут. Что сейчас для них главное? — прищурясь, задумался Решетников. — Захват новых территорий? Возможно. Но каких? Опять удар на Кавказ? Но там все разрушено. Захватить Москву? Конечно, эффект колоссальный. Но Москва такой орешек, который им не по зубам.

— Нет, Игорь Антонович, мне кажется, они будут стремиться где-то окружить как можно большую группировку наших войск. Это, во-первых, реванш за разгром на Волге. А во-вторых, ослабление наших сил и лишение нас возможности развернуть крупное наступление.

— Да, да. Возможно, возможно, — проговорил Решетников, напряженно всматриваясь в исчерченное поле карты оперативной обстановки. Его тонкие пальцы, словно ощупывая карту, скользили вдоль линии фронта, что дугой с севера, с запада и с юга огибала Орел, дальше, западнее Курска, спускалась на юг, к Сумам, затем снова резко поворачивала на восток, окаймляла Белгород и по Северному Донцу уходила к югу, оставляя позади Харьков в недалеком тылу противника. Это своеобразное начертание линии фронта, где на севере Орел, на юге Белгород и Харьков были в руках противника, а советские войска удерживали обширный плацдарм севернее, западнее и южнее Курска, уже получило свое историческое название — Курская дуга.

— Может, здесь? — вполголоса проговорил Бочаров, как и Решетников, напряженно глядя на карту.

— Весьма и весьма выгодное место. Целых два наших фронта: Центральный и Воронежский. Удар с двух сторон, и они могут быть окружены. Да, да, окружены! Заманчивый, весьма заманчивый вариант. Но… но не слишком ли это явно? Не придумают ли гитлеровские генералы еще какой-нибудь ход?

— Сейчас трудно судить. Еще не полностью выявлена группировка войск противника. Ясно одно: противник будет наступать, и, видимо, в самое ближайшее время.

— Да, да, — согласился Решетников и задумчиво, с горечью продолжал: — Где бы это наступление ни началось, опять кровь, жертвы, тысячи вдов и сирот… Ах, черт возьми, как все это ужасно! Да, Андрей Николаевич, а где ваша семья?

— Жена и сынишка живут у моих родителей в деревне.

— И мои дочка с сыном у бабушки, а жена, — генерал нахмурился, еще глубже вздохнул и с заметной гордостью сказал: — на фронте, в полевом госпитале, хирургом. В Москве оставляли — ни в какую, на фронт — и все! Знаю, не сладко ей, но восторгаюсь, прямо вам скажу, горжусь тем, что она именно такая.

Услышав, что жена Решетникова врач, Бочаров невольно отыскал глазами на карте так хорошо знакомую ему красную скобочку, обозначавшую полк Поветкина, и представил Ирину. Сейчас, видимо, она спит — тихая, усталая, раскинув свои шелковистые волосы и подложив под щеку правую руку.

Всеми силами старался Андрей Бочаров забыть Ирину, вычеркнуть ее из памяти, но не мог. Он часто думал о ней, сердито обрывал думы, старался отвлечься, но то одно, то другое опять наводило его мысли на ту короткую и яркую любовь, которая ни ей, ни ему не принесла счастья.

— Да вы, я вижу, малость вздремнули, — прервал мысли Бочарова веселый смех Решетникова.

— Нет, так, задумался, — проговорил Бочаров, стараясь скрыть свои мысли.

— Впрочем, не мудрено и задремать. Времени-то третий час ночи. Ну, Андрей Николаевич, утром я уеду в войска, вернусь дня через три. А вы за это время тщательно изучите все материалы о противнике. Мы должны, хотя бы лично для себя, определить, где все-таки они будут наступать.

Пожелав спокойной ночи, Решетников ушел. Бочаров свернул карту, собрал бумаги, хотел было лечь спать, но почувствовал, что уснуть едва ли сможет. Все настойчивее наплывали мысли об Ирине, возвращая его к началу войны, когда впервые встретил миловидную смуглую девушку, работавшую врачом в санитарной части корпуса, где был он начальником штаба. Он и сам не мог вспомнить, как и когда началось все. Возможно, сблизили их те страшные июльские дни, когда разрозненные части корпуса под натиском гитлеровцев по лесам Белоруссии отступали на восток; может, все началось под Смоленском, где Бочаров с группой офицеров и солдат штаба корпуса целую неделю удерживал перекресток трех дорог и где маленькая, хрупкая Ирина вытащила его из-под вражеского огня. Раньше, до войны, Бочаров не мог бы даже в мыслях совместить кровавые бои и большую, настоящую любовь. Теперь же он знал, на себе испытал, что для любви нет невозможных условий. Она может вспыхнуть и разгореться даже там, где жизнь человеческая переступает последний порог.

«Хватит! Все! Все кончено, и довольно!» — оборвал мысли Бочаров и, чтобы отвлечься от дум об Ирине, начал перечитывать последние письма жены.

Алла подробно описывала деревенскую жизнь, тревожилась о нем, просила беречь себя хотя бы ради сына и того нового человека, который скоро появится на свет. Читая письма, Бочаров представлял, как беременная жена склонилась на столом и при тусклом свете керосиновой лампы неторопливо передает ему свои мысли.

В избе тихо, тепло. Костик, видимо, спит. Мать с какой-нибудь работой в руках посматривает на Аллу, на бегающий по бумаге карандаш, изредка приглушенно вздыхает, боясь помешать ей. Ленька, конечно, убежал на гулянку. А отец… Что делает отец в это время, Андрей представить почему-то никак не мог.

Еще летом, узнав из письма жены, что отец снят с должности председателя колхоза, Андрей даже обрадовался. Хлопотливая председательская работа изматывала и так не крепкого здоровьем старика. К тому же отцу, едва-едва умевшему писать и читать, трудно было руководить хоть и маленьким, но все же коллективом людей, да еще в сложных условиях военного времени.

Правда, в глубине души Андрея шевелилась обида на то, что отца не освободили, не переизбрали, а именно, как писала Алла, сняли. И снял не кто-нибудь, а сам Иван Петрович Листратов, председатель райисполкома.

Андрей в юности хорошо знал Листратова. И то, что писала о нем Алла, называя Листратова самодуром, бездушным чиновником, никак не укладывалось в сознании Андрея. Тогда, еще до коллективизации, работая председателем сельсовета, Листратов для Андрея Бочарова был образцом настоящего руководителя, умеющего найти теплое слово для каждого человека. Теперь же называют его самодуром, чинушей. Неужели так изменился этот когда-то душевный, простой и отзывчивый человек? Нет! Видимо, Алла по своей женской логике, жалея отца, преувеличивает и искажает действительный смысл событий. Листратов, очевидно, видел, что старику тяжело, и заменил его молодым Алексеем Гвоздовым.

Как-то справляется с делами Алексей Гвоздов, тот самый Алешка Гвоздик, с которым Андрей вместе рос, немного дружил и так тепло встретился во время приезда в деревню в прошлом году? Характер у него настойчивый, въедливый. Вот только в колхоз он вступил поздновато, почти последним во всей деревне. Ну и что ж, не все же сразу поняли смысл новой жизни. А он был молодой, только женился, после смерти отца остался главой семьи, обзавелся хозяйством. Видимо, хотел все сделать сам, в одиночку, но убедился, что одиночка слабосилен, и пошел в колхоз.

В каждом письме Алла с душевной теплотой говорила о Сергее Слепневе. Андрей знал его еще мальчишкой, а теперь он был председателем сельсовета и, как писала Алла, «душой целых пяти деревень».

«Да, жизнь везде идет — трудная, сложная, тяжелая, но бурная и неугомонная, — думал Андрей. — Алексей Гвоздов — председатель колхоза, Сергей Слепнев возглавляет сельсовет. А Листратов…»

Вновь вспомнив Листратова, Андрей никак не мог поверить, что этот так уважаемый им в юности человек стал теперь совсем другим.

V

В Дубки Листратов приехал перед обедом. Прикорнувшая на взгорке деревушка весело сияла подслеповатыми оконцами. Внизу, пересекая широкую лощину, темнела та самая плотина, о которой столько лет мечтал Сергей Слепнев. Первые ручейки, пробиваясь с полей и береговых круч, стекались в лощину. Уходящий вдаль ледяной простор уже затопила еще не взмученная илом светлая вода, отчетливо вырисовывая извилистые контуры будущего озера. Никогда, даже слушая романтические мечтания Слепнева, не представлял Листратов, что на месте кочкастой луговины возникнет такая красота.

— Величаво, Иван Петрович, а? Величаво? — на ходу расстегивая шинель, прокричал спешивший к плотине Гвоздов.

За ним, тяжко опираясь на костыли, неторопливо шел худенький, в коротком ватнике и порыжелой кепке Сергей Слепнев.

— Да, да! Именно величаво! — отозвался Листратов, зачарованно глядя на озеро.

— Это еще что! — щуря заплывшие глазки, напористо продолжал непомерно располневший Гвоздов. — Это всего-навсего вода пустая, без жизни совсем. А вот как рыбку в нее пустим да гусей с уточками разведем! Я так прикидываю, что с этого самого озера, значит, доходцев поболе, чем с полей, получим. Перво-наперво рыба, конечно. А рыба в наших краях, прямо сказать, штука редкостная. Любой с руками оторвет и наличными выложит. И гусики и уточки — тоже вещь деликатная, дорогая.

При виде молчаливого, бледного Слепнева Листратову была неприятна говорливость дородного Гвоздова.

«И что ты разоряешься? — раздраженно подумал он. — Вот кто душа этого озера, а не ты».

— Как дела, Сережа? — чувствуя властно наплывавшую жалость к Слепневу, мягко сказал Листратов.

— Ничего, — задумчиво отозвался Слепнев. — Инвентарь отремонтировали, людей расставили. Вот только семян не хватает и лошадей кормить нечем. Сена осталось на два-три дня, а овса-то и осенью не было.

— Да… — глухо проговорил Листратов. — Семена, корм… Ну, семена дадим, а вот с кормами сами выходите из положения.

— Да выйдем, Иван Петрович, беспременно выйдем! — с жаром воскликнул Гвоздов.

— А как? — вновь испытывая раздражение от слов Гвоздова, спросил Листратов.

— Сенцо пока какое-никакое, а есть малость, — уверенно ответил Гвоздов, — соломки добавим, а там, глядишь, и травка прорежется.

— Нам бы хоть на неделю трактор, Иван Петрович, — сказал Слепнев и вдруг так надсадно и удушливо закашлялся, что Листратов обнял его за плечи и с дрожью в голосе проговорил:

— Подлечиться тебе надо, Сережа, в больницу поехать или хотя бы дома отлежаться.

— Ай, ничего, — тяжело дыша, отмахнулся Слепнев, — само собой пройдет. На фронте куда труднее, а терпят же.

Он хотел было сказать еще что-то, но мучительный приступ кашля остановил его.

— Иди домой, Сережа, и в постель. Я завтра врача пришлю, — отводя взгляд от посинелого лица Слепнева, сказал Листратов и, взяв его под руку, усадил в свои санки.

Слепнев, продолжая кашлять, не возражал и, только когда санки остановились около его дома, решительно отстранил руку Листратова и твердо сказал:

— Сам я, Иван Петрович, хоть и немного силенок, а все же есть.

— Вот всегда он такой, — не то с обидой, не то с укором проговорил Гвоздов, когда Слепнев скрылся за дверью. — В чем только душа держится, а упорствует.

— Помогать ему надо, — мрачно сказал Листратов.

— Да как, чем помочь-то? Вы же знаете его характер: с ног валится, а все мечется из колхоза в колхоз.

Гвоздов говорил доброжелательно, даже с сожалением, и это понравилось Листратову. Он зашел в правление колхоза, просмотрел сведения о наличии лошадей, инвентаря, семян и, все продолжая думать о Слепневе, сказал:

— На курорт бы его или хоть в больницу.

— Конечно, Иван Петрович, — подхватил Гвоздов. — Это бы враз его на ноги поставило.

— Конечно, конечно, — нахмурился Листратов. — Где они, эти курорты, война все съела, а больница так переполнена, что самых тяжелых положить негде. Да и в сельсовете заменить его некем.

— Известно, таких, как наш Сергей Сергеевич, раз, два — и обчелся. И грамотный и толковый, а главное — кремень человек! Всегда на своем стоит, за дело общее душой болеет.

Листратов искоса взглянул на Гвоздова, поморщился, но ничего не сказал. Гвоздов понял это как неверие в искренность того, что он говорил о Слепневе, и решил как можно скорее изменить столь скользкую тему разговора.

— Иван Петрович, может, на конюшню пройдете, в сарай сбруйный, к инвентарю? — деловито предложил он, догадываясь, что Листратов спешит и едва ли согласится на его предложение.

— Поздновато заскочил-то я к вам, — взглянул на часы Листратов. — Вечером бюро райкома. А мне еще двадцать километров петлять по ухабам.

— Хоть закусите малость. Вы же целый день небось в дороге.

— Нет, нет. Времени в обрез.

— Ну, немного, на скорую руку. Это же минутное дело. Моя Лиза все в момент спроворит.

— Ну ладно, кружку молока, если есть, не возражаю. Только быстро.

— Есть, есть, все есть: и молоко, и яички свежие, и ветчинки уцелело немного. Осенью боровка заколол, только больше половины продать пришлось. Сами знаете, налогов-то сколько, да и одежонка и у меня, и у жены, и у ребятишек пообтерхалась.

Пятистенный, с тремя окнами на улицу и одним в переулок дом Гвоздова понравился Листратову чистотой и каким-то особенным запахом не то свежеиспеченного хлеба, не то привкусом сушеных трав. Сама хозяйка ходила на последних неделях беременности, но была опрятна и приветлива. Листратов невольно сравнил ее со своей женой. Жена его, Полина Семеновна, была примерно тех же лет. Так же, как и у Гвоздова, было у Листратова трое детей. Но не было у Полины того спокойствия и привета, которые так и сквозили в каждом движении Елизаветы.

— Все о делах районных тревожитесь, — прервал раздумье Листратова Гвоздов. — Беспокойная работа у вас, Иван Петрович, небось и передохнуть-то некогда.

— Какие тут передышки, — поддаваясь лести Гвоздова, вздохнул Листратов. — Война, разруха во всем: одно залатал — другое рвется, тут наладил — там разваливается.

Бесшумно хлопотавшая в доме Елизавета неуловимо быстро накрыла стол чистой скатертью, расставила тарелки с огурцами, капустой, ветчиной, дымящейся яичницей и, поймав решительный кивок мужа, достала из шкафа поллитровую бутылку водки.

— Это ни к чему, — запротестовал Листратов.

— Да что вы, Иван Петрович, вам же часа четыре по морозу трястись! Даже солдатам на фронте и то в морозы водочную норму увеличивают. Это же для согрева, для здоровья только.

Упорство Гвоздова победило Листратова. Он выпил две рюмки и, закусывая, впал в то безмятежное настроение, которое овладевало им, когда после напряженной работы приходилось выпивать. Он не слушал, что говорил Гвоздов, не заметил даже, как тот что-то поспешно и сердито объяснял жене, и, выпив еще рюмку, окончательно разомлел. Все, что было беспокойного, тревожного и трудного, исчезло, и вся жизнь казалась теперь простой и легкой. Он рассказывал Гвоздову о своих планах весеннего сева, о твердом намерении обогнать другие районы и добиться если не первого, то уж наверняка второго места в области.

Гвоздов старательно слушал, поддакивал и незаметно одну за другой налил еще две рюмки.

Когда уже Листратов совсем захмелел, Гвоздов осторожно приступил к давно обдуманному разговору.

— А Слепнева-то жалко, Иван Петрович, до боли жалко, — склонясь к Листратову, участливо шептал он. — Израненный он весь, инвалид, больной совсем. Если по правде сказать, он же воспитанник ваш, вы ведь его на ноги поставили.

— Да, да, — с гордостью подтвердил Листратов. — Сережу я с детства знаю, немало повозился с ним.

— Вот вам-то и пожалеть бы его. Мучается человек, ни за что вконец здоровье свое погубит. Освободить бы его от председателей, передышку дать, здоровье подправить.

— Да, да. Его нужно, нужно освободить, — послушно согласился Листратов, но тут же опомнясь, поддел вилкой кусок ветчины и сурово сказал: — Освободить-то немного ума потребно, а где замена?

— Да что, у нас людей, что ли, нет? Разве кто из председателей колхозов не смог бы стать на место председателя сельсовета?

— Ну, а кто, например?

— Кто? Мало ли кто, всякий.

— Ты, например, смог бы руководить сельсоветом? — не отводя взгляда от лица Гвоздова, еще настойчивее спросил Листратов.

— Да как сказать-то. Если, конечно, вы поможете, подучите, как и что делать, то, пожалуй, и смог бы.

— Смог бы, смог бы, — склонив голову, шумно вздохнул Листратов и, с минуту помолчав, поспешно встал. — Спасибо за угощение. Мне пора.

— Иван Петрович, вот, пожалуйста, не обидьтесь, — подал Гвоздов какой-то сверток Листратову, — вам, жене вашей, семье.

— Что это? — нахмурился Листратов.

— Продуктов малость: яички, ветчины кусочек, мед засахаренный.

— Ну, к чему это, к чему?

— Иван Петрович, мы же знаем: в городе-то покупное все, а у нас свое, домашнее. От чистого сердца мы.

— Нет, нет, — решительно отстранил Листратов сверток и, еще раз поблагодарив хозяев, поспешно вышел из дома.

* * *

Надсадный, удушливый кашель обрывал дыхание, сотрясал все тело, тугой, неутихающей болью давил грудь. Мокрый, с полыхавшим от жара лицом Сергей Слепнев с трудом сбросил пальто, стянул сапоги и, совсем обессилев, свалился на кровать. В хаотичном беспорядке, как обрывок тяжелого сна, метались бессвязные мысли.

Листратов приехал, но поговорить так и не удалось. Гвоздов может черт те что наплести ему. Ну и пусть! Дров в школу опять не подвезли. Холодище в классах, позастудятся ребятишки и будут вот так же… На финской в снегу валялся — и ничего, вышел как новенький. Сугробы-то, сугробы… Морозище — воробьи на лету коченели. «Сколько же мы там лежали? Ночь, день, еще ночь. А потом та ночь, когда ползли к доту. Снег, снег… Если бы не снег, всех перещелкали… Как же там, в «Красном утре»? Снегу-то по колено, и твердый, заледенел, хоть на автомобиле катись. Вывезли они удобрение на поля или опять лежит на дворах? Промешкают, дождутся, когда таять начнет, раскиснет, что и пешком не пройдешь, и в это лето опять посевы останутся без удобрений. Завтра же с утра в «Красное утро»! Нет, утром надо обязательно отправить хоть две подводы за дровами для школы… Да, черт возьми, а скандал в «Дружбе». Тоже придумали название — «Дружба», а сами грызутся день и ночь. И хоть бы по делу, а то из-за чепухи. То солому не поделят, то трудодни не так запишут. Ну хоть колхоз-то был бы как колхоз, а то шестнадцать хозяйств, и ужиться не могут. Все в начальники рвутся, а на полях женщины да подростки. Завтра же, обязательно завтра — в «Дружбу». Собрать всех, поговорить по душам и окончательно. Понимать надо: война идет. Жестокая, страшная. Все силы собрать нужно, в кулак стиснуть, а у них скандалы. Да теперь все должны быть, как один, все только для войны, для фронта… Что же там на фронте?»

Сергей ослабевшей рукой дотянулся до книжной полочки и вытащил старенькую географическую карту с множеством заплат на изгибах. Эта истрепанная карта была второй — после семьи и сельсоветских дел — жизнью Сергея Слепнева. Получив свежие газеты, Сергей перечитывал фронтовые сообщения и красным карандашом отмечал на карте, где шли бои. С ноября прошлого года, когда в красных отметках обозначилось огромное кольцо между Волгой и Доном, карта словно расцвела, наливаясь свежими соками жизни. Стремительно проносились дни, и красные отметки все глубже растекались по карте, сметая синие черточки, которыми отмечал Сергей вражеское продвижение в сорок первом и сорок втором годах. Они уже решительно перешагнули Дон, от предгорий Кавказа потекли по Ставрополью и Кубани, от Воронежа двинулись к Орлу, Курску и Белгороду, призывно заалели, наконец, у Великих Лук, у Вязьмы и Дорогобужа.

Всю зиму, как чудодейственная святыня, кочевала карта по всем пяти колхозам сельсовета. Сколько горячих споров и великих надежд вызывал ее каждый новый значок, обозначавший освобожденные советские города, станции, поселки!

Но в начале марта отметки на карте стали появляться все реже и реже, и вскоре старенькая отобразительница фронтовых событий вновь укрылась на книжной полочке Сергея. Прочитав фронтовые события, Сергей лишь изредка развертывал карту, молча смотрел на ее цветное поле и, вздыхая, вновь прятал на полку. На всем фронте стояло затишье.

«Что же это? — все чаще и чаще задумывался Сергей. — Или выдохлись и немцы и мы, или затишье перед бурей?»

Во время этих раздумий кошмарным видением всплывали в памяти охваченный пламенем Минск, вереницы беженцев на дорогах и дикий, все сметающий скрежет немецких танков.

«Неужели опять повторится такое? — вспыхивала отчаянная мысль. — Неужели они снова пойдут, а мы, как тогда, под Минском, будем все катиться и катиться назад, оставляя города, села, теряя людей, технику? Нет! Не может больше такое повториться! Не может? А почему же в сорок первом и в прошлом году случилось? Почему тогда мы их сразу не остановили? Сил-то много было, и вся страна целая наша. А теперь-то и Украина, и Белоруссия, и Прибалтика, и столько областей исконно русских под немцем. А там же хлеба какие! Не то, что у нас — жиденькие поля ржи да гречихи. Там пшеница в рост человека вымахивает. И все это захватил немец. Чем теперь кормить нашу армию? Только и надежды на нас да на Сибирь с Дальним Востоком. Дадим хлеба армии вдоволь, и не повторится сорок второй год. И должны, должны дать! В этом спасение и нас самих и всей страны».

Охваченный раздумьем, Сергей не услышал, как скрипнула дверь в сенях и в избу неторопливо вошел Николай Платонович Бочаров в своем неизменном перешитом из шинели пиджаке с заячьим воротником и потертой военной шапке-ушанке.

— Что, опять плохо? — тревожно спросил он, протягивая Сергею худую жилистую руку. — О, да ты весь как в огне. Лежать надо, Сережа, отлеживаться и лечиться.

— Да что ты, Николай Платонович, — бодрясь, приподнялся Сергей, — я совсем здоров! Так, малость придавило…

— Придавило! Да ты зеркало возьми, погляди-ка, на кого похож.

Старик сам посмотрел в тусклое, надтреснутое зеркало, висевшее в простенке, и ладонью старательно пригладил остатки волос на облысевшей голове.

— Говорят, лицом на отца смахиваю, а глазами точная копия матери, — шутливо ответил Сергей.

— Копия, копия… Всыпать тебе надо, хоть ты и в начальниках ходишь, тогда, может, за ум возьмешься!

— Дядя Николай, ты что такой воинственный? С Гвоздовым, что ли, схлестнулся, а на мне отыгрываешься?

— Что мне твой Гвоздов! Я папашеньку его в молодости не раз колачивал. А он ни дать ни взять, как ты говоришь, копия папашеньки и физиономией и душонкой торгашеской.

— Так что, это правда, что Гвоздов с тульскими спекулянтами связался?

— Я не хожу по пятам за Гвоздовым и под окном у него не караулю, — сердито буркнул старик и, тряхнув когда-то рыжей, а сейчас совсем белой бородой, озлобленно прокричал: — И вообще тыщу раз тебя просил: отстань ты от меня с этим Гвоздовым! Ты начальник и сам распутывайся. А меня не тревожь, не тревожь! Вот так. Уразумел? Да ты не гляди, не гляди на меня. Я и так тебя насквозь вижу. Думаешь, я про Гвоздова из-за обиды, что меня из председателей долой, а его на мое место?

— Да что ты, дядя Николай…

— Глупыш неразумный, если такое подумал. Ну какой из меня председатель, сам поразмысли! Грамотешки никакой, и годков шестой десяток. У меня уж старшему сыну под сорок.

— Как Андрей-то, пишет? Как он там?

— Известно как, воюет на фронте. А в письмах-то много ли расскажешь… Приветы да поклоны, жив да здоров — вот и все, — нехотя ответил Бочаров, обычно не упускавший ни малейшей возможности вдоволь поговорить о своем сыне-полковнике.

— Хорошие у вас сыновья, и Андрей Николаевич и Ленька.

— Ну, насчет Леньки-то — утро еще не наступило. Сумрак пока смутный. Дубить да дубить надо, и дубинкой хорошей. Сладу нет. Так и крутится вокруг Гвоздова. Того и гляди пойдет вместе с ним поллитровки по дворам сшибать.

Услышав о поллитровках, Слепнев нахмурился. Он часто замечал, что Гвоздов ходит под хмельком. Подмерзший ранней осенью картофель и на колхозных полях и на приусадебных участках во многих домах шел на самогон. Слепнев несколько раз на собраниях уговаривал и предупреждал самогонщиков, но каждую ночь где-нибудь на деревне пробивался сладковатый запах самогонной гари. Слепнев с участковым милиционером обошел все дома, еще раз предупредил каждого, отобрал и разломал семь самогонных аппаратов, но и это не помогло, а, наоборот, обернулось против самого Слепнева. Ярые самогонщики обозлились на него, поналадили новые аппараты и варили сивуху тайком, скрываясь в сараях, подвалах и даже в лесу. Сам Гвоздов самогон не варил, но знал каждого самогонщика и, как говорили в деревне, нюхом чуял, где закипала пахучая жидкость. Как-то само собой установилось некое подобие дани самогонщиков Гвоздову. Самый крепкий первач шел ему как откупное за молчание и попустительство. Но опять все это делалось тайно, и, сколько ни пытался Слепнев уличить Гвоздова в этом взяточничестве, никто из самогонщиков не выдавал его.

Укоренился своеобразный неписаный закон, что любой колхозник, прежде чем просить у председателя колхоза лошадь для поездки по делам или гнившую на полях солому, должен был угостить Гвоздова. Об этом знала вся деревня, но, как только Слепнев пытался установить факт взяточничества, колхозники отмалчивались или равнодушно говорили:

— Да брось, Сергей Сергеевич, какие там взятки! Верно, заходил Гвоздов, выпивал, но пришел он, когда мы сидели за столом. Ну и поднесли ему, это у нас испокон веков заведено: пришел человек — угостить надо…

— Так почему же, почему ты молчишь?! — не выдержав, вскипел Сергей, в упор глядя на старика Бочарова. — Все говорят: «Гвоздов поллитровки сшибает, Гвоздов пьянствует», — а как дойдет до дела, все в кусты?

— А чего бы ты хотел от меня? — с хитринкой ухмыльнулся Бочаров.

— Факты, факты давай! Где, когда, у кого, что?

— Ишь ты, факты! А потом сам же подумаешь: «По злобе Бочаров подкапывается под Гвоздова».

— Политически это называется беспринципностью. Нельзя терпеть взяточников. Нужно одернуть, а не поймет — гнать в три шеи.

— И опять нового председателя выбирать?

— Безусловно!

— Нет, не безусловно! — выкрикнул Бочаров, и обычно добродушное, изборожденное морщинами лицо его стало жестким и злым. — Совсем не безусловно. Новый председатель — новые порядки. Накуролесит черт те чего, а колхоз и колхозники отдувайся. Помнишь, прошлым летом начудил Гвоздов с хлебозаготовками и половину урожая в поле оставили? А это же хлеб, хлебушек, — всей грудью горестно вздохнул старик. — Без хлебушка-то и солдат не навоюет и рабочий не наработает. А воевать-то надо, надо их, проклятых, хотя с земли нашей вытурить.

Слушая Бочарова, Сергей смотрел на его так поразительно постаревшее лицо, на исхудалые руки, на сутулые, когда-то широкие, могучие плечи и думал:

«Сильна в тебе закваска народная, Платоныч. Как ни терла тебя жизнь, как ни ломала, а душой ты, хоть и годков тебе под шестьдесят, остался чист. На таких, именно на таких, как ты, Платоныч, и держится земля наша».

— Да по мне хоть черт, хоть дьявол председателем будь, — разгорячась, продолжал Бочаров, — лишь бы в делах хоть малость разбирался и за хлебушек, за хлеб воевал, как на фронте. — Услышав шаги за окном, он остановился. — Никак твоя молодка!..

— Галя? — встрепенулся Сергей и, поспешно встав с постели, натянул сапоги, одернул рубашку, поправил одеяло на кровати.

— Что, приструнила тебя жена молодая, — усмехнулся Бочаров, — или виду показать не хочешь, что нездоровится тебе?

— Зачем расстраивать? Она и так всю душу мне отдает.

— Правильно, Сережа. Если она друг настоящий, лучше в себе, внутри все перетерпеть. Мы все же мужчины, мы сильнее. А жену беречь надо.

— Ты дома? — с маху открыв дверь, воскликнула Галя. — Я и не знала, давно пришла бы… Это все ты, ты никак не уймешься с этими утями и гусями, — с укором повернулась она к степенно вошедшей вслед за ней Наташе Кругловой.

— Кто же мог подумать, что средь бела дня сам товарищ Слепнев дома! — отшутилась Наташа, веселыми карими глазами лукаво посматривая на Сергея. — Он же днюет и ночует в колхозах и в сельсовете. Домой его и с борзыми не загонишь.

— Есть хочешь? Сейчас обедать будем, — словно не замечая ни Наташи, ни старика Бочарова, влюбленно хлопотала Галя около Сергея.

Полгода замужества удивительно изменили ее. Худенькое веснушчатое лицо округлилось, хрупкие плечи раздались, в серых застенчивых глазах светилась нескрываемая радость.

— Да не балуй, не балуй ты его! Им, мужикам, строгость нужна, — ласково и одобрительно глядя на Галю, с нарочитой грубоватостью сказала Наташа. Вдруг веселое, румяное лицо ее помрачнело, голос сорвался, и вся ее плотная, стройная фигура в ладной стеганой куртке сникла.

«Эх, Наташка, Наташка, — с горечью глядя на нее, подумал Бочаров, — сгубили твою жизнь родители, не за понюх табаку исковеркали. Пашка Круглов! Да разве такой тебе муж-то нужен был?»

— Сергей Сергеевич, — оправясь от волнения, вновь гордо распрямилась Наташа, — что же нам с птицей делать?

— А что, случилось что-нибудь?

— Пока нет. Но еще недельки две, и передохнут все.

— В чем же дело? И озадков и чистого зерна для них оставили.

— Было зерно, да сплыло, — презрительно отмахнулась Наташа. — Забыл, что еще под Новый год сверх плана сдавали?

— Не все же сдали, осталось и для птицы, — неуверенно возразил Слепнев, припоминая, сколько же кормов было выделено для вновь заведенных гусей и уток.

— Да перестаньте вы! Все про дела да про дела… — настойчиво перебила их Галя. — Зима бы скорее кончалась, тогда все наладится.

— Верно, Галинка, — согласилась Наташа, — нам бы до весны дотянуть. А там травка зеленая и водичка вольная враз оживят и уточек наших и гусиков.

Она запахнула стеганку, подтянула концы серой шали и, кокетливо подмигнув Сергею, сказала Бочарову:

— Пойдемте, дядя Николай. Не будем мешать. Пусть голубки поворкуют.

— Никуда не пущу, — схватила ее за руку Галя. — Обедать с нами.

— Нет, нет! У меня там детей целая куча, да и старики хуже ребятишек малых.

— И мне пора. Отдыхайте, молодежь, — поднялся Бочаров.

— Волнуется она, — проводив Бочарова и Наташу, сказала Галя. — Все из-за Привезенцева из-за этого, из-за Феди-капитана. Бывало, что ни день, то письмо. А теперь вот вторую неделю ловит почту, и ничего нет. И я… я тоже волнуюсь, — робко добавила она, прижавшись лицом к груди мужа.

— Не надо, маленькая, не тревожься, — пропуская между пальцами ее волосы, прошептал Слепнев, — все будет хорошо, а подойдет время, в больницу поедем.

— Да нет, я не о том, — еще плотнее прижалась Галя к груди мужа. — Я про Наташу. Воюет этот Федя, а на войне-то мало ли что? Я знаю, Сережа, нехорошо так думать, но после того, как Наташа узнала, что Павел погиб, она вроде переродилась.

— Тяжелый был человек Павел Круглов, — хмурясь, проговорил Слепнев. — Трое детей народилось, а жизнь так и не наладилась.

Слепнев нежно гладил теплые плечи жены и впервые почувствовал, как внутри Гали шевельнулось и тут же затихло что-то трепетное, живое. Он ладонями сжал ее щеки, приподнял голову и в глубоких, счастливых глазах увидел, что и она впервые ощутила в себе новую, едва зародившуюся жизнь.

VI

Кирпичный дом с тремя окнами на улицу и двумя в переулок. Молодая, всего по второму телку, белолобая корова и около нее Наташа с новеньким подойником, который он, Павел Круглов, купил перед самой войной… Звонко журчат тугие струи молока. Очень, очень звонко. Так звонко, что ломит в висках и нарастающая боль сковывает все тело. Нет, нет!.. Почему же так горит голова? Да это же не молоко, не корова, не Наташа. Он, опять он, этот толстый, как переспелый огурец, охранник с черным пауком на рукаве. Он, он! Это его рыжие, щетинистые, как у Гитлера, усы. Что он хочет, зачем идет? Сейчас схватит за ноги, поволочет туда, за проволоку, в овраг, где добивают тех, кто обессилел…

Павел Круглов в ужасе сжимается, пытается подтянуть ноги, но они, как ватные, не шевелятся даже. А он, этот пузан, уже подходит к нарам, зовет второго, того, здоровенного, с красной мордой. Ручищи у него как медвежьи лапы. Одним тычком валит любого пленного. Бежать, спрятаться, хоть под нары…

Павел Круглов вскакивает и тут же валится.

— Лежите, лежите, Круглов, — сквозь кошмарный бред доносится до него женский голос, — вы же только заснули.

Туманя сознание, наплывает что-то мягкое, светлое. Это пруд, старый пруд перед домом в родных Дубках. На плотине кто-то полощет белье. Кажется, это Наташа. Это ее рассыпанные по плечам светлые волосы. Нет!.. Это не жена. Кажется, мать. Но мать уже умерла давно. «А может, и я умер, нет меня совсем?..»

— Выпейте вот, — прервал бредовое забытье все тот же певучий голос.

Круглов поймал губами ложку с горьким лекарством. В голове постепенно прояснилось, но тело размякло, стало совсем непослушным.

— Где я? — прошептал он.

— Лежите, лежите и не волнуйтесь, — успокоил его тот же голос, — дома вы, в госпитале партизанском.

«Дома, в госпитале, жив, значит, уцелел», — мысленно повторил Круглов и уснул.

Когда Круглов проснулся, рядом с его кроватью сидел Васильцов. Он был почти не похож на того Васильцова, каким запомнил его Круглов в бараке военнопленных. Худое лицо было чисто выбрито; рваную, пропитанную кровью гимнастерку заменили шерстяной свитер и черный пиджак; в серых глазах под кустистыми с проседью бровями светилась радость и даже озорство.

— Молодец, Павел, очнулся и на поправку пошел, — весело заговорил он, взяв горячую руку Круглова. — А мы, дружок, так переволновались за тебя! Шутка ли, второй месяц пластом лежит и в сознание не приходит.

— Степан Иванович, а как же это мы оттуда, из тех бараков, вырвались? — прошептал Круглов.

— Как вырвались-то? — нахмурился Васильцов. — Вырвались, Паша, дорогой ценой. Человек больше двухсот потеряли. Да каких! Самых смелых. Ты лежи, лежи, — остановил он хотевшего было привстать Круглова, — поправишься, все узнаешь. Коротко скажу: мы давно готовились к побегу; ты-то не знал ничего, больно слаб был. У нас в лагере сколотилась подпольная организация. В каждом бараке боевые группы сформированы. И оружие кое-какое припасли. В тот день, когда ты совсем ослаб и один в бараке остался, а нас на работу вели, двое охранников начали избивать пленного. Наши вступились и пристукнули конвоира. С этого и пошло. За полчаса всех охранников переколотили, оружие захватили, подняли всех пленных и ринулись в леса. Вот тут-то и началось самое трудное. Немцы части воинские подтянули, в погоню бросились. А у нас всего с полсотни винтовок и автоматов, да и патронов к ним всего десятка по два. Туго пришлось. Всех бы нас истребили, если бы не партизаны наши. А теперь и мы партизаны в отряде Бориса Перегудова. Так что, Паша, лежи спокойно, выздоравливай, сил набирайся. А сил-то нам много еще потребуется. За все с фашистами поквитаться надо. И поквитаемся!

Павел Круглов жадно ловил слова Васильцова, но из всего отчетливо понимал только одно: «Жив, жив, значит, уцелел. Теперь не умру, никто не убьет…»

* * *

В конце зимы 1943 года вокруг партизан в брянских лесах начали сгущаться грозовые тучи. Немецкие гарнизоны даже в маленьких деревушках вокруг лесов были усилены. На железнодорожных станциях почти каждую ночь выгружались все новые и новые воинские эшелоны гитлеровцев. Вражеское сопротивление партизанам настолько возросло, что за последние полмесяца не удалось провести ни одной серьезной операции. К тому же совершенно неожиданно порвалась связь с постоянной разведывательной группой отряда в Орле. Двое связных, посланных в Орел, не вернулись. Не возвратились также и связные, посланные в соседние отряды. Отряд Перегудова оказался отрезанным от внешнего мира. Нужно было восстанавливать связи и в первую очередь с разведгруппой в Орле, которая всегда снабжала отряд самыми свежими и достоверными данными о намерениях гитлеровцев. Добывали их не из случайных источников, а непосредственно из штаба 9-й немецкой армии генерал-полковника Моделя, той самой армии, которая занимала большую половину Орловского плацдарма и командующий которой был хозяином всего орловского участка фронта.

Еще не оправясь от полугодовых мук в немецком лагере военнопленных, Васильцов в дальние рейды выходил редко. Но он хорошо знал Орел и окрестные районы. А обстановка была столь угрожающей, что Перегудов после долгих раздумий разрешил ему пойти в Орел.

До выхода из лагеря оставалось еще около часу. Васильцов зашел в свою землянку, взглянул на спавшего на нарах Перегудова и, присев к столу, неторопливо достал первое и единственное за последние восемь месяцев письмо от жены и детишек, полученное уже в партизанском отряде. Кажется, в сотый раз перечитал он это длинное, на целых четырнадцати страницах письмо, и всегда каждая его буковка до слез волновала Васильцова. Да! Восемь месяцев назад жене сообщили, что он, Степан Васильцов, погиб в боях под Курском. А они, милые, и жена и детишки, не поверили этому, ждали, все восемь месяцев терпеливо ждали заветную весточку. «Великое спасибо и тебе, Машенька, и вам, детки, за веру в меня, в мои силы, за терпение и надежду. Я вернусь к вам, все пройду, все преодолею, но вернусь!»

Размечтавшись над письмом, Васильцов не заметил, как проснулся Перегудов. Поднявшись с нар, он пригладил взлохмаченные волосы, взглянул на часы и присел к столу.

— Ну, Степан Иванович, — гулко пробасил Перегудов, — ждем тебя через неделю, ровно через неделю и ни часом позже.

— Теперь уже не Степан Иванович, а житель славного города Киева Алексей Мартынович Селиванов, агент по закупке пушнины знаменитой фирмы «Ганс Штейман и сыновья».

— Да, да! — взахлеб засмеялся маленький, остроносый, никак не соответствовавший своей фамилии Перегудов. — Ты хоть на шапку мне пару овчинок цигейковых раздобудь. А то на все брянские леса позор: командир такого отряда, вроде генерал по чину, а шапка хуже, чем у солдата рядового.

— Что шапка! Я тебе настоящую боярскую шубу привезу, из соболей, из горностаев, ну, уж на худой конец из шкуры медвежьей.

Шутливо переговариваясь, и Васильцов и Перегудов изучающе смотрели друг на друга.

«Веселиться-то веселишься ты, — думал Перегудов, — но сам отчетливо знаешь, что может выпасть на твою долю. И хорошо это, за это и верю тебе».

«Правильно поступаешь, Борис Платонович, — мысленно одобрил поведение Перегудова Васильцов, — не читаешь нравоучений и наставлений. Значит, душой веришь мне, надеешься, что не подведу. И надейся, твердо верь: все, как говорят военные, будет в порядке».

— Ну, Борис Платонович, — торопливо встал Васильцов. — Мне пора. Смеркается уже, а к рассвету я должен быть на железнодорожной станции.

— И начать скупать пушнину.

— Вот именно! Пух-перо из штаба генерал-полковника фон Моделя!

* * *

Пробравшись в оккупированный гитлеровцами Орел, Васильцов не узнал этот старинный русский город, до войны тихий и задумчивый, весь утопавший в зелени небольших садов. Теперь это был не обычный город, где все напоминало о персонажах Тургенева, Лескова и Бунина, а какое-то военное поселение, сплошь наполненное солдатами и офицерами немецкой армии. На тесном, переполненном вокзале, на старых, с выбитым булыжником улицах, на редких бульварах и скверах, у подъездов домов и на перекрестках — везде и всюду темнели, желтели, отливали серебром мундиры, шинели и фуражки с фашистскими знаками и эсэсовскими повязками. Среди этого скопища военщины мелькали и тут же исчезали робкие фигуры гражданских. Даже городской рынок, такой же шумливый и многолюдный, как и в тридцатые годы, и тот кишел немцами в военной форме.

Васильцов проскользнул в дальний угол рынка и сразу же узнал так хорошо описанную Перегудовым явочную квартиру. Это был старый, с облупленной штукатуркой двухэтажный дом. У входа в подвал красовалась вкривь написанная на ржавом железе оригинальная вывеска:«Стой, гражданин! Взгляни на свою обувь. Если порвалась, заходи, починим».

Но хоть у многих орловчан Васильцов видел истрепанную обувь, в сапожную никто не заходил. Видать, орловчанам было не до обуви.

С полчаса покружив вблизи мастерской, Васильцов направился к облупленному дому и вошел в подвал. Сгорбленный, с морщинистым лицом и тусклым взглядом водянистых глаз сапожник, к счастью, оказался один.

Глядя куда-то поверх головы Васильцова, он безразлично выслушал слова пароля, с минуту посидел, о чем-то думая, потом неторопливо встал и, взяв Васильцова за руку, проговорил:

— Пойдемте, товарищ, заждались мы вас. Беда у нас великая…

Он провел Васильцова лабиринтом темных коридоров и, остановись у какой-то двери, прошептал:

— Всех наших гестаповцы схватили. Только одна связная уцелела. Ниночка Найденова.

Когда сапожник открыл дверь бледно освещенной комнаты, Васильцов увидел девушку в старом засаленном ватнике и по-деревенски повязанном грязном и порванном шерстяном платке. Васильцов взглянул в ее большие, в упор смотревшие на него открытые глаза и сразу же понял, что это она, Нина Найденова. Та самая девушка, которая целых полтора года, выполняя противную работу судомойки в столовой гитлеровского штаба, делала великое дело советской разведчицы и держала связь с партизанами.

— Здравствуйте, товарищ, — вполголоса ответила она на приветствие Васильцова, с особой нежностью произнеся последнее слово.

— Измучились вы, устали?

— Нет, я ничего, — проговорила Нина и, сморщив темное лицо, чуть слышно прошептала: — Вот наши все: и Люся, и Тоня, и Борис, и Валя — все арестованы. Непонятно как-то, — виновато глядя на Васильцова, продолжала она, — работали, все было хорошо, и вдруг все провалилось. Люсю и Тоню — они были официантками — сразу в столовой схватили, Валю — на квартире, а Бориса — водовозом он работал — во дворе, только с бочкой выехал. Мне наш повар шепнул: «Убегай, Нинка, тебя ищут». Я через двор, в огороды выскочила, к Оке сразу, там я в домике у одной старушки жила. Пробралась садом, посмотрела на домик наш — и похолодела вся. Машина стоит, черная, гестаповская, и эсэсовцы ходят. Куда деться? Я сразу сюда вот, к Ивану Семеновичу, — кивнула она головой в сторону сапожника, — вот и сижу тут. А у меня же сведений много, утром вчера Борис передал, чтобы сюда, к Ивану Семеновичу, отнести. Вот, все написано тут, — протянула она Васильцову свернутую бумагу. — А на словах Борис приказал передать, что фашисты готовят большое наступление против партизан. Сам Модель, как говорят немецкие офицеры, руководить будет. Грозятся начисто брянские леса выжечь и партизан всех с лица земли смести.

Васильцов развернул поданную Ниной бумагу и, вчитываясь в бисерные строки, еле сдерживал радость. На крохотном листочке были перечислены немецкие воинские части и соединения, занимавшие Орловский плацдарм.

— Да это же… Да это же, Ниночка, такие сведения!..

— Девушки наши — Люся, Тоня, Валя, — это они выведали, а Борис собрал все вместе, — с едва заметной гордостью сказала Нина и, опять помрачнев, горестно добавила: — Погибнут они. Замучают гестаповцы.

Васильцов хотел было успокоить ее, сказать, что еще не все потеряно и арест может быть случайным, но, взглянув в ее влажно блестевшие глаза, не смог выговорить ни слова.

— Товарищ, — после горестного молчания робко спросила Нина, — а вы были там, за линией фронта, в Красной Армии?

— Был, — ответил Васильцов, не понимая цели ее вопроса.

— А случайно, может, — еще робче продолжала расспрашивать Нина, — не приходилось вам встречать… слышать, может… Поветкин… Сергей… Командир он… Старший лейтенант был…

— Поветкин… Сергей, — повторил Васильцов. — Нет, Нина, не доводилось ни встречать, ни слышать…

VII

Командующий Воронежским фронтом генерал армии Ватутин вторую неделю ездил по соединениям и частям. И с каждым днем его все больше охватывала тревога. По наблюдениям войск на переднем крае и по данным разведки становилось все яснее, что над Воронежским фронтом нависает серьезная угроза. Здесь, в районе Харькова, Белгорода, Сум, перед южным, как его называли, фасом Курской дуги, который занимал Воронежский фронт, противник скапливал крупные силы. Одна за другой появлялись все новые и новые дивизии. Не рядовые дивизии, а отборные, самые сильные и боеспособные, такие, как «Мертвая голова», «Адольф Гитлер», «Великая Германия», «Райх», «Викинг». Это не могло быть случайностью. Гитлер обычно бросал эти дивизии на участки решающих событий. Видимо, и теперь их появление перед Воронежским фронтом означало подготовку немцами каких-то решительных действий.

Мысли о замыслах и планах противника так овладели Ватутиным, что он решил прервать поездку и вернуться в штаб фронта. Там, в тихой Обояни, отвлекшись от бесчисленных встреч и разговоров, можно спокойно все обдумать и выработать определенное решение.

Он наотрез отверг настойчивые просьбы генерала Федотова, дивизию которого он проверял, переночевать и в сумерки выехал в Обоянь.

Поднималась обычная для последних недель зимы колючая метель. Беспокойные порывы ветра гнали струи жесткого снега. Дорогу то и дело седлали вязкие перекаты. Мотор вездехода обидчиво ревел на них, фыркал и, вновь выкатив на чистую дорогу, урчал миролюбиво, но настороженно, ожидая новое препятствие.

Под эти, словно живые, переборы мотора мысли командующего потекли спокойнее, то перенося его в прошлое, то возвращая к тому, чем жил он теперь.

Как яркий кадр кино, память выплеснула вот такой же вьюжный вечер, когда он в братовой шубейке с заплаткой во всю грудь бежал из школы в Валуйках в родное Чупахино. Валуйки! Чупахино! А до них отсюда рукой подать, чуть больше полусотни километров. Не было тогда ни войны, ни стрельбы, ни дум этих неотвязных, а только ветер, колючий снег, сумка с книжками за спиной и предвкушение горячих щей, что нальет мать, когда он доберется домой.

И еще вот так же гуляла поземка. И тоже не так далеко. У Луганска, у Старобельска. Но тогда свистел не только порывистый ветер. Пули белогвардейские звенели над головой. И не было тогда этого удобного сиденья в вездеходе, генеральской бекеши на меху и каракулевой папахи. Шинель с обожженными полами, заячий треух, винтовка па веревочке вместо ремня и к ней два десятка патронов. Кончался тогда двадцатый год, а самому еще не было и девятнадцати.

Сколько пронеслось в его жизни вьюг и метелей! И таких вот хотя и беспокойных, но неопасных, и более буйных, грозных. А ненастные осени и знойные лета…

Да, памятно и горькое лето сорок первого года. Тогда впервые на поле боя познал он хваленые приемы Манштейна.

Вот и опять Манштейн. Вновь (в который уж раз!) война столкнула их — пятидесятишестилетнего фельдмаршала Манштейна и сорокадвухлетнего генерала армии Ватутина.

Сороковой год. Манштейн — заместитель начальника немецкого генерального штаба. А он, Ватутин, заместитель начальника советского Генерального штаба.

Манштейн — автор плана разгрома Франции, и он же командир головного танкового корпуса, который тараном пробился через французские войска и первым форсировал Сену. Танковый прорыв! Идея-то, собственно, гудериановская. Но осуществил ее Манштейн. А у нас на Северо-Западном фронте в сорок первом? Манштейн тоже бросился в танковый прорыв. Это же повторил он и прошлой осенью, когда шел на помощь окруженной армии Паулюса.

Так на что же сейчас нацелился фельдмаршал Манштейн, стягивая танковые дивизии к Харькову, к Белгороду, к Сумам? Опять танковый прорыв? Ну, нет уж, господин фельдмаршал, на этот раз попадет вам похлестче, чем на Северо-Западном и в приволжских степях. Это вам не Франция, и не Польша, и не сорок первый год. Не допустим не только прорыва, но и удара не дадим нанести. Сорвем ваши замыслы еще до начала их осуществления.

Эта мысль о срыве вражеского удара так захватила Ватутина, что, приехав в штаб фронта, он, не отдыхая, сразу же вызвал к себе начальника штаба и своих заместителей. В разговоре с ними у него все отчетливее прояснялась общая картина положения на фронте и все настойчивее утверждалась мысль о срыве замыслов противника нанесением упреждающего удара по его, видимо, еще не готовым к наступлению войскам.

Как и всякий человек твердой и непреклонной воли, а генерал Ватутин был именно таким, он, приняв решение, весь отдавался подробнейшей подготовке всего, что нужно было для выполнения этого решения. Так было и сейчас. Ватутин приказал начальнику штаба и своим заместителям держать замысел упреждающего удара в строжайшей тайне и поручил им незамедлительно подготовить свои соображения о предстоящих действиях.

Углубился в работу и сам Ватутин. Теперь у него уже окончательно утвердилась мысль, что только ударом всех сил по скоплению вражеских войск можно предотвратить нависавшую угрозу.

Главная группировка войск фронта создается перед Белгородом. Но бить в лоб на Белгород не стоит. Его лучше обойти, наступать через Томаровку, Борисовку, Богодухов. Харьков также лучше обойти, не ввязываться в уличные бои. Главное — разгромить войска Манштейна, сорвать их сосредоточение. Это решит все последующее.

Чем полнее и отчетливее вырисовывался план предстоящих действий, тем спокойнее становился Ватутин. Все его силы и воля, раньше скованные сомнениями, теперь устремились к одному — к нанесению противнику сокрушающего удара.

* * *

Когда Решетников и Бочаров вошли в кабинет командующего фронтом, Ватутин хотел было встать им навстречу, но зазвонил телефон, и он, рукой показав на стулья, взял трубку.

— Так в чем же дело? — с минуту послушав, строго спросил он. — Вы отвечаете за разведку, и я с вас спрошу. Да, да, спрошу так, что жарко станет.

Полное, с упрямым подбородком лицо его нахмурилось, небольшая крепкая рука сжалась в кулак, и в окруженных синью темных глазах затаилась неодолимая настойчивость.

— Вот что, — выслушав, видимо, оправдание, еще строже сказал Ватутин. — Если в ближайшие два дня не будет пленных, вы за все ответите. И за прошлое и за настоящее. За все сразу, чохом. И даже прибавлю на будущее. Все!

Слова его — резкие, тугие, — как стальные шары, падали в телефон, и Бочаров не позавидовал тому, с кем говорил Ватутин.

Он резко положил трубку, словно продолжая разговор, косо взглянул на телефон и, скупо, одними глазами, улыбнувшись, проговорил:

— Слушаю вас, товарищи генштабисты.

Часто бывая у Ватутина, Бочаров всегда видел один и тот же строго определенный порядок на его рабочем столе. Все его обширное поле застилала чистенькая карта с тщательно нанесенной на ней оперативной обстановкой. На свободном участке лежали блестящий циркуль, треугольная с желобками линейка, красный, синий и черный карандаши и небольшая тетрадь для записей. Больше ничего на рабочем столе Ватутина Бочаров никогда не видел.

И внешний вид Ватутина был всегда один и тог же. Выбритые до синевы полные щеки и подбородок, гладко причесанные, с пробором на левом виске темноватые волосы, безукоризненно чистый китель с тремя орденами на объемистой груди, темно-синие брюки с алыми лампасами и всегда, всегда ярко начищенные сапоги.

— Обстановка усложняется, товарищ командующий, — заговорил Решетников. — События могут развернуться самые неожиданные и весьма решительные.

— Да, обстановка не из легких. И какие же выводы из этой обстановки?

— Противник готовит наступление, — торопливо, глядя прямо на Ватутина, продолжал Решетников. — И, судя по всем данным, наступление решительное.

— А наша задача — сорвать это наступление! — слегка пристукнув кулаком по столу, отрывисто бросил Ватутин.

— То есть намести упреждающий удар? — все так же настойчиво глядя на Ватутина, спросил Решетников.

— Самый решительный и ошеломляющий, — сурово сдвинул брови Ватутин и с еще большей силой стукнул кулаком по столу.

— Но, товарищ командующий, обстоятельства в данный момент таковы, что нам невыгодно бить первыми.

— А что же выгоднее: как в сорок первом, как в прошлом году, допустить, чтобы они ударили первыми, и опять позволить топтать им нашу землю, захватывать и мучить наших людей?

Всегда внешне замкнутый, скупой на слова, Ватутин на этот раз казался совсем другим. Он встал из-за стола, торопливо прошелся по кабинету и, подойдя вплотную к Решетникову, с необычным для него жаром заговорил:

— Вы помните, Игорь Антонович, июль сорок первого? Мы с вами вместе поехали на Северо-Западный фронт. Помните эти толпы беженцев, пожарища Пскова и Новгорода, наши разрозненные, разбитые, отступающие войска? А июль и август прошлого года? До Волги, до Кавказа докатились. Разве можно допустить повторение подобного?

Страстная речь Ватутина и его взволнованное, полное решительности лицо не поколебали Решетникова. Худенький, с плотно сжатыми губами и стиснутой в кулак правой рукой, он напряженно слушал и, когда Ватутин смолк, заговорил с обычной для него запальчивостью:

— Чтобы не повторить того, что было, не дать возможности противнику и в этом году топтать нашу землю, нам прежде всего придется перемолоть его основные силы. Вот они, — провел он рукой по карте Ватутина, — «Мертвая голова», «Великая Германия», «Викинг», «Адольф Гитлер», «Райх». По штату в каждой из них по двести два танка. И, решась на серьезное наступление, Гитлер постарается их пополнить до штата. Но пусть, пусть даже в каждой из этих дивизий будет не по двести, а по сто пятьдесят танков, и это уже семьсот пятьдесят машин. А кроме этих, отборных, есть еще и обычные танковые дивизии. Это огромная мощь, танковая армада.

Ватутин слушал внимательно, ни единым жестом не прерывая Решетникова. Только лицо его неуловимо багровело и под левым глазом — результат прошлогодней контузии — нервно билась синяя жилка.

— Что будет, если немцы соберут все эти силы в кулак и в чистом поле, когда мы выйдем из своих траншей и перейдем в наступление, нанесут ответный удар? Подумать страшно!

Все, что говорил Решетников, было хорошо известно Бочарову. Они, прежде чем идти к Ватутину, все изучили, обдумали. Бочаров был уверен, что Ватутин если и не полностью, но по основным вопросам согласится с их мнением. Однако командующий фронтом хотя и слушал Решетникова очень внимательно, но по выражению его лица Бочаров видел, что он нисколько не согласен с ним.

— А вы безжалостный аналитик, Игорь Антонович, — скупо улыбнулся Ватутин, — все на цифрах, на расчетах, на конкретных данных.

— Ваша школа, товарищ командующий, — улыбнулся в ответ и Решетников.

— Значит, учил, учил и на свою голову выучил, — рассмеялся Ватутин и, сразу же став по-прежнему суровым и сосредоточенным, теми же тугими словами продолжал: — Конечно, встреча с массой танков, как вы говорите, в чистом поле — опасное предприятие. Но еще опаснее, когда эта масса танков нанесет удар в неизвестное для нас время и в неизвестном месте. Прорыв! Брешь в нашей обороне! Захват инициативы! Полнейшая неизвестность и надежда на случайность? Нет! Случайностей не должно быть! Избежать этого можно только упреждением противника, разгромом его основных сил, когда они еще полностью не готовы к действиям.

— Но есть и другой выход: создать мощную оборону, дождаться наступления противника, разгромить его танковые силы, а затем нанести ему мощнейший удар и добить окончательно.

— Сидеть у моря и ждать погоды? — глухо проговорил Ватутин. — А ветер может подуть с другой стороны, и погоды не будет. Нет! Нужно ударить здесь, у нас, под Белгородом, развернуть решительное наступление и гнать противника до Днепра, за Днепр и дальше.

Решетников пытался убеждать, доказывать, но Ватутин слушал его рассеянно, занятый своими нелегкими мыслями.

* * *

Заседание Ставки Верховного Главнокомандования закончилось на рассвете. Решетников первым вышел в приемную и залпом выпил два стакана ледяной воды. Много раз бывал он на важных и ответственных заседаниях, но то, что произошло в эту ночь, ему еще переживать не доводилось. План генерала Ватутина о нанесении упреждающего удара по сосредоточению вражеских войск был решительно отвергнут. Но Решетников, хотя новый план в основе составлял то, что они с Бочаровым предлагали Ватутину, не чувствовал удовлетворения. Он, правда, был твердо убежден, что план Ватутина мог привести к пагубным последствиям. Отказ от этого плана был наиболее разумным решением в создавшихся условиях войны. И все-таки столь сокрушительное поражение Ватутина было для Решетникова неожиданным.

«Что бы я делал на его месте? — думал он, глядя на Ватутина. — Конечно, стал бы доказывать, убеждать, отстаивать свои мысли, спорить и ругаться в конце концов».

Но Ватутин, склонясь над бумагами, был невозмутим. Он неторопливо записывал что-то в свою книжечку, смотрел на выступавших и опять склонялся над книжечкой. Твердое, волевое лицо его, внимательные с прищуром глаза и все движения были спокойны, совсем обычны, словно ничего не случилось.

«Какая выдержка, какое самообладание!» — невольно удивился Решетников. Он почти два года проработал в подчинении Ватутина в Генеральном штабе, бывал с ним на выполнении важных заданий, и казалось ему, хорошо знал Ватутина. Это был человек внешне замкнутый, неразговорчивый, с упорной, непреклонной волей и суровой требовательностью. Он не допускал даже малейшего отклонения от того, что решил или сказал. Теперь же, когда провалилась его заветная мечта, рухнул, видимо, всеми душевными силами взлелеянный план, Ватутин был абсолютно спокоен, не выражал ни обиды, ни смущения, ни обычного для такого положения разочарования.

«Что это, умение владеть собой, скрывать свои чувства и переживания или искреннее сознание своей неправоты? — уже выйдя в приемную и выпив ледяной воды, думал Решетников. — А может, это именно то, что составляет одно из важнейших качеств человека военного: чтобы уметь командовать людьми, научись сначала сам подчиняться?»

Решетников хорошо знал всю жизнь Ватутина. Нынешний командующий Воронежским фронтом начал военную службу рядовым солдатом и за двадцать три года дошел до генерала армии. Но по-разному доходят до высоких чипов. Бывают и молниеносные, вихревые взлеты и трудная, от ступеньки к ступеньке, полная напряжения и борьбы армейская служба. Первое было у Ватутина или второе? Сейчас ему сорок два года, а он командующий фронтом. Судя только по возрасту Ватутина, это, несомненно, взлет. Но что прошел он за двадцать три года службы? Рядовой, курсант, взводный командир, высшая школа командного состава, помощник командира, затем командир роты, учеба в академии имени Фрунзе, работник штаба дивизии, помощник начальника отдела в штабе округа, начальник штаба дивизии, академия Генерального штаба, заместитель начальника, а через год начальник штаба Киевского военного округа, заместитель начальника Генерального штаба и теперь командующий самым крупным фронтом.

Взлет ли это? Но почему же не взлетели так другие, кто вместе с Ватутиным, кто раньше его начинал военную службу? Не хватило ума, силы воли, чтобы пройти через такую жизнь, одолеть все препятствия и, забыв самого себя, отдать все силы работе? Да, очевидно, это так. Не в этом ли причина того, что сегодня, в свой один из весьма мрачных дней, Ватутин так спокоен и невозмутим?

— Игорь Антонович! — подошел к Решетникову Ватутин. — Вы как, остаетесь или на фронт?

— Нет… Я все доложил, указания получил. Обратно теперь на фронт, — смущенно ответил Решетников, не решаясь взглянуть на Ватутина.

— Тогда поехали на аэродром. Только подождите немного. Я еще с Никитой Сергеевичем поговорю. Вот он уже идет…

От высоких дверей, склонив голову, с кожаной папкой в правой руке шел невысокий, плотный генерал-лейтенант. Видимо о чем-то напряженно думая, он шел той грузноватой походкой, какой ходят обремененные множеством забот много думающие люди.

Хрущев был хорошо известен всей стране, и Решетников знал о нем многое, но лично видел его впервые. Когда на заседании Ставки было объявлено, что член Политбюро ЦК партии Никита Сергеевич Хрущев назначен членом Военного Совета Воронежского фронта, Решетников сразу же подумал, что это означало очень многое. Несомненно, что такой деятель, как Хрущев, не мог быть послан на второстепенный фронт. С первых дней войны он находился на самых важных участках борьбы. Особенно большую работу, как хорошо знал Решетников, в первые месяцы войны провел он на юго-западном направлении и в битве на Волге. Назначение Хрущева членом Военного Совета Воронежского фронта говорило, что в предстоящей борьбе этот фронт будет решать особо важные задачи.

Хрущев все той же усталой походкой, напряженно думая, дошел до середины приемной, поднял голову, огляделся и, увидев Ватутина, твердыми, решительными шагами направился к нему. Желтое в электрическом свете лицо его с большим блестящим лбом и седыми волосами прояснилось, прищуренные глаза заулыбались, и вся невысокая, плотно сбитая фигура словно помолодела.

— Вот, Николай Федорович, и повоюем вместе, — веселым, с хрипотцой голосом сказал он, вплотную подойдя к Ватутину.

— Очень рад, Никита Сергеевич, — заговорил Ватутин.

Решетников удивился и тону голоса и выражению лица Ватутина. Это был совсем не тот Ватутин, которого так хорошо знал Решетников. Строгий и непреклонный с подчиненными, корректный и внимательный с равными, весь собранный в ожидании и напряжении с высшими начальниками, Ватутин проявил сейчас какое-то новое качество, самое важное в его положении.

Понимая состояние Ватутина, Хрущев избежал обычных ободряющих слов о том, что и он рад поработать вместе, и не улыбнулся дружески и приветливо, как это тоже бывает почти всегда в подобных случаях. Он только вздохнул всей грудью, сурово сдвинул светлые брови и глухо, полным напряжения голосом проговорил:

— Нелегкая нам предстоит работа, очень нелегкая.

— Да! И попотеть и потерпеть придется, — сказал Ватутин.

— Ничего! Мы работы не боимся, абы харч, — весело рассмеялся Хрущев и взглянул на Решетникова. — Как догадываюсь, генерал Решетников? Верно, Николай Федорович? Так сказать, наша главная опасность.

— Он самый, Никита Сергеевич, — улыбнулся и Ватутин. — Думал, в Москве останется. Нет, опять едет на наши головы.

— Ну что ж, будем держать ухо востро, — с прежней веселостью пожал Хрущев руку Решетникова. — А впрочем, я слышал, что он не столько контролер, сколько критик. Верно, Николай Федорович?

— Да еще какой! — к удивлению Решетникова, с дружеской усмешкой сказал Ватутин. — Неделю назад в моем собственном кабинете он меня громил похлестче, чем здесь, и по тем же самым вопросам.

— Вот вы какой! — вскинул брови Хрущев. — Люблю задиристых людей. С ними не закиснешь. А с теми, кто только каблуками щелкает да поддакивает, скука, преснятина. Так, Николай Федорович, — оборвал Хрущев шутливый разговор, — какие у вас планы?

— Я немедленно, сейчас же на фронт. Нужно все организовать, как решено здесь.

— И как можно быстрее! А мне придется денька на три в Москве задержаться. Очень дел много. Все, что для нашего фронта нужно сделать здесь, я сделаю.

— Главное, Никита Сергеевич, пополнение людьми, вооружением, техникой.

— Это я беру на себя. Вы ничем не отвлекайтесь. Создание обороны мощнейшей, неприступной — первостепенная задача.

Они стояли — оба невысокие, плотные, с серьезными, озабоченными лицами, — обсуждая множество вопросов и проблем, которые им, руководителям огромного воинского коллектива, придется выполнять.

Слушая их, Решетников пристально изучал Хрущева, стараясь составить о нем свое мнение. Хоть и живой, решительный человек был Решетников по своему характеру, но с новыми людьми, особенно с большими начальниками, сходился трудно. Много раз в жизни он ошибался в людях, много повидал измен внешне преданных друзей, много знал случаев, когда человек в самую трудную минуту оказывался совсем не таким, каким представлялся раньше. И это, даже при его кипучем характере, всякий раз при встрече с новым человеком настораживало Решетникова. Сейчас же, впервые увидев Хрущева, нового члена Военного Совета фронта, с которым ему, представителю Генерального штаба, не раз придется сталкиваться при работе, Решетников не чувствовал этой настороженности. Было в Хрущеве какое-то удивительное сочетание внешнего обаяния, душевной простоты, внутренней силы и неуловимой властности.

Никто еще, кого знал Решетников, не производил на него такого сильного впечатления с первой же встречи. Теперь он начал понимать, почему так говорил с ним Ватутин. Хрущев обладал тем, чего так не хватало сейчас Ватутину, — душевной силой, способной и поддержать, когда трудно, и вдохнуть энергию, когда нахлынут сомнения, и сказать напрямую, властно потребовать, когда ошибешься.

Разговор Хрущева и Ватутина затянулся. Уже померк электрический свет и высокие окна приемной пламенели под солнцем. Новый день перевернул новую страницу в истории большой войны.

VIII

Дряхлый, во многих местах прошитый пулями вагон натруженно скрипел, качался, лязгал разболтанными буферами и надоедливо стучал колесами на стыках рельсов. Вместе с вагоном плавно раскачивались двухъярусные нары, железная печь-времянка и все три десятка молодых солдат, шестые сутки томившихся в этом жилье на колесах. Давно были перепеты все известные песни, давно рассказаны занимательные и скучные истории, и наступило то нетерпеливо-нервное ожидание, которое охватывает людей, едущих на фронт.

В распоясанных гимнастерках, без ушанок, многие в одних носках и портянках, солдаты лежали и сидели на дощатых нарах, подбрасывали в печку дрова, грудились у двери, глядя на проплывавшие мимо поля, едва очистившиеся от снега. Все были молчаливы, задумчивы; видимо, каждый вспоминал то, что осталось позади, и думал о неизвестном будущем. И только один из них, невысокий, веснушчатый паренек с большими, по-мальчишески оттопыренными ушами и нежным румянцем на курносом лице, был необычайно весел и возбужден; разгоревшимися карими глазами восхищенно глядел он на мелькавшие мокрые поля, на голые, темные от сырости рощи и перелески, на облупленные железнодорожные будки.

— Тамаев, это родина твоя? — видимо поняв состояние паренька, спросил кто-то с верхних нар.

— Родина! — протяжным вздохом ответил паренек.

— Родился тут, Алеша, да? — настойчиво переспросил совсем маленький, худенький, с остроскулым смуглым лицом Ашот Карапетян.

— И родился, и рос, и учился! Вот там, километров шестьдесят отсюда. На самом берегу Оки, у воды, как говорят у нас.

— А мой родина, ой, далеко! Черное море знаешь? Вот там. Только вода у нас соленый-соленый!

Этот разговор словно всколыхнул всех. На нарах, у погасшей печки, у распахнутой двери наперебой загомонили звонкие и хриплые голоса, мечтательно заблестели глаза, перекатом рассыпался радостный смех, и весь вагон наполнился веселым гулом.

Словно в полусне, Алеша смотрел в дверь вагона и не заметил, как поезд подошел к большой станции и остановился.

По мокрой и грязной платформе суетливо бегали солдаты. Тревожно осматривалась по сторонам пожилая женщина в огромной черной шали. В поисках пищи шныряла между людьми худая, облезлая собачонка. К вагону подходил сопровождавший команду пополнения лейтенант. За ним походкой моряка, вразвалку вышагивал коренастый солдат в серой десантной куртке, с объемистым вещмешком за спиной и каким-то длинным свертком в руках.

— Сюда садитесь, — остановись у распахнутой двери вагона, сказал коренастому лейтенант. — А вы потеснитесь немного, освободите место товарищу, — добавил он, глядя на сидевших в вагоне, и ушел.

— Здорово, орлы! — одним махом вскочив в вагон, выкрикнул коренастый и, вытянувшись, как перед большим начальством, тем же зычным голосом представился: — Еще пока не гвардии рядовой Гаркуша Потап Потапович, от роду тридцать пять лет, ни дома, ни хаты нет, никогда не было и, може, не буде… О-о-о! — озорными глазами осматривая примолкших молодых солдат, насмешливо протянул он. — Я думав, це орлы-гвардейцы, а бачу не орлов, а сусликов. Здорово, суслики! — вновь строго вытянувшись, выкрикнул он. — Мовчат, — словно обращаясь к кому-то, удивленно осмотрелся он по сторонам. — Скажите на милость, мовчат! Та що ж це такэ! Та хто ж вы? — пересыпал он свою нарочито смешливую речь украинскими словами. — А ну, вот ты, — повернулся он к Алеше, — кто ты такой будешь?

— Станковый пулеметчик, — смущенно пробормотал Алеша.

— Кто, кто? — сморщив полное, с густыми сросшимися бровями и длинным, изгорбленным носом лицо, едко переспросил Гаркуша. — Пулеметчик, говоришь? Та якой з тэбэ пулеметчик! Пулеметчик — это ж грудь — сажень, рост — пид потолок, глаза — огонь и голос — як труба военная. А ты ж кирпатый, та ще курносый, та й росточек, як у того школяра, шо матка по утрам пирожками пичкае.

— Вы… вы вот что, — вдруг выскочил из-за Алешиной спины и ринулся на Гаркушу Ашот. — Вы грубиян, вы нахал, вы плохой человек…

— Стой, стой! — невозмутимо проговорил Гаркуша и, недоуменно разводя руками, обвел всех насмешливым взглядом. — Товарищи дорогие, что ж получается? Человек в гости к вам пожаловал, а его чуть не в штыки. Грубиян, нахал, плохой человек! Як це понимать? Ну, сам ты посуди, — подступил он к Ашоту, — ты, я бачу, кавказский человек, а кавказцы гостя никогда не обижают! Так я понимаю?

— Вы никакой не гость!.. Вы оскорбитель, вы… вы… вы… вы совсем не наш человек.

— Ну, ты это брось! Человек я на сто процентов наш. Ты, я вижу, тоже наш. Росточек, правда, подкачал, но це не беда. Пудов пять каши кадровой скушаешь и пидтянешься. Как зовут-то? Давай знакомиться, може, вместе кровушку пролить доведется, — миролюбиво протянул он руку Ашоту.

— Карапетян, Ашот, — обескураженно пробормотал Ашот и нехотя пожал руку Гаркуши.

— И ты не обижайся, — подошел Гаркуша к Алеше. — Ишь, как щеки-то полыхают, сразу видать, с характером парень!

От возмущения и обиды Алеша давно намеревался сказать что-нибудь резкое, но сейчас под мягким взглядом подобревших глаз Гаркуши растерялся и бессвязно пробормотал:

— Я что… Я не обижаюсь… Я так…

— О це добре! — воскликнул Гаркуша и пошел по вагону, пожимая руки молодых солдат.

Обойдя всех, он присел около печки, взял длинный сверток и под настороженными взорами солдат достал из него видавшую виды старенькую гитару. Словно находясь в одиночестве, он молча склонил голову, пробежался пальцами по струнам и запел. Просмоленное цыганское лицо его потеряло жесткое и язвительное выражение, движения рук были мягкие, осторожные, голос приятно перемежался с перестуком колес. Пел Гаркуша вдохновенно, страстно и знал бесчисленное множество песен. Песни эти были то про море, про Одессу, про рыбаков и грузчиков, то про южные ночи и чернооких красавиц или беззаветно преданных, верных и безответных или коварных, изменчивых и ненадежных подруг все тех же рыбаков, моряков и грузчиков.

Словно завороженные сидели в вагоне солдаты. Над всеми властвовали негромкий голос Гаркуши и призывные переборы гитарных струн.

Алеша, разобиженный и возмущенный, вначале не смотрел на Гаркушу, машинально вслушиваясь в его пение. Многие песни и мелодии он слышал раньше. Многие были совсем не знакомы, но сейчас, повторяясь одна за другой, все они, и мечтательно-грустные и игриво-задорные, сливались в одно целое, создавая ощущение чего-то большого и светлого. От этого сладко щемило в груди и хотелось без конца сидеть, ничего не вспоминая, ни о чем не думая, ничего не делая. Но все оборвалось совсем неожиданно. Поезд остановился, по вагонам понеслись разноголосые команды:

— Собирай вещи! Выходи строиться! Быстрее! Не задерживаться!

Алеша кубарем скатился с нар, поспешно надел шинель, подпоясался, схватил тощий вещмешок и выпрыгнул из вагона. Поток военных, подхватив его, увлек к развалинам большого кирпичного здания. От него сохранился только угол стен первого и второго этажей, а все остальное грудой кирпича с торчащими балками и толстыми змеями проводов рухнуло вниз. В уцелевшей части виднелись пустые прямоугольники высоких окон и дверей, выбитым глазом темнела круглая коробка электрических часов с одной-единственной цифрой «восемь» и остановившейся на этой цифре искореженной стрелкой.

— Город Курск. Московский вокзал, — с протяжным вздохом сказал кто-то рядом. — Какой был красавец! Залюбуешься и глаз не оторвешь. А теперь…

— Война! — с таким же горестным вздохом ответил второй голос.

«Война», — мысленно повторил Алеша и впервые в жизни вздрогнул от этого страшного слова.

— Алеша! — подбегая к нему, прокричал Ашот. — Строиться пошли. Наши стоят все, только тебя нет.

Вся команда пополнения уже действительно выстроилась. К счастью, начальник команды о чем-то говорил с окружившими его старшинами и сержантами, и Алеша с Ашотом незаметно пристроились на самом левом фланге.

Вскоре раздалась команда «равняйсь», потом «смирно», «направо», и колонна по разбитой дороге двинулась в город. Справа и слева темнели развалины, валялись горелые и разбитые машины, круглились бесчисленные залитые водой воронки от снарядов и бомб. Солдаты шли молча, понуро рассматривая горестные остатки железнодорожной станции и поселка около него. Алеша думал, что за станцией развалины кончатся и начнется настоящий город. Но прошли уже с полкилометра, спустились по косогору к грязным водам реки, а следы страшного опустошения не исчезали. Прямо на вывернутых, искореженных рельсах свалился набок исклеванный пулями и осколками трамвайный вагон. Рядом с ним уткнулся радиатором в землю сгоревший грузовик. Еще дальше среди бесформенных груд разбитых домов дико и странно белели остовы русских печей с высоко поднятыми закопченными трубами. Переломившись надвое, рухнули в реку фермы большого железного моста.

Наконец город остался позади, и колонна остановилась в голой реденькой роще. Алеша пытливо осматривал строй, даже самому себе не признаваясь, что отыскивает Гаркушу. Но Гаркуши вблизи не было. Это так обрадовало Алешу, что он весело улыбнулся и шутливо толкнул Ашота в бок.

— Видал, куда завезли нас, аж в сам город Курск! — сказал он настороженно смотревшему Ашоту.

— Курск, Курск, — горячо отозвался Ашот. — Мой мама говорил: от нас в Москва едешь, Курск никак не проедешь. А теперь куда мы, куда, Алеша, а?

— Ну куда, — замялся Алеша, — в подразделения, наверно, в роты, в батальоны.

Разговор прервала звонкая команда «смирно». Строй замер, и тот же звонкий голос скомандовал:

— Радисты, четыре шага вперед!

В разных местах от строя отделились несколько солдат и под командой старшины ушли в глубину леса. Вслед за радистами туда же отправились телефонисты, потом шоферы, артиллеристы, саперы, минометчики, бронебойщики. С каждой новой командой строй все редел и редел, тая на глазах оставшихся солдат.

— Станковые пулеметчики, четыре шага вперед! — прокричал, наконец, начальник команды. Алеша, не чувствуя своего тела, торопливо вышел из реденького строя. Он слышал, как левее прошагал Ашот, а взглянув вправо, увидел навсегда запомнившуюся ему коренастую фигуру Гаркуши.

«Неужели вместе будем?» — подумал он и не расслышал новой команды.

IX

Распределив пополнение по ротам, капитан Бондарь вернулся на свою квартиру. Не успел он снять шинель, как, во весь мах распахнув дверь и почти всю ее загородив собою, в избу ввалилась женщина могучего сложения с сержантскими погонами на добротной, ладно подогнанной шинели. Она по-хозяйски осмотрела комнату, не по комплекции легко шагнула и остановилась перед удивленным Бондарем.

— Товарищ капитан, — по-военному четко, приложив руку к ушанке, заговорила она низким, грудным голосом, — санинструктор Степовых и санитарка Федько прибыли в ваше распоряжение!

— Очень хорошо. Здравствуйте! — сказал Бондарь и, не зная, что делать дальше, спросил: — А где же санитарка?

— Вот она! — отступила в сторону Степовых, и Бондарь увидел невысокую девушку лет восемнадцати, с бледным лицом и настороженными, смотревшими прямо на него васильковыми глазами.

«Сама Степовых любого раненого вытащит. А эта Федько, она-то как же?» — подумал Бондарь и совсем не по-командирски предложил:

— Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, — с достоинством ответила Степовых. — Садись, Валя.

«Фу, черт, о чем же говорить с ними? — думал Бондарь. — Всеми командовал, только не женщинами».

— Ух, и умаялись мы, пока добирались! — вытирая лицо белоснежным платочком, сказала Степовых. — И на машинах, и на подводах, и пешком. А грязища кругом — не пролезешь.

— А вы издалека?

— Аж с самого батюшки Урала, из города Свердловска. Целый эшелон нас, медработников. До Курска-то хорошо, поездом, в теплушках, как дома. А вот из Курска кто как знает по своим по частям добирались.

Санинструктор смолкла, и Бондарь, опять не зная, о чем говорить, опустил глаза и, может быть, долго просидел бы, но инстинкт подсказал ему нужный вопрос.

— Простите, — сказал он точно так, как говорят не командиры с подчиненными, а обыкновенные мужчины при знакомстве с женщиной, — а как ваше имя и отчество?

— Я Марфа, Марфа Петровна. А она Валя. Валентина Матвеевна.

— Ну, что ж, Марфа Петровна, вам с дороги отдохнуть нужно. Идите в соседний дом справа, располагайтесь там и отдыхайте.

— Есть идти в соседний дом справа, располагаться и отдыхать! — удивляя Бондаря своими чисто военными приемами, отчеканила Марфа.

— Ох, и пойдет теперь кутерьма! — проводив Марфу и Валю, проговорил Бондарь. — И зачем только женщин в армию берут?

* * *

— Ну, вот, Валька, и добрались мы до самого фронта, — говорила Марфа, пристально осматривая крохотную комнатенку. — И крыша над головой и кровать, видишь, хоть и плохонькая. Не то что шинель подстелила, шинелью оделась, шинель под голову подложила.

После долгого пути с бесконечными пересадками и голосовками на перекрестках дорог Валя не чувствовала усталости. Там, в дороге, она еле держалась на ногах. Теперь же чувствовала себя удивительно бодро, весело и только немножко тревожно. До фронта остался всего какой-то десяток километров. Впереди бои, новая, совсем неизвестная жизнь с трудностями, лишениями, опасностями. Тревожно ей было и потому, что там, позади, в Москве, осталась мама, подруги и все-все, что окружало ее с детских лет и до того недавнего дня, когда она в шинели, с вещевым мешком в руках стояла на платформе Ярославского вокзала. Словом, она была в состоянии человека, завершившего один этап своей жизни и уже шагнувшего, но еще не вошедшего в этап другой. Валя совсем не думала об этом. Она сбросила шинель, ушанку, расчесала коротко подстриженные волосы и, оправив гимнастерку, присела к окну. На улице едва заметно голубели прозрачные сумерки. Тонкие ветки голых вишен нежно клонились к еще не оттаявшей земле. Но розоватые почки деревьев уже набухли, и у самых стволов внизу упрямо иглилась удивительно зеленая травка.

— Любуешься? — обняв девушку, спросила Марфа.

— Да, — протяжно вздохнула Валя. — Весна…

— Весна! — с таким же вздохом проговорила Марфа. — Весна! — совсем другим голосом, сурово и тревожно, повторила она. — Что принесет нам эта весна? Второй раз встречаю я весну на фронте и второй раз жду чего-то необыкновенного. И на воине, как нигде, больше всего человек о своей жизни думает. В самые страшные моменты так жить хочется, что все бы отдала, лишь бы не погибнуть, а жить.

Марфа смолкла. В неярких отсветах уходившего дня лицо ее стало необычайно мягким, мечтательным и немного грустным. По-мужски большие, сильные руки ее нежно перебирали Валины пальцы. Пепельные, словно подернутые сединой волосы упали на высокий лоб, и от этого лицо Марфы стало еще мягче и нежнее.

— Ты, Валюша, молода, только вступаешь в жизнь, — начала она материнским, но строгим тоном. — Скажу тебе только одно: не забывай, что ты девушка и что ты пошла на святое дело, на войну! Нас с тобой никто не приневоливал. Мы добровольно пошли не юбками крутить, а воевать! Воевать! Слышишь? Что греха таить: немало дурех, которые в армию за женихами ринулись. Конечно, каждой женщине свое счастье найти хочется. Только искать-то нужно его не так, как некоторые финтифлюшки. Не гоняться за чинами, а дело свое делать, спасать жизнь людей наших. И знаешь, Валюша, — вдруг снова мягко и нежно продолжала она, — какое это счастье, когда ты чувствуешь, что сделала большое дело и что ты чиста перед всеми! Перевязываешь раненого, а он так смотрит на тебя, словно всю душу свою передать тебе хочет. Да разве такой взгляд, разве такую душевность можно променять на сюсюканье любителей женских юбок! А любовь, любовь и на фронте может быть, и даже сильнее, чем где- либо, но только любовь чистая, без грязи. Вот в этом-то и главное. Понимаешь, Валюша?

— Понимаю, — прошептала Валя и прижалась к могучей груди Марфы.

* * *

Вторая пулеметная рота передала свои позиции соседям и вместе с батальоном вышла в резерв на формирование. После восьми месяцев окопной жизни маленькая полуразбитая деревушка в окружении чахлых кустарников и кочкастых лугов показалась старшему сержанту Козыреву настоящим раем на земле. Словно впервые увидев белый свет, он с наслаждением ходил по кривым улочкам, смотрел на придавленные соломенными крышами крохотные домики и жадно вдыхал приправленный дымком сельский воздух. Разморенный привольем и тишиной, Козырев собрался было до обеда прилечь в хате, но прибежал связной и вызвал его к ротному командиру.

— Лейтенант Дробышев в штабе полка дежурит, — явно недовольный чем-то, хмурясь, сказал Чернояров. — Вот, пополнение принимайте, — кивнул он в сторону троих солдат, стоявших около дома. — Укомплектовывайте расчет Чалого. Наводчиком будет вот он, Гаркуша, помощником — Тамаев, а подносчиком патронов — Карапетян.

Когда Козырев, а вслед за ним Гаркуша, Алеша и Ашот вошли в сумрачную избу, с подслеповатыми, наполовину забитыми фанерой окнами, Чалый, сидя на застланном соломой полу, возился с тремя малышами. У зевластой печи, подложив под щеку исхудалую руку, стояла хозяйка дома.

Увидев Козырева, Чалый поспешно встал.

— Дядя Боря, куда же вы? — прокричал с пола самый старший из детей, чумазый мальчик лет восьми.

— Куда зе, куда? — залепетала девочка поменьше. А самый младший, карапуз лет четырех в одной коротенькой рубашонке, обхватил голыми ручонками сапог Чалого и со всей силой тянул к себе.

— По отцу истосковались, — горестно вздохнула хозяйка.

— На фронте? — глядя на ее бледное, исхудалое лицо, спросил Козырев.

— Известно где, там, — безразлично проговорила хозяйка и, вдруг просияв, оживленно продолжала: — Третьего дни письмо получили, первое за всю войну. Я уж и не чаяла о живом-то о нем услышать. Только во сне почти кажну ночь видела. Гадать ходила. Бабка тут одна у нас, хорошо ворожит. Раскинет карты. «Цел твой Микола, — говорит, — болезни переносит, но живехонек. Ты жди, — говорит, — его, Федосья, не сумлевайся». А как не сумлеваться? Она, бабка-то, почитай, всем нам, солдаткам, говорила одно и то же, обнадеживала, видать, чтоб не отчаивались мы.

Федосья смолкла, вытерла кончиком платка слезы и, озарясь мечтательной улыбкой, сказала:

— А мне-то бабка правду на картах напророчила. Жив Микола мой. Ранен два раза, в госпитале лечился, орден ему дали. А теперь опять воюет под Ленинградом гдей-то.

И печальный и радостный рассказ хозяйки взволновал всех. Присев к столу, Козырев упрямо склонил крупную голову. Чалый прижал к себе притихших детей и, раскачиваясь, молча убаюкивал их. Ашот нетерпеливо переминался с ноги на ногу, вздыхал приглушенно, закрывая рот ладонью, покашливал и, словно боясь взглянуть на хозяйку, все время смотрел на выбитый земляной пол. Даже неугомонный Гаркуша примолк и стоял, не шевелясь, будто пристыл к покосившейся дверной притолоке.

— А вы как же тут жили, при немцах-то? — не поднимая головы, хрипло спросил Козырев.

— Какой там жили! — махнула рукой Федосья. — В погребе скрывались, а летом в бурьянах, на огороде. Тут, в избе-то, немцы хозяйничали. Одни уйдут, другие приходят. Как тот год, так и этот. Вот уж нынче зимой корову порешили. Берегла я ее, в яме за огородом прятала. Разнюхали, проклятые, враз раскромсали, бедняжку… И остались мы ни с чем. Слава богу, хоть удалось малость картошки припрятать да свеклы штук с полсотни сберегла. Вот и кормились одной картошкой, а со свеклой чай пили заместо сахару, вприкуску. Беда, да и только: ни скота не осталось, ни кур.

— Будут, будут и скот и куры! — гневно сказал Козырев. — Все у нас будет. А с ними, с паразитами, мы сполна поквитаемся! Вот! — повернул он к Алеше и Ашоту багровое лицо с черным шрамом на подбородке, — Вот за что мы воюем, за что ни крови, ни жизни своей не щадим! За жизнь людей наших, за то, чтоб не измывались фашисты над ними, чтоб жили они свободно…

X

Рано утром раздалась самая обыкновенная, будничная и привычная команда «подъем».

— Быстрее, быстрее, на физзарядку опоздаем, — стоя у двери, торопил Чалый.

— Черт те что удумали! — сонно бормотал Гаркуша. — На фронте зарядка! Мабудь, и осмотр утренний будэ и с писнями на прогулки пойдем?

— И осмотр будет и прогулка. Все, как по уставу положено, — невозмутимо ответил Чалый.

— По уставу, по уставу! Вот шандарахнет фриц дальнобойной, враз все уставы и все наставления пропишет.

Когда пулеметный расчет вышел из дома, на улице еще держалась зыбкая утренняя темнота. Гулко топая по подмерзшей земле, солдаты бежали, переходили на шаг, вновь бежали; рассыпавшись «на длину вытянутых рук», проделали несколько упражнений и, разгоряченные, шумно дыша, разошлись по своим хатам.

— Вот водичка свеженькая. Из колодца только принесла. Мойтесь, пожалуйста, — приветливо встретила вернувшихся пулеметчиков Федосья. — Вот и полотенчики. Старенькие, правда, но чистые. Вчера выстирала.

— Не надо, Федосья Антоновна! Зачем все это? — пытался остановить ее Чалый. — Полотенца у нас свои есть. И воды сами принесем.

— Что вы, что вы! Свои полотенца вам на войне пригодятся. Там постирать-то некому.

«А мы где же? — растерянно подумал Алеша. — Значит, еще не на фронте». Он хотел было спросить Чалого, но постеснялся, вышел из дома и принялся рубить хворост на топку.

— Давай, давай! — толкнул его в бок Гаркуша. — Старайся, лычки ефрейторские заслужишь!

— Отстаньте, что вам нужно? — рассердился Алеша.

— Ну ладно, ладно, не пыли! Побереги свою ярость для фрицев, — миролюбиво сказал Гаркуша и скрылся за дверью.

«Что ему надо, что пристает? — раздраженно подумал Алеша. — Так и пышет злостью».

Когда Алеша вошел в избу, Гаркуша в одной нижней рубашке сидел мрачный и, яростно орудуя иглой, подшивал к гимнастерке чистый подворотничок. Над ним, то вскидывая, то опуская изломанные брови, стоял Чалый и начальнически строго повторял:

— Подворотнички чтоб чистые были. Пуговицы все, как одна, на месте. И ни одной дырки на обмундировании.

Чалый отвернулся от Гаркуши и, взглянув на Алешины сапоги, отрывисто бросил:

— Вычистить, чтоб сверкали! Щетка и мазь вон там, около моего вещмешка.

— Бачилы? — когда Чалый вышел из хаты, кивнул Гаркуша Алеше и Ашоту. — Тоже мне начальство выискалось! Ну, будь бы сержант. А то ефрейторишко, такой же, як и я, солдат сермяжный.

— А командует! — Со злости он оборвал нитку, плюнул, рванул не полностью пришитый подворотничок, схватил новую нитку и, никак не попадая в игольное ушко, еще озлобленнее продолжал: — Ну, будь бы там моряк, або танкист, летчик, ну артиллерист на крайность. А то ж пехота лаптежная, а задается тоже!

Возможно, Гаркуша буйствовал бы еще не один час, но в избу вместе с Чалым вошел Козырев и, окинув всех взглядом добрых глаз, весело спросил:

— Как, хлопцы, спалось на новом месте?

— Як у той тещи, що зятька любимого принимав! — так же весело ответил вдруг преобразившийся Гаркуша. — Нам бы вареников чугунок та кусок кабанчика килограммчиков на пять!

— Как это говорят украинцы: «Був бы я царь, ее бы сало з салом и спал на мягком сене», — рассмеялся Козырев.

— Ни! Зовсим не так, — буйно встряхивая головой, возразил Гаркуша. — «Був бы я царь, ее бы галушки та вареники, запивал горилкой та валявся б на перине, як тот вельможа, що проспав усе царство небесное».

— И в грязных подворотничках ходил, — едко вставил Чалый.

— Та яки же пидворотнички у вельможи?! — ничуть не смутился Гаркуша. — Це ж тильки нам, бедолагам солдатам, придумали пидворотнички. А вельможи шарфами пуховыми шеи заматывали. Та не простыми, а лебяжьими, из-под пуза белых лебедив. О це як!

Строгое, полное напыщенной серьезности лицо Гаркуши, его ставшие совсем наивными желтоватые глаза и особенно смесь русского и украинского говора были так комичны, что только присутствие Козырева удерживало Алешу и Ашота от смеха. Даже все время суровый Чалый не выдержал командирского тона и улыбнулся не то укоризненно, не то одобряюще.

— Ну ладно, пух так пух, лебяжий так лебяжий, — давясь от смеха, сказал Козырев. — Кончайте сборы и на завтрак!

Когда Алеша вышел из сарая, приспособленного под столовую, к нему подошел белобрысый парень с веснушчатым лицом и, весело улыбаясь, протянул ему руку.

— Тамаев, кажется, да? Будем знакомы. Комсорг роты Васильков Саша. Как настроение? Конечно, вначале, когда еще никого не знаешь, неловко как-то, диковато, а потом привыкаешь. Ты родом-то откуда?

— Из-под Серпухова.

— Да мы же земляки! А я москвич! Так вот, Алеша, положение у нас вот какое: с тобой вместе нас, комсомольцев, девять человек. Собрание послезавтра. С докладом выступит сам командир роты. Ну, а тебе, я думаю, придется быть агитатором или помощником агитатора, так что готовься. А главное — не теряйся, чувствуй себя на высоте. На нас, комсомольцев, все смотрят. Так что — кровь из носу, но не отставать и другим пример показывать! В случае чего приходи в любое время. Я в третьем взводе, во втором расчете. Ну, бывай!..

* * *

Утреннее солнце мягко золотило позеленевшие от старости соломенные крыши маленьких, когда-то белых домиков. Из почернелых труб над крышами безмятежно курились дымки. Волнующий запах немудреного варева растекался по всей деревне. На оголенных ветвях старого клена среди темных островков старых гнезд кричали грачи. Еще скованная морозом земля была тверда, но от нее уже текли неуловимые запахи весны.

«Эх, у нас на Оке ребята теперь блаженствуют! — шагая в строю позади Гаркуши, думал Алеша. — Льдины друг на друга громоздятся, скрежет, грохот, костры на берегу…»

— Расчет, стой! Напра-во! — оборвал Алешины мысли резкий голос Чалого.

Алеша взглянул на худенького горбоносого ефрейтора и безрадостно подумал: «Опять начнется: «Ать- два, ать-два! Тверже шаг! Выше голову!»

— Сейчас мы, — сбивчиво заговорил Чалый, — займемся элементами… этой самой… тактико-строевой подготовки. Это значит: перебежки и переползания по-разному — и по-пластунски, на получетвереньках, и… — окончательно сбившись, замялся Чалый. — Ну и вообще так, как надо в бою перебегать и переползать.

Смешным и нелепым казались Алеше и сам Чалый в роли командира и эти перебежки и переползания, которыми они, молодые солдаты, в запасном полку занимались чуть ли не каждый день.

— Ну, с кого начнем? — беспокойно оглядывая расчет, проговорил Чалый. — Давай-ка с вас, Тамаев, — остановился он на Алеше и крикнул ему: — Два шага вперед! Ложись! — и, растягивая слова, пропел: — Новая огневая позиция — прямо сто метров, у куста. Короткими перебежками — вперед!

Алеша, забыв и смешную фигуру Чалого и его надтреснутый голос, стремительно вскочил и что было сил понесся к темневшему невдалеке кусту рябины.

— Стой, стой! — почти добежав до куста, услышал Алеша голос Чалого. — Убит, наповал убит! Назад возвращайся, снова повторим.

Ничего не понимая, Алеша понуро вернулся, лег на прежнее место впереди Гаркуши и Ашота.

По команде Чалого так же резво вскочил и еще стремительнее побежал, вкладывая в этот бег все свои силы. И опять Чалый прокричал:«Убит, убит наповал!» — и вернул Алешу в исходное положение.

— Эх, ты! Разве так перебегают? — укоризненно сказал Чалый. — Смотри, как надо.

Он резко шагнул в сторону, словно подломив ноги, плашмя рухнул на землю и сам себе скомандовал:

— Новая огневая позиция — у куста. Короткими перебежками — вперед!

Он вскочил так стремительно и, пригибаясь к земле, побежал так быстро, что Алеша даже не успел заметить, когда Чалый упал, отполз в сторону и снова побежал.

— Видал, коленца выкидывает! — одобрительно сказал Гаркуша и локтем толкнул Алешу. — А ты что же? Герой, на курсах пулеметчиков занимался!

Алеша даже не слышал язвительных слов Гаркуши. Он видел только сухопарую фигуру Чалого, его худое, изрезанное морщинами лицо. Маленьким, беспомощным, совсем ни на что не способным чувствовал он себя и все так же, не отрывая взгляда, напряженно смотрел на ефрейтора.

— Ну вот. А теперь повторим, — шумно дыша, с улыбкой проговорил Чалый и вновь положил Алешу на то самое место, откуда он бежал впервые.

«Пробегу, пробегу точно, как нужно!» — мысленно твердил Алеша. Услышав команду, вскочил, со всей силой рванулся вперед, упал на землю и, отчаянно работая руками и ногами, отполз в сторону.

— Мало, мало пробежал! — остановил его Чалый. — Такая перебежка — все одно гибель. Фашисту и целиться не надо, ты рядом совсем. Повторим-ка снова.

И опять Алеша, злясь на самого себя, бежал, падал, отползал в сторону. Перебежка оказывалась то длинной, то слишком короткой. Отползал он медленно или далеко, вскакивал неповоротливо. Чалый снова и снова возвращал его назад и приказывал повторить перебежку. Измученный душой и телом, в десятый раз вернулся Алеша к расчету. Чалый взглянул на его распаленное жаром лицо и неторопливо проговорил:

— Ну, хватит на этот раз. Смысл, кажется, понял. Бегать вроде с умом начинаешь, а не дуриком.

Теперь настала очередь Ашота. Словно нетерпеливый конь, он не мог стоять спокойно. Не дослушав команды Чалого и, видимо, не чувствуя самого себя, Ашот побежал неумело и смешно. Алеша, всей душой сочувствуя ему, не смог сдержать улыбку. Но неудачной у Ашота была только первая попытка. Возвращаясь на исходное положение, он, казалось, переродился. Почернелое лицо его налилось гневом, огромные, словно без зрачков, глаза яростно блестели, движения рук и ног были резки и отрывисты, бледные губы сжались, и ниже острых скул нервно вздрагивали мышцы.

— Ух, кавказская кровь разгулялась! — с неизменной усмешкой сказал Гаркуша. — Не подходы — зарэжу!..

— Разговоры! — оборвал Чалый.

Еще трижды бежал и возвращался Ашот, с каждым разом действуя все увереннее и спокойнее.

— Молодец! Молодец! — подбадривал его Чалый. — Еще быстрее отползай и пулей вскакивай. Тогда ни один фашист тебя не достанет!

Последним бежал Гаркуша и, к удивлению Алеши, так бежал, что Чалый еще при первой попытке одобрительно сказал:

— Сразу видно, что наслушался, как пульки над головой цвенькают!

Самодовольно улыбаясь, Гаркуша стал в строй и, опять толкнув Алешу локтем, прошептал:

— От тебе и курсы пулеметные!

Усталый и злой, боясь взглянуть на людей, возвращался Алеша с занятий. В голове складывались и мелькали десятки мыслей, ни одна из них не была радостной. Проголодавшись за полдня, он с трудом съел обед и, когда расчет вернулся в свою хату, тайком вышел на улицу.

На землю уже легли длинные тени, и в воздухе заметно похолодало. Из низины за деревней, где протекал ручеек, тянуло сыростью и прелью старых водорослей. От этого хорошо знакомого и волнующего запаха ранней весны у Алеши сладко защемило в груди. Память сразу же вернула его в родное Подмосковье, на берег Оки, где сейчас точно так же пахнет водорослями и подсушивает землю легкий морозец. Неторопливо и привольно, заливая пойменные луга и низинный лес, плывут помутневшие воды. В деревне тихо в эти часы, спокойно. Работа в колхозе закончилась, и люди расходятся по своим избам. Мать кормит корову, Костя и Сенька сидят за уроками, а Любаша, подражая им, старательно выводит каракули в своей дочерна исчерканной тетрадке. Все они дома, все спокойны, и только отец и он, Алеша, далеко-далеко от родной Оки, в чужих краях, на военной службе. Вспомнив отца, Алеша глубоко вздохнул. Скоро два года, как не виделись они. В памяти Алеши отец оставался все таким же, каким видел он его во второй день войны на вокзале в Серпухове — молчаливым, сосредоточенным, о чем- то неторопливо говорившим с залитой слезами матерью. В армии Алеша получил от отца всего лишь одно письмо. Отец ничего не писал прямо, но Алеша, читая между строк, понимал, что он тревожится не только за его жизнь, но и за его службу, за его боевые дела и страстно хочет, чтобы его старший сын был настоящим воином.

«Настоящим воином! — прошептал Алеша. — А я? Какой же я воин? Даже перебегать не умею!»

От этой мысли Алеше стало горько и тоскливо. Он присел на березовый обрубок и по-стариковски опустил голову на руки.

— О чем грустишь, Алеша? — услышал он веселый голос Саши Василькова.

— Так просто… Задумался, — вставая, пробормотал Алеша.

— Куришь? — достал Васильков вышитый разноцветным шелком бархатный кисет.

— Нет, — ответил Алеша и, сам не зная почему, решительно добавил: — А впрочем, давай закурим.

— Не стоит. Раз не приучился, то не к чему. По себе чувствую. Я-то по дурости, чтобы казаться взрослым, курить начал в сентябре сорок первого. Мне семнадцати не было тогда. Ополчение у нас в Москве собиралось. Ну и я пристал к ним.

— Трудно было вначале?

— Очень! Ну ничего же военного я делать не умел. В школе-то мы на военном деле все чапаевцами лихими представлялись да из малокалиберки щелкали. А вот винтовку, гранату настоящую и в глаза не видали. Ну, изучить оружие еще не так сложно. А вот настоящее военное дело — это целая наука. Я, как вспомню сейчас, каким был, — затягиваясь дымом, улыбнулся Саша, — так смешно станет, просто не верится. Первый раз стрельнул из винтовки, из боевой, и даже в щит не попал. Да что там стрельба! Какие-то перебежки, переползания несчастные и те были для меня настоящим бедствием. Хорошо, что у нас в отделении ребята были настоящие вояки, всему научили. А на марше — мы же тогда, ополченцы, день и ночь маршировали — просто вспомнить стыдно. Пройду километров пятнадцать — и выдохся. Ноги одеревенеют, руки, как плети, болтаются. Стиснешь зубы и только думаешь, как бы не упасть до очередного привала. А потом втянулся, и все пошло. А ты как? Трудно? — подняв на Алешу светлые, искристые глаза, тихо спросил Саша.

— Трудно, — признался Алеша.

— А ты знаешь? — вплотную к Алеше придвинулся Саша. — Конечно, и стыдно и обидно, когда плохо получается. По себе знаю. Но ты перебори стыд этот, подави обиду и учись. У всех учись: у взводного, у отделенного, у товарищей, особенно у фронтовиков, у тех, кто уже воевал. Самое главное — воевать научиться, а тогда все пойдет!

«Верно! Точно! — слушая комсорга, думал Алеша. — Из-за гордости, из-за самолюбия переживал я… Прав Саша. И откуда он про меня все узнал?»

XI

Воронежский фронт занимал всю южную половину Курского выступа и огибал Белгород с востока и юго-востока. На этой огромной территории, равной чуть ли не половине Англии, располагались сотни воинских соединений, частей, подразделений. Перед ними стояла мощнейшая группировка противника. На войне жизнь протекает исключительно напряженно и стремительно. Резкие, решительные изменения на фронте могут произойти почти мгновенно, не за дни и даже не за часы, а за какие-то считанные минуты и секунды. Даже в условиях самого глубокого затишья на фронте, когда кажется, что жизнь замерла и все остановилось, в войсках все равно непрерывно происходят изменения. Одни части или подразделения покидают худшие места и переходят в лучшие; другие перемещаются, чтобы обмануть, ввести в заблуждение противника; в третьи прибывают пополнения, резервы, и они так же вынуждены менять прежнее положение, размещая новые силы. Но все это лишь частичка той кипучей жизни, которую ведет такое объединение, как фронт. В его составе сотни тысяч людей, множество машин, вооружения, самой различной техники. Фронт нужно питать, обеспечивать, снабжать. А для этого необходимы транспорт, дороги, склады, базы.

И это еще не главное, что составляет понятие «фронтовая жизнь». Самое главное и важное — это противник. О нем нельзя забывать ни на секунду. Его нужно изучать и не просто знать, кто и что стоит перед фронтом, а — самое главное — разгадать его замыслы, определить, что и когда он будет делать, и быть готовым в любой момент сорвать его намерения, спасти жизни своих людей и разгромить врага.

Неисчислимое множество проблем и вопросов непрерывно возникает и решается в огромном коллективе фронта.

И обо всем, что происходит и что может произойти на фронте, должны постоянно знать они, представители Генерального штаба генерал Решетников и полковник Бочаров. И не просто знать, но решающие события увидеть собственными глазами, именно собственными, а не глазами докладов, сводок, донесений, все проанализировать, сделать свои выводы и доложить их в Генеральный штаб.

Таков был основной смысл работы генерала Решетникова и полковника Бочарова.

Игорь Антонович Решетников словно был рожден для таких дел. Резкий, стремительный, с острым аналитическим умом и отчаянной смелостью, он, как метеор, носился по войскам фронта, всегда оказываясь там, где назревали или свершались новые события. Словно до предела заряженный аккумулятор, возвращался он в штаб фронта, и тут все накопленное им во время поездки раскладывалось по полочкам анализов и расчетов, переплавлялось в конкретные выводы и обобщения. Этого умения сразу же схватить множество событий и фактов и из этого множества выделить главное и решающее не хватало полковнику Бочарову именно сейчас, пока Решетников находился в Москве.

С каждым днем обстановка на фронте угрожающе осложнялась. Разведчики и партизаны сообщали, что по всем дорогам — к Харькову, к Белгороду, к Сумам — идут вереницы немецких эшелонов с войсками и техникой. На ближние и дальние аэродромы из Германии, из оккупированных ею стран Западной Европы, с других участков фронта перебазируются авиационные части.

И в это напряженное, тревожное время, как назло, внезапно оборвалось поступление новых сведений о противнике. Немцы на фронте резко повысили бдительность. Каждую ночь десятки разведывательных групп и партий в разных местах пытались проникнуть в расположение вражеских войск, но неизменно натыкались на огонь и засады и возвращались ни с чем.

Словно по единой команде замолчали все немецкие войсковые радиостанции. Радиоподслушивание, ранее дававшее ценнейшие сведения, теперь бездействовало.

Густые туманы и низкая облачность сковали действия авиации. Летчики, решаясь даже на пагубные бреющие полеты, не могли рассмотреть, что творилось в стане врага.

Порвалась связь и с партизанами. Против них гитлеровцы бросили регулярные войска с танками, артиллерией, авиацией. В лесах вокруг Курского выступа разгорелась партизанская война.

Никто точно не знал, что творилось в штабах, войсках и тылах противника.

В четверг утром всей разведке фронта был отдан категорический приказ: любой ценой добыть пленных. Но прошли четверг, пятница, суббота, наступило воскресенье, а пленных все не было.

К тому же и в наших войсках положение также все более осложнялось. Началась весенняя ростепель. Грунтовые дороги раскисли, а шоссейных не было. Встали все автомашины. Только с трудом ползли по грязи конные повозки и тягачи. Защитников Курского выступа связывала с тылом страны одна-единственная железнодорожная линия Курск — Воронеж, да и ту день и ночь бомбила немецкая авиация. И эта ненадежная ниточка питала два огромных фронта — Воронежский и Центральный. Воронежский фронт с великим трудом получал по одному-два эшелона грузов в сутки, а это для такой огромной массы войск и техники было почти каплей в море. В соединениях и частях начал остро ощущаться недостаток в боеприпасах и горючем. Армейские и фронтовые склады катастрофически пустели. Там, в тылу страны, за Воронежем, за Ельцом, лежали тысячи тонн воинских грузов. А здесь, под Курском, приходилось экономить каждый снаряд, каждый килограмм бензина.

Весна наступала стремительно и властно. Траншеи и окопы заливала вода. Вспухли и стали непреодолимым препятствием безобидные ручейки. Бесчисленные овраги и балки с раскисшими, неприступными берегами остановили передвижение вдоль фронта. Отдельные части и подразделения были отрезаны друг от друга и от тылов. В войсках вспыхнула эпидемия гриппа. Медпункты, медсанбаты, госпитали наполнились больными. Редели и таяли и так малочисленные части и подразделения, а пополнение все из-за того же бездорожья поступало слишком медленно.

Бочаров с ненавистью смотрел на карту расположения противника. Там к Харькову, к Белгороду, к Сумам с запада, с севера, с юга — с трех сторон подходили десятки исправных железнодорожных линий, вились шоссейные и мощенные камнем дороги.

А у нас все сковали взорванные и разбитые мосты, разрушенные дороги, сложное начертание линии фронта. Немецкое командование беспрепятственно гнало к фронту вереницы вагонов, колонны машин. А у нас приход даже одного эшелона с войсками и грузами считался великим счастьем.

Несколько раз Бочаров пытался проехать на передний край и своими глазами увидеть, что там происходит, но, едва свернув с шоссе, машина застревала. Приходилось довольствоваться телефонными разговорами и официальными сведениями, которые получал штаб фронта.

Это угнетало Бочарова. Он осунулся, похудел. Тяжелые думы о положении на фронте перемешались с внутренним разладом, который вновь охватил Бочарова. Хотя и твердо решил он навсегда вырвать из своей памяти Ирину, но мысли о ней не оставляли его. Они возникали по самому пустячному поводу. Стоило увидеть женщину в шинели, и сразу вспоминалась Ирина. Читая сводку о больных за последние сутки, он тут же представлял, как Ирина мечется по переполненному медпункту, ходит по ротам и батальонам, и сердце его сжималось от боли.

Тревожило его и положение дома. Раньше через два, через три, а то и через день получал он письма от Аллы. Теперь же шла третья неделя, а писем все не было. Это не могло быть случайностью, что-то произошло там, в деревне.

Измученный думами, Бочаров лишился сна и с нетерпением ждал возвращения Решетникова.

Генерал вернулся во вторник утром и сразу же с аэродрома, не переодевшись, зашел к Бочарову. С первого взгляда Бочаров отметил необычное состояние Решетникова. Он все так же был стремителен и весел, но какие-то внутренние силы и мысли придавали его лицу и всем движениям приподнятое, почти праздничное и торжественное настроение. Слушая доклад Бочарова о положении на фронте, он тихо улыбался, с удовлетворением кивал головой, словно радуясь тому, что о противнике нет новых сведений, что опустели тыловые склады и базы, что каждый третий солдат болен гриппом, а пополнения застряли где-то за Воронежем.

«Уж не выпил ли он с летчиками?» — с раздражением подумал Бочаров.

Но Решетников был трезв, «как стеклышко».

— Все это грустно, все это печально, — заговорил он, выслушав Бочарова, — но все это временное и не решающее. Все это преодолимо и будет преодолено. А главное, Андрей Николаевич, вот что.

Он взял карандаш и, склонясь над картой Бочарова, начал быстро чертить. Из-за его плеча Бочаров видел, как две жирные синие стрелы — одна от Орла, вторая от Белгорода — сомкнулись у Курска. Затем их пересекли красные стрелы с севера и с юга от Курска, с востока от Воронежа. Новые красные стрелы с трех сторон устремились на Орел. Другие красные стрелы ударили на Харьков, на Полтаву и потянулись к Днепру.

— Вот что главное, Андрей Николаевич, — порывисто встал Решетников.

Бочаров сразу же понял, что это было новое решение Верховного Главнокомандования.

— Значит, план генерала Ватутина о нанесении упреждающего удара отвергнут?

— Да. Весьма решительно. Но, кажется, Николай Федорович и сам убедился в своей неправоте. Интересный человек. Два года работал с ним, вроде знал его, как самого себя. И вдруг он повернулся совсем другой стороной. Из Москвы летели вместе. Веселый, шутит, смеется. Бывало, из него и в праздники улыбку не выдавишь. А тут разгромили его, отвергли заветный план, а он смеется. Да не просто смеется, а искренне, от души весел.

— Так что, он улыбался и когда громили его?

— Э, нет! Он сидел как олицетворение гранитной серьезности.

— Так что же так его ободрило?

— Мне кажется, разговор с Хрущевым.

— А что Хрущев?

— Назначен членом Военного Совета Воронежского фронта.

— Да! — воскликнул Бочаров.

— И мне кажется, это великолепно. Сочетание Ватутин — Хрущев — это именно то, что сейчас нужно здесь, в предвидении событий, которые развернутся в самое ближайшее время. А события, Андрей Николаевич, несомненно, будут и суровые и грандиозные.

Решетников, показывая по карте, своим обычным торопливым, возбужденным говорком начал рассказывать о решении Ставки Верховного Главнокомандования.

— Ставка считает, что противник обязательно будет наступать. Обязательно! И главный объект его наступления — Курский выступ. Да, да! Курский выступ, как и мы с вами предполагали. Немцы, несомненно, нанесут двухсторонний удар на Курск — с севера, со стороны Орла, и с юга, от Белгорода. В этот удар они вложат все свои силы, бросят все, что есть. Они, несомненно, рассчитывают на мощь своих танковых дивизий. Вы посмотрите только: две трети всех немецких танковых дивизий сосредоточены здесь, перед Курским выступом, в районе Белгорода и Орла. Две трети! Вот поэтому-то и отвергнут план Ватутина. Нужно обороной перемолоть фашистские танковые дивизии. Затем нанести сокрушительный ответный удар, смять противника и гнать к Днепру и за Днепр. А сейчас первейшая наша задача: создание мощной, неодолимой, в первую очередь противотанковой обороны.

Слушая Решетникова, Бочаров видел залитые водой овраги и балки, раскисшие, непроходимые дороги, реденькие подразделения на переднем крае и переполненные больными медицинские пункты. Да! Оборона! Только оборона сейчас жизненная, первейшая необходимость. На переднем крае траншеи почти отрыты, но в глубине пустые, голые поля. Нужно время, нужны силы, чтобы укрепиться и создать действительно неприступную оборону. А даст ли на это время противник? У него густая сеть хороших, исправных дорог, и по ним к фронту непрерывно движутся войска. Немцы могут подготовить удар в самое ближайшее время. Успеем ли мы подготовиться к встрече этого удара?

— Главное — выиграть время, — словно отгадав мысли Бочарова, продолжал Решетников. — Сейчас дорог каждый день, каждый час и даже минута. И если мы успеем создать оборону, тогда…

Решетников выразительно махнул рукой по карте, как бы сметая, словно мусор, начерченные на ней расположения вражеских войск.

— А если не успеем? — задумчиво проговорил Бочаров.

— Начнется свистопляска, — вздохнул Решетников, — придется вводить в дело резервы. Все пойдет не так, как запланировано. Но нет! — вновь возбуждаясь, решительно продолжал он. — Мы успеем, должны, обязаны успеть. И представьте, Андрей Николаевич, общую картину. Два фронта — наш, Воронежский, и Центральный — отражают удары противника, крушат, жгут его танки. А в это время Западный и Брянский фронты готовят удар на Орел. Мы перемололи фашистские танковые дивизии, измотали противника, он израсходовал все резервы. И тут, как гром при ясном небе, Западный и Брянский фронты бьют на Орел. А мы переходим в контрнаступление на Белгород и Харьков. А? Как? Грандиозная картина! Да, грандиозная, — помолчав, приглушенно продолжал Решетников. — Грандиозная только в уме, в мыслях. А как оно на деле? Несомненно одно: борьба будет трудная, ожесточенная и, я бы сказал, свирепая. Сил нам потребуется — и физических и моральных — очень много. Копить надо силы, экономить.

Услышав звонок телефона, Решетников взял трубку и, выслушав что-то, побледнел.

— Хорошо. Сделаю. Конечно, конечно, понял вас, — сдавленным голосом проговорил он и поднял на Бочарова встревоженные глаза. — Андрей Николаевич, у вас дома большое несчастье. Берите машину и поезжайте…

XII

Старшему сержанту Козыреву редко удавалось самому проводить занятия с пулеметчиками своего взвода. Обязанности парторга роты и члена партбюро полка часто отвлекали его на различные заседания, совещания, семинары, инструктажи и на работу в других подразделениях.

Это угнетало Козырева, но командир взвода и Чернояров успокаивали его, уверяя, что дела во взводе идут хорошо и он больше принесет пользы на партийной работе, чем выполняя обязанности помощника командира взвода. И все же на душе Козырева было тревожно. Он вырывал малейшую возможность, чтобы самому побывать на занятиях, лично потренировать расчеты и отдельных пулеметчиков, хорошо понимая, что только так можно вникнуть в душу и познать характер каждого человека. Особенно тревожила его молодежь, только что прибывшая во взвод. В большинстве это были еще юнцы, прошедшие короткий курс обучения в запасных частях и еще не познавшие, что война не романтика, не сплошной героизм и подвиги, а тяжелый труд, полный лишений и смертельной опасности.

Наиболее неблагополучно, казалось Козыреву, было в расчете Чалого. Сам Чалый всего месяц как из рядовых пулеметчиков стал командиром. А Тамаев и Карапетян были совсем молоды, да и наводчик Гаркуша отличался больше балагурством, чем серьезным отношением к делу.

В четверг под вечер, когда лейтенант Дробышев с половиной взвода ушел работать на строительство полкового медпункта, Козырев решил проверить в расчете Чалого знание материальной части станкового пулемета. Вместе с Козыревым пошел в расчет и ротный комсорг Саша Васильков.

Чалый приход Козырева встретил с явным неудовольствием.

«Все спрашивать и спрашивать! — сердито думал он, ведя расчет в сторону полуразвалившегося сарая па краю деревни. — Позавчера сам лейтенант Дробышев всех до одного спрашивал. А теперь, извольте видеть, снова здорово».

Без малейших признаков энтузиазма встретил новую проверку и Гаркуша. Он тащил на плече зачехленное тело пулемета и бросал косые взгляды на шагавших в стороне Козырева и Василькова. Зато Алешу и Ашота приход в расчет парторга и комсорга взволновал и встревожил. Нервный, впечатлительный Ашот то и дело сбивался с шага, перебирал в уме все, что знал, о пулемете и, думая то по-русски, то по-армянски, никак не мог вспомнить что-то самое главное.

Алеша, привычно взвалив на плечи станок пулемета, шел хотя и не так сбивчиво, как Ашот, но и он не чувствовал обычной уверенности, хотя по материальной части пулемета всегда имел только отличные оценки. Его волновало присутствие Саши Василькова. Дружеские, душевные отношения, которые установились между ними, были как раз той причиной, которая человека искреннего и дорожащего дружбой заставляет в присутствии друга показывать все лучшее, что есть в самом себе.

Старый сарай с дырявой крышей, где до войны колхоз хранил сельхозмашины, Чернояров сразу же после выхода роты на формирование приспособил для занятий пулеметчиков. На зеленых, заплесневелых стенах мелом и известью были нарисованы мишени. У ворот и по углам стояли три (по числу взводов) стола из грубо сколоченных неструганых досок с такими же массивными скамьями вокруг.

У ближнего от ворот стола Козырев остановил расчет и приказал собрать пулемет. Когда все уселись вокруг стола и Козырев хотел уже начать занятия, в сарай вошли невысокий, плотный генерал в серой с зелеными пуговицами шинели, в такой же простой фронтовой фуражке, и командир полка майор Поветкин.

— Садитесь, товарищи, садитесь, — взмахом руки остановил генерал вскочивших пулеметчиков и, подойдя к столу, весело, с прищуренными глазами и улыбкой на полном добродушном лице сказал:

— Знаменитый «максим». Старая, но испытанная и очень грозная машина. Как освоили ее? — все теми же веселыми глазами оглядел он пулеметчиков и остановился на Ашоте. — Из Армении? — спросил он, присаживаясь на край скамьи.

— Никак нет! Черное море. Город Туапсе.

— Хорошие места, красивые. Давно в армии?

— Четыре месяца одна неделя.

— А на фронте?

— Две недели третий день.

— И как, овладели станковым пулеметом?

— Так точно! Без глаз разберу и соберу, — в один вздох выпалил Ашот и, смутившись, тихо добавил: — Ночью, значит, и днем, значит…

— В общем в любых условиях, — помог ему генерал.

— Так точно.

— Очень хорошо! Давайте-ка посмотрим вот этот механизм, — подал генерал Ашоту замок пулемета.

Маленький смуглый армянин взял замок, неизвестно зачем дважды щелкнул ударником и, опустив руки, с натугой выдавил:

— Это, значит… Пулемет, значит, замок…

В сарае замерла настороженная тишина. Все взгляды сосредоточились на Ашоте. А он, маленький, бледный, растерянно стоял и беспомощно вертел в руках замок пулемета. Нервное, худое лицо Чалого позеленело. Гаркуша весь подался вперед, с ненавистью впившись глазами в Ашота. Алеша Тамаев стиснул полыхавшую жаром руку Саши Василькова, беззвучно повторяя: «Пропал Ашот, растерялся. Меня бы, лучше меня бы спросил или Гаркушу». Козырев понуро опустил голову, дрогнувшими пальцами теребя низ гимнастерки. «Да что же ты, Карапетян, что же ты? — глядя на Ашота, молил он. — Ну, соберись с духом, не теряйся. Это же не просто генерал. Это… Эх, да как же это я раньше не успел проверить всех! А теперь вот… Позор…»

— Замок, значит… — пролепетал вконец растерявшийся молодой солдат, лихорадочно подбирая нужные слова. В хаотическом метании бессвязных мыслей он пытался вспомнить наставление, как наяву, видел многие страницы, но о замке припомнить ничего не мог.

— Замок служит для извлечения патрона из ленты, подачи его в патронник, — услышал Ашот тихий голос генерала и чуть не вскрикнул от радости. Это были точно те слова, какими начиналось описание замка в наставлении.

«Наизусть все знает товарищ генерал», — подумал Ашот и, почувствовав удивительную легкость, поспешно заговорил, рассказывая о замке. Голос его с каждой секундой звучал все тверже и увереннее. Он ловко разобрал замок и, словно не замечая никого, подробно рассказывал о каждой части.

Радуясь за друга, Алеша Тамаев поднял голову и впервые прямо посмотрел на генерала. Полное лицо его с сетью морщин вокруг прищуренных глаз и особенно широкий, наполовину закрытый фуражкой лоб с седыми висками показались Алеше удивительно знакомыми.

— Вот, — собрав замок и щелкнув ударником, гордо закончил Ашот и, багрово покраснев, проговорил: — Можна как ночью…

— Как это ночью? — прищурясь, усмехнулся генерал.

— Темь когда… Кругом не видно… А замок сломалась…

— И на скорость, конечно, по времени?

— Абязательно!

— Что ж, попробуйте.

Чалый завязал платком глаза Ашота.

— Можна?

— Действуйте!

Худые и длинные пальцы Ашота стремительно отделяли одну за другой части замка и, разложив все на брезенте, так же стремительно начали сборку.

— Гатов! — щелкнув пружиной, выкрикнул Ашот и сорвал с лица повязку. Черные глаза его полыхали радостью, полураскрытые губы что-то шептали, на щеках багровел густой румянец.

— Очень хорошо. Минута и двадцать секунд, — глядя на часы, сказал генерал.

— Не очень, — с обидой пробормотал Ашот, — я один минута успевал. И Алеша минута, и Гаркуша минута, а сержант пятьдесят секунд. Можна павтарить?

— Что ж, повторите.

— Все, — вслепую разобрав и собрав замок, воскликнул Ашот, — сколька?

— Чудесно! Пятьдесят восемь секунд! — одобрительно сказал генерал и спросил Поветкина: — У вас все пулеметчики так подготовились?

— Есть и получше, есть и похуже, — ответил Поветкин, радуясь, что испытание самого молодого солдата прошло так удачно.

— А это, так сказать, середнячки, — смеющимися глазами вновь оглядел пулеметчиков генерал. — Что ж, для середнячков неплохо, совсем неплохо.

— Так вин лучше может! — внезапно загоревшись патриотизмом к своему расчету, воскликнул Гаркуша. — Нервишки малость не выдержали, психанул, вот и засуматошился.

— Одессит? — погасив улыбку в глазах и на лице, спросил его генерал.

— Так точно! Потап Гаркуша, рыбак черноморский. Як говорят у нас, до костей просоленный.

— Давно на фронте?

— С самого первоначалу.

— Значит, не только рыбак просоленный, но и солдат, огнем прокаленный.

— Даже продырявленный.

— И много?

— Трижды. Две пули, шесть осколков.

— Да, — вздохнул генерал, — довелось и повидать и натерпеться. А с танками фашистскими сталкивались?

— Чего не было, того не было, — разочарованно сказал Гаркуша. — Издали видал, а сидеть под ними или бить их не доводилось. Вот старший сержант наш бился один на один с танком. Комсорг ротный тоже в упор схлестнулся. А меня все танки стороной обходили.

— Видать, рыбака за километр чуют, — возмущенный вольностью Гаркуши, сердито пробормотал Чалый.

— А що? — заметив, что генерал с трудом сдерживает смех, подхватил Гаркуша. — Рыбак, вин в воде не тонет и в огне не горит.

— Трудно с танками бороться? — пристально глядя на Козырева, спросил генерал.

— Трудно, — проговорил Козырев и, сдвинув брови, строго добавил: — Но можно, очень даже можно.

— Что главное в борьбе пехотинца с танками? — не отводя взгляда от побуревшего лица Козырева, расспрашивал генерал. — Что вы сами испытали, что чувствовали тогда, при встрече с танком?

— Да все было вроде очень просто… — опустив голову, сказал Козырев. — Нет, не очень и не просто, — с горячностью воскликнул он, глядя прямо на генерала. — Положение у нас сложилось отчаянное. Прошлым летом в окружение мы попали. Зажали нас фрицы в крохотном лесочке, все насквозь пулями пронизывают. Ну, пехоту мы отбили, а вот танки подошли, душно стало. У нас-то одни пулеметы да винтовки, а у них броня. Пули как горох отскакивают. Крошат нас своими пушками да пулеметами издали. Только стон стоит и люди гибнут. Но выдержал я, схватил бутылку с горючим, гранату и пополз… Ну, сначала бутылкой, потом гранатой, вот и все…

Пулеметчики и генерал долго молчали, глядя на возбужденного воспоминаниями старого солдата.

— Разрешите закурить? — не выдержав напряжения, попросил Козырев.

— Курите, пожалуйста, курите, товарищи, кто курящий, — так же взволнованно сказал генерал и, помолчав, тихо спросил Козырева: — А что же все-таки главное в борьбе с танками? Что помогло вам сжечь танк?

— Да как сказать-то? — успокоенно заговорил Козырев. — Все произошло так скоропалительно, что и вспомнить толком не могу. Одно, как сейчас, вижу: крушит он нас, а нам ответить нечем. Вскипело у меня все, — люди же гибнут, наши люди, — и пополз я ужом по земле. Вот уж близко, но чую, не добросить бутылку. А тут его пулемет вдруг зашевелился и в меня целится. Ну, была не была, кто кого! Рванулся и сразу бутылкой, потом гранатой, а сам плашмя на землю. Вот и все.

— Решительность, смелость, готовность пойти на риск и опять-таки умение, мастерство, — в раздумье, морща широкий лоб, проговорил генерал. — Да, да! Именно героизм и умение, — отрывистым махом руки подчеркнул он. — Смелый да умелый десятерых стоит. Верно? — спросил он Козырева.

— Точно, — подтвердил Козырев и вполголоса добавил: — Только у меня особый случай. В окружении как-никак, иного выхода не было. Вот Васильков в открытом бою танк подорвал, когда они напролом лезли.

— Там легче, — сказал густо покрасневший Васильков.

— Почему?

— Они идут, а я в траншее укрылся, жду. Приблизился — гранатами!

— А если бросил рано и промазал?

— Так и было. Первая граната не долетела, второй промахнулся, только третьей в решетку над мотором угодил.

— И в этом случае опять-таки смелость и умение, — вполголоса проговорил генерал. — Неуютно в окопе, когда танк на тебя прет. Правда?

— Страшно, — едва слышно сказал Саша Васильков. — Мотор ревет, земля дрожит, кажется, враз все оборвется и рухнет. Вот если бы заранее хоть со своими танками потренироваться… А то ведь я танк-то впервые тогда увидал.

— Со своими, говорите? — переспросил генерал.

— Как обычно на учениях, — вмешался в разговор Козырев, — как мы вот взвод на взвод, рота на роту наступаем. Только пусть нас не пехота атакует, а танки наши. Мы в окопе сидим, а на нас наш танк на полной скорости несется.

— И еще пусть огонь ведет холостыми патронами, маневрирует из стороны в сторону, — с жаром подхватил Саша Васильков.

— А он, танкист-то, ошибется да как всей махиной давнет на тебя, и косточек не соберешь, — с едкой усмешкой сказал Гаркуша.

— Окоп поглубже да поуже, как в настоящем бою, — пояснил Саша Васильков.

— Точно, — подхватил все время молчавший Чалый, — и действовать надо, как на фронте, а не ворон считать.

— Да если бы, товарищ генерал, — воскликнул Васильков, — хоть разок потренироваться с настоящим танком, разве бы я промазал!..

— Будем тренироваться, товарищи, обязательно будем. И с макетами и с настоящим танком, как в подлинном бою, без всяких условностей. Но все-таки главное зависит от вас. Из-под палки многому не научишься. Нужно умом, сердцем, всем своим существом понять, что без учебы, без тренировки, а только нахрапом врага не победить. Пусть сейчас, когда есть возможность учиться, колени и локти ваши будут в кровь истерты, пусть вы прольете море поту и недоспите час-другой, но зато в схватке с врагом все это окупится с лихвой. Говорят, что трус умирает дважды, а герой — никогда. Это верно. Но я бы еще добавил: герой не тот, кто отчаян и смел, а кто к тому же ловок и умел. А вы же молодые, здоровые, как говорят, силушка в жилушках так и взыгрывает.

Генерал говорил тихо, задумчиво, то опустив голову, то глядя на пулеметчиков. В предвечерней тишине голос его звучал по-домашнему просто и душевно.

— Спасибо, товарищи, — взглянув на часы, закончил генерал, — я очень рад, что побывал у вас. Надеюсь, что в боях вы будете действовать и смело и умело.

— Не подведем, товарищ генерал! — словно сговорившись, в один голос воскликнули пулеметчики.

Проводив генерала, взволнованные пулеметчики долго сидели молча.

— А генерал-то, генерал! — первым заговорил Алеша.

— Ге-не-рал? — насмешливо протянул Гаркуша. — Це наш Микита Сергеевич Хрущев, секретарь ЦК Украины. А ты — генерал!..

— Вспомнил, вспомнил! — прокричал Алеша. — Он же к нам в школу заходил. Я в первом классе учился. Только тогда он совсем не седой был и лицо без морщин…

— Шо? — язвительно прищурился Гаркуша. — Вин? У вас? У школи? Та чего он там не бачив? Вин у нас, на Украине.

— Да был! Я сам видел, хорошо помню! — с обидой выкрикнул Алеша.

— Брешешь! — категорически отрезал Гаркуша.

— Напрасный спор, — вмешался Козырев, — до Украины Никита Сергеевич Хрущев был секретарем Московского комитета партии и много ездил не только по заводам и фабрикам, но и по селам, деревням. Я сам несколько раз и видел и слышал его.

— А-а-а! Так то ж колысь було! — пытался вывернуться Гаркуша, но дружный смех пулеметчиков обескуражил его. — Ну, чого, чого ржете? — смущенно пробормотал он. — Я ж Москву-то тильки во сне бачив…

XIII

— Пробрались, голубчики вы мои, проскользнули! — шумно встретил Перегудов Васильцова и Нину. — Я уж совсем отчаялся. Тут черт те что творится. Хорошо, что ты не напрямую, а через Брянск пошел. Да садись, садись же, — обнял он Нину и провел к столу. — Ты столько пережила, так перемучилась. О провале не говори, знаю. Двое наших вчера прорвались из Орла.

Нина смотрела на почернелые бревна лесной избушки, на жарко полыхавшую печь, на маленького неугомонного Перегудова и от радости не могла говорить.

— Ей отдохнуть надо, — устало проговорил Васильцов.

— Да, да! Сейчас же, немедленно, — спохватился Перегудов и, распахнув дверь, гулко прокричал: — Кленова ко мне!

— Что вы… Я ничего… Я… — с трудом продохнула Нина, но спазмы опять стиснули горло, и она с трудом сдержала слезы.

— Кленов, — сказал Перегудов вбежавшему в избушку молодому парню в щегольском полушубке и лихо заломленной кубанке, — под личную ответственность. Это Нина Найденова. Накормить, переодеть, обогреть и — полнейший отдых!

— Как она? — проводив Кленова и Нину, спросил Перегудов.

— За друзей переживает, только и говорит о них. И еще спрашивала — видно, жених ее — о Поветкине Сергее Ивановиче. До войны он был старший лейтенант.

— Как только связь восстановим, запросим Москву… — Перегудов нервно передернул плечами и, склонив лысеющую голову, зло пробормотал: — Связь, связь… Нет у нас никакой связи! Фашисты решили начисто уничтожить нас. Всякая там полиция, жандармерия и охранники разные — ерунда! С этой сволочью мы бы запросто разделались. Войска, войска регулярные брошены против нас: пехота, артиллерия, авиация и даже танки. Вот как мы у них в печенках засели! От штаба бригады мы отрезаны, от соседей отрезаны. А против нас, смотри, — развернул он старенькую, истрепанную карту, — здесь батальон пехоты, шесть танков и целый дивизион артиллерии; тут, между нами и штабом бригады, пехотинцы вклинились с легкими минометами. Так шпарят — житья нет. Здесь вот еще до батальона пехоты, и тоже с танками, с минометами и даже с гаубицами. А у нас ни танков, ни пушек. Только винтовки, автоматы, два миномета, да и боеприпасов голодному на одну закуску… Не только в этом беда-то, — помолчав, продолжал Перегудов. — Жители, жители мирные — вот кто сковывает нас по рукам и ногам. Почти две тысячи женщин и детишек из окрестных сел скрываются у нас. Не бросишь же их фашистам на съедение! Спасать нужно. А где тут спасать, когда самих каратели обложили с трех сторон?

— Придется в глубь лесов уходить, — не отрывая взгляда от карты, проговорил Васильцов.

— Это единственный выход, — согласился Перегудов. — Только не просто уходить, а драться. Вывести женщин и детишек, а всем мужчинам, кто способен оружие держать, драться. Вот что, Степа, — положил Перегудов руку на плечо Васильцова, — только без всяких разных обид и недовольств. Ты поведешь жителей, больных и раненых в самую глубь лесов, а я с отрядом прикрывать буду…

* * *

Партизанский отряд Перегудова, отбиваясь от наседавших карателей, отходил в глубину брянских лесов. Как назло, стояли солнечные дни и высветленные звездами погожие ночи. Только дремучий сосняк и густые дубравы спасали партизан от оптических глаз назойливо бороздивших небо фашистских самолетов.

Степан Иванович Васильцов возглавлял колонну больных, раненых и спасавшихся в лесах местных жителей. Странная и горестно-скорбная была эта колонна. Полторы сотни подвод с людьми, скудным запасом продуктов и кое-каким домашним скарбом уныло тянули отощавшие лошаденки. Между ними брели женщины и дети повзрослее, жалостно мычали продрогшие и голодные коровы, кое-где виднелись одинокие фигуры вооруженных мужчин. Ни смеха, ни громких выкриков и оживленных разговоров. Только приглушенный хруст, тяжкое дыхание людей и животных да редкие возгласы ездовых тревожили глушь бескрайних лесов.

Позади, на востоке, где остались главные силы отряда, то замирая, то разгораясь, глухо рокотали отзвуки боя. Едва уловимо доносилась стрельба и с севера и с юга. К утру вконец измученные лошади уже не подчинялись ни уговорам, ни кнутам. Не пройдя и половины намеченного пути, пришлось остановиться на дневку.

Васильцов рассыпал подводы среди угрюмых, безмолвно качавших седыми шапками вековых сосен, выслал во все стороны дозоры и отправил донесение Перегудову.

Стрельба на востоке не утихала. Вернувшиеся от Перегудова связные привезли Васильцову коротенькую записку.

«Не задерживайся ни на секунду! — писал командир отряда. — Уведи колонну еще хоть километров на пять. Каратели жмут отчаянно. Держимся с трудом. Много убитых и раненых. Боеприпасов осталось совсем мало».

— Еще хоть пять километров, — повторил Васильцов, осматривая беспорядочный табор. От жующих последние остатки сена лошадей и коров валил белесый пар. В разных местах дымили костры, и вокруг них грудились женщины и дети. Дымилась и единственная во всем отряде захваченная у немцев походная кухня.

— Сварилась каша? — спросил Васильцов чумазого повара с деревянным протезом вместо правой ноги.

— Еще бы малость подварить, да вот, — морща одутловатое лицо, показал повар на окружавших костры людей, — того и гляди поуснут, и не поднимешь.

— По малому черпаку хватит на всех?

— Должно хватить.

— Ну, быстро выдавай сначала детям, раненым, а потом остальным. Через полчаса тронемся.

— Тронемся? — удивленно округлил покрасневшие глаза повар. — Они же и с места не двинутся, враз попадают.

— Воздух! — донеслось из глубины леса.

— Гаси костры! — прокричал Васильцов. — И ты заливай топку, — бросил он повару, — наверняка «раму» черти несут.

Над лесами и в самом деле, поблескивая в лучах солнца, плыла осточертевшая и солдатам на фронте и партизанам в лесах «рама» — двухфюзеляжный немецкий разведывательный самолет. Пока «рама» кружилась вдали, все костры были погашены, и в сосновом бору замерла прогорклая дымом настороженная тишина.

— Сюда, сюда прется! — отчаянно прокричала какая-то женщина, и все люди, не сговариваясь, словно по единой команде, бросились к стволам деревьев.

— Вот неразумные, — беззлобно упрекнул повар женщин и детишек, — вроде как страусы: голову спрятал, а хвост наружи! Да в таком лесище — будь у него хоть сто глаз — ни черта не разглядит.

В этом был уверен и Васильцов, но, когда «рама» прогудела над бором и повернула на второй заход, он невольно шагнул в сторону ближней сосны.

«Фу ты, как мальчишка несмышленый!» — мысленно выругался он и, выждав, когда разведчик отлетел к северу, приказал повару:

— Раздавай, только быстро.

Первыми к походной кухне прибежали санитарки, за ними потянулись детишки. Женщины с удивительным спокойствием и, как показалось Васильцову, безразличием продолжали стоять под деревьями, не глядя даже в сторону кухни.

От Перегудова прибежал еще один связной.

— Уводите скорее! Командир приказал, — задыхаясь, прохрипел он. — Фрицы танки пустили. Один мы подбили, остальные напролом лезут. Только и можем удержать, что за ручьем с оврагами. А овраг-то, вот он, почти рядом.

Васильцов ждал, что сразу же после команды «в колонну стройся» начнутся жалобы, стоны, роптанья. Но все подводы уже вытянулись между деревьями, и никто не проронил ни слова.

Опять, перемежаясь с неумолкающей стрельбой, поплыли среди величавых сосен монотонный скрип, приглушенные всхрапы лошадей, тяжкий шорох множества ног.

Разведчики опять ушли далеко вперед, но какая-то смутная, сосущая сердце тревога охватила Васильцова. Он взял с собой двоих партизан и решил сам выскочить вперед колонны.

— Степан Иванович! — окликнула его в голове колонны Нина. — Степан Иванович, я же совсем здоровая, сильная, что же я буду с больными, ранеными… Я же стрелять умею… Дайте оружие, я тоже в охранение пойду.

— Степан Иванович, — вступился за девушку Кленов, — и в самом деле, что ей прозябать тут, когда она воевать может! У нас есть в запасе и автомат и патроны.

Васильцов хорошо знал презрительное отношение к женщинам вихрастого, часто озорного и буйного отчаюги разведчика Артема Кленова и немало удивился его столь горячей защите почти незнакомой девушки.

— Да вы не глядите, не глядите так на меня! — рассердился Кленов, поняв мысли Васильцова. — Это же не какая-нибудь неженка, а Найденова Нина, — дерзко скосил он на Васильцова цыганские глаза, — та самая разведчица, про которую мы, не зная ее имени, целый год легенды слушали.

Нина смущенно потупилась, что-то невнятно пробормотала и, взглянув искоса на Кленова, проговорила:

— Что выдумываете несуразное?..

— Ну, хорошо, хорошо, — впервые за последние сутки улыбнулся Васильцов, — согласен. Только куда же направить тебя: к разведчикам или в охранение?

— Какое там охранение! — возмущенно воскликнул Кленов. — Она же разведчица и будет с разведчиками.

— А вот и автоматик, — вынырнул из-за спины неразлучный друг Кленова Сеня Рябушкин, низенький курносый паренек лет восемнадцати с удивительно голубыми и чистыми глазами. — Немецкий, правда, нашего не нашлось, — словно оправдываясь, поглядывал он то на Васильцова, то на Нину, — зато патрончиков всегда вдосталь.

— А гранаты что же, позабыли? — подзадорил Васильцов разведчиков.

— Никак нет. В полном порядочке, — лихо отрапортовал Рябушкин и ловко перекинул через плечо Нины брезентовую сумку с гранатами.

— О це дивчина, как говорит наш Иван Кечко! — с гордостью воскликнул Кленов, когда Нина, щелкнув затвором автомата, взяла его на изготовку. — А вы ее, Степан Иванович, в обоз записали.

— Только смотрите, — погрозил пальцем Васильцов, — беречь ее, как собственный глаз.

— Ни боже мой! И пылинке сесть не дадим, — торжественно заверил Рябушкин.

— Ну, а теперь вперед, — радуясь короткому перерыву тревожных мыслей, скомандовал Васильцов.

«Эх, если бы не раненые да не женщины с детьми! — думал он. — Помотали бы мы карателей по лесам брянским, по чащобам да болотам».

Все так же подымая высоко к небу иглистые макушки, величаво проплывали медностволые сосны. Казалось, этому дремучему бору не будет ни конца ни края. Но километра через три бор резко оборвался, потянулось неказистое мелколесье, и вдруг открылась чистая прогалина.

— Стой! — крикнул Васильцов. — Маскируйся!

Над прогалиной назойливо кружила «рама».

— Да-а-а, — оглядываясь по сторонам, с досадой протянул Кленов, — и вправо и влево сплошь открытое поле, да и впереди до леса километра, наверно, три. Вот бы влопались, если всей колонной на эту пустоту выползли.

— Где же разведчики? Я троих послал, — возмущенно проговорил Васильцов.

— Вот следы, — прокричал Рябушкин, — вправо опушкой двинулись.

— Раз они вправо пошли, — приказал Васильцов Кленову и Рябушкину, — тогда вы так же по опушке влево проскочите. Далеко не уходите, километров пять и назад. Я здесь буду. А вы, Нина, быстро к обозу. Как дойдете до края бора, стоп и рассредоточиться.

Отправив разведчиков и девушку, Васильцов с ненавистью взглянул на хищно кружившую «раму» и присел под куст. Отзвуки боя, казалось, приблизились вплотную. О переводе колонны через открытую прогалину днем Васильцов не мог даже подумать. «Рама» сейчас же вызовет бомбардировщиков, и от колонны останется только кровавое месиво. Единственный выход — ждать темноты. Но сдержат ли партизаны натиск карателей до ночи?

Васильцов обхватил голову руками и несколько минут сидел в безмолвном оцепенении. Все, что было сделано для спасения изможденных пленных из лагеря и обреченных на смерть женщин с детьми, сейчас могло быть перечеркнуто одним налетом немецких бомбардировщиков или ударом какой-нибудь паршивенькой роты вражеских автоматчиков.

— Нет, — резко вставая, со злостью проговорил Васильцов, — этого не должно быть! Нужно отыскать выход!

Его внимание привлек легкий шум на вершинах сосен. Подняв голову, он заметил, как под напором порывистого ветра иглистые ветви, качаясь, склонялись к юго-западу.

«Дымом, дымом закрыть прогалину, — мгновенно осенила Васильцова счастливая догадка. — Создать видимость лесного пожара и замаскировать колонну от наблюдения с воздуха. Да… — тут же усомнился он, — а если пожар и в самом деле разольется по всему лесу? Ну и пусть, — решительно возразил самому себе Васильцов, — далеко не разойдется. А если и раскинется вдоль этой прогалины, то мы успеем проскочить, а каратели будут отрезаны. Потерпи, батюшка брянский лес, ради спасения людей советских», — умоляюще посмотрел он на шумевшие под ветром сосны.

Перегудов одобрил решение Васильцова, и через час густая полоса дыма поползла по лесной прогалине. В воздухе все так же гудела «рама», но ее не было видно, и колонна Васильцова двинулась в соседний массив леса.

Пропуская колонну, Васильцов увидел Круглова, до самого подбородка закутанного одеялом.

— Как самочувствие, Паша? — весело окликнул его Васильцов.

Круглов, жалостно глядя тоскующими глазами, пытался улыбнуться, но вместо улыбки криво сморщился и глухо пробормотал:

— Ничего вроде. Ноги вот только ломит и в грудях скрипит чтой-то.

— Потерпи, осталось немного. Вот отскочим от карателей, прилетит самолет, и мы тебя на Большую землю переправим. А там подлечишься в госпитале — и домой.

— Спасибо, Степан Иванович, — прошептал Круглов и, когда отошел Васильцов, про себя добавил: — Дай-то бог, дай-то бог! Поскорей бы только…

XIV

Всякий раз, бывая в полку Поветкина, генерал Федотов боялся встречи с Ириной. Прошел почти год с того затянутого дымкой весеннего дня, когда в уютном садике московского госпиталя Федотов увидел нескрываемую любовь своего старого друга Андрея Бочарова и военного врача Ирины Петровны. Много дел и событий за этот долгий военный год рубцами легло на сознание Федотова, но тот, казалось, ничем не приметный день чаще других вызывал горькие раздумья. Внешне вроде ничего не произошло. Искренне, без тени сомнения в своей правоте, он, Федотов, по праву старой дружбы настоял, чтобы Андрей Бочаров навестил семью и до конца выяснил свои отношения и с женой Аллой и с Ириной. Круто поговорили друзья, и Андрей, подавленный, полный внутреннего смятения, уехал к жене. Это и было началом конца связи Ирины и Бочарова.

После госпиталя военная судьба вновь свела их вместе. Ирина служила старшим врачом полка в дивизии Федотова, а полковник Бочаров был представителем Генерального штаба при штабе фронта, в который входила федотовская дивизия. Всего какие-то километры разделяли их, но прежние отношения навсегда похоронил тот блеклый день в госпитальном садике. Андрей Бочаров твердо решил порвать с Ириной и вернуться к жене. Но Федотов, хорошо зная своего друга, отчетливо понимал, что решение было результатом усилий ума и совести, а не веления сердца.

«Будет ли Андрей счастлив с Аллой?» — часто спрашивал себя Федотов и ответа не находил.

Но самые тревожные думы вызывала Ирина. Она работала с удивительной самоотверженностью и была одним из лучших врачей дивизии. Спокойная, неторопливая, женственно-нежная, но строгая и неуступчивая с больными и ранеными, Ирина, казалось, не знала никаких внутренних тревог и волнений. Но за те несколько чисто служебных встреч, что были у комдива с полковым врачом, Федотов видел, что Бочаров не забыт и разрыв с ним тяжело отразился на Ирине. Он пытался поговорить с ней просто и душевно, как частенько беседовали они в госпитале, но Ирина с неотразимым тактом умной женщины уходила от личного, всегда находя повод для разговоров только служебных. После каждой встречи с Ириной у Федотова оставался тяжелый осадок на душе, и всякий раз вспоминал он тот безрадостный, тусклый день в госпитальном садике.

«Зачем, по какому праву вмешался я в чужую жизнь? — раздумывал он. — По праву дружбы? Дружба! Это же святое, чистое… Это душевное понимание и честная помощь другу! А я? Ворвался в души троих, сам толком не понимая, что творилось в этих душах. Может, по моей вине поломана и его жизнь, и жизнь Ирины, да и Аллы тоже! А мог бы так поступить Андрей?»

Эти мысли почти всегда вызывали воспоминания о далеком прошлом.

Ксюша!.. Говорят, невозможна любовь с первого взгляда. Чепуха! Всего две коротенькие встречи во время походов, когда заканчивал военное училище. Два мимолетных разговора, и Ксюша навсегда врезалась в жизнь. Да, да! Говорят, что с годами любовь тускнеет, а то и вовсе исчезает, обращаясь в привычку, равнодушие и даже ненависть. Чепуха! Целых двенадцать лет пронеслось, а Ксюша, маленькая Ксюша все та же. Нет, не та же! Та, прежняя, с белесыми косицами, может, и позабылась бы, стертая потоком времени. А эта, мать троих детей, с морщинками вокруг серых глаз, с сединой в волосах, с огрубелыми в работе руками, стала вторым «я», второй половиной самого себя.

А была бы Ксюша, если бы не Андрей Бочаров? Едва ли. Он, только он, Андрей Бочаров, в то жаркое летнее утро двенадцать лет назад поступил как истинный друг. Всего сутки дали выпускникам военного училища на сборы к отъезду. Сутки! А до Ксюши сорок километров лесного бездорожья. Сейчас сел бы на вездеход, час-полтора — и там. А тогда… И вот он, лихач-извозчик, краса и зависть всех извозчиков города. Разбойное, с гусарскими усами лицо, лихо заломленный картуз с блестящим козырьком, а позади лихача — Андрей Бочаров в новеньком командирском снаряжении. Пять часов скачки по рытвинам и колдобинам глухих дорог. Пять часов сомнений, надежд, отчаяния. «Поедет? Не поедет! Посмеется! Откажется!» И только его, Андрея Бочарова, неунывающий голос: «Поедет! Обязательно поедет!..»

И еще самых тяжких два часа. Рыдает Ксюшина мать. Рыдает и сама Ксюша. Грозной тучей мечется по избе отец. Нахмурились в углах избы братья. Ксюшу не отпускают. И опять выручил он, Андрей Бочаров…

Лихой извозчик и справа и слева нахлестывает лошадей. Те же рытвины и колдобины. Та же дикая, неезженая дорога. Но как лучезарно, как чудесно вокруг! Рядом Ксюша, босоногая, в единственном платье и голубой, с узорчатым воротничком кофточке…

Двенадцать лет, как боевое знамя, хранится эта голубая кофточка в семье Федотовых…

* * *

В этот раз, въезжая в балку, где размещался штаб Поветкина, Федотов совсем забыл об Ирине. Им овладело то отрешенное от всех личных дел состояние, которое переживает командир на фронте, когда он всем своим существом чувствует, как угрожающе нарастает опасность, но еще не знает ни конкретных сил противника, ни его замыслов.

Федотов оставил вездеход в скрытом кустарником овражке и, грузно шагая, пошел к землянке Поветкина. Словно вынырнув из-под земли, молоденький лейтенант с красной повязкой на рукаве доложил, что за время его дежурства происшествий в полку не случилось; хотел было еще что-то сказать, но Федотов пожал его руку и двинулся дальше.

«Происшествий не случилось… — с горькой усмешкой повторил он слова лейтенанта. — У тебя-то на дежурстве все в порядке, а вот у меня…»

От досады он оборвал мысль и поднял голову. Из землянки Поветкина выходила Ирина. Еще не заметив генерала, она чему-то улыбалась так вдохновенно, что Федотов и сам улыбнулся.

— Здравствуйте, Ирина Петровна! — весело сказал он, подавая ей руку.

На ее лице мелькнула едва уловимая досада, но она овладела собой и совсем не так, как в прошлых встречах, непринужденно ответила:

— Здравствуйте, товарищ генерал.

Это сухое и строгое «товарищ генерал» так не соответствовало и ее голосу и веселому, по-весеннему радостному лицу, что Федотов хотел было пожурить ее за такую официальность и поговорить так же просто и душевно, как говорили они в московском госпитале. Но из землянки, видимо предупрежденные дежурным о приезде комдива, поспешно вышли Поветкин и Привезенцев. И опять лицо Ирины неуловимо изменилось. Теперь оно было строгое и сосредоточенное.

— Все собираюсь зайти к вам, да то одно, то другое, — проговорил Федотов и, поняв нелепость смысла и тона своих слов, торопливо добавил: — Зайду, обязательно зайду, сегодня же.

— Пожалуйста, товарищ генерал, буду очень рада, — спокойно сказала Ирина, но Федотов понял ее состояние. Он так же дружески попрощался с ней, внутренне негодуя на себя за этот неуместный разговор.

— Так что же, Сергей Иванович, опять пленного не взяли? — сурово сказал он Поветкину и спустился в землянку. — Почти каждую ночь поиски проводите, а «языка» все нет и нет. Мы же как слепые сидим.

— Противник очень бдителен. Одними поисками, товарищ генерал, мы ничего не добьемся, — глухо заговорил Поветкин, — нужна силовая разведка. Разрешите одной ротой захватить высотку на правом фланге. Тогда и пленные будут.

— Одной ротой? — задумчиво повторил Федотов. — Можно, конечно, и ротой, даже батальоном. А будет ли толк?

— Да зачем, зачем это, товарищ генерал! — воскликнул Привезенцев. — Чем больше боев, тем больше потерь. Пленного и без боя можно взять, хитростью.

— А почему же не взяли?

— Так случилось… Обстоятельства, — смутился Привезенцев, но тут же оправился и озорно блеснул разгоревшимися глазами. — Сегодня ночью будет «язык»! Разрешите утром лично к вам доставить?

«Вот бахвал! — возмутился Поветкин. — И черт знает что за характер? Так человек как человек, и нормальный вроде, а как взовьется и пошел куролесить».

— Утром?.. Лично?.. — с любопытством глядя на Привезенцева, повторил Федотов.

— Так точно! — как неоспоримую истину, подтвердил Привезенцев.

— Вас, товарищ генерал, — услышав писк телефона, подал Поветкин трубку генералу и, склонясь к Привезенцеву, едва слышно прошептал: — Вы обдумали, что наобещали?

— Обдумал, и серьезно, — так же шепотом, гневно ответил Привезенцев и, смутясь от своей резкости, спокойно ответил: — Возьмем пленного, товарищ майор, как пить дать возьмем! Только не беспокойтесь, на меня положитесь.

— Что, сейчас же, немедленно? Ах, как не вовремя! Столько дел, а тут… Ну, хорошо. Вызывайте всех, я еду, — с недовольством говорил по телефону Федотов и, положив трубку, сурово взглянул на Привезенцева. — Так, значит, «язык» будет?

— Так точно! — с прежней горячностью отчеканил Привезенцев.

— Что ж, посмотрим, — явно озабоченный чем- то, сказал Федотов, — только без лихачества. Продумайте все, организуйте, подберите лучших, самых опытных людей. Вечером я приеду, проверю и — начнем! А вы, товарищ Поветкин, собирайтесь и едем. Меня и всех командиров полков срочно вызывает командир корпуса на совещание.

Вместо совещания командир корпуса усадил командиров дивизий и полков в крытый грузовик и по разбитым, залитым водой дорогам повез куда-то на восток. Часа через два тряского пути грузовик остановился в густом сосновом бору, где, как на выставке, между образцами различной военной техники ходило множество офицеров и генералов. Среди большой группы генералов Поветкин увидал Ватутина и Хрущева.

Командир корпуса, прихрамывая, пошел докладывать Ватутину и вскоре вернулся в сопровождении затянутого в комбинезон генерал-майора танковых войск.

— Товарищи, — сразу же заговорил танкист, — немецкая военная промышленность освоила выпуск новой бронетанковой техники. Сейчас гитлеровское командование поспешно оснащает этой техникой свои войска. В боях под Харьковом нам удалось захватить образцы наиболее важных типов этой техники, и они представлены здесь. Особенно обратите внимание на танки «пантера» и «тигр» и сверхтяжелое самоходное орудие «фердинанд».

Не раз Поветкину приходилось слышать целые легенды о новых немецких танках, которые якобы представляли из себя настоящее чудо. Одни утверждали, что эти особенные танки не берет ни один снаряд, ни одна противотанковая мина. Другие, ссылаясь на рассказы очевидцев, так расписывали огневую мощь новых вражеских машин, что, будь эти сведения хоть наполовину верны, ни один советский танк не смог бы и минуты продержаться в борьбе с этими чудовищами. Фантазия третьих уводила в область невероятного, доказывая, опять-таки по сведениям очевидцев, что новые фашистские танки так же свободно перемахивают через глубокие и широченные реки, как и ходят по земле, что они, как солому, валят толстенные деревья, с ходу прыгают через противотанковые рвы и овраги, не вязнут в болотах и трясинах, как яичную скорлупу, рушат и крошат завалы, баррикады, стены домов и строений. Многому из этих рассказов Поветкин не верил, но в душе его нарастала тревога.

Еще издали рядом с хорошо знакомым немецким танком «Т-3» Поветкин увидел массивную угловатую машину с длинной пушкой. Сваренная из толстых стальных плит, с намалеванной на борту полосатой пантерой, она словно всем своим сорокапятитонным корпусом изготовилась к прыжку. Рядом с «пантерой» шестидесятитонной глыбой возвышался тяжелый танк «тигр». Длинностволая пушка его обладала высокой скорострельностью и могла почти за километр пробивать броню любого нашего танка.

Осматривая внутреннее устройство, измеряя толщину брони, прикидывая возможности вооружения, Поветкин все более и более мрачнел, мысленно представляя себе встречу с такими громадами.

По суровым, сосредоточенным лицам других командиров полков и дивизий Поветкин видел, что и они, так же как и он, подавлены видом новых германских танков. К тому же и танковый генерал, объясняя устройство и возможности «пантер» и «тигров», словно умышленно сгущал краски и без конца приводил все новые и новые примеры их грозной силы и поразительной неуязвимости.

— Ну как, страшновато? — услышал Поветкин веселый спокойный голос и увидел неторопливо подходившего Хрущева. — И названия-то придумали: «тигр», «пантера»! Зверье хищнейшее. Дескать, попадись только, враз клочья полетят! — с усмешкой сказал он и постучал кулаком по лобовой броне «тигра».

Он о чем-то задумался, морща широкий лоб, отошел от танка и спросил не знакомого Поветкину высокого генерала:

— Помните, Семен Андреевич, как немецкие воющие пикировщики появились?

— Еще бы, Никита Сергеевич! — ответил генерал. — Валится махинища из поднебесья и воет ужасающе. Тошновато было, — крутнул головой генерал, — а потом ничего, обвыкли.

— И поняли, — подхватил его мысль Хрущев, — не от хорошей жизни гитлеровцы на своих пикировщиках сирены понаставили. Когда дров нет, и щепка — топливо. А дровишки-то у фашистов к тому времени, как у незапасливого хозяина к весне, довольно-таки поистратились. И в небе все теснее и теснее от наших самолетов стало. И с земли не отдельные хлопки, не огонь жиденький, а ливень, шквал снарядов и пуль. Иначе говоря: материальные условия войны изменились. Мы тогда в технике если еще и не добились перевеса, то достигли по меньшей мере равенства. Перегнать нас гитлеровцы уже не могли. И вот они пошли на трюкачество, решили на психике сыграть, поставили сирены на своих самолетах. Нечто подобное есть и в названиях этих новых машин. «Тигр», «пантера», «фердинанд». Зверье неукротимое! Только нет зверя, чтобы его капкан не прихлопнул.

Хрущев смолк и, неторопливо пройдясь перед строем, резко, со звоном в голосе, продолжал:

— Но волк остается волком, и его, как овечку, голыми руками не возьмешь. Антон Миронович, — подошел он к хмурому, с багровым шрамом через всю щеку артиллерийскому полковнику, — ваши артиллеристы первыми под Харьковом с «тиграми» столкнулись?

— Мои, — мрачно подтвердил артиллерист.

— И как? — еще ближе подошел к полковнику Хрущев.

— Да что, Никита Сергеевич, и вспоминать тошно.

— Вы не хмурьтесь, — весело улыбнулся Хрущев, — за битого двух небитых дают. А вы хоть и здорово пострадали, но все же «тигров» остановили.

— Остановили, — с хрипом всей грудью вздохнул полковник. — Как только остановили-то! Тяжелые пушки-гаубицы пришлось тракторами на открытые позиции выдвигать. А другие-то снаряды что горох отскакивали, даже самые сильные бронебойные. Вон у него лбище-то какой! — со злостью показал полковник на пятнистого «тигра».

— Все это в прошлом, больше не повторится, — проговорил Хрущев. — Партия и правительство приняли самые решительные меры. Наши конструкторы создали, а промышленность уже выпускает новые снаряды — подкалиберные и кумулятивные. Они пронизывают броню любого фашистского танка в любом месте. Вот, товарищи, взгляните, — сказал Хрущев и двинулся на опушку леса, где темнели силуэты «пантеры» и «тигра». — Вот что такое новый снаряд! — воскликнул он, остановясь у свалившегося набок «тигра» с множеством рваных и совсем необычных, словно выжженных пробоин.

Генералы и офицеры, тесно обступив изрешеченный новыми снарядами «тигр», вполголоса переговаривались.

— Это же наша пушка семьдесят шесть, а проломила-то насквозь.

— И эта по дыре вроде тоже семьдесят шесть, не здесь не пробито, а скорее прожжено.

— Это удар кумулятивного, или, как его попросту называют, бронепрожигающего, снаряда, — пояснил танковый генерал.

— Значит, есть чем бороться, — взволнованно сказал Поветкин генералу Федотову.

— Да. Средства борьбы есть, — задумчиво проговорил Федотов, — но главное-то — люди, люди.

— Вот именно, Николай Михайлович, люди, — подходя к Федотову, сказал Хрущев. — Самое страшное в борьбе с танками — это танкобоязнь.

Услышав голос Хрущева, генералы и офицеры мгновенно стихли и плотно окружили члена Военного Совета фронта.

— Но танкобоязнь — это не врожденный порок, — пристально глядя то на одного, то на другого командира, продолжал Хрущев, — это временная болезнь вроде гриппа. И лекарство против этой болезни одно: воспитание и обучение. У нас чудесные люди, товарищи! — с жаром воскликнул Хрущев. — Вот в полку товарища Поветкина есть замечательный молодой паренек Саша Васильков. Здесь, под Белгородом, он столкнулся с фашистским танком. И подбил его. Но как? Первой гранатой, говорит, промахнулся, промазал и второй, и только третья попала в цель. А почему? Он сам убедительно и очень просто объясняет. «Я же, — говорит, — не только вражеского, но своего танка вблизи не видел». Вот она где, беда-то, товарищи! Нужно тренировать людей с нашими танками. Не жалеть ни горючего, ни времени, ни сил. Конечно, главная сила в борьбе с танками — это артиллерия и танки. Но условия современной войны сложны и разнообразны. Попасть под удар вражеских танков может любой воин, в любом месте, даже в глубоком тылу. Поэтому все наши войска должны быть готовы к борьбе с фашистскими танками. Вчера Военный Совет фронта принял специальное решение: «обкатать» все наши войска танками. Суть приема очень проста: посадить людей в узкие глубокие окопы и пустить на них наши танки. Каждый воин должен пройти это испытание. И не просто посидеть в окопе, а научиться смело и вовремя бросить в танк гранату, бутылку с горючей смесью. Это, товарищи, важнейшее мероприятие. Оно закалит наших молодых воинов, излечит их от танкобоязни. Учить их надо, товарищи, учить конкретно. Пусть каждый, как когда-то «Отче наш», запомнит уязвимые места «тигра», и пусть каждый знает о наших новых снарядах, новых пушках. Враг, товарищи, — в этом у нас не должно быть никаких сомнений — готовится к последнему, самому решительному натиску. Силы у него велики.

Хрущев смолк, пристально посмотрел на сосредоточенные, взволнованные лица командиров и тихо продолжал:

— Трудным будет предстоящее лето, товарищи! Тяжелая, еще не виданная по своему напряжению развернется борьба. Но мы прошли такие испытания, каких еще не проходила ни одна армия в мире. Мы преодолели столько, казалось, непреодолимых подъемов и спусков, что нам уже не страшны никакие хребты и перевалы. Как бы ни были они высоки и обрывисты, мы все равно преодолеем их! А предстоящие события, товарищи, — это решающий перевал на пути к победе, к окончательному разгрому врага.

* * *

В полк Поветкин возвратился поздно вечером и, выпрыгнув из вездехода, нетерпеливо спросил подбежавшего дежурного:

— Где начальник штаба?

— На передовой, с командиром взвода разведки.

«Значит, поиск еще не начали», — облегченно подумал Поветкин и, зайдя в свою землянку, позвонил в первый батальон, куда ушел Привезенцев. К его удивлению, всегда спокойный комбат растерянно ответил, что Привезенцев ушел в разведку.

— То есть как ушел? Сам? Один?

— Никак нет! Вдвоем с командиром взвода разведки.

— Да не может быть!

— Так точно, вдвоем, — подтвердил комбат и, видимо чувствуя возмущение Поветкина, успокаивающе добавил: — Минут двадцать, как уползли. Я отговаривал, доказывал, а капитан и слушать не хотел. Приказал только, если что случится, огнем поддержать.

Хорошо зная лихачество Привезенцева, Поветкин мог всего ожидать от него, только не этого сумасбродного поступка.

— Что подготовлено для их поддержки? — оправясь от неожиданности, спросил он комбата.

— Артиллерийский огонь, минометный, пулеметный…

— Хорошо. Будьте наготове, я иду к вам, — поняв, что ничего другого сделать уже нельзя, сказал Поветкин. Не успел он переодеться в плащ, как совсем близко гулко ахнули взрывы и одна за другой вразнобой затрещали пулеметные очереди.

— Все! Обнаружили!.. — проговорил Поветкин и бросился на свой НП.

В кромешной тьме тусклыми отблесками полыхали все учащавшиеся взрывы. Где-то позади них, еще плотнее сгущая мрак, взвилось и погасло несколько осветительных ракет. Треск пулеметов и автоматов уже слился в сплошной гул и охватил почти весь участок полка.

— В чем дело? Что случилось? — вскочив в нишу своего НП, спросил он по телефону командира первого батальона.

— Ничего не понимаю!.. — растерянно ответил тот. — Ни с того ни с сего немцы вдруг начали палить как ошалелые.

— От Привезенцева сигналов не было?

— Нет. Ни одного сигнала.

Стрельба так же, как и началась, внезапно стихла. Поветкин стоял у амбразуры НП и ничего, кроме сплошной тьмы и шелеста все усиливающегося дождя, не видел и не слышал. Что было там, впереди, за рядами колючей проволоки, на этой совсем пустой, но такой недоступной «нейтральной зоне»? Где сейчас Привезенцев и командир взвода разведки? Как получилось нелепо! И надо же додуматься — самому пойти за «языком»! Сделать ничего не сделает, погибнет, а еще хуже — сам в плен угодит.

Сбросив фуражку, Поветкин прижался подбородком к холодной земле амбразуры. Брызги дождя били в лицо, но он не отстранялся, напряженно думая.

«Ну, что делать, чем помочь, как выручить этого сумасброда? Людей послать? Бессмысленно! В такую темнотищу все равно не найдут, только всполошат противника. Открыть огонь? Но куда? Как глупо, как нелепо! И Лесовых, как назло, в политотдел армии уехал. Он бы его остепенил. Погибнет, погибнет по глупости. Лужко пострадал ни за что ни про что, а теперь этот».

От напряжения ломило глаза, стучало в висках. Поветкин отодвинулся от амбразуры и закурил. Стало немного легче. Дождь стучал все ядренее и гуще. Тяжелый мрак, казалось, поглотил все живое. Влажный воздух словно загустел и стал вязким. Оглушающе резко прогудел телефонный зуммер.

— Да, я слушаю, — схватив трубку, прокричал Поветкин. — Вернулись? Пленного взяли? Молодцы! Что? Привезенцев ранен? Правый глаз? Ходить может? Немедленно Привезенцева на медпункт, а пленного ко мне.

Поветкин распахнул шинель и, жадно дыша, с силой взмахнул руками. В висках стучало все реже и спокойнее. Нежно голубел просвет амбразуры. В мягкой тишине убаюкивающе шуршали капли дождя.

— Ах, Привезенцев, Привезенцев! — вздохнул Поветкин, осторожно взял телефонную трубку и вполголоса сказал: — Врача.

— Я слушаю, — мелодично пропел в телефоне голос Ирины.

Поветкин еще крепче прижал телефонную трубку к уху и замер.

— Слушаю, — настойчиво повторила Ирина, и Поветкин сразу увидел ее недовольно сдвинутые брови и сердитые искорки в прищуренных глазах.

— Здравствуйте, Ирина Петровна, — наконец заговорил он. — Ранен Привезенцев. Очень прошу вас немедленно отправить его в медсанбат, а если потребуется — прямо в армейский госпиталь. Сейчас я пришлю машину.

XV

Гаркуша лежал под голым кустом терновника и, лукаво посматривая на командира расчета, дурашливо распевал:

Ой ты, доля, моя долюшка, доля разнесчастная!..

— Что ты ноешь? — не выдержал Чалый. — Завел волынку и тянет без конца!

— Эх, товарищ сержант, — подчеркивая новое звание Чалого, с притворной горестью отозвался Гаркуша, — тут не то что заноешь, а по-волчьи взвоешь! Вон они, — кивнул он в сторону редкой рощицы, где приглушенно урчали танковые моторы, — ревут, як оглашенные, гусеницами скрегочут, а пид ними наш брат солдатик дрожмя дрожит и матку ридну вспоминае. Ох ты, мати, моя мати, зачим ты мэнэ родила? — вновь несуразно затянул Гаркуша.

— А ну, прекратить кривлянье! — грозно прикрикнул Чалый.

Алеша Тамаев, полузакрыв глаза, смотрел на расстеленные в необъятной вышине серебристые облака. Утреннее солнце ласково пригревало. Только натруженные руки и ноги все еще ныли, напоминая о долгих ночах рытья окопов и траншей. Никогда еще Алеше не приходилось столько перекопать и перебросать земли. С темноты и до рассвета солдаты долбили черную, неуступчивую землю. А утром, позавтракав и поспав всего три часа, вновь разбредались по лощинам и рощицам, отрабатывали перебежки, переползания, стрельбу, маскировку, метание гранат, рукопашный бой и еще многое-многое, что может потребоваться на войне.

В последнюю неделю характер занятий резко изменился. Теперь не кололи больше соломенные чучела, не зубрили до отупения параграфы уставов и наставлений, не повторяли десятки раз взаимодействие частей пулемета и причины неисправной работы механизмов. Теперь началось совсем другое.

В часы занятий, перед обедом, во время отдыха, перед ужином везде и всюду, как только находилась минута свободного времени, командиры, парторги, комсорги, агитаторы по плакатам, брошюрам, газетным статьям и листовкам изучали с бойцами новые немецкие танки, их слабые, уязвимые места. В кустарнике за деревней понарыли окопов, поставили деревянные щиты с прямоугольными просветами, соорудили фанерные макеты танков.

Целыми днями солдаты метали гранаты лежа, с разбегу, из окопа, сидя; метали в круг, в прямоугольники дощатых щитов, в темное углубление окопа и, наконец, в макет танка, который то шагом, то рысью тащила пара лошадей.

Новые занятия властно захватили Алешу. Жадно ловил он каждое слово о немецких танках, до боли в руках бросал гранаты и первым сдал зачеты сержанту Чалому, помкомвзвода и, наконец, взводному командиру лейтенанту Дробышеву. Подступало самое важное, о чем всюду говорили и рядовые и командиры, — «обкатка» настоящими боевыми танками. Об этом теперь, лежа на спине и глядя в бездонное небо, и думал Алеша.

Из рощицы, где проходила «обкатка», доносилось урчание моторов, приглушенный скрежет гусениц, неясные людские голоса.

— Сержант Чалый, расчет на «обкатку»! — прокричал чей-то незнакомый голос.

Эта резкая, отрывистая команда словно подхлестнула Алешу. Он торопливо бежал, то натыкаясь на спину Гаркуши, то отставая от него.

Лейтенант Дробышев первым нырнул в траншею и взмахом руки приказал пулеметчикам делать то же.

Прыгнув вниз, Алеша противогазной сумкой зацепился за выступ обрубленного корня и, освобождаясь, увидел на его толстом срезе прозрачные капли свежего сока. Осторожно, почему-то боясь потревожить их, он пригнул обрубок, высвободил лямку, но неловко повернулся, встряхнул корень, и капли одна за другой крупными слезинками упали на утоптанный песок. Алеша невольно вздохнул, вспомнив вдруг старую березу на окраине родного села, на стволе которой каждую весну мальчишки из свежих порубов собирали сок. Это ребячье занятие, раньше такое увлекательное, показалось сейчас Алеше варварским и диким. Он снова взглянул на мокрый от сока срез корня и комочком глины старательно залепил его.

— Танки слева, из-за бугра! Гранаты и бутылки — к бою! — прокричал лейтенант Дробышев.

Алеша вздрогнул, взглянул на лейтенанта и, мгновенно сообразив, что нужно делать, расстегнул сумку и выложил на бруствер деревянные подобия гранат и бутылок.

— Гранатами бить в гусеницы, бутылками — в моторную часть, — тревожным шепотом напоминал Чалый, — только без суетни, спокойно, точно, с расчетом.

— Да где же они? Что не движутся? — нетерпеливо пробормотал Ашот.

— Не торопись пэрэд батьки в пэкло, — съязвил Гаркуша. — Придут да как навалются, как начнут гусеницами утюжить, и света белого не взвидишь!

— Прекратить разговоры! — прикрикнул Чалый.

Гаркуша смиренно потупился и лукаво подмигнул Алеше, неповторимо копируя рассерженного командира расчета. Алеша фыркнул от смеха и вдруг всем телом вздрогнул, прижимаясь к стене траншеи. Неизвестно откуда налетевший гул задавил все, и только через минуту Алеша понял, что это взревели танковые моторы. Он воровато оглянулся и, убедившись, что никто не заметил его испуга, неторопливо переложил болванки. Гул моторов постепенно становился ровнее и тише, но вдруг снова взвихрился до предела, и послышался металлический лязг гусениц. Не то лейтенант, не то сержант прокричали какую-то команду, но Алеша не расслышал и вопросительно посмотрел на невозмутимо спокойного Гаркушу.

Сержант опять что-то крикнул, и только по движению губ Алеша понял: «Не волноваться! Не спешить!»

«А я и не волнуюсь, — мысленно сказал себе Алеша, — и спешить не буду. Ударю точно, без промаха».

Совсем неожиданно из-за желтого бугра вынырнули три танка. Средний шел прямо на Алешу. Неуловимо мелькали его отполированные гусеницы. Черный кружок поднятой пушки угрожающе перемещался то вправо, то влево. Серая с темными пятнами броня холодно отблескивала под лучами солнца. Вся тяжелая, сотрясавшая землю громадина шла, казалось, с невероятной скоростью. Алеша пытался сообразить, сколько же пройдет времени, пока танк приблизится к траншее, но рука сама по себе потянулась к болванке.

Танк двинулся еще быстрее. Намереваясь первым же броском сразить его, Гаркуша схватил болванку, злобно сжал губы и, упираясь ногой в ступеньки траншеи, выполз на бруствер.

— Гаркуша убит! — крикнул Дробышев.

— Як так убит?! — зло огрызнулся Гаркуша.

— Пулей танкового пулемета, — спокойно ответил лейтенант и строго приказал: — Укрыться!

Гаркуша, кряхтя, сполз в траншею и тайком от лейтенанта погрозил танкистам кулаком.

Алеша и Ашот побросали свои болванки раньше, чем танк приблизился к траншее. Дробышев резко махнул флажком, и танк вернулся на новый заход.

Опустив глаза и от стыда боясь поднять голову, Алеша собрал болванки и расслабленной походкой вернулся на свое место.

— Гранаты нужно бросать не бессмысленно, не просто, лишь бы швырнуть, — встав между Алешей и Ашотом, вполголоса говорил Дробышев. — Нужно выбрать место, куда вы сможете добросить гранату, ждать, когда именно к этому месту подойдет танк, и только тогда бросать. Мы же отрабатывали это на фанерном макете. Так что же вы сейчас спешите, бросаете преждевременно?

«И в самом деле отрабатывали, — вспомнил Алеша, и все вокруг сразу посветлело. — Нужно выбрать точку прицеливания и ждать. Так это же проще простого! Мои гранаты падали вон там, у той ямки с кустом полыни. Значит, и бросать нужно, когда танк подойдет к тому кусту. Это будет наверняка».

Он стиснул болванки в руках, весь напрягся и, совсем не слыша грохота наползавшего танка, всем телом подался вперед.

— Спокойно, спокойно, — как сквозь сон, доносился тихий говорок лейтенанта. — Не спешить, помнить, что промах — гибель. Бить точно, без промаха.

«Ударю, не промажу! — не сводя взгляда с танка и куста полыни, беззвучно шептал Алеша. — Гранатой остановлю, а бутылкой подожгу».

Руки все так же мелко дрожали и тянулись назад, но Алеша, стиснув зубы, пересилил себя, выждал и со всей силой метнул болванку, когда танк правой гусеницей почти наехал на полынок. Он отчетливо видел, как, мелькнув в воздухе, прямо на гусеницу упала его болванка, как под второй гусеницей и рядом с ней легли еще две гранаты, брошенные Гаркушей и Ашотом. Словно пораженный в самом деле, танк резко остановился, и на его броню упали еще три болванки. Только через секунду Алеша сообразил, что одна из трех болванок была его условная бутылка с горючей смесью.

— А-а-а! Бензин с керосином! — махая третьей, уцелевшей болванкой, кричал Гаркуша. — Угомонился! Ну, двинься только, двинься, у нас боезапаса вдосталь!

Курносый танкист высунулся из башни и задористо прокричал:

— Представление еще не окончено. Сейчас утюжить будем. Держись, пехотка!

— Не икри, не икри! — парировал Гаркуша. — Сам нос не расквась, барабулька чумазая!

В новый заход танк ринулся на огромной скорости, вздымая клубы пыли и грозно ревя мотором. Но сколь ни стремителен был его натиск, весь расчет Чалого еще метрах в сорока от траншеи забросал его болванками, а уж совсем близко ударил условными зажигательными бутылками. И лишь когда тяжелая машина, сотрясая землю, надвинулась на траншею, Алеша и Ашот, не выдержав напряжения, упали на дно, ничего не видя, что делалось над ними. Гаркуша и Чалый только пригнулись и, когда танк прогрохотал над траншеей, послали ему вслед еще по одной болванке.

— Молодцы! — радостно кричал Дробышев. — Так и надо действовать! Отлично!

Оглушенный, запорошенный землей, Алеша поднялся и никак не мог понять, кого хвалил лейтенант.

— Пропустить танк через траншею, бить в моторную часть! — скомандовал лейтенант.

Эта команда вернула Алеше уверенность. Неотрывно глядя на стремительно наползавший танк, он инстинктивно пригнулся, когда танк уже почти наполз на траншею. Оглохший от рева и грохота над собой, он распрямился и со всей силой одну за другой бросил в заднюю часть танка все три болванки.

— Есть, товарищ лейтенант, есть! — закричал Алеша, увидев, как его болванки упали точно на сетку, прикрывавшую мотор, и совсем непочтительно схватил Дробышева за руку.

— Замечательно! — так же взволнованно и гордо воскликнул взводный. — И вы, Карапетян, действовали чудесно! Вот так и в бою нужно! Тогда никакие «тигры» и «пантеры» не страшны.

Еще дважды танк на полной скорости перескакивал траншею, и теперь, уже не цепенея, не врастая в землю, Алеша встречал и провожал его точными ударами болванок.

— Выползай, браток, из своей раковины! — крикнул Гаркуша вылезавшему из башни знакомому танкисту. — Покурим, побалакаем. Землячок, может?

— Конечно, земляк! — весело отозвался танкист. — Ты сам-то откуда родом?

— Одессит коренной, — стукнул Гаркуша кулаком в свою эффектно выпяченную грудь.

— Точно, земляки! — важно подтвердил танкист. — Ты одессит, а я пензенский.

— Тю, — разочарованно протянул Гаркуша, — у вас там, в Пензе, и курице утонуть негде, а у нас простор черноморский. Ну ладно, все равно на одной земле родились, — снисходительно уступил он. — Давай знакомиться, коль уж ты меня в землю втоптал, а я тебя пять раз подбил и трижды сжег. Наводчик станкового пулемета, — приосанясь, важно протянул он руку, — рядовой Гаркуша Потап Потапович.

— Командир танка, — встряхнув руку Гаркуши, в тон ему гордо ответил танкист, — гвардии лейтенант Малышев Антон Андреевич.

От неожиданности Гаркуша попятился, выдергивая свою руку из руки лейтенанта, потом вдруг озорно улыбнулся, взмахнул свободной рукой и по своему обыкновению задиристо воскликнул:

— Рядовой, лейтенант — все одно бойцы одной армии!

— Верно, пулеметчик, — ответил танкист. — Не в званиях дело, а в умении фрицев бить наповал. А бить, видать, ты мастак, чуть мне башню своей болванкой не разворотил. Кройте так же фрица, чтобы не только на фронте, а в самом Берлине земля дрожала!

— Уж будьте уверены, промашки не будет! — строго заверил Гаркуша. — Мы этих «тигров» и «пантер», как котят, передушим и в землю вобьем на веки вечные!

XVI

Много хлопот доставляла Листратову единственная на весь район МТС. Она ютилась в домах и сараях бывшей помещичьей усадьбы, где до МТС сначала была коммуна, затем совхоз и склады утильсырья. Перед войной начали было сараи перестраивать под цехи, но работу закончить не удалось, и МТС так и жила в полубеспризорном состоянии.

В МТС Листратов пробыл весь день. Набранные с горем пополам курсы трактористов застряли на изучении общего устройства мотора и никак не могли двинуться дальше. Шустрые на вид девчата из районного центра и пригородных сел, казалось, лезли из кожи вон, чтобы освоить новую специальность, но механик — недавно оправившийся от ранения танкист — категорически заявил, что они ничего не соображают и вместо серьезной учебы думают только о танцульках. Больше двух часов провел Листратов на курсах и убедился, что вся беда не в девушках, а в бывшем танкисте, который и сам толком не знал не только трофейных, но даже отечественных машин. Пришлось обращаться в стоявшую на формировании воинскую часть и просить хоть на пару недель выделить своего специалиста.

Уладив дела на курсах, Листратов зашел в ремонтные мастерские. Шефская бригада тульских рабочих уже пускала в ход четвертый трактор. Листратов от радости чуть не расцеловал седоусого бригадира и с яростью набросился на директора МТС, узнав, что рабочие целую неделю питаются только тем, что привезли с собой из Тулы.

— Где, ну, где я возьму продукты?! — отчаянно защищался директор. — В МТС никаких фондов нет. А в городской столовой одна свекольная бурда.

На свой риск и страх Листратов приказал директору мельницы отпустить два мешка муки, а заготпункту — бычка-двухлетка и центнер картошки. Повеселевшие туляки, окружив Листратова, наперебой заверяли, что будут работать день и ночь, но к посевной поставят на ноги не меньше пятнадцати машин.

Возбужденный Листратов размечтался, как выйдут эти тракторы и тягачи на колхозные поля, и незаметно дошел до райисполкома.

«Фу ты, черт, хоть бы домой заскочить, перекусить что-нибудь, — подумал он, входя в наполненную людьми свою приемную, — тут, видать, до полночи просидишь».

Опять началось то, что нескончаемо продолжалось изо дня в день. Председатели сельсоветов и колхозов осаждали его требованиями на семена и машины. Заведующий районо вопил о нетопленных школах. Больница требовала хоть какого-нибудь дополнительного помещения для ликвидации буйной вспышки гриппа. Райвоенком категорически настаивал на ремонте квартир для семей фронтовиков. Древняя старушка в изорванном ватнике молила о выдаче ей пособия.

Листратов, привычно подавляя в себе раздражение и усталость, выслушивал просьбы, давал указания, советовал, звонил по телефону, вызывал нужных людей и только в двенадцатом часу ночи, до изнеможения отупев, закончил дела.

На пустынных улицах городка торжественно сиял лунный свет. Листратов не торопясь миновал центральную площадь, обогнул развалины разбомбленной в прошлом году школы и удивленно остановился против своего дома. Окна столовой ярко светились. У палисадника лениво похрустывала сеном чья-то лошадь.

Еще в прихожей Листратов услышал смех жены и басистые раскаты голоса Гвоздова.

— Наконец-то! — увидев мужа, пропела Полина Семеновна. — Мы с Алексеем Мироновичем второй самовар допиваем, а хозяина все нет и нет.

— Напрасно я, как собирался, в райисполком не поехал, — отвечая на приветствие удивленного Листратова, с улыбкой на потном лице говорил Гвоздов. — Думаю, поздновато, в кабинете не застанешь, и вот такая промашка.

— Ну, садись, садись, — не дав мужу опомниться, подхватила его под руку Полина Семеновна, — яичница свеженькая, с ветчиной, а потом чаек с настоящим липовым медом.

«Яичница, ветчина, мед липовый, черт те что…» — растерянно подумал Листратов, под напором жены присаживаясь к столу.

— Неужели каждый день так: с утра и до полночи, без обеда, без ужина? — сожалеюще спросил Гвоздов, умиленно глядя на Листратова.

— Бывает и хуже, — горячо подхватила Полина Семеновна, — до рассвета заседают, а утром опять за дела.

— Как Слепнев? — торопливо проглотив несколько кусков яичницы, спросил Листратов.

— Пласт пластом, не поднимается третью неделю, — с надрывом в голосе ответил Гвоздов.

— И кто же за него?

— Можно сказать, никто. Девчушка у нас, знаете, секретарем в сельсовете. Ну, она и сидит. Справки какие срочные заверить или бумаги подписать — к нему домой бегает. Подкосила болезнь нашего председателя, — с горестным вздохом продолжал Гвоздов. — А бывало, заедет, посоветует что-либо, ну, покритикует за промашки — враз чувствуешь и оживление и ответственность большую. А теперь… — укоризненно развел он руками, продолжая настойчиво смотреть на Листратова. — Как-никак в нашем сельсовете четыре колхоза и народ — ухо держи да держи.

Листратов оторвался от еды и пристально посмотрел на Гвоздова. В чистеньком военном обмундировании сидел он на краешке стула, положив руки на колени, обтянутые длинными голенищами добротных чесанок в новеньких галошах. Серенькие глазки смотрели искательно и настороженно.

«Фу ты, черт, какой он весь маслянистый! — с неожиданным раздражением подумал Листратов. — И зачем он приехал?»

Словно поняв его мысли, Гвоздов еще ближе придвинулся и, помявшись, глухо заговорил:

— Я тут по делам хозяйственным в разные места ездил. А к вам… — нерешительно потупил он глаза, — дело у меня не совсем служебное и, можно сказать, вроде и не личное…

Листратов тайком кивнул жене и, когда та понимающе скрылась в детской комнате, заинтересованно спросил:

— Говорите, говорите, какое у вас дело?

— Вы, Иван Петрович… Я, Иван Петрович… Меня, Иван Петрович, — то ли намеренно, то ли действительно в полнейшей растерянности бормотал Гвоздов. — В общем, Иван Петрович, вы меня, по сути дела, чуть ли не с малых лет знаете. Я вроде как ваш выдвиженец. В общем, Иван Петрович, я надумал в партию поступить и хочу попросить у вас характеристику, рекомендацию, так сказать.

— Рекомендацию? — испытывая какое-то странное раздвоение и не зная, что сказать, переспросил Листратов. — Что ж… Вот в следующую пятницу приедете на совещание…

— Спасибо, Иван Петрович! — вскочив со стула, схватил руки Листратова Гвоздов. — Век вашим должником буду, всем отблагодарю.

— Ну ладно, ладно, — пробормотал Листратов, высвобождая свои руки. — Вот чай, пожалуйста, пейте.

— Премного благодарен. Сыт, больше некуда. Спешить надо, время-то — скоро вторые петухи запоют.

— Алексей Миронович, куда же вы? — выплыв из детской комнаты, нараспев запричитала Полина Семеновна. — Мы вас не отпустим. Отдохните до утра, а там и в дорожку.

— Нет, нет, Полина Семеновна, никак не могу. Дела, знаете, целый колхоз на шее висит. Итак, почитай, сутки отсутствую. Мало ли что случиться может! — с почтительной вежливостью отказывался Гвоздов, натягивая новенький черной дубки полушубок с серым каракулевым воротником.

— Какой человек, какой человек! — распевала Полина Семеновна, когда Листратов, проводив Гвоздова, вернулся в столовую. — Душевный, отзывчивый, прямой. И тебя он так уважает, так ценит, только и говорит все про тебя и про тебя.

— Ну, ладно, ладно, спать пора, — недовольно проговорил Листратов.

— Да ты чаю-то хоть выпей. Такой изумительный мед! Алексей Миронович полный жбан привез.

— Что?! — побагровев от неожиданности, выкрикнул Листратов. — Какой жбан, какой мед?

— Пчелиный, самый настоящий, с липовых цветков, — нисколько не смутясь, спокойно сказала Полина Семеновна.

— Что, может, и ветчину и лица тоже Гвоздов привез?

— И ветчину, и яйца, и мешок крупы первосортной…

— Да ты что! — взревел, подскакивая к жене, Листратов. — Ты в уме или совсем ополоумела!

— А ты что! — кричала Полина Семеновна. — Ты думаешь твоими пайками, хоть они и начальнические, прожить можно? Да с них с голоду опухнешь и детей переморишь. Все люди как люди, достают, где удается. А он, чистюля, размазня, целыми днями по колхозам носится и крохи продуктов для семьи не привезет. Кто только выдумал тебя на мою голову?

— Прекрати немедленно! — страшным шепотом выдохнул Листратов и, чувствуя, как в груди разгорается жгучая боль, пошатнулся.

— Ваня, Ванечка! — пролепетала Полина Семеновна, подхватывая падавшего мужа…

XVII

Всю дорогу от Курска и до родной деревни Андрей Бочаров никак не мог поверить, что отец умер. Больше двадцати лет Андрей жил самостоятельно, вдали от родителей, редко виделся с ними, да и переписка тянулась еле-еле, по одному, по два письма в месяц, но он всегда отца чувствовал рядом и в самые важные моменты жизни мысленно советовался с ним.

Прошлым летом, когда Андрей после госпиталя заезжал домой, отец был здоров, весел, работал наравне с молодыми, ничем не выказывая даже признаков старости. И вдруг это страшное известие. Нет! Не может быть! Вероятно, произошла какая-то нелепая ошибка. Чем ближе подъезжал Андрей к Дубкам, тем эта спасительная мысль все настойчивее овладевала им.

Увидев все те же придавленные соломенными крышами избы с подслеповатыми оконцами, одинокую лозину на плотине заиленного пруда и веселый дымок над белой трубой родного дома, Андрей вновь почувствовал, как остро защемило в груди.

— Скорее, скорее! — торопил он шофера и, еще не подъехав к дому, выпрыгнул из машины.

Острый, пронзительный крик нестерпимой болью толкнул его назад. Он пошатнулся и увидел мать. С распущенными до плеч седыми волосами, с неузнаваемо черным, искаженным болью морщинистым лицом, она остановилась на пороге, словно не узнавая Андрея, и надрывно, с рыданием и стонами выкрикивала:

— Нету больше, нету нашего Платоныча!.. Покинул нас на веки вечные… Осиротил-обездолил своих детушек и меня горемычную…

Видя только огромные, налитые страданием глаза матери, Андрей обнял ее худые вздрагивающие плечи и, не зная, что делать, что говорить, бессвязно прошептал:

— Не надо, мама… Успокойся… Сама заболеешь… Не надо…

Судорожно всхлипывая, мать стихла, мокрым лицом прижалась к груди Андрея и горячими пальцами гладила его подбородок. От этой короткой, скупой ласки у Андрея потемнело в глазах и по щекам покатились слезы. На мгновение ему показалось, что скрипнула дверь и в сени вышел отец… Он встряхнул головой и на гвоздике у окна сеней увидал старый отцовский картуз. Этот самый картуз много лет назад привез ему Андрей в свой первый отпуск из армии. До войны отец носил его только по праздникам. И теперь этот серый, с лакированным козырьком картуз одиноко висел на стене.

— Пойдем в избу, — сквозь слезы, едва слышно проговорила мать, — пойдем, сынок.

«А где же Алла?» — вспомнил Андрей о жене и, распахнув скрипучую дверь, на постели под окном увидел бледное, почти белое, с поникшими щеками и заостренным носом лицо Аллы. Болезненно-усталыми глазами смотрела она на него и, видимо силясь что-то сказать, беззвучно шевелила поблекшими губами. Слабой рукой она обвила шею Андрея, робко и неуверенно притянула к себе и на ухо прошептала:

— Вчера у нас родилась дочь…

В порыве благодарности Андрей прижал к щеке влажную, болезненно-горячую руку жены и, не замечая, как по его щекам опять покатились слезы, робко проговорил:

— Родная моя, как ты устала…

— Нет, нет, — перебила его Алла, — все уже позади. Первый раз, тогда, с Костиком, было страшнее. А теперь я не так боялась…

— Посмотри, посмотри, Андрюша, вот она, новорожденная наша, — позвала Андрея мать, качая покрытый белым голубенький сверток.

Андрей откинул тонкое покрывальце и среди голубого увидел два туманных глаза и розовый, не больше горошины крохотный носик. И опять волна радости качнула Андрея. Он поцеловал тепленькое существо и, вспомнив отца, тяжело опустился на скамью.

— Когда похоронили? — глухо спросил он, чувствуя, как горькие спазмы снова сдавливают горло.

— В воскресенье, пятый день сегодня, — прошептала Алла.

— И не болел?

— Два дня пролежал в жару, последнюю ночь все метался, бредил, тебя звал, а к утру умер.

— А где же Костик? — тревожно осмотрелся Андрей.

— Наташа его взяла к себе, Круглова, — сказала Алла и, густо покраснев, добавила: — У нас же тут, сам понимаешь, что было. А с Наташей мы подружили. Она очень помогла нам, такая душевная она…

* * *

Перед обедом прибежал с работы Ленька и, пряча блестевшие от слез глаза, поздоровался с Андреем. За минувший год он раздался в плечах, посуровел лицом и привычкой теребить пушок едва пробившихся усов разительно повторял отца. Андрей расспрашивал его о делах в колхозе, но Ленька нехотя бросал скупые слова, явно чем-то недовольный и даже озлобленный. Пока мать готовила обед, братья вышли во двор и сели на кругляк заматерелого ясеня, который еще много-много лет назад Андрей с отцом приволокли из дальнего леса.

— Как же, Леня, случилось это? — вполголоса спросил Андрей.

— Из-за рыбы все, из-за мальков карпа зеркального, что в озере нашем плавают, — с трудом проговорил Ленька. — В рыбный совхоз мы ездили, с бочками водовозными, на трех подводах: отец, Ванек Бычков и я. Далеко это, за Тулой, целых четыре дня ехали. Туда-то ничего добрались. А вот обратно, как мальков в бочки с водой пустили, вконец измаялись. Грязища по самую ступицу. Отец шибко ехать не дает, говорит: «Мальков побить можно, шажком, шажком поедем». И тащились мы шажком почти неделю.

Ленька закурил, раз за разом жадно глотнул дым, поперхнулся, багровея худым, остроскулым лицом, но справился с удушьем и, отчаянно взмахнув стиснутым кулаком, продолжал:

— И уж тут вот, недалеко, километров сорок, и речка не речка и ручей не ручей, а разлилась во всю луговину, и ни мостика, ни переезда. Две подводы мы кое-как пропустили, а третья захрясла. Канава там вроде глубоченная, передок осел, и бочку чуть водой не подхватило. Ванек лошадей нахлестывает, а они ни в какую. Потом рванули, повозка шатнулась, отец закричал и бросился в воду…

Ленька жадно опять затянулся дымом, приглушенно вздохнул и виновато взглянул на Андрея.

— А ветрище-то был ледяной, — хрипло продолжал он, — так и пронизывал насквозь. Когда выехали на берег, с отца ручьем льет. Ну, костер мы развели. Да где там! — отчаянно махнул рукой Ленька. — Разве обсохнешь? Ведь он по самую шею в воде был. Переодеться бы в сухое, а во что? Ничего с собой нет, и до ближней деревни километров двенадцать. Ну, поехали. Я впереди был. Нахлестываю лошадей, чтобы скорее до деревни добраться, а он не пускает, кричит: «Шагом, шагом, рыбок погубим». Так и тянулись еле-еле. Да еще раз десять останавливались, воздух в бочки накачивали. Знаешь, насосом автомобильным. Мальков-то, их в каждой бочке тыщи, воздуха для всех не хватает, вот и подкачивали. Я говорю: «Поедем скорее, не будем останавливаться», — а он: «Нельзя, рыбки маленькие, нежные, погибнуть могут». Погибнуть могут!.. — повторил Ленька и, не выдержав, громко всхлипнул.

Андрей с удивительной ясностью видел эту грязную, унылую дорогу, три одинокие повозки в безлюдном поле и мокрого отца, насосом качавшего воздух в бочки с мальками.

— Пока до деревни добрались, — подавив слезы, продолжал Ленька, — он совсем продрог. В одном доме остановились, у старика. Вредный такой, за все деньги подавай. А откуда у нас деньги — больше недели в дороге. Выпить бы отцу, прогреться, а на что купишь? Я все дома обегал, просил, чуть не плакал. Никто не дает, за все деньги либо вещи требуют. Забежал я в сарай, чтобы отец не видел, сбросил свои кальсоны теплые, вязаные, что ты прислал, и рубаху вязаную и променял на самогонку. Растерли мы с Ваньком отцу грудь и спину, остатки выпить дали и на печку уложили. Отогрелся он вроде. А утром, как выехали, смотрю, руки у него трясутся и пятна красные по всему лицу. Я опять твержу: «Поедем быстрее», — а он свое: «Рыбок беречь надо, слабенькие они, погибнут». И останавливались, почитай, через каждый час, все воздух в бочки накачивали… Вот и… Рыбок-то всех вон целехонькими привезли, а он…

Ленька судорожно икнул и, уткнувшись лицом в колени Андрея, отчаянно зарыдал.

* * *

Еще издали заметив Андрея Бочарова, Гвоздов надвинул на лоб выцветшую артиллерийскую фуражку, в знак глубоких переживаний склонил голову и, подойдя ближе, заговорил глухим, полным горести голосом:

— И кто бы мог подумать! Такой был крепкий, здоровый — и вдруг на тебе!

— Не надо, Алексей, не надо, — хмуро остановил его Бочаров и вяло пожал руку Гвоздова.

— И все эта поездка распроклятая! — с сочувствием и возмущением продолжал Гвоздов. — Говорил ему, отговаривал: «Ну что спешишь? Сольет вода, подсохнет, и поезжай». Он же, знаешь, какой был…

От нахлынувшей боли Бочаров с трудом удержался, чтобы не закричать на Гвоздова. Тот, видимо, понял это и торопливо, заглядывая Андрею в глаза, дружески спросил:

— Ну, а ты-то как? Как здоровье? Глаз ничего, не болит?

— Слезится иногда, а вообще вижу нормально.

— Ну и слава богу. У меня вот тоже рука. Так вроде нормальная. А чуть к перемене погоды — заноет, заноет, хоть топором руби. О-о! Настоящий «Беломор», — взял он папиросу из пачки Андрея. — А мы все на махре да на самосаде пробиваемся. Как на фронте? Скоро на запад двинемся?

— Видимо, скоро, — нехотя ответил Бочаров. — А твои дела как? Что в колхозе?

— Эх, Андрей, — безнадежно махнул рукой Гвоздов, — дела, прямо тебе скажу, никудышные…

— Что так?

— Известно что! Народ-то у нас, знаешь, какой: ни дисциплины тебе настоящей, ни сознательности глубокой. Каждый так и норовит увильнуть от работы. Вот и приходится день и ночь мотаться. Одного уговоришь, другого приструнишь, а третьего… — помахал Гвоздов туго сжатым кулаком. — Одним словом, Николаич, хоть завязывай глаза и убегай без оглядки. А тут еще сверху давят. Вот оно, видишь, само начальство мое непосредственное жалует, — пренебрежительно кивнул он головой на костылявшего по улице Сергея Слепнева. — И фамилия-то у него во всем соответственная. Прилепится к чему — хоть махай, хоть бейся, не отлипнет.

Опираясь на костыли, Слепнев шел неторопливо, пристально осматриваясь по сторонам и, видимо, кого-то отыскивая. Увидев Бочарова и Гвоздова, он заторопился, на выбоине дороги неловко поставил костыль, пошатнулся и чуть не упал.

— И в чем только душа держится, — укоризненно сказал Гвоздов, — все мечется, мечется, вроде ему больше всех надо.

Бочаров с интересом смотрел на Слепнева и, когда тот подошел, радостно поздоровался с ним, невольно чувствуя и сожаление и гордость к этому так покалеченному войной совсем молодому мужчине с неугомонной и кипучей душой, которую не сломили ни инвалидность, ни тяжелая болезнь. Андрей был рад, что Слепнев, как обычно бывает при встречах, не выразил соболезнования потере Бочаровых, не справился о здоровье и самочувствии, а просто пожал руку, улыбнулся зоркими глазами и тут же, сурово нахмурясь, обратился к Гвоздову:

— Алексей Миронович, что это у тебя с Дарьей Семиной?

— А что, жаловалась? — насторожился Гвоздов.

— Что же ей еще делать? Ты поставил ее в такое положение…

— Какое положение? Работать заставлял, да? Это, значит, положение, да?

— Ты не кипи, не кипи! Она всегда работала хорошо.

— А теперь не хочет. Да! Отлынивает. Да!

— Но, пойми ты, не может она по неделе дома не бывать. Муж погиб, свекор без вести пропал. Осталась одна-единственная с четырьмя малышами и беспомощной старухой.

— Не такая уж беспомощная старуха. Есть и похуже ее, а не хнычут.

— Горе сломило ее. Враз потерять и сына и мужа…

— Ну, ладно, ладно. Ты же как прицепишься, так житья все равно не будет. Пошлю другую женщину в лес, а Дарью твою оставлю тут.

— Вот и чудесно, — улыбнулся Слепнев. — И еще вот что…

— Опять жалоба? — вскрикнул Гвоздов.

— Нет. Вроде совета.

— Ну, ну! Умный совет всегда польза.

— Почему ты решил картошку сажать за осинником, а гречь посеять за огородами?

— Ну, так и знал! — беззлобно всплеснул руками Гвоздов, но в побуревшем лице его Бочаров заметил тревогу. — А говоришь, не жалоба! Старики накляузничали? Говори прямо: они, бородатые?

— Нет, не старики и все безбородые, — рассмеялся Слепнев. — Старики насчет парников беспокоятся.

— И про это наклепали! — со злостью воскликнул Гвоздов и повернулся к Бочарову. — Ну, ты скажи, можно так работать? Что ни сделаешь, что ни скажешь — все поперек идут. Ну на черта сдались мне эти самые парники?

— А где возьмешь рассаду капустную, помидорную? — спросил Слепнев.

— В городе куплю, на рынке.

— Втридорога, да и качества сомнительного. Вся беда, видно, в том, что боишься за это дело взяться.

— Я? Боюсь? Да я дома такую рассаду выращивал…

— А ты и в колхозе вырасти.

— И выращу! Будь здоров, и для посадки и для продажи выращу! — явно для успокоения уязвленного самолюбия с вызовом выкрикнул Гвоздов и, горячась, подступил к Слепневу. — Ну что еще, что? Выкладывай до конца, отбрешусь за все сразу. Только не тяни, не тяни. У меня дела стоят…

— Ты пока насчет гречихи скажи. Почему ты ее к огородам придвинул? Земелька там самая пригодная под картофель. А ты гречь туда.

— Ах, вот оно что-о! — насмешливо протянул Гвоздов и, сузив глаза, укоризненно продолжал: — Умный ты мужик, Сергей Сергеевич, коммунист, руководитель. А поддаешься каждой сплетне. Неужели ты думаешь, что эту самую гречку сею за огородами потому, что моя пасека рядом, чтобы пчелкам моим поближе мед таскать? Думаешь? Да? Спасибо за доверие. Премного благодарен, Сергей Сергеевич.

Гвоздов говорил с обидой, с горечью, но по его бегающим глазам, по тревожному голосу Бочаров понял, что гречиху он в самом деле подтянул к своей пасеке. Несомненно, так думал и Слепнев, но не высказал этого, а спокойно продолжал:

— Чтобы не было лишней болтовни, собирай-ка вечером собрание. Обсудим, где и что посеять, поговорим, как лучше сделать.

— Это можно, — поспешно согласился Гвоздов, стараясь поскорее прервать неприятный разговор. — Пока все, да? Ну, я бегу — дела, дела. Ты, Андрей, ко мне загляни хоть на полчасика. Потолкуем, вспомним прежнее. А то с этой работой так замотаешься, и про себя вспомнить некогда.

— Ох, и деляга! — глядя вслед уходившему Гвоздеву, проговорил Слепнев. — То одно отчудит, то другое. А в районе авторитет завоевал, лучшим председателем считается.

— Листратов поддерживает? — спросил Бочаров.

— Не только Листратов. Он умеет пыль в глаза пустить! А черт с ним, — пренебрежительно махнул рукой Слепнев, — не на нем — на людях колхоз держится… Андрей Николаевич, как на фронте?

— В общем хорошо, я бы сказал — очень хорошо.

— Неужели опять немцы наступать будут?

— Возможно, но прошлое больше не повторится.

— Знаете, Андрей Николаевич, как люди воспрянули, когда окружение на Волге свершилось! А теперь затишье, и опять тревога нарастает. И у всех одна дума: «Неужели снова, как в сорок первом, как прошлым летом?»

Этот мучительный вопрос, который много раз слышал от других и задавал самому себе Андрей Бочаров, в словах Сергея Слепнева прозвучал особенно тревожно. В глазах его было столько надежды и ожидания правды, что Бочаров потупился и не знал, что ответить. Сказать о решении Советского командования он не мог, не имел права, но и перед этими искренними, раскрывавшими всю душу глазами нельзя было отговориться общими, шаблонными словами.

— Понимаю вас, Андрей Николаевич, — прервал неловкое молчание Слепнев. — Я сам чувствую, что сила на нашей стороне. И так говорю всем, каждого убеждаю. Но человек-то, — застенчиво улыбнулся он, — существо любопытное, глазам не всегда доверяет, хочет все руками пощупать.

— Правильно, Сережа, — радуясь деликатности Слепнева, сказал Бочаров. — Летом свершатся такие события, которые окончательно повернут ход войны в нашу пользу. И сил у нас много и планы замечательные. Но борьба предстоит трудная, возможно, еще невиданная в истории.

Слепнев жадно ловил каждое слово Бочарова. Болезненно-бледное лицо его розовело, глаза раскрывались все шире, худые, жилистые руки все крепче сжимали костыли.

Бочаров рассказывал, с каким упорством и настойчивостью готовятся фронтовики к боям, как они, забывая о сне и отдыхе, осваивают новую технику, новые приемы борьбы с врагом, какое вдохновенное настроение царит на фронте.

— И наши люди, Андрей Николаевич, наши колхозники — тоже! Хоть и мало мужчин… Откуда только силы берутся? Понимаете, слов не подберу… В общем вы помните, как было до войны? Да вот я вам… Просто цифры…

От волнения Слепнев никак не мог достать из кармана записную книжку, но, вытащив ее, тут же сунул в другой карман.

— Что записи, и так все в голову врезалось. Вот, Андрей Николаевич, — успокоясь, неторопливо продолжал Слепнев, — в начале войны в четырех колхозах нашего сельсовета было триста пятнадцать трудоспособных мужчин. А сейчас? — понизил он голос. — Сорок три. Да и те кто больной, кто после ранения, кто совсем инвалид. А земля-то, земля вся обработана! — с гордостью воскликнул он. — Ни одного клочка не пустует. А чьими руками обработана? Женщин да подростков! Ну, еще старики помогли. И чем обработана? Война взяла не только мужчин. В плуги-то мы до войны запрягали почти четыре сотни лошадей. А теперь и сотни набрать не можем. Тракторов почти совсем нет. И все же хлеб даем. Со слезами, с горем пополам, а даем.

— Да, горький этот хлеб, — в раздумье проговорил Бочаров.

— Нет, Андрей Николаевич, не горький! — воскликнул Слепнев. — Горько достается он, но в него душа вложена. Люди по двенадцати, по четырнадцати часов, а то и больше в поле, на работе. И не потому, что, как любит говорит Гвоздов, он всех приструнил. Из-под палки такое не сделаешь. Люди наши, колхозники, женщины особенно, душой понимают, что хлеб — это жизнь. Лучше самим недоспать, недоесть, но дать хлеб нашим воинам, дать рабочим в города. Вот отец ваш, Николай Платонович, — сказал Слепнев и сразу же смолк. — Простите, Андрей Николаевич, — глухо проговорил он, — я всей душой любил отца вашего.

Ком горечи опять подступил к горлу Бочарова.

— Спасибо, Сережа, — с трудом передохнул он и положил руку на костлявое плечо Слепнева. — Хорошая у тебя душа, и сам ты человек настоящий.

Слепнев потупился, долго молчал и, подняв на Бочарова сияющие глаза, с дрожью в голосе сказал:

— Эх, Андрей Николаевич, как хочется сделать все, все возможное, чтобы скорее победить, скорее войну закончить!

XVIII

В хлопотах с прибывшим пополнением, в напряжении боевой учебы и томительных окопных работах по ночам пролетел месяц. Второй стрелковый батальон из резерва вновь вышел на передовую. Это тяжкое для всех событие радовало Черноярова. Он на животе оползал весь батальонный район обороны, убедился, что старые огневые позиции расположены неудачно, выбрал для пулеметов новые места и доложил об этом Бондарю. Молодой комбат, как и всегда, опустив глаза и не глядя на Черноярова, выслушал его. Потом он сам проползал по всем огневым позициям и, доложив командиру полка, сказал:

— Новые места огневых позиций выбраны очень удачно. Приступайте к оборудованию.

Эта маленькая, косвенно выраженная похвала праздничным звоном отозвалась в душе Черноярова.

— Все сделаю, — взволнованно ответил он. — Такого насооружаем!.. Только разрешите на заготовку леса самому поехать.

Утром, оставив за себя Дробышева, Чернояров с десятком самых здоровых пулеметчиков на всех шести повозках выехали в рощу. Низкие тучи плотной завесой прикрыли землю, но дождя не было. На переправе через взбаламученную Ворсклу беззаботно раскуривали у своих орудий зенитчики. Усатый сапер, пропуская повозки, добродушно проговорил:

— Давай, давай, хлопцы, поторапливайся! А то развеет облака, и опять гансы нагрянут.

В густом сосняке на взгорке под сплошным ковром рыже-зеленой хвои было сумрачно, по-домашнему уютно и тепло. Весь лес, казалось, обнимал, голубил людей, истосковавшихся по спокойной мирной жизни.

Чернояров, распахнув шинель и сняв фуражку, долго ходил меж деревьев. Тихая грусть и какая-то странная нежность охватили его. Прошло уже больше часу, а он все никак не мог решиться начать работу. Только услышав стук топоров в западной части леса, где работали другие подразделения, он оглядел так же бродивших по сосняку пулеметчиков и угрюмо сказал:

— Что ж, начнем.

— Эх, товарищ командир, — воскликнул Гаркуша, — рука не поднимается губить красу такую!

— Война, ничего не поделаешь, — вздохнул Чернояров.

— Ну, — резко взмахнул топором Гаркуша, — послужите, родненькие, нам свою последнюю службу!

Вслед за Гаркушей и другие солдаты взялись за топоры. Деревья звенели, ухали, стонали, с тяжким шелестом, шумом падали вниз.

Чернояров вместе со всеми валил дубы и сосны, обрубал сучья, чувствуя, как все тело молодеет, наливается свежей силой. Не было ни мыслей определенных, ни забот, ни тревог, ни тягостных воспоминаний. В беззаботном, празднично-трудовом порыве незаметно пролетели полдня. Чернояров нехотя оторвался от работы, когда ездовые привезли обед.

— Эх, теперь вздремнуть бы минуточек шестьсот! — перевернув пустой котелок, воскликнул Гаркуша.

— Шестьсот многовато, а вот девяносто можно, и в самую меру, — сказал Чернояров.

Пулеметчики натаскали кучу хвои и под веселые присказки неугомонного Гаркуши улеглись отдыхать.

— Товарищ командир, пожалуйста, в мою повозку. Сено там, две попоны, — предложил Черноярову старенький, с морщинистым лицом ездовой.

— Нет, нет. Не нужно сена, не нужно попон, я здесь буду, — отказался Чернояров и, запахнув шинель, прилег рядом с солдатами. Снизу от наваленной хвои тянул густой смолистый запах. Вверху на фоне низких седых облаков плавно качались макушки сосен. Глядя на них, Чернояров почему-то вдруг вспомнил жену. Он так редко и так холодно думал о ней, что сейчас, вспомнив ее, сам удивился своим мыслям. Еще давно, сразу же после женитьбы, он убедился, что, связав свою жизнь с Соней, поступил легкомысленно. Все, как он считал, произошло случайно и нелепо. Был он тогда совсем молодой, едва вступивший на командирский путь лейтенант. Жизнь текла беззаботно и весело. После службы по вечерам и в выходные дни ходил он на танцы, в кино, изредка в театр, встречался с девушками, но всерьез ни одной не увлекся. Через два года, растеряв своих поженившихся друзей, он стал считаться переростком среди молодежи. Мысль о собственной семье даже в голову ему не приходила. Все силы были отданы службе. Он со своим взводом много занимался, был требователен и суров с подчиненными, на годовой проверке занял первое место в полку и был назначен командиром роты. С этого времени он все реже и реже ходил на танцы, а затем и вовсе перестал, считая неприличным ротному командиру протирать подметками клубный пол. Почти ежедневно с подъема и до отбоя он находился в роте. С ротой же проводил большинство выходных дней и лишь изредка и то чаще всего вместе с ротой бывал в кино и в театре.

Однажды (это было ранней весной) он позже всех пришел ужинать в командирскую столовую. Все официантки уже разошлись, и обслуживала только одна, самая молоденькая, белокурая Соня с дымчатыми глазами и тоненькой, словно выточенной фигуркой. Чернояров не раз ловил на себе ее внимательные взгляды, но не придавал им значения. И только теперь уловил и в голосе и в ее сияющих глазах особенное, теплое и душевное отношение к себе. Они перебрасывались ничего не значащими словами. Из столовой вышли вместе.

Ночь была безлунная, тихая, напоенная запахами ранней весны. По-прежнему продолжая говорить о пустяках, они прошли в парк и присели на скамью в пустынной аллее. От близости молодой, привлекательной девушки у него туманилось в голове. Он обнял ее и почувствовал, как она вздрогнула и доверчиво прижалась к нему. В густой темноте мягко шуршали ветви, над головой чуть слышно шелестели волны недалекой реки, изредка вскрикивали какие-то птицы… С этой ночи Соня каждый вечер ждала, когда освободится Чернояров, и они уходили или в тот же парк, или к нему на квартиру.

Так прошло полгода. О женитьбе, как и раньше, Чернояров не думал, дорожа личной свободой и считая глупцами всех, кто заводил семью раньше тридцати лет. Отношения же с Соней он поддерживал потому, что, во-первых, она была молода и привлекательна, а во-вторых, потому, что не в пример другим, прежним знакомым девушкам Соня была мягка характером, послушна и нетребовательна. Она без тени упрека могла часами ожидать, когда он освободится от служебных дел, терпеливо слушать его рассказы об одних и тех же ротных делах, нисколько не обижаться, когда он, огорченный чем-либо, целый вечер был мрачен и молчалив, с удивительным тактом улавливая даже малейшую перемену в его настроении. Все эти полгода близости с Соней Чернояров чувствовал себя особенно хорошо и спокойно. Ничего другого он не желал и желать не хотел.

Гром, как всегда, грянул неожиданно. В один из субботних вечеров, когда Чернояров раньше обычного ушел из роты и, взяв бутылку вина, настроился на тихий отдых, Соня, опустив голову и как-то сразу став маленькой и неприятно робкой, призналась, что она беременна. Весть эта была так неожиданна, что Чернояров несколько минут находился в полнейшей растерянности.

— Может… Может, что-нибудь сделать можно? — наконец невнятно пробормотал он.

— Я ходила, спрашивала, говорят: «Поздно», — едва слышно ответила Соня, не поднимая головы и сутуля худенькие плечи.

От этих слов и особенно от униженного вида Сони Черноярову стало холодно и неуютно. Одна за другой стремительно мелькали тревожные мысли. Освободиться, освободиться любыми путями! Но как, как освободиться? Отправить куда-нибудь Соню, перевезти в другое место. Но куда? Родственников у нее нет, специальности хорошей тоже нет. Куда она пойдет с ребенком на руках и что будет делать? А беременность ее скоро откроется, и все будут говорить, что виновник этого он, Чернояров. Да и одними разговорами дело не обойдется. Совсем недавно подобное случилось с командиром второй роты, который увлек девушку из полковой библиотеки, а потом, узнав о беременности, порвал с нею. Все тогда обрушились на него, да и сам Чернояров не меньше других возмущался и негодовал. Кончилось все тем, что командир второй роты стал посмешищем всего полка, а затем был снят с роты и оказался в презрительной должности командира хозяйственного взвода. От мысли, что и с ним может случиться подобное, Черноярова бросало то в жар, то в холод.

— Ну что ж, — толком сам не понимая, что говорит, с неестественной бодростью сказал Чернояров, — будем жить, вместе будем жить.

Соня от радости прильнула к нему и замерла.

А через неделю в кругу сослуживцев по батальону состоялась свадьба. Соня сияла, с удивительной ловкостью угощала гостей. Сам Чернояров притворно бодрился, пил одну рюмку за другой и часа через два окончательно опьянел. Он не помнил, как закончился вечер, как очутился в постели, и только утром, увидев рядом с собой безмятежно спавшую Соню, понял, что в его жизни произошел крутой перелом. Грустно, неловко и почему-то обидно стало ему. Вспомнились давние мечты о женитьбе на образованной девушке, которая представлялась ему не иначе, как самой обаятельной женщиной в городе. И вот теперь рядом с ним жена, его жена… Официантка столовой. Сейчас она с ним, а завтра опять пойдет на работу, подвяжет свой беленький фартук и будет улыбаться всем, кто сядет за ее столики. От этих мыслей весь хмель сразу исчез. Он поднялся, выпил кружку холодной воды и, присев на постель, всмотрелся в розовое от сна лицо Сони. Оно было так спокойно и так довольно, что он не мог долго смотреть на него, отвернулся, потом оделся и ушел в парк.

Был хмурый, придавленный тучами осенний день. Холодный ветер безжалостно гонял по дорожкам почернелые листья. Та самая скамейка, на которой впервые сидели они с Соней, была сплошь обрызгана грязью. Взглянув на нее, Чернояров опустил голову и, словно убегая от опасности, поспешно ушел из парка.

Когда он вернулся в свою комнату, Соня уже все убрала и сама чистенькая, веселая, с сияющими, счастливыми глазами бросилась к нему, ни о чем не спрашивая и помогая снять шинель.

Чернояров в тот же день потребовал, чтобы она уволилась с работы, и Соня взяла расчет. Домой он часто возвращался хмурый, мрачный, обозленный неудачами и промахами. А она, все так же ни о чем не спрашивая, бесшумно скользила по комнате, взглядом и всем своим существом угадывая каждое его желание. Уже через месяц эта безропотная покорность начала тяготить Черноярова. Вместе с женой ему было тоскливо и скучно. И он частенько без особых причин задерживался в роте, заходил то в клуб, то к кому-нибудь из сослуживцев и домой возвращался поздно ночью.

Рождение ребенка не только не приблизило Черноярова к Соне, а, наоборот, отдалило. Девочка была на редкость неспокойна, кричала по ночам. Чтобы не тревожить мужа, Соня уходила с ней на кухню и просиживала там до утра. Отношения немного изменились, когда девочка подросла и стала забавной, игривой куколкой, с точно такими же, как у Черноярова, большими серыми глазами и выпуклым лбом. Она смешно картавила, забиралась к отцу на колени, крохотными пальчиками теребила его волосы, бесконечно задавая самые неожиданные вопросы. Они целыми вечерами шумно играли, а Соня, хлопоча по хозяйству, молча смотрела на них и так же молча улыбалась.

Может, семейная жизнь и вошла бы в нормальную колею, но грянула война и Чернояров вместе с полком уехал на фронт. Через каждые два-три дня получал он от Сони длинные, чистенькие, с прямыми и ровными буковками письма, торопливо читал их, никогда не перечитывая, сам же отвечал на ее письма редко, с трудом набирая подходящие мысли на одну-полторы странички.

И вот сейчас, разморенный физической работой и сытным обедом, убаюканный коротким душевным спокойствием, он совсем в ином свете увидел свою жену. Как наяву, вставало перед ним ее всегда спокойное нежное лицо, слышался мягкий, ласкающий голос, шуршали ее тихие, неторопливые шаги. Он вспомнил о трудностях жизни в тылу и впервые подумал, как нелегко приходится Соне с теми семьюстами рублями, которые получает она по его аттестату. На эти деньги, в сущности, ничего нельзя было купить. И ни в одном письме Соня не жаловалась, не напоминала, что приходится переживать ей. Только теперь до него со всей ясностью дошло, почему она, робко и вскользь сообщив ему, пошла работать в столовую детского сада, куда устроила и дочку. При мысли, что его маленькая дочка, его игрушечная Таня не имеет многого, что должен получать ребенок, остро защемило в груди. С этим ощущением и непрерывно набегавшими мыслями о жене и дочке проработал он вторую половину дня и, возвратясь в батальон, сразу же после доклада Бондарю сел писать письмо. Он не заметил даже, как исписал целых восемь страниц, и, когда все перечитал, почувствовал удивительную легкость. И позднее, обойдя все расчеты и возвратясь в свою закрытую плащ-палаткой щель, Чернояров лег на соломенный тюфяк и думал о жене и дочке. И во сне он видел Соню — тихую, с нежным, ласкающим блеском в глазах; видел Танюшу — все такую же, как и три года назад, с белыми кудряшками, неугомонную и говорливую; видел и самого себя вместе с ними, но какого-то совсем другого, без теперешних морщин на лице, совсем спокойного и так же, как и они, радостного, веселого, без раздражения и недовольства, которое в те прежние годы так часто охватывало его, когда приходилось бывать вместе с женой.

С этими совсем новыми, окрепшими во сне чувствами встал он утром и начал приводить в порядок давно не чищенное обмундирование. Бензином и щеткой убирая пятна, он радовался, что сразу же по приходе в роту отказался от ординарца и начал делать все сам, к чему раньше даже не притрагивался.

За этим занятием и застал его Дробышев. Возбужденно веселый, с хриплым после ночного дежурства голосом, он одним духом доложил, что за ночь происшествий в роте не было, что противник огня не вел, а только до самого утра светил ракетами и копал траншеи.

— Все копает, значит? — добродушно переспросил Чернояров, с удовольствием глядя на раскрасневшегося лейтенанта.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — с залихватским удовольствием подтвердил Дробышев, — всю землю изрыл и все роет и роет.

Из троих взводных командиров пулеметной роты Дробышев был самым молодым, но Чернояров больше всех доверял ему и всегда с радостью говорил с ним. В свои двадцать лет Дробышев был по-юношески непосредствен и прост, а полгода пребывания на фронте, тяжелые бои минувшей зимы дали ему ту необходимую закалку, которая делает человека привычным к самым резким неожиданностям. Сочетание этих двух качеств и дало Дробышеву легкость и непринужденность в обращении с подчиненными и с начальниками. Как и все, он знал историю крушения Черноярова, но воспринимал ее не как другие офицеры, с сожалением или с презрением к Черноярову, а просто и обыденно, как ошибку человека, который рано или поздно может исправиться. Поэтому и Черноярову было так легко разговаривать с ним.

И еще одно сразу же привлекло внимание Черноярова к Дробышеву. Из рассказов тех, кто раньше служил в пулеметной роте, Чернояров знал, что был во взводе Дробышева злой, язвительный солдат Чалый, который изводил молодого лейтенанта насмешками, каверзными вопросами и оскорбительным недоверием. Узнав, что Дробышев и Чалый вернулись из госпиталя, Чернояров решил Чалого определить в другой взвод. Но, к его удивлению, Дробышев настойчиво потребовал, чтобы Чалого оставили в его взводе и оставили не наводчиком пулемета, кем он был раньше, а назначили командиром расчета и присвоили ему звание сержанта. Он с юношеским жаром доказывал, что Чалый и пулеметчик прекрасный и человек замечательный, что, став командиром, он сделает свой расчет лучшим и не дрогнет в самом тяжелом бою. Под напором Дробышева Чернояров впервые в своей командирской деятельности отказался от прежнего решения и сделал так, как просил подчиненный.

— Значит, все роет и роет? — зная, что Дробышев устал и задерживать его нехорошо, но не желая отпускать его, проговорил Чернояров. — Ну что ж, и мы не меньше копаем. Что это у вас? — увидев в руке Дробышева толстую книгу, спросил он.

— Томик Куприна достал, замечательная книга! — воскликнул Дробышев. — Я давно мечтал прочитать его, да как-то не попадалось больших сборников, все брошюрки тоненькие. А тут смотрите: «Поединок», «Гранатовый браслет», «Олеся» и рассказов штук, наверно, пятьдесят. Хотите почитать, товарищ старший лейтенант? Я еще «Войну и мир» не дочитал.

— Да некогда читать-то, — смущенно пробормотал Чернояров, вспомнив, что уже много лет, кроме уставов, наставлений и различных пособий, никаких книг не читал, — дела все, работа.

— Да в перерывах, знаете, затишье когда… А у нас теперь все время затишье. Бои-то неизвестно когда начнутся, — пылко убеждал Дробышев. — В этой книге такие вещи, такие вещи… Только читать начните — не оторветесь. Просто дух захватывает.

— Если книга свободна, давайте, — решив доставить Дробышеву хоть маленькое удовольствие, согласился Чернояров, — почитаю, если время будет.

После ухода Дробышева Чернояров дочистил костюм, протер и смазал сапоги и, зная, что завтрак будет еще не скоро, раскрыл книгу. Он не посмотрел названия того, что начал читать, но с первых же строк почувствовал вдруг какое-то удивительное, никогда не испытываемое наслаждение. Обычными словами описывалось ненастье на Черноморском побережье, потом резкая перемена погоды и подготовка княгини Веры Николаевны к именинам. Все было просто, обыденно, буднично, но Черноярова охватила праздничная радость. Он физически ощутимо чувствовал и нудный моросящий дождик, и прозрачные, насквозь пронизанные солнцем морские дали, и тихую радость счастливой именинницы. Он не помнил, сколько прошло времени, забыл, где находится, весь уйдя в переживания Веры Николаевны и влюбленного в нее несчастного Желткова. Когда он дочитал последнюю строчку и, лихорадочно перелистав книгу, увидел название «Гранатовый браслет», невыразимое, и грустно-тоскливое, и безмятежно-радостное состояние овладело им. Он сидел на соломенном тюфяке, опустив голову на руки, и с трудом сдерживал слезы.

С этого дня он не упускал ни одной свободной минуты, чтобы не взяться за книгу. Его внезапно вспыхнувшую жадность к чтению перебарывало только одно — письма к жене и дочке, которые писал он теперь через каждые два-три дня.

XIX

Шел уже пятый час утра, а генерал Федотов все еще не спал. Сняв китель и засучив рукава нижней рубашки выше локтя, он то поспешным шагом из угла в угол ходил по просторной землянке, то вновь присаживался к столу, куря одну папиросу за другой. Усталое лицо его пожелтело, широкий лоб пересекли глубокие морщины, под глазами залегли синие полукружья.

— Что же еще, что еще можно сделать? — в раздумье проговорил он и опять зашагал по дощатому полу землянки.

Как давно обжитую, до трещинки на потолке изученную квартиру, знал Федотов шестикилометровую полосу обороны, которую занимала его дивизия, перекрывая шоссе между Белгородом и Курском. Стрелковые полки, опоясав траншеями холмы, высоты и лощины, заканчивали последние работы на тыловых позициях. Пушки и гаубицы, закрыв самые опасные и важные участки обороны, могли стремительно переместиться на другие места, где для них уже были готовы запасные позиции. Расставленные саперами минные поля защищали подступы к переднему краю и, все расширяясь, уходили в глубь обороны. Сложная паутина телефонных линий связала подразделения, как пучок нервов, сходясь на командном пункте Федотова. Склады, обозы, медпункты и медсанбат зарылись в землю, ожидая начала нелегкой работы.

Все было готово к отражению вражеского наступления. Но беспокойство не покидало Федотова.

Что будет, когда от Белгорода, от Борисовки, заполняя просторные поля массой людей и машин, развернется вражеское наступление? Выдержат ля его подразделения и части первый, видимо, самый мощный удар противника? Несомненно, главное будет решаться на переднем крае. Достаточно ли мин, чтобы хоть на полчаса, хоть на десять минут задержать противника?

До мелочей продуманные варианты ответных действий на удары противника один за другим чередовались в памяти Федотова. Если противник наиболее сильно жмет на левом фланге, то он, Федотов, сосредоточивает туда огонь всей своей артиллерии, вызывает авиацию, подводит резервы. Если главный удар обрушится на полк Поветкина, что наиболее вероятно, тогда все силы сосредоточиваются у него, привлекаются соседние полки. А если обстановка усложнится, приходят на помощь корпусная и армейская артиллерия, подвижные отряды заграждений, артиллерийские противотанковые резервы.

Да, но… Но пока все это произойдет, выдержат ли стрелковые полки? С пехотой они, безусловно, справятся. Но танки!.. Сможет ли устоять оборона при массовой атаке танков?

Конечно, помогут минные поля, но мины не так-то уж сложно обезвредить. Пустит противник саперов, противоминные танки, в конце концов ударит артиллерией — и вот они, проходы для танков. Нет! Главное в борьбе с танками — артиллерия. Эх, хоть бы еще один полчок противотанковый! «Буду, буду просить у командующего…»

«Просить! — упрекнул самого себя Федотов. — А если и у командующего нет? Ты сам, сам найди выход, а не хнычь. Помнишь, Подмосковье в октябре сорок первого? Две пушки на километр фронта — и удержались! А теперь восемь — и поджилки дрожат. Да, но под Москвой и танков у немцев было не столько, как сейчас, да и танки не «тигры», не «пантеры».

Споря сам с собой и раздумывая, что еще можно сделать для усиления обороны дивизии, Федотов лег спать только на рассвете. Но и во сне тревожные мысли не оставляли его. Колонны фашистских танков то развертывались перед фронтом всей дивизии, то, сгущаясь к левому флангу, давили полк Поветкина, то опять, заполняя всю полосу дивизии, катились широкой, нескончаемой волной. Встречь им били пушки, бронебойки, гаубицы, но угловатые длинностволые «тигры» и «пантеры» неудержимо ползли и ползли. Федотов бросил в бой свой резерв, выдвинул к шоссе отряд заграждения, выкатил на прямую наводку гаубицы. Однако натиск противника все не ослабевал. На левом фланге у сожженной деревни нарастающим гулом взревели моторы и вспухла смрадная волна дыма и пыли.

«Прорвались!..» — вскрикнул Федотов и проснулся.

В землянке было сумрачно и душно. Все тело сковала ломящая боль, и пересохло во рту.

— Просить, просить еще артиллерии, хотя бы несколько батарей, — торопливо вставая, решительно проговорил Федотов. — Усилить левый фланг, создать еще один противотанковый узел на шоссе, часть пушек поставить в глубине обороны. Иначе — беда!

С этим твердым намерением и выехал Федотов в штаб армии, куда его, начальника штаба и начальника политотдела дивизии вызывали на совещание.

Светлый, просторный зал школы села Ворскла, где размещался штаб армии, был сплошь заставлен рядами столов, на которых лежали свеженькие, очевидно только что склеенные, топографические карты, стопки белой бумаги и коробки цветных карандашей. Над каждым столом темнел четко выписанный на белом прямоугольнике номер корпуса или дивизии. Почти все места были уже заняты генералами и офицерами, но в зале стояла удивительная, совсем не привычная для таких собраний тишина.

«Это скорее экзамены академические, а не совещание», — осматриваясь, подумал Федотов.

Едва успел он занять свое место, как позади послышался шум отодвигаемых стульев и в проходе между рядами показались Ватутин и Хрущев. За ними шли командующий и член Военного Совета армии, командиры корпусов, генералы армейского управления.

Ватутин шагал твердо, строго и сосредоточенно глядя прямо перед собой. На его обветренном, округлом лице залегли упрямые морщины. У покрытого красным сукном стола он резко повернулся, из-под опущенных бровей строгим взглядом окинул собравшихся и, не меняя все того же строгого выражения на лице, поздоровался.

Услышав разнобойный ответ генералов и офицеров, Ватутин еще ниже опустил густые изогнутые брови. Его широкие ноздри дрогнули, тонкие губы сжались, и гневно блеснули глаза.

— Отвыкло большое начальство от строевой выучки, совсем отвыкло, — присаживаясь к столу, рассмеялся Хрущев. — Видать, нужна тренировка.

— Несомненно, — хмуро проговорил Ватутин, — и не только в строевой выучке.

Взмахом руки он разрешил генералам и офицерам сесть, а сам, продолжая стоять, заговорил прежним властным голосом:

— Сейчас вы получите выписки из оперативной директивы армии, где указаны боевые задачи каждого корпуса и дивизии. Все изучить, обдумать, оценить и принять решение каждый за свое соединение. На эту работу — два часа. Имейте в виду, — помолчав, добавил Ватутин, — Верховное Главнокомандование таким занятиям придает особое значение. Я хочу, чтобы каждый из вас уехал отсюда, имея полную ясность о характере предстоящих действий.

«Настоящий экзамен, только совсем не академический», — прочитав выписку из оперативной директивы, подумал Федотов.

Думая так, Федотов понимал, что дело не только в том, что здесь приходится выступать не перед группой академических преподавателей, а перед командованием фронта — суровым Ватутиным и требовательным Хрущевым, — но главное в том, что теперь приходится решать именно за свою собственную дивизию, точно такого же состава, какой она имеет, и расположенную на той же местности, где находится сейчас. Разница по сравнению с теперешним положением дивизии была лишь в том, что на усиление вместо одного истребительно-противотанкового артиллерийского полка дивизия получала истребительно-противотанковую бригаду и два отдельных полка — гаубичный и пушечный, инженерно-саперную бригаду, целый танковый полк и три полка реактивных минометов. Никогда еще — ни во время учебы в академии, ни на многочисленных учениях и маневрах — Федотову не приходилось встречаться с таким огромным количеством средств усиления, придаваемых одной стрелковой дивизии.

Глядя, как под рукой начальника штаба дивизии вырастает длинная колонка цифр танков, пушек, гаубиц, минометов, которые будет теперь иметь дивизия, Федотов невольно покачал головой.

— Что, не верится в реальность таких средств усиления? — услышал он прямо над собой тихий голос Хрущева.

— Нет, почему же? — вставая, замялся Федотов.

— Но все же сомневаетесь? — улыбаясь, сказал Хрущев. — Да вы садитесь.

— Вообще-то, конечно. Никогда такого усиления еще не бывало, — сказал Федотов, продолжая стоять.

— Да садитесь же, садитесь, — настойчиво повторил Хрущев. — Сомнения ваши, конечно, оправданны. Весь сорок первый, да и прошлый год мы воевали впроголодь, из всех уголков соскребали все, что можно. Но теперь мы не так бедны. Будет у вас точно то, что написано здесь! А может, и еще кое-что подбросим, если обстановка потребует. И ко всему, что есть, приплюсуйте еще авиацию — бомбардировочную и особенно штурмовую.

«Да, если все это будет, то пусть хоть сотни танков пускают», — радостно подумал Федотов, когда отошел Хрущев.

Мучительные раздумья минувшей ночи, казалось Федотову, дали свои результаты. Теперь можно было усилить не только левый фланг и центр полосы обороны дивизии, но и поставить противотанковые пушки на вторую, третью и даже тыловую позиции, создать еще противотанковый резерв и постоянно держать в своих руках такой мощный ударный кулак, как целый танковый полк.

Шепотом советуясь с начальником штаба и начальником политотдела, Федотов расставлял на карте части и подразделения, обдумывал, что будет делать каждый, когда противник начнет наступление, отвергал одно решение, заменяя его новым, лучшим.

На исчерченной карте постепенно возникала мощная оборона. По всей шестикилометровой полосе обороны дивизии путь противнику закрывали сплошные противотанковые опорные пункты и узлы из пушек, бронебоек, стрелков, пулеметчиков, прикрытых и с фронта и с флангов так же почти сплошной россыпью минных полей. Куда ни ударь противник, его встретят ливень огня, мощь заграждений и препятствий. А если фашистским танкам и удастся прорваться, то они будут остановлены второй и третьей полосами таких же противотанковых опорных пунктов и узлов. И на самый крайний случай у Федотова оставался еще мощный резерв: танковый полк, четыре батареи пушек, саперы, стрелки.

Разгоряченный работой Федотов расправил уставшие плечи и встретился с внимательным взглядом Ватутина.

— Все обдумали, все решили? — спросил Ватутин.

Федотов хотел было сказать, что еще нужно подумать, посмотреть, но, возбужденный столь удачной работой, ответил совсем другое.

— Кажется, все, — вставая, сказал Федотов.

— Кажется? — скупо улыбнулся Ватутин и обернулся к Хрущеву. — Что ж, посмотрим решение.

Ватутин и Хрущев склонились над картой Федотова. В переполненном зале замерла настороженная тишина. Все взгляды устремились на Федотова, но он не чувствовал этого, видя только, как зеленый карандаш Ватутина удивительно медленно ходит там, где изображена оборона дивизии.

— Построение в два эшелона, глубокие боевые порядки, сильные резервы, — вполголоса проговорил Хрущев и еще ниже склонился над картой.

— Да. Глубина достаточная, — в тон ему сказал Ватутин и с непонятной для Федотова иронией добавил: — Уставные нормы выдержаны. И штабная культура на уровне.

— Четыре с плюсом, никак не меньше, — весело проговорил Хрущев, — академическая закваска еще не выветрилась. Вот только на переднем крае жидковато. Как вы думаете, сколько сил противника будет наступать против вашей дивизии? — спросил он, снизу вверх глядя на Федотова.

— Две, максимум три дивизии, из них, вероятно, одна танковая, — уверенно ответил Федотов.

— И сколько танков противник может бросить против вас одновременно? — спросил Ватутин.

— Учитывая состав двух пехотных дивизий и одной танковой, видимо, в атаке одновременно может участвовать до двухсот танков.

— А известно вам, что в районе Харькова и Белгорода стоят танковые дивизии СС «Мертвая голова», «Адольф Гитлер», «Райх», «Великая Германия», «Викинг»?

— Известно.

— И какие выводы из этого?

— Это ударные дивизии. И они будут наступать.

— И наступать на главном направлении, — подчеркнул Хрущев.

— А ваша дивизия находится именно на главном направлении, — сказал Ватутин, — и, несомненно, столкнется с дивизиями СС.

— А всего две такие дивизии — это уже почти четыре сотни танков, — резко взмахнул рукой Хрущев, — че-ты-ре-ста, а не двести!

— Вы прекрасно знаете, что наиболее опасен первый, массированный удар, — продолжал Ватутин. — Выдержит оборона этот удар — победа, не выдержит — все полетит, все развалится! Поэтому оборону нужно строить из расчета удара максимальных сил врага, а не минимальных, и даже не средних. А вы что поставили на первой позиции? Чем встретите первый, самый мощный удар противника?

Незаметно, по одному все генералы и офицеры покинули свои места и плотным кольцом окружили стол Федотова. Словно не замечая нарушения порядка, Ватутин говорил, обращаясь к одному Федотову, зеленым карандашом на его карте переставлял артиллерию, танки, стрелковые и саперные подразделения, рассказывал, как лучше организовать оборону и наиболее полно использовать свои силы.

— Понимаю, товарищ командующий, — с трудом проговорил Федотов, когда Ватутин смолк. — На опыт прошлого ориентировался, не учел изменений в ходе войны, в силах противника.

— Опыт прошлого забывать никогда нельзя, — вполголоса сказал Хрущев, — особенно минувших двух лет войны. Этот опыт нам стоил крови, огромных жертв и усилий. Война — это не только борьба сил, то есть столкновение людских масс и военной техники, война — это и борьба умов. В народе говорят: «Врага бить — не сено косить; ум надобен!» Природного ума нам не занимать, своего хватит. Но ум без знаний — мотор без горючего. Горючее для ума людей военных — это военные знания, военная наука. Нам нужно всесторонне освоить весь наш кровью добытый опыт, соединить его с теорией и все это внедрить в практику. «Набирайся ума в учении, а храбрости — в сражении», — молвит старая русская пословица. Пока у нас передышка — все силы на учебу, на подготовку к борьбе в трудных условиях, к борьбе с сильным, опытным и — этого никогда нельзя забывать — умным противником. Готовьтесь, товарищи, готовьтесь и еще раз готовьтесь. Бои не за горами.

С каждым словом лицо Хрущева все разгоралось. Теперь совсем не похож он был на того веселого, улыбающегося генерал-лейтенанта, каким вошел в эту комнату. Он говорил все отрывистее, все резче. Стиснутая в кулак правая рука его то стремительно взлетала вверх, то с силой опускалась вниз, словно громя и уничтожая непримиримого врага.

* * *

«Война — это не только борьба сил… война — это и борьба умов», — возвращаясь в дивизию, повторял Федотов слова Хрущева.

Да, да. Именно и борьба умов! Это древняя истина, но как она важна сейчас! Да и в будущем ее значение не уменьшится. Что делал, например, командир батальона в бою во время войны 1812 года? С сияющей шпагой, чеканным шагом у всех на глазах шел на врага. Героизм, личная отвага да еще ответственность, чтобы никто в батальоне не отстал, не попятился, не дрогнул, не побежал. А наш современный комбат? На него так же смотрят десятки глаз, и чуть дрогнул он, дрогнет и батальон. И теперь, если его подчиненные дрогнут, не выдержат, отступят — комбат отвечает головой. Но это лишь частичка всего, чем он занимается в бою. Если раньше в батальоне были только винтовки, то теперь пулеметы, пушки, минометы, а часто и приданные танки. Хозяйство сложное, и им нужно управлять, а значит, нужны обстоятельные знания, опыт, умение.

Да. Это командир батальона. А у командира полка хозяйство еще обширнее и сложнее. И знать он должен еще больше. А командир дивизии — еще больше.

Федотов одного за другим вспоминал своих заместителей, помощников, командиров полков, батальонов, рот, обдумывал все, что знал о их знаниях и способностях, сравнивал их подготовленность с теми требованиями, которые предъявляют им новые задачи. К своему удивлению, он нашел множество недостатков и пробелов, которые раньше как-то стушевывались общим ходом дел и событий. В памяти всплывали то слабые знания боевых свойств и тактики артиллерии, то неумение использовать танки, то непонимание особенностей современного боя, то совершенное игнорирование управлением своего тыла.

Да, да. Нужно учить, всех учить. Прежде всего самостоятельная учеба. Но все ли могут учиться самостоятельно? Конечно, не все. И лень, и неумение, и загруженность текущими делами, да и пособий почти нет. Значит, придется что-то вроде лекций проводить, специалистов использовать. Именно специалистов! А их в дивизии достаточно. Но одни знания — это еще не все. Главное — уметь применять эти знания в работе, в бою. Значит, нужны тренировки, занятия, учения, и все это именно в тех условиях, в которых придется воевать. «Мне самому нужно тренировать командиров полков и батальонов; командирам полков — батальонных и ротных командиров; батальонным — ротных и взводных. Совместно и как в настоящих боевых условиях».

Приглушенный треск пулеметов оборвал мысли Федотова. Он приказал шоферу остановить машину и выключить мотор.

Теперь уже отчетливо была слышна все нараставшая стрельба. К пулеметным очередям присоединились гулкие, все учащающиеся взрывы.

По темному, почти черному небу метались бледно-кровавые всполохи.

— Это у Поветкина, — сказал начальник штаба.

— Да, на участке его полка, — согласился Федотов и отрывисто приказал шоферу: — Быстро на НП!

«Вот тебе и лекции, вот тебе и занятия! — глядя, как все шире разрастаются отблески взрывов, думал Федотов. — Неужели это начало наступления? Эх, еще бы хоть недельку, хоть пару дней! А может, так что-нибудь, случайная перепалка? Нет! Вот и дивизионная артиллерия вступила. Значит, не случайность…»

XX

Всего неделю не была Ирина на медпункте второго батальона, но, придя туда, едва поверила своим глазам. Марфа Стеновых, дородная, в новенькой, плотно облегающей могучую грудь гимнастерке, встретила Ирину четким рапортом и повела ее в землянку медпункта.

Мягкий свет, плавно лившийся из двух оконцев, озарял просторную комнату, совсем не похожую на землянку. Вокруг было так бело, что вначале Ирина не заметила накрытые простынями топчан слева, стол впереди и стоявшую около него санитарку Федько в чистеньком халате и белой косынке.

— Ух, как у вас! — не сдержала восхищения Ирина. — Как в амбулатории образцовой. Валя, здравствуйте, — увидела Ирина санитарку и подошла к ней.

— Здравствуйте, Ирина Петровна, — ответила Валя, сияя разгоревшимися глазами. — Вот стул, пожалуйста…

— Спасибо, — испытывая почти материнскую нежность к этой тоненькой миловидной девочке, поблагодарила Ирина. — Это, собственно, медпункт. А где же вы отдыхаете?

— Здесь, рядом, — приподняла Степовых простынь на стене, и Ирина увидела совсем крохотную комнатку с бревенчатыми стенами и потолком. По сторонам от небольшого столика синели байковыми одеялами два топчана, а над ними висели туго набитые санитарные сумки.

— Замечательно! — похвалила Ирина. — Если бы нам всегда в таких условиях и работать и жить! Видно, заботливый у вас комбат, ничего для медпункта не пожалел.

— Очень заботливый, — с внутренней теплотой отозвалась Степовых, — наш капитан Бондарь для людей на все готов. Посмотрите, какие дзоты, какие блиндажи у нас в батальоне! Хоромы просто, за всю войну я такого не видывала.

Строгая, уютная чистота медпункта, суровая приветливость могучей Марфы и открытая, по-детски прямая любовь юной санитарки вызвали у Ирины давно не испытываемые чувства домашнего покоя и тепла. Она села у маленького, приставленного к стене самодельного столика и, расстегнув тесный ворот гимнастерки, с безмятежным наслаждением смотрела на поголубевшие в сумерках оконца землянки.

«Ах, как хорошо, как чудесно!» — мысленно повторяла она.

— Чайку, Ирина Петровна, — и умоляюще и гостеприимно сказала Валя, — с вареньем малиновым, с маминым. Я от самого дома берегу.

— Правильно, дочка, — подхватила Степовых и строго скомандовала: — Тащи все на стол и пулей за кипятком на кухню!

Степовых зажгла неизвестно где раздобытую керосиновую лампу с цельным стеклом и розовым абажуром, замаскировала окна и присела напротив Ирины.

— Как хорошо, когда затишье на фронте, — мечтательно заговорила Степовых, — особенно по вечерам! Сидишь в полумраке, раздумаешься, и все-все, что было, в мыслях проплывает. Так легко станет на душе! Одно хорошее вспоминается почему-то в такие минуты.

— У вас есть семья? — тихо спросила Ирина.

— Дочурка и мать. Дочь у меня расчудесная. Тринадцать миновало, теперь уже невестится небось.

Степовых подперла ладонью щеку и, глядя затуманенными глазами на огонек лампы, вполголоса продолжала:

— В ее годы я тоже заневестилась. Помню, вот также весной, когда еще почки не проклюнулись, встретила я Ваню и… обомлела. Чудо просто какое-то! И бегали вместе, и учились, и дрались частенько — все было ничего, мальчонка как мальчонка. А тут глянула и — враз сама не своя. И смотреть стыдно и оторваться не могу. А он хоть и озорной был, но душевный. Годов через пять признался, что у него тоже в ту самую минуту дрогнуло сердечко. Видно, сама судьба свела нас. Раскрылись наши душеньки, да и не разъединялись больше.

— А где же он теперь?

Степовых поправила свои пепельные волосы и совсем обычно, с едва заметной дрожью в голосе проговорила:

— Тринадцать годков минуло, как нет его. Ровно столько, сколько моей Маришке. Кулаки застрелили.

Она судорожно передохнула и, широко открыв глубинно-синие в свете лампы глаза, задумалась.

— И вы с тех пор так и живете одна?

— Одна, — ответила Степовых и, почему-то улыбнувшись, продолжала: — Были, конечно, ухажеры всякие, увивались, обхаживали, сватов даже засылали. А я как вспомню Ванюшу, видеть никого не могу. Не скрою, тяжко порой бывало. Жизнь-то, она своего требует. А я здоровая, могутная… Не одну подушку зубами изгрызла… Особенно весной. Но, — застенчиво улыбнулась она, сгоняя морщины, — переборола себя, выдюжила, честь свою и гордость незапятнанной пронесла. Ох, а сколько этих всяких кобелей цеплялось! И так тебя обхаживают и эдак, кто улещивает, а кто дуриком, силой, напролом. Ну, одних я словами отваживала, а других вот, — потрясла она своими огромными кистями рук, — хвачу и… — Она с вывертом махнула рукой, звонко рассмеялась и, вновь собрав морщины на лбу, строго сказала: — А как же иначе? Только пойди по этой вихлявой дорожке — враз голову сломишь.

«А я и по дорожке вихлявой не ходила, а голову, кажется, сломала», — впервые с отчаянием подумала Ирина, и все пережитое — короткая любовь и разрыв с Андреем Бочаровым — вновь острой болью отозвалось в груди.

Где-то совсем недалеко несколько раз глухо хлопнуло, потом разом, так же глухо, наперебой застучали пулеметы.

— Что это? — насторожилась Ирина.

— Да куда же Валька провалилась? — вскочила Степовых. Она хотела было выйти из землянки, но земля вздрогнула, и с треском распахнулась дверь. Тупые, глухие удары следовали один за другим. Лампа на столе судорожно дрожала, и по белым стенам плясали бесформенные тени.

— Валька, да где же ты была? — бросилась Степовых к влетевшей в землянку санитарке.

— Ой, что творится, что творится! — с детской отчаянностью кричала она. — Сначала бах, бах, потом ракеты одна за другой. Светло, как днем. И пулеметы как застучат, как застучат!..

По тому, как все чаше и резче вздрагивала земля, Ирина понимала, что бой разгорается и нарастает. Она хотела было выйти и бежать на свой медицинский пункт, но в землянку двое солдат на плащ-палатке внесли раненого.

— Доктора, скорее доктора! — хрипло выкрикивал раненый.

— Здесь я, здесь, — склоняясь к нему, сказала Ирина и рукой приказала солдатам положить раненого на топчан.

Дикие вопли раненого ошеломили Валю. Она прижалась к стене, с ужасом глядя, как Ирина, вымыв и вытерев руки, с помощью Степовых что-то делала с еще отчаяннее кричавшим раненым. Она не слышала ни грохота над головой, ни стука дрожавшей от взрывов двери, ни того, о чем говорили Ирина и Степовых. Все ее сознание задавил этот отчаянный, нечеловеческий вопль.

Вдруг она отчетливо различила мягкий стук где-то совсем рядом, внизу, посмотрела на пол, и в глазах ее потемнело. Там, на полу, почти около ее ног, из огромного солдатского сапога торчал изорванный обрубок. От него, заливая чисто вымытый пол, бежали темные ручейки.

— Все, — как сквозь сон, услышала Валя усталый голос Ирины. — Успокойтесь. Жизнь ваша уже вне опасности. Потерпите немного.

Раненый перестал кричать и, только всхлипывая, приговаривал:

— А нога-то, нога…

— На носилки и быстро в полк. Я тоже пойду, — приказала Ирина и, подойдя к оцепеневшей Вале, обняла ее. — Ничего, Валюша, это бывает… — зашептала она, склонясь к девушке. — Я врач, специально училась, готовилась, а когда увидела первого настоящего раненого, не выдержала и разревелась.

— Я так… Я просто… — бессвязно пробормотала Валя и, прижимаясь к Ирине, задрожала всем телом и зарыдала.

— Пусть выплачется, легче станет, — сказала Степовых. — А вы идите, Ирина Петровна. У вас там, наверное, и из других батальонов раненых принесли.

Ирина с силой прижала к себе Валю, несколько раз поцеловала ее и, освободив руки, дрогнувшим голосом сказала:

— Ну, я пошла. Раненых сразу же направляйте ко мне. Крепись, Валюша, крепись! — еще раз обняла она Валю и ушла.

— Ну что ты, дурочка! — вытирая кровь на полу, говорила Степовых. — Мы же с тобой ободрять должны их, помогать. А ты сама в три ручья залилась. Ну больно, ну тяжело страдания и кровь видеть. Но им-то, раненым, от твоих слез разве легче станет? На вот салфетку, утрись, встряхни себя хорошенько, кажется, еще раненого несут.

Собрав все силы, Валя подавила рыдания, выпила воды и, смущенно глядя на Степовых, попыталась улыбнуться.

— Вот так-то лучше, а то разнюнилась. Готовь шприцы, бинтов еще достань, спирт открой, йод.

Делая привычную работу, Валя совсем успокоилась, теперь уже отчетливо различая частые взрывы и треск пулеметов наверху. Когда принесли нового раненого, она сама распорола мокрый от крови рукав гимнастерки и, подражая Ирине, мягко и ласково говорила:

— Успокойтесь, пожалуйста, не волнуйтесь. Сейчас перевяжем, и поедете в госпиталь.

— Молодец, молодец, — подбадривала ее Марфа, — так и надо. Только руки, руки свои утихомирь. Дрожат они у тебя.

* * *

Марфа и Валя перевязали и отправили уже восьмого раненого, а бой все не умолкал. То ближе, то дальше гудели взрывы, на мгновение стихало и опять тяжко ухало, сотрясая землю и обрывая дыхание у Вали. Моментами ей казалось, что еще один удар, и она не выдержит, задохнется и упадет. Марфа прикрикивала, требуя подать то шприц, то бинты, то лекарство, и Валя забывала, что творилось наверху. Даже стоны и крики раненых теперь уже меньше действовали на нее, и только вид крови выдавливал слезы, а от ее приторного запаха тошнило, туманилось в голове.

Когда обработали и отправили еще двоих раненых, Валя вдруг почувствовала какое-то странное облегчение. Она прислушалась и радостно закричала:

— Марфа Петровна, стихает! Слышите, стихает!

— Ну и слава богу, — отозвалась Степовых, — и так уж сколько людей покалечили. А ты не стой, не стой без дела, — прикрикнула она, — видишь, что творится кругом! Бери тряпку, подотри пол.

Валя радостно схватила кусок мешковины, окунула его в ведро с водой и почти так же, как у себя дома, начала мыть залитый кровью пол. Она двигалась так порывисто и стремительно, что Марфа вновь сердито проворчала:

— Не егози, не егози. Угомонись малость.

В ответ Валя только улыбнулась и, открыв дверь, замерла. В проем входа в землянку лился могучий поток света, а вверху, на светлой голубизне неба, полыхали розовые отсветы всходившего солнца. Над землей стояла удивительная тишина. Валя прислонилась к двери и, закрыв глаза, жадно вдыхала прохладный воздух.

— Разрешите? — услышала она негромкий голос и, открыв глаза, увидела того самого лейтенанта-пулеметчика, с которым она дважды почти рядом сидела на комсомольском собрании и на груди которого алел орден Красного Знамени. Фамилия его была, кажется, Дробышев.

— Вы ранены? — устремилась к нему Валя.

— Царапнуло маленько, — морща веснушчатое лицо, ответил Дробышев.

— Так проходите, проходите, что же вы остановились! — чувствуя необычный прилив сил, сказала Валя и смолкла, только сейчас заметив, что рукав гимнастерки лейтенанта разорван, а на правом плече темнело пятно. — Марфа Петровна, товарищ лейтенант ранен! — крикнула она в землянку и, схватив правую руку Дробышева, прошептала: — Скорее, скорее, проходите, пожалуйста.

— Да, что вы, что вы, — смущенно бормотал Дробышев, — какое там ранение! Две царапины, и все.

Опередив Марфу, Валя сама сняла с левой руки Дробышева неумелую, наспех наложенную повязку и ахнула.

— Где же маленько? Рана-то какая, Марфа Петровна!

Степовых омыла спиртом запекшуюся на руке кровь, и Валя увидела кусочек зазубренного металла, выступавшего над посинелой кожей.

— И ничего особенного, — проговорила Марфа. — Из-за чего охать-то? Маленький осколочек, и только.

Она подцепила осколок, качнула его, отчего по всему телу Вали пробежала дрожь, и резко дернула.

— Вот и все, — улыбаясь, подала она Дробышеву кусочек металла величиной с подсолнечное зерно, — берите на память. После войны детям показывать будете. У вас дети-то есть?

— Какие дети? — растерянно улыбнулся Дробышев.

— Какие? Да самые обыкновенные. Что, и жены нет?

Дробышев с серьезным, сосредоточенным видом отрицательно покачал головой.

Второй осколок, немного побольше, впился в шею лейтенанта.

Пока Марфа извлекала его, обрабатывала и перевязывала раны, Валя не могла шелохнуться. Ей казалось, что Марфа работает слишком грубо и Дробышев испытывает невыносимые муки. Но сам лейтенант мужественно переносил все. Даже когда Марфа вырывала осколки, ни один мускул не дрогнул на его лице. Лишь зрачки светло-голубых глаз то сужались в крохотные точки, то расширялись.

«Какой он мужественный, — восхищалась Валя, — настоящий командир, настоящий комсомолец!»

Что там было-то? — наложив последнюю повязку, спросила Марфа.

— Фрицы высотку отвоевать хотели, — серьезно сдвинув выгоревшие брови, заговорил Дробышев, — ночной атакой, внезапно. Подползли к нашей проволоке, а секреты обнаружили их. Ну и пошла пальба. Мы их пулеметным огнем, они на нас — артиллерию и минометы. Вот и бились всю ночь.

— Это из-за какой-то высотки и столько крови? — горестно покачала головой Марфа.

Высотки! — обиженно воскликнул Дробышев. — Да эта высотка нам дороже целой горы!

— И все же высотка, — вздохнула Марфа и строго добавила: — А вы, товарищ лейтенант, на полковой медпункт идите. Полежите там недельку, отдохните…

— Никаких лежаний! Хватит, в госпитале наотдыхался.

— Товарищ раненый! — прикрикнула Степовых, но Дробышев махнул здоровой рукой, крикнул: «Спасибо за все!» — и выскочил из землянки.

«Вот молодец!» — чуть не прокричала вслух Валя, с восхищением глядя вслед лейтенанту.

— Валька, — погрозила пальцем Марфа, — смотри у меня! Ишь какая резвая! То ревела, как дуреха, а завидела лейтенантика смазливого и заегозила.

— Что вы, Марфа Петровна! — потупилась Валя. — Я совсем ничего, я как всегда…

XXI

Из дома Андрей Бочаров возвратился под Первое мая. Узнав, что генерал Решетников уехал в войска, он торопливо помылся и пошел в оперативное управление штаба фронта.

— Вернулся? — встретил его вечно озабоченный Савельев. — Обстановкой интересуешься? Идем ко мне, дам карту, дам последние данные. А сам, прости, спешу, вот так занят, — провел он рукой по горлу и увлек Бочарова за собой.

С первого взгляда на карту оперативной обстановки Бочаров понял, что за время его отсутствия на фронте произошли крупные изменения. Общая линия фронта, создававшая Курский выступ, осталась прежней. Курск с его крупным узлом железных, шоссейных и грунтовых дорог был центром, который с трех сторон полукольцом охватила огненная дуга. И только со стороны Воронежа противник не угрожал Курску. Всего месяц назад это огромное пространство Курского выступа было пусто. Даже на самом переднем крае, где наши войска стояли лицом к лицу с противником, змеились только коротенькие обрывки траншей, с большими промежутками между ними, кое-где испятнанными реденькими окопами. Теперь же по всему переднему краю проходила сплошная, в рост человека, траншея. Позади нее вились вторая, третья, а во многих местах четвертая и пятая траншеи, соединенные сетью ходов сообщения. Это была главная полоса обороны, которая должна выдержать первый и решающий удар противника. Позади этой полосы, все ближе и плотнее окаймляя Курск с севера, запада и юга, темнели траншеи второй и третьей оборонительных полос.

Никогда еще Бочарову не приходилось видеть столь сложной и прочной системы обороны. И все это было сделано в поразительно короткий срок. Почти десять миллионов метров траншей и ходов сообщения было отрыто на прямоугольнике Курского выступа.

«Если все это вытянуть в одну линию, — подсчитывал Бочаров, — то глубокая канава, по которой, не пригибаясь, может пройти человек в полный рост, протянется через всю Европу и Азию, от Атлантического до Тихого океана».

Не менее потрясающи были и другие цифры. Всю эту сложную систему траншей прикрывали семьсот километров проволочных заграждений, почти полмиллиона противотанковых мин и триста тысяч зажигательных бутылок.

Пораженный гигантским размахом инженерных работ, Бочаров с восхищением смотрел на карту и мысленно повторял:

«Да, это сила, это мощь, несокрушимая, непреодолимая оборона».

Но восторг Бочарова сразу же померк, как только он углубился в изучение противника. Курский выступ сжимали две мощные группировки немецких войск. Непосредственно на фронте вражеских войск было сравнительно мало. Зато в ближних тылах, в двух-трех десятках километров от линии фронта, грозно синели кружки и овалы, обозначающие танковые, моторизованные и пехотные дивизии. Они, как два гигантских молота, с севера и с юга нацелились на Курск. А разведывательные сводки одна за другой сообщали о подходе в район Орла и Белгорода все новых и новых вражеских войск. Особенно тревожны были донесения партизан. Они сообщали, что все железнодорожные узлы во вражеском тылу забиты воинскими эшелонами. День и ночь по всем магистралям с запада на восток идут танки, артиллерия, пехота. На аэродромах скопились сотни самолетов. Прифронтовые склады и базы до предела заполнены боеприпасами и горючим. А с запада все подходят и подходят новые транспорты.

Скрытой угрозой веяло от каждого документа разведки. Читая и перечитывая их, сравнивая теперешнее положение с недавним прошлым, Бочаров отчетливо видел, как осложнилось положение на фронте. Даже не искушенный в военном деле человек, имея у себя документы, которые изучал Бочаров, мог твердо сказать, что неумолимо приближается начало решающих событий.

— Вернулись? — услышал Бочаров стремительный говорок Решетникова. — Как дома?

— Отца похоронили, — проталкивая опять подступивший к горлу комок горечи, ответил Бочаров и, пожав руку Решетникова, тихо добавил: — И дочь родилась.

— Да… — проговорил Решетников. — Отец умер. Дочь родилась. Так и идет вся жизнь наша. Одни, сделав свое, уходят. Другие приходят.

Он присел напротив Бочарова, сдвинул густые брови и, о чем-то напряженно думая, всмотрелся в лежавшую на столе карту.

— Да, жизнь, жизнь… Весьма сложная, весьма трудная штука, — задумчиво проговорил он и, оживясь, кинул на Бочарова какой-то странно-тревожный взгляд.

— Случилось что-нибудь, Игорь Антонович? — невольно привстал от этого взгляда Бочаров.

— Пока не случилось, но весьма скоро может случиться, — сжав длинные сухие пальцы, сказал Решетников и склонился к Бочарову. — Только сейчас говорил с Москвой. Есть данные, что противник в ближайшие дни начнет решительное наступление на Курск. Ставка Верховного Главнокомандования специальной телеграммой предупреждает об этом командующих Воронежским и Центральным фронтами.

— Это вполне вероятно, и этого нужно ждать, — вспоминая все, что узнал о противнике, сказал Бочаров.

— Вероятно. Весьма и весьма вероятно, — задумчиво повторил Решетников. — Время самое удачное для начала наступления. Сосредоточение ударных группировок они, кажется, закончили. И погода установилась хорошая. Да, весьма и весьма выгодное для них время. Только для нас это невыгодно. Еще бы пару недель, хоть недельку. Большинство нашей артиллерии только что встало на огневые позиции. Артиллеристы еще не освоились с новыми условиями. Да и войска не полностью укомплектованы и людьми и вооружением. Еще бы недельку, одну недельку! — словно умоляя кого-то, воскликнул генерал и смолк.

Молчал и Бочаров. Синие круги и овалы вокруг Орла и у Белгорода сейчас особенно отчетливо выделялись на карте. Казалось, их стало еще больше и они еще ближе придвинулись к нашей обороне.

* * *

Предупреждение Верховного Главнокомандования о возможности перехода германских войск в наступление в первых числах мая сразу изменило всю жизнь фронта. Прекратились окопные работы в главной полосе обороны. Все люди заняли боевые места. Командиры подразделений, частей и соединений вышли на свои наблюдательные пункты и, ни на секунду не отлучаясь, настороженно следили за противником. На переднем крае все словно вымерло, затаилось, с минуты на минуту ожидая начала вражеского наступления.

Томительно прошел первый день ожидания. Противник никаких признаков подготовки к наступлению не проявлял. В этот день даже не было ни одной обычной перестрелки. С рассвета и до темноты на всем фронте стояла грозная тишина. Едва сгустел ночной мрак, в разных местах фронта десятки групп советских разведчиков двинулись к вражеской обороне. И сразу же разгорелась стрельба. Кромешную тьму вспороли сотни осветительных ракет. Тревожно понеслись по проводам коротенькие донесения. Всю ночь, то умолкая, то взвихряясь, продолжалась перестрелка. Сколь ни силен был напор советских разведчиков, но ни одной группе не удалось даже приблизиться к вражескому переднему краю.

К утру разведчики вернулись в свою оборону, и вновь на всем фронте установилась грозная тишина. К рассвету, когда обычно начинаются большие наступления, напряжение на фронте достигло предела. На переднем крае, на вторых, третьих запасных позициях, в резервах, штабах и даже тылах никто не спал. Но рассвело, взошло солнце, разгорелся погожий весенний день, а немецкие войска в наступление не переходили.

Так прошли одни сутки, вторые, третьи.

Под вечер пятого мая генерал Решетников зашел к Бочарову и, резко жестикулируя руками, возбужденно заговорил:

— Тишина, понимаете, Андрей Николаевич, ти-ши-на! То, что они готовы к наступлению, — факт! Но почему не наступают? Почему?..

XXII

К середине апреля все немецкие дивизии, предназначенные для удара на Курск, были собраны в районе Белгорода, Харькова и Орла. По тому, как четко и стремительно поступали пополнения людьми и техникой, как точно по плану накапливались боеприпасы и горючее, Манштейн чувствовал, что Гитлер поднял на ноги всех и сам следит за подготовкой «Цитадели». В разгар кипучей работы у Манштейна все чаще и чаще возникал прежний вопрос: почему же все- таки Гитлер оставил без последствий и его неудачу между Волгой и Доном и его так позорно провалившийся план заманивания советских войск в ловушку? Никому еще Гитлер не прощал таких промахов. Что же руководит Гитлером теперь?

Не однажды пытался Манштейн встретиться или поговорить с Гитлером. Но ни встреч, ни даже обычных телефонных переговоров добиться не мог. Вся связь с Гитлером шла через его адъютантов или через Цейтцлера. Это был недобрый признак. Возможно, Гитлер просто-напросто использует его, Манштейна, опыт подготовки крупнейших операций, а затем вышвырнет, как выжатую губку?

Чем ближе подступал срок начала «Цитадели», тем все большая тревога охватывала Манштейна. Он с еще большей настойчивостью пытался лично поговорить с Гитлером, но никакие усилия не могли пробить стену его ближайшего окружения.

В середине апреля врачи вдруг неожиданно определили, что Манштейну нужно немедленно удалить гланды. Верно, он частенько страдал ангиной, и, несомненно, повинны были в этом гланды. Но сейчас он практически здоров. Сердце пошаливает, но это не впервые. Оно давно дает о себе знать. Почему именно теперь, когда столько дел, понадобилась операция этих злосчастных гланд? Вполне можно повременить до более спокойного времени. Но врачи стали удивительно упорны. Они уже не просили, не уговаривали, а настойчиво требовали немедленно ложиться на операцию. Это бесило Манштейна и вызывало еще большую тревогу. Манштейн категорически отказался от операции. Но опять неожиданно позвонил адъютант Гитлера, от его имени справился о здоровье фельдмаршала и сказал, что фюрер советует ему все-таки лечь на операцию и оперироваться не на фронте, а в спокойной, тихой обстановке, в Лигнице, где чудесная лечебница и все подготовлено для встречи фельдмаршала.

С тяжелым сердцем, полный внутреннего смятения, улетал Манштейн в Лигниц. Будущее рисовалось настолько туманным, что он не видел и малейшего просвета. Но все шло превосходно. Лечебница действительно оказалась великолепной, условия королевские, а врачи — верх медицинского совершенства и учтивости. Операция заняла всего несколько минут и прошла так удачно, что старый фельдмаршал не почувствовал и малейшей боли. Наутро он уже чувствовал себя совершенно здоровым, но эскулапы с отеческой настойчивостью уговаривали полежать хотя бы дней десять. И опять позвонил адъютант Гитлера, от имени фюрера справляясь о здоровье и советуя хорошенько подлечиться и не спешить на фронт.

Что крылось за всем этим? Действительная забота о здоровье или выжидание подходящего времени для нанесения рокового удара? Что-то никогда раньше Гитлер не пекся о его, Манштейна, здоровье, да и о всех других. Манштейн никогда не верил в искренность Гитлера в его бесчисленных поездках к родственникам погибших на фронте с пфенниговыми подарками, которые он так часто и обильно раздавал пострадавшим. Все это были блеф и пропаганда, фиглярство и завоевание дешевого авторитета. В сущности своей Гитлер был самым жестоким, самым бесчеловечным человеком во всей Германии. Даже самый сверхгуманный поступок Гитлера не мог убедить Манштейна в обратном.

И вот теперь эти сочувствия, эти добрые пожелания…

Время тянулось потрясающе медленно.

Наконец третьего мая его вызвали в мюнхенскую резиденцию Гитлера. Манштейн хорошо знал любимую привычку фюрера проводить особо важные совещания в самых неожиданных местах. Так бывало почти всегда перед началом крупных военных действий. Так было и в этот раз. Отличие было только в том, что совещание проводилось в крайне узком составе. Гитлер вызвал к себе всего лишь генерал- полковников Цейтцлера и Гудериана, начальника штаба военно-воздушных сил генерал-полковника Ешоннека, командующего группой армий «Центр» фельдмаршала фон Клюге, командующего стоявшей в районе Орла 9-й армией генерал-полковника Моделя и его, фельдмаршала Манштейна.

Необычно началось и само совещание. Вместо внушительной речи с множеством исторических примеров или резкого, с требованием мельчайших подробностей допроса присутствующих Гитлер, как показалось Манштейну, совершенно спокойно и бесстрастно обрисовал положение на германо-советском фронте и слово для доклада об операции «Цитадель» предоставил генерал-полковнику Моделю. Это, в сущности, была прямая пощечина основным участникам совещания, особенно фельдмаршалам Клюге и Манштейну. Модель был самым молодым и по возрасту, и по званию, и по значимости в немецкой армии. К тому же Клюге был начальником Моделя.

Манштейн видел, как дрогнуло и побледнело морщинистое лицо самолюбивого Клюге, как нервно забегали по столу его старческие пухлые пальцы и недобрым огоньком блеснули выцветшие глаза.

А Модель, моложавый, стройный, скорее похожий на юношу-спортсмена, чем на командующего армией, решительно встал, презрительно взглянул на лежавшие перед ним бумаги, потом резко отодвинул их в сторону и твердым голосом заговорил:

— Наступление — самый решительный вид боевых действий. Успех приносит только сокрушительный таранный удар по вражеской обороне, способный мгновенно смять ее и сломить волю противника к дальнейшему сопротивлению. Русские испокон веков сильны и упорны в обороне. А сейчас перед нами особенно мощная оборона, какой за всю войну нам еще нигде не приходилось встречать. Да и вообще история едва ли знала оборону, подобной той, что создали русские на Курском выступе, — с каким-то особенным яростным подъемом сказал Модель и невозмутимо, даже, как показалось Манштейну, дерзко посмотрел на Гитлера, который вопреки своему обыкновению перебивать и осаждать говорившего вопросами сидел молча, неотрывно глядя на Модели и о чем-то сосредоточенно думая.

— На Курском выступе, — спокойнее, но все так же твердо продолжал Модель, — русские создали мощнейшую и сложнейшую систему инженерных сооружений и заграждений. Непосредственно по переднему краю проходят три, местами четыре, а кое-где даже пять сплошных траншей. За ними в некотором удалении идет второй пояс из двух-трех траншей, затем — третий пояс… И все это заполнено войсками, связано огневыми позициями, минными полями, проволочными заборами. Чтобы сказать, что мы оборону русских прорвали, — возвысив голос, Модель вновь всмотрелся в Гитлера, — нам нужно продвинуться по меньшей мере на двадцать-тридцать километров. А это значит — придется вести не обычное наступление, а прогрызать, проламывать, штурмовать сплошные мощные укрепления. А для этого нужны огромные силы! Того, что у нас есть, явно недостаточно для прорыва такой обороны. Нас не спасет даже наше превосходство в танках. Русские перебросили на Курский выступ большое количество новых противотанковых орудий. Они способны пробить даже лобовую броню «тигра», не говоря уж о других наших танках, — отрывисто махнул рукой Модель и смолк.

— Следовательно, нужно усилить наши ударные группировки, — опять удивительно спокойно сказал Гитлер. — Я удвою количество танков в ваших ударных группировках! — теперь уже с обычной властностью выкрикнул Гитлер. — Я переброшу к вам еще несколько сотен «тигров», «пантер», штурмовых орудий. Я передам вам грозную силу — сверхмогучий батальон непобедимых «фердинандов». Если я сделаю это к десятому июня, вы сможете сломить оборону русских? — устремил он огненный взгляд на Моделя.

— Для прорыва такой обороны, что перед моими войсками, — стойко выдержав взгляд Гитлера, все так же спокойно, с достоинством заговорил Модель, — мне нужно шесть дней. В более короткий срок такую оборону прорвать невозможно.

— Позвольте, — видимо потеряв самообладание, дрогнувшим голосом сказал Клюге, — позвольте сказать. Это абсурд! — визгливо выкрикнул он, увидев утвердительный кивок Гитлера. — Данные генерала Моделя о том, что глубина оборонительных позиций русских достигает двадцати километров, преувеличены.

— Это подлинный факт, — даже не взглянув в сторону Клюге, отрубил Модель.

— Не факт, а преувеличение! — разгораясь, уже совсем грубо прокричал Клюге. — Аэрофотосъемки показывают, что то, что вы называете траншеями, позициями, не что иное, как развалины старых окопов от прежних боев.

— Эти развалины могут стать могилами десятков тысяч наших солдат, — сквозь зубы, презрительно морщась, процедил Модель. — По всему видно, что противник ожидает наше наступление. Поэтому, чтобы добиться успеха, нужно следовать другой тактике. А еще лучше вообще отказаться от наступления, — трагическим шепотом закончил он и сел.

Эти слова и особенно тон Моделя были так неожиданны и так смелы, что все генералы замерли.

Только один Модель был по-прежнему невозмутим и старательно приглаживал черные, смолянистые волосы.

В первое мгновение всем казалось, что Гитлер по обыкновению взорвется, вихрем налетит на Моделя и сомнет его, раздавит, обратит в прах. Но Гитлер молчал, и ни один мускул не дрогнул на его желтом лице. Только длинные пальцы костлявой руки, нетерпеливо крутя пуговицу френча, едва заметно вздрагивали.

— Сосредоточение сил для наступления затянулось… Русские подготовились… Окружить их сейчас не просто… Наших войск недостаточно… Танки, танки, нужно больше танков… И время для этого… Отложить операцию… Усилить группировки, — скороговоркой, едва слышно бормотал он и вдруг, окинув Клюге и Манштейна взглядом мутных, непроницаемых глаз, резко спросил: — Ваше мнение?

— Я считаю доводы генерала Моделя предвзятыми, — спокойно, но с заметной злостью на Моделя заговорил Клюге. — Если мы отсрочим операцию, мы упустим выигрышный момент, мы упустим инициативу.

Гитлер нетерпеливым кивком головы остановил его и обернулся к Манштейну.

— Я тоже считаю отсрочку начала наступления нецелесообразной, — сказал Манштейн, чувствуя все нараставшую тяжесть от неотрывного взгляда Гитлера. — За то время, пока мы получим пополнение танками, противник получит такое же пополнение. Русская промышленность ежемесячно выпускает не менее тысячи пятисот танков. И все они могут оказаться под Курском. Каждый день отсрочки наступления наращивает силы противника. И с каждым днем его оборона становится все прочнее и прочнее.

— Численное превосходство русских в танках, если они его добьются, — не ожидая, пока смолкнет Манштейн, заговорил Гитлер, — мы вдвойне, втройне компенсируем техническим превосходством наших «тигров», «пантер», «фердинандов». Мы усилим броню средних танков. Это наше преимущество, и я его полностью использую. Для обеспечения надежного успеха необходима отсрочка начала наступления. Впрочем, — помолчав, громко и отрывисто закончил он, — я еще подумаю. Вы свободны, господа. Приступайте к своим обязанностям.

Это странное совещание ничто не изменило в мыслях Манштейна. Тяжесть ожидания рокового несчастья как дамоклов меч висела над ним. Так и не поговорив с Гитлером наедине, он улетел в Запорожье, в штаб своей группы армий «Юг».

А 11 мая 1943 года был получен приказ Гитлера об отсрочке операции «Цитадель».

Мюнхенское совещание у Гитлера вначале казалось фельдмаршалу Манштейну конечным пунктом всей его военной карьеры. «Но неисповедимы пути твои, господи», — частенько говаривал его приемный отец, старый генерал Манштейн. Все пошло наоборот. Еще не успел фельдмаршал толком войти в свои дела командующего группой армий «Юг», как позвонил сам Гитлер и, не допрашивая пристрастно, не сердясь и не упрекая, как делал он обычно, почти целых полчаса проговорил с Манштейном по телефону. Он интересовался последними событиями в группе армий, расспрашивал о поведении противника, говорил, что в самое ближайшее время направит в распоряжение его, Манштейна, все «тигры» и «пантеры», которые уже вышли из производства, и в заключение совсем неожиданным, мягким и дружеским тоном сказал:

— Я возлагаю на вас самые большие надежды. Самые большие!

Манштейн не привык обольщаться призрачными надеждами. Этот разговор мог быть случайностью, толчком каких-то внутренних пружин столь противоречивого характера Гитлера. Но прошло всего несколько дней, и Гитлер еще раз позвонил, говоря опять спокойно, совсем дружески. Это, несомненно, была уже не случайность. Видимо, действительно Гитлер верил ему, надеялся на него, решительно перечеркнув все прошлые неудачу. К тому же все, что обещал Гитлер, выполнялось с пунктуальнейшей точностью. В группу армий Манштейна непрерывно поступали все новые и новые партии пополнения. Шли резервные батальоны, шли танки, артиллерия, самолеты.

XXIII

Ядреные капли весеннего дождя хлестко накрапывали по брезенту палатки, навевая на Васильцова дремоту. Рядом на ворохе молодых листьев, широко разбросав руки и приподняв острый небритый подбородок, беспробудно спал Перегудов. Второй час лежал он навзничь, в неудобном положении, но даже не шелохнулся, только всхрапывая изредка и что-то бормоча во сне. Последнюю неделю Перегудов почти не отдыхал. Он метался от одной группы партизан к другой, возвращался в лагерь и опять спешил на звуки вскипавшей перестрелки. Пятую неделю, напрягая силы, партизанский отряд Перегудова отбивался от наседавших гитлеровцев. Вчера каратели чуть было не прорвались через ручей, но, к счастью, хлынул ливень, и всего за какой-то час узенький ручей вспух, заливая луговину, и фашистские пехотинцы остались на той стороне.

— Нашли! — бурей влетев в палатку, прокричал Артем Кленов.

— Тише, — показал Васильцов на спавшего Перегудова, но сам, не в силах сдержать волнения, воскликнул: — Вернулись? Нашли?

— Так точно, Степан Иванович! — сияя мокрым, разгоряченным лицом, прошептал Кленов. — И штаб бригады там, и командир, и два партизанских отряда наших. Недалеко тут, километров пятнадцать. Фрицев накрошили — жуть! Целый пехотный полк вчистую раскромсали, батальон полицейский и две охранные роты. Трофеев захватили — полным-полно! Одних танков шесть штук, целенькие, и ребята наши уже моторы крутят.

— Как с продовольствием?

— Привез! Мешками на лошадей навьючить пришлось, на повозках не пробьешься. Грязища — чуть не по горло. Ну, в общем сухарей четыре мешка, два мешка крупы, сахару чувал. Немецкое все, трофейное!

— А боеприпасы?

— Степан Иванович, — укоризненно качнул головой Кленов, — да это я в первую очередь, боеприпасы-то! И патроны и гранаты — хватит теперь вдоволь фрицев угостить. Вот только, — нахмурясь, замялся Артем, — соли нет ни капельки, и наши там без соли сидят. Ну, это мы мигом! — мгновенно повеселев, заверил он Васильцова. — Это вы нам поручите. Боеприпасы теперь есть. Проберемся в тыл к фрицам и всего добудем. Да, вот еще, — спохватился Кленов, — двух радистов командир бригады с рацией прислал и вот пакет командиру.

— Какой пакет? — хрипло пробасил Перегудов.

— Вам, товарищ командир, — ринулся к нему взбудораженный Артем, — от командира нашей партизанской бригады.

Хмуря заспанное лицо, Перегудов молча взял пакет, неторопливо вскрыл его и, достав бумагу, долго, словно ничего не понимая, читал.

— Все! — вскакивая, вдруг прокричал он. — Все рухнуло у фрицев! Вырвались наши партизанские отряды! Вырвались!

Он схватил Васильцова, потом Кленова и, прижав их к себе, продолжал все так же восторженно выкрикивать:

— Ни танки, ни артиллерия, ни авиация не сломили нас. А теперь-то, теперь мы хозяева! Теперь повоюем! Как, Артем, повоюем?

— Так точно, товарищ командир! За все прошлое с фрицами рассчитаемся и кое-что в придачу подкинем.

— Ну ладно, — утих Перегудов и сел на бревно, — нужно все привести в порядок — и за дело. Командир бригады пишет, что сейчас главная задача — подготовка подрывников. Приказано всех здоровых партизан подрывному делу обучить. Видать, наше командование мощный фейерверк для фашистов задумало.

* * *

— Начальник штаба, ко мне! — перекосив брови и придав всегда озорному, веселому лицу неповторимо свирепое выражение, крикнул Артем. — На одной ноге, сей момент!

— Слушаюсь, товарищ командующий! — лихо, с подобострастием в ломком голосе отозвался из шалаша Сеня Рябушкин и стремительно вытянулся перед Кленовым.

— Что такое? Что все это значит? Что за вид растрепанный? — гневным взглядом окинул Артем щупленькую в непомерно длинной гимнастерке фигурку Рябушкина. — В каком виде изволите к самому командующему являться? Товарищ заместитель, — обернулся Кленов к лежавшему на спине Кечко, — я вам, кажется, уже сколько раз поручал привести начальника штаба в настоящий боевой партизанский вид. Когда же в конце концов будут мои приказы исполняться точно и неукоснительно? Я не потерплю разгильдяйства и распущенности!

Кечко лениво повернулся на бок, с напускным презрением долго смотрел на замершего, как изваяние, Сеню и, пренебрежительно отвернувшись, нехотя проговорил:

— Та я же вам кажинный день твержу: не по Ваньке шапка. Така должность высокая не для цего недоростка. Смахнуть его из начальников штаба и отправить помощником к Павлу Круглову коней пасти.

— Товарищ командующий, — взмолился Сенька, — хоть куда загоняйте, только не в пастухи! Круглов этот день и ночь молчит. Я же с ним и говорить разучусь окончательно.

— И правильно, — словно не слыша Сенькина голоса, согласился с Кечко Артем, — самое подходящее место для него в пастухах. Может, хоть лошади воздействуют на него. И Круглову с ним не скучно будет. А то он, бедолага, от тоски зачахнет и конца войны не дождется. Пиши приказ: «С завтрашнего утра Семена Антоновича Рябушкина изгнать из боевой команды разведчиков и перевести в заместители конюха Круглова. Приказ окончательный, обжалованию не подлежит». Подпись моя.

— Та що до завтра ждать? — возразил Кечко. — Шугнуть его сей момент на луговину, щоб и духу его тут не було!

— Нет, подождем до утра. Пусть котелки перемоет, вокруг шалаша подметет, на кухню сбегает. А пока, — свирепо взглянул на Сеньку Артем, — зыть к роднику! Воды студеной два котелка, и чтоб до краев, ни капельки не расплескать.

Нина, улыбаясь, слушала неизменно повторявшийся почти ежедневно шутливый разговор разведчиков, где всегда Артем Кленов выступал в роли грозного командира, Иван Кечко, вторя ему, изображал послушного, но неумолимо сурового заместителя, а Сеня Рябушкин был постоянным объектом их начальнических внушений и придирок. Первые дни это казалось Нине грубой шуткой и даже издевательством двух взрослых мужчин над молоденьким и безответным Сеней Рябушкиным. Но скоро Нина увидела и поняла совсем другое. Эго была та отдушина, которой пользовались трое разведчиков, чтобы позабыть хоть на какое-то время все трудности суровой партизанской жизни и дать выход кипевшей в их молодых душах неугомонной энергии.

Душой тройки был Артем. Умный, сметливый, окончивший три курса педагогического института, он, казалось, знал все на свете и мог выполнить любую работу. Особенно он был незаменим при выполнении трудных и опасных заданий в тылу врага. О подвигах Артема ходили в отряде целые легенды. Сам же он скрывал свое смущение внешней грубостью, ухарством, заметным подчеркиванием озорства.

Поэтому и не удивительно, что, попав в отряд, худенький, еще совсем подросток, любознательный до назойливости и влюбчивый, как большинство впечатлительных подростков, Сеня Рябушкин сразу же прирос к Артему, ловя каждое его слово и стараясь во всем подражать ему. Он почти без слов угадывал каждое желание Артема и не только покорно, но даже с радостью выносил все его подчас обидные шутки, и каждое его приказание выполнял с неуемным жаром своего восторженного характера. Артем же, подшучивая и часто всерьез распекая Сеню, всячески оберегал и жалел его.

Иван Кечко был полной противоположностью и Артему и Сене. Молчаливый, сосредоточенный, с мягким взглядом спокойных серых глаз, он часами мог не разговаривать, о чем-то напряженно думая.

По рассказам Сени Нина знала, что Кечко в отряд пришел из сожженного фашистами села под Сумами, где погибли все его родные и близкие. Во всех делах Кечко был спокоен, нетороплив и даже равнодушен. Только в короткие моменты подтрунивания над Сеней он веселел, присоединяясь к Артему.

В эти моменты Кечко удивительно напоминал Нине Петра Лужко — друга Сергея. И всякий раз, вспомнив Лужко, Нина неизменно переходила к думам о Сергее Поветкине. И, сама не зная почему, она твердо верила, что Сергей жив, с каждым днем все ощутимее и острее чувствовала Сергея где-то совсем недалеко. По совету Васильцова она сразу же написала в Министерство обороны, прося сообщить о судьбе Поветкина, но борьба с карателями надолго затянула отправку писем. Да и после, когда в брянских лесах установилось затишье, прилетавшие с Большой земли транспортные самолеты кружили над партизанскими базами, сбрасывали на парашютах грузы и, не приземляясь, улетали обратно. Нина терпеливо ждала, думала о Сергее. Разведчики, видимо, догадывались о ее мыслях и никогда не заводили разговора о письмах. Только в этот день негласный уговор безжалостно нарушил Сеня Рябушкин.

— Ура-а-а! — кричал он, возвращаясь с котелками свежей воды. — Давай, Артем, лезгинку или хоть цыганочку на крайность.

— Это что еще за панибратство такое? — строго прицыкнул на паренька Артем. — Придется и в самом деле не ждать утра, а сейчас же шугануть тебя к лошадям Круглова.

— Попробуй только! — грозно подбоченясь, без всякой почтительности выпалил Сенька. — Ты теперь в моих руках, и я что хочу, то и творю.

— Бачилы? — кивнул головой в сторону Сеньки Кечко. — Видать, парень-то с гаек свихнулся.

Сенька дерзко взглянул на него, потом уступчиво сказал:

— На вот, Артем. Почта была. Два письма тебе. И я тоже получил, — пряча глаза, совсем тихо добавил он и сел на землю.

Нина видела, как дрогнуло, розовея, лицо Артема и пальцы нетерпеливо заскользили по конверту.

Кечко, не меняя положения, безразлично смотрел на Сеньку и только ниже пряди волнистого чуба на виске его учащенно билась синяя жилка.

— Ну, братцы, отдохнули немного, и хватит. Пора за дело, — торопливо прочитав письма, с прежней веселостью сказал Артем. — Итак, мы научились готовить взрывчатку, чтобы ахнуть и — рельс напополам! А теперь смотрите, как нужно ставить запал в заряд.

Нина старательно слушала, но почти не понимала, что говорил Артем. Впервые за всю войну она с нарастающей болью думала, что Сережа, Сережа Поветкин, очевидно, погиб…

XXIV

Шел уже двенадцатый час ночи. Генерал Ватутин подписал необходимые бумаги, выслушал доклады начальника штаба и своих заместителей, отдал нужные распоряжения и остался один. Опять, как и всю эту последнюю неделю, волновал его один вопрос: почему же немцы не начали наступления? Данные разведки довольно определенно говорили, что в первых числах мая противник начнет решительное наступление на Курск. Но прошла уже почти половина мая, а немецкие войска все так же стояли в обороне и в своих районах сосредоточения. Чем вызвана отсрочка наступления? Да и отсрочка ли это? Может, Гитлер усиливает ударные группировки? Сколько же сил он бросит в наступление? Сможет ли он подвести новые дивизии? Едва ли. В район Белгорода и Орла он и так собрал все, что было возможно. Следовало ожидать только усиления техникой, вооружением и, конечно, в первую очередь танками. А сколько танков? Немецкая промышленность работает на полную мощь. Она способна дать в месяц не меньше тысячи средних и тяжелых танков. И все они могут оказаться здесь, под Курском. Тысяча за месяц! Пусть даже шестьсот-семьсот! Сколько же нужно сил, чтобы остановить и разгромить их?

Ватутин углубился в расчеты. Он обдумывал, что сделать, если вся масса немецких танков навалится на 6-ю гвардейскую армию. Но тут же всплывала мысль, что противник может ударить не по 6-й, а по 7-й гвардейской или по 40-й и даже по 38-й армиям. Что тогда делать? Фронт огромный. Тянется почти от Рыльска и до Волчанска. И противник может ударить на любом участке этого фронта. А везде быть сильным невозможно. Что сделать, что предпринять? Несомненно, для ликвидации всяких неожиданностей нужны сильные резервы, но и главную полосу обороны, передний край оголять нельзя. Именно там нужно нанести основное поражение противнику.

Пошел уже второй час ночи, а Ватутин все сидел над картой в глубоком раздумье.

— Да, — расправив усталые плечи, вполголоса проговорил он, — и так нехорошо, и так плохо, и эдак никуда не годится.

Он неторопливо свернул карту, спрятал ее в сейф и вышел из кабинета.

— Ничего не нужно. Я пройдусь немного, — махнул он рукой торопливо вскочившему адъютанту.

Ночь была темная, тихая, с ярко сверкающей россыпью звезд. Где-то вдали мерно постукивал движок походной электростанции, на шоссе приглушенно урчали моторы автомобилей.

Продолжая думать, Ватутин прошел краем едва распустившегося сада и оказался у дома члена Военного Совета фронта.

«Спит или не спит?» — подходя к темному крыльцу, подумал Ватутин.

От черной стены отделился часовой и, узнав командующего фронтом, вполголоса проговорил:

— Только что ушли от Никиты Сергеевича два полковника и генерал-майор.

«Значит, еще работает, зайду на минутку», — решил Ватутин и по скрипучим ступенькам поднялся, в дом.

В передней комнате над грудой бумаг сидел адъютант Хрущева. Увидев командующего, он поспешно встал, хотел было застегнуть распахнутый ворот гимнастерки, но не успел и смущенно проговорил:

— Разрешите доложить?

— Кто там? Ко мне? — раздался из-за двери голос Хрущева. — Николай Федорович? — увидев входившего Ватутина, встал он из-за стола. Усадив командующего в кресло, он предложил ему чаю, но тот отказался, хотя в прежние посещения с нескрываемым удовольствием пил крепкий, наваристый чай. — Новое что-нибудь на фронте? — спросил Хрущев, внимательно глядя на Ватутина.

— Пока все то же, никаких изменений, — в своей обычной манере скупо ответил Ватутин. — Немецкие группировки стоят в прежнем составе и на прежних местах. И у нас ничего существенного.

— Да, — задумчиво проговорил Хрущев, — весна давно на закат пошла, а на фронте затишье.

— Зловещее затишье, — всей грудью вздохнул Ватутин.

Что так смутило, а возможно, даже поколебало спокойствие и уверенность Ватутина?

Хрущев всматривался в его лицо, в глаза, в каждое движение и ничего нового в них не находил.

«Видимо, устал он, — подумал Хрущев, — как устали и все люди на фронте, да и не только на фронте».

— А весна-то, весна бушует! — с неожиданной лирикой в голосе проговорил Ватутин.

— И соловьи просто душу перевертывают, — подхватил Хрущев. — Сегодня вечером такой концерт закатили, еле в доме усидел. Дыхнем-ка свежим воздухом, Николай Федорович, — предложил он и, выключив свет, распахнул широкое, двухстворчатое окно.

В просторную комнату хлынул поток свежего ночного воздуха.

— Какая чудная ночь! — поставив локти на подоконник, вполголоса проговорил Хрущев. — Тишина, приволье! Каждая травинка и живет и отдыхает.

— Только люди не отдыхают, — сказал Ватутин и, помолчав, с придыханием добавил: — Человек — царь природы. А сколько тяжестей ложится на плечи этого царя!

Хрущев ничего не ответил; склонясь за окно, он глядел на высокие деревья старого сада, снизу бледно озаренные только что взошедшей луной.

Молчал и Ватутин. Он прислонился к оконной раме и глядел, как в просветах между ветвей все светлее становилось небо и тускнело сияние звезд.

— Царь природы… — задумчиво повторил Хрущев. — Нет, не царь, а властелин, повелитель и преобразователь! Цари — даже самые могущественные и властные — всегда были чьим-то орудием, в конце концов выполняли чью-то волю, и власть их, как бы ни была она деспотична и жестока, на крутых поворотах лопалась как мыльный пузырь. А человеку, властелину природы, все доступно. Возможности его безграничны, лишь бы только не были скованы его силы и способности.

— В том-то и беда, что не каждый человек имеет достаточные силы и способности, и не каждому представляется возможность развернуть их, если они и есть. Как говорят, выше головы не прыгнешь.

— То есть? — усмехнулся Хрущев.

— Да вот хотя бы наши тыловики, снабженцы, — с горячностью, как о давно наболевшем, продолжал Ватутин. — Они из кожи вон лезут, чтобы снабдить фронт боеприпасами, горючим, перебросить технику, вооружение, а сделать ничего не могут. Сковала, насмерть сковала эта хлипкая стальная ниточка.

Напоминание Ватутина о железной дороге Курск — Воронеж, единственной связи Центрального и Воронежского фронтов с тылом страны, вернуло Хрущева к прежним раздумьям. Будь хоть еще одна стальная магистраль к фронту, и сразу бы исчезла эта напряженность в снабжении войск. Но сейчас это было еще полбеды. По одному, два, иногда по три эшелона в сутки, а фронт все же получает. Но если Гитлер отложил наступление для усиления своих ударных группировок, то и средств для борьбы с ними нужно значительно больше. А как их подвезти к фронту? Немцы, конечно, еще перед ударом или одновременно с ударом попытаются разбомбить самые опасные места этой дороги. Тогда что? Надежда на автомобильный транспорт. Но его слишком мало.

— Для нашего фронта нужна своя, отдельная дорога, — высказал Хрущев мысль, которая давно волновала и мучила его.

— Но где, где она? — с болью воскликнул Ватутин. — Все противником перерезано.

— Нужно строить!

— Строить? — живо переспросил Ватутин и, облокотись на подоконник рядом с Хрущевым, едва слышно проговорил: — Чем, какими силами, Никита Сергеевич? Все же брошено на создание обороны. Ни одного свободного сапера, ни одного дорожника.

— И все же строить надо. Без самостоятельной дороги мы задохнемся, — после долгого молчания сказал Хрущев.

Ватутин ничего не ответил, и по его молчанию Хрущев понял, что он вряд ли верит в возможность постройки даже десятка километров новой железной дороги. Мысли его сейчас, видимо, опять сосредоточились на автобатах, авторотах, на конном транспорте, который, как кандалы, висел на ногах армии.

— Николай Федорович, сколько напрямую между Ржавой и Старым Осколом? Это же ваши почти родные места, — сказал Хрущев.

— Нет, мои южнее, Валуйки. А между Ржавой и Старым Осколом около ста километров, — ответил Ватутин и, повернувшись к Хрущеву, с надеждой спросил: — Так что и вы думаете соединить дорогой Ржаву и Старый Оскол?

— Это, пожалуй, единственный выход. Кратчайшее расстояние между двумя железными дорогами. И местность не трудная, почти равнина, ни одной большой реки. И строительство мостов не затруднит, и земляных работ меньше.

— Так это же, Никита Сергеевич, моя мечта! Не однажды во сне видел эту линию.

— Видите, как здорово получается: у нас с вами и сны одинаковые, — звонко рассмеялся Хрущев. — А я во сне даже на первом паровозе по этой дороге ехал. Вот что значит земляки: вы уроженец Воронежской области, а я — Курской. Видимо, надо подсказать кадровикам, чтобы земляков обязательно вместе, на одну работу ставили.

— Эх, Никита Сергеевич, — нахмурился Ватутин, — во сне-то и на Луне побывать можно. А проснешься — и опять грешная земля под ногами.

— Сделаем, Николай Федорович, сделаем! — левой рукой Хрущев с силой обнял Ватутина. — Сон в явь превратим. И сделает это, как вы говорите, все тот же царь природы. Вот что, Николай Федорович, — распрямясь, продолжал Хрущев, — давайте решим так. Соберите специалистов и поручите им подсчитать, какие нужны работы и сколько времени понадобится для строительства дороги. А я сегодня же свяжусь с секретарями Воронежского и Курского обкомов и выясню, что они могут дать для строительства.

— Так вы рассчитываете на силы местного населения?

— Именно!

— Да… — задумчиво протянул Ватутин.

— А вы что думали, что я буду просить у правительства специальные строительные организации?

— Честно говоря — да.

— Слушайте, по секрету, — склонился к уху Ватутина Хрущев. — Бес-по-лез-но! Все на спецстройках. Ничего даже относительно свободного нет.

— Да, — повторил Ватутин, — а я — то уж было размечтался об эшелонах боеприпасов, вереницах цистерн с горючим…

— Так вы что, сомневаетесь в силах местного населения? — отстраняясь от Ватутина, сухо спросил Хрущев.

— Никита Сергеевич, вы же сами знаете, сколько сил вложило местное население в строительство обороны. Только одна Курская область уже послала больше двухсот тысяч человек на рытье траншеи и окопов и посылает еще сто тысяч…

Ватутин не договорил. Где-то совсем недалеко в небе послышался слабый потрескивающий рокот мотора. Даже в тишине безмолвной майской ночи звук этот казался слабым, неуверенным, готовым вот-вот оборваться.

— «Кукурузники»? — тихо спросил Хрущев.

— Да. По плану перед рассветом пустили две эскадрильи потрепать нервы немцам.

— Фанера и дерматин, моторишко почти автомобильный, а летят, летят! Летят, Николай Федорович, ведь летят! — глядя в небо, вполголоса проговорил Хрущев. — И не просто летят, — с силой продолжал он, — а на противника, под огонь, под прожекторы…

— Что же делать, настоящих-то ночных бомбардировщиков нет, — с досадой сказал Ватутин, — а бить противника нужно. Вот и приходится…

— Замечательные у нас люди! — воскликнул Хрущев. — И не только в авиации, не только в армии.

За первым самолетом протрещали в воздухе второй, третий. Потом послышались такие же слабые потрескивающие звуки с другой стороны, и вновь все окутала предутренняя тишина майской ночи.

Хрущев и Ватутин молчали. Из низины, где лениво катился еще не набравший силы Псел, тянула прохладная сырость. Вскоре послышались отдаленные глухие взрывы, вспыхнул едва заметный луч прожектора, еще несколько раз рвануло, и, приближаясь, все так же чуть слышно, но уже облегченно и спокойно застрекотали немудреные моторы.

— До утра еще по одному рейсу сделают, — проговорил Ватутин, — а если бы вместо них да тяжелые бомбардировщики пустить…

— Будут у нас и тяжелые, и сверхтяжелые, и ракетные, а пока…

— И все-таки, Никита Сергеевич, — вернулся Ватутин к тому, что особенно волновало и тревожило его, — решающими в наших действиях при наступлении противника будут глубокая оборона и сильные резервы.

— Именно сильные резервы, — подчеркнул Хрущев, — и не только у нас на фронте, но и у командующих армиями, у командиров корпусов, дивизий и даже у командиров рот.

— Везде нельзя быть сильным, — высказал свою тревогу Ватутин.

— Безусловно, — согласился Хрущев, — да это просто невозможно. И именно потому, что нельзя быть сильным везде, нужны разведка и крепкие резервы.

Говоря вполголоса, они сидели у окна и смотрели в сад. На востоке уже светлело небо. В раскинутых на пригорке домиках Обояни кое-где над крышами вились сизоватые дымки…

XXV

Генерал Решетников, всегда горячий и возбужденный, день и ночь разъезжал по соединениям и частям Воронежского фронта. Запыленный, с усталым обветренным лицом, до предела набитый новостями, он возвращался в Обоянь, докладывал, что видел, в Генеральный штаб и, бегло поговорив с Бочаровым, вновь катил туда, где еще не успел побывать.

Вся тяжесть работы внутри штаба и вся бумажная волокита, как называл Решетников изучение штабных документов, легла на плечи Бочарова.

Жизнь на фронте, казалось, раз и навсегда вошла в проторенную колею, из которой не было никакого выезда.

Наши войска зарылись в землю, опутались колючей проволокой, обставились минами и по ночам все продолжали рыть и улучшать траншеи, ходы сообщения, землянки, блиндажи, вбивать новые колья проволочных заграждений, ставить еще и еще противотанковые и противопехотные мины. В ближних и дальних тылах, где стояли вторые эшелоны и резервы, шли, почти как в мирное время, занятия по боевой подготовке. А ночами, так же как и в главной полосе обороны, продолжались земляные работы. В штабах были давно разработаны планы отражения вражеского наступления. И теперь эти планы только уточнялись, дополнялись, наращивая и развивая в деталях, что и как должен делать каждый в различных условиях обстановки.

Тихо и спокойно было и в стане противника. Там, как доносила разведка, также росли новые траншеи и окопы, тянулись ряды колючей проволоки, проводились занятия и учения, что-то обсуждали и решали генералы и офицеры в штабах.

Наиболее оживленно было в дальних тылах и той и другой стороны. Между Полтавой, Харьковом, Белгородом, Сумами тучи пыли скрывали шоссейные и грунтовые дороги. На аэродромы прилетали все новые партии самолетов. По железным дорогам, забивая и так до предела забитые узловые станции, нескончаемым потоком шли воинские эшелоны. То же происходило, как сообщал штаб Центрального фронта, и в районе Орла, где готовилась к наступлению на Курск вторая ударная группировка немецко-фашистских войск.

В тылах советских войск — а тыл Воронежского и Центрального фронтов составлял, по существу, весь Курский выступ с центром в городе Курске — особенно напряженно было на дорогах. Несколько разбитых, с едва восстановленными мостами шоссейных и мощенных камнем дорог не могли вместить всего множества грузовиков, тягачей и повозок, бесконечным потоком тянувшихся по ночам из Курска и в Курск, где был один-единственный пункт, принимавший железнодорожные эшелоны для двух фронтов. По праву сильного водители грузовиков и тягачей оттесняли конные повозки на обочины, прижимали их к кюветам, а иногда и вовсе сталкивали с дороги.

Ездовые, плюнув на проторенные дороги, где властвовала техника, поворачивали своих коней в стороны и ломились напрямую через поля, балки, холмы и увалы. Так появился тот словно заколдованный лабиринт бесчисленных дорог, во всех направлениях исхлеставших всю территорию Курского выступа. Над этим лабиринтом, так и не сумев разгадать его, всю весну и лето ломали головы лучшие немецкие разведчики. Что творилось там, где сорока-пятидесятилетние советские ездовые, эти степенные, внешне неторопливые и всегда удивительно разношерстно одетые солдаты, прекрасно ориентировались, даже в пыли и кромешной тьме безошибочно отыскивая свои части и подразделения.

8 июня Государственный Комитет Обороны, выполняя просьбу командования Воронежского фронта, принял решение о строительстве железнодорожной ветки Старый Оскол — Ржава. Для сооружения новой трассы было отведено два месяца. 15 июня почти двадцать тысяч трудящихся Курской области вышли на строительство. Одновременно по всей линии протяженностью в девяносто пять километров закипела работа.

Генерал Решетников после трехсуточной поездки вернулся в Обоянь рано утром. Он рассказал Бочарову, что видел в войсках, и, взглянув на его бледное, желтое от недосыпания и работы лицо, с нескрываемой теплотой сказал:

— Поезжайте-ка, Андрей Николаевич, обвейтесь ветерком, вдохните свежего воздуха, а я в штабе покорплю. Задание простое: Генштаб требует проверить, как идут работы на строительстве железной дороги. Ну, что делать, объяснять вам нечего. Садитесь в машину и — аллюр три креста!..

* * *

Всякий раз, когда генералу Решетникову приходилось наблюдать важные события или самому участвовать в них, у него возникало неодолимое желание хоть на какое-то время остаться в полнейшем одиночестве и все спокойно обдумать. Такое настроение охватило его и сейчас. Проводив Бочарова, он уединился в своей комнате с открытым оконцем.

На карте в пространстве между Орлом, и Белгородом в расположение противника врезался наш огромный стальной щит, глубиною более двух сотен километров и почти столько же в поперечнике. И вот противник замахнулся на этот щит двумя огромными молотами.

Конечно, и мы создали оборону, какой еще никогда не было. Это сплошные укрепления и заграждения, это сплошной огонь, многослойный, всех видов, и с земли и с воздуха. Но противник, конечно, будет наступать на узких участках фронта и на этих участках создаст огромное превосходство в силах. И прежде чем наступать, обрушит на эти участки всю массу своего огня. А это же десять тысяч орудий и минометов, две тысячи самолетов! На узких участках они же могут смять все живое, до крохотного муравья. И когда все будет смято огнем, ринутся в атаку больше двух тысяч танков. В наступление перейдет почти миллионная армия.

Лев Толстой писал, что исход борьбы решается стечением бесчисленного множества случайностей. Могут ли случайности, не просто случайности, а случайности роковые, определить ход событий здесь, под Курском? Да, могут, если их допустить, эти случайности. В том-то и смысл всего, что мы делали, делаем сейчас и будем делать в ходе борьбы, чтобы не допустить случайностей, чтобы все рассчитать и подготовить точно, с учетом всяческих неожиданностей и, когда развернутся события, быть готовым ответить на любой удар противника, в любом месте, в любое время.

Но все ли мы правильно рассчитали, все ли сделали, все ли подготовили? Эта тревожная мысль овладела всем существом Решетникова. Он вновь и вновь вспоминал все, что видел в войсках, просматривал свои записи, сводки управлений и отделов штаба фронта, перечитывал и изучал планы обороны армий, корпусов, дивизий. Сделано, казалось, все, что нужно, и все, что было возможно. Но, снова вспомнив, что наступать-то будет не какая-то группировка из десяти или нескольких десятков тысяч солдат, а почти миллионная армия с огромной массой техники, Решетников опять уходил в тяжелые раздумья.

Под вечер 25 июня Решетников вышел из дома и увидел Ватутина. В последние недели Ватутин и Хрущев почти все время находились в войсках, лишь ненадолго появляясь в штабе фронта, чтобы отдать новые распоряжения и проверить, как идет работа фронтового управления. Видимо, и сейчас, весь запорошенный серой пылью, Ватутин только что вернулся из длительной поездки. Он неторопливо вышел из вездехода, направился было к своему дому, но, увидев Решетникова, остановился.

— А я все по вашим следам ездил, — здороваясь, с усмешкой сказал он. — Куда ни приеду: был, говорят, генерал Решетников, все изучал, проверял, даже обнюхивал. Просто покоя от вас нет. Ну, что нового, интересного? — погасив усмешку, взял он Решетникова за локоть.

— Что у меня нового, товарищ командующий? Все новое у вас.

— Да, новое, новое, — остановясь, задумчиво проговорил Ватутин, — кругом все новое, а старое лишь одно: ожидание, когда все начнется.

Он смолк, прошел еще несколько шагов и с протяжным вздохом сказал:

— А начнется скоро, по всему чувствую, очень скоро.

— И как ваше самочувствие? — не удержался от вопроса Решетников.

— Это что, спрашиваете как представитель Генерального штаба или как бывший сослуживец сослуживца? — прищурясь, усмехнулся Ватутин.

— Как ученик учителя, — шуткой на шутку ответил Решетников.

— Не дай бог, чтобы у всех учителей такие настырные ученики были, — засмеялся Ватутин и, склонясь к Решетникову, тихо продолжал: — Игорь Антонович, только вам, как старому сослуживцу… Миллион сомнений. Голова пухнет. Знаю, что все готово, сделано, что было возможно. Но если бы я один, сам все делал. А тут же десятки тысяч людей, и каждый не просто учетная единица, а человек, стоящий на определенном месте, которое в ходе борьбы не должно быть пусто. Вот влить бы в каждого мою уверенность, что противник будет разбит, и я бы суток двое, а то и больше спал без просыпу. Только об этом в Генштаб ни-ни!.. — шутливо погрозил он пальцем. — А то скажут: «Ишь, Ватутин рассиропился!» Это, кажется, ваш Бочаров? — показал Ватутин на выскочивший из переулка вездеход.

— Он, — ответил Решетников, — на строительство ветки ездил.

— Это очень интересно. Попросите его сюда.

Решетников махнул рукой Бочарову, но тот, видимо, не заметил, и вездеход продолжал катить по улице.

— Ах, какой невнимательный! — нетерпеливо проговорил Ватутин и сам решительно замахал рукой.

Теперь Бочаров увидел и Ватутина и Решетникова. Вездеход резко повернул и с разбегу остановился.

— Ну что, как там, на строительстве? — еще не дав выйти из машины Бочарову, торопливо спросил Ватутин.

— Удивительные дела, товарищ командующий! — взволнованно заговорил Бочаров.

— Работы идут по всей трассе? — перебил его Ватутин.

— По всей. От самого Оскола и до Ржавы, — ответил Бочаров и, вновь вспомнив все, что видел, сбился с делового тона и продолжал уже по-прежнему взволнованно и горячо: — Женщины, старики, подростки, а работают, как самые сильные мужчины. Дневная норма — три с половиной кубометра земли выбросить, а выполняют по шесть, по семь кубов. И все горят только одним: скорее, скорее сделать дорогу.

— Люди, наши люди! — напряженно слушая Бочарова, вполголоса проговорил Ватутин.

— Вчера по всей трассе митинги прокатились. Стихийные, никто не организовывал. В один голос все требуют: сократить сроки строительства и дорогу пустить на месяц раньше.

— На месяц раньше? — с удивлением и радостью переспросил Ватутин.

— Так точно! Пустить поезда не 15 августа, а 15 июля.

— Но это реально? — тревожно спросил Ватутин.

— Мы с руководством строительства все подсчитывали. Если не на месяц, то дней на двадцать можно сократить срок. С земляными работами люди справятся. Главное — материалы. Рельсы, шпалы, костыли.

— Так, так. 15 июля, — в раздумье повторил Ватутин. — 15 июля… Это же превосходно! — воскликнул он. — А с материалами мы нажмем. Бросим саперов снимать рельсы с бездействующих линий, готовить шпалы. Да, да! 15 июля!

— Товарищ командующий, — выждав, когда смолк Ватутин, продолжал Бочаров, — с питанием плоховато. Люди на десятки километров оторвались от своих домов. Питаются всухомятку, чем придется. Хорошо бы несколько кухонь походных подбросить.

— Сейчас же прикажу. Кухни, продукты, поваров своих — все бросим. Это же великое дело! Вот молодцы, вот герои! Да как же нам-то воевать спустя рукава? — разгоревшимися глазами глядя то на Бочарова, то на Решетникова, взволнованно сказал Ватутин. — Женщины, подростки, старики душу свою вкладывают… Да если мы не остановим противника, дадим ему хоть на шаг продвинуться… Это же не просто позор, а предательство, измена своему народу!

Невысокий, плотный, с взволнованным лицом, он был совсем не похож на того строгого, сурового Ватутина, каким знал его Решетников. Видимо, все, что скопилось у него в эти напряженные недели подготовки обороны, выплеснулось сейчас, заставив его говорить совсем не так, как он говорил обычно.

— И мы выдержим! — жестко, с яростью в голосе продолжал Ватутин. — Выстоим и раскромсаем их вчистую, наголову разгромим! Конечно, трудно будет, — приглушенно вздохнул он, — возможно, невыносимо трудно, но все нужно преодолеть и устоять. Эх, еще бы недели две, хоть недельку, и тогда… Но едва ли дадут они нам эту неделю. Вот-вот начнется. Но все равно ничего у них не выйдет. Ничего!

Решетников ловил каждое слово, каждый взгляд Ватутина, и его недавние сомнения таяли, словно дым под порывами буйного ветра. Только вернувшись к себе и взглянув на карту, на расчеты сил противника, он полным тревоги голосом задумчиво проговорил:

— А наступать-то на Курск будет миллионная армия!..

Часть вторая

I

Утром 2 июля командующие Воронежским и Центральным фронтами получили шифрованную телеграмму Ставки Верховного Главнокомандования:

«Решительное наступление противника на Курск может начаться в период между третьим и шестым июля. Все войска немедленно привести в полную боевую готовность».

* * *

Тревожна и томительна на позициях советских войск под Курском была ночь на 4 июля — вторая ночь ожидания начала вражеского наступления. После захода солнца прошла, казалось, вечность, а ночной сумрак, несмотря на угасавшую с востока россыпь звезд, все еще упорно держался, сгущаясь в вышине и переходя в сплошную тьму на западе. Нерушимая тишина сковала все сплошь изрытое, густо заполненное людьми и техникой огромное пространство Курского выступа. Даже неизбежные спутники ночи — осветительные ракеты — и те не тревожили грозную тишину и сжимающий сердце предрассветный мрак.

В темном, напоенном свежим запахом сосны пулеметном дзоте с узкими проемами трех бойниц было душно, и разморенные ожиданием и бессонницей Гаркуша, Ашот и Алеша выбрались в ход сообщения. У пулемета остался сам сержант Чалый.

Все трое, лежа на отдававшей сыростью земле, молчали. Даже неугомонный Гаркуша, балагуривший всю первую половину ночи, притих.

Алеша Тамаев то засыпал на мгновение, то встряхивал головой, отгоняя сонливость, и опять, не в силах преодолеть дремоту, забывался. Он не помнил, сколько продолжалось такое полусонное состояние, и очнулся окончательно от мягкого, ласкающего света, властно заполнившего сырую траншею.

«Спокойно, тихо, значит немцы не перешли в наступление», — подумал он и так обрадовался этой мысли, что сонливая расслабленность мгновенно исчезла и все тело, словно под действием наплывавшего света, налилось свежей бодростью. Полежав еще немного, Алеша отбросил шинель, поднялся и пошел в дзот.

— Что не спишь? — мягко спросил его сержант Чалый.

— Утро уж больно хорошее, — ответил Алеша, вставая у правой амбразуры.

— Да, утро на редкость, — согласился Чалый. — Смотри, туман-то стелется, как бархатный, так и хочется рукой потрогать.

В узкий просвет бойницы открывалось изученное до мелочей обширное поле с грядой высоток, занятых нашим боевым охранением, и отлогими, уходящими куда-то к Белгороду холмами, на которых в бивших снизу лучах молодого солнца черными змеями петлялись траншеи противника. Обычно отсюда, где находился пулеметный дзот, было хорошо видно наше боевое охранение и смутно темнели вражеские позиции. Сейчас же, наоборот, низкие волны белесого тумана затопили наши окопы и траншеи, а яркий свет солнца словно специально напоказ оголил черные траншеи, перепутанную паутину проволочных заграждений перед ними, уходящие за холмы изломанные нити ходов сообщения и округлые пятна воронок от взрывов снарядов и мин.

— Словно вымерло все, — видимо, как и Алеша, с любопытством рассматривая вражеское расположение, проговорил Чалый. — То палили день и ночь, как осатанелые, а то четверо суток и не шевелятся. Хитрят фрицы, явно в заблуждение вводят. Но ничего не выйдет, — погрозил он кулаком. — Пусть сунутся! А в общем-то, — внезапно оборвав дружеский разговор, сердито закончил Чалый, — идите отдыхать. Через два часа на дежурство к пулемету.

Алеша послушно ушел в ход сообщения и прилег рядом с безмятежно спавшими Гаркушей и Ашотом.

Утро разгоралось все ослепительнее и ярче. Неуловимо исчезала ночная сырость, и землю окутывало нежное тепло. Вокруг по-прежнему царил нерушимый покой. Алеша закрыл глаза и до самого завтрака спокойно проспал. Потом, сменив Ашота, два часа продежурил у пулемета и снова ушел отдыхать. А вокруг все так же сияло жаркое, слепящее солнце, нежилась знойная тишина, беззаботно синело высветленное бездонное небо. Только после обеда редкими островками поплыли крохотные облачка, бросая жидкие тени на разморенную землю.

В три часа дня Алеша снова заступил на дежурство. Вокруг все так же властно царило немое безлюдье.

— Привет земляку! — услышал он веселый голос Саши Василькова. — Как дежурится, Алеша? Что там фрицы, не шевелятся?

— Как сквозь землю провалились: и не слышно и не видно, — радуясь приходу Василькова, ответил Алеша. — А ты что, к нам или еще куда?

— Туда, в боевое охранение, — смахнув каску с головы, взъерошил белесые вихры Васильков, — в дзот, к нашим хлопцам из первого взвода. Махорка, говорят, у них вышла и газеты принести позабыли. А ты как? Как настроение?

— На «пять» с плюсом, — в тон веселому голосу комсорга сказал Алеша. — Вздремнули, подзакусили, и теперь хоть что!

— Правильно! Главное — носов не вешать и нюни не распускать. Ну, пока, вечером забегу.

Алеша всмотрелся в крохотный холмик, едва приметно желтевший почти перед самым проволочным заграждением противника. Там скрывался дзот пулеметного расчета первого взвода, куда ушел Саша Васильков. Тени от облаков то закрывали холмик, и тогда он сливался с такой же выгоревшей до желтизны равниной вокруг, то открывали, выдавая спрятанный там дзот.

«Неужели знают немцы, что там стоит наш пулемет? — тревожно подумал Алеша. — Он же совсем близко от них, всего каких-нибудь сотни две метров».

Разморенную жарой тишь прорезал какой-то совсем неясный и смутный звук, совершенно чуждый привольному безмолвию и белесым облакам, так мирно и неуловимо плывшим по знойному небу. Насторожась, Алеша прислушался и через секунду не слухом и не сознанием, а всем, что скопилось в нем за эти двое тревожных суток, совершенно отчетливо и ясно понял: идут немецкие самолеты.

— Воздух! — прокричал кто-то совсем рядом, и этот полный беспокойства возглас в разных местах тут же повторили несколько голосов.

Самолеты еще не показались, но было слышно, что идут не один, не два и не пяток, а множество самолетов. И это, несомненно, была не какая-нибудь разведка или очередной беспокоящий налет, а начало большого наступления.

— Расчет, в укрытие! — звонко прокричал Чалый и, вбежав в дзот, сердито кинул Алеше: — В блиндаж!

— Так я же дежурный, товарищ сержант, — заговорил было Алеша, но Чалый метнул на него такой взгляд, что Алеша пулей выскочил в ход сообщения. Он хотел сразу же нырнуть в блиндаж, но любопытство пересилило, и он, став в углу траншеи, всмотрелся в помутневшее небо. В разных местах резко и отрывисто застучали зенитки, и тут же из-за обширного с холодной синевой облака выплыла первая стая бомбардировщиков. Их было не менее тридцати, а из-за облака доносился гул еще множества моторов. Такого большого количества бомбардировщиков Алеше еще не приходилось видеть.

— Сбит! — вскрикнул он, увидев, как шедший впереди бомбардировщик накренился, повернул в сторону и резко пошел вниз. Когда за ним, так же ревя моторами и валясь набок, ринулись и другие бомбардировщики, Алеша замер и на мгновение закрыл глаза. Это было излюбленное фашистами выстраивание в круг перед заходом в атаку.

Зенитки били все ожесточеннее и чаще. Широкую полосу неба испятнали белесые шапки взрывов. Один самолет вывалился из круга и густо задымил. Вспыхнули и косо пошли к земле еще два бомбардировщика, потом еще один, но остальные, словно связанные невидимыми нитями, один за другим с оглушающим ревом ныряли к земле. Темными каплями, неуловимо разрастаясь в размерах, полетели вниз бомбы. Разом вздрогнула, сотряслась земля. Там, где располагалось наше боевое охранение, огненно-черным разливом полыхали взрывы.

Еще ревели и взвывали бомбардировщики, а вой и грохот бомб прорезали новые резкие и частые взрывы.

Гаркуша первым из всего расчета устремился к просвету амбразуры. Впереди по-прежнему взрывы кромсали землю, но дыма и пыли стало меньше, и в грязном сумраке вновь открылись позиции нашего боевого охранения. Всего-навсего за какие-то десять минут они стали неузнаваемы. Вся неширокая полоса самой ближней от противника земли, где совсем недавно весело зеленела ревниво оберегаемая солдатами молодая травка, была теперь сплошь черной.

Глядя на эту избитую и развороченную взрывами полоску земли, пулеметчики молчали. Среди поредевших взрывов снарядов и мин теперь уже отчетливо различался гул танковых моторов, перемешанный с лязгом гусениц и треском автоматной и пулеметной стрельбы. Подобно самой крутой штормовой волне на море, нарастая и тяжело переливаясь, шум этот неудержимо надвигался, густел, грозя накрыть и смести все, что окажется на его пути.

— Эх! — не выдержал Гаркуша. — И прет же адская сила!

Чалый искоса взглянул на него и, ничего не сказав, обнял сгорбленные плечи неотрывно смотревшего в амбразуру Ашота.

— Вот они! — воскликнул Алеша, увидев, как из лощины вынырнули вначале темные купола башен, а через мгновение валко и грузно выползли и сами танки, тянувшие хвосты пыли. За ними врассыпную бежали пехотинцы. Весь сжавшись и похолодев от вида этой лавины машин и людей, Алеша продолжал отыскивать тот самый желтоватый бугорок, куда ушел Васильков, и никак не мог найти его. Видно, что с дзотом и с теми, кто укрывался в нем, все кончено. Эта мысль была так мучительна, что Алеша громко прошептал:

— Эх, Саша, Саша!

— Напоролись! — свистяще прошептал Чалый и, гордо показывая рукой в амбразуру, воскликнул: — Молодцы саперы! Первые фрицев угостили. Видал, видал, крутятся! — уже во весь голос кричал он. — Славно миночки сработали!

Наткнувшись на минные поля, фашистские танки замедлили ход, остановились, потом, неуклюже переваливаясь и отстреливаясь, поползли назад. На минном поле остались четыре недвижно застывшие машины и семь огромных, истекающих жирным дымом костров. С отходом танков, словно провалясь сквозь землю, исчезла и пехота. В помутневшем небе вновь нудно завыли фашистские бомбардировщики, и на истерзанную взрывами полосу боевого охранения вновь посыпались бомбы. С еще большим ожесточением била и артиллерия. Даже в километре от позиций боевого охранения, куда обрушился весь шквал вражеского огня, дзот расчета Чалого дрожал и скрипел бревнами. Пулеметчики угрюмо смотрели на то, что творилось впереди.

— Чалый! — крикнул, заглянув в дзот, Козырев. — Одного человека на помощь санитарам!

— Тамаев, бегом? — словно давно ожидая этого распоряжения, крикнул Чалый и вновь прильнул к амбразуре.

В изгибе хода сообщения, куда вслед за Козыревым прибежал Алеша, лежал, желтея обескровленным лицом, пожилой усатый пулеметчик. Ему, видимо, было так тяжело, что он даже не открыл глаз, когда Козырев поднес к его запекшимся губам горлышко фляги.

Он судорожно отпил несколько глотков и, дрогнув совсем черными веками, с трудом проговорил:

— Помощь послать надо комсоргу-то нашему. Один в дзоте остался…

— Жив Саша Васильков, жив? — склоняясь к самому лицу раненого, нетерпеливо спросил Алеша.

— Там он, с пулеметом остался… Послать надо к нему. Одному-то беда: ни ленту подать, ни патроны поднести.

— Пошлем, ты не волнуйся, обязательно пошлем, — гладя синюю руку раненого, успокаивал Козырев.

— Товарищ старший сержант, разрешите мне к Василькову, я быстро, — с жаром сказал Алеша, но Козырев суровым взглядом остановил его и показал на раненого.

— Поднимай-ка осторожно, на медпункт понесли.

Пока Козырев и Алеша несли на медпункт раненого, бой ни на мгновение не утихал. По-прежнему ожесточенно били артиллерия и минометы; гулко ахали наши тяжелые гаубицы и пушки; шквалом из края в край перекатывалась пулеметная и автоматная трескотня; отрывисто и резко били танковые пушки. Только в небе стало заметно тише. Едва появлялись бомбардировщики, как встречь им бросались советские истребители и разгоняли их еще на подходе к линии фронта.

Когда Алеша вернулся в дзот, никто из троих пулеметчиков даже не взглянул на него. Все они, не то восхищенные, не то подавленные, напряженно смотрели в амбразуры.

— Товарищ сержант, — обратился Алеша к Чалому, — там в боевом охранении комсорг наш, один с пулеметом, я просился на помощь ему.

— Поздно помогать Василькову, — хрипло выдохнул Чалый.

— Как, — вскрикнул Алеша, — погиб?

— Танк, танк давить его полез! — отчаянно прошептал Ашот и отодвинулся, давая Алеше место у амбразуры.

— Вот парень! — воскликнул Гаркуша. — Две атаки один отбил! Сколько он их накромсал там! Сейчас и танку влепит горяченького!

Знакомый холмик, окруженный черными провалами воронок, все так же упорно желтел выгоревшей на солнце травой. Алеша замер: прямо к холмику полз танк. Это был, несомненно, «тигр». Он не вел огня ни из пушки, ни из пулемета. Расстояние между танком и холмиком неумолимо сокращалось.

— Сейчас, сейчас ударит Саша гранатой, потом бутылкой, — забыв обо всем, шептал Алеша. Но черный танк подошел вплотную к холмику, вполз на него и, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, начал кромсать уцелевшую желтизну.

— Да куда же смотрят наши артиллеристы? — отчаянно закричал Гаркуша. — Трубадуры разнесчастные! Фасонить только, на марше в машинах да на лафетах раскатывать! Пехоту бедную танки давят, а их и в помине нет!

— Да куда бить-то? Там же свой, наш человек сидит, — укоризненно сказал Чалый.

— Эх! — со всей силой ударил Гаркуша кулаком по стене. — Где он теперь, человек-то? Был — и нету!

Видимо, так решили и артиллеристы. Тяжелые снаряды прошелестели в воздухе, и вокруг холма взметнулись снопы пламени и дыма. «Тигр» еще крутнулся, теперь уже по совсем черному месту, резко развернулся и на полной скорости пошел назад.

— Да бейте же, бейте, уйдет, гад! — кричал Гаркуша.

Словно услышав его мольбу, несколько фонтанов дыма и пыли окутали «тигра», и сразу же ахнул сотрясающий взрыв. Когда дым рассеялся, на месте «тигра» сочилась пламенем темная груда.

— Это памятник тебе, наш комсорг, — сняв каску, тихо сказал Чалый, — от артиллеристов пока, но и мы свой воздвигнем, не хуже этого.

Давясь от слез, Алеша тоже снял каску и сквозь мутную пелену смотрел, как фашистская пехота поднялась и широкой цепью двинулась к тому месту, где недавно желтел знакомый холмик.

— Дай, дай резану! — рванулся к пулемету Гаркуша.

— Нельзя, — отстранил его Чалый, — наше время еще не пришло.

— К черту время! Душу отвести, кипит все!

— Бьет, сам бьет! — вскрикнул Ашот. — Жив, значит, Саша, жив Саша!

Там, где только что ползал «тигр», частыми вспышками мелькали коротенькие язычки пламени, и пехота вразброд, пятная упавшими землю, побежала назад.

— Давай им, Саша! — кричал Гаркуша. — Круши паразитов, щоб на веки вечные угомонились!

Но радость была слишком короткой. На холмик вновь обрушился шквал огня. Через полчаса, в предзакатных лучах солнца, пехота поднялась в атаку. Холмик безмолвствовал.

II

Генерал Ватутин, грузно облокотясь на стол, долго смотрел на расстеленную перед ним оперативную карту, в раздумье едва слышно постукивая карандашом. Сидевший рядом с ним Хрущев, склонив крупную, отливавшую серебром голову, бросал короткие взгляды то на командующего и его карту, то на окруживших второй стол генералов управления фронта, то на заслонявших ближнее окно командующих воздушной и танковой армиями генералов Красовского и Катукова.

— Все ясно, товарищ командующий! — не выдержал молчания живой, подвижной, с загорелым дочерна худощавым лицом Катуков. — Противник начал решительное наступление. Это несомненно. Он уже бросил в бой свыше ста танков, а это не шуточки.

Ватутин искоса взглянул на командующего танковой армией и еще сосредоточеннее всмотрелся в карту. Хрущев резко расправил широкие плечи и, прищурив глаза, отрывисто сказал:

— Значит, нужно наносить удар всей мощью нашей артиллерии?

— Никакого сомнения! — воскликнул Катуков и, помолчав, пояснил: — Конечно, главные силы противник в бой еще не ввел. Это, всего вероятнее, наступление передовых частей с целью борьбы с нашим боевым охранением и выхода к переднему краю главной полосы обороны. А основные силы противника ждут результатов боя передовых частей. Вот сейчас-то, — вновь, возвысив голос, разгорячился Катуков, — сейчас-то и нужно обрушить на них всю мощь огня нашей артиллерии. Тем более что у нас давно уже все спланировано, подготовлено и пристреляно. Один сигнал и…

Катуков с силой взмахнул рукой и с еще большей силой опустил ее вниз.

— Горячий народ танкисты, — не отрываясь от карты, хмуро проговорил Ватутин. — Чуть что заметил, размахнулся, не раздумывая, и тресь! А если противник главные силы еще не подвел? — встав из- за стола и подходя к Катукову, строго продолжал Ватутин. — Если это не решительное наступление, а только попытка ввести нас в заблуждение? Тогда что? Ударить по пустому месту?

— Это исключено, — выдержав настойчивый взгляд Ватутина, воскликнул Катуков. — Нам хорошо знаком почерк и самого Манштейна и командующего четвертой танковой армией генерала Гота. По всему видно, это начало большого наступления, а не случайный бой. И чтобы сорвать это наступление, нужно бить.

— Да, — устало потирая ладонью широкий лоб, проговорил Хрущев, — более шестисот наших орудий и минометов будут участвовать в контрподтотовке… Даже пять минут огневого шквала — это почти двадцать тысяч снарядов и мин. Двадцать тысяч, — повторил он и смолк.

Тревожная тишина замерла в просторном кабинете, ярко освещенном лампочкой походной электростанции. Только за темными шторами от далекого гула канонады тонко позванивали стекла.

— Но не в этом дело, — прервал тягостное молчание Хрущев, — боеприпасов у нас хватит. Это не сорок первый и не сорок второй годы. Мы не пожалеем ни двадцать, ни сорок, ни сто тысяч снарядов и мин. Главное — сорвать наступление противника или хотя бы ослабить силу его первых ударов.

Ватутин опять склонился над картой, потом пристально посмотрел на Катукова, на командующего артиллерией фронта и, услышав гудок телефона, взял трубку. Он долго слушал, карандашом набрасывая что-то на карту, и, положив трубку, сказал:

— Противник атаки прекратил. Продолжается только ружейно-пулеметная перестрелка. Из глубины вражеского расположения доносится шум моторов.

— Совершенно ясно! — не удержался от реплики Катуков. — Главные силы подтягивают.

Ватутин взглянул на него и, недовольно поморщась, отвернулся.

— А что происходит на Центральном фронте? — вполголоса спросил Хрущев.

— Да, это очень важно, — сказал Ватутин и позвонил по телефону, — соедините меня с Рокоссовским, только быстро. Добрый вечер, Константин Константинович, — через минуту вновь заговорил Ватутин. — Да, да. Успокаивается. Атаки прекратил. В глубине шум моторов. Да, силы бросил сравнительно небольшие, но атаки были весьма упорные. Кое-где сбил боевое охранение. А у вас что? Да! — и удивленно и радостно протянул Ватутин. — Так, так. Это очень важно. Спасибо. Доброй ночи.

Он торопливо положил трубку и, подойдя к Хрущеву, взволнованно сказал:

— Очень важная весть. Разведчики Центрального фронта у села Тагино столкнулись с группой немецких саперов. Они проделывали проходы в минных полях. Одного сапера удалось захватить. На допросе он показал, что утром, в два часа по европейскому времени, после короткой артподготовки немецкие ударные группировки переходят в решительное наступление на Курск.

— Значит, наши предположения и расчеты верны, — проговорил Хрущев. — Двойной удар на Курск с севера и с юга. А здесь они начали наступать раньше только потому, что у нас сильное боевое охранение и большое расстояние до главной полосы обороны.

— Именно поэтому, — согласился Ватутин и, отодвинув карту, решительно заключил: — Раздумывать больше нечего. Нужно бить всей мощью артиллерии.

III

Саша Васильков хорошо знал секторы обстрела из всех трех амбразур и соседние огневые точки, но сейчас, оставшись в дзоте один, никак не мог сообразить, что происходит вокруг и что нужно делать. Частые тупые удары сотрясали землю. Скрипел и потрескивал бревенчатый накат над головой. В просветы амбразур наползал едкий, вонючий дым. По привычке, подсознательно понимая, что спасение только в оружии, Саша схватился за рукоятки пулемета к слезящимися глазами всмотрелся в среднюю амбразуру. Метрах в двухстах впереди, в рыжих зарослях бурьяна отчетливо виднелась густая цепь лежавших на земле вражеских пехотинцев.

— Вот они! — прошептал Саша, и пальцы невольно потянулись к гашетке спуска.

«Рано, рано! Как вскочат, так ударю», — сам себе приказал он, и это сразу же подсказало ему, что нужно делать. Он подтянул к пулемету оставшиеся коробки с лентами, уложил их поудобнее, раскрыл и, не отводя взгляда от рыжего бурьяна, замер. Гул канонады не утихал. Один за другим вспыхивали взрывы и позади вражеских пехотинцев.

— Наши, наши бьют! — закричал Саша и от неожиданной мысли смолк.

«А если и справа и слева наших никого не осталось? Обойдут тогда немцы и ходом сообщения с тыла ворвутся в дзот».

— Все равно держаться! — сквозь зубы прошептал Саша. — Бить, пока есть патроны! А будут обходить — наши помогут.

Незаметно, словно откатись куда-то, гул канонады стих, и в бурьяне, торопливо вскакивая, засуетились пехотинцы.

— Не спеши, не спеши! — опять остановил себя Саша, до боли в пальцах стиснув рукоятки пулемета. — Вот теперь огонь! — прокричал он, когда атакующая цепь гитлеровцев выскочила из бурьяна.

Пулемет мягко задрожал в руках и вдруг смолк.

— Задержка! — вскрикнул Саша и, взглянув на приемник, облегченно вздохнул. В горячем порыве он не заметил, как одной очередью выпустил целую ленту.

Он вновь зарядил пулемет и, склонясь на земляную площадку, всмотрелся в амбразуру. Цепи фашистских пехотинцев как не бывало. Только в низине подозрительно качались рыжие макушки сорняков.

И снова дым, пыль, сплошной грохот окутали дзот. Один за другим четыре страшных взрыва ахнули совсем рядом, и тугая, горячая волна отбросила Сашу к стене. Он с трудом поднялся, раздвинул слипшиеся веки и, увидев, что пулемет цел, схватился за рукоятки. Там, в низине, выскакивая из бурьяна, опять выстраивались в цепь фашистские пехотинцы. Сдерживая дрожь в руках, он поймал на прицел самую ближнюю группу пехотинцев и нажал спуск. С поразительной отчетливостью он видел, как падали скошенные гитлеровцы, как остатки группы бросились в бурьян, и перенес огонь на другую группу. Он бил короткими, скупыми очередями, весь слившись с пулеметом и дрожа в такт его дробному перестуку. Он остановился, когда вся вражеская цепь исчезла и в ленте осталось десятка два патронов. Он обшарил весь дзот, но ни одной новой ленты не нашел. Только в углу валялся чей-то подсумок и в нем штук тридцать патронов. Саша поспешно вставил их в ленту и прильнул к амбразуре. В лучах клонившегося к горизонту солнца все еще плавали рваные клочья дыма. По всему фронту суматошилась беспорядочная стрельба, то чаще, то реже ухали взрывы, доносился приглушенный рев моторов и лязгающий скрежет гусениц. Впереди же дзота было пустынно и удивительно тихо.

«Значит, атаки отбиты и наступление сорвано», — облегченно подумал Саша и вдруг заметил что-то темное, выползавшее из низины. В горле мгновенно пересохло, и шершавые губы никак не могли поймать горлышко фляги. Он с трудом поборол волнение, выпил воды и теперь отчетливо рассмотрел неторопливо выползавший прямо к дзоту окутанный дымом и пылью длинноствольный танк.

«Тигр», — мгновенно сообразил Саша, — навалится на дзот, как скорлупу раздавит».

Он лихорадочно оглядел стены, потолок и, сам не зная зачем, постучал кулаком по сосновым бревнам. До «тигра» оставалось метров двести. Тяжело дыша, Саша рванулся к пулемету, но, взглянув на бревенчатый потолок, бросился к выходу. Он хорошо помнил, что метрах в тридцати от дзота была ниша, прикрытая сверху толстым слоем земли.

«А пулемет?» — подумал он и, вернувшись в дзот, стащил пулемет с площадки, подхватил коробку с лентой и ходом сообщения пополз к нише. Танк ревел и громыхал уже совсем рядом. Вдруг что-то затрещало, рев мотора на мгновение усилился, и Саша понял, что это рухнул раздавленный дзот. Он ожидал, что танк пройдет дальше, навалится на нишу, но мотор взвывал на прежнем месте. Выглянув из ниши, Саша увидел, что всего в полусотне метров от него, крутясь на одном месте, «тигр» кромсал гусеницами землю с торчавшими обломками бревен.

— Сейчас… Гранатами… Я тебя угощу, — задыхаясь, прошептал Саша. Но гранаты остались там, в раздавленном дзоте. В отчаянном порыве он стиснул кулаки и, взглянув на восток, с мольбой прошептал:

— Да ударьте же, ударьте, пока он крутится!

Тугой нарастающий свист и обвальный грохот придавили Сашу к земле. Все потонуло в бездонном забытьи. Когда он опомнился и выглянул из ниши, над растерзанным дзотом грудилась бесформенная куча черных обломков с куском повисшей вниз ребристой гусеницы. От истоптанного бурьяна вразброд вновь надвигалась цепь фашистской пехоты.

Напрягая все силы, Саша вытащил из ниши пулемет, поставил его на бруствер и, не маскируясь, ни о чем не думая, ударил по набегавшим пехотинцам. Пулемет послушно прострочил и смолк. Патронов больше не было. Саша выхватил замок пулемета и ходом сообщения побежал назад. Совсем рядом зловеще всплеснулось пламя. Саша пошатнулся и, не успев понять, что случилось, от второго взрыва рухнул на дно хода сообщения.

Очнулся Саша от резкой боли в плече. Он поднял отяжелевшую голову, с трудом раздвинул веки и ничего не увидел.

«Ослеп», — опалила его сознание отчаянная мысль. Он, едва владея собой, встал на четвереньки, хотел было подняться, но острая боль пронзила все тело и опять придавила его к земле. С трудом повернувшись на бок, он откинул голову и чуть не закричал. В темной вышине ослепительно сияли звезды.

«Вижу, вижу!» — беззвучно шептал он распухшими губами, жадно вглядываясь в ночное небо. Боль в плече и во всем теле стихла, и нестерпимо хотелось пить. К счастью, фляга уцелела. Он отцепил ее от ремня, всем ртом схватил горлышко и, захлебываясь, вытянул последние остатки воды. Где-то недалеко послышались глухие немецкие голоса. Саша тревожно огляделся по сторонам. Вокруг густела сплошная чернота. Саша протянул руку и нащупал сначала одну, а потом другую земляные стены. Впереди и позади было пусто.

«Ход сообщения», — догадался он и сразу же вспомнил все, что было с ним. Немецкий говор звучал все так же глухо, не удаляясь и не приближаясь.

Саша напряг все силы, стиснул зубы и, приподнявшись, осторожно пополз от голосов в противоположную сторону. Дно хода сообщения заметно спускалось. Впереди была лощина, та самая лощина, что отделяла передний край главной полосы обороны от боевого охранения. Теперь Саша отчетливо понимал, где он и что с ним. Нужно преодолеть всего метров восемьсот, и он спасен.

На востоке по всему простору нашей обороны разом вспыхнуло множество цветных ракет и праздничным фейерверком расцвело ночное небо. И сразу же оттуда, где все взлетали и взлетали ракеты, в разных местах полыхнули зарева и над землей в сторону вражеских позиций понеслись огненные хвосты реактивных мин.

«Катюши» бьют, — прошептал Саша и в порыве радости выпрямился во весь рост. — А вот и пушки ударили, гаубицы… Наши, наши наступают! Теперь фрицам капут!

Сразу стало легко и просторно. Боль отхлынула, и Саша вздохнул полной грудью. В блаженном оцепенении он не замечал ни грохота взрывов, ни вспышек и отблесков неровного света, ни свиста снарядов и мин над собою.

— Что это? — с отчаянием вскрикнул он, не понимая, что случилось. На землю свалилась страшная, опустошающая тишина. Вокруг густела непроглядная тьма.

— Почему, почему наши стрелять перестали? Неужели опять немцы будут наступать? — отчаянно прошептал Саша, рванулся вперед и упал, теряя сознание.

IV

— Вот и все! Жаль, только мало, всего пять минут, — устало сказал Поветкин и, расстегнув ворот гимнастерки, всмотрелся в бледно озаренные пожарами вражеские позиции.

Что сейчас творилось там? Почти шесть часов танки и пехота противника рвались к нашей обороне. Они выбросили тысячи снарядов и мин, отчаянно бомбили авиацией и все же не смогли полностью сбить наше боевое охранение и выйти к переднему краю главной полосы обороны. А теперь, когда они получили в ответ хотя и пятиминутный, но такой мощный огневой удар, что же думают делать они теперь? Откажутся от наступления? Нет! Едва ли! А может, наш огневой удар нанес им не так уж большой ущерб? Может, они еще не подвели главные силы, а тех, кто находился впереди, укрыли в надежных землянках и блиндажах? Это вполне вероятно. Тогда, как показал пленный немецкий сапер, главное начнется утром.

— Наши санитары вернулись, — подойдя к Поветкину, глухо проговорил Лесовых, — нашли двоих раненых, одного убитого. Василькова нигде — нет.

— Погиб, видимо, Саша Васильков, — с трудом выговорил Поветкин. — Один четыре атаки отбил. Даже «тигр» не сломил его. Андрей, напиши листовку о его подвиге — и в каждый взвод, обязательно в каждый взвод.

— К утру будет готово, — ответил Лесовых и умоляюще добавил: — Сережа, иди спать. Завтра будет еще труднее, нужно силы беречь.

— Нет. В эту ночь не до сна. Видишь, тьма какая, всякое может случиться.

Они плечом к плечу опустились на бруствер. С юга, из низины, наплывал едва уловимый не то шорох, не то гул, то стихая и обрываясь совсем, то вновь вырастая до отчетливых звуков работающих моторов.

— И все же ты иди хоть часик подреми, — настойчиво потребовал Лесовых. — В такой темноте они танками наступать не рискнут. Я здесь буду, чуть что — разбужу.

— Хорошо, — чувствуя, как от усталости слипаются веки, согласился Поветкин. — Сейчас одиннадцать, не позже часу ночи разбуди. Пусть ничего не случится, пусть тишина — все равно буди!

Сняв ремень и расстегнув ворот гимнастерки, он лег на топчан, закрыл глаза и, стараясь ни о чем не думать, решил немедленно заснуть. Усталое тело расслабло, в висках ощутимо пульсировала кровь, в голове туманилось, и горькая тошнота подступала к горлу.

Он уже совсем было задремал, но вспомнил, что не успел проверить, вернулись ли из дивизии машины с боеприпасами.

«Сейчас не пришли, утром подойдут. Боеприпасов хватит», — успокоил он себя, стараясь уснуть. Но один за другим мелькали отрывки беспокойных мыслей. Он не отгонял их, надеясь, что сон все переборет. Вновь вспомнились те же боеприпасы. Хорошо, что утром приказал как можно больше передать в подразделения, а остальные разделить на две части. Сегодня немцы били артиллерией и бомбили так плотно, что если и завтра будет так, то какой-нибудь склад наверняка взорвется. Лучше было бы разделить боеприпасы не на две, а на три или даже на четыре части. А как там в подразделениях? Нервничают люди, волнуются. Конечно, нервничают. Сегодня за каких-то пять часов боя почти сто человек ранено, а завтра что будет? Хорошо, что Ирина Петровна смогла всех раненых отправить в медсанбат. Какая она ловкая, как быстро обрабатывает раненых! И руки у нее ловкие, нежные…»

С мыслями об Ирине Поветкин незаметно забылся тяжелым, беспокойным сном. Когда он проснулся, вокруг было темно и тихо. Тяжелая голова грузно вдавилась в подложенную шинель. Он зажег спичку и посмотрел на часы. Было без двадцати час. Он торопливо поднялся, подпоясал ремень, застегнул гимнастерку и вышел из землянки. В небе все так же безмятежно мерцали звезды. Где-то справа глухо стучала перестрелка.

— Ты что вскочил так рано? — сердито встретил его Лесовых.

— Освежился немного, и хватит. Теперь твоя очередь. Что противник?

— Минут двадцать, как шум моторов утих. В траншеях слышен говор, металлические стуки.

— Ну, иди спать.

— Полежать полежу, устал очень, — послушно согласился Лесовых, — но уснуть едва ли смогу.

Проводив Лесовых, Поветкин спустился в блиндаж, посмотрел в едва заметные просветы всех амбразур и, присев на ступеньку, закурил. Боль в голове понемногу утихла, и мысли опять потекли спокойно и ровно.

В два десять по плану должна начаться наша контрподготовка. Общий сигнал — серия красных ракет и слово «шквал» по телефону. Первыми бьют реактивные минометы. За ними вся артиллерия и минометы… А немцы шумят на переднем крае. Значит, пехота занимает исходное положение. А как начнется сама атака: напором массы танков или прорывом пехоты?

— Приполз, приполз! — обрывая мысли Поветкина, прокричал телефонист.

— Кто приполз? — подумав, что телефонист задремал и вскрикнул спросонья, рассердился Поветкин.

— Он приполз!.. Наш телефонист!.. Майор Бондарь! — захлебываясь словами, бессвязно выкрикивал телефонист.

— Куда майор Бондарь приполз? Какой телефонист? Говорите толком.

— Наш телефонист… Майор Бондарь говорит, Саша Васильков приполз.

— Быстро Бондаря вызывайте!..

— Васильков добрался до нашей первой траншеи. Ранен осколками в руку и в плечо. Ранение не тяжелое, но очень сильная контузия. Ничего не слышит и почти не может говорить, — как и всегда обстоятельно, доложил Бондарь.

— Немедленно носилки — и на полковой медпункт. Что противник?

— Совсем затих. Ничего не слышно и не видно.

— Вас, сам генерал!.. — тревожно прошептал телефонист, протягивая Поветкину вторую трубку.

— Не спите? — спросил Федотов. — Немного отдохнули? Это хорошо. У противника тишина? Ничего удивительного. Затишье перед бурей. Скоро будет сигнал, ждите.

Поветкин понял все, что хотел ему сказать генерал. Эта способность незримой связи между командиром и подчиненным всегда ободряюще действовала на Поветкина. Он чувствовал в такие моменты великую силу окружающего его коллектива, и все беспокойное, тревожное заменялось уверенностью, что все будет хорошо и именно так, как нужно.

— Ну, Сергей Иванович, — прощаясь, сказал генерал, — смотри в оба! И главное, не теряйся и помни, что рядом с тобой и позади тебя огромные силы.

— Ясно, товарищ генерал, все ясно! — взволнованно воскликнул Поветкин и, отдав трубку телефонисту, вышел из блиндажа.

Весь фронт лежал безмолвно, словно затаясь перед надвигавшейся грозой. Длинная стрелка наползала на цифру «12». Еще десять минут и…

Поветкин не успел закончить мысль, ослепленный множеством вспышек далеко в расположении противника. С глухим рокотом донеслись отдаленные раскаты, и сразу же, сотрясаясь, засвистел, застонал воздух, потом все раскололось множеством вспышек там, где оставалось наше боевое охранение.

— Опередили, — зло прошептал Поветкин и нырнул в блиндаж.

Вой и грохот все нарастали. Схватив телефонную трубку, Поветкин вызвал Бондаря.

— Что, что делается?

— Бьет по боевому охранению! — прокричал Бондарь. — Немного задевает передний край. Из немецкой траншеи выскакивают пехотинцы. Сквозь разрывы вижу танки. Они развертываются, движутся к нам…

— Спокойно! — во весь голос кричал Поветкин. — Не спешите открывать огонь. Подпустить танки ближе, бить только в упор… Кто перебивает? — услышав чей-то посторонний голос, крикнул — Поветкин.

— Телефонист я, — ответил голос, — с ЦТС. По линии передали «шквал».

— Замечательно! Молодец! — с буйной радостью воскликнул Поветкин. — Повторяй по всем линиям: «шквал», «шквал»! Повторяй без конца!

Он оторвался от телефона и выскочил из блиндажа. На всем пространстве, на сколько хватал глаз, бледно-кровавое небо прорезали огненные полосы реактивных мин. Позади, справа, слева полыхали залпы батарей, дивизионов, целых артиллерийских полков и бригад. Выстрелы и взрывы смешались в один сплошной ревущий гул. Вся широченная полоса холмов, лощин и высот, где располагался противник, озарилась сплошным разливом бесчисленных взрывов.

— Началось? — вскочил в блиндаж Лесовых.

— Фашисты артподготовку начали! — прокричал ему на ухо Поветкин. — А наши сразу ответили контрподготовкой. Видишь, что творится? Теперь кто кого!

С каждой секундой грохот и пламя взрывов все ширились и нарастали. Среди вспышек далеко за передним краем противника взвился в небо огромный столб пламени и, повисев мгновение, рассыпался каскадом огненных брызг.

— Горючее взорвалось! — крикнул Поветкин. — Смотри, смотри, второй взрыв!

Теперь уже в разных местах по всему расположению противника полыхали пожары. Прошло более двадцати минут яростной дуэли, но сила огня с нашей стороны все нарастала.

— Сдают, сдают фрицы! — прокричал Лесовых. — Видишь, все реже и реже рвутся их снаряды.

Впереди, где бушевало огненное море, и в самом деле затихло. А дальше, за нейтральной зоной, там, где змеились вражеские траншеи, все так же полыхали взрывы и гудел неумолчный грохот. Когда сила огня начала снижаться, небо вновь прорезали хвосты реактивных мин, сплошным разливом пронеслось по земле пламя взрывов и сразу же замерло. Опять зыбкая полутьма окутала землю. Только далеко на юге, в стане противника, все еще кровавили небо неутихавшие пожары.

* * *

— Кажется, фрицы отнаступались, — весело проговорил Лесовых. — После такой бани и пива не захочется.

Поветкин устало улыбнулся, дивясь неистребимому оптимизму своего замполита, и приник к амбразуре. Действительно позиции гитлеровцев выглядели совсем не так, как вчера. Бесконечная россыпь темных пятен от взрывов наших снарядов и мин густо покрывала холмы, лощины и высоты. Многие участки траншей и ходов сообщений были разрушены. В разных местах среди темных ворохов земли торчали обломки бревен и досок. Но среди всего этого хаоса в траншеях и ходах сообщения было людно и оживленно. А когда брызнули на землю первые лучи солнца, Поветкин отчетливо рассмотрел знакомые силуэты танков, разбросанные по лощине, сразу же за передним краем, и в редком кустарнике за высотой, и в разбитом селе.

Это же увидел и Лесовых. Он зябко передернул плечами и, видимо осуждая самого себя за опрометчивость суждений, с натугой проговорил:

— И в траншеях пехоты полно, и танки явно к атаке готовятся. Били, били, а они, как муравьи, словно из-под земли вырастают. — Нахмурив брови, он смолк, отодвинулся от амбразуры и, стиснув руку Поветкина, сквозь зубы с ненавистью выдохнул: — Бить, бить надо! Давай всеми гаубицами, пушками, минометами!.. Чтоб и места живого не осталось!

Поветкина настойчиво обуревали те же мысли, и он уже хотел было позвонить командиру дивизии и попросить еще раз ударить по гитлеровцам, но сознание, что главное еще не началось, что сил потребуется еще очень много, сдерживало его.

— Бить? — насторожась, беспокойно проговорил он и, вдруг вырвав у телефониста трубку, отрывисто приказал: — Передать всем: «Воздух! Укрыть людей, оставить только, дежурных».

Лесовых удивленно взглянул на Поветкина и тут же опустил глаза. Со стороны Белгорода доносился взвывающий гул множества авиационных моторов.

Наступало самое трудное время. Как и обычно, самолеты противника выстроились в круг и, круто пикируя, обрушились теперь уже не на боевое охранение, а на главную полосу обороны. Минут двадцать неумолчно бушевал рев моторов и грохот взрывов. Вдруг бомбежка стихла, и среди воя бомбардировщиков, перемежаясь с резким треском пушек и пулеметов, запели звенящие голоса советских истребителей.

— Танки, танки выдвигают! — вскрикнул Лесовых.

Впереди, между залитыми солнцем холмами и высотами, справа и слева от свинцово-серой ленты шоссе развертывались немецкие танки. Передние, словно для парада, медленно переползая, выравнивались в линию, а из лощин, из разбитого села, из рыжих под солнцем кустарников выползали все новые и новые танки, догоняя передние и растягиваясь в бесконечную цепь.

«Впереди «тигры» и «пантеры», — определил Поветкин, — это стальной щит. А за ними средние и легкие танки для развития успеха. Значит, главное — остановить первую волну, — решил он, — это и определит все дальнейшее. Нужно подпустить их и бить в упор».

— Передай командирам батальонов и батарей, — не отрываясь от бинокля, попросил он Лесовых, — без моей команды по танкам не бить. Сигнал — зеленые ракеты.

Сила огня вражеской артиллерии заметно стихла. Сразу же первая волна танков дрогнула и, плавно изгибаясь то в одном, то в другом месте, медленно поползла к нейтральной зоне. Перед ней, между машинами и позади них, широкой полосой вспыхивали взрывы нашей артиллерии, но танки, не убыстряя и не замедляя хода, все так же ровно, словно нехотя, катились вперед. Теперь уже отчетливо доносился монотонный гул их моторов. Как штормовая волна, гул все надвигался, сминая все другие звуки. Поветкин стиснул руками бинокль. Прошла, казалось, целая вечность, а окутанная дымом волна черных громад только подползала к нейтральной зоне. Все пространство позади нее темнело пятнами средних и легких танков, длинных бронетранспортеров и перебегавших групп пехотинцев. Впереди же, все разрастаясь, метались взрывы заградительного огня наших гаубиц и тяжелых пушек. Правее шоссе вспыхнули два танка, потом задымил еще один, но остальные, словно в парадном строю, сомкнулись и все так же неторопливо катились в лощину. До нашего переднего края оставалось всего метров четыреста.

— Да бей, бей же! — тряс Поветкина за плечо Лесовых.

— Рано, — стиснув зубы, процедил Поветкин и, отложив бинокль, схватил ракетницу.

Лавина танков уже вползла на то место, где вчера стояло наше боевое охранение, замедлила движение и разом по всей ширине озарилась короткими вспышками. Резкий металлический треск танковых пушек прокатился по всему фронту, и почти одновременно по всему нашему переднему краю полыхнула волна взрывов. И тут же рев моторов возрос до предела, опять вспыхнули из края в край кровавые вспышки, и танки, словно соревнуясь в быстроте, на огромной скорости ринулись вперед.

— Бей же, бей! — простонал Лесовых. — Сомнут всё!

— А минные поля? — зло прокричал Поветкин, с трудом пересиливая желание нажать курок ракетницы.

Лесовых удивленно взглянул на искаженное до неузнаваемости лицо Поветкина и отошел к телефону.

Оцепенев и подавляя дрожь во всем теле, Поветкин впился глазами в узенькую полоску земли, к которой приближалась танковая лавина.

— Только бы сработали, только бы взорвались! — непослушными губами шептал он.

Вдруг на той самой узенькой, ничем не приметной полоске земли, куда с надеждой и отчаянием смотрел Поветкин, в разных местах один за другим вспыхнули взрывы и сразу же запылали восемь костров. В стороне от них крутились на месте еще три танка. Остальные, словно наткнувшись на невидимую преграду, замерли, выбрасывая частые вспышки выстрелов.

— Огонь! — что было сил прокричал Поветкин и, выскочив из блиндажа, раз за разом четырежды выстрелил из ракетницы.

Еще не успела отгореть первая ракета, как вся наша оборона ахнула единым залпом. Вокруг танков вскипел разлив взрывов, взметнулись черные фонтаны. Резкие удары противотанковых пушек и отрывистые хлопки бронебоек задавили, смяли рев танковых моторов.

— Стой! Прекратить огонь! — крикнул Поветкин.

Но пушки, бронебойки, пулеметы и автоматы все продолжали стрелять, словно стремясь с лихвой отплатить за то нечеловеческое напряжение, которое испытали люди, глядя на катившуюся волну фашистских танков. Только многократно повторенное приказание прекратить огонь остановило, наконец, ожесточенную пальбу.

Когда дым немного рассеялся, перед самым передним краем нашей обороны танков противника уже не было. Только буйно полыхали в разных местах десятка полтора пожарищ и между ними темнело много навеки замерших машин с длинноствольными пушками.

— Прикажи командирам подразделений доложить результаты боя, — сказал Поветкин Лесовых, продолжая смотреть на юг, куда, догоняя отскочившие танки, били наши гаубицы и тяжелые пушки.

Справа и слева от шоссе было совсем тихо. В ярких лучах поднявшегося солнца призрачными островками лениво плавали волны дыма. Среди бесформенных пятен вздыбленной земли нежно зеленела еще сизая от росы трава. В траншеях, в ходах сообщения, в окопах и котлованах виднелись люди — в касках, в пилотках, с непокрытыми головами. И над всем этим лучилось бездонное, сияющее голубизной утреннее небо.

V

Долгий военный опыт убедил генерала Ватутина, что начало любого большого дела, будь то наступление или оборона, характерно стремительным нарастанием событий и сложной, неясной, часто противоречивой обстановкой, когда мелкие, второстепенные детали затеняют и стушевывают главное, создавая тем самым неправильное представление о том, что происходит в действительности, и вводя в заблуждение тех, кто руководит войсками. При таких обстоятельствах нужны величайшее спокойствие, прозорливость и умение среди хаоса событий по едва уловимым признакам выявить то основное, что является решающим в данный момент и определяет будущее…

— Что, Николай Федорович? — торопливо входя в землянку Ватутина, спросил Хрущев.

— Вчерашние огрехи запахивает, — усмехаясь, показал Ватутин на карту. — Вчера не смог сбить наше боевое охранение, так теперь пытается сбить и рвется к переднему краю. А затем, несомненно, бросит в наступление всю ударную группировку.

— Да. Это наиболее вероятное, — задумчиво проговорил Хрущев, — развертывать основные силы против боевого охранения нелепо и пагубно. Но неужели он будет бить только на одном направлении?

— Едва ли. Судя по вчерашним действиям, участков прорыва будет два: здесь, у села Драгунского, и на правом фланге шестой армии, у села Черкасского.

Телефонный звонок прервал разговор Ватутина и Хрущева. Командующий 7-й гвардейской армией генерал Шумилов доложил, что восточнее и юго-восточнее Белгорода противник подтягивает переправочные средства к Северному Донцу. Часть лодок и понтонов уже спущена на воду.

— Не верю, что главный удар он будет наносить восточнее Белгорода, через Северный Донец! — закончив разговор с Шумиловым, воскликнул Ватутин. — Это трюк, обманный ход.

Хрущев молча кивнул головой, сосредоточенно глядя на карту. Перед ним рисовалась картина того, что сейчас делается у противника. Безусловно, прав Ватутин, что удар через Донец не может быть главным. Цель-то наступления немцев — Курск и окружение всех наших войск на Курском выступе. Так зачем же идти по кривой, да еще с преодолением реки, когда можно ударить напрямую вдоль железной и шоссейной дорог прямо на Курск? Но и удар на Донце может быть опасным.

— Форсирование реки не легкая штука, — словно угадав мысли Хрущева, заговорил Ватутин, — и наступление через Донец не даст того, чего можно достичь, ударив прямо на Курск. Так что же, Никита Сергеевич, до начала нашей контрподготовки остается четверть часа. Бьем или подождем?

— Да… — морща широкий лоб, проговорил Хрущев. — У Драгунского ведет артподготовку. К Донцу стягивает переправочные средства. Перед фронтом шестой армии всю ночь был слышен шум моторов. Вчера наступал на двух участках…

Не поднимая головы, Хрущев смолк. Молчал и Ватутин. В тишине землянки настойчиво и громко стучали часы, приближая начало рокового момента.

— А что же делается у села Черкасское? Как там? — вполголоса проговорил Хрущев.

— Сейчас выясним, — сказал Ватутин, но телефонный звонок опередил его.

— Все! Нужно бить! — положив трубку, резко сказал Ватутин. — Перед Черкасским усилился шум моторов, в траншеях замечено движение пехоты. Из Драгунского подходят танки. Медлить дальше нельзя! Бьем!

Хрущев опять в знак согласия молча кивнул головой.

— Начинайте! Огонь! — вызвав по телефону командующего артиллерией фронта, приказал Ватутин.

Часы в землянке стучали еще настойчивее и громче. Мягкий звонок телефона прозвучал, как удар грома.

— Центральный фронт начал контрподготовку, — послушав телефон, сказал Ватутин и нетерпеливо взглянул на часы.

Дрогнули пол и стены землянки. Размазывая тени, качнулась в одну сторону, потом в другую электрическая лампочка. Через мгновение донесся глухой шум, похожий на далекий обвал.

— Первый залп, — вставая, сказал Ватутин и устало расправил плечи.

— Вот и началось, — со вздохом проговорил Хрущев. — Ну, Николай Федорович, я буду у себя. Поговорю с членами военных советов, с начальниками политотделов, с тыловиками.

Проводив Хрущева, Ватутин вновь сел за стол. Обычно стоило ему начать работу, как, словно извещенные кем-то, звонили и приходили лично генералы и офицеры штаба фронта, командиры соединений, начальники служб. Сейчас же и телефон молчал и никто не заходил. Все были заняты своими делами, и, видимо, все понимали, что в такое время командующий фронтом ничем не должен отвлекаться.

«У Драгунского артподготовка; готовится форсировать Донец, — под далекий гул канонады вернулся к прежним мыслям Ватутин. — И все же главное будет не на Донце! Нет! Это отвлекающий, вспомогательный удар. Но если он пошел на авантюру? Решил ударить не прямо, а в обход? Все равно! Оборона у 7-й армии сильная. Первый натиск выдержит, а затем перебросим резервы и остановим. Но тогда стоило ли начинать контрподготовку в полосе 6-й армии? Не попусту ли жжем снаряды? Нет! Главный удар все же будет по 6-й армии».

Время тянулось невыносимо медленно. Ватутин ходил по землянке, садился к столу, вставал, опять продолжал ходить.

Ровно в три часа гул канонады смолк. И сразу же заработали телефоны. Командующий артиллерией фронта доложил, что контрподготовка проведена точно по плану и завершена залпом реактивных минометов. Командующий воздушной армией сообщил, что вся истребительная авиация находится в положении первой готовности, а дивизии «Петляковых»[1] ждут сигнала для удара по вражеским аэродромам. Один за другим раздавались все новые и новые телефонные звонки. Докладывали начальник штаба, командующий инженерными войсками, начальник разведки, главный врач фронта, начальник тыла.

Разговаривая то по одному, то по другому телефону, Ватутин все время обдумывал мучительный вопрос: что делается сейчас у противника? Каковы его намерения? Где бросит главные силы?

— Поговорил со всеми армиями, — вновь позвонил начальник штаба фронта, — на всем фронте тишина. Там, куда била наша артиллерия, возникло много пожаров.

— Тишина? — переспросил Ватутин.

— Поразительная тишина! — повторил начальник штаба. — Даже у Драгунского все прекратилось. Видимо, немцев ошеломила наша контрподготовка.

— Несомненно, — согласился Ватутин. — И если материальные потери у них не так уж велики, то моральный удар, безусловно, огромный.

— Тем более что удар нанесли одновременно и мы и Центральный фронт. У немцев может создаться впечатление, что не они переходят в наступление, а мы.

— Так оно и будет, несомненно, так! — воскликнул Ватутин. — Это и была одна из целей нашей контрподготовки. Но пока еще рановато праздновать, — охладил он и самого себя и начальника штаба, — самое главное впереди.

— И самое трудное, — добавил начальник штаба.

— Да, самое-самое трудное, — попросив начальника штаба внимательно следить за положением в полосе 6-й гвардейской армии, повторил Ватутин. — Все определяют первые атаки. Отобьем, удержимся — крест на планах Манштейна. Сомнет на каком-то участке оборону, прорвется — борьба осложнится, затянется. Но все равно, все равно верх возьмем!

Было уже половина четвертого утра. На всем фронте по-прежнему таилась зловещая тишина. По показаниям пленных, через полчаса должно начаться наступление противника. Начнется ли оно? Где начнется? Возможно, удар нашей артиллерии был так силен, что ударные группировки немцев подавлены и обессилены?

Ватутин отбросил эту мимолетно мелькнувшую мысль. В нем продолжало упрямо жить убеждение, что главный удар противник нанесет сегодня, и не где-либо на Северном Донце или на каком-то другом участке, а именно прямо от Белгорода на Курск, через Обоянь, вдоль автомагистрали.

В три часа тридцать пять минут раздался телефонный звонок Шумилова. Он доложил, что противник начал сильную артподготовку по левому берегу Северного Донца; под ее прикрытием на правом берегу сосредоточиваются немецкая пехота и переправочные средства.

Опять Северный Донец! Опять этот участок восточнее и юго-восточнее Белгорода! Неужели там будет главный удар?

— Никита Сергеевич, — заговорил Ватутин по телефону с Хрущевым, — на Донце начал артподготовку и на довольно широком фронте. Шумилов докладывает, что огонь свирепый, на предельном напряжении.

— Хитрит Манштейн, — ответил Хрущев, — лукавит старый пруссак! Но это лукавство, как бумеранг, его самого так щелкнет, что, как говорят, искры из глаз посыплются. Раз ударит на Донце, значит на главном направлении сил-то меньше будет. А нам это и нужно.

— Вот именно, — подхватил Ватутин. — Наступление через Донец отвлечет две-три танковые и не меньше двух пехотных дивизий. Простите, Никита Сергеевич, Шумилов вызывает… Слушаю! — заговорил он по другому телефону. — Что? Начал форсирование. Восемь пунктов переправ. Ясно. Сильный налет авиации. До двухсот бомбардировщиков. Наши истребители пришли? Хорошо. Бейте артиллерией, минометами. Уничтожить переправы! Если каким-то группам удастся зацепиться за наш берег — контратакуйте! Не дать укрепиться и расширить плацдармы! Сбросить десанты в воду!

Ватутин отметил на своей карте, где противник начал форсирование Северного Донца, и перевел взгляд на Драгунское и Черкасское. Густым сплетением синели там номера вражеских корпусов и дивизий. Что там сейчас происходит? И с чего начнется главное? Опять артподготовка и планомерное наступление или короткий огневой удар и массовая атака танков?

— По линиям передали сигнал «воздух», — приоткрыв дверь, доложил адъютант.

— Где налет? — спросил Ватутин по телефону командующего противовоздушной обороной.

— Большие группы бомбардировщиков идут в направлении Драгунское и Черкасское. Зенитки открыли огонь. Истребители подняты в воздух.

Этот разговор развеял последние сомнения Ватутина. Начиналось именно то, именно там и именно так, как он и ожидал, к чему готовился сам и готовил войска фронта целых четыре месяца.

Налет немецкой авиации словно распахнул плотину, сдерживающую накопленные силы, и началось бурное, стремительное развитие событий. Немецкое командование бросало одну группу бомбардировщиков за другой. Число их достигло невиданной цифры — более четырех сотен. Встречь им группа за группой неслись советские истребители. В воздухе ни на секунду не прекращались яростные схватки. Не менее ожесточенно кипели бои и на земле. Из коротких, отрывочных донесений перед Ватутиным складывалась та самая картина, которая несколько месяцев назревала в его сознании. Действительно, как ожидали и он, и Никита Сергеевич, и другие руководители Воронежского фронта, главный удар противник наносил от Белгорода прямо на Курск. Атаки начались сразу на двух направлениях: на село Черкасское и у села Драгунское. Манштейн опять использовал свой излюбленный прием: таранный удар массой танков на узких участках фронта. Впереди, как стальной щит, шли шестидесятитонные «тигры». За ними двигались «пантеры», средние танки, штурмовые орудия. Одновременно в атаке участвовало более семисот танков. Эту лавину стали замыкали бронетранспортеры с пехотой, а путь ей пробивал шквал артиллерийского огня и беспрерывная бомбежка с воздуха.

Полный внутреннего напряжения, Ватутин сидел над картой и ждал. Наступил такой момент в работе командующего фронтом, когда он, имея в своем распоряжении огромные силы, практически ничего не может предпринять и вынужден только думать, предполагать, что происходит там, на переднем крае обороны, что может произойти в последующие секунды, минуты, часы, и ждать, сдерживая самого себя и не теряя самообладания, терпеливо, настойчиво ждать. Все решают те, кто находится перед лавиной германских танков, под вихрем огня с земли, с воздуха, и то, что сделано было при подготовке к этому самому ответственному и трагичному моменту. Выдержат, устоят защитники главной полосы обороны — противник будет остановлен. Правильно и в достаточном количестве расставлены противотанковые и противопехотные мины, огневые средства подразделений и частей — не пробьется через оборону даже такая армада танков. Допущены ошибки, не все сделано, что можно было, дрогнет кто-то, не выдержит нечеловеческого напряжения — и борьба осложнится, вступят в действие роковые случайности, и начнется то, что на военном языке называется прорывом обороны.

Секундная стрелка на часах все так же порывисто двигалась короткими толчками, но время, казалось, застыло на месте.

«Что там? Как минные поля? Как передний край?» — бесконечно повторялись тревожные мысли. Ватутин протянул руки к столику с телефонами, хотел было позвонить Хрущеву, но тут же подавил свой порыв. Члену Военного Совета сейчас не легче, чем ему, командующему, да и забот у него не меньше.

Напряжение достигло предела. Казалось, что там, в трех десятках километров впереди, свершилась страшная катастрофа и все кончено, все подавлено и разбито. Ватутин не выдержал и встал из-за стола. Хотелось вскочить в машину, в самолет и нестись туда, к селам Черкасское и Драгунское…

Наконец поступило первое сообщение: на подступах к хутору Березов и селу Черкасское на минных полях подорвалось 36 немецких танков; в борьбу вступила наша противотанковая артиллерия.

«Вот оно! — чуть не вскрикнул Ватутин, но тут же охладил себя. — Первая ласточка еще не открывает весну. А что дальше, что у Драгунского?»

Опять (в какой только раз!) мысли возвращались к тому, что было сделано при подготовке к боям, — к минным полям, к противотанковым опорным пунктам и узлам, к тем, кто в эти секунды там, севернее и северо-западнее Белгорода, решал судьбу сражения. Память с удивительной ясностью возрождала холмы и лощины, сплошь изрытые траншеями и окопами, серую ленту автострады, опоясанную огневыми позициями пушек, гаубиц, вкопанных в землю танков. Тут же всплывали реденькие рощи и леса, разбитые села, овраги и балки, где, ожидая своего часа, стояли резервы. Придется или не придется вводить их в бой? Смогут ли защитники переднего края одни отбить первые атаки? До семисот танков на узком фронте! Да! Такого еще не видывала история.

Так что же, что там происходит? Прорыв, борьба внутри обороны или…

— Атаки на всем фронте отбиты, — набатным звоном прозвучал в телефоне голос Чистякова[2]. — Танки противника отползают назад…

Прошло полчаса, час, а немецкие танки не появлялись. Только там, где они пытались прорвать нашу оборону, продолжали бить артиллерия, минометы да группа за группой налетали бомбардировщики. Но эти удары, хоть и мощные по своей силе, мало напоминали подготовку новой атаки. Это было скорее похоже на попытку изнурения, морального подавления защитников обороны.

«Выдохся сразу же после первой атаки? — раздумывал Ватутин. — Нет! Это маловероятно. Потери, несомненно, у него большие, но отказаться от наступления в первые же часы? Абсурд. Видимо, приводит войска в порядок и готовит новые атаки».

Он поговорил с командующими армиями, с командирами корпусов, предупредил их, чтобы они не обольщались первой победой и были готовы к отражению еще более сильных и яростных атак.

«Но как, как будет атаковывать? — вновь хлынули на Ватутина вопросы. — Общей огромной массой на всем фронте прорыва или разрозненно, на отдельных участках? А как дела у Рокоссовского, на Центральном фронте?»

Все время, когда готовилась оборона, и особенно с началом боев Ватутина тревожило положение Центрального фронта. Занимая северную часть Курского выступа, Центральный фронт был защитником тыла Воронежского фронта. В то же время Воронежский фронт, обороняя южную часть выступа, обеспечивал безопасность тыла Центрального фронта. Как два былинных богатыря-побратима, стояли они спиной к спине и отражали наскоки вражеских полчищ с севера и с юга. Любой серьезный прорыв на Центральном фронте ставил под угрозу тылы Воронежского фронта; и, наоборот, успех наступления противника от Белгорода на Курск мог оказаться смертельным ударом в спину войскам Центрального фронта.

Ватутин попросил своего начальника штаба выяснить положение у Рокоссовского и вскоре узнал, что Центральный фронт на рассвете и рано утром провел полуторачасовую артподготовку, и, видимо, поэтому ударная группировка генерал-полковника Моделя наступление на Курск с севера начала не в четыре, как было намечено, а в половине шестого. Атаки начались одновременно на фронте до 20 километров крупными силами пехоты при поддержке танков. За полчаса все атаки были отбиты, и немецкие войска, потеряв до ста танков, отошли на исходные позиции. Сейчас на всем фронте затишье, и Модель, видимо, готовит войска для новых, повторных атак.

Да! И у Моделя и у Манштейна цель одна — прорыв на Курск, но действуют они по-разному. Манштейн ввел огромную массу танков. Модель пытается прогрызть нашу оборону силами пехоты, а танковые войска держит в резерве. Кто же из них прав? Пожалуй, Модель хитрее. Он не мог не знать, что у нас глубокая и мощная оборона. С наскоку ее не пробьешь. Как же ты дальше будешь действовать, старый пруссак? Ринешься опять очертя голову или последуешь примеру Моделя? Конечно, с твоим упорством отказаться от прежних планов не так-то просто. Самолюбие, престиж, гонор. Творец плана разгрома Франции, герой Крыма — и вдруг опять опростоволоситься! Нет! Судя по характеру, ты должен лезть напролом. Такой характер опасен для жены, да и то, если она податлива. А на войне и льва в котенка обращают. Попробуй-ка собери всю эту махину, что от нашего огня хлынула назад, и снова брось ее в одновременную атаку! Нет! Не удастся тебе, Фриц Эрих фон Манштейн, повторить такой удар. Провалилась затея. Не получится одновременного удара! Не получится!

VI

Поветкин снял фуражку, расстегнул ворот гимнастерки и дышал всей грудью, чувствуя, как наливается силой все тело. Он хотел взмахнуть руками, размяться, но, взглянув на юг, где, разбрасывая искры, догорали немецкие танки, сурово сжал губы и взял бинокль. В светлых кругах окуляров отчетливо вырисовывалась лощина с кустарником и остатки разбитого села. Внимательнее всмотревшись, Поветкин увидел, что и в кустарнике, и в селе, и на поле между ними стояли танки, а вокруг них суетились танкисты.

«Опять к атаке готовятся», — подумал Поветкин и, вызвав по телефону командира гаубичного дивизиона, приказал открыть огонь по танкам. Сразу же, раньше гаубичного дивизиона, ударила и вражеская артиллерия. Первые ее снаряды взорвались впереди НП. Второй залп прошел дальше.

«Засекли. Сейчас накроют, — тревожно подумал Поветкин. — Теперь начисто сметут все».

Он хотел было перебежать в нишу, но не успел. Тупой удар страшной силы потряс блиндаж — и все померкло. Новый удар обрушился с еще большей силой и отбросил Поветкина к земляной стене.

— За мной, на запасной НП! — крикнул он Лесовых и радисту с телефонистом, схватил бинокль и бросился в ход сообщения.

Когда, отбежав метров сто, Поветкин оглянулся назад, на месте его НП курилась дымом бесформенная груда земли.

— Связь! Быстро! — вбежав в новый блиндаж, приказал Поветкин телефонисту и повернулся к Лесовых. — Сейчас наверняка снова бросятся в атаку. Ты держи связь с командирами подразделений и докладывай обстановку командиру дивизии, а я наблюдать буду.

Но прошло больше часа, а противник в атаку не переходил, продолжая методически бить артиллерией и минометами.

К восьми часам сила огня фашистской артиллерии возвысилась до шквала. От кустарников, из лощины, от разбитого села танки вновь ринулись в атаку. Но шли они совсем не так, как в первой атаке, не сплошной, занимавшей весь фронт волной, а отдельными группами, часто останавливаясь на мгновение, стреляя из пушек и вновь продвигаясь вперед.

Поветкин сосредоточивал огонь своей артиллерии то по одной, то по другой группе танков, заставляя их увертываться, менять курс, отходить назад и вновь повторять попытки прорваться вперед.

Не отрываясь от бинокля, он следил за ходом боя скорее инстинктом, чем сознанием, улавливая и определяя, что происходит и что нужно делать. Лесовых на лету ловил его короткие приказания и сразу же по телефону передавал командирам подразделений. Одновременным ударом двух истребительных батарей и гаубичного дивизиона удалось остановить и заставить попятиться танки перед первым батальоном. Поветкин стремительно перенес огонь всей своей артиллерии на высоту перед вторым батальоном, где вражеские танки подошли вплотную к первой траншее. Минут тридцать шла ожесточенная борьба. Противник левее шоссе начал откатываться назад. А перед самым центром второго батальона из крохотной, почти невидимой лощины выскочили штук пятнадцать танков и на бешеной скорости ринулись вперед. Поветкин перенес туда огонь одной, потом второй истребительных батарей. Два танка загорелись, задымил третий, но остальные, все убыстряя скорость, лезли напролом. Поветкин сосредоточил туда огонь и гаубичного дивизиона. Окутались дымом еще два танка. И тут же артиллеристы прекратили огонь. Стрелять больше было нельзя. Фашистские танки ворвались в оборону батальона Бондаря.

* * *

Оглушающий грохот близких и дальних взрывов, треск автоматных и пулеметных очередей, гул множества моторов на земле и в воздухе перемешались в сплошной хаос звуков, который, казалось, навсегда перечеркнул обычные понятия о жизни. Пристроясь в углу дзота, Алеша Тамаев никак не мог представить, что творилось вокруг, и завидовал Ашоту, уже второй раз убежавшему на патронный пункт. Командир расчета сам встал за наводчика. Гаркуша помогал ему, а Алеша с самого начала наступления противника томился от безделья.

— Что там, наверху? — спросил он мокрого, взъерошенного Ашота, притащившего целую связку коробок с пулеметными лентами.

— Ииии! — крутнул головой Ашот, сузив покрасневшие глаза. — Пальба кругом, танки ползают, а самолетов — у-у-у!

Алеша пытался подробнее расспросить Ашота, но тот лишь крутил головой, махал руками и бросал несвязные, сбивчивые слова.

— А-а-а! — скрежеща зубами, простонал вдруг Чалый и оборвал стрельбу.

— Что, ударило? — встревоженно спросил Гаркуша.

— Пулей, кажется, — морщась, сказал Чалый. — Встань на мое место, я перевяжусь. Бей туда вон, по выходу из лощины. Не давай им головы поднять.

Алеша и Ашот бросились к Чалому, но сержант отстранил их, стянул с себя уже намокшую гимнастерку и с треском разорвал нижнюю рубашку. Все его плечо и часть левой руки были залиты кровью.

— Товарищ сержант, санитара? Я сбегаю, — стараясь подавить нервную дрожь, совсем не своим голосом проговорил Алеша.

— Не надо, сам перевяжусь, — отмахнулся Чалый, — становись к пулемету.

Едва успел Алеша занять свое обычное место помощника наводчика, как что-то с невероятной силой упруго тряхнуло землю. Налетевший тут же удар горячего воздуха погасил все, что было вокруг.

Когда Алеша опомнился, было удивительно светло. Вместо привычного наката бревен над головой плавали грязные клочья дыма. В воздухе пахло приторной гарью и едким чадом. Первым, что осознанно различил Алеша, были воспаленные, в упор смотревшие на него глаза сержанта Чалого. Голый до пояса, с пропитанным кровью бинтом на плече, он стоял около пулемета и что-то, видимо, сердитое говорил ему.

«К пулемету!» — только через несколько секунд понял Алеша команду сержанта и привычно схватился за рукоятки. Прямо впереди, у самого края лощины, извилистой цепью бежали фашисты. То, что это были враги и что до них оставалось всего каких-то метров двести, Алеша сообразил сразу же и, не раздумывая, длинной очередью ударил из пулемета. Знакомый ритмичный стук и привычная дрожь рукояток пулемета успокоили его. Теперь уже было отчетливо видно, что атакующая цепь гитлеровцев, редея, остановилась, а потом, совсем поредев, побежала назад.

Упругий, режущий звук сдавил воздух, и, блеснув пламенем перед самым пулеметом, ахнул оглушающий взрыв. Невольно пригнувшись, Алеша услышал, как просвистели над головой тяжелые осколки и с мягким шелестом посыпалась земля.

— Нащупали, гады, теперь житья не будет, — с натугой прохрипел Чалый.

Новый удар ахнул справа, потом слева, опять справа. Все сотрясая, взрывы следовали один за другим. Выли, стонали и шлепались осколки; едкий дым сдавливал дыхание; песок и пыль хрустели на зубах; в горле нестерпимо першило и саднили воспаленные губы.

— Освежись, полегчает, — по движениям губ понял Алеша сержанта и, отстегнув флягу, припал губами к прохладному горлышку. Взрывы все так же беспрерывно ухали то ближе, то дальше, то совсем рядом. Но теперь Алеша чувствовал себя совсем по-другому. Он поудобнее устроился в углу полуразбитого дзота, вытер пот с лица и впервые осмысленно посмотрел на Чалого. Сержант, поджав ноги, сидел в углу и поправлял окровавленную повязку на левом плече. Черное лицо его было удивительно спокойно, только запекшиеся губы что-то шептали.

«А где же Ашот? — подумал Алеша, только сейчас сообразив, что у пулемета остались они вдвоем с сержантом. — Где Гаркуша?»

Он хотел было спросить об этом Чалого, но, взглянув в изгиб хода сообщения, увидел распростертого Ашота и склонившегося над ним Гаркушу.

— Ашот, Ашотик, что с тобой? — подскочив к Ашоту, прошептал Алеша.

Черные с розовыми белками глаза Ашота горели лихорадочным блеском; темные скулы заострились; мальчишески не окрепшая грудь судорожно и часто вздымалась.

Увидев Алешу, Ашот скривил посинелые губы, яростно сверкнул глазами и с нескрываемой болью прошептал:

— Фашист лезет, а я лежу, как чурбак, лежу… Нога осколком, рука осколком, и другой рука осколком…

— Вот, берите пулеметчика нашего! — крикнул Гаркуша показавшимся в ходе сообщения санитарам.

— Нельзя берите! Я тут буду! — отчаянно закричал Ашот. — Никуда не пойду! У пулемета останусь!

— Нельзя, дорогой, нельзя, — заговорил пришедший вместе с санитарами Козырев, — ты свое отвоевал, теперь лечись.

Умоляюще взглянув на парторга, Ашот всей грудью вздохнул, послушно лег на носилки и, глазами подозвав Алешу, прошептал:

— Будь здоров, Алеша, я скоро… Совсем скоро… Вместе воевать будем.

Алеша щекой прижался к воспаленному лицу Ашота и, поцеловав его горячие губы, с трудом ответил:

— Будем, Ашот, обязательно будем. Возвращайся скорее, лечись хорошенько.

— А как остальные? — проводив санитаров с Ашотом, спросил Козырев.

— Мы вроде целые, — указывая на Алешу и на самого себя, ответил Гаркуша. — А вот сержанта нашего здорово пулей в плечо ударило. Крови столько вытекло, а он не уходит.

Очередной снаряд взорвался совсем рядом, и взвихренная пыль закрыла стоявшего у пулемета Чалого. Когда Козырев, а за ним и Гаркуша с Алешей, пригибаясь, подошли к Чалому, он искоса взглянул на них, потом повернул голову в сторону противника и, резко махнув рукой, с каким-то странным воодушевлением проговорил:

— Сейчас опять рванутся и наверняка танки пустят.

— Немедленно на медпункт! — строго сказал Козырев.

— На медпункт?! — насмешливо щуря глаза, вызывающе переспросил Чалый и яростно взмахнул черным кулаком. — Нет! Я никуда не уйду, пока сполна с ними не рассчитаюсь! Пока за всю семью свою их кровью не оплачу!

— Какую семью? — с тревогой глядя на искаженное горем и злобой лицо Чалого, спросил Козырев.

— Мою, родную мою семью, — стремительно сказал Чалый, — мать, дочку, жену мою и сестренку. Всех они, гады, — задыхаясь и глядя на Козырева полными слез глазами, выкрикнул Чалый, — всех на восьмой день войны в Белоруссии, в хате родной, спалили. Живыми, живыми спалили! — отчаянно прокричал он и беззвучно зарыдал.

— Не надо отчаиваться, — обняв его, успокаивал Козырев. — Мы с ними за все поквитаемся. А сейчас силы беречь надо. Боев впереди еще очень много. Ты ранен, ослаб…

— Я не ослаб! — вскрикнул Чалый. — Еще руки работают, глаза видят, а совсем обессилю, без рук останусь — зубами рвать буду, кровью своей топить…

— Присядь, передохни маленько, — уговаривал Козырев, — водички выпей, закури.

— Эх, товарищ парторг! — с укором сказал вдруг Чалый. — Ты что, не понимаешь, что вот тут, под Белгородом, судьба наша решается? Они же прут как осатанелые! Они же опять туда, к Москве, к центру, к самому нашему сердцу, рвутся! А ты говоришь: «На медпункт!» — махнув рукой, закончил Чалый и взял у Гаркуши недокуренную папиросу.

— Ты прав, Борис, — упрямо наклонив голову, тихо сказал Козырев, — мы должны остановить их. И остановим! Навсегда!

Внезапная тишина оборвала слова Козырева. Все четверо в раскрытом дзоте переглянулись и, сразу же, без слов поняв, что сейчас начнется новая атака противника, заняли свои места.

Пулемет был, как и всегда, заряжен. Алеша, сам не зная зачем, потрогал вставленную ленту, раскрыл еще две патронные коробки, переложил с места на место лежавшие в нише гранаты и только после этого посмотрел вперед. Там, где полчаса назад у края лощины скрылась вражеская пехота, было пустынно. Но правее, на уходившей к дороге высоте, и слева, у разбитого хутора, в наплывах дыма и пыли ползали фашистские танки и суетливо перебегали пехотинцы. Справа и слева, все больше окутываясь дымом и пылью, по-прежнему беспорядочно двигались вражеские танки и пехотинцы, а впереди, где было совсем пусто, вдруг словно из-под земли вынырнули штук пятнадцать черных на фоне высветленного неба громад и на полной скорости устремились вперед. Встречь им ударили наши пушки, но танки, увертываясь от разрывов, неудержимо катились вперед. У Алеши похолодело в груди и мелко задрожали руки. На мгновение он вспомнил, что и там, во время обкатки нашим танком, у него было точно такое же состояние, и от этого воспоминания почувствовал вдруг удивительную легкость. Он грудью плотнее прижался к земле, ощупал рукой гранаты и зажигательные бутылки и, совсем успокоясь, посмотрел влево. Гаркуша обеими руками вцепился в рукоятки пулемета и пригнул голову к самому прицелу. Рядом с ним, так же напряженно склонив голову вперед и что-то внизу делая руками, стоял Чалый. Позади него у самого выхода в траншею привалился к брустверу Козырев.

Разрывы нашей артиллерии ложились все чаще и гуще, застилая путь фашистским танкам. Уже два из них горели, остановился и задымил третий, но остальные, все убыстряя скорость, неудержимо надвигались. Когда до них оставалось всего метров двести, задымили еще два танка, и это, казалось Алеше, должно было остановить атаку. Но уцелевшие танки даже не замедлили хода. Самый ближний резко вырвался вперед, крутнул влево и, сверкая лапами гусениц, устремился прямо на дзот. Едва Алеша успел схватить гранату, как из-за пулемета выскочил на бруствер сержант Чалый и, ослепительно белея повязкой на плече, весь перегнувшись, бросился навстречу танку.

— Назад! — отчаянно закричал Козырев, но Чалый даже не обернулся, пробежал еще несколько метров и… исчез.

— Там, там щель наша, — проговорил Гаркуша, и Алеша вспомнил, что впереди дзота были узкие и глубокие щели, куда нужно было выбегать при атаке вражеских танков. Теперь он хорошо видел еле заметный просвет щели и выглядывавшую из нее каску сержанта.

Танк подошел уже почти к самой щели, но каска Чалого все так же недвижно отливала зеленой краской.

— Бить, бить надо! — хрипло прокричал Гаркуша.

— Видать, не ударит, — надрывно сказал Козырев и отчетливо, совсем как на обычных занятиях, скомандовал: — Гранаты и бутылки к бою!

Алеша схватил правой рукой гранату, левой бутылку, приготовился швырнуть их в уже подходивший к самому дзоту танк, но впереди что-то негромко хлопнуло, потом хлопнуло еще раз, и огромный с желтым крестом маслянистый танк круто повернул, осел набок и задымил вдруг так густо, что закрыл всю южную половину неба.

— Го-р-и-т! — закричал Алеша, тряся Гаркушу за плечо, но тот сердито отмахнулся и рукой показал на второй, выскочивший из-за дыма такой же, с желтым крестом танк. Он был так близко, что Алеша невольно попятился назад, взмахнул гранатой и остановился только от властного окрика Козырева:

— Пропустить танк! Бить в заднюю часть!

«В заднюю часть, в заднюю часть…» — мысленно повторил Алеша, не сводя взгляда с угловатой, нырявшей то вверх, то вниз башни танка.

Эти мгновенно промелькнувшие мысли, словно яркая вспышка, осветили все последующие действия Алеши. Вместе с Гаркушей они убрали пулемет в нишу, пригнулись к самому дну траншеи и, когда над головой оглушающе и страшно прогрохотало, вскочили и, будто по единой команде, ударили по едва отошедшему от них «тигру». Алеша отчетливо видел, как его граната, чиркнув в воздухе, взорвалась на броне, как там же раскололась зажигательная бутылка и как едва уловимые змейки огня поползли по танку и, все разрастаясь, превратились в сплошное бушующее пламя.

— Угомонили! — махая руками, кричал Гаркуша. — Алешка, щуренок ты окский, — цепкими руками крутил он Алешу, — ухандакали «тигру» фашистскую, ухандакали!..

Алеша радостно отбивался от Гаркуши, глядя, как прямо к дзоту, низко пригнувшись, бежит сержант Чалый.

— Ну, хлопцы, еще один наскок гитлеровцев сломили! — обняв Алешу и Гаркушу, весело сказал Козырев. — А если еще наскочит, выдюжим?

— Не только выдюжим, но и передюжим! — выкрикнул Алеша, восторженно глядя на парторга.

* * *

— Орлы! Герои! Молодцы! — кричал Поветкин, глядя на полыхавшие «тигры». — Андрей, передай по цепи: «Сержант Чалый, рядовые Гаркуша и Тамаев за мужество и отвагу в борьбе с фашистскими танками награждены орденами Отечественной войны». Всем передай!

Поветкин снял фуражку, вытер мокрый от пота лоб и, обуреваемый радостью, вполголоса продолжал:

— Спасибо, великое спасибо вам, пулеметчики! Помогли, выручили, весь полк выручили! Теперь нужно уточнить положение… Вызывай подряд всех командиров подразделений, — приказал он телефонисту.

То, что узнал Поветкин из разговора с командирами батальонов и истребительных батарей, резко изменило его настроение. За полдня боя полк понес очень большие потери. В батальонах вышли из строя все противотанковые орудия и семь пулеметов. В истребительных батареях оставалось всего две пушки. Много было раненых и убитых.

— Вас товарищ генерал вызывает, — подал телефонист Поветкину трубку.

— Что, Сергей Иванович, жарковато? — по обыкновению спокойно заговорил Федотов, но, выслушав доклад Поветкина, в раздумье помолчал и продолжал глухо и встревоженно: — Да, потери у вас тяжелые. И положение сложное, трудное. Но, — возвысил он голос, — полк дерется превосходно! Вы же стоите на самом горячем месте. Против вас выступают части танковых дивизий СС «Мертвая голова» и «Адольф Гитлер». За героизм, мужество, упорство объявите благодарность всему личному составу полка! И не забывайте, Сергей Иванович, — мягче продолжал Федотов, — вы не одни. За вашей спиной дивизия, корпус, армия, фронт, Верховное Главнокомандование. Мы все понимаем, как тяжело вашему полку, но уверены, что на вашем участке противник не пройдет!

Разговор с генералом немного успокоил Поветкина. Он вновь осмотрел всю свою оборону и подступы к ней, передал в подразделения благодарность командования и впервые с начала боя закурил.

Со стороны Белгорода опять потянулись группы немецких бомбардировщиков. Они на большой скорости летели вдоль шоссе и, не дойдя до фронта, не развертываясь в излюбленный круг, с ходу один за другим ринулись вниз.

«Это удар на полное уничтожение, — сразу же определил Поветкин. — А где же наши истребители? Почему не бьют зенитки?»

Он яростно сжал кулаки, хотел было позвонить генералу, но увидел серебристые фигурки наших «ястребков», парами ринувшихся па бомбардировщиков. Когда справа и слева от шоссе взметнулись столбы дыма и пыли, от строя бомбардировщиков сразу отвалили четыре самолета и, густо дымя, безвольно пошли на снижение. Остальные бомбардировщики, словно не замечая истребителей, все ныряли, ныряли вниз, резко поднимались и развертывались для нового удара. Еще вспыхнуло несколько бомбардировщиков, но бомбежка не ослабевала. Тусклым диском, словно в полное затмение, безжизненно проглядывало солнце. Рев моторов, треск авиационных пушек и пулеметов в диком хаосе переплелись с непрерывным уханьем бомб. Поветкин. пытался позвонить в подразделения, но все линии связи были порваны. Он хотел было выскочить из блиндажа и посмотреть, что происходит, но волна сдавленного воздуха с огромной силой отбросила его назад. С трудом владея собой, он поднялся и тут же упал от нового взрыва.

«Неужели конец?» — молнией пронеслось в сознании. Собрав все силы, он привстал, схватился рукой за край амбразуры и поднялся. У его ног лицом вниз лежал Лесовых.

— Андрей, Андрей! — склонясь над ним, прокричал Поветкин.

Лесовых передернул плечами, поджал руки и, шатаясь, встал. Лицо его было. совсем черное, глаза красные, лоб окровавлен.

— Ты ранен? — встревоженно спросил Поветкин.

— Да нет вроде, — зло кривя распухшие губы, проговорил Лесовых, — шваркнуло о землю, как бревно какое-нибудь.

Вверху еще грознее и отчаяннее ревели моторы, беспорядочно трещали авиационные пушки и пулеметы.

Поветкин и Лесовых одновременно выскочили из блиндажа. На переднем крае взахлеб строчили пулеметы и автоматы, раскатисто ухали танковые пушки, натруженно ревело множество моторов.

Когда мрак немного рассеялся, впереди, где только что стояли орудия первой истребительной батареи, ползали танки. Безмолвствовала и третья, правофланговая батарея. Только в самом центре, отбиваясь от наседавших, окутанных дымом танков, отчаянно палили две единственные пушки второй батареи.

— Прорвались, гады, окружают! — с яростью выкрикнул Лесовых.

— Сейчас, сейчас остановим, — проговорил Поветкин и крикнул в соседний окоп: — Командира танковой роты ко мне!

— Слушаю вас, — стремительно подлетел маленький танкист в огромном шлеме.

— Три танка выдвинуть к лощине, три на скаты высоты, остальными перекрыть шоссе! — громко, подчеркнуто чеканя каждое слово, приказал Поветкин. — Задача ясна?

— Так точно! Разрешите выполнять? — в тон Поветкину лихо ответил танкист.

— Только, дорогой, учти, — взяв танкиста за плечи, всмотрелся в его серые глаза Поветкин, — вся надежда на тебя. Противотанковые орудия выбиты, остались твои машины и гаубичный дивизион.

— Выдержим! Остановим! — взмахнув кулаком, решительно заверил танкист. — А если обойдут, в окружении будем драться!

— Иди, дорогой, — легонько подтолкнул танкиста Поветкин и обернулся к Лесовых: — Теперь гаубичный дивизион выдвигать нужно, правый фланг прикрыть.

— Я пойду, — решительно заявил Лесовых, — выведу. Места запасных позиций знаю.

— Хорошо, иди, — согласился Поветкин и, с силой обняв Лесовых, прошептал ему на ухо: — Трудно будет, Андрей, но держись до последнего.

— Ты… Ты сам только никуда не рвись. Твое место на ПП. Ринешься куда-нибудь, потеряешь управление — все погибнет, — сказал Лесовых и, оторвавшись от Поветкина, побежал к огневым позициям гаубиц.

Дым неуловимо рассеивался, и в слепящих лучах полуденного солнца Поветкин увидел, как справа и слева, двигаясь колоннами, немецкие танки углубились далеко в тыл. Там, на севере, уже гремела канонада. Теперь полк был полностью отрезан и от соседей и от тылов.

VII

Ватутин забыл о самом себе, о времени, о том, где он находится, весь уйдя в бурно нараставшие события. Непрерывным потоком поступали короткие, отрывочные сообщения, из которых вырабатывалась общая картина того, что происходило там, в нескольких десятках километров от командного пункта фронта

Борьба развернулась в полосе до сорока километров, но главные события продолжали нарастать на тех же двух направлениях — у сел Черкасское и Драгунское. К одиннадцати часам особенно опасная угроза нависла над гарнизоном села Черкасское. Ватутин приказал перебросить туда 27-ю истребительно-противотанковую артбригаду и подготовить удар дивизией штурмовой авиации. В двенадцать часов на Черкасское бросились в атаку до двухсот немецких танков. Но было уже поздно. Полки 27-й бригады успели развернуться и ударили по танкам. К ударам артиллеристов присоединились штурмовики, и новая атака на Черкасское была отбита.

Вскоре создалось тяжелое положение на автостраде Белгород — Курск. В нашу оборону вклинились до трехсот танков. Навстречу им Ватутин бросил 28-ю истребительно-противотанковую бригаду, большую группу минеров и 96-ю танковую бригаду. Всего полчаса длилась борьба, но эти полчаса показались Ватутину вечностью.

— Молодцы! — воскликнул Ватутин, услышав, что на автостраде противник остановлен.

К середине дня ожесточение боев достигло предела. «Если в срыве первой атаки для Манштейна были цветочки, то теперь вызревают ягодки, — думал Ватутин. — Все рассчитано на прорыв, на движение вперед, но вместо захвата, продвижения приходится, теряя машины, теряя людей, откатываться назад, вновь готовиться, повторять атаки и опять отходить на исходные позиции. В таких условиях, даже если потери не столь велики, люди теряют уверенность в успехе, психика их потрясена, моральное состояние подавлено и начинается самое пагубное на войне — роптание, разлад, недовольство командованием, страх перед противником. Вот сейчас бы стукнуть их всеми силами, и все бы у них полетело вверх тормашками! Бросить из резерва танковую армию, танковые корпуса, перейти в контрнаступление и добить, решительно разгромить».

В пятнадцать часов в блиндаж Ватутина не вошел, а вихрем влетел генерал Решетников.

— Простите, товарищ командующий. Я только что из Черкасского. Потрясающие события! Невиданный героизм! Колоссальные успехи!

— Стоп, стоп, Игорь Антонович, не все сразу. Присаживайтесь, охладитесь.

— Так вот, — залпом выпив стакан воды, все так же возбужденно продолжал Решетников. — Все атаки отбиты. И не просто отбиты, а противник разгромлен. Да, да! Разгромлен наголову! И наступил момент, да, да, наступил именно такой момент, когда нельзя только пассивно обороняться. Нужно бить, нужно переходить в контрнаступление.

— Подождите, подождите, — опять остановил его Ватутин. — Вы точнее, конкретнее, факты, что противник разгромлен. Пока что он наступает, и наступает решительно, яростно, огромными силами.

— Это пока! — воскликнул Решетников. — Но главное сделано. Силы его надломлены, воля подавлена… Не дать ему оправиться! Стукнуть всеми силами, и на этом конец авантюры!..

Слушая Решетникова, Ватутин все больше и больше склонялся к совсем недавно возникшей у него мысли о переходе в контрнаступление. Действительно, момент подходящий. Наступление Манштейна если и не сорвано полностью, то по меньшей мере задержано. При таком состоянии противника решительный удар может завершить все. Конечно, бить нужно не сейчас, не вдруг, а завтра утром, все рассчитав, все подготовив. Сил достаточно. Но не рано ли? Так ли уж серьезно подавлен противник? Но и такую возможность упустить нельзя. Он опомнится, соберется с силами и опять начнет…

В разгар раздумий Ватутина позвонил Шумилов и доложил, что контратаками наших частей противник с четырех из восьми плацдармов на Северном Донце сбит, а на остальных направлениях наступление остановлено.

Вслед за Шумиловым начальник разведки фронта доложил радиоперехват разговоров Манштейна с командирами наступающих корпусов. Манштейн явно был вне себя, угрожал жесточайшими карами командованию атакующих войск.

«Да, — прочитав запись перехвата, подумал Ватутин, — кисло приходится Манштейну. Все его хваленое спокойствие как ветром сдуло. Это еще легкий ветерок. А что ты запоешь, если мы завтра стукнем тебя под самую печенку? Да! Нужно готовить контрнаступление».

Теперь эта мысль уже властно завладела Ватутиным. Продолжая пристально следить за ходом боев, он подсчитывал, что можно бросить в контрнаступление, и обдумывал наиболее выгодные варианты действий. «Конечно, главная сила в контрнаступлении будет первая танковая армия. Катуков[3] так и рвется в бой. Если пустить его, он все выложит, все до последнего нервочка. С фланга его поддержать стрелковыми корпусами. Можно добавить еще механизированный корпус. Артиллерии хватит. Надо бы авиации побольше. Что же! Попросим помощи у соседа — у Юго-Западного фронта. Малиновский поможет. А что делается у Рокоссовского?»

Связисты быстро соединили Ватутина со штабом Центрального фронта, и он услышал бодрый, энергичный голос Рокоссовского:

— Рад, Николай Федорович, сердечно рад, что у вас все хорошо. У меня? У меня тоже не плохо. Главное — массированный удар противника сорван. Заставили его вести наступление на отдельных направлениях. А это все равно, что носить воду не ведрами, а кружками. Думаю завтра с утра нанести мощный контрудар и покончить с его наступлением.

Разговор с Рокоссовским окончательно утвердил Ватутина в целесообразности перехода в контрнаступление. Он еще раз подсчитал, какие силы можно использовать для этого, и позвонил Хрущеву.

— Что же, — выслушав Ватутина, сказал Хрущев, — говорят: «Куй железо, пока горячо». Только разогрелось ли железо-то, Николай Федорович? Не стоит ли еще огоньку добавить?

— Можно перегреть, и качество будет не то.

— Ну, в принципе я не возражаю, — подумав, сказал Хрущев. — Только одно необходимо: подготовка контрнаступления ни в коем случае не должна ослабить силы обороны. И еще надо посоветоваться с товарищами — с начальником штаба, с командующими родами войск, с авиаторами.

На коротком совещании у Ватутина и начальник штаба, и командующий артиллерией фронта, и начальник бронетанковых войск, и командующий воздушной армией горячо поддержали идею перехода в контрнаступление. Обсудив все, Ватутин приказал подготовить директиву на контрнаступление, а сам опять углубился в руководство войсками, ведущими бои.

* * *

Приехав в 1-ю танковую армию, полковник Бочаров, как и бывало частенько, генерала Катукова в штабе не застал. Беспокойный командарм еще на рассвете уехал в войска, и полчаса тому назад, как сказал Бочарову начальник штаба, был на автостраде у села Яковлево, куда подходила одна из разведгрупп танковой армии.

Небольшое, разбросанное по берегам Ворсклы село Яковлево было пока еще тылом сражавшихся войск, но и здесь, почти в пятнадцати километрах от переднего края, уже остро чувствовалось тревожное напряжение разгоревшейся борьбы. Через узкий мост, окруженный частоколом зениток, проносились машины с боеприпасами, с горючим, с пушками и минометами на прицепах. От недавней бомбежки горели два дома на южной окраине, и горький дым окутывал всю заречную часть села. У домов, в садах и огородах стояли грузовики, повозки, между ними встревоженно сновали шоферы, ездовые и еще какие-то военные. Одни, видимо, уже получили приказ куда-то ехать, другие ожидали такого приказа.

Никого из танкистов в Яковлеве не оказалось. Усатый регулировщик, тревожно поглядывая на небо, сказал Бочарову, что три бронетранспортера пронеслись недавно в сторону Быковки, но кто в них ехал, он из-за сплошной пыли разобрать не мог.

«Раз «пронеслись», значит Катуков», — подумал Бочаров и поехал в Быковку.

Гул сражения звучал все слышнее и отчетливее. Среди сплошной, неумолчной канонады уже различались резкие, отрывистые хлопки танковых пушек и треск пулеметов.

И в Быковке, сплошь охваченной пожаром, Катукова не оказалось.

«Видимо, поехал на командный пункт Федотова», — решил Бочаров. Едва выехав из Быковки, он сразу же у дороги, на высоте с кустарником, увидел затянутую в комбинезон знакомую фигуру. Катуков стоял у расщепленного снарядом телеграфного столба и пристально смотрел в бинокль.

— По мою душу приехали? — увидев Бочарова, приветливо поздоровался он. — Не скажу, что рад, но раз приехали, что ж поделаешь, придется терпеть. Не люблю проверяющих, особенно из самых верхов. Впрочем, очень хорошо, что вы приехали. Знакомы с директивой о завтрашнем контрнаступлении?

— Да.

— И как?

— Трудно вашей армии придется.

— Трудно! — с неожиданной злостью бросил Катуков. — Если бы только трудно… Стоп! Что-то неладное! — встревоженно воскликнул он, прислушиваясь к возросшему гулу боя на автомагистрали. — Никулин! — крикнул он в сторону замаскированного в кустах бронетранспортера с рацией. — Узнай, что там на шоссе, в дивизии Федотова.

Бочаров еще с утра знал, что дивизия Федотова попала под самый мощный удар противника, и с тревогой следил за ее борьбой. Сейчас в ее полосе действительно происходило что-то необычное. Не только сплошь изрытые холмы и высоты, где располагались стрелковые полки, но и ближняя низина, и глубокие овраги, и две рощи, занятые дивизионными тылами, — все сплошь утонуло в грязной пелене дыма и пыли. Грохот канонады возрос до такого предела, что ни Катуков, ни Бочаров не расслышали подбежавшего к ним танкиста. Только вплотную приблизясь к нему, Бочаров понял смысл его торопливого доклада. Две большие группы танков правее и левее шоссе прорвали нашу оборону, окружили полк Поветкина и стремительно развивают наступление прямо вдоль автомагистрали.

— Да вон они, вон выползают! — прокричал танкист, в отчаянном порыве забыв субординацию и тряся Катукова за рукав.

— Вижу, — с ненавистью процедил Катуков. — Где наша левая разведгруппа?

— В лощине.

— Передайте: вперед, остановить танки противника!

Танкист метнулся от Катукова к рации. Бочаров понял, что разговор шел о тех двух танковых колоннах, которые разрезали оборону Федотова, и увидел эти колонны. Пересекая крутой изгиб шоссе, они вынырнули из грязного мрака и, развертываясь в изломанную линию, на полной скорости двигались к той лощине, где, как доложил Катукову танкист, была левая разведгруппа танковой армии. Немецким машинам оставалось до лощины километра полтора. Встречь им на взгорок выскочили три наших танка. И тут случилось неожиданное. Не успели они пройти и сотни метров, как все три машины задымили и вскоре утонули в бушующем пламени.

— Назад! — закричал Катуков, увидев, как из лощины к трем кострам выдвигаются еще пять танков, и бросился к рации. — Назад! В засаду! В укрытие! Бить только с ближних дистанций!

Радист, видимо, с лету поймал и тут же передал приказ Катукова. Все пять машин расползлись в стороны и скрылись в лощине. Цепь фашистских танков, полыхая частыми выстрелами, катилась все так же на предельной скорости. Бочаров еще не успел рассмотреть, куда отошли наши машины, как в строю гитлеровцев остановился один танк, задымил и вспыхнул второй, закрутился на месте третий.

— Вот так-то и надо! — одобряюще взмахнул рукой Катуков. — Не на рожон лезть, а из засад бить, из укрытий.

Бочаров только по вспышкам выстрелов и округлым дымкам отыскал наши танки. Два стояли в кустах, один — в какой-то яме, а еще два били из-за темного бугра, горбиной возвышавшегося на самом краю лощины.

Прошло всего несколько минут, а строй гитлеровцев раскололся, замедлил ход и вдруг на полной скорости покатился назад.

— Передайте разведчикам: молодцы! — крикнул Катуков радистам и подошел к Бочарову. — Вот что такое для танков контрнаступление в этих условиях. Поняли? Три машины угробили, даже на выстрел не подпустили. Нет! Не контрнаступление, не встречный удар, а огонь из укрытия, из засад, с ближних дистанций, в упор! Иначе…

Он отчаянно махнул рукой и сурово сузил серые с голубинкой настойчивые глаза.

— Все! Еду в Военный Совет фронта. Буду требовать отмены контрнаступления.

* * *

С каждой минутой ожесточение борьбы нарастало. Ватутин, беспрерывно получая доклады о положении на фронте, чувствовал это каждым своим нервом.

К шестнадцати часам поступили первые тревожные сведения. Танки противника двумя колоннами врезались в оборону дивизии Федотова и окружили полк Поветкина. Еще через несколько минут Чистяков доложил, что противник с трех сторон обложил село Черкасское и угрожает гарнизону полным окружением. Силы противника там так велики и создалось такое положение, что удерживать Черкасское больше нет смысла; самое целесообразное — вывести оттуда наши подразделения.

Посоветовавшись с Хрущевым, Ватутин разрешил оставить Черкасское.

Усложнилось положение и на Северном Донце. Более ста танков прорвали нашу оборону и начали развивать наступление в глубину. Пришлось ввести из резерва в бой 213-ю стрелковую дивизию и 27-ю танковую бригаду.

«Неужели Манштейн бросил в сражение все силы, ввел свои резервы? — раздумывал Ватутин. — Это даже очень хорошо. До вечера оборона выдержит, а утром ударим…»

— Товарищ командующий, генерал Катуков и полковник Бочаров, — доложил адъютант.

— Пожалуйста, пожалуйста.

Катуков вошел внешне спокойно, но с первого взгляда на его лицо Ватутин понял, что известный своей выдержкой прославленный танкист необычно возбужден и, кажется, даже чем-то возмущен.

— Что, Михаил Ефимович, с добрыми вестями или… — встал ему навстречу Ватутин.

— Товарищ командующий, — нервно заговорил Катуков. — Контрнаступление — это же встречные бои. Мы — на них, они — на нас!

Увидев вошедшего Хрущева, Катуков смолк на мгновение и с еще большей горячностью продолжал:

— Понимаете: удар лоб в лоб! Чей лоб крепче, тому и верх. Но сейчас-то, сейчас, в данный момент, танков-то у них больше. Да и танки тяжелые, дальнобойные, мощные «тигры», «пантеры», «фердинанды».

— Это давно известно, — сурово прервал его Ватутин.

— И даже очень хорошо известно, — нисколько не смутился Катуков. — Вот поэтому я и приехал доложить вам, что сейчас бросать танковую армию в контрнаступление нецелесообразно.

— Вам, кажется, танковый характер изменяет? — усмехнулся Ватутин.

— Я до сырой могилы танкист, — хмуро пробормотал Катуков и продолжал с прежним жаром: — Ни один стоящий танкист оборону не любит, но и очертя голову лезть напролом не честь для танкиста. Да понимаете, товарищ командующий, Никита Сергеевич, — сбавил он тон, — они же прямым выстрелом с двух километров броню пронизывают. Вот полчаса назад мы с Бочаровым своими глазами видели, как за полминуты они весь мой передовой дозор спалили. За полтора километра несколькими снарядами! Так зачем, зачем нам подставлять лоб? Усильте меня артиллерией и минометами, поддержите авиацией, я зарою танки в землю и огнем с места в пух расчешу их.

— В пух? — рассмеялся Хрущев.

— И пуха не оставлю, все в землю вколочу!

— Это верно, — задумчиво проговорил Хрущев, — с «тиграми» и «пантерами» бороться выгоднее на ближних дистанциях.

— Вот именно, Никита Сергеевич, — подхватил Катуков, — закопаться, замаскироваться, подпустить вплотную и огнем в упор!.. Да каждый закопанный в землю танк угробит по меньшей мере два-три танка. А лезть на рожон, подставлять свой лоб…

— Подождите, Михаил Ефимович, не горячитесь, — остановил его Ватутин, — успеете танки за ночь в землю врыть?

— Всех до последнего часового брошу на рытье котлованов.

— А без поддержки пехоты, своими силами удержитесь? — спросил Хрущев.

— У меня достаточно мотострелков, точнее — мотоавтоматчиков. Но не плохо, если впереди будет хотя бы жиденькое прикрытие пехоты.

— Видите, Никита Сергеевич, — насмешливо сказал Ватутин, — то он один обещался из танков фуфайки делать, а то давай ему пехотное прикрытие.

— А, не надо прикрытия, — с досадой махнул рукой Катуков. — Мои орлы и одни справятся.

С первых же слов Катукова Ватутин понял и причину его горячности и смысл его предложения. Но решение на контрнаступление было уже принято, и директива о его подготовке ушла в войска. Теперь эту директиву нужно отменять. Сама мысль об этом была тяжела для Ватутина. Всю свою немалую военную жизнь он учился сам и учил других: принял решение, отдал приказ — добейся выполнения, что бы ни случилось. Что же делать теперь? Катуков, несомненно, прав, но только в одном — в дальнобойности немецких танков. Массированный удар противника сорван, планы его нарушены, войска морально подавлены. Будет ли еще такой момент?

— Огнем из засад, из зарытых в землю танков разбить противника, а потом решительным ударом — добить, — все так же задумчиво сказал Хрущев. — Меньше крови, меньше жертв и больше успеха.

Услышав Хрущева, Ватутин мгновенно представил, как танки Катукова встречаются с «тиграми» и, еще далеко не доходя до них, останавливаются, вспыхивают, окутываются дымом. От этого представления нервная дрожь пробежала по всему его телу.

— Что же, Никита Сергеевич, — медленно проговорил Ватутин, — я думаю, согласимся с Михаилом Ефимовичем. Но учтите, — увидев утвердительный кивок Катукова, строго продолжал он, — теперь вы отвечаете за главное направление. И спрос будет только с вас.

— И самое главное, Михаил Ефимович, — заговорил Хрущев, — работа с людьми. Ближайшие сутки, двое, трое, от силы неделя решают все. Либо пан… Либо немцы в Курске. Они поставили на карту все! Это для них вопрос жизни или смерти. Сделаем так, чтобы вопрос был решен для них только в пользу смерти. Пусть они свернут себе шею, а мы пойдем вперед. Нас Украина ждет, Днепр! А там и граница… Все это людям объяснить нужно честно, прямо. Не морочить головы сказками о слабеньком, разложившемся противнике. Он показал сегодня, какой он слабенький… И еще. Это обеспечение войск. Все нужно проверить. В такие моменты, как сейчас, мелочей не бывает. Остался один какой-то дивизион без снарядов — целый корпус пострадать может.

— Сделаем, все сделаем. Ничего не упустим! — с жаром заверил Катуков и, торопливо попрощавшись, вместе с Бочаровым вышел из землянки.

— Николай Федорович, — проводив Катукова, сказал Хрущев. — В дивизии Федотова один полк окружен. Поветкин — надежный командир, я его знаю, сумеет и в окружении удержаться. Но сейчас, при сложившейся обстановке, стоит ли драться в окружении?

— Нужно вывести. Как стемнеет, пусть прорывается. Поможем ему огнем артиллерии и встречным ударом танков.

VIII

По всему кольцу окружения полка противник наступление прекратил. Лишь изредка его артиллерия и минометы били то в одно, то в другое место. Осмотрев весь теперь проходящий замкнутым кругом фронт, Поветкин понял, что затишье это обманчиво и скоро начнется самое трудное. В лощине, скаты которой удерживала совсем ослабевшая вторая рота, скопилось штук десять фашистских танков. Поветкин хотел было на помощь второй роте перебросить хоть тропку своих танков. Но и перед грядой холма, который, растянувшись в ниточку, прикрывала танковая рота, противник готовился к атаке. Единственное, что оставалось сделать, — это повернуть часть гаубиц и огнем помочь стрелкам, хотя и гаубицы были уже скованы развернувшимися от шоссе немецкими танками.

Лихорадочно ища выход, Поветкин перебросил на позиции второй роты свой последний резерв — четыре противотанковых ружья и, вновь осматривая весь фронт, приготовился к самому худшему.

— Вас… генерал… — удивительно веселым, почти торжествующим голосом проговорил радист, подавая Поветкину наушники и микрофон.

— Держитесь спокойно, — раздался в наушниках невозмутимый голос генерала Федотова. — Вам на помощь высылаем авиацию. Обозначьте передний край ракетами, покажите самые важные цели. Штурмовики уже вылетели. Ждите, ждите, скоро подойдут. Как поняли? Прием.

— Вас понял, вас понял, — совсем не слыша своего голоса, прокричал Поветкин, — жду штурмовиков… Обозначаю передний край… Указываю цели… Жду штурмовиков… Только скорее…

Как хрупкую ценность, передав радисту наушники и микрофон, Поветкин выскочил из блиндажа и приказал сидевшим в нишах связным из подразделений:

— Передай всем: нам на помощь идут штурмовики. Командирам подразделений обозначить ракетами свой передний край и показать, где фашистские танки.

Вновь нырнув в свой блиндаж, он выхватил трубку из рук телефониста и взволнованным, радостным голосом заговорил:

— Слушайте все, слушайте все! К нам на помощь идут штурмовики. К нам на помощь идут штурмовики. Обозначить свой передний край ракетами…

Гулкий сотрясающий удар выбил из рук Поветкина телефонную трубку.

«Неужели наши самолеты?» — мелькнула тревожная мысль. Ударило вторично и нестерпимым удушьем заполнило весь блиндаж.

Только выскочив в траншею, он понял, что это точным огнем била вражеская артиллерия, видимо нащупав его новый НП. Снаряды ложились так часто и густо, что вся высотка с несколькими блиндажами лихорадочно дрожала, почти сплошь покрытая взрывами.

«Уходить надо, разнесут все в щепки», — подумал Поветкин и хотел было вызвать из блиндажа радиста с телефонистом, как совсем рядом взметнулся смерч земли и пламени.

«Вот и все, — тускло мелькнуло в сознании. — А где же наши штурмовики?»

Совсем не чувствуя своего тела, Поветкин пытался встать, но не смог, замер, ожидая наплыва боли, и, как сквозь сон, услышал слабый гул, похожий на какую-то хорошо знакомую музыку. Радуясь, что боль все не подступала, он ловил звуки и, поняв, наконец, что это летят наши штурмовики, оперся на руки и, шатаясь, встал. Справа и слева в знойном разливе солнца, круто валясь вниз, один за другим двумя бесконечными лентами до ослепления стремительно неслись крутолобые «Илы». А под ними взлетали над землей красные и зеленые ракеты.

Штурмовики, покрыв две широкие полосы копнами взрывов, поднялись вверх и плавно развертывались для нового захода. В стороны от них и выше, захватывая все небо, метеорами носились истребители. Их стремительный полет и мощный раскат моторов штурмовиков были так захватывающи, что Поветкин не выдержал и по-мальчишески восхищенно закричал:

— Спасибо, братцы! Спасибо, соколики!

По всему кольцу, вынырнув из траншей и окопов, кричали, махали руками, касками, пилотками прокопченные и истомленные боем воины окруженного полка.

Второй, третий, четвертый раз, заливая противника огнем, валились вниз и облегченно взмывали в небо штурмовики. А Поветкин все стоял, восхищенный силой и мощью советских машин.

Когда последние штурмовики, ударив реактивными снарядами, круто развернулись и, догоняя товарищей, плавно пошли на восток, Поветкин осмотрелся. В лощине перед второй ротой, за холмами, где стояли наши танкисты, у шоссе, уходившем в сторону Курска, и далеко позади среди россыпи кустарников — в разных местах, где полчаса назад, готовясь к атаке, ползали фашистские танки, теперь полыхали и тускло курились огромные костры, темнели бесформенные груды металла.

Ошеломленные ударом советских штурмовиков, гитлеровцы минут тридцать молчали. Только далеко по сторонам — на западе, на севере, на востоке и юго-востоке — гул боя все нарастал и ширился. Это напоминало подразделениям полка Поветкина, что хоть и затих подавленный «Илами» противник перед ними, но захлестнувшее их смертельное кольцо не разорвано и полк все так же отрезан от соседей и тылов. А раскаленное солнце, едва перевалив за полдень, словно застыло в знойной пустоте неба.

Поветкина тревожило, что от Лесовых не было никаких вестей. Он послал в гаубичный дивизион связного, приказав Лесовых вернуться на НП.

По всему кольцу полка вновь ударили ожившие артиллерия и минометы противника.

«Где же он начнет, атаку? — встревоженно думал Поветкин. — Только бы не по второй роте. Не выдержит она, да и четыре бронебойки не спасут положения».

Но противник основным объектом повой атаки выбрал именно вторую роту. В грязной дымке, заполнившей лощину, взревели танковые моторы, послышался лязг гусениц, и восемь черных машин, проскочив траншеи, вырвались на пологую высотку. Перед ними в желтом опаленном кустарнике оборонялись реденькие подразделения полка.

«Гаубицы, повернуть гаубицы, — пронеслось в сознании Поветкина, — иного выхода нет! Разрежут полк на две части и уничтожат его».

Он хотел было позвонить в дивизион, но связь была прервана.

— Сами, сами догадались! — воскликнул Поветкин, увидев, как от шоссе к высотке, облепленное десятком людей, плавно покатилось короткоствольное орудие. Впереди него, призывно махая руками, бежал Лесовых.

Вражеские танкисты, видимо, еще не заметили выдвигавшуюся гаубицу. Лесовых что-то руками показал артиллеристам и побежал назад. Вскоре от шоссе показалась вторая гаубица. Вокруг нее сразу же вспухло несколько взрывов, но расчет, не останавливаясь, успел протащить орудие в кустарник и открыть огонь. Начала стрельбу и первая гаубица. Тяжелые снаряды гулко рвались впереди замедливших движение танков.

Поветкин облегченно вздохнул, но тут же оборвал вздох. Танки, разбившись на две половины, веером на огромной скорости начали обходить гаубицы. Их пушки и пулеметы с трех сторон обрушились на кустарник. Гаубицы непрерывно озарялись вспышками взрывов. Вспыхнул один танк, остановился второй, но остальные, все убыстряя скорость, лезли напролом. Задымил еще один танк, и в этот же момент несколько взрывов накрыли дальнюю гаубицу. Около ближнего орудия осталось всего двое артиллеристов. Они дважды в упор ударили по ближнему танку, третьим выстрелом остановили еще одну машину. И вдруг гаубица смолкла. Четыре откатившихся назад танка вновь развернулись и двинулись на кустарник. Один из артиллеристов бросился к разбитой гаубице, что-то схватил там и побежал назад.

«Андрей, — узнал Поветкин Лесовых, — снаряды несет. Только бы успел».

Но Лесовых вдруг пошатнулся, судорожно дернул головой и, словно опомнясь, бросился к орудию.

Гулкий выстрел остановил уже ворвавшийся в кустарник танк. Остальные три танка, отстреливаясь, поползли назад. Вокруг гаубицы беспрерывно метались взрывы. Поветкин нетерпеливо ждал нового выстрела, но орудие молчало. Три танка опять устремились к нему. Они уже подошли метров на двести, но гаубица вновь ударила и зажгла средний танк. Две последние вражеские машины, отстреливаясь, поползли в лощину.

Поветкин, с трудом сдерживая нервную дрожь, напряженно смотрел в кустарник. Около одинокого орудия никого не было. От шоссе к нему бежали четверо артиллеристов. Позади них выкатывались еще две гаубицы.

Подбежавшие артиллеристы склонились у станины орудия и, подняв кого-то, понесли на полковой медпункт.

— Товарищ подполковник, — подскочил к Поветкину радист, — из штаба дивизии передали: «Вариант семь. Доложите решение».

— Вариант семь? — переспросил Поветкин. — Хорошо. Передайте: «Вариант семь понял».

Это был приказ командира дивизии на прорыв окружения. Еще в апреле, готовясь к боям, Поветкин и Лесовых разработали много вариантов действий полка в различных условиях обстановки. Один из них — «Вариант семь» — предусматривал почти такие же условия, в которых сейчас оказался полк. По этому варианту подразделения полка, прикрываясь огнем с фронта, ночной атакой прорывали вражеское окружение и соединялись с главными силами дивизии.

— Товарищ подполковник, — устало подошел к Поветкину черный, в обгорелой гимнастерке молоденький артиллерист, — вам записка от майора Лесовых.

— Из гаубичного? — бросаясь к артиллеристу, воскликнул Поветкин. — Что там? Как люди?

— Четверо убиты, — облизывая запекшиеся губы, с трудом проговорил солдат, — шестеро ранены. Майор Лесовых в крови весь, в осколках, не слышит ничего и говорить не может. Врач сказала, что ему совсем плохо. Записку написал вам. «Ни черта у них не вышло, — прочитал Поветкин на клочке бумаги. — Остановили! И дальше не выйдет. Держись, Сережа, наша все равно возьмет! Жаль товарищей. Меня царапнуло. Выдержу и вернусь их добивать. Андрей».

Поветкин еще раз прочитал записку, пряча от артиллериста повлажневшие глаза.

Стрельба во втором батальоне и танковой роте заметно стихла. Спокойно было и на других участках.

«Вариант семь», — раздумывал Поветкин. — На прорыв идут танковая рота и третий батальон. Их поддерживают гаубицы и минометы. Для прикрытия отхода нужно выделить группы из первого и второго батальонов. Как мы договорились, их возглавит Лесовых. А теперь кто возглавит? Задача трудная. Нужен смелый, решительный человек. Вот Привезенцев смог бы. Где он теперь, Федя Привезенцев? Ах, Федя, Федя, отчаянная твоя душа, как ты нужен сейчас! Так кто же возглавит прикрытие? А если Чернояров?»

Нарастающий вой снарядов оборвал мысли Поветкина. Противник вновь начал артиллерийский и минометный обстрел. В лощине, за холмами, позади шоссе опять загудели танковые моторы. Вот-вот начнется новый штурм поредевших подразделений окруженного полка…

IX

Трепетно мелькнул за поворотом красный флажок последнего вагона, и все окутала гнетущая тишина. Поправив черную повязку над пустой глазницей, Привезенцев поднял вещевой мешок и тревожно огляделся.

«Ни буфета, конечно, ни магазинишка завалящего», — уныло подумал он, отошел с полкилометра от станции и, сев под кустом, достал из мешка непочатую бутылку водки. Приготовясь ударом ладони выбить пробку, он вдруг остановился, пристально посмотрел на бутылку и поспешно убрал ее в мешок.

«А куда, собственно говоря, нацелился ты? — пройдя километра три, вновь остановился Привезенцев. — Куда ты размахался, черт одноглазый?»

Он присел на пригорок, закурил и торопливо достал крохотное зеркальце. Мельком взглянув в него, он сердито отвернулся и нахмурился. Никогда не унывавший Федор Привезенцев все еще не мог привыкнуть к своему новому облику. Черная повязка, наискось пересекавшая лоб, и рыжие коротко подстриженные усы до неузнаваемости изменили похудевшее лицо с одиноким, часто слезящимся глазом. Даже так любимое раньше военное обмундирование теперь не радовало, а угнетало, напоминая о крутом изменении жизненного пути. Одна за другой наплывали неясные, беспокойные и тревожные мысли.

«Ну познакомился, ну целый год письма получал, а что из этого? Ведь ни сам, ни она ни одним словом не обмолвились о совместной жизни, говоря только о текущей обыденщине и о своих чувствах».

«О своих чувствах, — криво усмехнулся Привезенцев. — Бумага все выдержит, на ней не то что пылкую любовь, на ней черт те что изобразить можно».

Он отбросил недокуренную папиросу, лег на спину и зажмурился. И опять, может в тысячный раз, вспоминалась ночь под Белгородом, когда они с командиром взвода разведки ползли к немецким траншеям. Еще тогда, ужом пробираясь в кромешной тьме, он понял опрометчивость своего поступка. Но удачный захват «языка» погасил сомнения.

«Да, но глаз-то, глаз-то ведь потерял», — опять острой болью пронеслась осуждающая мысль.

— Ну и черт с ним, с глазом, — сердито пробормотал он, — с одним проживу. Зато пленный, пленный-то взят! Сколько разведчиков впустую полегло, а мы раз — и цапнули! Это для всей дивизии, а может, для армии, для фронта целое событие. Может, этот детина долговязый такое расскажет, что не одну тысячу наших жизней спасет.

Как и раньше, эта мысль успокоила Привезенцева. Мгновенно, как по волшебству, всплыло веселое, удивительно красивое лицо Наташи с ее чудесными то сияющими, то подернутыми грустью глазами. Это представление было так ярко, ощутимо и так призывно, что Привезенцев одним махом поднялся и торопливо пошел по дороге.

Давно не чувствовал он себя таким молодым и сильным; давно не испытывал такого спокойствия и душевного подъема. Дорога словно бежала ему навстречу, сокращая последние километры пути. Он легко поднялся в гору, тропинкой пробрался через кустарники недавно вырубленной рощи и, выйдя на опушку, остановился.

Внизу по склону холма рассыпались знакомые домики деревни Дубки. В самой середине левой слободы, над серебристой гладью пруда, гордо поблескивала оконцами изба Наташи. В деревне было малолюдно, но во дворе Кругловых кто-то копошился. Присмотрясь внимательнее, Привезенцев понял, что это были или отец Наташи, или ее мать. Сама она в такое время, несомненно, была на работе.

По письмам он знал, что Наташа работает на птичнике, в обветшалом сарае на самом берегу нового озера, плотину которого в прошлом году с таким жаром и вдохновением строил весь полк.

Стараясь держаться в тени, он напряженно всматривался в Дубки, но озеро и тот самый сарайчик около него закрывал пологий холм.

«Да что я таюсь, как мальчишка!» — рассердился Привезенцев и подхватил вещевой мешок, решив, ни секунды не медля, идти в деревню. Он уже двинулся, но черная повязка ослабла и сползла вниз. Он присел поправить ее и опять почувствовал, как безвольно расслабло тело, вернулись тревожные мысли.

«Зачем, зачем я иду? На что я нужен ей? У нее семья, дети, а я к чему? — беспокойно думал он. — Тоже нашелся жених одноглазый! Больше тридцати лет проторчал на свете, а ни кола, ни двора. Шинелишка, пара белья. Тоже кандидат в мужья нашелся! Турнуть такого кандидата, чтобы мчал до станции и оглянуться не посмел!» Но кипучая, неуемная натура Привезенцева не выдержала столь сурового самобичевания.

— Что, в самом деле, — закурив, проговорил он, — воевать так воевать. Если она не такая, как в письмах, то аллюр три креста — и поминай, как звали.

Он опять приладил вещевой мешок, стряхнул пыль с фуражки и вышел из кустов. Впереди от деревни к роще на взгорок тащилась одинокая подвода. Не желая никого видеть до встречи с Наташей, Привезенцев отошел за куст и, как опытный дозорный, взял под обстрел вихлявую дорогу. Серенькая лошаденка, видимо, не только забыла вкус овса, но и хорошим сеном не часто лакомилась. Опустив голову и горбясь, она с натугой тянула пустую телегу. Позади, приотстав от повозки, неторопливо шли две женщины. В цветастом платье с широким вырезом над полной грудью была Наташа. Сразу же узнав ее, Привезенцев поспешно отступил за второй куст, потом за третий…

— Ну, хватит в юнца играть! — гневно прикрикнул он на самого себя, оправил гимнастерку, надвинул на самый лоб фуражку и походкой уверенного, безразличного ко всему человека двинулся навстречу повозке. Он старался шагать твердо, как на параде, с гордо поднятой головой, но под ноги попадали то кочки, то сурчиные норы, то какие-то выбоины, и он несколько раз споткнулся, но удержался, не упал, тут же принимая прежнюю независимую позу.

— Ну и дурак же ты, бывший капитан Привезенцев! — беззлобно выругался он, представив самого себя со стороны, и, бросив надоевший мешок, с веселым, сияющим лицом побежал к Наташе.

— Федя?! — и удивленно и радостно вскрикнула она. — Феденька, ты…

— Я, Наташа, я! — прокричал он и, уже не в силах сдерживать себя, бросился к Наташе.

— Совсем, Федя, совсем приехал? — опомнясь немного от радости, прошептала Наташа.

— Совсем, совсем! На всю жизнь!

* * *

Когда Листратова положили в больницу, его заменил заведующий райзо. А хозяином в райзо остался инспектор Чивилихин. Он хорошо знал, что секретарь райкома партии не жалует тех, кто отсиживается в кабинетах и редко бывает в колхозах. Поэтому он неделями не появлялся в райзо, по нескольку раз в день звонил по телефону в райком и райисполком и обстоятельно докладывал, где находился и что видел.

Чаще других колхозов наезжал Чивилихин в Дубки. С Гвоздовым сошлись они с первой встречи и, взаимно хитря и прикидываясь простачками, превосходно понимали друг друга. Гвоздов хлебосольно угощал Чивилихина, тот конфузился, отнекивался и оставался ночевать или уезжал под сильным градусом. Не оставался в долгу и Чивилихин. В районных сводках полевых работ Дубки всегда стояли на первом месте. Раньше и больше других получил Гвоздов семенной ссуды яровой пшеницы, овса, гречи. За это на квартиру Чивилихина был доставлен освежеванный колхозный баран. При распределении машин МТС Чивилихин добился выделения Дубкам одного трактора на все лето. В благодарность Гвоздов отвез Чивилихину восемь мешков колхозной картошки и ведро капусты.

В этот приезд в Дубки Чивилихин настроен был особенно радушно. Доставленную Гвоздовым картошку удалось выгодно обменять на тонкое сукно и хромовую кожу, за которую знакомый делец из Тулы отвалил Чивилихину двадцать семь тысяч рублей. Теперь Чивилихин надеялся прихватить у Гвоздова еще хотя бы мешка три столь дефицитной в эту весну картошки.

— Как дела, Мироныч? — по обыкновению ни на кого не глядя, деловито спросил Чивилихин.

— Да помаленьку движемся, — почтительно ответил Гвоздов, — с парами неуправка только. Забарахлил тракторишко-то, четвертый день чихает, фыркает — и ни с места!

— Ну, это мы утрясем, — оглаживая ладонями длинное, с отвислым подбородком лицо, начальнически заверил Чивилихин. — В случае, ежели этот не наладится, перебросим трактор из какого-нибудь другого колхоза. А как у тебя с сенокосом?

— Да какой там сенокос! — отмахнулся Гвоздов. — Луга озеро позатопило. А вика совсем плюгавенькая, и косить почти нечего.

— Да, плохо, плохо дело, — морща желтый лоб, проговорил Чивилихин. — Без корма скотинка останется. Туговато зимой придется.

— Да какая у нас скотина: коровенки, два десятка овец да четырнадцать лошадей.

— Слушай, Мироныч, — воровато оглядевшись по сторонам, склонился Чивилихин к Гвоздову. — Был я в лесничестве. Там у них на полянах трава в рост человека. Нигде эти поляны как сенокосные угодья не числятся. Я говорил с лесником. Хороший мужик, надежный. Посылай-ка ты своих косарей и брей подчистую. Копну себе, копну леснику.

— Черт ее знает, скользкое это дело, — усомнился Гвоздов, — влипнуть можно.

— Что ты, — замахал руками Чивилихин, — верное дело! Комар носа не подточит. А в случае чего, я слово замолвлю.

— Да. Заманчиво это все, — уже решив согласиться на сделку, мялся Гвоздов, — обдумать все надо, обмозговать. Да что мы сидим-то, пошли перекусим малость с дороги-то.

— Я, собственно, и не проголодался, не успел, — с небрежным равнодушием проговорил Чивилихин, направляясь к двери.

«А с сенцом-то дело может здорово выгореть, — думал Гвоздов, — Корова, телка, одиннадцать овец — чем я их прокормлю? А тут и себе копешек семь-восемь, а то и десяток верняком выгадаю».

— Черт их знает, этих баб, — гремя посудой, ворчал он, — и куда она все позадевала? Ну, мы пока так, накоротке: огурцы, капуста, ветчинки порежу. А вечером, как жена придет, тогда уж, так сказать, капитально посидим.

— Конечно, — охотно согласился Чивилихин. — Рановато вроде бы за хмельное-то, — беря от Гвоздова стакан самогонки, с ужимкой поморщился он. — Ну, да ладно, на том свете за все грехи чохом расплатимся.

— Известно: одним больше, одним меньше — какая разница? — поддакнул Гвоздов.

— А ты вот что, Мироныч, — смачно хрустя огурцами, прошамкал Чивилихин, — ты для себя-то из колхозного сена не бери, лишние разговоры только да поклепы. Мы тебе из той половины, что леснику пойдет, выкроим. Хватит ему и того, что останется. Он и так распузател, как боров откормленный.

«Ушлый мужик, — подумал Гвоздов, — он и себя верняком в этом дельце не обойдет».

— Да, все спросить хочу, — заговорил Гвоздов, наливая самогон, — как там товарищ Листратов, Иван Петрович?

— Плохо, — сверху вниз кивнул плешивой головой Чивилихин, — можно сказать, дрянь дело. Пласт пластом лежит, и рукой пошевелить не дают. Ни газет, ни книжек и никаких посетителей. Даже самого секретаря райкома не допустили.

— Что же за болезнь такая?

— Инфарт называется по-научному, а просто говоря: сердце растреснулось.

— Да ну? — ахнул Гвоздов. — Это вить чуть ли не смерть! И с чего с ним такое стряслось?

— Смерть пока не смерть, но в могилку одной ногой шагнул. А случилось это, — наставительно объяснил Чивилихин, — все из-за работы нашей неугомонной. Мотаемся день и ночь по району, нервы изводим, переживаем, вот оно, сердечко-то, и не выдержало. Трах — и, как спелый арбуз, треснуло!

— Могутной мужик был, могутной. И надо же такому случиться! — сожалеюще охал Гвоздов. — Ходил, ходил человек, и на тебе — трещина в сердце!

* * *

После смерти отца Ленька Бочаров, как выпадало свободное время, уходил на озеро и часами сидел там в одиночестве под склонившимся к самой воде кустом длиннолистой ракиты. Особенно любил он предзакатные часы в тихую погоду. Во всю ширь и даль от плотины к едва заметному лесочку на изломе безмятежно дремала гладь — нежно-розовая, словно излучающая тепло на ближней половине и тускнеющая, с едва уловимым, как лезвие отточенного ножа, переходом от сталистого блеска до черноты у западного берега.

Ленька обычно набирал в карманы хлебных крошек, остатков каши, вареной картошки и, сидя под ракитой, горстями осторожно бросал их в воду. И сразу же, едва только падали первые крошки, бороздя гладь и всплескиваясь, со всех сторон наплывали рыбки. Крохотные, величиной с полпальца, хрупкие мальки за два привольных месяца выросли в толстеньких, с золотистой чешуйкой, подвижных и стремительных карпиков. Налетая на крошки, они уже не просто бороздили воду, а с брызгами били хвостами, выплескивались, бронзово мелькая над потревоженной гладью, стремительно хватали даже крупные кусочки хлеба и мгновенно исчезали, уходя в глубину.

В конце июня под вечер Ленька, рано закончив бороновать участок пара за песчаным оврагом, пришел под свою ракиту. Крошек было мало, и рыбки, мгновенно съев все, как по команде, почти ровной полосой выстроились в полуметре от берега. Неторопливо шевеля плавниками, они держались на одном месте, устремили головки на Леньку, словно требуя новых порций корма.

— Нету, нету ничего, все кончилось, — склонясь к воде, терпеливо объяснял Ленька, — не успел нынче. Завтра целый чугунок картошки наварю.

Но рыбки, видимо, не понимали Леньку. Они еще ближе придвинулись к берегу, полукольцом охватывая место, где он стоял, явно требуя пищи.

— Кончилось все, говорю вам! — рассердился Ленька и топнул ногой.

Мгновенно, взрябив воду, рыбки исчезли.

— То-то же, нельзя быть такими настырными, — ласково погрозил пальцем Ленька и пошел берегом озера.

Тихая, безмятежная радость охватила его. Бывшие поверх бугра косые лучи солнца нежно пятнали шелковистую траву за ракитами. Задремавшее озеро неоглядным зеркалом уходило к лиловым ржаным полям. Над луговиной в низине вырубленного сада вился к небу легкий дымок.

«Ребятишки, видать, костром балуются, — подумал Ленька, глядя на отвесно поднимающиеся белесые волны дыма. — Зайти, что ли, посидеть с ними?»

Он в один мах перескочил залитую водой канаву, поднялся на взгорок и в лощине на берегу озера увидел двух мужчин.

«Кто же такие?» — подумал он и, подойдя поближе, узнал Гвоздова и часто наезжавшего в колхоз Чивилихина. Заметил Леньку и Гвоздов.

— А-а-а! — явно без радости, но улыбаясь, протянул он. — Алексей. Подходи, подходи. Как говорят, милости прошу к нашему шалашу.

Гвоздов был без рубахи, и его жирная грудь толстым наплывом свисала вниз. Оголенный до пояса сидел и Чивилихин. Длинное, худое туловище его неприятно желтело на фоне зеркальной воды. Костер с двумя камнями по сторонам слабо курился; между Гвоздовым и Чивилихиным темнела объемистая сковорода с жареной рыбой; у самой воды валялся мокрый сак, а рядом стояло ведро.

«Карпиков наловили и жарят», — сжался от неопровержимой догадки Ленька.

— Наш самый что ни на есть активист, — показывая на Леньку, сказал Гвоздов Чивилихину. — Огневой парень! За что ни возьмется, горит все в руках. Я ему самые ответственные дела поручаю. Садись, Алексей, за компанию, — кивая головой Леньке, потянулся Гвоздов за бутылкой, — налью маленько, подзакусишь, отдохнешь.

— С-спасибо, — с трудом выдавил Ленька, — я обедал. Зачем же вы их, — помолчав, с горечью проговорил он, — зачем же наловили-то? Они же маленькие… Не выросли еще…

— Где там маленькие! Вон какие поросятки! — густо пробасил Гвоздов и рукой зачерпнул в ведре. На его бугристой ладони и кривых пальцах беспомощно забились четыре золотистых карпика.

Ленька часто заморгал и, чтобы не заплакать, стиснул зубы. Чивилихин, облизываясь от удовольствия, с хрустом уминал поджаренных рыбок. У Леньки по всему телу пробежала дрожь, потемнело в глазах.

— Садись, Алексей, что стесняешься, свои же все, — настойчиво уговаривал Гвоздов.

— Н-нет. Не хочу, спешу, — бессвязно пробормотал Ленька и, почти ничего не помня, пошел в кустарник. Перед его глазами, никак не исчезая, стояли трепыхавшиеся на руке Гвоздова недоросшие карпы. Торопливо пройдя несколько шагов, он остановился и чуть не закричал от боли. В глазах вместо рыбок, что беспомощно бились на ладони Гвоздова, возникли те самые крохотные мальки, которых они с отцом и Ваньком Бычковым везли из рыбного совхоза. «Они же маленькие, погибнуть могут!» — как наяву, прозвучал в ушах Леньки голос отца, и он вспомнил всю, всю эту страшную дорогу от совхоза до родной деревни; вспомнил, как промокший отец, посинев на ледяном ветру, останавливал подводы и насосом накачивал воздух в бочки с мальками. И все это мгновенное, как нестерпимый жар, болезненное воспоминание сменилось хрустом рыбьих косточек на обломанных зубах Чивилихина. От острой боли в груди Ленька пошатнулся и лицом вниз рухнул под куст.

«Они же слабенькие, погибнуть могут!» — не умолкая, звучал голос отца. Ленька всем телом прижался к теплой земле и глухо зарыдал.

— Мы так мучились, отец умер из-за мальков, а они душат недоростков, жрут! — с ненавистью прошептал Ленька, чувствуя, как жарко полыхало все лицо и звонко стучало в висках.

Вытирая слезы, он вскочил на ноги и, весь дрожа от гнева, медленно двинулся к костру.

— Вот это молодец! Давай присаживайся, — увидев Леньку, заговорил Гвоздов, но тут же осекся и смолк.

Не чувствуя самого себя и видя только крохотных мальков в бочках, что везли из совхоза весной, Ленька неторопливо взял наполненное молодыми карпами ведро, подошел к воде и опустил ведро в озеро. Так же неторопливо он повернулся, не мигая, взглянул на Гвоздова и со всей силой поддел ногой сковородку с жареной рыбой.

— Держи его, бандюгу! — вскакивая, завопил Чивилихин.

Ловкой подножкой и толчком в костлявую грудь Ленька опрокинул его навзничь.

— Сами бандюги! — задыхаясь, яростно кричал он. — Душегубы, паразиты, обжоры! Живность недоросшую изничтожаете!..

Опьяневший Гвоздов, шатаясь, пытался поймать его, но Ленька увильнул и так же, как и Чивилихину, дал ему сильную подножку. Гвоздов упал на четвереньки, пытался подняться и под новым толчком Леньки плашмя рухнул на землю.

— Вот вам за карпиков! Вот вам за рыбку! — прокричал Ленька и пошел домой.

* * *

Утром, выводя из конюшни лошадей, Ленька увидел Гвоздова.

— Подожди-ка, Алексей, — остановил он Леньку.

— Что еще? — гневно скосил глаза Ленька.

— Ты что же творишь-то, а? — с укором сказал Гвоздов. — Да ты понимаешь, что все это означает? На районного представителя руку поднял, а? Да за такие проделки досыта в тюрьме насидишься.

— И пусть, и насижусь! А вам, паразитам, все одно не дам рыбу губить! — запальчиво выкрикнул Ленька.

— Да кто губит-то и какую рыбу? Десяток всего и съели, а ты бучу такую поднял. Пойми же, Леня, и мое положение, — склонился к нему Гвоздов, — разве для себя я взял бы эту рыбешку разнесчастную? Все для колхоза стараюсь. Он представитель, он помочь нам может. Ну, как не уважить нужного человека!

— Все равно он паразит, и ты такой же, — не успокаивался Ленька.

— Ну ладно, ладно, погорячился, и хватит. Скажи спасибо, что товарищ Чивилихин такой человек мягкий. А то бы тебя уж нынче милиция сграбастала. Будем считать, что ничего не было. Ладно?

— Ладно, — уступил Ленька, трогая лошадей. — Только смотри, — обернулся он к Гвоздову, — ежели опять он или другой кто полезет за карпиками, пусть на себя пеняет…

X

На избитую взрывами землю спустились, наконец, долгожданные сумерки. В чадном полумраке расплылись очертания холмов и высот, бледно замерцали далекие звезды, едва уловимо потянуло вечерней прохладой. Но бои не утихали, то в одном, то в другом месте вихрились пулеметной и автоматной стрельбой, аханьем взрывов, приглушенным ревом моторов и лязгающим скрежетом гусениц.

Чернояров и Дробышев стояли в траншее, молча вглядываясь в густевший сумрак. Один за другим исчезали знакомые до мелочей предметы; слилась с темнотой уходящая к Белгороду серая лента шоссе; исчезали высоты и лощина, откуда противник начал наступление; неуловимо теряли очертания спасительные траншеи, окопы, ходы сообщения, бугристые насыпи над землянками и блиндажами. Еще мало кто знал, что через два часа это с таким трудом построенное временное солдатское жилье будет покинуто, а его творцы и хозяева уйдут в сторону Курска, прорываясь на соединение со своими войсками. Да, всего через два часа на этих холмах и высотах, где размещался стрелковый полк с гаубичным дивизионом, истребительными батареями, танковой и саперной ротами, останутся всего-навсего четыре крохотные группы пулеметчиков и стрелков, возглавить которые Поветкин поручил Черноярову. Четыре группы на четыре километра фронта! Всего сорок человек должны создать для противника видимость обороны целого полка и прикрыть сотни своих товарищей, уходящих па прорыв вражеского окружения.

Так думал Чернояров, еще и еще раз осматривая места, где придется действовать его четырем группам прикрытия. Вместе с Поветкиным все было обдумано и решено: в состав групп подобраны самые стойкие и надежные люди, назначены и проинструктированы командиры, установлены сигналы для связи и управления, проверено оружие и боеприпасы. Сделано все, что было нужно. Оставалось только ждать, когда часовые стрелки сойдутся на цифре «12».

Ожидание всегда удручающе действовало на Черноярова. На этот раз его кипучая натура, видимо, изменила себе. Время, казалось ему, летело быстрее обычного. Еще не сгустилась ночная тьма, а уже было одиннадцать. Остался всего один час. Группы прикрытия полностью готовы, но как там, в главных силах? На прорыв кольца окружения идут третий батальон и танковая рота. Им будет, пожалуй, тяжелее всех. Придется напролом рваться через плотные боевые порядки вражеских танков и пехоты. Правда, навстречу им ударят танки из резерва командира дивизии. Конечно, во многом поможет огонь, который обрушит вся дивизионная и корпусная артиллерия, прикрывая фланги прорыва. Отвлекут внимание противника и атаки на участках соседних дивизий, которые начнутся, как сообщил Поветкину генерал Федотов, еще до начала прорыва окружения. Да и танкисты генерала Катукова тоже стоят наготове. Много, много сил брошено для обеспечения выхода полка из окружения. Но все же больше всех хлебнут горюшка те, кто будет рвать вражеское кольцо.

«А мы? — опять подумал Чернояров о своих группах. — А мы должны выстоять! Выстоять и показать, что полк никуда не уходит и стоит на месте».

— Да, выстоять, — вслух проговорил он.

— И выстоим, — видимо думая о том же, с горячностью подхватил Дробышев.

— Правильно, Костя, — обнял его Чернояров, — у нас такие люди, они столько повидали и перенесли… Ну что ж, осталось всего полчаса. Прошу лишь об одном: не горячись и следи, чтобы противник не отрезал твой расчет. Главное — решительность, дерзость, стремительность! Ну, держись, от нас зависит судьба многих людей.

Чернояров еще раз пожал руку Дробышева и растаял в темноте траншеи. От душевной теплоты Черноярова Дробышев почувствовал нежданные слезы и, стыдясь их, сурово сдвинул брови.

Козырев, Гаркуша, Тамаев и пятеро автоматчиков из шестой роты, тесно окружив пулемет, вполголоса переговаривались.

— Сидите, сидите, — заметив их торопливые движения, сказал Дробышев. — Как ужин?

— Пидходяще, — отозвался Гаркуша, смачно прожевывая, — вот еще бы пивка иль хучь кваску жбанчик, и тогда не фронт, а курорт черноморский.

— Не курорт, а праздник настоящий, — весело проговорил кто-то из автоматчиков. — Видал, какой фейерверк и на земле и в небе?

Дробышев присел рядом с Козыревым, закурил, как и другие, пряча папиросу в рукав, и с радостью вслушивался в тихий разговор. Сейчас все эти восьмеро сидевших тесным кружком людей, с которыми он скоро начнет выполнять трудное и опасное задание, казались ему одним большим и сильным человеком, готовым перенести любые испытания. «Жаль только, Чалого нет. Лежит, видать, в госпитале и о нас думает. Какой он сильный! Изранен весь, а уходить не хотел…»

— Скоро? — едва уловимым шепотом прервал Козырев мысли Дробышева.

— Еще десять минут, — взглянув на светящийся циферблат часов, ответил Дробышев.

Вопрос Козырева сразу же изменил настроение лейтенанта. Он встал, прилег грудью на бруствер траншеи и всмотрелся в темноту. Он хорошо знал, что сейчас между ним и противником в двух траншеях еще сидят наши стрелки, пулеметчики, бронебойщики. Но вот минутная стрелка подойдет к цифре «12», и все, кто сейчас занимает две первые траншеи, ходами сообщения двинутся в тыл. А он, Костя Дробышев, с тремя пулеметчиками и пятью автоматчиками окажутся лицом к лицу с противником. Все эти торопливо наплывавшие мысли тревожили Дробышева. Чтобы отвлечься от них, он подошел к пулемету, ласково погладил холодный металл и вдруг вспомнил, что прошлой зимой с этим самым пулеметом они с Чалым ползли по снегу к высоте под Касторной.

«Друг ты мой, дружок, — мысленно сказал Дробышев, держась за рукоятки, — там не подвел ты, послужи честно и теперь».

— Ну, товарищи, — отойдя от пулемета, решительно проговорил он, — время! По местам!

Бесшумно и спокойно, словно отправляясь на самое обыденное дело, Гаркуша и Тамаев встали у пулемета, а стрелки по траншее разошлись в стороны.

Резкий отсвет взвившихся ракет взорвал темноту.

— Сигнал, — прошептал Дробышев.

И не успели еще отгореть красные ракеты, как далеко позади, там, где, как знал Дробышев, должны были прорвать кольцо вражеского окружения третий батальон и танковая рота, гулким разливом прокатились артиллерийские залпы, взахлеб, опережая друг друга, застрочили пулеметы и автоматы, бледно озарилось безлунное небо. С каждой секундой гул боя все нарастал и ширился, охватывая и балки позади окруженного полка, и соседние с ними холмы, и рощу, и сожженные поселки.

В ходах сообщения от переднего края послышались осторожные шаги, легкие стуки, редкий, едва уловимый говор. Вскоре шум приблизился, и над ближним ходом сообщения замелькали темные силуэты поспешно уходивших людей. Дробышев хорошо знал, что это покидают свои позиции и начинают отход стрелковые роты, но почувствовал вдруг, как что-то вроде оборвалось внутри и по всему телу пробежал колючий озноб.

Первые минуты после начала прорыва, видимо еще не понимая, что случилось, противник молчал. Но вот, словно спросонья, где-то справа затрещала пулеметная очередь, потом взвилась, разбрасывая слепящий свет, ракета, и сразу же, как по единой команде, по всему окружью застрочили автоматы, раскололось в небе множество осветительных ракет, в одиночку и залпами ударили минометы.

Дробышев замер, щурясь от яркого, нестерпимого света. Хотелось нырнуть, лечь на дно траншеи и не подниматься, пока не исчезнет этот противный мертвенный свет и не утихнет пальба.

Кто-то, тяжело дыша, подбежал к нему и хрипло спросил:

— Дробышев?

— Я, — отозвался Дробышев, узнав в подбежавшем командира пятой роты.

— Из первых траншей все люди отведены. Перед вами наших никого нет, — торопливо сказал он и, на ходу пожав руку Дробышеву, скороговоркой добавил: — Будь здоров! До скорой встречи!

Огонь противника усиливался, непрерывно взлетали осветительные ракеты. Слепящие огненные шары, словно напоказ, обозначили весь участок окруженного полка в форме огромного овала, в вершине которого пробивались третий батальон и танковая рота, а внизу, на юге, оставались лишь крохотные группы прикрытия Черноярова.

— Давай, давай, — с вызовом и злой радостью воскликнул Козырев, — пуляй ракеты, свети ярче! Раз светишь, значит не знаешь, что наши ушли, значит обманули мы тебя, обхитрили!

Но противник, видимо, понял, что происходило, и, продолжая по-прежнему строчить из пулеметов и автоматов, прекратил пускать ракеты. Густая, зыбкая темнота, усиливаемая отблесками выстрелов, вновь окутала землю.

Теперь, когда главные силы оставили первые траншеи, началась работа групп прикрытия отхода. Нужно было показать противнику, что в обороне ничего не изменилось, что советские войска как упорно стояли на своих позициях, так и стоят. И если противник попытается наступать, то задержать его, остановить, дать возможность своим подразделениям беспрепятственно отойти, а затем и самим группам прикрытия отскочить на новый рубеж.

— Начинаем, Иван Сергеевич, — сказал Дробышев, беря ракетницу и сумку с ракетами, — как договорились: вы там, слева, а я — справа.

Пока Дробышев бежал по траншее, слева, где были другие группы прикрытия, взлетело несколько ракет. Дробышев выстрелил, перебежал дальше и пустил еще одну ракету. Как и несколько минут назад, все полукружие, где оставались только наши четыре группы прикрытия, сияло ярким, режущим глаза светом. Ослепленный противник ослабил, а затем и совсем прекратил огонь, видимо ожидая темноты. Но ракеты взвивались то в одном, то в другом месте, не давая ни на секунду сгуститься темноте.

Противник ударил минометами из глубины. И сразу же, как было условлено, все группы прикрытия затаились, прекратив светить ракетами. Вражеские мины, с треском разрываясь, густо покрыли пространство, откуда уже давно ушли все наши подразделения.

Первая удача вдохновила Дробышева. Он подбежал к пулемету, обхватил руками склонившихся к площадке Гаркушу и Тамаева и в перерывах между близкими взрывами прокричал:

— Сейчас в атаку бросятся! Длинной очередью и — на вторую позицию.

— Есть, товарищ старший лейтенант! — выкрикнул Гаркуша. — Вмажем, аж в том самом, в Берлине, отзовется!

Как только минометный обстрел стих, Дробышев выстрелил из ракетницы и в ярком свете, прямо перед траншеей, увидел бежавших группами вражеских пехотинцев.

В упор по ним ударили Гаркуша и Тамаев. К треску пулемета присоединились очереди автоматчиков, и когда Дробышев выпустил еще одну ракету, вражеские пехотинцы вразброс лежали на земле. Перед всей траншеей замелькали вспышки очередей и одиночных выстрелов. Пули хлестали по брустверу, свистели над головой, с визгом отлетали рикошетами. Вражеский огонь был так силен, что Дробышев несколько минут не мог выглянуть из траншеи. Он вместе с Гаркушей и Тамаевым перетащил пулемет на новую позицию, ударил продолжительной очередью и, пустив две ракеты, приказал:

— Вправо, на третью позицию.

Огонь противника не ослабевал. Все ожесточеннее разгорался бой и позади, где танкисты и стрелки рвали вражеское окружение.

— Молодцы! — раздался из темноты веселый голос Черноярова. — Главное сделано! Теперь назад, на второй рубеж.

— А там, там как, у соседей? — бросился Дробышев к Черноярову.

— Все хорошо! — воскликнул Чернояров, подойдя к Дробышеву, и вдруг смолк, прилег на бруствер, и, послушав, тревожно проговорил: — Вот-вот в атаку бросятся. Нужно уходить. Быстро назад!

— А вы? — беспокойно спросил Дробышев.

— С другими группами вас прикрою. Назад! — властно приказал Чернояров и скрылся в траншее.

Собрав своих людей, Дробышев ходом сообщения повел их вниз. Позади, где перед траншеей залегли немцы, трещали автоматы, потом послышались далекие выстрелы, и мины обрушились на то место, откуда только что ушла группа Дробышева.

«Удачно отскочили, — на бегу радовался Дробышев, — теперь еще на второй позиции повторить такое же — и порядок!»

Но на этой позиции задержаться не пришлось. Над высотой, где был командный пункт полка, вспыхнули три зеленые ракеты. Это означало, что главные силы вырвались из окружения и группы прикрытия могут, не задерживаясь, отходить самостоятельно.

— Все, товарищи! — остановись, сказал Дробышев. — Задача выполнена, теперь только…

Дикий вой мин и треск взрывов оборвали его слова. Весь район бывшей обороны полка от переднего края и до высоты, на которой еще не догорели зеленые ракеты, покрылся сплошными всплесками пламени. Ослепленный, ничего не слыша, Дробышев махнул рукой пулеметчикам и автоматчикам и что было сил бросился по скату вниз, где располагался медпункт батальона. Он до мелочей помнил дорогу к этой незабываемой для него землянке и сразу же нашел ее.

— В укрытие! — не слыша своего голоса, крикнул он и вслед за солдатами и Козыревым вскочил в землянку.

Кто-то чиркнул спичкой и осветил окровавленный пол, куски бинтов, ваты, обрывки бумаги. В землянке остро пахло лекарствами. Оголенные стены и потолок мелко вздрагивали. Крохотные оконца, как при сильной грозе, полыхали розовыми отблесками.

— Никого не ранило? — спросил Дробышев.

— Пока нет, — ответил Козырев.

Присев на какой-то ящик, Дробышев вспомнил, как в этой землянке впервые встретился с Валей. Видимо, всего полчаса назад, а может, и меньше она была здесь, поспешно собирала вещи, подгоняемая суровой Марфой.

— Пулемет, товарищ старший лейтенант, — невнятно пробормотал Гаркуша.

— Что пулемет?

— Искорежило вроде…

Выйдя в проход землянки, Дробышев нащупал горячее, расщепленное взрывом тело оставленного наверху пулемета.

— Что же вы? — со злостью упрекнул он Гаркушу и сразу же смолк, поняв, что пулеметчики ни в чем не повинны.

Минометный огонь не утихал. По всему скату высоты, через которую нужно было идти, полыхали взрывы. Стремительно лётело время. Дальше сидеть в землянке нельзя. Нужно уходить, иначе можно попасть к противнику.

— Иван Сергеевич, — позвал Дробышев Козырева, — прямо через высоту не пройдем, перебьет всех. Придется в обход, слева, там огонь слабее.

Когда группа выскочила и побежала влево, где мелькали только отдельные взрывы, из низины, от пересохшего ручья, шипя, взвилась ракета и сразу же ударили автоматы.

«Обошли, отрезали!» — падая, с отчаянием подумал Дробышев. Пули свистели, тупо хлестали по земле, взвизгивали на рикошетах.

Прижимаясь к земле, Дробышев пытался определить, откуда стреляют, но взлетели еще две ракеты, и режущий свет их скрыл вспышки выстрелов. Только по звукам можно было понять, что автоматчики бьют совсем рядом.

— Огонь! — крикнул он и выстрелил из ракетницы туда, откуда доносилась стрельба. Яркий свет выхватил из полумрака скат бугра, затянутую илом низину с ручьем и темные фигуры немцев, вразброс лежавшие на пути отхода.

Лихорадочно ища выход, Дробышев вспомнил напутствие Черноярова: «Главное — решительность, дерзость, стремительность!» Эти слова, словно свет новой ракеты, озарили Дробышева.

«Обойти не дадут. Рвануться напрямую, ошеломить и проскочить», — решил он и, переползая от одного человека своей группы к другому, шепотом приказал:

— Броском за мной, на прорыв. А пока сильнее огонь.

Когда стрельба впереди немного стихла, Дробышев крикнул: «За мной!» — и, вскочив, бросился к ручью. Почти рядом метнулась какая-то неясная тень, вспыхнули языки пламени, и Дробышев, уже после поняв, что это был противник, с ходу ударил из автомата. Кто-то вскрикнул, потом еще закричал кто-то, прогремело несколько взрывов, и вдруг все стихло. Вокруг чернела густая, влажная темнота.

«Овраг, вырвались», — сообразил Дробышев и рядом услышал тяжелое дыхание.

— Иван Сергеевич, Гаркуша, Тамаев, — тихо окликнул он, — все здесь?

— Все вроде, — хрипло ответил кто-то из стрелков.

— Раненые есть?

На вопрос Дробышева никто не ответил.

Позади глухо ахали взрывы, суматошилась беспорядочная стрельба, доносились какие-то крики.

Оврагом Дробышев вывел группу в лощину, поднялся по заросшему кустарником скату и, выбежав на гребень высоты, смутно различил какие-то черные кучи и услышал радостные, родные голоса:

— Сюда, сюда идите!

— Наши, — прошептал он и почувствовал, как, подкашиваясь, слабеют ноги.

Неуверенными шагами подошел он к ближней куче и увидел башню и ствол танковой пушки.

— Товарищ старший лейтенант, — узнал он голос Тамаева, — старший сержант вот…

— Что? — бросился он к лежавшему на земле Козыреву. — Что с вами, Иван Сергеевич?

— Да подранило малость, — устало ответил Козырев.

— Какой там малость! — воскликнул Гаркуша. — Его еще там, как от землянки бежали, стукнуло. Молчать приказал, вам не говорить. А теперь еще в ногу и в бок. Санитары! Да где же санитары?! — озлобленно закричал он.

— Идем, идем, — раздался вблизи гулкий бас Марфы, — кто тут у вас? Иван Сергеевич, вы? — кинулась она к Козыреву.

— Чего кричишь-то? — беззлобно упрекнул ее Козырев. — Носилки-то есть? Давай. Там, где поспокойнее, перевяжешь. Ну, Костя, — взял он руку Дробышева, — дело мы свое сделали, и неплохо, кажется.

— Неплохо, совсем неплохо, — с дрожью в голосе пробормотал Дробышев.

— Да ты что? — укоризненно сказал Козырев. — Уж не плачешь ли? Тю, дурной! Мы еще повоюем, — вновь сжал он руку Дробышева, — а потом, потом на свадьбе твоей гульнем. Не забудешь пригласить-то?

— Иван Сергеевич, — застенчиво проговорил Дробышев.

— Ну ладно, ладно. Ты ребят-то уводи скорее, а то опять начнет минами швыряться.

Когда Козырева положили на носилки, чья-то нежная рука взяла руку Дробышева.

— Валя? — встрепенулся он.

— Вы не ранены? — прошептала Валя. — Я так волновалась, так боялась за вас!..

XI

«Что же все это значит? — тревожно обдумывал Манштейн донесения о неистовом сопротивлении русских, отражавших даже массированные удары танков. — Может, мы что-нибудь не предусмотрели?» — невольно вернулся ом к истокам операции «Цитадель».

…1 июля, когда была закончена подготовка наступления на Курск, Гитлер вызвал в свою резиденцию в Восточной Пруссии всех руководителей операции «Цитадель». Это было многолюдное совещание, совсем не похоже на мюнхенское. С большой речью выступил сам Гитлер и, как всегда, оперируя множеством исторических примеров, доказывал, что Германия в настоящее время, как никогда, сильна и могуча, что еще за всю историю она не имела такой огромной по численности армии, оснащенной еще невиданным количеством лучшей в мире военной техники, что это армия нанесет под Курском последним сокрушительный удар по Советам и навсегда покончит с ними, а затем примется и за англичан с американцами.

Эта длившаяся более двух часов речь Гитлера произвела на всех присутствующих огромное впечатление. Даже скептически относившийся к наступлению на Курск генерал-полковник Модель подошел к Манштейну и необычайно взволнованно сказал:

— Теперь действительно с русскими будет покончено. До встречи в Курске, господин фельдмаршал! — торжественно попрощался Модель.

После совещания Гитлер задержал Манштейна и, поговорив о положении в группе армий «Юг», дал почетное поручение — от его имени вручить маршалу Антонеску золотой знак за крымскую кампанию.

Полный радужных надежд, Манштейн вернулся в штаб своей группы, а утром 3 июля вылетел в Бухарест. Антонеску встретил Манштейна как самого знаменитого гостя, угадывая и предупреждая каждое его желание. В пышном торжестве, под гром музыки и треск киноаппаратов Манштейн вручил Антонеску золотой знак, побыл на торжественном обеде и к вечеру возвратился в Запорожье. В этот же вечер, даже не отдохнув после полета в Румынию, он специальным поездом с оперативной группой выехал в район Белгорода.

На фронте обстояло все как нельзя лучше. Полностью укомплектованные и вооруженные одиннадцать танковых и восемь пехотных дивизий стояли в полной готовности к прыжку на Курск. Русские, продолжая окопные работы, особой активности не проявляли и, очевидно, совершенно не догадывались, что через сутки ринутся на их оборону почти миллион немецких солдат и две с половиной тысячи танков.

К тому же утро и первая половина дня 4 июля выдались на редкость чудесные, полные солнца и бездонной сини неба. Но вторая половина дня, начавшаяся наплывом легких облаков, закончилась первым разочарованием и первыми вспышками гнева Манштейна. Да и как можно было оставаться спокойным? Более пяти часов части двух пехотных дивизий и танковой дивизии СС «Мертвая голова» штурмовали позиции советских войск, но не смогли даже полностью сбить их боевое охранение. И все это при условии, что на помощь этим трем дивизиям было брошено около сотни бомбардировщиков и большая часть артиллерии, предназначенной для главного удара. Сколько ни возмущался, сколько ни буйствовал Манштейн, ничего определенного ни от командующего 4-й танковой армией, ни от командиров корпусов и дивизий добиться не мог. Все они, словно сговорясь, твердили, что русская оборона сильнее, чем ожидали, а упорство русских солдат граничит с фанатизмом.

И вот в довершение всех бед выяснилось, что русские не только нанесли тяжелый удар в людях и технике, но, главное, посеяли в войсках первые признаки неуверенности в успехе наступления на Курск. Нужно было немедленно и решительно рассеять эти настроения и любым путем поднять дух солдат. Для этого Манштейн приказал ночью во всех подразделениях торжественно прочитать специальный приказ Гитлера, обращенный к войскам, предназначенным для наступления на Курск. Манштейна самого приводил в восторг этот приказ, где говорилось:

«Колоссальный удар, который будет нанесен сегодня утром советским войскам, должен потрясти их до основания!»

Несомненно, этот удар будет колоссальной силы. Таких ударов еще не знала вся многовековая история войн.

Первые же сообщения из войск подтвердили надежды Манштейна. Немецкие солдаты, как говорилось в этих сообщениях, с великим энтузиазмом восприняли приказ Гитлера, особенно восторгались непосредственным обращением к ним:

«Помните, что от вашего удара может зависеть все!»

Успокоенный этими сообщениями, Манштейн ненадолго заснул.

Утро началось совсем не так, как ожидал Манштейн. Оказывается, немецкое наступление на Курск было для русских не только не неожиданным, но они даже знали и день и час этого наступления! Только этим и объяснял фельдмаршал их огромный удар невероятного количества артиллерии и минометов сразу же после начала немецкой артподготовки. С этого, как позже говорил Манштейн, потянулась бесконечная «цепь неудач».

С утра 6 июля пришлось ввести в сражение танковую дивизию СС «Райх» и 3-ю танковую дивизию. Вдоль автомагистрали Белгород — Курск действовало одновременно уже свыше тысячи танков. Но продвижение ограничилось метрами, а потери в танках были потрясающи. Полностью укомплектованные танковые дивизии и отдельные батальоны «тигров» и «пантер» словно таяли под ударами русских. К вечеру картина на фронте была столь ужасающа, что Манштейн не решился доложить в ставку Гитлера, что произошло. Он прибег к испытанному методу общих выражений о планомерном развитии событий, оживляя их подробным описанием героических подвигов отдельных немецких солдат и офицеров. Чтобы сломить, наконец, сопротивление противника, Манштейн приказал танковые дивизии СС «Адольф Гитлер», «Райх» и «Мертвая голова» сосредоточить на узком участке фронта восточнее автомагистрали и огромным тараном бросить их в ночную атаку. Танки прорвали оборону русских и вышли к железной дороге у станции Беленихино. Но к утру советские танки окаймили район прорыва и остановили дальнейшее продвижение. Пришлось снова перегруппировывать силы и начинать атаки.

Последующие три дня — 7, 8 и 9 июля — слились в какой-то сплошной кошмар. Командиры наступающих дивизий с утра до вечера докладывали, что они продвигаются, захватывают населенные пункты и важные высоты, беспощадно громят и истребляют русских. Но к вечеру или на следующее утро оказывалось, что продвижение ограничилось всего несколькими километрами, а русские как стояли плотным фронтом, закрывая дорогу на Курск, так и стоят. Более того, они уже не просто стояли, а то в одном, то в другом месте переходили в контратаки, вырывая инициативу у наступающих и навязывая им свою волю. Манштейн отчетливо понимал, что эти пока еще отдельные контратаки были первыми отблесками надвигающейся грозы, вспыхивающей на отдельных участках и угрожающей охватить весь горизонт.

Манштейн метался в штабном вагоне, выезжал к фронту, собственными глазами видя страшное напряжение борьбы, ругался, угрожал, снял для примера одного командира дивизии и двух командиров полков, но все было напрасно. К вечеру 9 июля Манштейн совершенно отчетливо понял, что прорыв вдоль автомагистрали Белгород — Курск не удался и начался кризис наступления.

Мрачный, озлобленный, наводя страх на всех, кто к нему заходил, Манштейн вечером 9 июля приказал остановить наступление, привести войска в порядок и быть готовыми к получению новых задач.

Тяжкие раздумья охватили старого фельдмаршала. За последний год после Крыма это была уже вторая крупная неудача. И если первая неудача с прорывом на помощь окруженным у Волги войскам Паулюса — на общем фоне потрясающего разгрома немецких войск в степях между Волгой и Доном — осталась сравнительно незамеченной Гитлером, то теперь провал наступления на Курск, в которое немецкая армия вложила все свои силы, Гитлер никогда не простит. Несомненно, как только ему станет все известно, последует соответствующее возмездие. Одна лишь мысль о неизбежном объяснении с Гитлером приводила Манштейна в дрожь. Выход был только один — любой ценой прорваться в Курск, хотя бы стоило это потери всех танков и всех солдат, которые уже целую неделю штурмовали позиции русских и не смогли сломить их упорства.

Глядя на сплошь испещренную знаками карту оперативной обстановки, Манштейн отчетливо видел, что прорыв прямо на Курск, вдоль автомагистрали, уже невозможен. Там намертво встали танкисты Катукова, о котором Манштейн слышал еще в сорок первом году. Тогда этот Катуков всего-навсего с одной потрепанной танковой бригадой с потрясающим упорством дрался с прославленной танковой армией Гудериана на пути от Орла к Туле, а затем не менее блестяще сорвал немецкий прорыв на Серпухов и каким-то неуловимым маневром сразу же оказался под Можайском, где развивалось немецкое наступление на Москву. Еще тогда танкисты Катукова показали свои основные качества, которые отчетливо проявились здесь, в боях между Курском и Белгородом. Они не ломились очертя голову на противника, как это часто случалось с воспитанниками Гудериана, не шарахались из одной крайности в другую, а действовали расчетливо, спокойно, удивительно удачно выбирая самые выгодные приемы и моменты. Едва лишь узнав о вводе в сражение танкистов Катукова, Манштейн сразу же предупредил своих командиров корпусов и дивизий о необходимости учитывать, что за противник перед ними, но, как часто бывает в жизни и особенно на войне, предупреждение это не пошло впрок. В первых же боях танкисты Катукова, умело и хитро сочетая засады с короткими и стремительными ударами, по существу, сорвали наступление немецких танковых дивизий и предрешили провал прорыва вдоль автомагистрали Белгород — Курск. Прорываться снова на этом направлении, когда немецкие дивизии ослабли, а армия Катукова сосредоточила все силы в районе автомагистрали, было чистейшим безрассудством. Нужно сковать армию Катукова и нанести решающий удар на новом участке, там, где другие войска, не такие сильные и не такие опытные, как эти чумазые черти в комбинезонах.

Как и всегда, новое решение вызвало у Манштейна бурный поток мыслей. Ему уже отчетливо виделись и другие невыгоды наступления вдоль автомагистрали, которая пересекала широкую болотистую пойму реки Псел и затем небольшой город Обоянь, где легче обороняться и слишком трудно и опасно наступать, рискуя влезть в затяжные, изнурительные бои, выгодные только обороняющемуся. Еще при планировании операции «Цитадель» внимание Манштейна привлекло обширное плато у станции и поселка Прохоровка, откуда открывался беспрепятственный путь через пологие холмы и высоты, выводящие в обход Курска. Тогда, при планировании, удар через Прохоровку был признан нецелесообразным из-за того, что он удлинял путь до Курска, а главная идея «Цитадели» заключалась в стремительном прорыве по кратчайшим направлениям. Но теперь, когда стремительного прорыва не получилось, Прохоровское направление приобрело совсем другое значение.

Все больше увлекаясь новой идеей, Манштейн рисовал на карте значки своих дивизий, подсчитывал их возможности и за час работы набросал план нового наступления. Главный удар на Прохоровку нанесут самые мощные танковые дивизии СС «Мертвая голова», «Адольф Гитлер» и «Райх». Но об этом противник даже догадываться не должен. Нужно создать у него впечатление, что основные силы по-прежнему действуют вдоль автомагистрали. Там на узком участке нанесут удар дивизии СС «Великая Германия» и 11-я танковая дивизия, а 3-я танковая, 255-я и 332-я пехотные дивизии прикроют их с запада. Это будет хоть и не столь мощный удар, но он скует противника, а при упорном наступлении может оказать серьезную помощь главной группировке. Нужно продолжать наступление и северо-восточнее Белгорода. Там удар нанесут 6, 7-я и 19-я танковые, 106, 198-я и 320-я пехотные дивизии. Их нужно бросить в прорыв на узком фронте и попытаться выйти к Прохоровке с востока. Это поставит под угрозу окружения большую группировку русских севернее Белгорода и опять-таки отвлечет их внимание от прохоровских высот и плато.

Разгоряченный Манштейн бросил карандаш на карту и встал. Где-то недалеко рвались бомбы. Это опять русские ночники начали бомбежку. Манштейн послушал немного и вновь склонился над картой. Новый план со всей силой захватил его, и он решился на последнее рискованное мероприятие — на подтягивание к району боев своего последнего резерва — танковой дивизии СС «Викинг» и 17-й танковой дивизии. Через сутки и эти дивизии могут быть под Прохоровкой и завершить то, что не успеют сделать «Мертвая голова», «Адольф Гитлер» и «Райх».

Озлобленная растерянность, так властно овладевшая Манштейном в последние дни, вновь сменилась твердой уверенностью в блестящем завершении операции «Цитадель», и это сразу же возбудило кипучую деятельность. Никому не доверяя тайны своего замысла и торопясь, он сам в разные концы звонил по телефонам, приказал все маршевые батальоны и роты танков немедленно передать дивизиям «Мертвая голова», «Адольф Гитлер» и «Райх», тут же, не задумываясь, распорядился большую часть артиллерии перебросить на Прохоровское направление и, не приняв еще окончательного решения о времени нанесения новых ударов, связался по телефону со своим соседом, командующим группой армий «Центр» фельдмаршалом Клюге.

С первых же слов Клюге Манштейн понял, что фельдмаршал взбешен и с трудом владеет собой. Не дослушав даже, о чем говорил Манштейн, он, шепелявя и пропуская целые слова, обрушился градом упреков на своего подчиненного, столь ненавистного ему Моделя.

— Выскочка!.. Проходимец!.. Языком воюет!.. Неделю просил для прорыва, а сам завяз в обороне русских и десятью дивизиями какие-то Поныри и Ольховатку не возьмет… Подкрепление требует, резервы требует, а у меня фронт колоссальный, направление Московское. Русские вот-вот на Смоленск ударят.

Хорошо зная Клюге, Манштейн не перебивал его, дав старику возможность излить свой гнев. Наконец Клюге начал стихать и уже осмысленно и ясно сказал:

— Я приказал ему приостановить наступление. На фронте всего в десять километров сосредоточить шесть танковых, две моторизованные и три пехотные дивизии, тщательно подготовиться и с утра одиннадцатого начать последний и решительный штурм обороны русских. Если и этот удар не даст успеха, то, значит, кончилось все и война проиграна!

Высказав это столь резкое и опасное мнение, Клюге смолк, видимо досадуя на себя за горячность.

— Я также решил приостановить наступление на сутки, — стараясь успокоить старика, мягко сказал Манштейн, — также сосредоточиваю свои главные силы на узком фронте. И утром одиннадцатого наношу последний сокрушающий удар.

— Совершенно правильно, — воскликнул Клюге, — другого выхода нет! Только решительный удар всеми силами спасет положение! Иначе — катастрофа!

XII

— Ничего не понимаю: одиннадцать часов, а на фронте тишина! — возбужденно сказал полковник Савельев и подошел к сидевшему над картой Бочарову. — Почему не наступают они? Почему?

— Если судить по донесениям наших штабов, у немцев очень большие потери, — не отрываясь от карты, задумчиво проговорил Бочаров.

— А, — пренебрежительно отмахнулся Савельев, — ты что, не знаешь, как в горячке боя потери противника определяют? Кто там считает, что и где уничтожено? Помнишь суворовское: «Пиши больше, чего их жалеть, супостатов».

— Конечно, сил у немцев еще много, — все так же напряженно думая, сказал Бочаров. — Эта остановка — для подтягивания сил и подготовки новых ударов. Ведь не только здесь, у нас, между Белгородом и Курском, но и там, перед Центральным фронтом, между Орлом и Курском, немцы тоже остановились.

— Вот именно! — воскликнул Савельев. — Единый план!

В тринадцать часов Савельев принял первое тревожное донесение: до сотни фашистских танков с пехотой бросились в атаку вдоль автомагистрали на Курск. Через несколько минут стало известно, что противник возобновил наступление на Северном Донце.

— Все ясно! — воскликнул Савельев. — Подтягивал резервы, тылы и готовился к продолжению наступления на прежних направлениях.

— Пока еще туман и ничего не прояснилось, — возразил Бочаров и поспешно встал, увидев входившего в комнату Хрущева в сером от пыли комбинезоне и в такой же запыленной фуражке.

— Как на фронте? — пожав руки полковникам, спросил Хрущев и подошел к расстеленной на столе оперативной карте. — Ваше мнение, полковник? — взглянул он на Бочарова.

— Конечно, противник может попытаться продолжить наступление на прежних направлениях, — заговорил Бочаров, — но…

— Но это значит лезть на рожон, — стремительно закончил его мысль Хрущев. — В народе говорят, что если налетчик не прорвался в дверь, то он будет лезть в окно. И сейчас удивительно: Манштейн умный генерал, а прет очертя голову. Дверь наглухо закрыта, а он не ищет окна. В чем дело? В давлении Гитлера, в тупоумии или еще в чем?

— Разрешите, товарищ генерал? — спросил Савельев, услышав гудок телефона.

— Пожалуйста, — разрешил Хрущев, склоняясь над картой.

Бочаров, не отрываясь, смотрел, как карандаш Хрущева медленно, с короткими задержками, полз вдоль линии фронта от коричневой ленты автомагистрали на запад, потом назад, к шоссе, на восток, к Прохоровке, и дальше, вниз, к Белгороду.

— Что? — спросил Хрущев Савельева.

— До пятидесяти танков с пехотой атаковали в районе села Красный Октябрь.

— Красный Октябрь — под Прохоровкой, — не отрывая пристального взгляда от карты, проговорил Хрущев, — открытая равнина, а дальше гряда высот и холмов в обход Курска. Так что, может, это и есть окно? А, товарищ Бочаров, похоже на окошко?

— Прекрасное направление для действий крупных масс танков! — ответил Бочаров, пристально следя за карандашом Хрущева, настойчиво ходившим по прохоровскому плато.

— Именно прекрасное! Ни рек, ни болот, ни оврагов — развертывайся и газуй на полной скорости. Заманчивые условия. Но может ли это прельстить Манштейна? Об этом нужно поразмыслить, обстоятельно поразмыслить.

За окном резко, с визгом тормозов, остановился автомобиль, и в комнату поспешно вошел Ватутин. Он поздоровался с Хрущевым и с полковниками, пристально посмотрел на карту и спросил Савельева:

— Что нового?

Савельев доложил последние донесения, начал было говорить о подходе резервов, о поступлении пополнения, но Ватутин уже не слушал его. Он сел рядом с Хрущевым, придвинул к себе карту Савельева и, с минуту помолчав, неторопливо, словно продолжая мыслить вслух, заговорил:

— Первая фаза наступления противника явно подошла к логическому концу. Прорваться на Курск прямо, вдоль автомагистрали через Обоянь, ему не удалось. Бить на прежнем направлении нецелесообразно, да и потери велики. Выход у Манштейна только один — изменить направление удара, сократить участок прорыва и, собрав все, что осталось, еще раз попытаться пробиться на Курск.

Слушая Ватутина, Хрущев по-прежнему продолжал водить карандашом вокруг прохоровской равнины и по гряде высот в сторону Курска.

— Точно, Никита Сергеевич, — глядя на движение карандаша Хрущева, сказал Ватутин. — Удар на Прохоровку и поворот в сторону Курска.

— И ложные, демонстративные атаки на прежних направлениях, — добавил Хрущев.

— Безусловно, — подтвердил Ватутин, — и даже настойчивые, яростные атаки. Ну что ж, — закрыв глаза и помолчав, продолжал Ватутин, — подготовим встречу под Прохоровкой, дождемся его наступления, помотаем сутки обороной, а затем нанесем контрудар.

— И решительный, на полное уничтожение! — воскликнул Хрущев. — Песенку свою он спел, и пора сцену оставить.

— Я думаю подтянуть к Прохоровке гвардейские армии — 5-ю общевойсковую и 5-ю танковую, — сказал Ватутин. — Ротмистрова[4] и Жадова[5] я уже вызвал, через час они будут здесь.

— Да, это надежные силы для контрудара, — согласился Хрущев и спросил: — А что перед Орловским плацдармом? Есть новости?

— Сведения у нас самые общие, — потупясь, ответил Савельев, — ударные группировки и Западного и Брянского фронтов к наступлению готовы…

Хрущев повернулся к Бочарову.

— А не могли бы вы слетать, Андрей Николаевич, а?

— С удовольствием, Никита Сергеевич, — горячо отозвался Бочаров, — это и важно и очень интересно.

— И нужно вникнуть, товарищ Бочаров, — заговорил Ватутин, — в каждую деталь того, что они делают. За три месяца подготовки наступления у них накопился огромный опыт.

— Все сделаю, товарищ командующий, — заверил Бочаров.

— Берите самолет — и в путь, — сказал Ватутин и, повернувшись к Хрущеву, с веселой усмешкой продолжал: — Не выдержал я и проскочил на стройку железной дороги.

— И как? — нетерпеливо спросил Хрущев.

— Еще пять-шесть дней — и двинутся поезда.

— И это как раз вовремя, — сказал Хрущев. — Оборона кончается, и пора вперед, на Украину.

— Но еще несколько деньков повозиться придется, — проговорил Ватутин, опять глядя на прохоровскую равнину. — Видимо, Прохоровка будет финишем.

— И нашим стартом! — воскликнул Хрущев.

XIII

Под вечер 10 июля генерал Федотов получил приказ передать часть полосы обороны дивизии мотострелковой бригаде и, сосредоточив все свои силы на оставшемся участке, не допустить прорыва противника к Прохоровке. Прочитав приказ, он облегченно вздохнул. Произошло именно то, о чем думал он с самого утра. За шесть суток непрерывных боев части дивизии так ослабли, что в двух полках стрелковые подразделения пришлось свести в один батальон. И только полк Поветкина, получивший пополнение сразу же после выхода из окружения, имел два батальона, да и те по численности немного превышали нормальную роту. Не лучше было и с артиллерией. Выдержать бешеный натиск противника такими силами в прежней полосе обороны дивизии было просто физически невозможно. Теперь же положение менялось. Высшее командование, словно угадав мысли Федотова, облегчило его положение.

Бесконечно длинный, прокаленный немилосердно палившим солнцем июльский день клонился к вечеру, но изнурительная духота не спадала, еще сильнее размеряя и так истомленных людей.

«Ну хоть бы на минутку брызнул дождь!» — расстегивая мокрый ворот кителя, подумал Федотов. И вскоре, словно отвечая его мольбе, по бледно-розовому небу потянулись явно дождевые облака.

«Что же еще загадать? — шутливо подумал Федотов. — Может, время наступило особенное — что захочешь, то и сбудется».

— Ну, хоть бы полк противотанковый на усиление да минеров, пусть две или даже одну роту, — вздохнув, вполголоса проговорил он. И опять мольба его еще засветло исполнилась. Прямо из фронтового резерва в распоряжение Федотова прибыл не полк, а целая противотанковая артиллерийская бригада, еще свеженькая, только что вернувшаяся с формирования, а вслед за ней командующий армией прислал минно-заградительный инженерный батальон.

Едва успел Федотов поставить задачи артиллеристам и саперам, как позади его наблюдательного пункта зашумел мотор тяжелого автомобиля и минуты через две в окоп ввалился громадный человечище в авиационном шлеме.

— Разрешите, товарищ генерал, — гулко пробасил он и, не ожидая ответа Федотова, представился: — Полковник Столбов, заместитель командира авиационного корпуса. Прибыл по приказу командующего воздушной армией для авиационного обеспечения вашей дивизии.

— Очень рад, очень рад, — снизу вверх глядя на авиатора, долго тряс его руку Федотов, — располагайтесь, пожалуйста, присаживайтесь. Может, чайку хотите, мне только что принесли, поостыл, правда, но вкусный.

— Спасибо, — прогудел полковник, — чаем особенно не увлекаюсь, больше предпочитаю водичку ключевую да посущественнее что-нибудь, вроде порционной белоголовки или коньячку хотя бы моих звездочек, что на погонах.

— Последнего нет, а порционная всегда найдется, — совершенно серьезно ответил необычайно раздобревший Федотов.

— Спасибо, спасибо. В жару не переношу, только при холоде употребляю. Мне, товарищ генерал, свою машину с радиостанцией поставить надо, чтобы и с вами рядом быть и авиацией управлять.

— Эх, черт возьми, — сожалеюще проговорил Федотов, — местность-то здесь неподходящая: равнина как стол — ни овражка, ни балочки!

— Ничего, — добродушно успокоил авиатор. — В приволжских степях не слаще было. Мне бы в помощь радистам саперов с десяток или на крайность пехотинцев. Одним словом, руки рабочие с большими лопатами. К утру так зароем мою халабуду, только антенна будет торчать.

«Просто невозможно счастливый вечер сегодня, — подумал Федотов, — одна радость за другой! Но каким-то утро будет? Контрудар только двенадцатого, а завтра одиннадцатое. Нужно целые сутки продержаться».

— Только бы облачность рассеялась, — говорил авиатор, — тогда можете быть спокойны. Штурмовики наши задавят вражеские танки и пехоту, бомбардировщики скуют артиллерию и резервы, истребители, уж будьте уверены, и до переднего края «юнкерсов» не допустят. Представьте только — две воздушные армии, да еще какие!

Но в середине ночи на юге потемнело и фосфорически блеснули первые молнии. Тяжелый, не отстоявшийся после знойного дня воздух повлажнел, и сразу повеяло блаженной прохладой.

Сизо-черная туча, рассекаемая молниями, надвигалась все ближе и ближе. Один за другим пронеслись порывы свежего, ласкающего воздуха, потом вихрем взметнулась удушливая пыль, и среди раскатов грома хлынул ливень. Авиатор завернулся в плащ-палатку, скорчился в углу окопа; Федотов же, прикрыв лишь спину и плечи, без фуражки стоял во весь рост, забыв обо всем и чувствуя только давно не испытываемое блаженство. Крупные капли стучали по плечам, мягко, словно ласкаясь, били по голове, стекали по лицу и шее, освежающими струйками вползали на грудь и спину.

Ливень вскоре с шумом откатился на север, и вновь на свежем небе заискрились звезды. Впереди, где рассыпались окопы стрелковых подразделений, глухо застучал пулемет и одна за другой взметнулись осветительные ракеты.

* * *

В напряженной работе Федотов не заметил, как пролетела ночь. Еще раз по телефону поговорив с командирами частей, Федотов вышел из землянки.

Розовые отсветы огромным веером охватили всю восточную половину неба. Справа, на западе, густая белая гряда волнистого тумана обозначила извилистую долину реки Псел. Далеко слева, на фоне полыхавшего неба едва уловимо обозначались посадки вдоль железной дороги между станциями Беленихино и Прохоровка. От гряды тумана и до посадок пласталась обширная, словно проутюженная равнина, темнея всего лишь двумя населенными пунктами — совхозом «Комсомолец», позавчера захваченным противником, и совхозом «Октябрьский», отстоявшим километрах в трех от нашего переднего края. Частицу этой равнины занимали стоявшие рядом три полка, а вернее — четыре неполных батальона дивизии Федотова. Им на подступах к Прохоровке нужно было удерживать всего лишь около трех километров фронта. Но Федотов предчувствовал, что эти три километра удерживать будет намного труднее, чем те восемь километров, что занимала дивизия до 4 июля. Он пытался объяснить себе, чем вызвано это предчувствие, и не мог. С точки зрения арифметических подсчетов оборона его дивизии была значительно прочнее, чем тогда, до 4 июля. Больше был он уверен и в своих людях, выдержавших целую неделю столь ожесточенных боев. Ничего особенно примечательного не было и в противнике. Как и тогда, Федотов точно не знал и не мог знать, сколько танков и пехоты бросятся в атаку и когда начнется эта атака. Но тогда у него отчетливо рисовались возможные варианты действий противника и так же отчетливо складывались все наиболее лучшие и целесообразные варианты ответных действий. Теперь же, сколько он ни раздумывал, не складывалось даже приблизительного представления, что и как будет происходить после начала вражеского наступления. Он пытался успокоить себя тем, что в ходе боев и сражений никогда нельзя точно предугадать, что будет: основные решения принимаются не по заранее обдуманным вариантам, а по той конкретной обстановке, которую создадут развернувшиеся события. Это он знал хорошо и этому учил своих подчиненных. Но успокоения не приходило.

Из машины радиостанции поспешно вышел Столбов и, показывая рукой в сторону железной дороги, встревоженно сказал:

— Слышите, гудит канонада? Это восточнее Белгорода противник начал наступление.

— Товарищ генерал, по линии передают «воздух»! — выкрикнул из окопа телефонист.

— Вот и у нас начинается, — совсем спокойно проговорил авиатор. — Разрешите, товарищ генерал, выносной телефон в вашем окопе поставить, отсюда буду управлять авиацией.

Федотов не любил многолюдья на своем НП, но представитель авиации был в этот день особенно необходим, и он разрешил Столбову занять часть своего окопа.

Сигнал воздушной тревоги на этот раз оказался ложным. Группа бомбардировщиков, как уточнил Столбов, пошла не к Прохоровке, а вдоль автомагистрали, устремляясь на обороняющиеся там танковые части Катукова.

«Наступает восточнее Белгорода, бросает авиацию на автомагистраль, где все эти дни продолжались решающие бои, а под Прохоровкой тихо, — раздумывал Федотов. — Что это, случайность или преднамеренные действия, чтобы отвлечь внимание командования от Прохоровского направления?»

Федотов не успел ответить на этот вопрос, как позвонил сам командующий армией, предупредил:

— Не обольщайтесь тишиной! Есть все основания предполагать, что главный удар противник нанесет именно на Прохоровском направлении. Так что будьте начеку!

Федотов всегда старался как можно реже отвлекать своих подчиненных телефонными разговорами и звонил им только в случае крайней необходимости. Теперь такой необходимости не было, но он все же взялся за телефон. Командиры полков были на местах. Он, так же как и его командующий, предупредил их об усилении бдительности и сказал, что главный удар противника ожидается на Прохоровском направлении.

Шел уже девятый час утра, а противник никаких признаков подготовки к наступлению не проявлял. Получая сведения по авиационной радиосети, Столбов докладывал, что восточнее Белгорода идут тяжелые бои, а на автомагистрали усиленно действуют фашистские бомбардировщики.

— Только главные силы нашей авиации еще не брошены в дело, — добавил он, — сам Красовский предупредил, чтобы я был наготове принять руководство воздушными боями.

— Пока в воздухе чисто, давайте позавтракаем, — предложил Федотов, увидев своего ординарца с котелками.

— С превеликим удовольствием! — согласился Столбов и, вдруг сдвинув широченные брови, скороговоркой добавил: — Кажется, и позавтракать не успеем и обедать не придется. Орел, Орел! Я — Чайка-два, я — Чайка-два, — поспешно схватив шлемофон, встревоженно заговорил он, — прошу подготовить группу номер один, прошу подготовить группу номер один.

Пристально посмотрев на юг, Федотов понял причину внезапной тревоги авиатора. Там в разрывах между облаками едва заметно темнели крохотные, все увеличивающиеся точки. Оттуда же доносился наплывающий гул моторов.

Столбов, неотрывно глядя в небо, вызывал то Орла, то Метеор, то Комету, то упрашивал и уговаривал, то кричал и ругался, обвиняя кого-то в медлительности, нерасторопности, в позорном неумении действовать решительно и быстро. По его переговорам Федотов понимал, что сейчас на наших аэродромах готовились к взлету и уже взлетали звенья, эскадрильи, полки, а может, и целые дивизии истребителей. Но все это было еще где-то там, далеко на аэродромах. А здесь фашистские бомбардировщики уже подходили к линии фронта и встречь им уже начала бить наша зенитная артиллерия.

— Да где же ваши истребители? — не выдержав, закричал Федотов, когда из-за облаков вывалились штук пятьдесят «юнкерсов» и с ревом устремились вниз.

— Вижу вас, вижу! — кричал Столбов. — Заходи от солнца, заходи от солнца! Правее, правее к западу! Правильно. Атакуй!

Федотов напряженно смотрел и нигде не видел тех истребителей, которыми командовал Столбов. Только когда один за другим задымили четыре бомбардировщика, он заметил крохотные фигурки юрких «ястребков», стремительно нырявших то в облака, то из облаков.

— Орел, Орел! Я — Чайка-два, я — Чайка-два! — все так же настойчиво кричал Столбов. — Прошу поднять вторую группу. Прошу поднять вторую группу.

В воздухе стало невообразимо тесно от звуков. За облаками, в облаках, ниже облаков отчаянно взвывали моторы, трещали авиационные пулеметы, резко татакали пушки. А на земле между совхозами «Комсомолец» и «Октябрьский» и дальше, до Прохоровки, широченной полосой полыхали взрывы. Совхоз «Октябрьский» потонул в сплошном дыму. Часть полосы взрывов, как видел Федотов, захватила и его дивизию.

— Опять Поветкину жарче всех, — проговорил Федотов, глядя на все нараставшие взрывы.

— Орел, Орел! Я — Чайка-два, я — Чайка-два! — все отчаяннее и жестче кричал Столбов. — Прошу поднять третью группу. Прошу поднять третью группу

Рев и треск в воздухе достигли, казалось, предела. Уже в разных местах, врезавшись в землю, догорали сбитые самолеты. Истребители, бомбардировщики переплелись в сплошном мелькании с трудом уловимых теней. Но взрывов на земле заметно уменьшилось. Дым над совхозом «Октябрьский» рассеялся, и открылось сплошное бушующее пламя. Там, видимо, не оставалось больше ни одного уцелевшего здания.

И сразу же, как только стихли взрывы бомб, залпами ударила артиллерия противника.

— Огонь гаубицами и тяжелыми пушками! — приказал Федотов своему командующему артиллерией, сразу поняв, что с этого момента начались главные события на земле. Он поспешно взглянул на часы. Было ровно половина десятого.

От совхоза «Комсомолец» донесся рев танковых моторов. Взревели танки и в других местах. Сквозь клочья дыма Федотов увидел перед полками Поветкина и Аленичева вражеские танки.

— Заградогонь перед Поветкиным и Аленичевым! — приказал он командующему артиллерией.

Сразу же ударившие гаубицы и тяжелые пушки накрыли взрывами атакующие танки. По всему фронту били противотанковые пушки и минометы, взахлеб трещали пулеметы, кое-где слышалось приглушенное аханье гранат.

Федотов, отбросив бинокль, смотрел на разгоравшуюся борьбу и по неуловимым, ему самому непонятным признакам понимал, что в его полках пока все благополучно и противнику нигде не удалось достичь успеха.

— Бросаем штурмовиков! — прокричал Столбов. — Сейчас ударят перед всем фронтом.

— Давай, давай! — ответил Федотов. — По огневым позициям артиллерии, обязательно по огневым позициям!

Столбов в ответ утвердительно закивал головой, продолжая говорить со своими Метеорами, Чайками, Кометами.

Вскоре парами, четверками, шестерками из-за облаков вырвались штурмовики и с ревом, бомбя и поливая противника пулеметно-пушечным огнем, пронеслись перед линией фронта.

— Начинай второй заход! — командовал по радио Столбов. — Бей по огневым позициям артиллерии! Видишь огневые позиции? Так бей, бей насмерть!

Второй, а потом и третий раз прочесали штурмовики вражеское расположение и, победно гудя моторами, ушли на север.

— Кажется, малость угомонили, а, товарищ генерал? — вытирая бурое, разгоряченное лицо, сказал Столбов и попросил у телефониста флягу с водой.

— Вас, товарищ генерал, — подал телефонист трубку Федотову.

— Докладывает Поветкин, — хрипло заговорила мембрана. — Атака противника отбита. Перед полком горят одиннадцать фашистских танков. Погиб командир первого батальона. В других подразделениях потери незначительные. Разрешите на первый батальон назначить Черноярова?

— Черноярова? — переспросил Федотов.

— Так точно, — ответил Поветкин. — В боях он действовал героически и смело. Я очень прошу, товарищ генерал.

— Назначайте, — вспомнив все, что докладывал ему Поветкин о Черноярове, согласился Федотов. — Передайте, что я надеюсь на него.

* * *

Второй стрелковый батальон стоял на левом фланге полка, и первая атака немецких танков его почти не задела. Только в четвертой роте выскочившая из ложбины «пантера» смяла станковый пулемет, но и сама запылала от ударов бутылками спасшихся в глубокой щели пулеметчиков.

«Что-то дальше будет? — беспокойно осматривая позиции батальона, раздумывал Бондарь. — Только бы пехоту отсечь. А с танками артиллеристы справятся. Вон сколько пушек позади наставлено!»

— Товарищ майор, вас командир полка вызывает, — подавая трубку Бондарю, просипел, к удивлению всех, простудившийся в такую жару телефонист.

Поветкин расспросил о положении в батальоне, о противнике, посоветовал сменить огневые позиции пулеметов и с заметной радостью в голосе спросил:

— Где Чернояров?

— Здесь, недалеко от меня, — ответил Бондарь.

— Позовите его, — сказал Поветкин и уже совсем другим тоном продолжал: — Чернояров назначен командиром первого батальона. Пулеметной ротой пусть командует Дробышев.

— Командиром первого батальона! — не выдержав, воскликнул Бондарь. — Замечательно!

— Да, очень хорошо. Как Дробышев, справится?

— Несомненно, — ответил Бондарь и со вздохом добавил: — К тому же в роте осталось всего четыре пулемета.

Пришел Чернояров и по телефону заговорил с Поветкиным. Бондарь ожидал, что он смутится или обрадуется назначению комбатом. Чернояров же спокойно выслушал Поветкина, своим обычным басом невозмутимо повторяя:

— Ясно! Понимаю! Будет сделано! Так точно! Сейчас же!

— Поздравляю, Михаил Михайлович, — сжал его руку Бондарь, — от всего сердца!

— Спасибо, Федор Логинович, — дрогнувшим голосом ответил Чернояров, — спасибо за душевное отношение в это… в это горькое для меня время, — нашел он, наконец, нужные слова. — Я всегда это чувствовал, и это… это… это очень мне помогло.

Он смолк, силясь еще сказать что-то, беззвучно пожевал губами и, вдруг улыбнувшись, искренне и весело сказал:

— Как замечательно все! Вот расколотим фрицев и такой праздник закатим! Правда? Ну, разрешите пойти передать Дробышеву и — на свое место.

— Да что передавать, он и так все знает.

— Нет, — возразил Чернояров, — я хочу с пулеметчиками проститься. Мы же столько вместе пережили.

Проводив Черноярова, Бондарь привалился на бруствер окопа и всмотрелся в истоптанное ржаное поле впереди. Уцелевшие пятна крупной, склонившей колосья ржи нежно переливались золотистыми отсветами, резко выделяясь среди взрытой и опаленной земли. Казалось, сама жизнь неудержимо рвется из этих чудом уцелевших островков столь милой сердцу простой, самой обыкновенной ржи. Особенно мил и привлекателен был ближний кусок уцелевшего поля, со всех сторон стиснутый черными пятнами воронок. Бондарю хотелось пойти туда, лечь среди стеблей на спину и бездумно смотреть на плывшие по небу перистые облака. Искушение было так сильно, что Бондарь приподнялся и чуть было не вышел из окопа.

«Что ты, как мальчишка!» — сердито одернул он самого себя и весь сжался, услышав вой снарядов. Долгий опыт войны подсказал ему, что эти снаряды летят не правее, не левее, а именно туда, где сидел он сам. Инстинктивно пригнувшись, он хотел было перебежать в соседний окоп, но над землей пронеслась тугая волна горячего воздуха, и страшный грохот погасил сознание. Он не помнил, сколько продолжалось это небытие, и, когда, опомнясь, привстал, впереди, на месте живительной картины ржи, дымились черные язвы воронок.

— Товарищ майор… — сквозь нестерпимый звон в ушах услышал он испуганный голос Дробышева. — Вас ничего, не задело?

— Вроде не задело, — ответил Бондарь, глядя на обугленные воронки.

Снаряды и мины рвались все учащеннее и гуще. Бондарь силился рассмотреть позиции своих рот и не мог: совсем рядом ахавшие взрывы заставляли его то и дело нырять в окоп.

— Идут, товарищ майор… — как из-под земли донесся до Бондаря голос Дробышева. От совхоза «Комсомолец» широченной стеной с промежутками всего в несколько метров между машинами, на ходу стреляя из пушек и пулеметов, ползли «тигры». Впереди них, расчищая дорогу, клокотала, передвигаясь к совхозу «Октябрьский», сплошная волна огня и дыма. Метрах в двухстах за «тиграми» так же почти сплошной стеной выдвигались средние танки, и позади них в кузовах бронетранспортеров мелькали каски пехотинцев. Фланговые «тигры» были так близко, что Бондарь отчетливо видел масляные потеки на их грязных бортах. Стоявшая позади противотанковая батарея уже била по крайним «тиграм», но они, словно заколдованные, не снижая скорости, невредимо шли и шли. В первое мгновение Бондарю показалось, что в атаку двинулись одновременно не десятки, не сотни, а тысячи танков. И в это же мгновение он почувствовал страшную тяжесть во всем теле и неодолимое желание врасти в землю. Только собрав все силы, он с огромным трудом выпрямился, крикнул Дробышеву: «Огонь по бронетранспортерам!» — и побежал к артиллеристам.

— Куда бьете! — отчаянно закричал он. — Огонь по средним танкам! «Тигров» встретят другие батареи!

Выскочивший из окопчика артиллерийский лейтенант ошалело взглянул на него и метнулся к своим пушкам. Вразнобой все четыре пушки ударили по средним танкам, и сразу же вспыхнули три крайние машины.

— Вот так-то! — кричал Бондарь. — Бейте по бортам, по гусеницам.

Словно опомнясь от растерянности, пушки били все чаще и ожесточеннее. Застыли на месте еще два танка, и сразу же на батарею обрушился вихрь взрывов. Бондаря сильно толкнуло в грудь, и, падая, он увидел, как от строя «тигров» отделились четыре машины и с фланга ринулись на батарею. Кто-то из артиллеристов закричал и побежал назад.

— Стой! — вскакивая, крикнул Бондарь. — Спокойно! Без паники!

Он подбежал к ближнему орудию и, встряхнув за плечо усатого наводчика, показал на подползавших «тигров».

— Бей прямо!

Наводчик стремительно заработал механизмами. Бондарь бросился ко второму орудию и приказал расчету бить по соседнему танку. Командиры третьего и четвертого орудий, видимо, сами догадались, куда вести огонь, и взяли под обстрел два дальних «тигра».

В грохоте выстрелов и взрывов Бондарь не заметил, как, распластав на земле гусеницу, закрутился на месте самый ближний танк. Он увидел второй вспыхнувший дымным пламенем «тигр» и упал, потеряв сознание.

Когда он очнулся, все тело полыхало нестерпимым жаром. Открыв глаза, он увидел искаженное страданием лицо Дробышева.

— Сейчас, товарищ майор, сейчас я санитаров позову, — побелевшими губами шептал Дробышев.

«Зачем санитаров?» — с удивлением подумал Бондарь, пытаясь привстать, но острая боль сковала все его тело.

XIV

Ожесточенные бои на прохоровской равнине ни на секунду не утихали. Гул стрельбы и рев моторов, казалось, навеки повисли над избитой, истомленной землей. Генерал Федотов отчетливо видел, как из совхоза «Комсомолец» вырвалась лавина танков, смяла нашу оборону и устремилась к совхозу «Октябрьский». Перед волной черных, окутанных дымом немецких танков горестными островками темнели только отдельные орудия и группы советских стрелков. Несколько орудий и взвода три стрелков оставались внутри полосы вражеского прорыва, отчаянно сопротивляясь противнику, наседавшему на них со всех сторон.

— Куда направлять штурмовиков, товарищ генерал? Где немцы, где наши? Все перепуталось, — возмущался Столбов.

— Бросай на тылы. Не допусти ввода в прорыв новых сил противника, — сказал Федотов. — А я своей артиллерией ударю по флангу прорыва.

Прорвавшиеся в совхоз «Октябрьский» вражеские танки узким клином устремились к Прохоровке, не пытаясь расширить прорыв. Этим воспользовался Федотов и на фланг выбросил четыре противотанковые батареи. Грузовики с пушками на прицепе под огнем противника выскочили почти вплотную к фашистским танкам.

— А где же штурмовики? — нетерпеливо спросил Федотов Столбова и тут же смолк. С севера, распластав крылья, группа за группой выплывали «Илы».

Центр борьбы на земле заметно перемещался к Прохоровке. Вся равнина на подступах к ней сплошь покрылась дымом и пылью.

— Надо контратаковать, немедленно, сейчас же, — прошептал Федотов и облегченно вздохнул.

По высотам у Прохоровки четырьмя колоннами выдвигались наши танковые батальоны. Они развернулись на широком фронте, стремительно сближаясь с немецкими танками.

— Помогай, помогай нашим танкистам! — крикнул Федотов Столбову. — Сейчас все решают они.

По команде Столбова группа штурмовиков повернула к совхозу «Октябрьский», и немецкие танки скрылись в вихре взрывов. Когда, дважды отбомбясь, ушли штурмовики, между совхозом и Прохоровкой заметно стихло.

— Удержались, товарищ генерал, а? — проводив штурмовиков, радостно прокричал Столбов.

— Удержались вроде, — в тон ему ответил Федотов.

— А времени-то всего двадцать минут второго, — взглянул на часы Столбов. — До темноты-то, ой-ё-ёй, что может случиться еще! Теперь нужно ждать удара с воздуха. Да вот они, кажется, уже идут, — встревоженно добавил он, хватая шлемофон.

На этот раз фашистские бомбардировщики широким фронтом шли волна за волной, захватывая всю полосу прохоровской равнины между железной дорогой и рекой Псел.

— Встретим сейчас, встретим! — яростно проговорил Столбов. — Всех истребителей, что есть поблизости, всех бросаем.

Более получаса кипела яростная борьба в воздухе. Чудом разбираясь, где свои, где фашистские самолеты, Столбов командовал истребителями, направляя их то на одну, то на другую группу фашистских бомбардировщиков.

Еще не утихли бои в воздухе, как на всем фронте от реки Псел и до железной дороги немецкие танки и пехота вновь бросились в атаку. Федотов видел, что происходило перед фронтом дивизии, но сделать ничего не мог. Все сейчас зависело от выдержки подразделений и частей, схлестнувшихся с противником. Чтобы хоть как-то облегчить положение на земле, советские штурмовики и бомбардировщики ударили по вражеским тылам и по путям подхода к фронту.

Больше часу без решительных перемен продолжалась ожесточенная борьба на земле. Немецкие танки отчаянно рвались вперед, но, теряя одну машину за другой, не могли сломить сопротивление советских подразделений. Когда же вся фашистская авиация обрушилась на берега реки Псел, большой группе немецких танков удалось смять оборону советских мотострелков и через села Козловка, Васильевка, Михайловка узким клином прорваться по левому берегу реки.

Для дивизии Федотова создалось исключительно сложное положение. Два глубоких вражеских клина — один от совхоза «Комсомолец» до совхоза «Октябрьский» и второй вдоль реки Псел — отрезали ее от соседей. С трех сторон на нее наседали фашистские танки и пехота. Вражеская артиллерия из совхоза «Октябрьский» и из сел Васильевка и Михайловка насквозь простреливала все тылы и подступы к фронту. Никогда еще Федотову не приходилось испытывать столь отчаянного положения. Все, что было в дивизии, уже находилось в бою. У Федотова не было не только резервов, но даже надежной охраны командного пункта, к которому почти вплотную подошли фашистские танки. Он приказал начальнику штаба собрать всех людей, что были в штабе, и занять круговую оборону. Все штабы полков давно уже дрались вместе с подразделениями.

— Ну, дружок, вся надежда только на тебя, — сказал Федотов удивительно спокойному Столбову. — Все, что у меня есть, брошено в бой.

— Сила, сила адская прет, черт бы их позабирал на тот свет! — яростно взмахнул кулаком Столбов. — Ну, ничего, мы еще всыплем им горяченького до слез. Сейчас вызываю новые группы штурмовиков, и будем непрерывно, до самой темноты, штурмовать и бомбить. И носа не дадим сунуть дальше тех районов, куда они прорвались!

Раздумывая о положении дивизии, Федотов видел только один выход из отчаянного положения: вывести части из мешка между вражескими клиньями. Он уже приготовился доложить это командиру корпуса, но тот позвонил сам и приказал начать отход к селу Прелестное, что западнее Прохоровки.

В хлопотах по организации отхода частей дивизии Федотов не заметил, как далеко на юго-востоке, между Прохоровкой и Белгородом, все разгораясь, загудела канонада.

«Неужели там противнику удалось прорваться? — тревожно раздумывал Федотов. — Если это так, то наш завтрашний контрудар может быть сорван».

Он позвонил командиру корпуса, но тот сам ничего определенного не знал и только еще раз подтвердил приказ о немедленном отводе частей дивизии.

— Торопитесь, товарищ генерал, — сурово бросил озабоченный Столбов, — основные силы авиации переключаются под Белгород. Там противник пробил нашу оборону и рвется к Прохоровке с юга. Обстановка угрожающая…

* * *

Весь день в наспех вырытом котлованчике, прикрытом сверху двумя плащ-палатками, Ирина перевязывала раненых. Теперь, когда в полку осталось так мало людей, не было ни ротных санитаров, ни батальонных медицинских пунктов. Все уцелевшие санитары и санинструкторы собрались вокруг Ирины и доставляли раненых к ней прямо с передовой. Помогали Ирине Марфа и Валя. Фельдшер Пилипчук и двое санитаров сразу же после обработки забирали раненых из котлованчика и отправляли в медсанбат дивизии.

Как и всегда, поглощенная работой, Ирина не знала, что происходит на фронте, слыша только не совсем понятные, часто отрывочные и путаные разговоры раненых о нескончаемых атаках немцев, о жесточайшей бомбежке и о наших солдатах и офицерах, которые, по словам одних раненых, стояли насмерть, а по рассказам других, продержатся недолго и скоро начнут отступать.

— Что болтаешь-то? — резко осаживала таких рассказчиков Марфа. — У самого, видать, душа в пятки ушла, думаешь, и все такие? Послушай-ка, вон как бьются наши! Ты лучше рукав засучивай, уколю сейчас.

Валя подавала Ирине нужные инструменты, помогала накладывать повязки, вытирала кровь и успокаивала раненых. Это была теперь совсем не та Валя, которая чуть не потеряла сознание при виде первого раненого. В ней произошел тот хорошо знакомый Ирине перелом, когда обыкновенная женщина становится настоящим медиком, выражающим свою жалость к пострадавшему человеку не испугом, растерянностью и слезами, а стремлением как можно скорее облегчить его страдания.

Во второй половине дня, когда принесли истекавшего кровью майора Бондаря, Валя не выдержала и, отвернувшись в земляной угол, судорожно задергала острыми плечиками.

— Ты что, дуреха? — прицыкнула на нее Марфа. — Людям и так невмоготу, а ты еще хлюпаешь!

— Да я так… — кончиками пальцев вытирая слезы, пробормотала Валя и поспешно разрезала гимнастерку майора.

— Все будет хорошо, Федор Логинович, — матерински ласково говорила Марфа, — перевяжем вас — и в медсанбат, а там в госпиталь. Подлечитесь, сил наберетесь, а там, глядишь, в тылу-то и с семьей встретиться доведется.

Бондарь терпеливо переносил боль. От потери крови лицо его побелело и на впалых щеках проступили красные пятна. Когда Ирина наложила последнюю повязку, он глазами подозвал Марфу.

— У меня там… в левом кармане гимнастерки… список. Передайте его старшему лейтенанту Дробышеву. Это кого к награде представить…

— А Дробышев жив? — дрожащим шепотком спросила Валя.

— Жив, — слабо улыбнулся Бондарь, — батальоном командует… Геройский парень, настоящий офицер…

— Ирина Петровна, — тревожно зашептал на ухо Ирине вбежавший в котлованчик Пилипчук, — приказано отходить в село Прелестное. Это позади нас, километра четыре. Я с санитарами пока тут останусь, раненых собирать, а вы идите новый пункт создавайте.

— Хорошо, — послушно согласилась Ирина, твердо веря в благоразумие умудренного опытом Пилипчука.

Стрелявшие пушки, мимо которых проходила Ирина с Марфой и Валей, смотрели не на юг, откуда раньше наступал противник, а на восток и на запад, создавая длинный коридор, по сторонам которого шли бои. Беспрерывная стрельба доносилась и сзади, с юга, где еще утром был передний край.

«Неужели окружают наших? — тревожно подумала Ирина. — Конечно, окружают, поэтому и отходить приказано».

Она вспомнила, сколько за последние дни прошло раненых, и только сейчас поняла, как ослаб и обессилел полк. Если уж совсем юный, хоть и старший лейтенант, Дробышев командует батальоном, значит положение действительно тяжелое.

«А где же Поветкин? Как он? — с еще большим беспокойством подумала она и оборвала самое себя. — Командует, воюет, как и все. Что тебе за дело до него?»

Но мысль о Поветкине никак не оставляла ее. Помимо своей воли она представляла его то раненым, истекающим кровью, то по-прежнему деловым, невозмутимым, командующим остатками полка, то с ужасом думала, что он погиб в этом аду огня и дыма…

Заняв опустелый домик под горой и начав опять принимать поступавших от Пилипчука раненых, она жадно вслушивалась в их разговоры, надеясь хоть что-то услышать о Поветкине.

— Ну вот и все благополучно, — сказал Пилипчук, уже в сумерках навестивший Ирину, — наши отошли и заняли оборону на окраине деревни. Командир полка приказал подготовить списки раненых и доложить ему.

«Жив, значит, жив и командует», — обрадовалась Ирина и, опять досадуя на себя, принялась за работу.

По тому, как все меньше и меньше поступало раненых, она поняла, что бои затихают. Вскоре медпункт опустел.

Переписав начисто список раненых за последние двое суток, Ирина хотела было отправить его с Пилипчуком, но, решив, что это будет нарушением воинских порядков и может вызвать недовольство Поветкина, пошла сама.

В деревне было многолюдно и шумно. Узенький серпик луны, повиснув над горизонтом, тускло озарял приземистые хаты с черными провалами окон. За окраиной вяло перекликались пулеметные очереди, но на востоке, где, как знала Ирина, была станция Прохоровка, неумолчно гудела канонада. Частая стрельба и гулкие взрывы доносились и с запада, от реки Псел.

Ирина нашла домик, который занимал командир полка, и, узнав у часового, что Поветкин у себя, вошла в сени. Из-за неплотно прикрытой двери сочился слабый свет. На стук Ирины никто не ответил.

«Может, там еще одна комната, а в первой только прихожая?» — подумала она и решительно распахнула дверь. За столом, положив голову на руки, сидел Поветкин. Рядом с полусжатыми пальцами валялась телефонная трубка.

— Сергей Иванович!.. — решив, что с командиром полка случилось что-то недоброе, тревожно окликнула она Поветкина, но он, не шевелясь, продолжал безмолвно сидеть. Худое, изможденное лицо его неузнаваемо побледнело. Запекшиеся губы полуоткрылись, и прядь седых волос спадала на такой же, как и щеки, почти черный лоб.

Ирина еще раз окликнула Поветкина и, не получив ответа, нащупала пульс на его руке. Сердце билось учащенно, но ровно, выдавая глубокий сон смертельно уставшего человека.

«Боже мой, как же он похудел!» — подумала Ирина, и жалость к этому душевному, здоровому, сейчас совсем обессилевшему человеку властно овладела ею. Она смотрела на его седеющие волосы, на выпиравшие из-под гимнастерки плечи и с трудом удерживала желание погладить ладонью его голову и худые руки с длинными пальцами.

«Пусть отоспится, пока на фронте тихо», — подумала она и вздрогнула от неприятного, режущего слух звука. Это пищал зуммер стоявшего рядом телефона. Испуганно взглянув на Поветкина, она схватила трубку и шепотом ответила:

— Вас слушают.

— Мне подполковника нужно, — загудел в телефоне знакомый бас Черноярова. — Это вы, Ирина Петровна? А его что, нет?

«Что я делаю? — с ужасом подумала Ирина. — Что подумает, что скажет Чернояров? Он же так ненавидит Поветкина!»

— Нет, он здесь, — стараясь говорить как можно спокойнее, ответила Ирина, — только, знаете, я вошла, а он спит. Прямо на столе уснул.

— Пожалуйста, не будите его, — совсем неожиданно для Ирины, мягко, с теплым участием в голосе, сказал Чернояров. — Он же безумно устал, пусть хоть немного отдохнет.

— Да, да, пусть отдохнет. Я сейчас часовому скажу, чтобы никого не пускал.

— Совершенно верно, — поддержал Чернояров, — на фронте перед нами затихло, и нечего зря беспокоить его.

Давно не видя Черноярова и думая, что он все еще оставался прежним, Ирина никак не могла понять причины изменения его отношения к Поветкину.

Осторожно положив трубку на стол и пристально посмотрев на чуть порозовевшее лицо Поветкина, Ирина на цыпочках вышла из комнаты и строго сказала стоявшему у входа часовому:

— Подполковник очень устал и заснул. К нему никого не пускать!

XV

Командующий 11-й гвардейской армией Западного фронта генерал-лейтенант Баграмян, прикрыв опухшими веками усталые глаза, терпеливо ждал, когда Бочаров закончит разговор по телефону ВЧ. Смуглое лицо его с крохотными усиками казалось совершенно бесстрастным, но, едва Бочаров попрощался по телефону с Решетниковым, командарм склонился к нему и полным нескрываемой тревоги глухим голосом отрывисто спросил:

— Ну, что?

— Трудно там, — в тон ему, так же глухо и тревожно проговорил Бочаров. — Противник отчаянно рвется к Прохоровке с двух сторон: с юго-запада и юго-востока. На юго-западе наши войска отошли километров на шесть, но все же противника остановили. На юго-востоке сложнее. Более двух немецких танковых дивизий узким клином прорвали нашу оборону и угрожают тылам главной группировки Воронежского фронта. Генерал Ватутин для ликвидации прорыва вынужден был бросить в бой часть войск 5-й гвардейской танковой армии. А это же главная сила в завтрашнем контрударе.

— Плохо, очень плохо, — сурово нахмурился Баграмян. — Ротмистров пришел кулаком бить, а его танки раздергивают и туда и сюда.

— И часть сил армии Жадова уже введена в бой, — добавил Бочаров.

— Совсем плохо, — резко встряхнул крупной, наголо бритой головой Баграмян, — не завидую Жадову и Ротмистрову. Палажение у них никудышное. Завтра бить надо, каждый солдат дорог, а тут отвлекайся. Неприятная обстановка.

— И все же утром контрудар под Прохоровкой состоится, — желая успокоить генерала, сказал Бочаров, — и контрудар мощный, решительный.

— А был бы еще мощнее. И как это не удержались, а? — осуждающе развел руками Баграмян. — Держались, держались и — пожалуйста — в самый решительный момент не выдержали.

— Это неверно, товарищ генерал, — с обидой проговорил Бочаров.

— Как то есть неверно? — сузил гневно блеснувшие глаза Баграмян.

— Противник прорвался не потому, что наши войска не выдержали, они не смогли устоять.

— А почему же? Может, в ловушку его, в капкан заманивали? — насмешливо спросил Баграмян.

— Только потому, что противнику на какой-то момент всего на одном-единственном участке удалось создать подавляющее превосходство в силах, — выдержав настойчивый взгляд командарма, по-академически четко сказал Бочаров, — это и решило все. А наши войска дрались героически.

— Эх, полковник, полковник, — шумно вздохнув, мягко и задумчиво сказал Баграмян. — Я прекрасно понимаю, что там произошло, и не менее прекрасно знаю, что в этом никто не виноват. Война есть война, и если судить командующих и солдат за каждый вражеский прорыв, то и командовать и воевать будет некому. Но тут, тут вот, — гулко постучал он кулаком по своей обширной выпуклой груди, — сосет, дорогой, нудит, как при какой болезни. Не могу, никак не могу спокойным быть, когда слышу, что противник опять где-то прорвался. За два года эти прорывы всю душу истерзали.

Выразительное, кавказского типа лицо Баграмяна нахмурилось, темные, с едва заметной проседью полудужья бровей опустились на глаза, и длинные подвижные пальцы торопливо пробежались по бумагам на столе.

— Ну ничего, — вскинув брови, улыбнулся он, — пошел в горы — обрыва не пугайся. У всякого обрыва хоть какой-нибудь карнизик есть. Зацепиться все равно можно. Только сердце нужно орлиное и нервы как стальной канат… Пагади минутку, спешит кто-то, беспокоится, — протянул он руку к мелодично зазвонившему телефону. — Слушаю, — гулко ответил он, прищуренными глазами глядя на крохотную лампочку походной электростанции. — Минутку, минутку! Павтари, пожалуйста. Так, так. Панимаю. «Русские перешли в решительное наступление, натолкнулись на нашу сильную оборону и, не сумев прорвать ее, остановились». Панятно. Так и сказано: «В решительное наступление»? Очень харашо.

Окончив телефонный разговор, командарм долго молчал, чему-то улыбаясь.

— А мы как раз это самое и ожидали, — в такт словам, резко жестикулируя рукой, горячо и взволнованно заговорил он. — Панимаешь, полковник а-жи-да-ли! Тогда еще, два месяца назад, когда планировали вот это сегодняшнее наступление отдельными батальонами, мы с товарищем Соколовским[6] так и рассчитывали: ударим авиацией, дадим мощную артподготовку — и будь здоров, — противник посчитает, что мы бьем не отдельными батальонами, а главными силами. Так оно и получилось.

Видимо переполненный радостью от удачного претворения своих замыслов в жизнь, Баграмян вышел из-за стола и походкой опытного охотника зашагал по землянке.

— Перешли в решительное наступление, а? — вполголоса говорил он. — Натолкнулись на сильную оборону, а? И остановились! Вот, пожалуйста, вам, — подошел он к Бочарову. — Это мои разведчики перехватили доклад штаба немецкого армейского корпуса своему командованию о сегодняшнем бое.

— Это очень важно, товарищ генерал! — взволнованно проговорил Бочаров, сразу же поняв, какое огромное значение может оказать этот факт на весь ход борьбы на орловском и курском участках фронта. — Надо сообщить об этом командованию Воронежского фронта.

— Пагади! Не спеши! Доложишь. Это еще не все, — нетерпеливо остановил его взволнованный Баграмян и, склонясь к Бочарову, продолжал развертывать перед ним огромную картину гигантской борьбы, которая вот-вот развернется вокруг занятого гитлеровцами Орла. Почти два года, окружив Орел и прилегающие к нему районы системой мощных оборонительных сооружений с севера, с востока и с юга, немецко-фашистские войска укрепляли Орловский плацдарм — эту огромную территорию, клином врезавшуюся в расположение советских войск. Отсюда, с этого гигантского овала, гитлеровцы надеялись ударить по прямому пути через Тулу на Москву. Отсюда же они рассчитывали при удачных обстоятельствах развить наступление на восток, на Воронеж и дальше. Здесь же, в центре и в южной части Орловского плацдарма, они сосредоточили мощную ударную группировку и всего неделю назад начали наступление на Курск. Долгое время Орловский плацдарм воспаленным аппендицитом лихорадил центр советского фронта. Теперь на этот аппендицит были нацелены три острейших ножа. Первый — с северо-запада от Орла — силами 11-й гвардейской армии Западного фронта ударом на город Карачев, отсекал все его кровеносные сосуды — дороги и пути, связывавшие орловскую группировку гитлеровцев со своим тылом. Второй нож — 3-я и 63-я армии Брянского фронта — вонзался в самую оконечность аппендицита, нанося удар с востока прямо на Орел. И третий, менее острый нож — 61-я армия Брянского фронта, парализуя общую систему вражеской обороны, наносил вспомогательный удар на город Волхов. В разгар агонии парализованного, но еще не добитого врага с юга должен был вступить в дело и четвертый нож — войска Центрального фронта, отражавшие вражеский натиск на Курск.

— Вот так спланирован штурм Орловского плацдарма, — отрывистым взмахом руки закончил рассказ Баграмян, — три, а затем и четвертый удары разрежут на части и сомнут всю орловскую группировку противника. Тяжелее всех, пожалуй, достанется 63-й и 3-й армиям, — нахмурясь, продолжал он. — Перед ними сплошная многотраншейная оборона от переднего края и до самого Орла. Мощнейшие узлы сопротивления на высотах, холмах, в населенных пунктах. Железобетонные колпаки, минные поля, проволочные заграждения. Все это нужно брать штурмом. Ни флангов открытых, ни пустых пространств в обороне противника нет. Все, все укреплено и связано между собой.

— Как бы ни трудно было, но нужно бить, и как можно скорее, — проговорил Бочаров, вспомнив суровое, озабоченное лицо провожавшего его Ватутина и тихий, полный внутреннего напряжения голос сидевшего рядом Хрущева.

— И будем, будем бить! — с горячностью сказал Баграмян, поняв Бочарова. — Оказывается, удар наших отдельных батальонов так переполошил немецкое командование, что оно не решилось продолжать наступление на Курск со стороны Орла. Не решилось! — воскликнул он, резко взмахивая рукой. — И даже более того: из ударной группировки, что била на Курск, Модель начал выводить целые дивизии и подтягивать их к нам сюда, к участкам наступления 63-й и 3-й армий, к Болхову, против 61-й армии. В Орел маршируют 36-я моторизованная и 292-я пехотная немецкие дивизии, в Болхов идет 12-я танковая дивизия. По всем дорогам с Курского направления на север движутся артиллерия, танки, пехота, специальные части.

— Значит, конец наступлению противника на Курск? — жадно ловя каждое слово Баграмяна, спросил Бочаров.

— Пока, может, и не конец, — в раздумье ответил Баграмян и резким, полным радости голосом воскликнул: — Но утром завтра, когда ринемся на них главными силами, можно сказать, что подходит конец. Да, — помолчав, с напряжением и тревогой продолжал он, — под Курском-то легче станет, а вот у нас… Сюда же, к нам, он тянет эти дивизии из группировки, наступавшей на Курск. Нам с ними драться придется. Ну, ничего, — мгновенно переменил он и тон речи и выражение лица. — Главное-то — сорвать их наступление на Курск. А это вроде уже сделано. Садись-ка, дорогой полковник, пиши шифровку. Надо порадовать и Николая Федоровича Ватутина, и Никиту Сергеевича Хрущева, и всех товарищей под Курском. Пиши, отправим и — спать, спать! Нынче были цветочки, а завтра ягодки начнут вызревать.

XVI

В кипучем напряжении сложной перегруппировки войск и подготовки нового наступления фельдмаршал Манштейн не чувствовал усталости. Весь день 10 июля он разъезжал по дивизиям, никому не доверяя, проверял все лично, роздал кучу орденов солдатам и офицерам, еще больше наобещал новых наград и возвратился в Белгород бодрым и, как давно не было, спокойным. В ночь на 11 июля он решил вдоволь выспаться и встать утром пораньше, чтобы еще раз проверить готовность войск к последнему, решающему броску на Курск через прохоровское плато и высоты. В мягкой полутьме освещенного ночной лампочкой салон-вагона было уютно и тихо. Не доносился даже привычный гул канонады и не тревожили, как обычно по ночам, назойливые двукрылые самолетишки русских. Казалось, ничто не мешало приятному сну фельдмаршала. Но он все же не спал. Старческая память возвращала его то к воспоминаниям далекого прошлого, когда он тридцать шесть лет тому назад в прусской армии был всего-навсего кандидатом в офицеры, то к последним событиям, в которых он, почти шестидесятилетний фельдмаршал, играет такую решающую роль. Вслед за воспоминаниями нахлынули раздумья о завтрашнем дне, о том, что будет дальше и как разовьются последующие события. Несомненно, завтрашний удар через Прохоровку завершит то, что не удалось сделать за всю минувшую неделю, и русская оборона, наконец, будет сокрушена, смята и прорвана. Это будет и триумф и расплата за все, что пришлось пережить и прошлой зимой в степях между Волгой и Доном и в пространствах на пути к Харькову и особенно за минувшую неделю. Конечно, Ватутин и Хрущев едва ли смогли разгадать этот ловкий маневр. Все данные говорят, что они ждут наступления все там же, вдоль шоссе. Поэтому и держат они там своего Катукова с чумазыми головорезами. Ну, а если им известно место нового удара? Пусть даже известно. На русскую оборону одновременно обрушатся больше тысячи танков на фронте всего около десяти километров. Да плюс мощь артиллерии, мощь авиации. Такого удара не выдержит ни одна, даже самая могущественная оборона. Она развалится на куски, рухнет, и через пару дней Курск падет. Это неизбежно! Это будет! Да, но удар на Курск с юга — всего лишь половина операции «Цитадель». Вторую половину решает 9-я армия Моделя. Старик Клюге заверил, что в последний удар на Курск со стороны Орла он вложит все свои силы, но Клюге есть Клюге, а наступлением руководит Модель. Как у него дела? Впрочем, к чему сомнения? Модель, конечно, сделает все возможное и даже невозможное.

Но сомнения все же терзали Манштейна. Пролежав без сна более двух часов, он решил переговорить непосредственно с Моделем.

Как и всегда, энергичный и напористый Модель ответил бодрым, полным свежих сил, звонким голосом.

— Я больше чем уверен, — отчетливо передавала мембрана его чеканные слова, — что оборона русских будет сломлена и через пару дней я буду иметь честь встретиться с вами, господин фельдмаршал, в этом самом Курске. Мои войска полностью готовы, заняли исходное положение и ждут сигнала.

Разговор с Моделем успокоил Манштейна, и он уснул.

На рассвете он проснулся; не поднимаясь с постели, узнал у начальника своего штаба, что на фронте все спокойно, что ударные группировки готовы к наступлению, и решил, чтобы накопить для трудного дня больше сил, еще полежать. До начала действий самой второстепенной группировки, наступавшей от Белгорода на северо-восток, в обход Прохоровки с юга, оставалось еще больше часа. Эта группировка в составе трех танковых и трех пехотных дивизий была тем обманным охотничьим рожком Манштейна, которым он заманит советское командование в ловушку и отвлечет его внимание от главного, Прохоровского направления, где будет нанесен решающий удар.

Лежа в постели, Манштейн с наслаждением представлял, как будут метаться Ватутин и Хрущев, когда эти шесть дивизий, составлявшие ударную группировку «Кампф», на очень узком фронте ринутся от Белгорода на северо-восток, угрожая тылам и резервам главных сил Воронежского фронта. Ватутин и Хрущев, несомненно, бросят против этих дивизий часть своих сил и в первую очередь авиацию. Это будет превосходно! Но каково же будет самочувствие советского командования, когда в десять часов утра вдоль автомагистрали на Курск вновь нанесут удар «Великая Германия» с 3-й и 11-й танковыми дивизиями? Туда также придется бросать и резервы и авиацию. Но не успеют советские руководители опомниться, как на их войска под Прохоровкой обрушится самый мощнейший удар. Что будут делать тогда Ватутин и Хрущев, уже бросив свои резервы и авиацию под Белгород и на автомагистраль?

В разгар мечтаний Манштейна начальник штаба доложил, что группа «Кампф» перешла в наступление. 6-я и 7-я танковые дивизии на фронте в три километра прорвали оборону русских у села Мелехово и успешно продвигаются вперед. Остальные дивизии действуют по плану и также имеют успехи.

— Вот и начинается главное! — воскликнул Манштейн, поспешно вставая. — Теперь посмотрим, как говорят русские, на чьей улице будет праздник!

Блестящее начало наступления группы «Кампф» так взволновало Манштейна, что он отказался от традиционного утреннего кофе и в честь такого праздника выпил рюмку коньяку.

Но через час пришло первое тревожное сообщение. Перед группой армий «Центр» северо-западнее Орла войска Западного фронта после сильных ударов авиации и артиллерии перешли в наступление.

Торопливо подойдя к карте, Манштейн быстро нашел место, где началось наступление советских войск, и своим почти сорокалетним военным опытом сразу же понял колоссальное значение этого факта. Советские войска наносили удар как раз под самое основание Орловского плацдарма, где располагались 2-я танковая и 9-я немецкие армии. Это было то самое «подбрюшье», которого особенно опасался старик Клюге. Удачный удар туда мог не только потрясти всю орловскую группировку, но и поставить ее под смертельный удар. Положение на Орловском плацдарме особенно осложнялось тем, что Клюге и Модель, готовя новое наступление, вчера сняли последние резервы с плацдарма и сосредоточили их для удара на Курск с севера. Если советское командование бросило в наступление крупную группировку, то положение немецких войск на Орловском плацдарме в самое ближайшее время станет катастрофическим.

А еще через час поступило новое сообщение. 61-я армия Брянского фронта также перешла в наступление на Орловском плацдарме, нанося удар в направлении города Болхов. Это еще больше осложняло положение в районе Орла. Теперь все зависело только от устойчивости немецкой обороны севернее и северо-западнее Орла и от решительности Клюге и Моделя.

В тяжелом раздумье грузно шагал Манштейн по своему салон-вагону. Так всесторонне продуманный и весьма обнадеживающий план в самом начале выполнения встретил непредвиденные обстоятельства. Удары советских войск на Орел могли стать концом «Цитадели» и началом новой катастрофы на всем восточном фронте.

У Манштейна мелькнула было мысль повременить с переходом главной ударной группировки в наступление на Прохоровку, но, вспомнив обещание Гитлеру во что бы то ни стало 11, в крайнем случае 12 июля сломить оборону русских, он решительно отбросил эту мысль. К тому же машина наступления была уже заведена и остановить ее не так-то просто. С рассветом вся авиация поднята в воздух; северо-восточнее Белгорода втянулись в бои все дивизии группы «Кампф»; в девять часов утра перешла в наступление и группировка на автомагистрали. Через несколько минут ринутся в атаку на Прохоровку танковые дивизии СС «Мертвая голова», «Адольф Гитлер» и «Райх». Остановить все это уже невозможно. Остается одно: собрать все силы, бросить на советскую оборону все, что есть, и добиться решительного успеха.

Весь день 11 июля прошел в страшном напряжении. Немецкие ударные группировки и под Прохоровкой и на автомагистрали, несмотря на их колоссальные усилия и непрерывную поддержку авиации, до середины дня не продвинулись ни на шаг. Только группа «Кампф» все так же узким клином настойчиво врезалась в советскую оборону северо-восточнее Белгорода. Это радовало и вдохновляло Манштейна. Успех группы «Кампф» можно было использовать для прорыва к Прохоровке. Он приказал всю авиацию бросить на прохоровское плато и смять там советскую оборону. Два часа непрерывной бомбежки и штурмовки оказали свое воздействие. Дивизия «Райх» пробилась, наконец, в совхоз «Октябрьский» и вышла на подступы к Прохоровке. Но тут же перешедшие в контратаку советские танковые бригады остановили ее дальнейшее продвижение. Продвинулась вдоль берега реки Псел и дивизия «Мертвая голова». Но и ее сковали советские артиллерия и авиация. Ни угрозы Манштейна, ни новые удары немецкой авиации не спасали положения. Каждым нервом Манштейн чувствовал, что наступление захлебывается и силы ударных группировок вот-вот иссякнут.

К тому же в тринадцать часов пришло новое сообщение из штаба Клюге: 3-я и 63-я советские армии перешли в наступление восточнее Орла. Теперь Орловский плацдарм находился под трехсторонним ударом советских войск. О наступлении на Курск со стороны Орла не могло быть и речи. Манштейн прекрасно понимал состояние Моделя, решившего не начинать наступления на Курск и часть дивизий своей ударной группировки перебросить на участки наступления советских войск.

От Цейтцлера и самого фюрера одно за другим неслись категорические требования немедленного доклада обстановки. Едва подумав, что будет с Гитлером, когда он узнает подлинное состояние дел под Прохоровкой, Манштейн похолодел. Теперь Гитлер припомнит ему все: и прошлую зиму и даже Крым, за который сам же наградил его высшей наградой. Нет! Только одно: ни слова действительности! Ждать, ждать терпеливо, когда изменится обстановка. К этому прибегали и прибегают все, кто хочет уберечь свою голову от ярости Гитлера.

К вечеру положение на фронте достигло наивысшего напряжения. Все попытки немецких войск прорваться к Прохоровке вдоль автомагистрали наткнулись на непреодолимую стену советских войск. Оставалась только одна надежда на успех прорыва группы «Кампф», которая распространялась все дальше и дальше на север, угрожая Прохоровке с юга.

За эту спасительную соломинку и ухватился Манштейн. Он приказал группе «Кампф», не обращая внимания на угрозу с флангов, всеми силами устремиться на Прохоровку с юга, а главной ударной группе подготовиться и утром 12 июля ударить на Прохоровку с запада. Как и обычно, этот новый план властно овладел Манштейном, и он опять развил кипучую деятельность. К тому же вечером поступили обнадеживающие вести и с Орловского плацдарма: наступление советских войск на всех трех участках было остановлено, и сам Модель заверил Манштейна, что с утра 12-го он начнет наступать на Курск с севера.

Ночь пролетела в лихорадочной подготовке к продолжению наступления на Курск. Манштейн сам продиктовал доклад Гитлеру и Цейтцлеру, где кратко сообщил, что наступление развивается планомерно, а решающие события произойдут утром 12 июля, и пространно, с мельчайшими подробностями расписал действия группы «Кампф» и героические подвиги немецких солдат и офицеров.

Утро 12 июля началось совсем не так, как ожидали Манштейн и Модель. На рассвете советская авиация обрушилась на самые важные узлы обороны Орловского плацдарма, а едва взошло солнце, как началась артиллерийская подготовка на всех трех участках, где вчера наступали советские войска. Даже по отрывочным сообщениям штаба Клюге Манштейн понимал, что на Орловском плацдарме творится что-то невообразимое.

В семь часов утра новое известие потрясло Манштейна. Оказывается, вчера, 11 июля, советские войска на Орловском плацдарме наступали не главными силами, а всего лишь разведывательными отрядами, по одному стрелковому батальону от каждой дивизии. Главные же силы ударных группировок Западного и Брянского советских фронтов начали наступление только утром 12 июля. Эта хитрость советского командования разрушила все планы немецкого командования.

Манштейн тупо смотрел на карту, где северо-западнее, севернее и восточнее Орла четыре советские армии красными стрелами врезались в немецкую оборону. Армия Баграмяна всего за два часа проломила главную полосу немецкой обороны и тараном вырвалась к единственной железной дороге, связывавшей войска Моделя с тылом. Положение было настолько страшным, что Манштейн больше часа ничего не мог сообразить. Тусклыми глазами из-под набухших век он безразлично взглянул на вошедшего начальника штаба и никак не мог понять, что говорил ему тот.

— Что?! — вскакивая, бешено крикнул он. — И у нас русские начали контрнаступление?!

— Да, — повторил начальник штаба. — В восемь часов Ватутин начал артподготовку, а в восемь тридцать танки и пехота перешли в атаку. Судя по первым данным, русские самый сильный удар наносят под Прохоровкой. Там, как удалось нам установить, наступают свежие, только что введенные из резерва 5-я гвардейская общевойсковая и 5-я гвардейская танковая армии.

— Это генералов Жадова и Ротмистрова? — спросил Манштейн.

— Так точно! Те самые армии, что стояли между Воронежем и Курском. Кроме того, сильные контратаки начались и против группы «Кампф». Ее передовые танки уже отброшены назад.

«Это начало нашего конца, — глядя на карту с красными стрелами атакующих советских войск, думал Манштейн. — Операция «Цитадель» провалилась, и что будет дальше, даже господь бог не знает».

Только военная выучка и многолетний опыт спасли Манштейна от паники. Он бросил все силы, чтобы остановить или хотя бы замедлить советское контрнаступление.

Весь день 12 июля шла ожесточенная борьба, а вечером Манштейну доложили, что лишь под Прохоровкой немецкие войска потеряли разбитыми и сгоревшими более 400 танков. Он выслал всех из своего кабинета и, повалясь на постель, от злости и бессильного отчаяния судорожно зарыдал.

XVII

Павел Круглов лежал в тени густого ельника, с наслаждением вдыхая напоенный хвоей живительный воздух. Еще весной отрядный врач сказал Круглову, что серьезная опасность для его здоровья миновала и самое главное теперь — беречь больное сердце. Тогда же по совету врача Васильцов поручил Круглову присматривать за подтощавшими отрядными лошадьми. По ночам Круглов пас лошадей на лугах и полянах вблизи лагеря, а как только рассветало, загонял их в дебри непроглядного бора и держал там до вечера. Это дневное, ничем не занятое время было для Круглова самым блаженным. Он часами спал под лошадиные всхрапы и перестук копыт, в полдень шел на кухню, получал свою порцию обеда и, напоив лошадей, опять дремал на мягкой траве.

Партизаны куда-то ходили, что-то делали, проводили какие-то занятия, но Круглов ничем этим не интересовался, лишь изредка слыша обрывки оживленных разговоров о каких-то походах, минах, ночных засадах и внезапных тревогах. Часто на кухню прибегала озорная девушка-почтальон и, зная всех до одного партизана не только по фамилии, но и по имени и отчеству, с шумом раздавала письма.

— А вам нет… — всякий раз сочувственно говорила она Круглову. — Только не переживайте. В следующий раз обязательно принесу.

— Спасибо, дочка. Не всем же сразу… И потерпеть надо, — отвечал Круглов, стараясь поскорее уйти от почтальонши.

После каждого такого разговора он собирался нынче же, в крайнем случае завтра написать домой.

По ночам он, присматривая за лошадьми, все в одном и том же варианте, с множеством поклонов и рассказом о самом себе сочинял письмо. Но наступал рассвет, разгорался день, и старательно подобранные слова начисто исчезали из его памяти. Им овладевала сонливость, и он решал сесть за письмо завтра же, сразу после завтрака или после обеда. Эти «завтра» продолжались у Круглова нескончаемой чередой.

Уже во всю силу разгорелось лето. В начале июля где-то далеко на востоке под Орлом и Курском глухо загудела канонада. Днем она была не так слышна, но по ночам, особенно на утренней заре, гул стрельбы доносился отчетливо и ясно. Больше недели гудело все на одном и том же месте, нисколько не приближаясь и не удаляясь. Но утром 12 июля загудело совсем в другой стороне, намного ближе и яснее. С каждым днем гул заметно нарастал. Возле кухни теперь говорили, что Красная Армия начала наступление на Орел сразу с трех сторон.

— Чуешь, Паша? — сказал подошедший Васильцов, когда на рассвете Круглов загнал лошадей под деревья. — Наши пушечки грохочут!

Васильцов еще говорил что-то, но Круглов не слышал. Перед ним, как живое, стояло перекошенное злобой лицо Кости Ивакина, точно такое же, каким видел его Круглов тогда, когда, подняв руки, побежал навстречу наступавшим немцам. Гул канонады в это время заметно возрос, и Круглову почудилось, что он видит там среди наступавших цепей красноармейцев Костю Ивакина…

— Ну, отдыхай, сил набирайся. Скоро с родными, с нашими встретимся, — сказал Васильцов и, к великой радости Круглова, тут же ушел.

«Наши… Скоро… Встретимся… — беспорядочно билось в уме Круглова. — Сил набирайся… С нашими встретимся…»

Он обессиленно свалился к сосне, чувствуя теплую, отдававшую прелью захвоенную землю. А в ушах все явственнее и жестче продолжал звучать совсем было позабытый голос Кости Ивакина: «Гадина! Предатель!»

«Да ведь если он жив, то все узнают, что я не попался, а сам побежал в плен, — опалила Круглова впервые осознанная мысль. — Он же командирам рассказал, а те, известно, сразу написали куда нужно. Какой же мне теперь дом!..»

В полном сознании, совсем не чувствуя ни боли в груди, ни ломоты в ногах, ничком лежал он на лесной земле и, как давно с ним не бывало, лихорадочно думал. Конечно, и в деревню сообщили, что он сам по себе, добровольно перебежал к немцам. Конечно, сразу же власти понаехали, корову, может, отобрали, а может, и всю семью выслали. Ведь сколько же говорилось и в присяге писалось, что тех, кто перебегает, ждет самая суровая кара. Ну, может, детей и Наташку пощадили, а уж корову-то верняком отобрали.

Ему стало так жаль рыжую, с белой звездочкой на лбу, всего по второму телку корову, что он заплакал.

«Сдурел совсем, — через минуту опомнился он и испуганно осмотрелся. — Ведь и тут, если узнают, даже сам Васильцов и тот не пощадит… А может, и не успел тогда Ивакин, — ободрила его радостная мысль, но тут же наплыло другое: Ивакин-то не один там был. Позади-то командиры сидели. Они все видели…»

Неудержимое отчаяние вновь придавило Круглова к земле. В памяти мелькнула веселая, дрожавшая от смеха Наташа и тугой пучок волос на ее голове. Наташу сменило весеннее, далекое-далекое утро, когда он еще мальчонком выехал в залитое солнцем сизое от легкого пара яровое поле. От этого воспоминания у него потеплело в груди. Он приподнялся, потом встал на колени. Сквозь густые ветви сосен упрямо сочились тонкие и прямые иглы такого же, как в то далекое утро, солнечного света. Укрытые под деревьями лошади, разбившись попарно, с упоением чесали зубами друг другу холки.

«А может, и не знает никто, — жадно оглядывая разнежившихся лошадей, недвижно уснувшие ели и испещренную солнечными бликами землю, подумал Круглов, — может, перебили всех в тот день и один я в живых остался…»

* * *

От командира партизанской бригады Перегудов вернулся только на третьи сутки. Возбужденный, с худым сияющим лицом и необычно улыбчивыми глазами, он старательно захлопнул дверь землянки и каким-то праздничным тоном в голосе торопливо заговорил:

— Ух, Степан Иванович, и дела развертываются! Как услышал, дух захватило! Наступление гитлеровцев на Курск от Орла и Белгорода в пух и в прах провалилось. Воронежский и Степной фронты отбросили немцев назад, к Белгороду, и полностью вышли на свои прежние позиции. Западный, Брянский и Центральный фронты с трех сторон штурмуют орловскую группировку фашистов. Есть сведения, что немцы начинают поспешно оттягивать свои тылы из Орла. Так что не просто жарковато фашистам, а совсем горячо, вот-вот жареным запахнет… Это одно, — торопливо прикурив от папиросы Васильцова, продолжал Перегудов, — а теперь второе, наше, партизанское. Только лично для тебя, больше пока никому ни звука! Все наши партизанские силы начинают грандиозную операцию. «Рельсовую войну»! Понимаешь! Не налет, не взрыв, не диверсию, а войну, да еще рельсовую. Это, Степан Иванович, и представить трудно. Суть вот в чем. Все наши партизанские отряды, группы, соединения по единому плану в одну и ту же ночь на всей нашей территории, захваченной фашистами, рвут на железных дорогах рельсы, мосты, переезды, стрелочные устройства. Короче говоря, наносят мощный одновременный удар по всем железным дорогам в тылах немецких войск. Подумай только, — склоняясь к Васильцову, воскликнул Перегудов, — каково будет самочувствие гитлеровцев, когда на всех основных магистралях оккупированной территории разом полыхнут тысячи взрывов! Вот те и «уничтожены советские партизаны»! Вот те и «горстки бродяг и бандитов», как распинается о нас Геббельс! А что они запоют, когда почти вся их прифронтовая железнодорожная сеть будет выведена из строя? Когда эшелоны не смогут двинуться ни к фронту, ни от фронта?

Затаив дыхание слушал Васильцов Перегудова и от возбуждения переломал целую коробку спичек.

— Эй, эй! — остановил его Перегудов. — Ты что же это? Спички у нас на вес золота, а ты их, словно фрицев, крошишь.

Васильцов по-мальчишески густо покраснел и поспешно собрал обломки спичек с уцелевшими головками.

— Ну ладно, — миролюбиво сказал Перегудов, — скоро всего будет вволю, а не только спичек. Так вот, — развернул он карту, — на операцию приказано вывести всех партизан. Охрану лагеря поручить тем больным и раненым, которые способны владеть оружием. А впрочем, за лагерь опасения напрасны. Фрицам сейчас не до нас, их с фронта так жмут, что аж треск стоит. Так вот, идем на подрыв вот этих участков.

Как и всегда, принимая решение, Перегудов то и дело спрашивал Васильцова, думал, вновь советовался и, выбрав лучший вариант действий, неизменно восклицал:

— Подписано! Точка! А теперь вот что, — поставив очередную «точку», в раздумье сказал Перегудов, — помимо участков железнодорожного полотна, нам приказано уничтожить еще один объект. Это мост, да, собственно, не мост, а мостик на перекрестье большака и железной дороги. С виду объект не больно важен, но роль его сейчас очень велика. Его уничтожение закупоривает сразу две дороги. Вся беда в том, что подобраться к нему трудно и сделать это может не всякий.

— Кленов Артем, — сказал Васильцов.

— И я так думал. Этот справится. И группа у него надежная.

— Вот только Нина… — с трудом проговорил Васильцов. — После тяжелой работы в Орле она еще не совсем оправилась.

— Верно, — всей грудью вздохнул Перегудов, — думал я о ней. Жалко. Но она хорошо знает немецкий язык. А группе Кленова наверняка придется с немцами столкнуться. Да и другое, — увереннее продолжал Перегудов, — если вся группа Кленова пойдет, а она останется, то это смертельно обидит ее. Она же, знаешь, какая!

— Да, — согласился Васильцов, — как ни жаль, но придется посылать.

XVIII

Что-то теплое, трепетно-нежное коснулось лица Привезенцева, и он проснулся. Прямо на него смотрели точно такие же, как у Наташи, карие глаза.

— Говорил, не подходи! Разбудила, дуреха! — с укором прошептал где-то рядом ломкий мальчишеский голосок.

«Матвейка Ксюшу воспитывает», — радостно подумал Привезенцев, дружески подмигнув склонившейся к нему кудрявой, с пухлыми щечками и вздернутым носиком пятилетней дочке Наташи.

— И вовсе не разбудила, — ободренная ласковым взглядом Привезенцева, решительно отразила Ксюша начальнический наскок брата, — он давно проснулся. Правда, дядя Федя, вы уже не спите?

— Конечно, кто же спит до такой поздноты! — вставая, поддержал девочку Привезенцев.

— Здрасьте, дядя Федя, — выдвинулся из-за Ксюши круглолицый крепыш в клетчатой, совсем новой рубашке с отложным воротником.

— Здравствуй, Мотя, — как взрослому, протянул ему руку Привезенцев и, не сумев сохранить взрослой серьезности, погладил стриженую головку мальчика.

Матвейка застенчиво улыбнулся и, очевидно еще не решаясь приласкаться к чужому дяде, смущенно покраснел.

— А мама яичницу жарит, — сообщила более смелая Ксюша, — ой, какая яичница, с луком зеленым, с ветчиной, как на праздник! Вы любите яичницу, дядя Федя?

— Очень, — серьезно заверил девочку Привезенцев, — больше всего на свете.

— И я тоже, — весело прощебетала Ксюша. — А еще я репу люблю. Только бабушка ругается, когда я из грядки дергаю.

— Это она зеленую не дает рвать, — уточнил заметно посмелевший Матвейка, — а как поспеет, ешь сколько влезет, и никто ни слова.

«Что же за человек был Павел Круглов, погибший Наташин муж? — глядя на льнувших к нему Ксюшу и Матвейку, думал Привезенцев. — И года не прошло после смерти, а его даже дети родные, видать, не вспоминают. Неужели он был так черств и тяжел? Каково же им, его детям, смотреть на отцов других ребятишек?»

У него заныло в груди и всколыхнулась такая жалость к этим еще малосмышленышам, что он, чувствуя, как слезы наплывают на глаза, прижал к себе послушных Ксюшу и Матвейку и, чуть не заговорив вслух, поклялся:

«Все сделаю, все, чтобы заменить вам отца, чтобы не коснулись вас сиротство и нужда, чтобы жили вы, как все дети, и радостно и в достатке».

Подняв голову, он встретился с сияющими, слегка подернутыми влагой, удивительно счастливыми глазами Наташи. Она, видимо, стояла давно, видела все и все понимала. Встретясь с глазами Привезенцева, она на мгновение побледнела, сморщилась, словно борясь с какой-то внутренней болью, и, шумно вздохнув, с нарочитой строгостью прикрикнула на детей:

— Это что же вы поспать-то не даете? Ну-ка, марш отсюда!

— А он наш, наш дядя Федя! — задорно выкрикнула Ксюша. — И мы не будили его, он сам проснулся. Правда, дядя Федя?

Привезенцев плотнее прижал детишек к себе, притворно строго взглянул на Наташу и, подражая ломкому голоску Ксюши, так же задорно ответил:

— Да, да! Мы самые большие друзья.

— Вот, — сияющими глазенками стрельнула Ксюша на мать, — дру-зь-я!

— Ну ладно, ладно, — с трудом прогоняя улыбкой подступавшие слезы, проговорила Наташа, — завтракать пойдемте. Ксюша, Матвейка, огурчиков свеженьких, живо!..

Отпустив Привезенцева, дети с шумом выбежали на улицу, а Наташа, поглядев им вслед, подошла к постели.

— Федя, — прошептала она и, не владея больше собой, глухо зарыдала.

— Не надо… Успокойся… — растерянно пробормотал Привезенцев, обнимая ее вздрагивающие плечи.

— Ничего… Я так, — прошептала Наташа и мокрым, горячим лицом уткнулась в шею Привезенцева. — Если бы всегда, всегда было так вот, легко, просторно…

— Будет, будет, всегда будет так! — страстно, как самую верную клятву, прошептал Привезенцев. — Поверь только и ни о чем плохом не думай. Выбрось все мысли тревожные. Начнем жизнь сначала. Все, что в прошлом было, начисто позабудь.

— Я уже все вырвала, все вытравила, — глядя прямо в глаза Привезенцева, сказала Наташа. — Теперь у меня только ты, один-разъединственный, на всю жизнь. Только ты и… — помолчав, добавила она, — ты и дети.

— Ну меня, у меня тоже… Поверь этому, поверь навсегда, без всяких сомнений…

* * *

— А-а-а! Товарищ начальник штаба! — еще издали, шагов за тридцать от Наташи и Привезенцева, протяжно прогудел Гвоздов, одергивая гимнастерку и поправляя сбившуюся на затылок артиллерийскую фуражку. — Рады, рады, всем колхозом рады приветствовать вас. И надолго к нам? — прищурясь, протянул он руку.

— Вроде навсегда, — пристально разглядывая сиявшего довольным лицом Гвоздова, ответил Привезенцев. — Как примете? Не покажете от ворот поворот?

— Вас? — еще шире расплываясь в улыбке, воскликнул Гвоздов. — С превеликим удовольствием, с распростертыми, как это говорят, объятиями!

Наташа недовольно отвернулась, стараясь не встречаться взглядом с Гвоздовым, но овладевшая ею радость была так сильна, что она забыла все плохое о Гвоздове и дружелюбно пожала его руку.

— А Наталья Матвеевна наша враз расцвела, — подмигнул он Привезенцеву. — То, бывало, мрачнее тучи ходит, а теперь вон как щечки-то полыхают! Не обижайся, не обижайся, — заметив, как Наташа недовольно передернула плечами, извиняюще проговорил он. — Мы же тут все свои, и я по-дружески, как это говорят, без подначки. Просто от души рад и от души поздравляю. Значит, в самом деле, Федор Петрович, у нас в деревне остаетесь? — помолчав, озабоченно спросил Гвоздов. — И в город не хотите?

— Я, собственно, и житель-то чисто деревенский, — ответил Привезенцев, нисколько не таясь Гвоздова. — Куда же мне еще рваться? Город как-то не привлекает меня.

— И совершенно справедливо, абсолютно точно, — подхватил Гвоздов. — Что такое город: пылища, духотища, суматоха. Ни тебе простора, ни воздуха вольного. А у нас-то раздолье!

Еще вчера узнав, что Привезенцев решил навсегда осесть в деревне, Гвоздов всю ночь думал об этом неожиданном событии. В прошлом году, хотя и редко встречаясь с ним, Гвоздов отметил, что Привезенцев деловит, не глуп и решителен характером. Такой человек в деревне, конечно, будет сразу замечен и, несомненно, влезет во все колхозные и сельские дела. Хорошо, если он еще отвлечется чем-то, ну, будет, к примеру, выпивать частенько или уйдет в свое домашнее хозяйство. Но если он сразу врежется в сельскую жизнь по-военному, да и самогоном не будет баловаться, то множество дел может натворить. Нерадостные, тревожные думы всю ночь терзали Гвоздова. Но к утру само собой пришло спасительное решение.

«А что, — успокоенно думал он, — это же даже расчудесно! Пусть станет председателем колхоза и расхлебывается со всеми делами этими распроклятыми. А я место Слепнева займу. Все одно не жилец он, да и в районе его не больно жалуют, а меня враз поддержат. Буду из колхоза в колхоз разъезжать и мозги председателям вправлять. Ни тебе беготни по домам при сборах людей на работу, ни ругани то за лошадей, то за инвентарь, то за корм какой-то разнесчастный, ни ответственности за поля, за хозяйство. Разлюбезная жизнь будет! Когда захотел — домашними делами занялся, когда освободился — в сельсовет зашел, в колхозы заглянул. Вот и все».

Эти мечты так овладели Гвоздовым, что он не выдержал и прямо в открытую сказал Привезенцеву:

— Очень замечательно, Федор Петрович, что вы в деревне решили обосноваться. Достойный, прямо скажу, благородный поступок! Вот отдохните малость и давайте-ка на мое место. Человек вы грамотный, опытный, целым полком верховодили. А колхозом-то так завернете, что ахнут все!

Наташа в недоумении смотрела на Гвоздова и никак не могла понять, всерьез говорит он или только для отвода глаз.

— Нет, Алексей Миронович, — так же сбитый с толку словами Гвоздова, сказал Привезенцев, — председательское кресло не по мне. Я педагог, учитель, мое дело с детишками возиться.

— Ну, учителей-то проще простого найти. А председателей колхозов раз, два — и обчелся. Там, в школе-то, по книжкам все расписано. А в колхозе руководить надобно, головой кумекать, да и рука нужна твердая, могутная, чтобы не дрогнула. А у вас она как раз военная, на больших делах отвердевшая.

— Да что ты агитируешь-то? — сердито оборвала Гвоздова Наташа. — Прежде дай человеку осмотреться и передохнуть. А к тому же, — сурово сдвинула она брови, — не твоя забота, где ему работать.

— Ну, все, все, молчу, — замахал руками Гвоздов, — я так это, к слову. Пойдемте-ка лучше ко мне домой. Медком угощу, да и белоголовая найдется…

— Нет, — резко остановила его Наташа, — мы к Слепневым идем.

— Ну, тогда вечерком милости прошу, — не сдавался Гвоздов, — попросту, без всяких церемоний.

— Там видно будет, спасибо за приглашение, — сказала Наташа и решительно взяла Привезенцева под руку.

* * *

Неторопливый, с ясными, слегка прищуренными глазами и серебристой проседью в волосах секретарь райкома партии в военной гимнастерке без погон и черной перчаткой на правой руке сразу пришелся Привезенцеву по душе. Он деловито и строго, без надоедливых расспросов и сожалений выслушал Привезенцева и, поглаживая здоровой рукой выбритый до синевы крутой подбородок, неторопливо заговорил:

— Очень хорошо, что вы хотите взяться за свою прежнюю работу, за учительство. Это сейчас исключительно важно, я бы сказал, что хороший учитель сейчас дороже председателя колхоза и даже сельсовета. Война много наделала бед и в образовании. Только у нас в районе, а район сравнительно небольшой, в этом году не ходило в школу более двух тысяч подростков. А на будущий год эта цифра может удвоиться. И если вам удастся всех ребят из окрестных деревень привлечь к учебе, вы сделаете великое дело. Помощь вам будет, — легким кивком головы остановил он хотевшего было заговорить Привезенцева, — многое не обещаю, но кое-что сделаю. Доски для парт дадим, известь для ремонта, дрова для отопления, но главное — ваша инициатива и напористость. Нужно поднять и все колхозы и всех колхозников. Думаю, что энергии и решительности у вас хватит.

— Постараюсь, — выдержав настойчивый взгляд секретаря райкома, сказал Привезенцев. — Я, собственно, с детства мечтал быть настоящим педагогом. До войны не получилось, в армию призвали. Теперь вложу все силы.

— Вот и чудесно! — одобрил секретарь и еще пристальнее всмотрелся в Привезенцева. — Теперь один весьма важный вопрос, вернее — поручение. В вашем сельсовете нет партийной организации, и это остро чувствуется во всех делах. Есть там два члена партии, но двое — это еще не организация. Вы будете третий, и вам районный комитет поручает создать первичную партийную организацию. И не просто создать, а развернуть настоящую партийную работу, сплотить вокруг себя лучших людей и повести самую решительную борьбу за укрепление колхозов, за налаживание жизни, за искоренение всех недостатков. А их у нас, — устало прикрыл он глаза синеватыми веками, — и считать не пересчитаешь. И еще я хочу вам дать одно очень неприятное поручение. Что-то нехорошее с Гвоздовым происходит. Я всего третий месяц в районе, из госпиталя, как видите, — кивнул он на руку в черной перчатке, — толком еще не разобрался во всем. Район-то по размерам хоть и средненький, а хозяйств различных — море. Одних колхозов сотня, да еще совхозы, кое-что из промышленности. Одним словом, руки до всего еще не дошли. Так вот о Гвоздове. О нем много говорят, даже пишут. Лучший председатель колхоза в районе. И вдруг на днях обнаруживается махинация. С лесником спутался, всем колхозом сено косил, исполу, как до коллективизации: половину в колхоз, половину леснику. А лесник — чистейший спекулянт. Ну, это дело разбирает прокурор. Виноват Гвоздов — будет отвечать. Появилось другое. Письма вот, — достал он из стола пачку бумаг, — все о Гвоздове, и все анонимные. Терпеть не могу анонимок, но тут приходится подумать. Или клевещут на Гвоздова, или он так зажал колхозников, что просто боятся его. Очень прошу вас, Федор Петрович, вы человек новый, свежий, возьмите-ка эти письма, разберитесь во всем и приезжайте ко мне. Только объективно, честно, без малейшего влияния кого бы то ни было. Не обижайтесь, что я вас с места сразу пускаю в карьер.

— Нет, что вы, — улыбкой на улыбку ответил Привезенцев, — я очень рад доверию.

— Вы же офицер и коммунист, как же я не буду доверять вам! Но учтите, — строго погрозил он пальцем, — я тоже офицер и коммунист. Поэтому и спрошу за все жестко, без скидок на объективности. Да, вы ели что-нибудь? Может, закусим?

— Что вы, спасибо, — взволнованный искренностью и теплотой секретаря райкома, сказал Привезенцев, — меня жена продуктами на целую неделю снабдила.

— Значит, хорошая у вас жена?

— Очень хорошая! — воскликнул Привезенцев, совсем забыв, что говорит с человеком, которого знал всего лишь около часа.

* * *

Поручение секретаря райкома было настолько серьезным, что Привезенцев долго раздумывал, как его выполнить. Все осложнялось тем, что письма о злоупотреблениях Гвоздова были анонимные, без подписей, а в подтверждение фактов в них перечислялось много имен колхозников. Привезенцев хорошо знал, что разговор даже с двумя-тремя из этих колхозников эхом отзовется по всей деревне, вызовет множество толков и кривотолков, а это может отразиться на работе Гвоздова и резко подорвать его авторитет.

Всему помог случай. Под вечер, когда большинство колхозников возвращалось с работы, Привезенцев пошел на конюшню, надеясь встретить там кого-либо из нужных ему людей и словно невзначай, издали завязать разговор. Едва миновал он полуразвалившийся сарай, как от распахнутых ворот конюшни послышался приглушенный гневом и мольбой женский голос:

— Совести у тебя нет! Жалости ни капельки! Ты же знаешь, что делом этим я ни в жизнь не занималась. Где я возьму тебе самогонки?

— Ну, поллитруху-то раздобудешь, — уверенно, с чувством несомненного превосходства прозвучал голос Гвоздова. — А закусить — и огурчиком обойдемся.

— Да нету же, нету! Ни денег, ничего. На что купить-то? — с горечью проговорила женщина.

— Ну, эти разговорчики вовсе ни к чему. Лошадь тоже на весь день оторвать стоит немало, — с еще большей настойчивостью ответил Гвоздов.

Услышав этот разговор, Привезенцев остановился.

О случаях вымогательства Гвоздова с колхозников сообщалось в трех письмах. Об этом как раз и шел сейчас разговор.

— Оглоед ты окаянный! Душа твоя бесстыжая! — видимо закипев от возмущения, выкрикнула женщина.

— Ну ты, полегче, полегче на поворотах! — заметив Привезенцева, в замешательстве пробормотал Гвоздов. — Уж и пошутить нельзя.

— Ишь ты, какой шутник выискался! — так же увидев Привезенцева, громче и напористее продолжала женщина. — Твои шутки эти слезьми для людей оборачиваются. В кабалу всех вгоняешь, на кажном что ни на есть пустяке пользуешься.

— Я не позволю клеветать! — багровея, вскрикнул Гвоздов.

— Клеветать? — гордо подбоченясь, гневно проговорила Арина. — Бабы! — пронзительно крикнула она возвращавшейся с прополки группе женщин. — Бабоньки, давайте сюда! Да скорее, скорей же!

С тяпками и вязанками травы женщины послушно свернули к конюшне.

— Клевета, значит? — зло и насмешливо повторила Арина. — А ну, Федосья, — обернулась она к женщинам, — сколько самогонки стребовал с тебя этот самый вот Гвоздов за тую повозку, что ты дочь на станцию отвозила? Говори, говори, что жмешься?

— Ну, было, зашел, выпил, — робко проговорила пожилая женщина, скрываясь за спинами подруг.

— Выпил, значит! — укоризненно воскликнула Арина. — Ах, какая ты добренькая и жалостливая!.. А ты, Марья, что глаза опустила? Не с тебя ли он литру за воз соломы содрал? А ты, Марфуша? Ты, Анна? Нечего в молчанку играть да по углам шептаться! Этого паразита на чистую воду надо…

— Я не позволю!.. — задыхаясь от ярости, прокричал Гвоздов. — Да за такие слова… Да советская власть за оскорбление руководителей колхозных…

— Ты, Гвоздов, советской властью не прикрывайся, — прервал его незаметно подошедший Слепнев. — Советскую власть народ выбирает, и советская власть служит народу.

— А-а-а! — насмешливо протянул Гвоздов. — Вот откуда ветерок-то дует. Сам товарищ Слепнев все подстроил. За дело Гвоздова подкусить нечем, так давай несознательный элемент настраивать.

— Заткнись! — с хрипом выскочила из толпы высоченная женщина с темным остроскулым лицом. — Не смей марать Сергея Сергеевича! Он своей души за народ не жалеет. А ты только и знаешь, что тянуть с народа. Хватит, бабы, — призывно махнув рукой, крикнула она женщинам, — довольно молчать, натерпелись от этого толстомясого, и будет! Вот и Сергей Сергеевич тут и Федор Петрович. Он, говорят, теперь партийный руководитель. Давай собрание требовать!

— Правильно! Собрание! Нечего терпеть! — зашумели женщины. — Он вконец обнаглел. Пчел — как у помещика! Спекулянт без подделки…

Под гневными криками толпы Гвоздов сник, потом резко поднял голову, злобно взглянул на Слепнева, на женщин и, видимо поняв, что всякое сопротивление бесполезно, с хрипом проговорил:

— И пожалуйста, и собирайте и снимайте, в ножки поклонюсь, что избавился от должности от такой…

— Нет, ты запросто от нас не уйдешь, — остановила его Арина, — мы с тебя за все спросим, и не как-нибудь, а сполна…

* * *

Колхозное собрание закончилось под утро. Наташа с Галей и Слепнев с Привезенцевым вышли из душной, продымленной конторы и, не сговариваясь, направились сизым от росы пригорком к озеру. Говорить никому не хотелось, и все четверо шли молча, думая о совсем необычном, шумном и горячем собрании. Огромная луна свалилась почти к самому горизонту, и распластавшееся по лощине озеро тускло розовело в прозрачном тумане.

— Нет! Никак не могу опомниться, — остановясь на плотине, сказала Наташа. — Ну как можно такое? Что за председатель из меня? И выдумают тоже!

Наталья Матвеевна, вам известна такая пословица: «Не боги горшки обжигают»? — шутливо спросил ее Слепнев.

— Во! Видали? — кивнула Наташа Гале и Привезенцеву. — Уже Натальей Матвеевной величает! То была Наташка, Наташа, а теперь вдруг Матвеевна!

— А как же иначе, ты же теперь не кто-нибудь, а председатель колхоза. Верно, Федор Петрович?

— Ох, председатель, председатель! — горестно вздохнула Наташа. — Как натворит этот председатель делов несуразных и полетит вверх тормашками вроде Гвоздова и с должности и под суд! А я судов-то этих и в глаза не видела.

— Да что ты? — вступилась Галя. — Гвоздов жулик настоящий, а ты… Ты же как слезиночка…

Привезенцев слушал разговор и все еще никак не мог опомниться от всего, что произошло на собрании. Его нисколько не удивило, что почти все колхозники яростно обрушились на Гвоздова, решили снять его с должности председателя колхоза и отдать под суд. Совсем неожиданным, ошеломляющим было шумное единодушное требование женщин на место Гвоздова избрать Наташу. Вначале от радости у него запылало лицо, но, подумав, что за работа ляжет на ее плечи, он внутренне похолодел, жалея ее. У него даже мелькнула мысль выступить и попросить всех не наваливать на нее такую непосильную ношу. Но было уже поздно. Частокол поднятых рук окончательно сбил его мысли.

«Остается только одно, — встревоженно думая, решил он, — всеми силами помогать ей, на каждом шагу, в каждом деле. И главное — учить, учить. Она хоть и окончила семилетку, но, видать, многое перезабыла».

— А вы что, Федор Петрович, загрустили? — спросил Слепнев.

— Загрустишь, — весело рассмеялась Галя, — жена-то, чай, теперь не кто-нибудь, а председатель! Ой, Федор Петрович, и вредные же эти председатели! По себе знаю. Мой председатель ни днем, ни ночью покоя не знает. Только вы не горюйте. Пусть они председатели, а мы с вами вдвоем против них.

— Это что же, вроде заговора? — усмехнулся Слепнев.

— Конечно! — задорно воскликнула Галя. — Критику на вас наводить будем, чтобы не очень-то нос задирали.

— Точно, Галя, — оживился Привезенцев, — мы в обиду себя не дадим.

— Милые вы мои, — восторженно прошептала Наташа, — а хорошо-то как! Озеро — и конца не видно! Рыбки там плещутся, сил набираются, утятки подрастают. Ведь это же благодать, озеро это наше!

— Тихо, — легонько подтолкнул Слепнев Привезенцева, — в эту минуту рождается новый председатель колхоза.

XIX

Четыре странички бисерного почерка Веры Нина прочитала, почти не дыша, и, ошеломленная нахлынувшей радостью, прижала письмо к мокрому от слез, разгоряченному лицу. И сразу же, как наяву, она увидела его, его самого, Сережу Поветкина! Нет! Теперь он не тот вихрастый, всегда чем-то занятый детдомовский Сережа и не тот строгий секретарь комсомольского комитета техникума Сергей Поветкин. Теперь он не Сережка, не Сережа и не Сергей, а Сергей Иванович, подполковник, командир воинской части! Неужели все это правда? Неужели два года надежд в этой страшной безвестности войны и оккупации не обманули ее? Неужели наконец-то все мучительные раздумья, призрачные, как сон, ожидания, вспышки одинокого, таимого от всех отчаяния сменились светлой радостью сбывшейся мечты?

Нина еще раз жадно перечитала письмо подруги юности. Нет! Никакой ошибки! Никакого обмана и ложных иллюзий! Все правда! Долгожданная, светлая правда! Жив, жив Сережа Поветкин! Год назад он был в Москве, заходил к Вере домой, говорил с нею. А зимой, прошлой зимой вместе с Петром Лужко воевал на фронте и теперь чуть ли не каждую неделю присылает Вере и Петру письма. Жив Сережа, жив и ничего не забыл, все помнит и хранит. Два года, все эти два года войны он разыскивал ее и не мог найти. Как это не мог? Почему не мог?

Нина не заметила, как по щекам потекли слезы и соленой горечью скатились в уголки рта. Она всхлипнула, сквозь застилавший глаза светлый туман посмотрела на письмо и улыбнулась и осуждающе, и радостно, и виновато.

Дурочка! Где же он мог найти тебя, когда ты и сама не знала, кто ты есть сегодня и что будет с тобой завтра? Ты же в мире была вроде невидимое «ничто», и настоящую тебя знали всего несколько человек, да и те и хотели всей душой, но не могли сказать, где ты и что с тобой.

А он ждал, надеялся, разыскивал. И Вера искала и Петро… Бедный Петро! Инвалид, без ноги, на протезе… А может, и с Сережей что? Нет, нет! Этого не случится, не может случиться!

Нина, как в полусне, встала с замшелого пенька, торопливо поправила волосы. Косые лучи послеобеденного солнца упрямо пробивались сквозь толщу густого сосняка. Легкие блики мягко скользили по иглистому ковру прошлогодней хвои. Изредка в разморенной тиши леса, едва уловимо возникая, тут же замирал ласковый перешепот ветвей. В густой тени узенькой просеки Нина увидела Васильцова. Видимо не замечая ее, он шел неторопливо, в раздумье склонив лысеющую голову. В военном обмундировании, без погон, в ярко начищенных сапогах и с командирской сумкой в руке, он был совсем не похож на того Степана Ивановича, который вывел ее из Орла.

— А-а-а, Ниночка… — увидев ее, приветливо улыбнулся Васильцов и, мгновенно погасив улыбку, спросил: — Получили? От него?

— Нет, — в порыве радости встряхнула головой Нина и, словно оправдываясь за неладный ответ, тихо добавила: — От подруги, от Верочки. Жив он, жив, Степан Иванович! — захлебываясь словами, торопливо выговорила она, устремляясь к Васильцову. — Воюет на фронте! Меня разыскивал… Но война же, понимаете, везде отвечали, что я… Что про меня… Неизвестно…

— Рад за тебя, дочка, — мягко пожал ее трепетные пальцы Васильцов. — Уверен, что будешь счастлива.

— Буду, буду, Степан Иванович! — с жаром воскликнула Нина. — Все прошло… Теперь все другое будет.

Васильцов пристально смотрел на ее разгоревшееся лицо, и какое-то гнетущее предчувствие охватило его. Он отпустил ее руку, отвел свой взгляд от ее наполненных счастьем сияющих глаз и встревоженно подумал:

«Нельзя тебя на задание сегодня пускать. Ты взволнована, и это может погубить тебя».

— Тебе, Нина, отдохнуть нужно, — мягко сказал он, опять беря ее руку, — ты столько пережила, столько ожидала этого…

— Нет, нет, — с обидой и мольбой перебила его Нина. — Мы же идем сегодня. Я пойду, обязательно пойду. У меня сейчас столько сил, — спокойнее и тверже продолжала она, глядя на Васильцова уже совсем другими — требовательными и решительными — глазами. — Мы готовились. Все идут. Я понимаю, что будет трудно, но это нужно, это важно. Там, — резко взмахнула она рукой, показывая на восток, — на фронте, наше задание, может, не одну жизнь спасет. — Она смолкла, сурово сдвинув брови, и вдруг улыбнулась, до наивности просто и бесхитростно, и с дочерней откровенностью воскликнула: — Да что вы, в самом деле, Степан Иванович! Все пойдут, а я останусь. Да ни за что на свете!

Этот откровенный, искренний порыв победил Васильцова. С нежной радостью смотрел он на нее и думал о своей дочке.

— Только, Степан Иванович, вот это разрешите с собой взять, — показывая письмо, умоляюще попросила она, — я понимаю, я знаю, нельзя это. Идешь на задание — ничего личного. Но это… Это я не могу оставить.

* * *

Группа Артема Кленова из партизанского лагеря ушла первой. В прозрачных июльских сумерках безмолвно шагали позади Артема Сеня Рябушкин, Нина и Кечко. Узкая лесная просека глухим коридором скатилась к тихому и задумчивому ручью с обильной россыпью белых лилий, поднялась на взгорье и, пропетляв километров шесть по чахлому мелколесью, оборвалась у кочкастого болота.

— Передохнем, — остановился в густом кустарнике Артем и мягко опустил на мшистую землю мешок с толом, — да и покурим последний раз.

— И мне, что ль, задымить? — деловито сдвинув жиденькие брови, с озабоченной серьезностью проговорил Сеня. — Где наша не пропадала!

Улыбаясь, Нина ожидала строгого окрика Артема, никогда не позволявшего пареньку баловаться куревом, но тот молча подал Сене кисет и свернутую гармошкой газету. С видом заправского курильщика Сеня оторвал клочок газеты, захватил щепоть табаку и худенькими пальцами начал неумело мастерить самокрутку.

— Брось щас же! — гневно выкрикнул всегда равнодушный Кечко. — Брось, тебе говорят!

— Пусть побалуется, — ласково вступился за своего питомца Артем, — табачишка-то дрянненький, трофейный. От него и дите малое не закашляется.

— Да нет, я так просто, попробовать, что за курево фрицы применяют, — равнодушно сказал Сеня и, едва коснувшись губами самокрутки, презрительно отбросил ее. — Ух, и дрянь же! Вот бы нашего, елецкого, самосадика! Хватнешь — и душа в пятки!

Ни Артем, ни Кечко, казалось, не слышали его слов. Они лежали на траве, подложив под головы свои мешки, и раз за разом часто затягивались табачным дымом.

— Знаешь, Сеня, — поймав тревожный взгляд паренька, посмотревшего на сурового Кечко, сказала Нина. — Вот кончится война, я тебе целый набор самых хороших папирос подарю. И «Казбек», и «Беломор», и эти, как их, видела я в магазине до войны…

— Нет! — решительно прервал ее Сеня. — Ни дым этот противный, ни горилку и в рот не допущу. Это же яд, отрава. Заживо организм сжигает. А я спринтером буду.

— Кем, кем? — оживясь, повернулся к нему Кечко.

— Сприн-те-ром! — явно желая рассчитаться с Кечко за окрик, с дерзким вызовом ответил Сеня и, помолчав, снисходительно пояснил: — Бегуном, понимаешь, спортсменом. Только не обычным, так это, шаляй-валяй, а особенным, таким, что пулей бегает. Во! А что, сомневаешься? — возмутился он ехидной усмешкой Кечко. — Да я уже лет пять готовлюсь. Во! Глянь, — протянул он худенькие ноги в стоптанных ботинках, — одни мускулы и ни кусочка мяса!

— Ну ладно, спринтер, — вздыхая, поднялся Артем, — готовься рекорды ставить, а пока что забрасывай котомку за спину, и пошли. Да смотри только сухари и сахар не подмочи. А то на целый месяц сладочного довольствия лишу, и будешь пустой водичкой с воздухом вприкуску чаевничать.

Стало уже совсем темно. Над болотом поднимался промозглый туман. Со всех сторон неслись противные перехрипы лягушек. Известная только одному Артему вихлявая тропинка тянулась томительно долго. Сеня часто спотыкался, попадал в воду, натыкался на кочки.

— Иди за мной шаг в шаг, — сердито прошептал Артем. — Что ты какой-то разболтанный сегодня! Впервой, что ли, по болотам бродить?

Вскоре едва уловимо потянуло запахом хвои, сырость заметно уменьшилась, и, наконец, под ногами приятно зашуршала твердая земля.

— Вы с Сеней здесь посидите, — войдя в густую темь леса, сказал Нине Артем, — а мы с Иваном пройдем осмотримся.

— Нина, — робко прошептал Сеня, — у тебя нет хоть какой-нибудь тряпочки?

— Зачем тебе? — удивилась Нина.

— Ногу, понимаешь, стер, тогда еще, помнишь, немецкий обоз перехватывать ходили. И вот болит и болит.

— Почему же ты Артему не сказал?

— Боялся, не возьмет.

— Ну, знаешь!.. — возмутилась Нина.

— Что «знаешь»? — обидчиво перебил Сеня. — Все идут: кто рельсы рвать, кто стрелки. Нам самое труднее задание, а я сиди, как инвалид? Артем же, он чуть скажи, и враз подпаском к этому Круглову.

— Ты просто невозможен. У меня бинты есть, лекарства, хоть сказал бы. Ну, снимай ботинок.

Щиколотка правой ноги была так растерта, что, бинтуя, Нина дивилась терпению Сени.

— Скорее, Нина, скорее, — умоляюще шептал он, — Артем вернется, увидит…

— А ты что, и сейчас скроешь от Артема? — возмущенно воскликнула Нина.

— Нельзя говорить… Назад отправит… Он же такой, я вытерплю… И совсем ничего особенного… Других вон ранят смертельно, а они все равно воюют.

По-детски наивное бормотание паренька и возмущало Нину и вызывало жалость к нему. Артем, конечно, ни на шаг не пустит его, и это сильнее тяжелой раны поразит простодушного и до безрассудства восторженного Сеню. На всю жизнь повиснет на его совести этот нелепый случай. Но нельзя и скрывать. По плану Сеня должен идти с Артемом взрывать переезд, а Кечко и Нина остаются в прикрытии.

— Ниночка, дорогая, прошу тебя, молчи, не говори, — поняв раздумье Нины, жарко шептал Сеня. — Клянусь всем, всем, что есть: ни разу в жизни ничего больше не скрою, ни самой малости.

— Нет, — сурово проговорила Нина. — Артем должен все знать. И ты ему сам скажешь.

— Не могу… Нельзя.

— Прекрати! — оборвала Нина его жалобные вздохи. — Мы не на прогулку идем, а задание важное выполнять.

Сеня испуганно отстранился от Нины, торопливо надел и зашнуровал ботинок и вдруг, приблизясь прямо к ее лицу, с убийственным презрением зашептал:

— Сухарь! Вобла копченая! Лягушка у тебя вместо сердца! Говори, передавай! Я тебе как самой, как самому дорогому человеку открылся. А ты… Эх!.. — Он, весь дрожа, гневно отвернулся, сорвал с головы кепчонку и, швырнув ее на землю, опять резко повернулся к Нине. — Пусть, пусть я пропаду, но тебя и после смерти ненавидеть буду!

— Сеня, глупенький, — обняла паренька Нина, — я же тебе только хорошего хочу.

— Ну, молчи тогда, молчи, ладно?

— Да нельзя этого делать! Ты же нездоров.

— А там всякое может случиться. Ну, как ты будешь?

— Выдержу, вытерплю. Пусть все сотру, на одних костях останусь, а задание выполню. Молчи, ты ничего не знаешь, — заслышав шаги, с отчаянной мольбой простонал он и так стиснул руку Нины, что она чуть не вскрикнула от боли.

— Пошли, — махнул рукой подошедший Артем, — все спокойно. Фрицы, кажется, и знать не знают и чуять не чуют о наших планах.

— Вот видишь, спокойно все, — обдало жаром Нинино ухо.

— Ты что там шушукаешь? — прицыкнул на Сеню Артем.

— Да так я, — с неподражаемой беззаботностью ответил Сеня, — пока вы ходили, я один случай про детство про свое рассказал.

— Нашел время. Выбрось глупости из головы, — рассердился Артем, — ты что-то сегодня, как назло, развинтился. Смотри, парень! Сейчас не до шуток. Пошли.

«Сказать или не сказать?» — раздумывала Нина. Сеня шел впереди нее уверенно и спокойно, ничем не выказывая боли. Нина не сводила глаз с него и, когда прошли лес, решила: «Не буду и Артема тревожить и Сеню губить. Он парень терпеливый, если и разболится, выдержит».

Впереди, сплошь заросшее буйными сорняками, пласталось обширное поле, за которым и начиналась та глубокая ложбина с булыжниковым шоссе внизу и перекинутым через нее небольшим железнодорожным мостом. Взрыв этого моста и был целью похода группы Кленова. Все это Нина знала из рассказов Артема, уже побывавшего вблизи моста и изучившего службу немецкой охраны. Теперь до моста оставалось всего менее двух километров. Ночная темнота словно расступилась. Луны не было, но мерцающие звезды висели над самой землей.

— Посидим пару минут, — остановился Артем.

Голос его, казалось Нине, прозвучал и взволнованно и тревожно. Издали донеслись приглушенные вздохи паровоза и едва различимые перестуки колес.

— Пошли! — рванулся Кечко. — Удача. Прихлопнем запросто.

— Поздно, — ледяным шепотом остановил его Артем, — да и…

Он не договорил и равнодушно, как на обычном привале, разлегся на земле.

Шум поезда все приближался. Сутуло сгорбясь, Кечко угрюмо смотрел вниз.

— Да брось, что зря расстраиваться! — пододвинулся к нему Сеня. — Товарняк какой-то тащится. Мы еще не такой прищучим, с танками, с пушками.

— Заткнись! — презрительно бросил Кечко.

А поезд, как назло партизанам, неторопливо погромыхивал, словно умышленно замедлив движение.

«Почему Артем не решился?» — подумала Нина.

— Ты думаешь, у меня у самого не кипит? — пододвинулся к Кечко Артем. — Так и рванулся бы туда! Вот он шлепает и шлепает, как лаптежник зачуханный. Бей его, как барана безголового. Только, во-первых, немцы не дураки. Ночью они важного состава не пустят, а если и пустят, то скачала путь вот таким замухрышкой проверят. Только главное не в этом. Ты же сам знаешь, не одни мы вышли на линию. Весь наш отряд и все другие отряды. Это же целая война рельсовая, а не какая-то диверсия. Ну, рванем мы, ну, свалим что-то, а шум, шум-то враз немцев всполошит. Из-за какого-то паршивого эшелонишка вся операция может лопнуть.

— Да я все понимаю, — буркнул Кечко.

— Так не лезь, как частенько сам говоришь, вперед батьки в пекло.

— Артем, а здорово это, а? — восторженно проговорил Сеня. — Как подойдет время, и по всем, по всем дорогам фашистским — бабах! Вот Гитлер взовьется!

— Взовьется, взовьется. Только об этом потом, а пока сиди и сопи не очень громко, — с необычайной лаской в голосе сказал Артем.

Шум поезда удалился и замер. Безмятежная тишина разлилась по земле. Полузакрыв глаза, Нина вспомнила такую же ночь на 22 июля 1937 года. И тогда на пригородной станции под Москвой ярко светились звезды, ползла из низины ночная сырость, было так же тихо, и они так же четверо шли к первому утреннему поезду. Вера без умолку говорила, Лужко молчал, а Сергей Поветкин то отвечал Вере, то приглушенно вздыхал. Его теплые пальцы сплетались с пальцами Нины, выражая больше, чем можно сказать словами. А потом гремел оркестр, на дачной платформе в предрассветной синеве кружились пары танцующих, и все оборвал противный гудок паровоза…

— Ну, друзья, время, — сказал Артем. — Ваня, Нина, одно прошу: действовать точно по плану.

— А, да что говорить! — не выдержал он наставительного тона. — Мы с Семеном взорвем. Это уж будьте спокойны! А вы в случае чего прикройте нас. Ну ладно, — порывисто обнял он Нину, Кечко и легонько толкнул Сеню, — пошли, сынок.

Кечко и Нина, как было условлено заранее, выдвинулись на крутой скат ложбины. Там, где был мост и куда ушли Артем и Сеня, густо висела темнота. Нина лежала на влажной от росы траве и никак не могла унять нервную дрожь. От напряжения в глазах впереди то светлело, то темнело. Губы пересохли, и саднило в горле. Холодная сталь автомата обжигала руки. Тишина казалась нестерпимо оглушающей. Вдруг Нина вздрогнула от резкого звука и замерла. Опять в ушах ломило от тишины, и она никак не могла понять, что же это был за звук. Но звук был, ей не почудилось, она вздрогнула именно от него. И вот он опять, этот звук. В ближнем селе заливчато пропел петух.

«Вот дурочка, — упрекнула Нина самое себя, — тебя и петух может насмерть перепугать. Но что там у них? Почему так долго? Сколько же прошло времени? Ушли они очень давно».

Она опять мысленно устремилась туда, к мостику, пытаясь представить, что сейчас делали Артем и Сеня. Может, немцы охрану поставили на мосту? А может, сбился Артем и поэтому так долго… Нет, нет. Артем не ошибется.

С каждой секундой ее нетерпение все росло. Нервная дрожь уже не поддавалась ее усилиям. Чтобы хоть как-то успокоиться, она повернулась на бок, и сразу же нахлынула удивительная легкость. На груди под лифчиком острым уголком коснулось тела письмо Веры. И тут же тьма лопнула от слепящей багровой вспышки. Грохот взрыва обрушил на землю еще большую тьму. Несколько секунд Нина совсем ничего не видела. Руки сами по себе прижали автомат к плечу.

— Все, Ниночка, все, — задыхаясь, прошептал подползший к ней Кечко и, сильно сжав ее плечи, воскликнул: — Слушай, слушай, да слушай же!

Справа и слева вдоль всей линии железной дороги одно за другим вспыхивали зарева, ухали взрывы.

— Наши, це ж наши партизаны хрицевские пути крушат!

— Пошли, не задерживаться, — подбегая, приказал Артем.

— А Сеня? — испуганно спросила Нина.

— Вот он и я, — раздался рядом торжествующий ломкий голос. — Будь здоров вмазали, не скоро очухаются!

Но предсказания восторженного паренька были ошибочны. Не успели четверо партизан дойти до опушки спасительного леса, как от шоссе взвились ракеты и взахлеб застрочили два пулемета. Сеня ойкнул и, пробежав несколько шагов, упал. Артем и Кечко подхватили его, но свет ракет прижал их к земле. От шоссе к лесу наперерез партизанам ползли два бронетранспортера.

* * *

Перегудов и Васильцов, не глядя друг на друга, сидели в шалаше и уже второй час угрюмо молчали.

Трижды выходил отряд на линии железных дорог, и трижды ночную тьму на широком пространстве рвали сотни взрывов самодельных партизанских зарядов.

Все группы подрывников без потерь вернулись в лагерь. Только в первую же ночь не вернулась группа Артема Кленова. Перегудов и Васильцов прождали сутки, вторые и в третью ночь к месту действий группы Кленова послали самых лучших разведчиков. Два часа назад разведчики возвратились в отряд. На месте железнодорожного моста, что пересекал большак, в грудах обломков под сильной охраной работала немецкая восстановительная команда. Никаких сведений о группе Кленова разведчикам добыть не удалось. Только жители лесного хутора рассказывали, что вскоре после взрыва моста за железной дорогой вспыхнула сильная автоматная стрельба. До самого рассвета трещали автоматные и пулеметные очереди, потом лопнуло несколько гранатных взрывов и все смолкло.

* * *

Васильцов бежал, не чувствуя собственного тела и хлеставших по лицу колючих веток. С востока, меж расступившихся деревьев, приближались еще смутно различимые люди в защитных гимнастерках с погонами, в касках, пилотках, фуражках с красными звездочками.

Стремительное, неудержимое «ура» неслось с двух сторон и, схлестнувшись, всколыхнуло весь лес. Васильцову показалось, что дрогнула, качнулась земля и в каком-то пьянящем вихре закружились деревья. Васильцов не помнил, он ли первым схватил подбежавшего красноармейца или тот раньше обвил руками его шею, не знал он, был ли это один человек или несколько, и не мог представить, сколько продолжалась эта встреча в сосновом, затопленном сияющим светом бору.

Опомнился Васильцов от чьих-то настойчивых рывков за руку. Обернувшись, он увидел испуганное лицо мальчишки, который в последние дни был приставлен подпаском к Павлу Круглову.

— Там… Там вон, — бессвязно лепетал паренек, — дядя Павел… Дядя Круглов лежит…

— Круглов? Что с ним?

— Не знаю. Бежал, как все, когда сказали, что наши подходят. Я тоже. Потом он повернулся, назад пошел и упал.

У куста колючего чапыжника, вывернув стоптанные каблуки сапог, ничком лежал Круглов. Стягивая с головы фуражку, над ним склонился отрядный врач.

— Что? Что случилось?

— Сердце. Этого давно нужно было ожидать, — проговорил врач, опуская руки.

XX

В бледном полусвете раннего утра призрачно темнели фигуры наступавших впереди стрелков. Обширную низину плотно застилал белесый туман, и в этом молочном разливе глухо стучали пулеметные очереди, вразнобой щелкали одиночные выстрелы, изредка ухали взрывы.

— Стой! Закрепиться! — прокричал Дробышев и прыгнул в разбитую воронками глубокую траншею.

Вслед за ним, гремя патронными коробками, Гаркуша и Тамаев втащили в траншею пулемет. Где-то рядом слышались голоса пулеметчиков других расчетов.

— Ух, мама родная, — тяжко отдуваясь, прохрипел Гаркуша, — еще бы, ну, шагов сто и — дух вон!

— Ставьте сюда, — приказал Дробышев и, когда Гаркуша зарядил пулемет, весело добавил: — Вот теперь и передохнуть можно.

— И хоть бы глоточек той самой, живительной, нашей порционной, — лукаво прищурясь, с горестным вздохом проговорил Гаркуша. — Ведь надо же, дурья башка, вчера еще накрепко решил: ни капельки не трону аж до самого до утра. А утречком хлебну с устатку и — как новенький. Так нет же, не утерпел, все за ужином выдул.

— Ну что же с вами делать? — отстегнул Дробышев трофейную флягу от пояса. — Всю ночь на славу поработали. Подправьтесь маленько. Только, чур, два глотка и не больше.

— Ну, товарищ старший лейтенант, — отрешенно сморщился Гаркуша, — уж сами, пожалуйста, в эту их фрицевскую пробку-рюмку влейте, сколько дозволено. А то я глотну два разика, и флягу можно старшине на заправку отправить.

— Наши, товарищ старший лейтенант, наши! — радостно прокричал Тамаев.

— Кто наши? Где? — тревожно оглядываясь, спросил Дробышев.

— Траншея, ход сообщения, блиндаж, дзот. Все наше! — захлебывался от радости Тамаев. — Те самые, что мы сами строили и все лето сидели. Да вот, смотрите, и танки сгорелые. Тот вон, перед траншеей, сержант Чалый спалил, а этот, ближе, — мы!..

— Точно! Товарищ старший лейтенант, — воскликнул Гаркуша, — они самые. И дзот наш! Только не дзот теперь, а куски бревен и земля обугленная.

Дробышев хорошо знал, что подразделения полка, начав наступление от Прохоровки, вышли сегодня утром на те самые позиции, которые занимали целых четыре месяца и где встретили первые удары противника, но не придавал этому особого значения. Только сейчас, глядя на восторженные, праздничные лица Гаркуши и Тамаева, он понял великий смысл этого, внешне незначительного, события.

— Тут вот, туточки, — все разгораясь и поэтому переходя на смесь русско-украинского говора, возбужденно продолжал Гаркуша, — фриц хотел нам башку сломить и аж до самого до Курска пробиться. Колысь це було? Четвертого июля. А сегодня що? Двадцать второе! И трех недель не прошло, а где фриц? В Курске? Як бы не так! Опять там, откуда рванулся! Все поля танками своими горелыми позаставил, а Курск и в бинокль не побачив! Товарищ старший лейтенант, — гневно нахмурясь, воскликнул Гаркуша, — та чого сидим мы тут? Гнать фрица треба, гнать без передыху и в Днипро утопить!

— Нельзя, Потап Потапович, нельзя, дорогой, — взволнованный страстной речью Гаркуши, обнял его Дробышев, — противник хоть и разбит, но остатки его частей успели отскочить на свои старые позиции, и теперь сбить их не так-то легко. Да и мы сами и устали и ослабли. Нужно передохнуть, подготовиться и рвануть не только до Днепра, но и до самого Берлина!

— Це верно, — сник Гаркуша, — пулеметов-то у нас в роте было двенадцать, а теперь всего пять. И людей… Сколько и полегло и покалечило. Сержант наш в госпитале, Ашотик в госпитале, уж на что парторг ротный, Козырев Иван Сергеевич, всю войну насквозь прошел, но и его пуля не миновала. И комбат наш поранен, и Саша Васильков… Саша, Саша, Сашка! — воскликнул вдруг Гаркуша во весь голос и бросился в ход сообщения. Вслед за ним побежал и Тамаев.

«Васильков вернулся», — радостно подумал Дробышев, глядя на слившихся в объятиях своих пулеметчиков.

— Товарищ старший лейтенант, — кричал Гаркуша, — вот он, Сашка наш, як новенький, возвернулся! Ну, держись, фриц! — погрозил он кулаком в сторону вражеских позиций. — Слетаются наши орлы, мы еще не одну тебе Прохоровку учиним!

* * *

Целую неделю пробыл Андрей Бочаров в армиях Западного и Брянского фронтов, штурмующих орловскую группировку гитлеровцев. Утром 19 июля, когда советские войска уже полукольцом обложили Орел с севера, с востока и с юга, генерал Решетников срочно вызвал Бочарова в штаб Воронежского фронта.

— Мне потом расскажете, — встретив Бочарова, торопливо проговорил Решетников. — А сейчас идите к Ватутину и Хрущеву. Они ждут вас.

Командующий и член Военного Совета фронта сидели за столом в небольшой комнате крестьянского домика, укрытого тенистым садом.

— По лицу видать, что весь новостями переполнен, — весело встретил Бочарова Хрущев, — ну, высыпайте все-все — и что видели и что от виденного в душе накопилось.

Ватутин пожал руку Бочарова и придвинул ему стул. Лицо командующего было сосредоточенно и хмуро. Он молча слушал Бочарова, изредка поднимая на него строгие глаза и что-то записывая в свой блокнот. Хрущев тоже вначале молчал. Но когда Бочаров рассказал о стремительном прорыве частей 11-й гвардейской армии в тыл главным силам орловской группировки противника, он нетерпеливо отодвинул стул, поднялся и, вплотную подойдя к Бочарову, спросил:

— Значит, главным препятствием на пути прорыва были мощные узлы сопротивления противника в селах Старица и Ульяново?

— Очень мощные, — ответил Бочаров. — Артиллерия, пехота, танки, шестиствольные минометы. Все зарыто в землю, обставлено минами, опутано проволокой.

— И все это не задержало нашего наступления?

— Наши передовые подразделения противник отбросил. Наступление застопорилось. Тогда генерал Баграмян одной сильной группой танков и стрелков ударил справа, второй — слева и…

— И прорыв был свершен, — резко взмахнул рукой Хрущев.

— Да. Гарнизоны противника были расчленены, затем окружены и разгромлены. В прорыв был брошен танковый корпус.

— Вот, Николай Федорович, — сказал Хрущев Ватутину, — ведь яснее ясного, что самое выгодное бить противника по флангам, искать у него слабые места. А многие наши командиры лезут напролом, атакуют в лоб.

— И несут напрасные жертвы, губят людей, — еще суровее нахмурился Ватутин. — Каленым железом надо выжигать эти лобовые удары, ненужные штурмы.

— Ну что же, Николай Федорович, — с улыбкой взглянул Хрущев на вспотевшее, распаленное лицо Бочарова, — мы уже больше двух часов терзаем полковника. Может, отпустим его душу на покаяние?

— Ничего! У него закваска академическая, выдержит, — улыбнулся и Ватутин. — Вот что, товарищ Бочаров: за то, что вы сделали, спасибо! Но это не все. Мы начали готовить большое наступление на Белгородско-Харьковском направлении. Я прошу вас включиться в работу по планированию этой операции.

— И все новое, что увидели там, — добавил Хрущев, — использовать здесь, в этом новом большом наступлении.

* * *

Белгородско-Харьковское направление!

Еще прошлой зимой, когда затихли боевые действия и установилась постоянная линия фронта, Андрей Бочаров часто задумывался, как развернется борьба у Белгорода и Харькова. Много возникало сложных и неясных вопросов, много нужно было обдумать, проанализировать, решить.

Белгородско-Харьковский район был одним из важнейших участков советско-германского фронта. Недаром гитлеровское командование считало этот район «воротами, запирающими пути для русской армии на Украину». Как распахнуть эти ворота, когда их удерживают более трехсот тысяч немецких солдат и офицеров, обильно вооруженных новейшей боевой техникой? Откуда лучше ударить, когда нет ни открытых флангов, ни удобных выступов и впадин в начертании фронта? Где легче наступать, когда все пространство этого района гитлеровцы сплошь исполосовали оборонительными рубежами и позициями? Куда ни ударь, где ни пойди, всюду мощные укрепления, огонь, яростное сопротивление врага. А идти нужно, бить нужно! Родная Украина ждет освобождения!

И советское командование нашло выход. Было решено нанести главный удар по самой сильной, самой мощной части вражеской группировки северо-западнее Белгорода, могучим тараном разрезать ее, а затем разгромить и выйти к берегам седого Днепра.

В ночь с 22 на 23 июля на заседании Военного Совета Воронежского фронта был утвержден план белгородско-харьковской наступательной операции. После заседания Хрущев подозвал Бочарова и с лукавой усмешкой спросил:

— Андрей Николаевич, не хотите проветриться, денька три-четыре со мной поколесить по фронту?

— С удовольствием, Никита Сергеевич, — смутясь столь несвойственным армии мягким тоном предложения, ответил Бочаров.

— Вот и договорились, — пожал его руку Хрущев. — В пять утра выезжаем.

«Что же взять с собой? Что подготовить?» — раздумывал Бочаров, отлично понимая, что Хрущев пригласил его не ради прогулки, а для какой-то серьезной работы. Он подготовил оперативную карту с последними данными обстановки, запасся сведениями о состоянии и положении войск, штабов и тылов фронта, заново переписал и выучил почти наизусть список руководящего состава соединений и частей, захватил с собой вторую карту с маршрутами дорог и местами расположения командных пунктов.

Однако все эти приготовления оказались излишними. Хрущев удивительно точно знал не только расположение огромного количества войск и тылов Воронежского фронта, но и помнил фамилии, имена и отчества командиров корпусов, дивизий, бригад, полков, не говоря уж о командующих общевойсковыми, танковыми и воздушными армиями. Удивительно точно ориентировался Хрущев и на местности, часто опережая адъютанта в подсказе шоферу, куда нужно ехать на самых запутанных перекрестках неисчислимых фронтовых дорог. Обычно спокойный и неторопливый, он гневно краснел и сердился, когда докладывали ему о лобовых атаках, о штурме городов и сел, которых было так много на пути наступающих войск.

— Штурм? — нетерпеливо оборвал Хрущев молодого командира дивизии, чеканившего план овладения большим селом на берегу реки Ворскла. — Зачем штурмовать, когда можно взять простым обходом через эти вот холмы и высоты? Обрушьте весь огонь по высотам, захватите их танками и пехотой, и ни один фашист не усидит в селе. Садитесь-ка, полковник, с командиром дивизии, — сказал он Бочарову, — и вместе продумайте план наступления. Учтите опыт Западного и Брянского фронтов. Никаких лобовых атак и бессмысленных штурмов! Обход, охват, удар с тыла — вот основа всех действий в наступлении! А главная мысль, идея всех действий — как можно меньше жертв и разрушений, как можно больше ума, изобретательности и воинского мастерства!..

Другому командиру дивизии он насмешливо говорил:

— Итак, полчаса огня всей артиллерии, залп реактивных минометов — и городок взят? Так, что ли, Петр Андреевич?

— Так точно, Никита Сергеевич, — не поняв иронии Хрущева, с готовностью ответил польщенный его вниманием пожилой генерал. — Огневых средств достаточно, все сметем!

— Да, да… Теперь огневых средств достаточно. Не приходится, как в сорок первом году, каждую пушчонку учитывать, — задумчиво проговорил Хрущев и, приглушенно вздохнув, тихо спросил: — А где ваша семья, Петр Андреевич?

— В Сибири, — совсем растроганно ответил генерал, — я же с дивизией оттуда приехал.

— Далековато, далековато, — с затаенной грустью проговорил Хрущев и, резко подняв голову, в упор посмотрел на генерала. — А как бы вы чувствовали себя, Петр Андреевич, если бы ваша семья жила не в Сибири, а вот в этом городке, на который вы нацелили более трехсот орудий и минометов и восемнадцать батарей «катюш»?

Генерал багрово покраснел, судорожно дернул седеющей головой и невнятно пробормотал:

— Война же… Необходимость, Никита Сергеевич…

— Конечно, война, конечно, необходимость, — подтвердил Хрущев и, глядя прямо в растерянные глаза генерала, положил руку на его плечо. — Вот что, Петр Андреевич. Даю вам в помощь полковника Бочарова. У него солидный опыт планирования наступления. Мы его недавно посылали для изучения опыта в армии Западного и Брянского фронтов. Пересмотрите-ка с ним весь план действий дивизии. Тщательно, повнимательней, критически пересмотрите. А я пока в полки ваши загляну, с людьми потолкую.

Объезжая одну дивизию за другой. Бочаров поражался кипучей неугомонности Хрущева. С рассвета и до темна неторопливой, немного увалистой походкой ходил он по подразделениям, часами говорил с солдатами и офицерами, заходил на кухни, склады, медпункты, осматривал оружие и технику, терпеливо, то хмуря лоб, то улыбаясь, выслушивал множество людей. Он часто говорил и сам, то с той же веселой улыбкой, то резко и требовательно, подчеркивая и поясняя свои мысли меткими пословицами, поговорками, стремительными жестами подвижных рук. А как только сгущалась темнота, он уединялся с командирами, с политработниками, с хозяйственниками в землянках, в блиндажах, в скрытых лесами палатках, опять слушая, осаждая собеседника множеством вопросов, растолковывая и объясняя, как лучше и целесообразнее действовать, как нужно поступать в конкретных условиях обстановки. И почти в каждой дивизии или бригаде, найдя какие-либо недостатки, он тихо, с затаенным недовольством в голосе говорил Бочарову: «Займитесь, Андрей Николаевич, помогите товарищам».

— Вы не в обиде, что я так загружал вас работой? — возвращаясь в штаб фронта, спросил Хрущев Бочарова.

— Что вы, Никита Сергеевич! Я очень рад. Это же… Это же настоящее, живое дело!

— А вы по живому делу, видать, всерьез соскучились. Надоело в больших штабах сидеть и все контролировать, контролировать? Правда?

Словно уличенный в недостойных мыслях, Бочаров отвел глаза в сторону и, стараясь говорить как можно спокойнее, смущенно проговорил:

— Работа у меня очень интересная и, как я понимаю, очень нужная, только…

— Только хочется самому, засучив рукава, в полную силушку потрудиться? — закончил его невысказанную мысль Хрущев.

— Очень! — чистосердечно признался Бочаров.

— Законное, абсолютно законное стремление, — сказал Хрущев и смолк, с грустью глядя на плывшие встречь машине изрытые окопами и избитые воронками пустынные поля.

XXI

Всю ночь со 2 на 3 августа северо-западнее Белгорода по ходам сообщения из тылов к переднему краю двигались стрелки, автоматчики, пулеметчики, бронебойщики, редкие группы саперов и связистов, стараясь идти как можно тише, не лязгать оружием и инструментами, не говорить и не кашлять. И все же, несмотря на жесточайшие предосторожности, в зыбкой полутьме куцей летней ночи от множества одновременно передвигавшихся людей плыл странный на этих безводных просторах шорох, похожий на шум морского прибоя. В разных местах с юга, из траншей немецко-фашистских войск, взлетали осветительные ракеты. Шорох, словно по единой команде, замирал и, как только, отгорев, рассыпалась искрами ракета, вновь плыл, приближаясь к переднему краю и растворяясь там.

Дальше, в тылах, в двух, трех, пяти километрах от переднего края, рокотали моторы, фыркали и стучали подковами лошади, приглушенно лязгал металл, стучали колеса и уже, почти не таясь, переговаривались люди.

А еще дальше также с севера на юг с открытыми люками ползли совсем черные в темноте танки, броневики, бронетранспортеры. В балках и лощинах, в реденьких рощах и жалких остатках разбитых сел они растекались в стороны и замирали там точно так же, как замирало движение пехотинцев на переднем крае.

К рассвету все стихло, и, когда брызнули первые лучи солнца, все обширное пространство северо-западнее Белгорода было безлюдно, словно за ночь ничего не произошло и все оставалось точно таким, как вчера, позавчера и в другие дни полуторанедельного затишья на этом участке фронта.

* * *

— Доложите командиру корпуса: «Дивизия и все приданные ей части заняли исходное положение и готовы к наступлению», — приказал генерал Федотов своему начальнику штаба и вышел из душного блиндажа.

В окопе наблюдательного пункта, опираясь локтями на бруствер, сгорбился генерал Катуков. В такой же позе, напряженно глядя на закрытые дымкой вражеские позиции, стоял он и час назад, когда Федотов ушел в блиндаж, чтобы принять доклады командиров частей о занятии исходного положения для наступления.

— Вы бы вздремнули, Михаил Ефимович, — подошел к нему Федотов.

— Не могу, — шумно вздохнул Катуков, — уж, кажется, черт знает в каких только переделках не бывал! Как говорят, огни и воды и не только медные, а даже ржавые трубы прошел, но если предстоят серьезные бои, совладать с собой не могу. И главное — знаю же, точно знаю, что все сделано, все готово, причин для волнений нет, а нудит и нудит на душе, словно червяк подтачивает. Не могу ни спать, ни есть, ни думать спокойно, пока бои не начнутся. Вот кому позавидуешь, — кивнул он на темное углубление окопа, где, закутавшись в плащ, свернулся опять прибывший в дивизию Федотова полковник Столбов, — храпит, как целый оркестр!

— Простите, товарищ генерал, — сбросив плащ, приподнялся Столбов, — может, и дал небольшой концертик, но вот уже больше часа, как мои инструменты бессильно молчат.

— Что же такое, рассохлись, что ли? — подмигивая Федотову, усмехнулся Катуков.

— Тональность потеряли в предчувствии свиста, а не аплодисментов в сегодняшнем концерте, — оправляя китель и причесывая растрепанные волосы, ответил Столбов.

— Что вы говорите? — иронически воскликнул Катуков. — Неужели все так мрачно?

— Мрачно не мрачно, а все же хмарновато, — в тон Катукову ответил Столбов и, кивнув головой в сторону противника, настойчиво спросил: — Сколько он своих зверей бронированных против каждых десяти ваших коробочек может выставить?

— Сколько точно будет их танков против наших, сказать трудно, но в общем-то теперь у нас танков в шесть-семь раз больше, — ответил Катуков.

— Во! — встряхнул крупной головой Столбов. — Вы в семь раз сильнее противника и все же говорите, что червячок-то вас гложет, подтачивает. И пушкари тоже небось охают да тревожатся. У них тоже беда: против каждой немецкой пушки они выставили шесть своих. Во! Шесть против одной! — еще резче встряхнув головой, подчеркнул Столбов. — А что нам, бедным авиаторам, делать? Не семь и шесть против одного, а всего лишь десять своих самолетов против девяти фашистских можем выставить мы. Десять против девяти! От такой арифметики не очень-то вздремнешь!

— Не горюй, полковник, не привыкай хныкать, — жилистой рукой дружески похлопал Катуков по плечу Столбова. — В сорок первом не десять против девяти, а один против десяти, а то и еще меньше бывало, но выдержали. Я помню, — помолчав, с блуждающей на лице улыбкой продолжал Катуков, — перед московским наступлением считали мы, считали, мозговали, мозговали и даже на самом главном направлении не могли сосредоточить и десяти танков на километр фронта. А сейчас мы бросим до семидесяти танков на каждый километр фронта, и не на каком-то одном направлении, а в широченной полосе, которую и пушкой насквозь не прострельнешь.

— Да, под Москвой, — увлекся воспоминаниями и Федотов. — Под Москвой мы еле-еле наскребли два десятка орудий и минометов на километр фронта.

— А теперь? — оживленно спросил Катуков.

— Чуть-чуть больше, — усмехнулся Федотов и, погасив усмешку, вполголоса добавил: — Двести тридцать орудий и минометов на каждом километре всего фронта наступления.

— Четыре сорок шесть, — взглянув на часы, озабоченно сказал Федотов. — Сейчас дадим первый пятиминутный огневой налет всей массой артиллерии и минометов.

— А мы сразу же после этого удара бросаем бомбардировщики на тылы и огневые позиции фашистской артиллерии, — сказал Столбов, прилаживая шлемофон.

— А я буду вздыхать, на ваши действия глядючи, и ждать своего часа, — шутливо добавил Катуков и, привалившись на бруствер, вновь устремил взгляд на вражеские позиции.

* * *

Второй час, все нарастая и ширясь, гудела канонада. Вначале Алеша Тамаев смотрел на кипевший метрах в восьмистах впереди шквал огня и дыма, потом, потеряв к нему всякий интерес, рядом с Гаркушей и Васильковым сел на дно окопа и, когда принесли завтрак, почти совсем забыл, что над головой свистит и воет раскаленный металл, а недалеко впереди ахают тысячи взрывов.

— Почта, братцы, почта! — пробираясь по заполненной людьми траншее, выкрикивал рыжеусый письмоносец. — А-а-а! Пулеметчики! Вот тебе, Тамаев, получай. А вам, братцы, потом, завтра или послезавтра. Не волнуйтесь только, не переживайте, обязательно принесу.

— Ашот, Ашот едет! — прочитав письмо, вскрикнул Алеша.

— Ашотик выздоровел! — оторвался от завтрака Гаркуша.

— Выздоровел! Выписывается! Вот читай: «Хотели меня в запасной полк отправить, а я самому майору сказал, что все равно убегу на фронт, к нашему пулемету. Майор ругался. «Ты, — говорит, — слабый». А я как схватил большой-большой палка и раз, раз — на кусочки переломал. «Вот, — сказал я, — какой слабый. Так и фрица изломаю».

— Ай да Ашотик! — буйно восторгался Гаркуша. — Ведь надо же: перед майором палку раскромсал! Вот кавказская кровь! Вот орел!

— Как завтрак? — выйдя из хода сообщения, спросил майор Лесовых, только вчера вернувшийся из медсанбата.

— Замечательный, — ответил Васильков.

Лесовых, опираясь на палку, прошел к выступу окопа и, кивком головы пригласив пулеметчиков садиться, весело сказал:

— А земля-то украинская совсем рядом, всего полтора десятка километров.

— Эх, товарищ майор, хоть верьте, хоть не верьте, — строго нахмурив кустистые брови, воскликнул Гаркуша, — во сне стал видеть землю украинскую! Я же распробродяга из всех бродяг! И где только меня черти не носили! Уж не говорю там про Мурманск холодный и Сибирь таежную, где я, наверно, дерев тыщ сто свалил. И в Ташкенте и в том городе, что отцом яблок называется, — в Алма-Ате побывал. Не совру: заколачивал я гарно. Не то что в Одессе на бычках да барабульке. А вот приеду в новое место какое, обжиться еще не успею, и опять Одессой и во сне и в здравом рассудке брежу. А теперь, ну, просто сил нету! Хоть бы глазком одним на море глянуть!

— Скоро, совсем скоро и Днепр увидите и море, — сказал Лесовых. — Война уже явно переломилась и на убыль пошла. Вот рванем сегодня — и, как в гражданскую войну говорили, даешь Харьков! Даешь Днепр! Даешь Киев и Одессу!

— Ой, товарищ майор, — без обычного притворства вздохнул Гаркуша, — далеконько еще до Одессы! Если пешком шагать, пятки до костей сотрешь.

— А ты их салом смажь, — шутливо бросил Саша Васильков.

— Точно! — с готовностью подхватил Гаркуша. — А ну, Лексей, — подтолкнул он Тамаева, — пулей на кухню и скажи, что Потап Гаркуша сала требует.

— Только не топленого, а шпик, окорочок или грудинку на крайность, — добавил Саша.

— Точно, — с напыщенной строгостью подтвердил Гаркуша, — тильки щоб та свинятина не шкуреная была, а паленая. Щоб кожуринка румяненькая, як персик, и щоб на зубах похрустывала.

Лесовых, улыбаясь, смотрел на веселых пулеметчиков и настороженно вслушивался в гул неумолкавшей артподготовки. Он всю ночь ходил по подразделениям, в шести ротах побывал на партийных и комсомольских собраниях, много выступал и говорил с солдатами, но усталости совсем не чувствовал. Он хотел до начала атаки посидеть с пулеметчиками, немного отдохнуть, но в окоп вбежал Дробышев и одним духом выпалил:

— Приготовиться к выдвижению на рубеж атаки!.. Простите, товарищ майор, — увидев Лесовых, продолжал он. — Семь сорок, сейчас будет огневой налет «катюш».

— Командуйте, командуйте, — одобрительно сказал Лесовых. — Я на минутку к вашим пулеметчикам заглянул. Если кто меня спрашивать будет, скажите, в третий батальон ушел. Ну, товарищи, желаю самого, самого лучшего!

Он хотел сказать хоть что-нибудь сильное и возвышенное, но мгновенно изменившиеся после приказания Дробышева лица пулеметчиков выражали одновременно столько решимости и напряжения, что обычные слова казались Лесовых слабыми и не способными выразить даже крохотную частичку их переживаний. Он стиснул руку самого молодого из всех, Алеши Тамаева, с силой прижал его к себе и поцеловал в щеку.

— Идите, друзья, — прошептал Лесовых, — идите смело вперед. Там наше счастье, там наша победа!

Лесовых уже скрылся за поворотом хода сообщения, а Алеша все стоял растерянно, чувствуя, как буйно стучит кровь в висках и глаза туманятся от нежданных слез.

«Да мы, да мы, товарищ майор, — мысленно сказал он замполиту, — мы их так погоним, так погоним и в Днепре утопим!»

Когда, опомнясь, повернулся он лицом к фронту, над позициями полыхали тысячи взрывов реактивных мин. Из первой траншеи, словно чудом вырастая, стремительно выскакивало множество людей и, кто пригибаясь, кто в полный рост, бежали туда, к сплошной стене синевато-коричневого дыма и беспрерывно рвавших ее всплесков огня. А в вышине все гуще и плотнее мягко шелестели снаряды, улетая куда-то за разлив огня и дыма.

— Стрелки пошли, и нам пора, — с заметной дрожью в голосе сказал Васильков и, перекинув через плечо связку коробок с пулеметными лентами, воскликнул:

— За мной! Вперед!

Подхватив вместе с Гаркушей пулемет, Алеша побежал вслед за Васильковым, совсем не чувствуя ни тяжести катившегося пулемета, ни тысячи патронов в коробках, ни собственного тела. Впереди, неоглядно растянувшись вправо и влево, густой цепью бежали стрелки. Позади них по двое, по трое, по пять человек так же спешили к густевшему дыму кучки пулеметчиков, бронебойщиков, минометчиков, связистов. Алеше казалось, что эта огромная лавина множества людей, как штормовой накат, ворвется в дым и неудержимо, не останавливаясь и не замедляясь, покатится на юг, к украинским землям, где, как он знал по карте, распластался синий разлив Днепра. Но бежавшие первыми стрелки вдруг задержались почему-то почти у самого края пелены дыма и начали падать.

«Остановили!» — с отчаянием подумал Алеша, но он тут же понял, что это была не атака, а всего лишь выход на исходный рубеж и что падали стрелки не под силой вражеского огня, а по приказу своих командиров, чтобы передохнуть, собраться с силами, выждать, когда наша артиллерия перенесет огонь в глубину, и уж тогда кинуться в атаку.

Снаряды и мины рвались впереди, кромсая землю там, где были вражеские траншеи. В сплошном грохоте потонули людские голоса. Не слышно было даже рева и лязга танков, сплошной, волной выходивших из лощин позади. Артиллерия по чьей-то команде разом смолкла. Над самой землей, там, где петляли вражеские траншеи, метеорами пронеслись штурмовики. Позади них вспыхивали взрывы бомб, горела земля, клубился дым. Еще не скрылись последние самолеты, как вновь ударили артиллерия и минометы.

— Сила, неудержимая сила! — только по движениям губ понял Алеша, что прокричал бледный от волнения Саша Васильков.

Гаркуша, пристав на колени и что-то крича, махал руками лежавшим впереди стрелкам. Те, ничего не слыша, но, видимо, хорошо понимая Гаркушу, махали касками, автоматами, показывая вперед, где в дыму и огне скрывались вражеские позиции.

Внезапно грохот взрывов смолк. Набирая скорость, взревели позади танковые моторы, из края в край призывно пронеслось: «В атаку! Вперед!» — и вся лавина лежавших людей вскочила, перемешалась с обгонявшими их тридцатьчетверками и, паля из автоматов, винтовок, пулеметов, покатилась в еще не рассеявшийся дым.

Когда, вскочив и побежав вслед за стрелками, расчет Василькова приблизился к темному, изрытому воронками углублению, Алеша понял, что это была та самая первая траншея противника, на которую с трепетом и затаенным страхом смотрел он больше четырех месяцев. Он хотел было приостановиться, хоть бегло оглядеть это знакомое издали место, но Саша Васильков, громыхая бившими по его спине и груди патронными коробками, повернул распаленное лицо с огромными сверкающими глазами и властно прокричал:

— Не задерживаться! Вперед! Не отставать от стрелков!

Перетаскивая пулемет через траншею, Алеша заметил только какие-то обрывки ядовито-зеленой одежды, расплющенную немецкую каску и бесформенное сплетение обожженного металла с торчавшим куском тонкого ствола.

Уже прошло не меньше получаса, как началась атака, уже остались позади четыре развороченные взрывами траншеи и неисчислимое множество пустых окопов, а противник огня еще не открывал. Только в разных местах сгрудились кучки грязных, оборванных, обезоруженных немецких солдат с землистыми, искаженными страхом лицами.

В низине, в длинной, пересекавшей движение атакующих балке вспыхнула было перестрелка, но туда из разных мест сразу же ринулись с десяток тридцатьчетверток, и через несколько минут все стихло. Разлив людей и танков опять неудержимо покатился на юг. В этом общем, всепоглощающем движении Алеша ничего не видел, кроме бежавших впереди, справа, слева и позади товарищей, ничего не слышал, кроме гула моторов, топота ног и гомона людских голосов, ни о чем определенном не думал, находясь в каком-то странном опьянении, стараясь только не отстать от Саши Василькова и не выпустить из руки горячего хобота пулемета. Не было ни страха, ни усталости, ни ощущения самого себя. Всем его существом властно завладело одно-единственное стремление вперед и вперед, туда, где еще далеко-далеко пласталась приднепровская равнина и мягко шелестели воды седого Днепра.

XXII

Трое суток после прорыва вражеской обороны северо-западнее Белгорода, преследуя в беспорядке отступавшие немецкие части, полк Поветкина без серьезных задержек продвигался на юг, с каждым днем все убыстряя движение. Вчера в полночь впервые за всю войну московское небо расцвело огнями исторического салюта в честь освобождения Орла и Белгорода. В эту августовскую ночь ликовала и праздновала вся страна. Ликовал и праздновал весь поветкинский полк. Стремительному, безудержному движению вперед, на запад, казалось, не будет конца. И вдруг прошло всего полночи, и у затопленного садами села Березня праздничное торжество померкло. Еще на рассвете выскочившие далеко вперед разведчики Поветкина побывали в Березне, захватили там двух немецких шоферов, которые показали, что в селе боевых частей нет и размещаются только армейские склады горючего и боеприпасов. Поэтому Поветкин сразу же приказал своим батальонам овладеть селом с ходу, охватывая его справа и слева.

Подразделения ринулись вперед и, не дойдя до села и высот, встретили такой плотный и организованный огонь, что роты сразу же отскочили назад, в лощину, залегли и начали окапываться. Генерал Федотов, заметно нервничая, сердито отчитал Поветкина за непредвиденную задержку наступления и потребовал немедленно овладеть селом. Поветкин и сам понимал всю важность перекрестка шести дорог, которые узлом стягивались в Березне. От этого зависело наступление не только дивизии, но и всего корпуса. Подтянув артиллерию и минометы, Поветкин еще дважды поднимал батальоны в атаку, и оба раза стрелки откатывались назад.

С востока, со стороны города Богодухова, где наступали корпуса и бригады танковой армии Катукова, доносилась сильная канонада. Видимо, и там противник начал оказывать серьезное сопротивление.

— Черт знает что, — падая рядом с Поветкиным, озлобленно проговорил Лесовых, — я был и в первом и в третьем батальонах. Сила огня неимоверная. Кажется, сплошь пулеметы и пушки понаставлены.

— Как наши? — встревоженно спросил Поветкин.

— Рвутся вперед, но… — Лесовых смолк, рукавом гимнастерки вытер вспотевший лоб и, склоняясь к уху Поветкина, вполголоса сказал: — Уже полсотни раненых. Два взводных командира погибли. Еще одна такая атака, и…

Он опять не договорил, судорожно дернул головой и беспокойно взглянул на Поветкина.

— Может, до ночи подождать? — помолчав, сказал Лесовых и сам же отверг свое предложение: — Никак нельзя. Это же задержит все, что позади нас.

— Нужно брать как можно скорее, — согласился Поветкин, — но как, как? Если бы танки были, но они ушли на Богодухов и Харьков.

— Что это? — вскрикнул Лесовых, напряженно прислушиваясь. — Смотри, смотри, стрельба в селе! Кто же это?

Из укрытого садами села отчетливо доносились автоматные очереди, треск одиночных выстрелов, приглушенные взрывы гранат. Не успели Поветкин и Лесовых определить, что произошло, как впереди, где лежали стрелки первого батальона, пронеслось раскатистое «ура» и широкая цепь всех трех рот россыпью бросилась к селу. Все резче и ожесточеннее хлестали автоматные и пулеметные очереди, перекатывались из края в край села гулкие взрывы, где-то позади церкви взметнулся черный клуб дыма и жарко запылали длинные языки пламени.

— Паника в селе, — поспешно прокричал по телефону Чернояров, — видимо, наши партизаны там. Мои роты уже ворвались на окраину.

Пожар в селе все разрастался. Взвился в небо второй клуб смрадного дыма. Из лощины к северной окраине, не ожидая команды, хлынули стрелки второго батальона.

По всему селу вразнобой ударили артиллерия и минометы, а из дальних садов и с высот на окраинах высыпали темные фигурки вражеских пехотинцев. Группами и в одиночку они бежали прямо полем, видимо намереваясь скрыться за холмами.

— Я в село, там сейчас самое главное! — прокричал Лесовых, выпрыгивая из окопчика.

— Подожди, вместе поедем, — остановил его Поветкин и вскочил в подъехавший вездеход.

Всего несколько минут назад безлюдное село кишело народом. Из подвалов и щелей вылезали женщины, детишки, старики, спеша навстречу бежавшим солдатам, обнимая, окружая и задерживая их.

— Наступать по левой дороге, не дать противнику опомниться! — приостановив машину, крикнул Поветкин командиру третьего батальона и положил руку на плечо Лесовых. — Иди во второй батальон, бей прямо через лес. Я выскочу на окраину и туда подтяну всю артиллерию.

Лесовых одним махом выскочил из машины и бросился на северную окраину, где еще не утихла беспорядочная стрельба.

Поветкин тронул вездеход, но тут же остановился. К нему, широко разбрасывая ноги, бежал Чернояров.

— Все кончено! — на ходу крикнул он. — Село занято! Первая и третья роты вышли на южную окраину. Вторая проверяет дома и сады. Врача нужно. У партизан раненые…

— Немедленно за врачом и санитарами! — приказал Поветкин шоферу.

В суматохе сбора перепутавшихся при атаке подразделений Поветкин не мог разузнать, что же произошло в селе и кто открыл в тылах противника такую спасительную для полка стрельбу.

— Так где же партизаны, вы видели их? — спросил он Черноярова.

— Да партизан-то, собственно, только четверо: девушка и три парня. Один, совсем молодой паренек, ранен. Они уже неделю скрывались здесь, в селе, ну, собрали вокруг себя молодежь, несколько стариков, раздобыли немецкие автоматы и, когда мы подошли, решили ударить гитлеровцев с тыла.

— Товарищ подполковник, товарищ подполковник! — тревожным воплем прервал рассказ Черноярова ординарец Поветкина. — Военврач… Доктор… Ирина Петровна убита!..

— Ирина Петровна? — вскрикнул Поветкин. — Где? Как?

— Там, партизан раненых перевязывала. Вышла из дома… Два снаряда… И…

Не дослушав ординарца, Поветкин бросился к дому у церкви.

Под сенью тополей грудилась пестрая толпа военных и гражданских. Заметив бежавших офицеров, толпа расступилась, и Поветкин увидел санитарные носилки на земле и лежавшую на них Ирину. Военфельдшер Пилипчук и Марфа с Валей что-то делали, склонясь над ней.

— Оставьте, Аристарх Потапыч, — в горестной тишине услышал Поветкин голос Ирины, — я врач все же, к чему же лишнее…

Едва взглянув на лицо Ирины, Поветкин сразу понял, что судьба ее решена. Всегда нежные, с крохотными ямочками щеки ввалились, наливаясь синевой. Тусклые глаза смотрели отчужденно, видимо не всех узнавая, кто окружал ее.

— Сергей Иванович, — увидев Поветкина, едва слышно прошептала она, — как все нехорошо, Сергей Иванович, раненых столько, а я вот…

Она пыталась поднять руку, но не смогла, обессиленно закрыла черные веки, и по синей щеке покатилась крупная слеза.

— Ничего, Ирина Петровна, — с трудом подавляя страшную тяжесть в горле, проговорил Поветкин, — сейчас хирурга вызову, в госпиталь отправим…

— Пульс исчез, — держа руку Ирины, прошептал фельдшер Пилипчук.

— Да делайте, делайте что-нибудь! Спасайте, что вы шепчете! — отчаянно закричал на него Поветкин, но Пилипчук только ниже склонил голову, выпустил из своей руки безвольно упавшую на грудь Ирины ее белую руку и, видимо так же с трудом владея собой, медленно снял фуражку. В толпе кто-то всхлипнул, и сразу же в несколько голосов пронзительно зарыдали женщины.

— Подготовьте все, хоронить повезем в Белгород или Харьков, — постояв над телом Ирины, сказал Поветкин и, шатаясь, вышел из толпы.

— Сережа! — позвал его страшно знакомый женский голос. Поветкин остановился, встряхнул головой и испуганно осмотрелся. Никого из женщин поблизости не было.

— Сережа! — уже отчетливее, яснее и ближе раздался все тот же удивительно знакомый голос.

Поветкин повернулся вправо и замер. Прямо к нему от дома, где лежали раненые партизаны, бежала Нина.

* * *

С первого дня наступления под Белгородом Андрей Бочаров почти не был в штабе фронта, разъезжая по армиям, корпусам и дивизиям, то под Богодухов и Ахтырку, то в район Сум, то опять к Ахтырке и Котельве. Дважды он был совсем недалеко от дивизии Федотова и дважды, мучительно борясь с собой, не решился заехать туда.

Утром 24 августа, только что возвратясь из освобожденного Зенькова, Бочаров написал доклад о своей поездке и до прихода генерала Решетникова прилег отдохнуть. Множество впечатлений от поездки теснилось в голове и не давало уснуть. Опять вспомнилось, как вчера вечером, находясь всего в двух десятках километров от дивизии Федотова, он так и не решился заехать к Ирине.

«А зачем, собственно? — как и всегда, возникло сомнение. — Все кончено, и не к чему ворошить прошлое. Она успокоилась, и ты в руки себя возьми».

От резкого звонка телефона Бочаров вздрогнул и торопливо взял трубку. По телефону говорил Федотов.

— Ирина Петровна погибла, — не здороваясь, назвав только себя, удивительно медленно сказал Федотов, — вчера в Харькове похоронили. Я искал тебя и не мог найти.

Федотов говорил еще что-то, но Бочаров ничего не слышал. Не было ни мыслей, ни чувств, ни, казалось, самого себя. Все поглотила острая ошеломляющая боль…

— Доброе утро! — поспешно войдя в комнату, весело поздоровался генерал Решетников. — Как отдохнули? Вздремнули малость? Да что с вами, Андрей Николаевич? — встревоженно спросил он. — Вы на себя не похожи. Нездоровится? Сердце, может, или еще что?

— Нет, нет, — с трудом пробормотал Бочаров. — Просто устал. Дорога длинная, тяжелая…

— Ну, сейчас я встряхну вас, — чему-то радуясь, сказал Решетников и, приняв так несвойственную ему торжественно-важную позу, отчеканил: — Поздравляю вас, Андрей Николаевич, во-первых, с присвоением звания генерал-майора, а во-вторых, с назначением на должность начальника штаба армии.

— Спасибо, — прошептал Бочаров, с трудом понимая, что сказал Решетников.

— Пошли в Военный Совет, — подхватил его Решетников под руку, — Ватутин и Хрущев приглашают вас.

Яркое солнце, бившее из-за вершин усыпанных плодами яблонь, ослепило Бочарова. Он резко встряхнулся, пытаясь овладеть собой, но тяжесть не исчезала.

— Новая работа, самостоятельная. Это же замечательно! — не поняв, что творилось с Бочаровым, оживленно говорил Решетников. — Вы можете очень многое сделать, тем более сейчас, когда развертываются такие события.

«Новая работа, — машинально повторял про себя Бочаров, — многое сделать… новая… А ее похоронили в Харькове…»

Только у входа в кабинет Ватутина Бочаров немного опомнился и попросил у адъютанта холодной воды.

— Идите один, я здесь подожду вас, — подтолкнул его к двери Решетников.

Войдя в белую крестьянскую хату с вымытыми оконцами, превращенную в кабинет командующего фронтом, Бочаров хотел было, как положено, доложить о прибытии, но у порога встретил его улыбающийся Хрущев и, протягивая руку, приветливо заговорил:

— Рад поздравить вас, Андрей Николаевич, и с генеральским званием и с…

Хрущев лукаво прищурился, смеющимися глазами пристально посмотрел на Бочарова и тут же, подавив веселость, строго спросил:

— Вы что, недовольны новой должностью?

— Очень доволен, Никита Сергеевич, — трезвея под взглядом Хрущева, ответил Бочаров. — Надеюсь оправдать доверие. Работать во всю силу…

— И даже, если потребуется, сверх сил, — решительным взмахом руки подчеркивая каждое слово, добавил Хрущев.

— Так точно! Все, что у меня есть, отдам работе.

— Вот что, товарищ Бочаров, — поздравив молодого генерала, сказал Ватутин, — предшественник ваш оставил не весьма лестное наследство. Штаб неслажен. Люди там хорошие, но работают вразброд. А для штаба самое главное — четкая слаженность и полная взаимозаменяемость. Наведите порядок, поднимите людей, сцементируйте их вокруг себя. И все это нужно сделать на ходу, при решении важных задач. Видите, — показал Ватутин на карту оперативной обстановки, — на всем фронте наши войска полным ходом к Днепру устремились.

— Настоящее половодье, — сказал Хрущев.

— Именно половодье, — подчеркнул Ватутин, — и этим половодьем нужно умело управлять. Все ручейки в единое русло направить, слить в могучий поток, смять, сбросить с левого берега Днепра вражеские войска и, ни на секунду не задерживаясь, ворваться на правый берег, захватить плацдарм и продолжать наступление дальше, к нашим государственным границам.

Ватутин смолк, видимо давая возможность Бочарову подумать. Молчал и Хрущев. Он склонился над оперативной картой, и Бочаров увидел, как и тогда, при рассмотрении плана белгородско-харьковской операции, стремительное движение его карандаша. Только теперь карандаш от Белгорода и Харькова ушел намного западнее и скользил по голубым извивам Днепра, задерживаясь у Киева, потом спускаясь вниз, к Черкассам, к Днепропетровску, к Запорожью, выходя на государственную границу и вновь возвращаясь к Киеву.

— Фашисты на весь мир кричат о «Днепровском вале», — не отрываясь от карты, заговорил Хрущев, — называют Днепр последним рубежом, дальше которого они ни на шаг не отступят. Больше того, они в своем хвастовстве дошли до того, что называют Днепр будущей государственной границей. Это, конечно, геббельсовская чепуха, но и от нее нельзя отмахиваться. Ее нужно разбить нашими решительными действиями. Сейчас главное — форсировать Днепр с ходу. Если мы осуществим это, будут спасены тысячи жизней наших воинов и ускорено приближение конца войны. Вот почему, товарищ Бочаров, все силы, физические и умственные, нужно сосредоточить на решении этой задачи. Никаких задержек, — резко взмахнул он рукой, — никакого промедления и в то же время никакой спешки и очертяголовства. Действовать обдуманно, целесообразно, точно и решительно. Все это зависит от организации, а всю тяжесть организационной работы несет на себе штаб. Вот и посылаем мы вас в эту армию, которой предстоят большие и ответственные дела.

— Все сделаю! — выдержав настойчивый, изучающий взгляд Хрущева, сказал Бочаров.

— Вот и чудесно. Желаю успехов! — воскликнул Хрущев и сильно сжал руку Бочарова.

— Отправляйтесь в свой штаб — и за работу, — также пожав руку Бочарова, сказал Ватутин.

— Разрешите, — бледнея, попросил Бочаров, — разрешите в Харьков заехать. Вчера, — опять едва владея собой, с трудом продолжал он, — вчера там похоронили… одного моего друга похоронили.

— Пусть съездит, Николай Федорович, — взглянув на Ватутина, вполголоса сказал Хрущев.

— Поезжайте, — нахмурясь, кивнул головой Ватутин.

— Спасибо, — прошептал Бочаров и, забыв попрощаться, выскочил из комнаты.

XXIII

Дробышев, вжимаясь в землю, лежал под коряжистым кустом рябины и краем глаза из-под каски смотрел на поникшие в безветрии жухлые травы. Метрах в тридцати впереди, ударяясь в землю, цвенькали пули.

— Не взять, товарищ старший лейтенант, — сказал Васильков, — назад ползите. Он как на ладони видит все, а сам курганом и буграми закрыт.

Васильков был, несомненно, прав, но Дробышевым овладело злое упрямство и желание во что бы то ни стало сбить этот проклятый пулемет, задержавший продвижение всего батальона. Он вновь попытался поднять голову, посмотреть на высоту, но, едва приподнявшись, тут же рухнул на землю. Над ним длинной очередью просвистели пули. От злости Дробышев стиснул зубы и пополз назад.

— Дозвольте, товарищ старший лейтенант, — умоляюще и строго заговорил лежавший у пулемета Гаркуша. — Вин же, гад, всех перещелкает. Дозвольте с гранатами той ложбиной та по тим бурьянам подползти к нему и — капут!

Нетерпеливо расстегнув ворот гимнастерки, Дробышев из-за куста посмотрел на лощину, на высокие заросли трав, на высоту с курганом, откуда бил неуязвимый фашистский пулемет, и сразу понял, что предложение Гаркуши было единственным выходом из положения. Медлить с ликвидацией этой последней огневой точки больше нельзя. Сзади все подходят и подходят наши подразделения, а впереди, совсем недалеко, где-то за этой высотой с курганом, Днепр, о котором говорил и мечтал в эти дни весь фронт. Но как пробраться той ложбиной и бурьянами?

— Ужом проползу, товарищ старший лейтенант, — словно поняв мысли командира, умолял Гаркуша, — я к нему так пидбирусь, так пидбирусь, що и ахнуть не успеет.

— Подобраться можно, только одному нельзя; там в бурьянах и на высотке еще могут сидеть…

— Разрешите и мне, товарищ старший лейтенант, — не дал договорить Дробышеву Тамаев, — мы вдвоем, вдвоем лучше.

— Только вот что, — хмурясь, сказал Дробышев, — действовать внимательно, осторожно, без риска. Если столкнетесь в бурьянах или лощине с немцами — дальше ни шагу! Лезть на рожон категорически запрещаю!

* * *

Та куцая, словно обрубленная по концам ложбина перед высотой казалась бесконечно длинной, а бурьян, покрывавший ее, словно втянулся в землю, торча только низкорослыми кривыми будыльями.

Слева один за другим длинными очередями беспрерывно били по высоте наши пулеметы. С кургана, словно издеваясь над теми, кто залег на равнине, лениво отвечали гитлеровцы.

— Смотри, — когда метров на сто подползли к кургану, подозвал Гаркуша Тамаева, — видишь, гады, где пристроились!

За рыжей возвышенностью кургана виднелись темные углубления окопов и легкие дымки от пулеметных выстрелов. Сам пулемет и фашистские пулеметчики скрывались за черной насыпью у кургана.

— Может, еще подползем, — неуверенно проговорил Алеша, с ненавистью глядя на вспыхнувшие опять дымки под курганом.

— Та какого черта лежать? Видал, строчат, паразиты! — яростно прошептал Гаркуша. — Готовь гранаты, и, пока они палят, разом туда, к ним!

Пока Алеша вытаскивал чеку запала гранаты, тело его расслабло, жадно прижимаясь к теплой, ласковой земле. Далеким воспоминанием мелькнул сизый в утреннем тумане берег Оки и тут же исчез. Перед глазами все вспыхивали и вспыхивали дымки у кургана. Алеше показалось, что он видит, как от этих дымков летят очереди, летят туда, где на равнине залегли наши стрелки и пулеметчики.

— Готов? — прошептал Гаркуша.

— Готов, — ответил Алеша, правой рукой сжимая гранату, а левой подтягивая автомат.

Гаркуша первым бросил гранату и тут же упал. Упал, метнув гранату, и Алеша.

— Вперед! — во весь голос прокричал Гаркуша, когда в окопе полыхнули два взрыва.

Алеша вскочил и рывком прыгнул в окоп.

— Все, — остановил его Гаркуша, — не лезь, там месиво… — Он за руку перетянул Алешу в соседний окоп и, прижимая его к земле, прошептал: — Смотри вправо, я влево, может, еще кто есть.

— Ура-а-а! — протяжно разнеслось вдруг перед высотой с курганом, и по равнине из кустарников развернулась широченная цепь стрелков.

— Сломили, Алешка, сломили фрицев, — буйно сжимая Тамаева, кричал Гаркуша, — а впереди Днипро, наш родной Днипро!

— Где, где Днепро? — вырываясь из цепких рук Гаркуши, спросил Тамаев.

— Да вон же, вон, смотри!

С высоты от кургана катилась вниз испятнанная кустами, зарослями камыша и куртинами еще удивительно зеленых лугов бескрайняя равнина. Изумрудной россыпью сияли под солнцем озера, узкие и длинные заводи, стиснутые зеленью протоки. А вдали едва различимо синела извилистая полоса Днепра, окаймленная дымчатой грядой правобережных круч.

Май 1956 — сентябрь 1963.

Москва — Тенгинка (Лермонтово)

Примечания

1

«Петляковы» — советские пикирующие бомбардировщики.

2

Генерал-лейтенант Чистяков П. М. — командующий 6-й гвардейской армией.

3

Генерал-лейтенант Катуков М. Е. — командующий 1-й гвардейской танковой армией.

4

Генерал Ротмистров П. А. — командующий 5-й гвардейской танковой армией.

5

Генерал Жадов А. С. — командующий 5-й (общевойсковой) гвардейской армией.

6

Генерал Соколовский В. Д. — командующий Западным фронтом.

Content

Илья Маркин
Курский перевал

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Примечания