Елена Арсеньева

Камень богини любви

© Арсеньева Е.А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Я не представляю себе, кто мог это сделать. Представить я, конечно, могу… Я все могу представить. В этом для вас вся трудность. Я могу представить хоть сию минуту. Все мои версии прозвучали бы вполне убедительно, и тем не менее все они были бы неверны.

Агата Кристи

Наши дни

Вообще начиналось все совершенно мистически, но при этом – в сплошной лихорадке буден. В один прекрасный день, куда-то там собираясь, не суть важно куда, писательница Алёна Дмитриева открыла шкатулку, выбирая браслет, который подходил бы к ее новым серьгам, сочла, что лучше недавно купленного итальянского не найти, вынула его, начала застегивать, да внезапно обнаружила, что ничего не получается. Браслет не застегивался.

При этом застежка, состоявшая из палочки и колечка, в которое палочке следовало просунуться, была вовсе даже не сломана. Браслет не застегивался потому, что с трудом обхватывал Алёнино запястье. Уж она и так его и этак натягивала и перемещала – ну никак! В конце концов удалось-таки застегнуть, всунув палочку в петельку, но браслет захватил запястье плотно, алчно, можно сказать, словно оно в одночасье непоправимо растолстело.

А ведь это совсем даже не так! Ни запястье, ни обладательница его в весе не прибавили ни на грамм (не убавили, к сожалению, тоже, но это уже совсем другая история).

Алёна смотрела на браслет и ничего не понимала. Совсем недавно все было нормально. Он свободно застегивался, а главное, симпатично так болтался и вовсе даже не сковывал, словно наручники или кандалы! То есть сначала, после покупки, он был именно таким – тесноватым, даже весьма. И, конечно, дама, которая терпеть не может никаких оков, ни моральных, ни физических, как Алёна Дмитриева, его ни за что не купила бы. Но он был так красив! Латунные овалы, обрамленные стразами, крошками белого агата и меленькими осколочками халцедона, какие-то причудливые штуковины вроде плоской такой короны, малехонькой и изящной – совершенно для королевы фей! – а главное, в одном из овалов была довольно большая очаровательная вставка из кварца-волосатика, или, для знатоков, рутилового кварца…

Правда, сначала, покупая браслет, Алёна могла оценить этот камень только чисто обывательски: нравится – не нравится. Знатоком камней и минералов она отнюдь не была – ну, конечно, жемчуг от янтаря отличила бы и, может, при известном напряжении, белый агат от черного – тоже, но вообще в эксперты ее не взяли бы. Она совсем не разбиралась в каратах, твердости, тугоплавкости и прочих таких специальных штуках. Зато могла вам рассказать множество мифов-сказок-баек о камнях, поведать, например, об оживляющих свойствах камня Лигурия: вообразите, некие мореплаватели, отправившись в дальний путь, запаслись битой и хорошо просоленной птицей, однако вышло так, что в кармане у какого-то моряка завалялся лигурий, и вот в один потрясающий миг солонина вся ожила, выпорхнула из бочек, сделала прощальный круг над кораблем, помахивая ощипанными крыльями, а потом, выстроившись клином, потянула на юг… а может, и на север, на запад или на восток, об этом история умалчивает.

Однако давайте отвлечемся от мифологии и вернемся к реальности. Алёна купила браслет, потому что он ей просто до дрожи понравился, и прямиком из магазина направилась к ювелиру, благо в двух кварталах от ее дома открылась небольшая мастерская.

– Вообще мы только по золоту работаем, – сказал стоявший за прилавком парень. Во лбу у него смешно торчала небольшая черная лупа, какие обычно носят в глазу часовщики. Лупа была привязана к шнурку и вздета на голову – наверное, чтобы не мешала. – По серебру, по платине. И по камушкам драгоценненьким. А это чистая латунь.

– Ой, ну пожалуйста, помогите! – взмолилась Алёна Дмитриева, подпуская в свой милый голосок вовсе уж чарующие, этакие шелковисто-бархатистые нотки. – До чего красивый браслет, а застегивать – сущая мука. Можно ведь какое-нибудь колечко припаять, чтобы он стал посвободней. Неважно какое, медное, железное…

– Ну, не говорите пошлостей, – поморщился ювелир. – Медь, железо… тут нужна благородная латунь. Браслет и в самом деле красивый. Из Италии привезли, что ли?

– Из Италии, но не я, – усмехнулась Алёна. – Я в «Клеопатре» купила. Около площади Горького.

– В «Клеопатре»? – повторил ювелир. – Знаю такой магазинчик. Да, классный браслет. Да он еще и с волосатиком… – И он взглянул на Алёну не просто как на докучливую клиентку, а вроде бы даже с некоторым уважением.

– Вот именно, – проговорила Алёна, словно слышала это слово не впервые в жизни. – Возьмете колечко приделать? А? Ну пожа-а-алуйста!

Ювелир задумчиво подергал лупу на лбу, словно решал, вставить ее в глаз или погодить. И начал разглядывать клиентку.

Да ты хоть с лупой на Алёну Дмитриеву посмотри, хоть без лупы – двух мнений быть не может! Красавица! Рост – модельный, фигура – зашибись, прекрасно одета, глаза неотразимые, голос такой задушевный… Какой мужчина устоит? Вот и этот не устоял. Причем, конечно, он прекрасно понимал, что рядом с такой феминой ему делать совершенно нечего, а все же захотелось, чтобы эти глаза, не то серые, не то голубые, не то зеленые, посмотрели с восхищением, чтобы губы надменные улыбнулись ему благодарно…

– Ну что с вами делать, – сказал ювелир. – Пятьсот рублей – это вам как, по карману будет? Работа тонкая…

Глаза посмотрели, губы улыбнулись, все чин чинарем.

Ювелир вовсе растаял:

– Готово будет через полчасика. Можете здесь подождать.

– Спасибо огроменное! – выдохнула Алёна и принялась разглядывать крохотную мастерскую. Здесь не было ничего, кроме прилавка, за которым виднелась приоткрытая дверь. Наверное, там была собственно мастерская, а также приватные помещения. У самой двери вешалка, на ней мужская куртка. На эту куртку Алёна поглядела мельком, потом пристальней, а потом уставилась, как на некое диво дивное, чудо чудное. Собственно, ничего особенного, обычная черная куртка из плащовки с утеплителем, но на этой черной плащовке на курточной спине была нарисована какая-то яйцеобразная штука, причем она так и сверкала – краски ну очень яркие! – да еще была обшита по контуру золотым шнуром, напоминающим аксельбант. Причем видно было, что это не фабричная работа, а хозяин сам нарисовал, сам шнуром обшил. От куртки отчетливо пахло скипидаром.

– Вам, наверное, скучно? – раздался голос ювелира. – Вот, возьмите что-нибудь почитать. – Он положил на прилавок кипу журналов. – И вот это очень интересно – книжка о камнях. И садитесь, садитесь!

Он принес и стул.

– Спасибо, – разулыбалась Алёна. – А я на вашу куртку засмотрелась. Это эмблема цеха ювелиров? «Яйцо» Фаберже? Все эти яркие точки должны, наверное, означать драгоценные камни?

Ювелир поглядел на нее озадаченно, даже, можно сказать, ошеломленно, потом перевел взгляд на куртку – и махнул рукой, засмеялся:

– А, вот вы о чем! А я в толк не возьму… Это не моя куртка, это братишка мой балуется. Он мифологией увлекается, ну и нарисовал какой-то символ.

– Славянской мифологией? – обрадовалась Алёна. – Я тоже ею занималась, и даже очень плотно!

Она чуть не сказала, что вместе с бывшим мужем, Михаилом Ярушкиным (да-да, некогда наша фривольная героиня была замужем, звалась Еленой Ярушкиной, ну а потом как-то сама собой переквалифицировалась в писательницу-детективщицу Алёну Дмитриеву), даже составила в оны годы грандиозную энциклопедию славянской мифологии, которая была издана с умопомрачительными картинками, однако сочла, что это будет неуместно. Вот если ювелир спросит…

Но он не спросил, только сказал:

– Да всякой. Славянской, античной, еще северной какой-то, нибелунги там, викинги… по-моему, у него все в одну кучу свалено, язычник он, короче. Слышали, может: в развалинах Куйбышевской водокачки язычники тусуются? Ну так он из них. А я вчера свою куртку прожег нечаянно, отнес в ателье заштуковать, ну и надел братову, пока он спал.

– А брат проснется – в чем пойдет тусоваться? – хихикнула Алёна.

– У него другая есть, – успокоил ювелир и снова ушел за дверь.

Алёна еще немножко полюбовалась на эмблему, на тщательность работы и вспомнила, как в былые годы – очень-очень молодые! – когда жила у тетушки на Дальнем Востоке, в городе Ха, и недолго училась в Педагогическом университете, ездила со студенческим путинным отрядом на остров Шикотан, на Курилы. Это было эпохальное морское путешествие в красивейшее место в мире. И вот там у студентов считалось высшим шиком самостоятельно нарисовать что-нибудь на своей зеленой стройотрядовской куртке. Алёна изобразила серебристую рыбку (их отряд работал на заводе, где консервировали сайру) на фоне синего моря, зеленых сопок и золотого солнца. Еще где-то там маячил кораблик под алыми парусами (отряд назывался «Каравелла»). Куртка после окончания художественных работ изрядно отяжелела от краски и устойчиво пахла скипидаром, зато красотища вышла невероятная.

Алёна немножко поностальгировала, вспоминая былое, потом все же села на стул и взялась за «книжку о камнях».

Разумеется, первым делом прочитала статью про волосатик. И вот что вычитала:

«Среди различных разновидностей обычной двуокиси кремния знатоки минералов особо выделяют прозрачные кристаллы кварца с тонковолокнистыми включениями, напоминающими волоски или тончайшие иголочки. Это так называемый рутиловый кварц: кварц (кристаллический оксид кремния) с тонкими кристаллическими включениями других цветных минералов (обычно золотистого и/или черного цвета).

Минерал рутил обеспечивает прелестные золотистые включения и формирует почти самый дорогой камень из семейства кварцев (рутил, расположенный звездой, также увеличивает ценность рубина). Рутил (оксид титана ТiO_2) встречается в виде призматических, столбчатых, игольчатых и волосовидных кристаллов с простыми формами. Характерны коленчатые двойники, тройники, сетчатые сростки двойников игольчатого рутила (сагениты). Кристаллы нередко изогнуты. Толщина таких кристаллов варьирует от миллиметра до десятых долей миллиметра, а цвет может казаться золотистым, серебристым и даже зеленоватым».

Вот тебе и волосатик! Прелестные золотистые включения… Красиво написано!

Алёна читала дальше:

«Рутиловый кварц был известен людям уже много тысячелетий тому назад. Считается, что включения рутила увеличивают магические свойства кварца. Прямые игольчатые включения независимо от цвета называют стрелами Амура, а изогнутые и переплетенные включения – волосами Венеры. По другой трактовке, стрелы Амура – это черные включения, а волосы Венеры – золотистые. Есть еще одно мнение, что стрелы Амура – это толстые, а волосы Венеры – тонкие кристаллы. Единой трактовки не существует. Считается самым мощным приворотным средством (как подарок). Усиливает красоту, привлекательность, сексуальную энергию. Будит фантазию и вдохновение у творческих людей. Волосатик помогает в личных делах, ему всегда сопутствуют богатство и успех. Защищает от магии. Стрелы Амура стимулируют плотскую страсть, а волосы Венеры – более возвышенную духовную любовь. Считается, что кольца и кулоны с рутиловым кварцем замедляют процесс старения. Рутиловый кварц отгоняет тоску, грусть одиночества, наделяет своего владельца даром предвидения и позволяет предсказывать будущее. Мусульмане считают кварцы-волосатики с черными прямыми кристаллическими включениями священными камнями, называя их бородой Магомета. На Востоке этот камень считался драгоценнейшим и назывался Философским камнем Востока. Весьма ценили его и северные народы.

По легенде, богиня любви Венера, купаясь в горном источнике, потеряла прядь своих чудесных золотых волос. Обнаружив пропажу, вернулась их забрать, но поскольку время на Олимпе течет гораздо медленнее земного (там прошло несколько мгновений, а на Земле месяцы), наступила зима, и вода замерзла вместе с волосами. Вначале Венера очень расстроилась. Но волосы в замерзшей воде выглядели так красиво, что богиня решила не забирать прядь, а чтобы никто не смог посягнуть на божественные локоны, превратила лед в прозрачный камень (по-гречески кристаллус – это лед). И с тех пор люди находят диковинный хрусталь, хранящий волосы Венеры».

С ума сойти! Ну просто поэзия! И насчет творчества – в самую точку! Для прекрасной писательницы этот камень подходит идеально!

В мастерскую вошла молодая женщина в длинном черном пальто и маленькой шапочке, плотно охватывающей голову, и нетерпеливо постучала о прилавок.

– Минуточку! – крикнул мастер. – Ровно минуточку!

Он появился через две и вручил Алёне браслет, а потом выслушал ее благодарственные охи-вздохи. Правда, теперь на его лице было написано явное желание, чтобы восторженная дамочка со своим грошовым заказом поскорей ушла и оставила его наедине с новой клиенткой, которая, конечно же, пришла с заказом по золоту, или серебру, или платине, а может, по всем, вместе взятым, ну и с камушками драгоценненькими, само собой!

Алёна быстренько одарила ювелира улыбкой, простилась и ушла. Но первое, что она сделала, выйдя за дверь мастерской и надев на руку увеличенный – за счет вставленного между звеньями латунного колечка – браслет, это внимательно всмотрелась в камень. Налицо были и толстые («стрелы Амура»), и тонкие («волосы Венеры») кристаллы, причем самым причудливым образом переплетенные. «Бороды Магомета», правда, не имелось, да и Аллах с ней, с бородой, она тут, в компании античных божеств, согласитесь, совершенно неуместна.

С этой минуты Алёна не уставала ждать, когда же камень начнет проявлять свои волшебные свойства. Она еще сильнее полюбила очаровательный браслет, носила его практически постоянно, ну вот разве что с черными серьгами не надевала, и вот вдруг, после небольшого перерыва, такая странная история!

Если бы это была носильная вещь, можно было бы сказать, что она села после неосторожной стирки или ссохлась, как иногда случается с кожаными туфлями. Но браслет?

Мистика какая-то. Совершеннейшая мистика!

Дела давно минувших дней

Вот любопытно было бы узнать: все люди такие слепые, глухие и дурные, вроде меня? Все они тащатся по жизни, либо зажмурясь, либо рот раззявив, ничегошеньки особенного в том, что вокруг происходит, не замечая, уверенные, что жизнь – это ни к чему не обязывающий перечень случайностей, а роковую роль в нашей судьбе играют либо заведомые злодеи или власть имущие, кои к нам или расположены, или нет? А может, сыщется кто-то, в случайной встрече или событии мгновенно распознающий перст судьбы?

Увы… я к таким провидцам не принадлежу и никогда не принадлежал. Вот-вот, время прошедшее относительно меня с каждой минутой становится все более уместным. Скоро самым уместным будет плюсквамперфект, давно прошедшее время… А ведь все сложилось бы иначе, владей я провидческим даром или хотя бы какой-никакой способностью к нему. Впрочем, Господь с ним, с прови́дением. Жаль, что я был довольно глуп и совершенно не озадачивался возможными последствиями тех событий, которые со мной приключались. Ну вот, к примеру, подарок Эльвиры… Человек поумней, посмекалистей, да что – просто поосторожней, чем я, непременно задумался бы, нет ли в нем чего-то необыкновенного. Вот сейчас, с высоты прожитых лет, которые вовсе даже не отдалили, а напротив, как бы приблизили ко мне давно минувшие события, словно под воздействием микроскопа, в который люди научные рассматривают каплю воды и видят в ней некие живые, но простым глазом невидимые существа, я вижу не только то, что происходило, но и то, что подразумевалось…

Эх, кабы раньше мне ту сообразительность! Сколько бы напортачено не было! Скольких бед и сам избег бы, и другим не принес! Эх… воистину, знал бы, где упасть, соломки бы подстелил!

Какая теперь дребедень в голову лезет… Вот, к примеру, купил я нынче сию тетрадку и карандаш химический. Купил, дабы начисто переписать роль Тетерева в пьесе Максима Горького «Мещане», которую наша труппа взяла к постановке. Сказать по правде, моя в этом спектакле – роль Бессеменова. Но не могу сказать, чтоб с охотой брался именно за эту роль, хотя она в мои годы вполне в моем амплуа. Я бы лучше Тетерева сыграл… вот человек! Он и смешон, и величествен, как всякий резонер с несостоявшейся судьбой. Тетерев – вечный изгнанник жизни. Похож на нашу актерскую братию. Все мы вечные паяцы, клоуны да изгнанники, оттого мне и хотелось сыграть его. Но, как говорится, noblessе oblige! При моем статусе Тетерева играть вроде бы невместно. Да и нет у нас другой кандидатуры на амплуа «благородных отцов», кроме меня. Деваться некуда, но я очень ревниво смотрел на «резонера» нашего, Паву Ивашова, которому сия роль досталась при распределении. Все мне казалось, что я иначе сыграл бы! Лучше! Вот и решил для себя роль Тетерева переписать, чтобы хоть наедине ею наслаждаться. Для того тетрадку из дорогих, с хорошей бумагой купил и карандаш непростой.

А вышло что? Вышло, что я эту тетрадку купил для того, чтобы записать последние свои в этой жизни слова? Потому что, будь честен перед собой, Никита Львович Старков-Северный, надежды у тебя, чтобы отсюда выбраться, нету никакой…

Кто и когда сюда вдруг явится и за какой надобностью? Никто и никогда, да и зачем? Ни одна душа не знает, что пошел я к станции… Нет, знает Серафима! Она меня сюда и вызвала обманом! Но ей и в голову не взбредет искать меня в провале. Придет, не застанет меня – и решит, что я просто манкировал ее просьбою. Собрался с силами и решил-таки вырвать свое сердце из когтей этой хищницы… Ну а как иначе объяснить то, что меня нет на месте свидания?!

Конечно, слух о том, что бесследно исчез артист Старков-Северный, рано или поздно пройдет… меня станут искать… Но дойдет ли этот слух до Серафимы, вот в чем вопрос? Да даже если и дойдет! Разве взбредет в голову бессердечной особе, которая только чудом не стала соучастницей моего жестокого убийства, озаботиться судьбой человека, который готов был бросить жизнь к ее ногам?

Разве что случайно кто-нибудь услышит мой крик… Но разве можно его услышать сквозь шум воды в трубах? Я и сам не слышу ничего, ровно ничего! Если б до меня донеслись шаги или голоса, я стал бы звать на помощь, орал бы, срывая глотку, но я не слышу ничего, кроме этого усыпляющего, убаюкивающего шума…

Одна надежда, что слесарь, с которым говорил я в станционном садике, вспомнит обо мне. Хотя нет, он же был уверен, что я ушел, сам проводил меня на дорогу! И если он вспомнит, то лишь когда пройдут дни и я умру…

Нет надежды!

Вот сижу, пялюсь в стены моего невольного каземата… чудесный дар никталопии, которым я сделался наделен после нескольких лет жизни на севере, дает возможность писать… писать предсмертные записки…

Наши дни

Алёна разглядывала браслет, пытаясь понять, что произошло. Может, кто-то назовет это мелочностью и мещанством и предложит выкинуть несчастную побрякушку, однако браслетик стоил в магазине «Клеопатра», что на площади Горького, под две тысячи рублей, да еще полтыщи ушло на ремонт, а две с половиной тысчонки – не столь уж малая сумма для писательницы, которая в поте лица своего трудится с утра до вечера, но ни славы, ни состояния так и не стяжала. Слава – фиг с ней, она, как известно, яркая заплата, но мечталось порой о гонорарчиках повесомей, пощедрей…

Короче говоря, Алёна Дмитриева находилась не в том материальном положении, чтобы направо и налево швыряться итальянскими браслетами, тем паче – с волосатиком! К тому же она по сути своей была аналитиком, именно поэтому и писала детективы, а не просто любовные романы. Хотя любовные тоже писала, когда приходила охота.

Словом, повинуясь гласу кошелька и зову своей натуры, она продолжала рассматривать браслет. И вот что обнаружила. Латунного колечка, которое ювелир вставил, дабы браслет увеличить, на месте не оказалось! Оно было прилажено между двумя маленькими петельками на краю двух овалов. Один со стразами, второй – с осколочками рыжеватого халцедона. И вот теперь петельки цеплялись одна за другую.

Несколько мгновений Алёна тупо их разглядывала, совершенно не понимая, что произошло.

Конечно, колечко могло выпасть. К примеру, спайка неплотная. Но тогда браслет потерялся бы. Как петельки сами собой снова сцепились? Фантастика какая-то! Или это могло произойти?

Теоретически – нет. Но, может, практически – да?

Ни до чего путного Алёна не додумалась и думать бросила, потому что пришла ей пора собираться на шейпинг. Надо сказать, она более или менее следила за фигурой и хотя спорт вообще, кроме верховой езды, не любила, много ходила пешком и вот уж десяток годков исправно, два-три раза в неделю, посещала шейпинг-зал. Раньше он находился в Доме культуры имени пламенного революционера, одиозной исторической персоны Якова Свердлова, а с недавних пор переехал в район Средно́го рынка, в новые дома по улице имени другой одиозной персоны, пламенного революционера, комиссара печати, пропаганды и агитации Володарского. Что за тяга имелась у дирекции шейпинг-зала к революционному прошлому Нижнего Горького, Алёна не понимала, а впрочем, мыслями этими не слишком-то себя отягощала. Сейчас ее куда больше занимало, что приключилось с браслетом.

Так вышло, что путь ее в шейпинг-зал лежал как раз через перекресток улиц Ванеева и сестер Невзоровых… Господи, да куда ж от них от всех деваться, от этих призраков русских революций?! Именно на этом перекрестке находился дом, в подвальчике которого размещалась знакомая ей ювелирная мастерская. И Алёна решила зайти туда по пути и попросить снова увеличить браслет.

Она спустилась в подвальчик и остановилась перед прилавком. За ним никого не оказалось.

Алёна осторожненько постучала согнутым пальцем о край прилавка. Дверь приоткрылась – выглянул чернявый и небритый парень. Мешковатый свитер висел на нем, как на перевернутой швабре. В глазу торчала лупа.

– Слушаю вас, – сказал он каким-то тягучим голосом.

Этого человека Алёна видела впервые.

– Извините, – робко молвила она, – а другой мастер – он завтра будет работать?

– Какой другой мастер? – удивился чернявый. – Я здесь один. – И ткнул себя в грудь, как бы подтверждая.

– Несколько дней назад я ремонтировала здесь браслет, и мастер был другой, – покачала головой Алёна. – Такой, знаете… – Она попыталась вспомнить: – Чуть пониже вас ростом, поплотнее, волосы светлые, очень приятное лицо такое…

– Да нет тут никакого другого мастера, ни со светлыми волосами, ни лысого! – Чернявый вынул лупу и утомленно потер глаз. – Вы чего хотели-то, девушка? А то меня работа ждет.

– Понимаете, – заспешила Алёна, – вот этот браслетик, видите, он мне чуть маловат, мне его тут расширили, колечко вставили вот сюда, – она ткнула ногтем в сцепочки между овалом со стразами и овалом с жемчужинками, – а оно вывалилось, что ли, я не пойму, а петельки эти сами сцепились, тоже не пойму как… Может, вы посмотрите?

– Мы только с драгметаллами работаем, – еще более тягуче сказал чернявый. – Я даже не знаю, кто за эту работу возьмется.

– А тот, другой мастер брался! – упрямо сказала Алёна.

– Да нет тут никакого другого мастера, что вы мне голову морочите! – рассердился чернявый, но все же руку протянул и взял из рук Алёны браслет. – Ладно, дайте-ка погляжу…

Он снова вставил лупу в глаз и принялся вертеть и оглядывать браслет.

– Где, говорите, вставка была?

– Вот здесь, здесь! – снова ткнула ноготком Алёна между овалом с жемчужинками и овалом со стразами.

– Э-э… – протянул мастер и вернул браслет. – Вы, девушка, что-то путаете, честное слово. Никаких следов работы не видно, эти петли фабричной спайки, они так и держались друг за дружку, ничего не нарушено.

– Э-э… – невольно процитировала его изумленная Алёна, – да нет, не может быть, ну, конечно, может… вдруг я перепутала петельки, вдруг не между этими вставка была… посмотрите, ради бога, на другие, а?

– Да уж посмотрел, – скучным голосом сказал мастер, возвращая браслет. Он говорил так медленно, словно солому жевал – совершенно по пословице. – Фабричную работу сразу видно, никто тут ничего не вставлял и не впаивал. Может, вам другой браслет ремонтировали? Может, вы не петельки, а браслеты перепутали?

Нет слов, гениальная рассеянность была пожизненной спутницей Алёны Дмитриевой, которая вечно что-то путала и забывала. И она малодушно подумала: «А может, и впрямь…» Но приступ самоуничижения длился только миг. Все же браслеты – не колготки в сеточку, их так просто не перепутаешь. Такой браслет у Алёны был всего один! И ей хотелось думать, что он вообще уникален!

– А может, я мастерские перепутала? – ехидно спросила она. – В самом деле, неделю назад здесь был другой приемщик, а вы меня убеждаете, что вы единственный и неповторимый.

– Я тут всего пять дней работаю, – угрюмо промямлил чернявый. – И никакого другого приемщика здесь больше нет!

– Но где тот, что работал до вас?! – чуть не закричала Алёна. – Где он теперь? Скажите, бога ради!

– Чего не знаю, того не знаю! – развел руками чернявый. – Меня взяли на вакантное место. Все? Больше вопросов не имеете?

– Не имею, – буркнула Алёна и вышла вон.

Ее так трясло от злости, что она некоторое время даже не отдавала себе отчета в том, куда идет. И длилось это состояние минут десять, пока Алёна внезапно не обнаружила себя стоящей перед дверью… ювелирной мастерской.

Нет, не той же самой, а другой, находящейся на улице – вы не поверите! – Пискунова, названной так по имени революционера-террориста Пискунова Александра Ивановича. Ну вот такой это город Нижний Горький, в красных пятнах тут и там…

Чувство юмора было одним из определяющих качеств Алёниной натуры. Поэтому она только засмеялась совпадению и, все еще улыбаясь, вошла в мастерскую.

Через пять минут она вышла оттуда уже без намека на улыбку.

Ну, само собой, мастер отказался взять браслет в работу, потому что и здесь работали только с золотом. А еще он сказал, что никаких следов постороннего вмешательства он не обнаружил. Потому что его не было: все петли и колечки запаяны фабричным способом.

Хотите верьте, хотите нет.

Дела давно минувших дней

Не единожды слыхивал расхожее мнение, будто в последние минуты перед смертью вся жизнь человека проходит перед его глазами. Насчет минут не уверен… полагаю, до смерти мне остаются еще многие часы, может быть, дни. Что раньше убьет меня, голод или жажда? Нет, не стану о сем думать. Лучше пусть перед глазами пройдет жизнь… я могу писать, пока не кончится тетрадь и пока не испишется карандаш. На счастье, у меня в кармане перочинный нож – есть, чем очинить, когда он затупится. Вдруг пришло в голову: а ведь этим ножом я смогу прекратить свои мучения, когда они станут невыносимы. Если вскрыть жилы, моя смерть будет более скорой и легкой, чем от голода и жажды…

Господи, прости мне, грешному, мысли сии… Господи, никогда не думал я, что стану размышлять о таких вещах… Но если мы и в самом деле все в руце Твоей, Ты ведаешь, что Сам подвел меня к этим мыслям… так отведи меня от сих посылов, ибо они претят мне. Смилуйся надо мной и утешь меня… утешь хотя бы воспоминанием о днях, когда я был еще молод и несведущ в тех пропастях, кои Ты уготовил мне!..

Ну что ж – вспоминать так вспоминать! О чем же? С чего начать?

Как и положено – с самого начала.

Детство мое прошло в Петербурге. Мне всегда казалось, что с тех пор и назначено было мне сделаться актером. Стрекот швейной машинки и запах краски сопровождают непременно всякое представление о прошлом. Моя мать с утра до вечера сидела за машинкой и шила платья для одной из лавок Гостиного двора. Отец писал иконы и продавал на базаре. Ах, как потом вспоминал я эти звуки и запахи, когда начало вокруг меня вершиться театральное действо! Но тогда, само собой, я и не думал ни о каком театре – гонял себе по улицам, лазил на заборы и деревья, бил из чистого озорства витрины да фонари, успевая улепетывать от городовых. Потом отдали меня учиться в частную школу, да вот беда – прилежание к наукам не было моей стезей. Выгнали меня, и прошло немалое время, прежде чем родители снова пинками да тычками определили меня в ученики, на сей раз типографские. Но и там дело не заладилось. Уж не знаю, кем бы я стал в жизни, кабы не привели меня однажды приятели в Александринский театр. Само собой, пошли мы в раек, иначе говоря – на галерку, однако время до начала действия я провел, перегнувшись через перила и разглядывая ярусы бельэтажа, бенуара и партер. В райке толпились студенты в своих тужурках да курсистки в скромных платьях, по большей части темно-синих или коричневых. А внизу сияли драгоценные камни в уборах дам, переливался шелк и атлас, мраморно белели обнаженные плечи. Их кавалеры тоже сияли черным атласом фраков или сверкали эполетами.

Заиграли какую-то музыку. Тогда в столице была такая манера – даже в драматическом театре «для съезда» перед началом представления играли что-нибудь из модных оперетт, совершенно никакого отношения к действию не имеющее. В антрактах тоже частенько звучало нечто подобное.

Ну что ж, в этом был смысл, потому что меж знатной публики «шикарным» считалось опаздывать в театр. И во время этой, с позволения сказать, увертюры то и дело хлопали двери и в партере и ложах появлялись новые зрители. Гвардейцы громко звенели шпорами – надо думать, все для того же шику.

Но вот наконец занавес раздвинулся – и я забыл обо всем на свете. В тот вечер давали «Гамлета»…

С тех пор я сделался завсегдатаем Александринки. Чаще двух раз в неделю бывать там не приходилось, но каждый вечер был чудесен. Я не видел ни грубо размалеванных кулис, ни убожества декораций, которые по большей части кочевали из пьесы в пьесу, ни примитивных мизансцен (актеры, как правило, сидели или бесцельно бродили по сцене). Главное, что они играли великолепно – театр дрожал от аплодисментов. Странно ли, что я только и мечтал, как бы стать актером?

В шестнадцать лет я был довольно высок и крепок, физиономией тоже удался, скажу не хвастая, не зря же потом долго держался на амплуа героев-любовников. Меня охотно стали брать в массовые сцены, потом дали крохотную ролишку в любительском театре… Боясь, что отец каким-то образом об этом узнает, например, увидит мое имя на афише (разумеется, я преувеличивал и известность театра, и интерес отца к нему), я взял псевдоним. Да и не все ли настоящие актеры носили псевдонимы?! А я очень хотел поскорей стать настоящим актером…

Фамилия моя Старков, а псевдоним принесло ветром. Долго я выбирал что-нибудь позвучней, но в голову приходили всякие пошлые Гиацинтовы или Мавританские. Но вот как-то шел по улице, и долетел до меня обрывок разговора.

– Ох и холодина нынче! – жаловался кто-то.

– А чего ж ты хочешь, ветер-то северный! – отвечал другой.

«Северный! – в восторге подумал я. – Нашел!»

С тех пор я и стал Старковым-Северным.

Наверное, если я подробно стану описывать начало и развитие моей актерской карьеры, мне не хватит моей тетрадки. Чего я только не испытал! Играл в балаганах, которые ставили на Масленицу на Марсовом поле, играл во временных летних театрах. Я с успехом участвовал в живых картинах. Поскольку Великим постом официальные спектакли были запрещены, я организовал группу таких же молодых безумцев, и мы играли на любительских сценах под Петербургом… Но я мечтал о большом успехе! Многие мои сотоварищи покидали сцену, но я не сдавался. Часто слышал я разговоры, что, если актер не добился успеха в столице, надо ему попытать успеха в провинции.

Я призадумался: а может, в этом выход из вечного безденежья и безвестности? И опыта наберусь… Тут как раз дошел до меня слух, что в «Обществе любителей театра» Петрозаводска нужен режиссер. Я написал туда и предложил свои услуги. Прошло какое-то время, я и позабыл о своем письме, как вдруг явился ответ. Петрозаводское «Общество любителей театра» приглашало меня на должность режиссера, а за работу предлагало ежемесячно пятьдесят рублей и комнату с полным пансионом. Дорогу общество тоже брало на свой счет, однако оплатить расходы предлагало по прибытии моем в Петрозаводск. Помню, меня изумило, что письмо было подписано почетной попечительницей театра, госпожой Э. Сампо.

Странная фамилия. Финская, что ли? В тех краях много финнов.

Я немедля вообразил себе седовласую дебелую особу, плохо говорящую по-русски, с которой мне придется, быть может, сражаться, отстаивая свои взгляды на искусство, и заранее ее невзлюбил. Мелькнула даже мысль: не отказаться ли?

Если бы я сделал это, жизнь моя сложилась бы совершенно по-иному… и в этой ужасной яме, в своей будущей могиле, я бы уж наверное не сидел! Но никто не избегнет судьбы своей – в те минуты, когда я мучился сомнениями, ехать в Петрозаводск или нет, сгорел театрик, в который я было пристроился на первые роли… другой работы не было, а потому принужден я был ввериться обстоятельствам, которые подталкивали к отъезду на север.

Тут я подумал, что сам накликал себе это путешествие, когда принял псевдоним Северный. Ну что ж, делать нечего!

Надо сказать, что в те времена железную дорогу до Петрозаводска не проложили еще. Предстояло ехать на лошадях… стояла зима. Пальтецо мое было, как говорится, на рыбьем меху. Снеся в ломбард все, что мог, из своего жалкого добра, я получил какие-то деньги, на которые купил себе на Апраксином рынке подобие шубейки и валенки. И стал прикидывать, на чем добираться.

На почтовых показалось дорого. Решил ехать на крестьянских, попутных.

Собрал в сундучок остатки своего барахлишка и отправился на базарную площадь, где по трактирам начал искать возчика.

Никто не направлялся прямиком в Петрозаводск, а потому ехать мне предстояло на перекладных, от деревни до деревни: сначала до Гречихина, потом на Шелудевку, оттуда на Макарьево…

Все эти названия были для меня пустым звуком, географии я совсем не знал. Но вот нашелся первый возчик – по имени Макар Иваныч, – и мы тронулись в путь.

Сколько раз прощался я с жизнью во время этого пути, думая, что замерзну в своей кацавейке, едва прикрытый какими-то рогожами и соломой, а иной раз, если мужик попадался жалостливый, и худым его тулупом…

Привезет меня возчик в деревню, отогреюсь в избе, выпив кружку чаю с краюхой черного хлеба, – и опять в путь, с другим мужиком. Куда ехать, решали сами возчики, я же твердил одно: мне нужно в Петрозаводск! И снова еду, еду… То солнце кругом, то тьма. Я ехал днем и ночью.

Ночью было особенно жутко. Вот тянется сквозь густой лес дорога. По сторонам высоченные сосны и телеграфные столбы, которые, как чудится мне, достигают своими вершинами самого неба, самых звезд. Свистит ветер в ветвях и проводах. Чудится, он отпевает меня, одинокого, голодного, замерзшего… Страшно. В деревнях почти не говорят по-русски. Здесь уже живут карелы. При слове «Петрозаводск» они щурят свои голубые глаза и кивают: мол, понимаем, привезем тебя, куда надо.

И самое удивительное, что в один прекрасный день я и в самом деле оказался в Петрозаводске.

Наши дни

Алёна вышла из дверей мастерской и принялась разглядывать браслет, словно хотела увидеть нечто, опровергающее приговор ювелира. Ну, понятное дело, в спайках она ничего не понимала и ничего такого особенного в них не нашла, зато в самом камне волосатике обнаружилось нечто, достойное изумления. И это нечто было черным кристалликом в золотистой, исчерченной золотистыми же тонкими стрелками-волосками глубине. Кажется, в книжке про камни оно называлось бородой Магомета или как-то в этом роде, Алёна уж не помнила хорошенько. Зато отлично помнила, что раньше этого пятнышка в камне не было!

– А, ну теперь все ясно, – пробормотала она. – Браслетик-то мне подменили!

Да уж, ясней некуда…

Кто подменил? Когда? Зачем? А главное, каким образом?!

В квартиру, что ли, влезли?! Даже думать об этом не хотелось.

Алёна посмотрела на часы, словно на циферблате мог быть начертан ответ, но, натурально, ничего там не нашла. Что могло быть начертано на циферблате ее электронных часов, кроме четырех цифр: 15.40? А это значило, что через двадцать минут начнется тренировка, а до шейпинг-зала еще пилить да пилить, причем пешком!

Отвязаться от мыслей о браслете наша героиня уже не могла. Думала, пока шла, думала, переодеваясь для тренировки, думала, когда становилась в любимом месте зала поближе к приоткрытому окну (она предпочитала замерзнуть, лишь бы не задыхаться), когда брала коврик, палку и гантели, когда расстегивала часы и укладывала их рядом с сумкой, потому что терпеть не могла, если что-то стесняло во время интенсивного дрыгоножества и рукомашества…

Вышеназванные процессы здорово помогали Алёне отвлечься от мыслей – даже самых печальных. В былые времена она не без помощи шейпинга пережила даже разрыв с мужем, Михаилом Ярушкиным, и такая мелочь, как подмена браслета, напрочь вылетела у нее из головы.

Час тренировки промелькнул как миг. Алёна оделась, ощущая приятную усталость и, как всегда, дикий аппетит (а ведь минимум три часа после шейпа нельзя есть!), собрала свои вещички и пошла в гардеробную за пальто.

– Алёна! – выглянула из зала тренер Анжела. – Вы забыли часы!

– Опять! – хохотнула администратор Лариса Леонидовна.

– Рассеянный с улицы Бассейной, – с извиняющейся улыбкой сказала Алёна и надела часы, в очередной раз порадовавшись, что они у нее такие приметные, броские, с разноцветным электронным циферблатом (часы со стрелочками Алёна терпеть не могла), их не перепутаешь, не подменишь, не то что несчастный браслет.

Браслет… А ведь браслеты она тоже всегда снимала! И другие, и этот, с волосатиком… Но ни разу не забывала после тренировки. Или забывала?

Она вышла на улицу, машинально накинула капюшон, машинально свернула в подворотню.

Возможно… кажется… да-да, причем не столь давно! И именно браслет с волосатиком! Она уже совсем собралась было уходить, когда из зала прибежала Анжела и подала ей браслет. Алёна уже стояла, можно сказать, в дверях и очень спешила, поэтому сунула браслет в карман пальто, пошла своей дорогой и с тех пор и до сегодняшнего дня его не надевала!

Это было… нет, не вспомнить… несколько дней назад.

Вообще все в голове перепуталось, жизнь так быстро идет…

Но что, получается, что браслетик подменили именно тогда?

Странно. Странно… хотя, наверное, объясняется очень просто. У кого-то был такой же, они лежали рядом во время занятий, и другая дама взяла Алёнину побрякушку. Не самое лучшее объяснение хотя бы потому, что Алёна клинически не помнила, чтобы ее уникальный браслетик лежал рядом с аналогичным. Нет, все же лучше согласиться. Или нет? Подмена произошла не нечаянно, а нарочно. Кто-то увидел у Алёны браслет и во что бы то ни стало решил завладеть им.

Ага, ага, и ради этого он (вернее, она, конечно, потому что это чисто женские фокусы, да и мужчины в шейпинг-зал не ходят!) покупает точно такой же?! Ну ладно, украла бы, это хоть в какой-то степени логично…

Нет, есть еще одно очень логичное объяснение: неизвестной даме браслет тоже был маловат, как Алёне, она походила по ювелирным мастерским в поисках кого-то, кто увеличил бы украшение, но повсюду натыкалась только на спецов по драгметаллам, и она вконец отчаялась, а потом узнала – каким образом, интересно?! – что у Алёны браслет побольше, и решила подменить.

Бред.

Ладно, оставим пока вопрос, зачем это сделано. Вернемся к вопросу – как?

Алёна вздохнула и повернула назад. Нажала кнопку домофона и, войдя в вестибюль спортзала, виновато улыбнулась администратору Ларисе Леонидовне.

– Еще что-нибудь забыли? – усмехнулась та.

Из зала выглянула Анжела.

– Анжелочка, – смущенно проговорила Алёна, – вы не помните, вам кто-нибудь отдавал вот этот браслет, который я могла забыть?

Анжела посмотрела на нее со странным выражением. Видимо, решила, что у писательницы Дмитриевой прогрессирующий склероз.

Ну и правильно решила, между прочим!

– Не помню, а что? – сказала она осторожно.

– Ничего, просто так, – ответила Алёна.

Лариса Леонидовна смотрела на нее с жалостью, как на сумасшедшую. И Алёна подумала: окажись она на их месте, смотрела бы на себя точно так же.

Она смущенно извинилась и повернулась к двери, как вдруг Анжела воскликнула:

– Вспомнила! Было дело! Только никто мне этот браслет не передавал, я сама его нашла в пустом зале, когда тренировка закончилась. Пошла окна открывать, смотрю – лежит. Я вышла и кричу: чей, мол, а потом про вас вспомнила.

Алёна радостно воскликнула:

– Да! Конечно! Спасибо! – И поспешила смыться.

Итак, украшение подменили. Кто? Может, сама Анжела? Нет, вряд ли, она очень худая, у нее изящные, тонкие запястья, на которых даже не увеличенный браслет болтался бы. И вообще, она такого не носит.

Тогда кто? Эх, не будь Алёна такой неорганизованной особой, ходи она на тренировки в одно и то же время, как все нормальные люди, могла бы понаблюдать за своими, так сказать, одногруппницами, сделать какие-то выводы… и какие, например? Не станешь же подходить ко всем и спрашивать: «Извините, это не вы заменили мой браслет и не могли бы вы вернуть его?»

Случайность исключена, никаких сомнений нет. Небось та женщина, которая его стащила, сделала это не для того, чтобы бить себя тапкой в грудь и признаваться в содеянном. Так что размышления бессмысленны.

Что остается? Опять пойти в какую-нибудь ювелирную мастерскую и предложить не пятьсот рублей, а скажем, тысячу за работу, которую в этих мастерских не делают. И носить новый как старый. Они ведь практически ничем не отличаются, ну вот разве что черное пятнышко в волосатике, но от него и камень, и браслет хуже не стали, может, еще больше магических свойств приобрели!

Обыкновенная женщина так и поступила бы.

Но Алёна Дмитриева не была обыкновенной женщиной. Она ведь писала детективы, а значит, обладала особым складом ума. Ум ее был зациклен (заточен, как теперь принято выражаться) на загадывании и разгадывании всевозможных загадок, запутывании и распутывании всевозможных узлов. Ну, иногда на разрубании их, если они казались го́рдиевыми. К тому же ей сейчас до зарезу нужен был сюжет для очередного романа, который через месяц следовало сдать в московское издательство «Глобус», а там еще и конь не валялся… А история с подмененным браслетом – чем не сюжет?

Размышляя таким образом, Алёна перешла площадь Горького и вдруг обнаружила перед собой магазин «Клеопатра» – тот самый, в котором купила украшение. Недолго думая, вошла.

Брякнул колокольчик на двери, и за прилавком мигом материализовались две продавщицы, интеллигентного вида дамы постбальзаковских лет. Алёна иногда думала, зачем для такого крохотного магазинчика (квадратов пятнадцать от силы!), отнюдь не забитого народом, две продавщицы. Ну, наверное, в этом имелся какой-то смысл, однако доискиваться Алёне было как-то неинтересно.

– Скажите, пожалуйста, – начала Алёна, доставая злополучный браслет из кармана и обращаясь к даме номер один, полноватой маленькой брюнетке с красивыми черными глазами, – вы не помните, кто у вас купил вот это?

– Вы, – выпалила дама номер один. – А что, есть сомнения? Я отлично помню, как вы его покупали – около двух недель назад, если не путаю. Вы сначала померили другой, тоже итальянский, витой, оригинальный, но попроще и подешевле, а потом увидели этот. И никак не могли выбрать, который купить, вам оба понравились, потом решили взять два, но боялись, что денег не хватит, стали считать и последнюю сотню нашли в кармане пальто. Вы были в этом самом пальто, и я еще спросила вас, где вы его купили, а вы сказали, что в «Шоколаде» на третьем этаже.

Если бы Алёна Дмитриева не была убеждена, что разевать рот – крайне неэстетично, она бы непременно разинула – от изумления.

Вот это, я вам скажу, память! Вот это профессионализм! Некоторым детективщицам надо бы на мастер-классы к этой продавщице походить!

– Здорово! – не скрыла она своего восхищения. – Нет, потрясающе! У вас совершенно ошеломляющая память! Неужели вы всех покупателей запоминаете?

– Если они – знаменитые писательницы, – довольно ехидно подала реплику вторая продавщица, изможденная блондинка. – Секлита Георгиевна целую кучу ваших книжек собрала! А мне они не слишком нравятся.

Алёна смутилась. Носительница столь необычайного имени – ну прямо из пьес Александра Николаевича Островского! – тоже.

– Ну да, они многим не нравятся, – с улыбкой кивнула Алёна, которая вообще реально смотрела на жизнь, а потому на непризнание своих заслуг не слишком обижалась. – Так себе книжки, очень среднего уровня.

– Ничего себе, среднего! – воскликнула Секлита Георгиевна. – Знаете, в какой-то статье про вас говорилось, что вы пишете только для умных женщин.

Ее месть напарнице-блондинке была тонкой и изысканной, и Алёна, которая сама обожала искусство намеков и нюансов, не могла не восхититься. Правда, прошло не меньше минуты, прежде чем остро отточенная стрелка долетела до цели и поразила ее.

– Да уж, конечно, если я Алёну Дмитриеву не читаю, значит, я не умная! – обиделась блондинка. – А мне вот Дина Рубинович больше нравится!

– Вы, наверное, хотите сказать, Дина Рубина? – ласково осведомилась Секлита Георгиевна.

Так, подумала Алёна, трудового содружества между коллегами нет как нет!

Блондинка покраснела до корней своих тщательно прокрашенных волос и смылась в подсобку, где очень своевременно зазвонил телефон.

– Нет, правда, я очень ваши книжки люблю! – улыбнулась Секлита Георгиевна.

– За мной новый роман! – твердо пообещала Алёна. – И даже два, если вспомните, был ли у вас еще один такой браслет и кому вы его продали.

Матово-черные глаза Секлиты Георгиевны засияли.

– Вы придумываете новый сюжет? – шепнула она заговорщически.

– Что-то вроде, – пожала плечами Алёна.

– Браслетов в самом деле было два, – тем же шепотом продолжала Секлита Георгиевна. – Один купили вы, а второй продали через три или четыре дня.

– Кому, не помните? – чуть не застонала Алёна.

– Продавала не я, – покачала головой Секлита Георгиевна. – Я болела.

– А кто? – насторожилась Алёна.

Секлита Георгиевна ткнула пальцем в сторону подсобки, где все еще говорила по телефону блондинка, и поджала губы. Янтарный блеск в ее глазах померк.

– Может, она помнит? – с надеждой спросила Алёна.

– Да вряд ли, – покачала головой Секлита Георгиевна и, как показали следующие десять минут, оказалась совершенно права. Блондинка, которую звали Раиса Федоровна, не просто не помнила, но не помнила даже как-то воинствующе, с особым, несколько садистским удовольствием.

– А зачем вам это нужно? – спросила она наконец, когда Алёна уже несколько охрипла от просьб.

Алёна пожала плечами. Рассказывать нелепую историю с подменой браслета не хотелось.

– Это для сюжета! – подсказала Секлита Георгиевна.

– Ах для сюже-е-ета… – презрительно протянула Раиса Федоровна. – Для сюжета вашего я и напрягаться не стану, и вспоминать не буду.

– Ну и не надо, – обиделась Алёна. – Обойдусь.

И ушла, улыбнувшись на прощание Секлите Георгиевне и призывая себя успокоиться. Если все время думать о том, что тебя так изощренно ограбили, поневоле станешь мизантропом. Не лучше ли относиться к случившемуся с юмором, благо чувство оного в наличии имеется? И вообще выкинуть из головы эту дурацкую историю с браслетом, волосатиком, ювелиром…

Самые проницательные читатели уже, конечно, догадались, что сделать это Алёне Дмитриевой не удалось.

Дела давно минувших дней

Я приказал подвезти себя к гостинице. До сего времени стоять в гостинице мне никогда не приходилось, и по пути, то есть когда я уже уверился, что доберусь до Петрозаводска живым, я навоображал себе невесть что – вроде «Астории» по меньшей мере. Однако же по мере приближения к сему «отелю» я постепенно соразмерял свои фантазии с реальностью. Дома здесь были большей частью деревянные, одноэтажные и неприглядные. Таким же оказался и «отель», носивший незамысловатое название «Северный». Впрочем, это показалось мне хорошим предзнаменованием! Ведь таков же и мой псевдоним!

В гостиничной конторе предъявил я документы. Помню, меня удивило тщание, с каким их проверили сначала хозяин, а потом полицейский чин. Тогда я еще не знал, что Петрозаводск – место поселения многих ссыльных, поэтому всякий новый человек брался здесь на заметку: а не прибыл ли он с некими противоправительственными злоумышлениями?

Я на первый взгляд был персоной, никакого доверия не заслуживающей: одет кое-как, чрезвычайно грязен, голоден, как зимний волк, а то и лютее, денег при себе не имел ни копейки (хозяин не замедлил стребовать с меня плату вперед), к тому же назвался актером и режиссером.

Хозяин и полицейский чин при сем наименовании переглянулись с задумчивостью. Мне, дрожащему от холода и мечтающему о теплой бане и сытном обеде, вздумалось, что меня немедля повлекут сейчас в кутузку – до выяснения обстоятельств, и я вынул письмо от Э. Сампо. И пожалел, что не сделал этого раньше!

Стоило лишь полицейскому чину сие письмо увидать, как отношение ко мне вмиг переменилось. Оказывается, хозяин получил касательно меня особые распоряжения, согласно которым все мои расходы в первое время – до получения аванса в казначействе театрального общества – берет на себя само общество. То есть немедля был мне предоставлен номер и исполнены самые заветные желания, касающиеся обеда, бани и отдыха.

Затем я отправился к казначею на дом и получил аванс двадцать пять рублей. От огромности этой суммы у меня натурально сперло дыхание.

– Я должен быть благодарен господину Сампо, – сказал я.

– Госпоже, – уточнил казначей. – Номинально председателем нашего театрального Общества является господин губернатор Николай Иванович Русков, но фактически – его супруга, Эльвира Михайловна. Мы все подчинены ей. Очень умная, образованная дама, весьма сведущая в театральной жизни: выписывает все новинки и сама мечтает играть на сцене. Да что, у нас и драматург свой есть – Карнович, из ссыльных. Непременно станет вам свои творения предлагать, соперничая с Грибоедовым и Островским!

Я несколько приуныл. Сказать по правде, еще в Питере доморощенные драматурги внушали мне ужас. Очень редко они писали что-нибудь пристойное. Но еще больший ужас внушала губернаторша, возомнившая себя актрисой! А что, если она бездарна? Как мне быть, как отказать ей? Да ведь если она окажется самодуркой, меня выгонят вон! А что, если прежний режиссер был изгнан именно за это? Неужели придется уехать, едва сюда добравшись? По той же смертельной дороге?!

Меня пробрал мороз.

Не хотелось думать о грустном загодя, а потому я перевел разговор на другое:

– А почему ее превосходительство избрала такой странный псевдоним? Что это значит – Сампо?

– Честно говоря, не знаю, – пожал плечами казначей. – Это что-то из каких-то сказок лопарей, карелов, саамов… Ее превосходительство без ума от этих сказок, но я, честно признаюсь, этим не увлекаюсь, предпочитаю, знаете ли, Мопассана! – И он игриво подмигнул.

На этом мы простились, и я, напутствуемый советом непременно нанести завтра визит их превосходительствам, отправился в гостиницу, ибо день уже давно сменился темнотой. Здесь зимние дни оказались еще короче, чем в Петербурге.

Лишь войдя в гостиницу, я услышал женский тихий плач и за поворотом коридора разглядел хозяина, рядом с которым стояла светловолосая девушка в сползшем на плечи большом клетчатом платке. Волосы ее, удивительно гладкие и блестящие в свете лампы, которую держал хозяин, были заплетены в длинную косу.

Хозяин ей что-то грубо выговаривал, но увидел меня и шикнул. Девушка, повернувшись, бросилась вон. Я успел увидеть залитое слезами хорошенькое личико. Впрочем, она на меня не взглянула.

Заметив мой любопытный взгляд, хозяин вдруг сказал:

– Чистота – лучшая красота. А коли она утрачена – остается только слезы лить.

Я обратил внимание, что хозяин, черноглазый и темноволосый, явно не местный житель – здешние все светловолосы и светлоглазы, – говорит с некоторым акцентом, а главное – с той же протяжностью и флегматичностью, как уже виденные мною карелы, из чего я заключил, что природа Севера и общение с этой немногословной нацией настраивают людей на спокойное поведение в любые мгновения жизни. Мне бы тоже не помешало обрести толику спокойствия, ибо я страшно волновался. Уповая на провидение, которое и прежде было ко мне милостиво, я отправился в свой номер и лег спать, наказав разбудить меня не позднее девяти, ибо опасался заспаться, а казначей успел меня предупредить, что ее превосходительство – пташка ранняя, для нее начинать прием в десять или одиннадцать утра – самое обыкновенное дело.

Думал, что буду спать как убитый – после моих-то дорожных мучений, но нет, среди ночи вдруг проснулся. Странное было ощущение – словно кто-то подошел и коснулся лица.

В комнате было темно, лампадка под образом не давала почти никакого света.

Кое-как зажег свечу… никого.

Да и не могло тут быть кого-то!

На все лады повторяя это, я принуждал себя спать, но ощущение теплой ладони на моем лице не оставляло меня. И не мог я понять чувства, которое при этом владело мною: страх или взволнованное ожидание неведомого.

Наши дни

Ночью начался снегопад и не прекращался целый день.

Нет, весна в этом году выдалась совершенно нереальной! Кто ее помнит, не даст соврать. Уже март подходил к концу, а сугробы все не таяли, да еще чуть ли не каждый день снова и снова шел снег. Вот по такому свежевыпавшему снегу Алёна Дмитриева возвращалась домой, вся обвешанная сумками, потому что по пути заглянула в магазин. Она еле передвигала ноги в дурацком, так несвоевременно выпавшем снегу, коварно прикрывшем наскольженный, невычищенный тротуар, и размышляла… нет, не о фокусах с браслетом, и не о причудах погоды, и даже не о том, куда в нынешнем году исчезли все дворники поголовно. Думала она о существах, которые играли в ее жизни весьма спорадическую роль. А именно – о мужчинах.

Мужчины, без сомнения, особи полезные. Не только потому, что без них не обойтись, если, к примеру, вы обожаете танцевать аргентинское танго. Ведь это парный танец, партнеры позарез нужны. И без них опять же не обойтись, если вы заядлая натуралка и вдобавок не приучены к пользованию вспомогательными эротическими девайсами. Кроме доставления немалого удовольствия женщинам, мужчины могут с успехом использоваться в работах по дому и для переноски тяжестей, например сумок с продуктами, если дама вдруг вздумала конкретно затариться и идет с шестью сумками, а рук у нее по-прежнему всего лишь две.

В это самое мгновение какой-то человек, спешивший по тропинке навстречу, поскользнулся и толкнул Алёну, да так, что она села в сугроб вместе со всеми своими сумками и даже подняться смогла не сразу. Честно говоря, вынули ее из сугроба добрые люди… женщины, между прочим. Не то чтобы Алёна так уж сильно пострадала от падения, что не могла сама подняться: она просто-напросто обессилела от смеха. Мобилизованное и призванное чувство юмора оказалось на боевом посту. Нет, ну не смешно ли?! Стоит воздать должное мужчинам, как непременно получаешь от них какую-нибудь пакость… ну чем не новый закон Мёрфи?!

– И чего вы, девушка, хохочете? – возмутилась одна из спасительниц, маленькая и толстенькая, в короткой шубке, которая делала ее поперек себя шире. – Тут плакать надо, а не хохотать! Это что ж за мужик пошел? Сбил девушку, а сам и не оглянулся, поскакал дальше. Я б на вашем месте милицию вызвала. Если сразу приедут, его еще можно задержать. Он вон туда, в «Видео», зашел, я видела. Наверное, сисадмин какой-нибудь, они же все чокнутые, ничего вокруг не видят, кроме своих компьютеров! То-то от него скипидаром разило, небось их и промывал.

– Эмо он, – возразила вторая спасительница, высокая и худая, в длинном пальто и высокой шапке, которая делала ее еще выше. – У него на куртке яйцо намалевано, а у них вроде яйца что-то такое значат, только не знаю что.

– Какой же он эмо? – изумилась дама в шубе. – Панк, вот кто, а никакое не эмо! Яйцо на куртке нарисовано золотое, а у эмо яйца зеленые и весят по килограмму.

– Да вы что?! – остолбенела дама в шапке. – Как же они с такими яйцами ходят?!

– Да не ходят, а сразу закапывают яйца в песок, – пояснила «шуба». – Нет, девушка, что вы все время хохочете?!

– Да над нами небось и ржет, что мы, как дуры, ее из сугроба вытаскивали! – обиделась «шапка».

Алёна изо всех сил сжала губы, опасаясь, что ее сейчас снова запихнут в сугроб, и промычала, еле удерживаясь, чтобы не расхохотаться вовсе уж гомерически:

– Может, эму? Страус эму?! С зелеными яйцами который?

– Спятила, – махнула рукой «шуба». – Какой же он страус? Говорят же – парень в черной куртке в «Видео» пошел. Разве страусы в куртках ходят?!

– Да что с ней говорить! – махнула рукой и «шапка», и обе спасительницы разошлись по сторонам, а Алёна потащилась своим путем, еле волоча сумки и слабо повизгивая от смеха.

Театр абсурда какой-то, честное слово! Сисадмин, который промывает компьютеры скипидаром, – это круто, конечно, но эмо с зелеными яйцами – еще круче. Нет, тетка сказала, у него было золотое яйцо на куртке…

Алёна нахмурилась. Это ей что-то напоминало…

Да ведь у мастера, который увеличивал браслет, была именно такая куртка! С нарисованным золотым яйцом. И от куртки сильно несло скипидаром.

Неужели тот самый мастер? Надо его найти, может, он не откажется увеличить и второй браслет?

Алёна рванулась было в сторону «Видео», но поскользнулась и снова чуть не упала под тяжестью сумок. Нет, надо дойти до дома, это три минуты, положить покупки, а потом спешить в магазин. Если судьба найти мастера, значит, он никуда не денется. А не судьба… ну что ж, придется смириться.

И она со всей возможной скоростью побрела к дому.

Ну, три не три, но шесть минут спустя Алёна уже влетела в просторный и практически пустой за поздним временем зал магазина и принялась растерянно осматриваться. Ни эмо, ни эму, ни сисадмина, ни ювелира в знаменитой куртке не было видно. Вот же черт… Или уже ушел, или…

Да с чего та тетка в шубе взяла, что он пошел именно в «Видео»? Ведь через ту же дверь можно попасть и в спортивный магазин, и в «Обувь для вас», и в «Детскую радость», и даже в «Word-class», не говоря уже о пиццерии на первом этаже! Он может быть где угодно, придется обежать все эти места… хорошо бы обойтись без захода в «Word-class», туда, говорят, без пропусков не попадешь.

На всякий случай Алёна еще прошлась между рядами компьютеров-пылесосов-телевизоров-стиральных машин и всего прочего крупного и мелкого местного товара, как вдруг увидела… черную крутку со знакомой до боли эмблемой! Алёна подошла поближе и чуткими ноздрями уловила знакомый запах. Он!

Нет, не он. Ювелир был среднего роста, а это довольно высокий парень… Неужели существует на свете вторая такая же куртка?!

Да что ж ты, Алёна, такая забывчивая? Мастер же говорил, что надел куртку своего брата, какого-то там язычника и любителя мифологии! Наверное, это он и есть.

Надо, значит, его спросить, есть ли у него брат-ювелир, и…

Алёна только подалась было к предполагаемому язычнику, как он свернул в какую-то дверь, ведущую в недра магазина.

Вот те на! На двери надпись – «Служебный вход». Неужели «язычник» здесь работает и сейчас пошел заступать на смену? Если так, Алёна его не найдет, потому что ничего, кроме куртки, не видела. Ну, высокий, ну, волосы темно-русые… Приметы никакие. Надо успеть остановить его прежде, чем он скроется.

Алёна понеслась к двери с запретительной надписью и уже взялась за ручку, как вдруг была остановлена хриплым шепотом:

– Ну куда ты лезешь, а главное, зачем? Жить надоело?!

Она в ужасе отпрянула от двери и огляделась. Господи, страсти какие… неужели теперь за нарушение магазинных запретов карают смертью?!

Однако рядом никого не было. И в это мгновение снова раздался хриплый шепот:

– Мало тебе того, что с Лехой сделали? Еще и тебе охота на свою плешь нагрести свинцовых щелбанов? Забудь ты об этом, забудь!

– Как я могу? – ответил другой шепот – злой, горячий. – Невозможно!

Наконец до Алёны дошло, что разговор идет за дверью.

Наверное, хорошо воспитанная женщина должна была деликатно отойти и не подслушивать, тем паче что разговор страшноватый. Однако Алёна Дмитриева оставалась хорошо воспитанной лишь тогда, когда это было ей нужно. А когда – нет, она смело освобождала себя от химеры, именуемой утонченными манерами. Как сейчас.

– Так ты его все равно уже не воскресишь, только сам нарвешься, – хрипло прошептал первый голос.

– Нет, ты серьезно думаешь, что я могу вот так спокойно отойти в сторонку, зная, что эти сволочи живы и благоденствуют? Из-за такого дерьма убить человека?! Я не могу так! Так нельзя, это неправильно! – горячо прошептал второй.

– А не ты ли сам ради этого дерьма готов был на стенки лезть еще недавно?

– Я никого не убивал, даже думать об этом не могу!

– Ты мне мозги не компостируй, ладно, Данила? – сердито хмыкнул первый. – А зачем ты тогда хочешь знать ее адрес? Чтобы принести ей цветы?

– Я бы принес цветы на ее могилку, – глухо отозвался тот, кого назвали Данилой. – Да не бойся, я ей ничего не сделаю. Только спрошу…

– О чем?

– Это мое дело.

– Давай, говори! Иначе ничего не скажу. Строишь тут мстителя благородного такого за Леху, а о чем хочешь у нее спросить? Где все эти золотые побрякушки? Задумал самолично с Вейкой встретиться? Хитрый какой. Ничего у тебя не выйдет. Думаешь, она тебе все эти концы выдаст? Да кому она нужна, если расколется?

– Я и правда хочу с Вейкой встретиться. Хочу знать, правда все эти россказни или нет. Потому что если правда – он вел бы себя иначе. Никого не убивали бы. Все было бы по-другому! Так грязно нельзя… так кроваво, так жестоко…

– Знаешь, если бы Леху не положили, тебе это не казалось бы таким жестоким. Ты огреб бы евражек за свой скорбный труд – и не думал бы о правде или неправде.

– Слушай, Костик… Если не хочешь меня понять, не понимай. Но все же мозг включи – хотя бы просто так, для разнообразия! Теперь не только я не огребу евражек – ты тоже. Теперь все в руках этой суки. И если мы ее не тряхнем… Ты пойми… у моей девушки, ну, у Любаши, ты ее видел, дядька работает в российском отделении Интерпола. И этот дядька сейчас как раз в Нижнем. Я мог бы ему обо всем этом рассказать. Но я молчу. Потому что думаю: за своего брата я должен отомстить сам.

– А может, ты молчишь потому, что понимаешь: если органы влезут в это дело, они точно к рукам все приберут, никому ничего не достанется, в том числе и тебе. Даже двадцать пять процентов за обнаружение клада не дадут, еще и посадят за то, в чем ты успел поучаствовать!

– Да, и это тоже. Так что предпочитаю обойтись сам. Но с твоей помощью.

– Нет, я не ввязываюсь! – с паническими интонациями прошептал Костик. – Я вообще с ней ни разу слова не сказал, она меня и знать не знает, я не собираюсь ни во что вмешиваться. Охота тебе – делай сам.

– Значит, помогать не будешь? – ехидно спросил Данила. – И если я все же сдеру с них какие-то деньги, ты от них откажешься?

Настала пауза.

Алёна вся превратилась в слух.

– Ну как это я не буду помогать? – пробурчал Костик. – Адрес я тебе скажу…

– Ну?

– Это… я, в общем, адреса точно не знаю, но это почти как раз на пересечении Арзамасской и Крупской. Там напротив перекрестка тропинка между домами, как бы к Ильинке ведет. Проедешь во дворы – второй дом налево, главная примета – чердачное окошко досками перезаколочено, первый этаж.

– Да там развалюхи какие-то! – изумился Данила. – Неужели она там живет?!

– У нее квартира где-то в Лапшихе, но она ее сдает, а живет именно что в развалюхе, которую снимает за гроши. Там же и самые важные встречи по вечерам назначает. Говорят, она скупая, как… как… – Костик замялся в поисках сравнения.

«Как Скупой рыцарь у Пушкина, Плюшкин у Гоголя, Гарпагон у Мольера, Гобсек у Бальзака, Скрудж у Диккенса, Шейлок у Шекспира», – мысленно подсказала Алёна, однако Костик телепатическими способностями не владел, а потому пошел по пути наименьшего сопротивления и сказал:

– Скупая, как… как сука!

Ну что ж, в этом была даже некая изысканность… некая фонетическая игра, даже намек на аллитерацию… не «чуждый чарам черный челн», конечно, но тоже ничего себе!

Алёна на миг задумалась о любимом – о всяких лингвистических чудесах – и чуть не пропустила опасного момента. Данила сказал:

– Ну ладно, спасибо и на том. – А потом дверь колыхнулась, и Алёна едва успела отскочить и с неподдельным – то есть ей хотелось так думать – интересом углубилась в разглядывание коробок со сменными мешками для пылесосов.

Она схватила какую-то коробку и поверх нее украдкой бросила взгляд на служебный вход. Оттуда вышли два парня: один высокий и темно-русый – в знаменитой куртке, другой среднего роста, худенький, в красной фирменной робе магазина «Видео». Высокий пошел к выходу, а второй свернул к Алёне:

– Вам чем-нибудь помочь?

Поверх робы болтался бейджик с надписью: «Менеджер Константин».

– Э-э… – пролепетала Алёна, делая простейший логический вывод, что высокого парня звали, стало быть, Данилой. – Я ищу мешки для своего пылесоса.

– Какой он марки? – заботливо спросил Константин.

– «Самсунг».

– А какая модель?

– Что значит – какая модель? Ну, он синенький такой, кругленький… – показала руками Алёна.

– Я имею в виду номер модели, – улыбнулся Константин с тем выражением, с каким врачи обычно улыбаются идиотам. В смысле, идиоткам.

– Я не знаю… – развела руками Алёна, оправдывая диагноз. – А у него что, есть номер?

На самом деле она отлично помнила, что у ее «Самсунга» есть номер – 1500. И пылесборники ей в самом деле были нужны! Но если сейчас она назовет номер и мешки найдутся, придется для конспирации их покупать, а в это время Данила исчезнет! И Алёна ничего не успеет у него спросить!

– Извините, – пробормотала она, приклеив к лицу виноватую улыбку, – я теперь вспомнила, на пылесосе и правда какие-то цифры написаны. Я посмотрю, а завтра приду. Хорошо?

– Как вам будет угодно, – кивнул Константин, – хотя у нас есть одна модель пылесборников, которая практически для всех «Самсунгов» подходят. Универсальные мешки!

– А вдруг к моему они не подойдут? – старательно испугалась Алёна. – Нет, я лучше посмотрю номер… спасибо, до свиданья!

– До свиданья, – пробормотал Константин, даже не поглядев вслед рассеянной клиентке, которая с невероятным пылом вдруг рванула к выходу. Поработайте в «Видео» – и не такого еще насмотритесь!

Дела давно минувших дней

Утром я надел фрак (правильнее будет сказать, фрачок, настолько он кургуз и неказист, а впрочем, без ложной скромности сознаюсь, что я, по отзывам, выглядел в нем весьма авантажно и, главное, старше своих лет!) и отправился с визитом к их превосходительствам.

Петрозаводск показался мне неказист. Каменных домов раз-два и обчелся, а именно три. Один из них оказался гостиный двор – одноэтажный, узкий, с галерейками и арками. Напротив находилось деревянное и тоже одноэтажное здание театра. Я обрадовался, увидав, что расположен он на столь бойком месте, как торговая улица. Значит, о предстоящих спектаклях все извещены!

Неподалеку нашел я небольшую площадь, где полукругом располагались так называемые присутственные места. Неподалеку стоял и губернаторский дом, каменный, в три этажа, очень просторный, вытянутый в длину крыльями и флигелями. Вокруг раскинулся очень недурной парк – понятное дело, занесенный снегом, но с тщательно расчищенными дорожками. Собственно, единственный этот дом производил поистине городское впечатление, и я, петербургский житель, русской провинции в глаза прежде не видавший и побаивавшийся ее, несколько приободрился.

Я был удивлен той быстротой, с какой приняли меня их превосходительства. Я как актер привык к пренебрежению со стороны сильных мира сего. Я тогда недооценивал скуку здешней жизни, когда всякий новый человек – вдобавок прибывший по своей воле, а не ссыльный! – становился сразу интересен. А к актерам, благодаря увлечению губернаторши, вообще было особенное отношение.

Губернатор оказался сморщенным, сгорбленным седовласым старцем весьма почтенного вида. Его супруга – очень высокой, почти с меня ростом и гораздо выше своего мужа, с великолепной фигурой. Лет ей было… ну, словом, как говорится, женщина бальзаковского возраста. Одетая в синее платье, она казалась большой удивительной птицей рядом с воробьишкой-мужем. Говорил губернатор мало, хотя и приветливо, порою украдкой позевывал и очень скоро удалился, сославшись на необходимость читать какие-то важные бумаги. Помню, мелькнула у меня мыслишка, что он отправился просто-напросто поспать.

– Ангел мой, – выразился он по-старинному, обращаясь к жене, – предоставляю тебе занять нашего гостя.

Ее превосходительство послала мужу ласковую улыбку и посмотрела на меня. У нее были прекрасные серые глаза, которым синее платье придавало голубоватый оттенок, а волосы темно-русые. Черты лица нельзя было назвать иначе как породистыми. Вообще лицо поражало не столько красотой, сколько оригинальностью. Впечатление ее внешность и манеры производили очень сильное. Я вдруг подумал, как скучно, должно быть, такой очаровательной женщине в этой глуши – неудивительно, что она так увлечена театром!

Я робел и путался в ответах. Особенно часто спотыкался на словах «ваше превосходительство», которые почему-то вставлял то и дело, и в конце концов хозяйка приказала – именно что приказала! – мне называть ее Эльвирой Михайловной.

Я с восторгом подчинился. Ну, первое дело, повторюсь, мне еще не приходилось быть в такой короткости с сильными мира сего. Кроме того, эта женщина рождена была властвовать людьми и их сердцами. Что скрывать – я влюбился в нее с первого взгляда, но, конечно, понимал, что это навеки останется влюбленностью пажа в королеву. Ну что ж, для начала я решил ни в коем случае не выдавать своих чувств, чтобы не показаться смешным.

Собственно, говорили мы только о делах. Для начала Эльвира Михайловна посоветовала мне съехать из гостиницы и сыскать квартиру в городе.

– Не то разоритесь у этого Яаскеляйнена, он с проезжающих, по слухам, три шкуры дерет, – сказала она. – У любой, самой жадной старушки комната дешевле, да еще и со столом.

– А кто такой Яаскеляйнен? – удивился я. – Неужто хозяин гостиницы? Так он финн?! Я бы скорей принял его за жителя южных наших губерний. Неужто бывают черноволосые и черноглазые финны?

– Среди жителей Похъёлы было много черноволосых, черноглазых и смуглых, – сказала Эльвира Михайловна, и глаза ее неприязненно сузились, но, увидав мое поглупевшее от изумления лицо, она рассмеялась чудесным, чарующим смехом. – В старинных карельских сказаниях Похъёлой называется северная часть Финляндии, Лапландия. Там издавна жили самые страшные и самые искусные колдуны.

«Ее превосходительство без ума от этих сказок!» – вспомнились мне слова казначея. Сердце мое заколотилось. Что и говорить, в этом слове – «Похъёла» – было что-то пугающее и безмерно волнующее. Совсем как в том ощущении, с которым я проснулся нынче ночью.

На самом деле это было предчувствие, случайно озарившее меня, и если бы я тогда дал ему волю…

Но этого не случилось.

Мы продолжали разговор о театральных делах, и я узнал, что любительские спектакли организуются, как в профессиональном театре: ежемесячно премьеры, никаких заминок или сбоев. Эта прелестная женщина держала театр в ежовых рукавицах. Нет, в самом деле, попробуйте-ка отказаться от роли, если она назначена вам ее превосходительством, или опоздать на репетицию, если расписание скреплено ее же подписью!

Я решился спросить, правда ли, что есть в Петрозаводске некий доморощенный драматург, который мечтает о постановке своих пьес.

– Ах, Карнович! – сделала очаровательную гримаску Эльвира Михайловна. – О да! Он носится с вариацией расиновской «Федры».

– Расин?! «Федра»?! – ужаснулся я, почему-то сразу вспомнив рассказы одного ветхозаветного старожила, который видал еще Екатерину Семенову в этой роли и доводил до истерического хохота всех желающих (и нежелающих!) слушать своими попытками изобразить ее в особенно патетических монологах.

– Да, вы не напрасно испугались, – вздохнула Эльвира Михайловна. – Правда, это весьма осовремененная версия «Федры» – она так и называется: «Новая Федра» – и, противу классике, зеркально отраженная, если так можно выразиться. Я имею в виду, что наш драматург изобразил Федру непреклонной и добродетельной супругой Тезея, ну а Ипполит, напротив, всячески домогается ее, а потом, не добившись своего, клевещет на нее – и погибает, проклятый Тезеем.

– Это весьма смело, – только и смог выговорить я, удивляясь, почему Эльвира Михайловна так покраснела. И вдруг я понял…

В образе неумолимой, добродетельной Федры Карнович изобразил ее прекрасное и неумолимое превосходительство, а в образе Ипполита – себя, влюбленного в нее!

По выражению моего сконфуженного лица Эльвира Михайловна поняла, что я все угадал, и с трудом удержалась от смеха.

– Сами понимаете, – сказала она с шутливой серьезностью, – что ничего подобного я допустить на сцену не могу. Конечно, моему мужу – а он весьма умен и прозорлив! – будет приятно узнать, что Федра любит немолодого Тезея, однако сознавать, что вокруг ее юбок, вернее, столы и инститы[1], безнаказанно увивается какой-то бесстыжий Ипполит, ему вряд ли будет приятно. За себя Федра не боится, зато участь Ипполита может быть печальной. Тезей, видите ли, покровительствует ссыльным… о, разумеется, не политическим… – в голосе Эльвиры Михайловны прозвучала брезгливость, – тем, кто слегка порастратился на казенный счет или впал еще в какие-то незначительные должностные грешки. Он устраивает их здесь на тепленькие местечки, скажем, Карновичу весьма уютно в роли заведующего канцелярией. И если у него недостает ума самому позаботиться о себе, мне приходится печься о том, чтобы Тезей не лишился хорошего работника лишь потому, что тот чрезмерно много о себе вообразил.

Я слушал Эльвиру Михайловну, восторгаясь ее насмешливым умом, ее очаровательной речью, столь не похожей на речь известных мне светских дам, – и в то же время прощался с последней надеждой привлечь ее внимание. Ах… не дай бог «чрезмерно о себе вообразить» – лишусь не только работы, но и ее общества!

Стыдясь, что не смогу скрыть волнения, я подошел в окну и уставился в парк, делая вид, будто некий шум, раздавшийся внизу, привлек мое внимание. К моему изумлению, там в самом деле происходило нечто странное. Из полосатой будки часового (такая будка стояла у ворот губернаторского парка) выскочил охранник с ружьем наперевес и преградил путь женщине в большом клетчатом платке, покрывающем ее чуть ли не до пят.

Она пыталась пройти, она показывала на дом, но солдат качал головой и норовил отогнать ее подальше.

– Что там происходит? Куда вы смотрите? – спросила Эльвира Михайловна, подходя ко мне и касаясь моего плеча пышным рукавом своего платья. Сладостный аромат коснулся моего обоняния… словно в тумане, смотрел я, как женщина внизу подняла голову и с мольбой уставилась на окна верхних этажей губернаторского дома, на то окно, за которым стояли мы с прекрасной и недосягаемой «Федрой»…

«Да ведь я видел эту самую девушку вчера в гостинице!» – мелькнула – нет, вяло, полусонно проплыла в моей голове мысль.

– Чего она хочет? – удивилась Эльвира Михайловна. – А ну-ка, отворите окно, господин Северный, я спрошу.

– Умоляю, называйте меня Никитою… Львовичем… – едва выговорил я, понимая, что ничего так не желал бы, как услышать свое имя из этих прелестных уст.

– Конечно, конечно, – уступчиво проговорила она, – да раскройте же окно!

Я схватился дрожащими руками за створки, однако они были накрепко законопачены и заклеены вощеной бумагою для тепла.

– Ах, не стоит, – разочарованно вздохнула Эльвира Михайловна. – Поздно, она уже убежала. Интересно, чего ей было нужно?

– Вам это и правда интересно? – спросил я с нежностью, пораженный ее великодушием по отношению к неизвестной девушке.

– Вы же должны понимать, – сказала она тоном капризного ребенка, – что жизнь наша здесь удивительно однообразна, поэтому радуешься самомалейшему развлечению.

Развлечению? Я вспомнил, с каким отчаянием рыдала вчера эта девушка, как только что рвалась в губернаторский дом, как отгонял ее ружьем солдат… ах, бедняжка мечтала получить помощь у женщины, для которой она и ее беды – всего лишь развлечение!

Итак, Эльвира Михайловна с ее равнодушием к живым людям и самозабвенной любовью к театру была совершенно такой же, как все виденные мною прежде высокопоставленные дамы, которые искали на сцене чужих, выдуманных страданий, потому что сами жили не страдая…

Сердце мое дало изрядную трещину. И Эльвира Михайловна, которая, как я потом узнал, обладала непостижимой чувствительностью, мгновенно почувствовала перемену в моем настроении. Она отошла от меня и официальным тоном сказала:

– А теперь, господин Северный, давайте поговорим о первом спектакле, который вы будете ставить. Мне бы хотелось, чтобы это было «Горе от ума» господина Грибоедова. Первая репетиция состоится завтра. Все актеры мною будут оповещены. Вы должны будете представить ваш план постановки.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – отчеканил я.

Наши дни

Алёна слетела по лестнице, распахнула дверь на улицу – и, суматошно оглядевшись, увидела метрах в двадцати приметную куртку. Однако ее обладатель удалялся весьма проворно. Алёна уже открыла было рот, чтобы закричать что было сил: «Данила!» – однако вовремя спохватилась, что имени его ей знать вроде бы неоткуда. Если парень заметил ее в магазине – а редко кто не замечал Алёну Дмитриеву, тем паче особи противоположного пола! – то запросто может догадаться, что дамочка подслушала его довольно-таки криминальный разговор. И тогда… читывали, читывали мы детективы, слава богу, в курсе, что происходит с теми, кто слишком много знал! Ни в какие опасные дела мешаться у Алёны охоты совершенно не было. Так что кричать она не стала, а молча кинулась догонять Данилу со всех ног, поскольку он уже подходил к перекрестку улиц Белинского и Ижорской, а на светофоре догорал красный. Время зеленого света здесь истекало очень быстро, а потом по Белинке вновь устремлялся ревущий поток. Вот перейдет Данила на ту сторону – и поминай как звали! Поэтому Алёна прибавила скорость. Однако она забыла о коварстве снега, скрывавшего нечищеные тротуары. И, понятное дело, поскользнулась, и, понятное дело, так и поехала-поехала-поехала, силясь сохранить свой эквилибр, как сказали бы французы, но этот самый эквилибр – штука весьма непостоянная и неуловимая, потерять его легко, а поймать ох как трудно… Вот и Алёна его потеряла – и упала бы непременно, когда б не налетела на пахнущую скипидаром спину Данилы.

Толчок был так силен, что парень пошатнулся и… и, видимо, тоже ступил на лед, потому что и его эквилибр оказался утрачен. В попытках поймать его Данила сделал странный кульбит, однако напрасно: все же грянулся в сугроб. Сбившая же его Алёна неведомым образом удержалась на ногах.

– Мать честная, – зло сказал Данила, глядя на нее снизу вверх, – держаться на ногах нужно!

Алёна удивилась такой самокритичности и сочувственно пожала плечами:

– Да с кем не бывает!

– Ничего себе, – сердито проговорил Данила, не без труда поднимаясь. – Да вы на меня налетели, как танк! Хоть бы извинилась!

В принципе он был прав, однако писательница Дмитриева – дама довольно злопамятная и ехидная, поэтому не преминула показать норов и с самым невинным видом ляпнула:

– Вообще-то я с вас беру пример.

Данила зыркнул удивленно:

– Это в каком же смысле?

Ничего себе! Так он даже не заметил, как недавно сбил в снег женщину, и не просто женщину, а даму, можно сказать, и не просто даму, а красавицу, писательницу, детективщицу, распутывательницу и запутывательницу… ну и все такое! Немудрено, что Алёна обиделась и обиду свою скрывать не стала:

– А припомните, минут двадцать назад вон там, на том перекрестке, вы сшибли в сугроб женщину с шестью сумками и даже не оглянулись?

– С шестью?! – ужаснулся Данила. – Нет, правда?! А вы уверены, что это я? Потому что под тяжестью шести сумок немудрено упасть и без посторонней помощи!

– Не обольщайтесь, – сухо сказала Алёна. – Она упала с посторонней помощью, а именно – с вашей. Вашу куртку ни с какой другой не перепутаешь. Это были вы!

– А вы что, теперь за нее, ну, за эту женщину, мне отомстили? – удивился Данила.

– Почему за нее? – удивилась и Алёна. – Если уж на то пошло, мстить мне следовало бы за себя, потому что это была я, но месть тут ни при чем, на вас я налетела совершенно случайно. Просто поскользнулась – ну и…

– Про то, что я вас сшиб на том перекрестке, вы прямо сейчас придумали? – хмыкнул Данила.

– С чего вы взяли?

– А где же ваши сумки? В снег закопали и побежали меня догонять? И что вы делали в «Видео»?

Ух ты, глазастый какой!

– Искала пылесборники для своего «Самсунга», – с невинным видом ответила Алёна. – Мне предлагали какую-то универсальную модель, но я решила уточнить номер моего пылесоса.

– И с такой скоростью помчались его уточнять? – хохотнул Данила.

– Вообще-то я гналась за вами, – решила прекратить это затянувшееся словоблудие Алёна.

– Ага, все же месть, – вздохнул Данила. – Или… что-то иное?

Вот наглец! Как заиграл глазом! Конечно, парень симпатичный, слов нет, и как раз в том возрасте, представители которого весьма чувствительны к чарам так называемых взрослых дам – а ведь Алёна, к слову сказать, принадлежит к их числу, – и отлично знает о том, что представители его возраста у взрослых дам весьма пользуются успехом, и в других обстоятельствах, может быть, Алёна с охотой поиграла бы с ним глазами, а может, и не только…

Но слишком уж он оказался самоуверен. Не вредно такого и обломить немножко.

– Конечно, иное, – улыбнулась наша героиня. – Вообще-то, я хотела спросить, как найти вашего брата.

Данила покачнулся, и Алёне показалось, что он сейчас снова упадет. Она даже схватила его за рукав, но он сам удержался на ногах и высвободился так резко, что теперь потеряла равновесие она. Но Данила даже попытки не сделал помочь прекрасной даме. Поэтому она довольно увесисто шлепнулась на то место, на которое обычно шлепаются все и для обозначения которого существует множество эвфемизмов. Данила быстро склонился к ней, однако совсем не для того, чтобы поднять!

Он с ненавистью глянул в Алёнины изумленные глазищи и выдохнул:

– Держись от меня подальше! И про брата моего даже думать забудь, если жить хочешь! Он из-за таких, как ты, в могиле лежит. Поняла, кретинка? Залезь в свой пылесос и сиди там!

И с этим совершенно несусветным пожеланием он ринулся через Белинку почти в ту самую минуту, когда зеленый сигнал светофора сменился красным и поток стремительно несущихся в обе стороны машин отрезал его от Алёны, сделав дальнейшее преследование невозможным.

Совершенно ошарашенная, она сидела на снегу и даже не слышала обращенных к ней сочувственных вопросов и восклицаний:

– Девушка, что с вами? Что вы сидите? Вы можете встать? Неужели она ногу сломала? Наверное, головой ударилась, не отвечает…

Последняя реплика достигла слуха Алёны, и она медленно закопошилась, пытаясь подняться. Несколько рук подхватили ее и поставили на ноги. Все же свет не без добрых людей!

– Вас проводить? – предложил какой-то темноглазый, смуглый, в черном куцем пальтишке.

– Спасибо, – качнула головой Алёна. – Ничего, я сама…

В темных глазах блеснуло разочарование, но сейчас Алёне было не до общения с противоположным полом. Хватит! Наобщалась только что! Пока довольно!

И она побрела в сторону дома, иногда оглядываясь, словно опасалась, что Данила вдруг да вздумает ее преследовать. При этом она прекрасно понимала, что Данила с крейсерской скоростью несется своей дорогой, иногда оглядываясь, словно опасаясь, что докучливая дамочка не пожелала залезть в свой пылесос и вдруг да вздумала его преследовать.

Ну, он мог быть спокоен по обеим пунктам! Алёна сейчас хотела только поскорей добраться до дому. Закрыться на все замки, задернуть шторы, забиться в любимое кресло, погасить верхний свет, включить бра и хорошенько все обдумать.

Дела давно минувших дней

На первую встречу со своей труппой и первую репетицию назавтра я отправился уже не из гостиницы Яаскеляйнена – еще с вечера я сменил место жительства и поселился у почтенной дамы по фамилии Паасилинна. Мне так понравилась эта фамилия, что я даже не хотел знать имени и отчества своей квартирной хозяйки. Впрочем, в этих краях принято обращение по фамилии.

Аити Паасилинна, то есть матушка Паисилинна, как мне велено было ее называть, с первой минуты нашей встречи отнеслась ко мне истинно по-матерински. Поселила она меня в большой, светлой, просторной комнате – в подобной я никогда не живал! А как госпожа Паасилинна меня кормила… По утрам кофе с густыми сливками, чудесное масло, горячие пирожки. На обед гусь, цыпленок, красная рыба из Онежского озера. Сытный ужин. Чай с вареньем и всяческим печеньем… За всю свою жизнь я не знал, что значит вкусно и сытно покушать, я еще никогда не имел ежедневного обеда, а тут – истинное пиршество гастронома. Вот это жизнь! «Но надолго ли?» – суеверно думал я, привыкший к превратностям судьбы.

Впрочем, ничто не предвещало беды. С труппой у меня с самого начала установились наилучшие отношения, народ подобрался истинно талантливый, иные по-любительски, а иные почти профессионально, и репетиции шли весьма слаженно, обещая успешную премьеру. Госпожа губернаторша на них присутствовала непременно.

Тут я должен кое в чем признаться. Хоть мне было предписано ее превосходительством представить план постановки, я этого плана не имел. Ведь я в жизни не пробовал себя в режиссуре! Но признаться в этом было никак нельзя, поэтому я усиленно пытался вспомнить единственную постановку «Горя от ума», которую видел. Но напрасно старался. Тогда я решил создать свои мизансцены.

Ох, фантазировал я, как мог! Помнится, однажды, когда репетировали второй акт, сцену обморока Софьи, я приказал исполнительнице:

– Падайте, Елизавета Петровна!

– Куда? – удивилась она. – Куда же падать?!

– Как куда? На пол, на ковер.

Она послушно и очень изящно упала. Чацкий опустился перед ней на колени, обмахивал опахалом, потом поднял с помощью Лизы и уложил на кушетку.

Всем очень понравилось! Но тут подал голос Карнович – тот самый несостоявшийся драматург, автор «Новой Федры». Надо сказать, что этот смазливый молодой человек с внешностью первого любовника единственный из всей труппы с первой минуты отнесся ко мне неприязненно, и неприязнь эта не проходила.

В нашем спектакле играл он Молчалина – томного и лживого. И вот он процедил, небрежно полируя ногти кусочком замши (это было его любимое занятие как в жизни, так и на сцене: дай ему волю, у него и Гамлет бы ногти полировал, читая свой знаменитый монолог!).

Итак, Карнович подал голос:

– Позвольте! Я москвич и много раз видел «Горе от ума» в Малом театре: там Софья падает в кресло.

Вся труппа уставилась на меня выжидательно. Я спиной чувствовал взгляд губернаторши, которая сидела в зрительном зале, в первом ряду партера. Этот взгляд ободрил меня, и я отрезал:

– Да, я знаю московскую постановку, но в Петербурге не так. Там Софья падает на пол, это считается очень оригинальным. Впрочем, если желаете, эту сцену можно разыграть и по-московски.

– Нет-нет! – звонко выкрикнула госпожа губернаторша. – Нет-нет, пожалуйста, давайте играть оригинально, по-петербургски!

Не могу описать, какой восторг переполнил мою душу в эту минуту, какую любовь я вновь ощутил к этой чудесной женщине!

Карнович поджал губы. Я почувствовал, что нашим отношениям никогда не наладиться. Но это меня ничуть не волновало! Главное было то, что Эльвира Михайловна, милая, чудесная Эльвира открыто приняла мою сторону!

В таком восторженном состоянии я пребывал до тех пор, пока мы не дошли до третьего акта – приема у Фамусова. Сначала все шло довольно стройно: гости один за другим выходили на сцену, как вдруг из зала вновь раздался мелодичный голос Эльвиры Михайловны:

– Никита Львович, а разве здесь не будет докладов?

– Каких докладов, Эль… э-э, ваше превосходительство? – изумился я.

– У нас всегда докладывают на балу о прибывших гостях.

Я пробовал было возразить, что нельзя ломать стихи классической пьесы Грибоедова вводными докладами без размера и рифмы, но губернаторша меня не слушала.

Пришлось уступить. И на репетиции, и на каждом спектакле на балу появлялся почетный слуга в ливрее (к слову сказать, это был настоящий лакей – из губернаторского особняка) и провозглашал:

– Пожаловали госпожа Горич. Князь Тугоуховский с супругой!

И так далее.

Наши дни

К сожалению, исполнить все задуманное не удалось, потому что позвонил Дракончег.

Это была, с позволения сказать, плотская слабость писательницы Дмитриевой. В смысле, был, потому что означенную слабость Алёна питала только к персонажам мужского пола.

На самом-то деле его звали Александром, но Алёна предпочитала называть своего милого друга Дракончегом, потому что они оба были Драконами согласно восточному гороскопу, правда, далеко не одногодки. Алёна родилась на свет гораздо раньше своего любовника. Впрочем, они оба ничуть не смущались. Их привязывало друг к другу неодолимое влечение, утоление коего доставляло обоим немалое наслаждение. Ради этого Дракончег частенько, под разными благовидными и неблаговидными предлогами, смывался из дому (он был женат) и бросался к своей легкомысленной подруге. Правда, в последнее время что-то изменилось в их отношениях… причем не к лучшему. Да нет, не охладели они друг к другу, но если раньше это была восхитительная взаимная страсть без всяких обязательств и попреков, то теперь эти самые попреки вдруг стали практически постоянными. И дело состояло не только в том, что Дракончег был патологически ревнив к каждому встречному и поперечному столбу, а поскольку он практически мало что знал о жизни своей подруги (она женщина загадочная и таинственная во всех отношениях), ревность отягощалась вечной неизвестностью: где она, что с ней, вернее, кто… Этого мало. Дракончег вдруг начал упрекать Алёну за ту неодолимую тягу, которую к ней испытывал! И если прежде его песнопения на тему почти наркотической зависимости от ласк нашей героини были полны восторга и умиления, то теперь в них все чаще и чаще сквозило нескрываемое раздражение. Алёна еще помнила время, когда была отчаянно, до одури влюблена (отнюдь не в Дракончега), и уж ее-то наркотическая зависимость от некоего молодого человека по имени Игорь была вообще сродни безумию, но помнила она также злость на себя и почти ненависть к Игорю, которые охватывали ее, когда всеми силами она пыталась забыть его, освободиться от его власти над ней. Теперешнее поведение Дракончега напоминало Алёне ее тогдашнее. Получалось, он тоже хочет освободиться? Но почему? Влюбился, что ли, в кого-нибудь и тяготится старой связью? Но Алёна никогда не обольщалась мечтами о нерушимой верности Дракончега и просто старалась не думать о его жене, с которой он еженощно, а то и днем – и не единожды, при его-то темпераменте! – спит. Семья семьей, а секс на стороне некоторым мужчинам просто необходим, это Алёна с помощью Дракончега усвоила очень хорошо. И некоторые женщины, в мужья которым достаются подобные ему секс-машины, должны, строго говоря, благодарить ненавязчивых любовниц, с которыми их неугомонные мужья порою тешат свою плоть: ведь не всякая жена готова беспрестанно удовлетворять потребность своего мужа в оголтелом, разнузданном сексе и давать ему не только удовлетворение, но и пресыщение – хотя бы на некоторое время.

Судя по некоторым случайным обмолвкам Дракончега, жена его была чудесной женщиной, но холодноватой в постели. Может быть, просто потому, что притомилась исполнять свои супружеские обязанности. Ну а Алёна Дмитриева холодноватой не была, вот уж нет, – может быть, просто потому, что супружеских обязанностей не исполняла по причине отсутствия супруга, – а оттого всякое свидание с Дракончегом было сладостным забвением для них обоих, бурным утолением плотского голода. И вот, оказывается, это стало раздражать Дракончега. С некоторых пор ночных свиданий Алёна ждала чуть ли не со страхом, как, впрочем, и звонков, потому что упреки типа «ты превратила меня в сексуального наркомана» сыпались и по телефону.

Однако сейчас голос Дракончега звучал весьма миролюбиво и нежно.

– Не получится сегодня, – сказал он печально. – Она сегодня в ночь работает, а бабуля заболела, за ребенком некому присмотреть, если я уеду.

Свою жену Дракончег называл только «она», а ребенка – только «ребенком». Алёна даже не знала, сын у него или дочь, не знала, как зовут «ее», где она работает. У обоих не имелось ни малейшего желания углубляться в детали его семейной жизни.

– И завтра тоже не получится, – продолжал он. – Завтра работаю я.

– Ночью? – изумилась Алёна. – Вроде бы после десяти вечера алкоголем теперь не торгуют.

Дракончег работал в какой-то крупной виноторговой фирме и был занят по горло с утра до вечера.

– Да я новую работу нашел, дополнительную, – пояснил он. – Помнишь, на курсы ходил?

Было дело, он как-то обмолвился насчет каких-то курсов, но, как всегда, ни сам, ни Алёна в детали вдаваться не стали.

– И вот завтра первый день, вернее, первая ночь моего дежурства. Работаю ночь через две.

– С ума сойти! – ужаснулась Алёна. – Так ты теперь практически не сможешь из дому вырваться!

– Да как-нибудь, – уклончиво ответил Дракончег, и вдруг Алёна подумала: а может, эту новую ночную работу он нашел – или вообще придумал!!! – именно для того, чтобы не оставалось времени на свидания с ней? Алёна обидчива и нетерпелива, Дракончег это прекрасно знал, она не потерпит пренебрежении к себе, запросто даст ему от ворот поворот… а что, если он именно этого хочет? Сам разорвать их связь не в силах, вот и возложил это на ее хрупкие женские плечи? Ну…

– Ну, завтра я тоже не могу, – со всем возможным равнодушием сказала Алёна. – У моей подруги день рождения, мы идем в ресторан.

– В какой? – насторожился Дракончег.

– Да вроде бы в «Визард».

– А ты что, не знаешь?

– Знаю. Я же говорю – в «Визард».

– Нет, ты говоришь – вроде бы!

– Ну, просто так сказала. В «Визард», в «Визард», а тебе-то что?

– Да совершенно ничего, – небрежно отозвался Дракончег. – Ресторан хороший, музыка и еда отличные, но мужской стриптиз там хреновый.

Ага! Алёна невольно улыбнулась. Кажется, Дракончег снова в своем репертуаре.

– Ну что ж, – подлила она масла в огонь со свойственным ей ехидством, – мужской стриптиз – это интересно. Если ты лишил меня удовольствия видеть, как раздеваешься ты, буду смотреть, как это делает другой красавчик.

– Не сомневаюсь, что тебе только это и нужно, – хмыкнул Дракончег. – Наверное, ты бы с удовольствием поглядела, как раздевается тот парень, рядом с которым ты так интимненько сидела в снегу на перекрестке Белинки и Ижорской.

– Что? – изумленно воскликнула Алёна. – А ты откуда… а ты как… а ты почему…

– Мимо проезжал, – хихикнул Дракончег.

– И что не вышел, не протянул мне руку помощи?

– Ну, я не один ехал, это раз, а во-вторых, тебе и без меня хорошо было. Ну ладно, чао.

И Дракончег отключился.

Алёна с сомнением посмотрела на трубку. Все это как-то странно… Интимненько сидела в снегу… мимо проезжал… не один ехал… Разговор не просто как с чужим – как с опостылевшим человеком. А впрочем, Алёне, видимо, пора смириться с тем, что это несколько затянувшаяся страница ее жизни должна быть перевернута. Сколько длится их связь? Года три? Ну, не рекордный срок, конечно, однако достаточно долго. Пора, как говорится, кончать. А делать это следует вовремя. Супругам нужно расставаться до того, как они начали швырять друг в друга сковородками, а любовникам – до того, как они начали швырять друг в друга пошлыми мещанскими оскорблениями. А поскольку они уже где-то на подступах, значит…

Алёна вздохнула, и во вздохе этом таилась немалая печаль. Прелестный выдался роман, а как любовник Дракончег просто невероятен. Разумеется, она не станет проливать о нем слез, у нее, как у карточного шулера, – запасная карта в рукаве, всегда имелся в запасе другой кавалер, но все же… все же!

Чтобы не печалиться, она решила уснуть. Однако Дракончег не вылетал из головы. Тогда Алёна попыталась утешить себя мыслями о том, что случается всегда то, что должно случиться. Но это как раз не помогло, а еще пуще опечалило. Тогда Алёна покрепче зажмурилась и начала придумывать новый роман. Это, как всегда, подействовало безотказно – сон мигом налетел и унес ее в свои зачарованные края. Только в самую последнюю минуточку, уже за пределами яви, она успела вспомнить о Даниле, о том, что намеревалась обдумать эту странную историю, но все, поздно, Алёна спала.

Дела давно минувших дней

Этим же днем случилось происшествие, положившее начало той цепи непонятных случаев, которые выковала для меня судьба. Впрочем, начало-то было положено еще в мой первый же вечер в Петрозаводске…

Да не суть важно.

Итак, репетиция «Горя от ума» прошла успешно, всеми (за исключением Карновича, да и бог с ним!) было признано мое право ставить такие мизансцены, какие мне заблагорассудится. Мы начали расходиться, я задержался на крыльце, беседуя с очень милой и приветливой актрисой-любительницей Елизаветой Петровной Ивановой, дочерью здешнего преподавателя математики в мужской гимназии, и с «героем» Василием Васильевым, из ссыльных политических, очень представительным и талантливым человеком, которому, конечно, только из-за этого таланта и дозволено было войти в труппу: он некогда был на вторых ролях в Самаре и считался здесь почти профессиональным актером. Даже не признаваясь себе в этом, я тянул болтовню в надежде, что вот-вот выйдет Эльвира Михайловна. И дождался-таки! Она вышла в прелестной белой шубке, улыбнулась нам всем, потом взглянула на меня… в этот миг крикнули, что санки ее превосходительства готовы…

Мне показалось, она хотела что-то сказать кроме простого «прощайте, господа, до встречи завтра», но удержалась, кивнула и начала спускаться. Я кинулся подать руку… вышедший вслед за нею из театра Карнович попытался опередить меня, мы столкнулись и оба грохнулись к ногам владычицы наших сердец.

Она засмеялась, вслед за ней и Елизавета Петровна. Мы кое-как поднялись со скользких ступенек, потирая ушибленные бока и глядя на друга по-волчьи… и вдруг из-за санок выскочила какая-то женщина. Я сразу узнал этот клетчатый платок, эту голову с необыкновенно светлыми, соломенными волосами.

– Hyvд emдntд apua! – крикнула она на непонятном языке. – Oma vauva kuolee!

– Что она говорит? – удивился я.

– Не понимаю, – пожал плечами Васильев. – Я здешнюю речь почти не понимаю. «Hyvд emдntд» – это вроде добрая госпожа. А дальше не знаю.

– Еще не хватало эту тарабарщину знать, – фыркнул Карнович.

– «Добрая госпожа, помогите! Мой ребенок умирает!» – вот что она сказала, – перевела Елизавета Петровна. Я не удивился, что она поняла слова незнакомки: еще накануне репетиции она обмолвилась, что прожила в Петрозаводске всю жизнь, и среди местных жителей у нее были друзья.

Эльвира Михайловна, которая все это время молча смотрела на девушку, вдруг кивнула и двинулась к ней. В первую минуту мне показалось, что она тоже не поняла слов и ждала перевода, но тут же услышал ее голос, звучавший очень спокойно и ласково:

– Ei tarvitse itkeд. Kerro kaikki. Autan sinua.

– Ее превосходительство говорит: «Не надо плакать! Я помогу тебе. Расскажи мне все!» – прошептала Елизавета Петровна.

– Госпожа губернаторша знает по-фински?! – изумился я.

– Да, ее учил друг моего отца и очень удивлялся ее памяти и способностям, – сказала Елизавета Петровна.

Эльвира Михайловна и девушка-финка говорили очень тихо, и, хотя всем хотелось знать, о чем идет речь, все считали неловким к ним приближаться.

Наконец девушка согнулась в поклоне, таком низком, что показалось, будто она хочет упасть Эльвире Михайловне в ноги, но губернаторша ее удержала и крикнула:

– Ефрем Данилыч!

Кучер соскочил с козел и приблизился:

– Чего изволите, ваше превосходительство?

– Голубчик Ефрем Данилыч, – сказала губернаторша, – свези эту девушку – ее зовут Синикка Илкка – к господину Леонтьевскому и передай, что я велела с ней поехать к ней домой и сделать там все, что потребно, с тем же прилежанием, как если бы он ради меня старался.

– Антон Никодимович Леонтьевский – доктор, который губернаторскую семью пользует, – прошептал Карнович с видом посвященного. – Ну и ну, сколь же милостива ее превосходительство к недостойным!

Елизавета Петровна и Васильев что-то пробормотали одобрительное, а я не мог исторгнуть из своей груди ни звука. Дай я себе волю, мог бы только что-то невразумительно-восторженное прокричать.

Как я мог ее осуждать, как я только мог! Судить надо по делам, а не по словам, и сейчас Эльвира Михайловна, прекрасная, несравненная Эльвира делом доказала, что достойна даже не любви, а обожания. Впрочем, сделала она это по доброте душевной, доказывать ей было некому, не мне же, глупцу ничтожному!

Губернаторские санки увезли девушку, которая все еще плакала, но теперь – от радости.

– Ну вот, господа, – сказала Эльвира Михайловна, пожимая плечами и улыбаясь, – теперь я принуждена идти домой пешком. Какой ужас, верно?

Мы все расхохотались, и она первая – прежде всего потому, что до губернаторского дома оставалось какая-то осьмушка версты[2], и, понятное дело, путь этот проделывался губернаторшей в санках исключительно заради важности.

– Так или иначе, кому-то из вас придется меня проводить, – задумчиво сказала Эльвира Михайловна. – Кто возложит на себя эту тягостную обязанность?

При этих словах выражение у нее было самое комическое.

Мы расхохотались и все разом шагнули вперед.

– Ну нет, не люблю гулять толпой, – усмехнулась Эльвира Михайловна. – Скажите, Никита Львович, вас не очень затруднит со мной пройтись?

Я просто обомлел и от нежданно свалившегося на меня счастья – она избрала меня! – и слова не мог молвить.

– Кажется, Северный колеблется, – насмешливо сказал Карнович. – Дозвольте мне, Эльвира Михайловна!

А! Так ему тоже дозволено называть ее запросто?!

Ревность ожгла меня, точно кнутом, и заставила сдвинуться наконец с места.

– Нет! Я не колеблюсь! – выкрикнул я, рванувшись вперед. – Просто ошеломлен оказанной честью. Позвольте предложить вам руку, ваше величество… то есть ваше превосходительство!

Эльвира Михайловна покраснела и улыбнулась при моей обмолвке, а Карновича отчетливо перекосило.

– Я бы хотела поговорить с вами о следующей постановке, – сказала Эльвира Михайловна. – Есть такая пьеса господина Шпажинского «Чародейка». Она чуть не во всех театрах идет, я читала и наслышана. Что бы нам ее не поставить? Чем мы хуже? А впрочем, пойдемте, – она взяла меня под руку. – Прощайте, господа.

Мы пошли. Один раз я оглянулся. Елизавета Петровна с Васильевым тоже удалились, однако Карнович все еще стоял на крыльце театра и смотрел нам вслед.

Больше я не оглядывался, но еще долго – мы шли очень медленно! – чувствовал его взгляд спиной.

– Кажется, – тихо сказала Эльвира Михайловна, – я сослужила вам дурную службу. Карнович весьма злопамятен.

– Да что мне Карнович! – хвастливо усмехнулся я, а потом вдруг, словно голову потеряв, спросил нескромно: – А что, у него есть основания быть злопамятным?

– Не более того, что он себе возомнил, – твердо сказала Эльвира Михайловна, и я почувствовал себя счастливым. – Карнович – человек с фантазиями… как, впрочем, и все творческие люди.

Я воспринял это как предостережение, и эйфорический восторг мой несколько спал. Я постарался переменить опасную тему:

– Вы необыкновенно добры к этой бедной девушке. Отчего она кинулась к вам? Разве здесь нет врачей, кроме вашего личного доктора?

– Отчего же, есть. Есть повивальные бабки, знахарки, фельдшер, есть доктор в больнице. В прошлом, прежде чем получить в наследство от дяди гостиницу и сделаться ее хозяином, был фельдшером, к тому же очень умелым, и известный вам Яаскеляйнен. Насколько я знаю, он и сейчас иногда втихаря практикует. Беда в том, что все они – финны. А потому ни за что не хотят лечить ребенка бедняжки Синикки.

– Как-то странно. Она ведь тоже финка.

– В том-то и беда, – вздохнула Эльвира Михайловна. – Она финка, и она грешна… у нее ребенок от родного брата.

Наши дни

Зоя – так звали Алёнину подругу, у которой был день рождения, – позвонила с утра пораньше. Она знала гениальную рассеянность нашей героини и сочла необходимым напомнить: вечеринка состоится именно сегодня, не завтра или послезавтра, а сегодня! Прибыть следует к восьми часам вечера в ресторанчик «Зергут», который находится на улице Ванеева, чуточку не доезжая до Кардиоцентра.

– Ага, конечно, я помню, – кивнула Алёна, но вдруг спохватилась: – Как «Зергут»? Вроде же был «Визард»?

– Алёна, ты опять все перепутала, – сокрушенно вздохнула Зоя. – Какой «Визард»? Мы с самого начала собирались в «Зергут»! Это очень приличный пивной клуб.

«Пивной клуб?!» – чуть не возопила наша героиня, которая ненавидела пиво, но вовремя прикусила язык: дареному коню… и все такое.

– Я помню, что ты терпеть не можешь пиво, – хихикнула догадливая Зоя. – Но вино там тоже хорошее. А мясо – только что поджаренное прямо на твоих глазах…

Алёна усмехнулась невыносимым приколам русского языка, но углубляться в любимую лингвистику не стала, просто дала слово, что ничего не перепутает и ровно в восемь будет в «Зергуте», простилась с Зоей – и очень кстати вспомнила, что на день рождения надо приходить с подарком.

Глупо, конечно, но Алёна многие дела оставляла напоследок. Повелось это с тех времен, как она, еще в студенчестве, готовилась к экзамену в последнюю ночь. Да так и осталось пожизненно: романы свои она тоже дописывала в последние часы и даже минуты, зная, что там, в Москве, в любимом издательстве «Глобус», ее уже поминает злым, громким словом редактор, у которого срывается план из-за несобранной, ленивой, необязательной писательницы Дмитриевой…

Алёна подумала, что искать подарок – это вам, товарищи, не романы писать, надо подойти серьезно. Зою она очень любила – и за ее лучшие, как принято выражаться, человеческие качества, и за то, что она была, так сказать, личным косметологом Алёны Дмитриевой, которая свою уникальную красоту лелеяла весьма трепетно и не жалела на это никаких денег – в тех пределах, понятно, какие ей отпускали издатели. Зоя была женщина практичная и романтичная враз. Ну, практичные подарки ей всегда дарят Коля с Надей, старинные друзья семьи, а вот романтичные оставались как бы привилегией писательницы Дмитриевой. А что может быть романтичней красивой бижутерии? Да ничего!

Алёна мысленным взором окинула окрестности. В «Клеопатру» идти нет совершенно никакой охоты, вдруг нарвешься на неприятную продавщицу, как ее там звали… Раиса Федоровна, кажется. О, в «Шоколаде» на втором этаже есть отличный отдельчик бижутерии в стиле Сваровски, только еще лучше! Алёна мигом собралась, прикинула время – вполне можно успеть сбегать на шейпинг, потом поискать себе какую ни есть новенькую одежонку для выхода в свет – мероприятие для нашей героини отнюдь не частое! – и на возвратном пути зайти в «Шоколад» за подарком, – и выбежала из дому.

Первое, что она услышала, войдя в зал, был вопрос Анжелы:

– Ну что, нашли свой браслет?

Ну вот, разве тут забудешь…

Хотела Алёна того или нет, но воспоминания об этой загадочной истории не шли из головы и изрядно отравляли удовольствие от любых занятий. Следовало смотреть на монитор, следить за тем, как правильно отводить в сторону ногу, чтобы на бедрах не образовывались ужасные «уши», а Алёна вместо этого (может, потому, что никаких «ушей» у нее отродясь не водилось нигде, кроме как на законном месте, в смысле на голове) оглядывалась, прикидывая, как мог свершиться странный и совершенно уму непостижимый обмен. Следовало смотреть на монитор, следить за тем, как правильно поднимать ногу назад, чтобы усиленно работали ягодичные мышцы, а Алёна вместо этого (может, потому, что с означенной частью тела у нее тоже было все вполне очаровательно) косилась на лица женщин, которые махали ногами и руками, неотрывно глядя на мониторы. Неужели кто-то из них?..

В общем, сказка про белого бычка. Она была бы, возможно, даже забавной, если бы не гибель ювелира. В какие же игры заигрался симпатичный парень? Данила говорил что-то о каких-то золотых побрякушках. Может быть, левый товар мастырили, а потом пускали в продажу? Скорее всего, так и есть. «Золотые побрякушки» – это, наверное, какие-нибудь цепочки, серьги, браслеты…

Браслеты! Ну снова, хочешь не хочешь, а думается: зачем, зачем, зачем был подменен Алёнин браслет? И ведь им занимался погибший ювелир… Правда, смастырить там ничего было просто невозможно, кому надо латунь подделывать, однако…

Просто совершенно ничего не шло в голову, никакой догадки, кроме того, что жил на свете маньяк, собиратель «волосатиков», и до того мечтал иметь в своей коллекции камень с золотистыми волосами Венеры, что в лепешку разбился ради того, чтобы заменить его на бороду Магомета.

Всякое бывает. Вообще тут много о чем было подумать… и Алёна думала, думала…

Внезапно какой-то ужасный звук, воющий и скрежещущий, раздался над ухом. Алёна вздрогнула, замерла, прижав к груди сумку… изумилась, почему у нее в руках сумка, когда идет тренировка, и обнаружила, что находится уже не в спортзале, а на улице, а точнее, в центре проезжей части одной из самых шумных и буйных магистралей: Большой Покровской, но не той части, которая проходила по историческому центру города и была непроезжей, а той, что выше площади Горького и изрезана четырехполосным трафиком. И вот сейчас этот непростой трафик замер, чтобы писательница-детективщица Алёна Дмитриева не лишилась жизни в дорожно-транспортном происшествии. Ужасные звуки были не чем иным, как визгом тормозов и ревом клаксонов, которыми водители прокомментировали ее гениальную рассеянность.

Ведь получилось что? Она, балда такая, настолько утонула в своих мыслях, что даже не заметила, как закончилось занятие, как она переоделась (не забыв, заметьте, надеть часы и пресловутый браслет с бородой Магомета!), вышла из шейпинг-зала и направила свои стопы, куда глаза глядят… вернее, ничего перед собой не видя, повинуясь, наверное, инстинкту, который ведет в темноте птиц… если птицы вообще летают по ночам, конечно. Ну и куда же привел ее этот самый инстинкт?

Алёна поскорей добралась до тротуара и попыталась сориентироваться во времени и в пространстве. Если со временем дело обстояло еще так-сяк (после окончания тренировки минуло каких-то десять минут), то насчет пространства все не выглядело так уж благостно. Оказывается, Алёна сейчас стояла на перекрестке улиц Большой Покровской и Крупской (ну да, а как же обойтись в Нижнем Горьком без Надежды Константиновны!), а впереди, на расстоянии небольшого квартала, простиралась улица Арзамасская.

«Я, в общем, адреса точно не знаю, но это почти как раз на пересечении Арзамасской и Крупской. Там напротив перекрестка тропинка между домами, как бы к Ильинке ведет. Проедешь во дворы – ну и второй дом налево, главная примета – чердачное окошко досками перезаколочено, первый этаж», – вдруг вспомнилось ей.

Батюшки-светы! Это место, которое Константин описывал Даниле в магазине. Ну а Алёна Дмитриева здесь зачем? Какая неведомая сила привела ее сюда? Может, та штука, которая называется интуицией и которая у нашей героини сверх неприличия развита? Правда, срабатывает она порой весьма некстати, вот как сейчас, например. Притащиться к заброшенным улицам, заваленным просевшими, неуютными сугробами, к этим скопищам старых-престарых домишек, до которых еще не добралась вездесущая рука городских бизнесменов, делающих колоссальные деньги на строительстве, – притащиться, даже не ведая, по какой причине…

Ну ладно, раз уж пришла, надо ситуацией воспользоваться. Времени до вечеринки вагон и маленькая тележка, чтобы и здесь прогуляться, и в магазины зайти.

Алёна «прогулялась» по тропинке, о которой говорил Константин. Это оказалась вовсе даже не просто тропинка, а, как явствовало из единственной таблички, переулок Клитчоглоу. Кто такой этот Клитчоглоу, чем знаменит, почему в честь него понадобилось называть переулок, да еще такой крохотулечный, Алёна не имела ни малейшего представления, да и не слишком была этим озабочена. Может, очередной пламенный революционер, а может, и нет.

Она с особым вниманием поглядела на второй дом налево, с забитым чердачным окошком. Именно на нем, кстати, и висела табличка с названием. Дом как дом, под стать собратьям своим, утонувшим в дворовых сугробах, столь же мифологической, почти нереальной вышины, как и уличные. Из сугробов торчали невзрачные сараюшки и бесколесный, с выбитыми окнами «пазик». Сиденья его были завалены снегом – так же, впрочем, как и крыши домов, и навесы над дверьми и над входами в подвалы. Конец зимы – картина вообще не вдохновляющая, особенно в серый денек, особенно когда ветерок пробирает, но здесь, в этом не то городском, не то деревенском уголке, носившем на себе отчетливое клеймо бытовой заброшенности и общей социальной усталости, совсем уж уныло. Неудивительно, что Алёна поспешила уйти восвояси, пока не промочила ноги. А шанс такой имелся – то и дело она съезжала с наскольженной тропинки в рыхлые предвесенние сугробы и проваливалась в них чуть не по колени, а однажды едва не угодила ногой в низенькое, почти утонувшее в снегу окошко: виднелась только верхняя его часть. Недовольно колыхнулась грязно-белая, в тон сугробам, занавеска, прикрывавшая окно до половины – и в этой, с позволения сказать, хоромине кто-то обитал! – но Алёна успела смыться прежде, чем занавеска отдернулась и появилась физиономия возмущенного хозяина. Можно себе вообразить, каким лексическим запасом он будет оперировать – в таких-то декорациях! Да, если вспомнить женщину, о которой говорил Константин, надо быть в самом деле очень скупой, патологически, чтобы обитать здесь, имея хорошую квартиру в хорошем районе. Тут все не просто заброшенное, но даже какое-то криминальное… хотя можно представить, как великолепно цветут в мае эти старые, покривившиеся груши и яблони да эта полуобломанная сирень (сирень, как известно, чем сильней ломаешь, тем это ей больше на пользу), как щедро вьется летом по серым щербатым заборам хмель и какие невероятные золотые шары и космеи буйно желтеют и розовеют там и сям, притулившись к полинялым дощатым стенам!

Космея – любимейший цветок писательницы Дмитриевой, и, вспомнив это, она устыдила себя за чистоплюйскую рафинированность: ведь ее детство прошло именно в таких двориках, и росла она почти что в таком доме, как этот, с проржавевшей трубой, заколоченным чердаком и неприветливым оконцем в полуподвале. И точно так же прислонялась к стене дома огромная, высоченная береза… Так что все на свете относительно, подумала Алёна и выбралась наконец на тротуар, где смогла вытряхнуть снег из ботинок, а потом пошла дальше, так и не поняв, зачем, собственно, шарахалась по сугробам и что в них хотела найти. То, что Данила и его покойный брат ввязались в дурную, опасную историю, понятно было и без экскурсии по переулочку между Арзамасской и Ильинской улицами!

Конечно, все это вполне тянуло на сюжетные ходы для будущего романа, и Алёна потихоньку начала их придумывать, пока шла к трамвайной остановке. Хотя о левой торговлишке золотишком и о левой же его добыче не писал в отечественной литературе только ленивый, начиная с господина Мамина-Сибиряка. Ну и борзые перья детективщиков не миновали эту тему. Так что… может, лучше про что-нибудь другое написать, а, Алёна Дмитриева?

Всю дорогу, пока трамвай вез ее по Ильинке, потом по Пискунова, потом по Большой Печерской, а потом по улице Белинского к торговому центру «Шоколад», Алёна пыталась придумать это самое другое, иной сюжет. И даже что-то такое начало наклевываться в бурной реке ее фантазии… но немедля сорвалось с крючка, а говоря попросту, мгновенно вылетело у нашей писательницы из головы, чуть только она вошла в «Шоколад» и занялась священным делом шопинга.

На самом деле это занятие наша героиня терпеть не могла. В этом смысле – да и во многих других – она была нетипичной женщиной. Покупала лишь то, что было четко нужно: туфли – значит, туфли, платье – значит, платье, бижутерию – значит, бижутерию. Правда, бижутерию она покупала и непланово, без необходимости: это было проверенное средство улучшения настроения, причем неважно, себе или в подарок, вот как сейчас. В проверенном отдельчике на втором этаже «Шоколада», где раньше не единожды приобретались и серьги, и браслеты, и красивейшие заколки (он назывался «Бижу»), Алёна отыскала для Зои несусветной красы черно-зеленый плоский кулон на черной же плоской цепочке, на миг пожалела, что он один такой (здесь все было уникальное, в единственном экземпляре), но тут же подумала, что для любимой подруги ничего не жалко, пусть единолично украшает себя, – и отправилась за платьем для себя. Хоть платья имели место быть во множестве бутиков «Шоколада», Алёна шла конкретно в «Имидж», где продавалась очень хорошая, хотя и довольно дорогая французская одежда. Да-да, именно французская! И ей, частой посетительнице Парижа, удавалось покупать в «Шоколаде» вещи, которые не попадались на глаза в столице Франции. Штука в том, что в парижских магазинах слишком большой выбор, глаза разбегаются… а здесь вещи собраны все вместе – и как-то очень удачно.

Сказать по правде, раньше Алёна была убеждена, что эти «французские модели» шьются в Одессе, на Малой Арнаутской улице, или, может, в подмосковной Малаховке, или в каком-то подобном средоточии «французских фирм». И пальто – то самое, которое носила сейчас, коричневое такое, типа тонкой, очень легкой дубленочки с капюшончиком, – она хоть и купила за исключительную красоту, но насчет «made in France» очень сильно сомневалась – до той самой минуты, пока не увидела дамочку в точно таком же, один в один, пальтеце, переходящей бульвар Осман аккурат в том месте, где он соединялся с бульваром Итальянцев в столь любимой Алёной столице Франции. Строго говоря, каждая женщина, которая встретит другую в такой же одежде, как ее, вынуждена брать пример с Джины Лоллобриджиды и Элизабет Тейлор, которые оказались в аналогичной ситуации давным-давно, в Кремле, на приеме у Хрущева, и делать хорошую мину при плохой игре, но Алёна никакую такую мину не делала, а хохотала от души, привлекая к себе внимание улыбчивых французских мужчин, всегда готовых разделить с красивой женщиной смех, разговор, обед, танго, прогулку и постель. И с тех пор она свято верила, что в «Имидже» собраны вещи самые что ни на есть французские, а потому ничтоже сумняшеся выложила восемьдесят евро (в рублевом эквиваленте, конечно) за маленькое черненькое трикотажное платьице с воротником-стоечкой и длинными рукавами, скромное, почти смиренное, но так очаровательно подчеркивающее все неоспоримые выпуклости и вогнутости фигуры нашей героини, что это смирение было паче гордости. Правда, оно было коротеньким, много выше колена, из тех, которые теперь носят или с лосинами, или с узенькими брючками. И то, и другое в гардеробе Алёны имелось. Однако ей показалось, что суровая простота платья требовала также и некоего украшения, чего-нибудь вроде длинных бус или эффектного ремня. Длинные бусы в коллекции Алёниных украшений отсутствовали, однако она видела подходящую нитку искусственного черного жемчуга в отделе бижутерии, где давеча был приобретен подарочный кулон, а потому прямиком направилась туда. Она купила бусы – и заметила браслет из точно таких же жемчужин. Вздела его на запястье, чтобы примерить, и тут продавщица сказала:

– Ну надо же, только что здесь была женщина с точно таким же браслетиком! Скажите, пожалуйста, где они продаются, я бы тоже такой купила.

– В «Клеопатре» на площади Горького, – автоматически ответила Алёна, кладя на прилавок жемчужины. – Но знаете, говорят, там было всего два таких: один купила я, а другой…

– А другой, значит, та женщина, – понимающе кивнула продавщица, и только тут до Алёны дошло, о чем вообще речь идет. Получалось, что продавщица только что видела даму, которая подменила пресловутый браслет! И носит его, имеет такую наглость!

С другой стороны, зачем еще меняла, как не для того, чтобы носить?

Нет, неужели удалось-таки напасть на след?!

– Какая она из себя? – отрывисто спросила Алёна. – Куда пошла?

Видимо, очень уж она на этот след ретиво напала – девушка даже струхнула слегка и дрогнувшим голосом спросила:

– А вам зачем?..

Алёна мигом приняла самый миролюбивый вид.

– Ужасно глупая произошла история, – сказала она с очаровательным смешком. – Я хожу в шейпинг-зал, и вот однажды там в раздевалке или в душе мне каким-то образом заменили браслет. Нечаянно, конечно, я понимаю. У меня раньше вот этот «волосатик» был без черного пятнышка, а теперь с черным. Ну и мне хотелось бы свой вернуть, только я никак не могла ту женщину найти, а теперь, кажется…

– Я тоже в шейпинг-зал хожу, – сказала девушка. – На улице Горького, знаете, где бывшая фабрика «Восток». А вы в какой?

– На Воровского, – ответила Алёна. – Неподалеку от Средно́го рынка.

– А, я туда разик заглянула, но там какой-то зальчик тесный, да и вообще, питерская программа мне не нравится. Но не о том речь. Не понимаю, как можно было нечаянно поменять браслеты, если у них камни разные, – мигом обнаружила продавщица самую серьезную прореху в Алёниной версии, и наша героиня сочла уже, что все потеряно, однако девушка сказала: – Наверняка она нарочно их подменила, вот свинство, да? Конечно, идите за ней скорей, может, удастся заставить вернуть! Вон она стоит. Видите? Вон, под эскалатором. В коричневую куртку одета, а рядом с ней молодой человек в пальтушке в «дрипочку».

Алёна глянула восхищенно. Она обожала всякие такие словечки, но найти в наше время человека, который употребляет для пестрых вещей название «в дрипочку» – это практически нереально, и при том говорит не «в пальто», а «в пальтушке»! А тут… самая обыкновенная девица, волосы длинные, белые, сама востроносенькая такая, глазки голубенькие, на бейджике имя: «Сюзанна…» Блондинка до мозга костей, как сказала бы великая Агата Кристи, и, казалось бы, словарный запас у этой Сюзанны должен быть не больше, чем у людоедки Эллочки. А поди ж ты!

Будь у Алёны время, она непременно поговорила бы с девушкой: вдруг она еще что-нибудь этакое сказанет, – но сейчас счет шел на секунды, а потому Алёна только шепнула: «Спасибо огроменное!» – улыбнулась признательно и побежала к эскалатору.

Женщину в коричневой куртке она увидела сразу. Высокая, темноволосая, лет сорока пяти, может, чуть больше. Выражение смугловатого скуластого лица было таким озабоченно-неприязненным, а губы, быстро произносившие слова, так зло кривились, что ее можно было бы принять за мамашу, которая делает выговор сыну-двоечнику, тем паче что «молодой человек в пальтушке в дрипочку» по возрасту явно годился ей в сыновья и вид имел самый виноватый. Алёна сначала глянула на него лишь мельком, но тут же посмотрела внимательней. Да ведь это не кто иной, как менеджер из «Видео» Константин!

А он тут каким боком?! Ну ладно, мир тесен до безобразия, это общеизвестно. Константин Алёну вообще не интересует. Главное – его собеседница. Как быть-то? Подойти и попросить: «Дама, позвольте взглянуть на ваш браслетик, а то есть подозрение, что вы мой стырили, а свой подкинули!» Радикально, но неконструктивно. Сама Алёна на такой вопрос только плечами пожала бы и ушла восвояси. Нужно поступить как-то неожиданно… что-то такое сделать, чтобы спровоцировать замешательство этой воришки…

Ага!

Алёна скользнула пальцами по запястью, нащупала застежку своего браслета и с самым деловым видом направилась вперед. Проходя мимо дамы в коричневой куртке, Алёна слегка тряхнула рукой, и браслет послушно соскользнул вниз и упал как раз между дамой и Константином.

– Ой! – воскликнула Алёна. – Кошмар, да что же это он все время спадает? Просто беда. Надо бы его к ювелиру отнести, пусть бы уменьшил.

Она молотила что в голову взбредет, а сама в это время не сводила глаз с женщины. И что же?! Ничего! В ней, как выразился бы некто Пушкин, даже бровь не шевельнулась, не сжала даже губ она! То есть лицо ее осталось совершенно равнодушным, она лишь мельком глянула на браслет – и тут же снова уставилась на Константина.

Алёна немедленно почувствовала себя невероятно глупо. Махнула, понимаешь, правым рукавом, как та Царевна-лягушка, но вышло никакое не озеро, а натуральный семипудовый пшик.

Пришлось нагнуться, поднять браслет и, бросив еще один испытующий взгляд на даму (столь же нерезультативный, как первый), пойти прочь. И неведомо, чем бы кончилась описываемая нами история, как развивались бы события дальше, кабы Алёна не оглянулась еще раз и не увидела лица менеджера Константина, который смотрел ей вслед с откровенным ужасом. Впрочем, встретившись с Алёной глазами, он тут же зевнул с деланым равнодушием, однако впечатление складывалось такое, будто парень подавился собственным страхом.

Алёна сделала вид, будто ничего не заметила, однако вместо того, чтобы пойти к выходу из магазина, как собиралась сначала, она плавно свернула в отдел, который занимала благоухающая на все лады «L’Ԑtoile», и сделала вид, что ее ничто не интересует, кроме полок, которые занимала продукция «Barberry Weekend». Сделать такой вид ей было ничуточки не трудно, поскольку духи эти – ее любимые. Покосившись на даму и Константина, она увидела, что они продолжают разговор, и выскользнула из магазина через другую дверь. Здесь Алёна остановилась под прикрытием стойки, за которой невероятно длинноногая девица в зеленой форме, покачиваясь на невероятно высоких каблуках, вернее, каблучищах, раздавала всем желающим – а преимущественно нежелающим! – флаеры какой-то туристической фирмы.

Алёна выдернула из кармашка сумки мобильный телефон и быстро сфотографировала странную пару. Услышав щелчок камеры, рекламная девица так вздрогнула, что чуть не свалилась со своих невообразимых каблучищ, поэтому Алёне пришлось поддержать ее под руку, а чтобы хоть как-то компенсировать стресс, она выхватила из ее рук сразу несколько флаеров – и была такова.

Выбежав из дверей «Шоколада», Алёна быстро перешла на другую сторону улицы Белинского и свернула во дворы красных кирпичных многоэтажек. Здесь она остановилась и посмотрела на снимок. Константин оказался запечатлен как-то однобоко – в том смысле, что стоял к Алёне в профиль. Но он мало интересовал нашу героиню. А интересовала ее дама в куртке, и лицо той, по счастью, получилось очень хорошо.

Алёна удовлетворенно кивнула. Если отпечатать снимок и показать в шейпинг-зале, кто-нибудь из тренеров эту особу непременно вспомнит. На тренировку невозможно попасть, не оставив своих паспортных данных администратору. Узнав их, Алёна найдет эту особу, предъявит ей браслет и спросит наконец, зачем он ей понадобился. А также потребует обмена ценностями, чтобы восстановить, так сказать, историческую справедливость.

И еще какая-то мысль мелькнула… что-то связанное с этим выражением ужаса на лице Константина… но тут Алёна случайно взглянула на часы и обнаружила, что уже шесть. А ей нужно еще голову вымыть, собраться, накраситься и доехать до «Зергута»! И цветы, не забыть про цветы!

Все, теперь не до расследований и дознаний. Пора бегом бежать!

И она в самом деле побежала домой, ни о чем больше не думая, кроме как о заботах нынешнего вечера, ибо довлеет дневи злоба его… ну и, само собой, не заметила человека, который, сначала таясь, а потом открыто, даже нагло пошел за ней до самого дома и посмотрел, в какой подъезд вошла наша рассеянная героиня…

Единственное, чего он не мог узнать, – это номер квартиры Алёны, однако внимательным взглядом он засек, в каком окне вспыхнул свет вскоре после того, как она вошла в подъезд. Может быть, это была ее квартира, может быть, нет, но человек не сомневался, что выяснит это доподлинно, и очень скоро.

Вслед за этим он вышел из двора и отправился своим путем.

Дела давно минувших дней

– Господи Боже! – вскричал я, как громом пораженный. – Какой же это ужас…

– Конечно, – грустно кивнула Эльвира Михайловна. – Особенно потому, что ни девушка, ни ее возлюбленный не знали, кто они. Согрешили по неведению.

– Как же это может быть? – недоверчиво спросил я. – Петрозаводск – небольшой город, можно сказать, городишко, здесь все друг друга знают…

– Да вот так вышло, – объяснила Эльвира Михайловна. – Раймо Турккила – крестник матушки Паисилинна, у которой вы сняли комнату. У его отца была большая семья, и после того, как дети осиротели, потеряв обоих родителей разом, их раздали в другие семьи. Кого-то, в основном мальчиков, взяли близкие и дальние родственники, а двух крошечных девочек удочерили богатые и бездетные люди из Гельсингфорса. Раймо вырос в деревне, а потом, уже повзрослев, переехал к матушке Паисилинна и нанялся на работу к брату своей покойной матери, своему дяде, – Яаскеляйнену. Девочками были Синикки и ее младшая сестра. Им дали другую фамилию – Илкка. Они больше не виделись со здешней родней. Сначала все шло хорошо, но год назад госпожа Илкка и младшая девочка умерли, и Синикки осталась на попечении приемного отца. К несчастью, он оказался порочным человеком и воспылал к девушке нечистыми чувствами. Она и на мой женский взгляд весьма хороша, – грустно сказала Эльвира Михайловна, – а мужчины перед такими и вовсе не могут устоять. Даже если девушка ведет себя прилично и скромно, мужчины этому не верят и пытаются вовлечь ее во грех. Ханжи говорят, что на таких девушках лежит проклятье, они сами виновны в своей судьбе. Но Синикки воспротивилась и однажды тайно бежала из Гельсингфорса. У нее было немного денег, оставленных ей покойной госпожой Илкка, и она кое-как, на перекладных, добралась до Петрозаводска. Первым делом отправилась к госпоже Паисилинна. На беду, та уехала навестить заболевшую сестру в ближнее село. Раймо же парень непутевый, хоть и красивый, ударился в загул. Сутками пьянствовал невесть где, бросив дом, а потом являлся и отсыпался, не обращая внимания на то, что дверь нараспашку. Вот в такую минуту в дом и вошла Синикки. Увидав, какой беспорядок царит кругом, она принялась наводить чистоту, изредка поглядывая на спящего. Догадывалась ли она, что это ее родной брат? Думаю, нет. Она знала, что Раймо живет где-то в деревне… В это время проснулся Раймо. Повторяю, он необыкновенно хорош собой, сущий Леминкайнен или Куллерво из «Калевалы». «Калевала» – это свод прекрасных сказаний, – пояснила Эльвира Михайловна. – Я в восторге от них… Кроме того, Синикка пошла внешностью в отца, а Раймо – в мать, он темноволосый и темноглазый. Они совершенно непохожи друг на друга. Итак, Раймо проснулся, увидел красавицу, которая мыла пол, и решил, что это служанка его тетки. Он спросил, как ее зовут. «Синикка Илкка», – ответила она. Раймо совершенно забыл о существовании сестры, а новой ее фамилии не знал. Он поддался чарам Синикки, а она поддалась его чарам. Они согрешили… и только потом, начав расспрашивать другу друга о семьях, поняли, что они брат и сестра.

– Какая трагическая история! – сказал я. – И что же было с ними дальше? Герои романа ушли бы в монастырь, узнав правду! Или покончили бы с собой.

– В «Калевале» они поступили именно так, – кивнула Эльвира Михайловна. – Там есть один трагический герой – Куллеро, сын Калерво. Он соблазнил сестру, не зная, кто она… девушка утопилась сразу, а он через некоторое время, отомстив своим врагам, покончил с собой на том же месте, где совершилось его грехопадение.

Он пришел к тому лесочку,

На ужасное то место,

Где он деву опозорил,

Обесчестил дочь родимой.

Калервы сын, Куллервойнен,

Юноша в чулочках синих,

Рукояткой меч втыкает,

Глубоко вонзает в землю,

Острие на грудь направил,

Сам на меч он повалился,

Поспешил навстречу смерти

И нашел свою кончину.

Так скончался этот юный,

Куллерво погиб бесстрашный,

Такова кончина мужа,

Смерть несчастного героя[3].

Я в изумлении уставился на свою спутницу:

– Вы так хорошо знаете эти местные сказки, что читаете их наизусть?!

– Это не просто сказки – это величественный эпос, на мой взгляд, не менее значительный, чем сказания «Эдды» или «Одиссея». Просто в «Калевале» больше внимания уделено обычным людям, а не божествам, от этого он и кажется приземленным и простым людям несведущим. Они ведь и русские сказки презирают оттого, что в них речь идет об Иванах-царевичах и даже об Иванушках-дурачках, а не о каком-нибудь там Чернобоге, Белбоге или Моране!

– А кто такие Чернобог, Белбог и Морана? – наивно спросил я.

– Древние славянские божества, – чуть усмехнувшись, ответила Эльвира Михайловна, и я почувствовал себя полным невеждой… я ведь если и знал о Троянской войне, то лишь благодаря оперетке Оффенбаха «Прекрасная Елена», а об античных богах лишь понаслышке, что же говорить о славянских?!

Эльвира Михайловна мгновенно ощутила мое смущение и перевела разговор:

– Впрочем, я отвлеклась и не рассказала вам, что было дальше с Раймо и Синикки. Вернулась госпожа Паисилинна – и разразился ужасный скандал. Однако во всем винили бедняжку Синикки. Раймо с помощью крестной и своего дяди Яаскеляйнена уехал в Петербург, нашел там работу. А Синикки осталась. В Гельсингфорс она не могла вернуться – боялась своего приемного отца. Сняла жилье на окраине, у спившейся старухи, и в положенное время родила сына. Благодаря тому, что у нее еще оставались деньги, она не пропадает с голоду, но сейчас ребенок болен, и ни один из финских врачей, фельдшеров или знахарей не хочет ей помочь. Она пошла к русским докторам, но и те отказали – думаю, просто потому, что несведущи в болезни. Мне кажется, у ребенка дифтерит, там нужна трахеотомия, и, если ее не сделать вовремя, дитя погибнет неминуемо. Леонтьевский – очень умелый доктор. Он сделает трахеотомию, и дитя будет спасено.

– Вы так хорошо обо всем знаете, даже и о медицине! – воскликнул я восхищенно.

– У меня был сын, который слишком поздно попал в умелые руки Леонтьевского, – после паузы тихо сказала Эльвира Михайловна. – Он сделал трахеотомию, но ребенок уже не мог бороться со смертью… Меня успокаивали, а один здешний знахарь, старый лапландец – один из жителей Похъёлы, – чуть заметно улыбнулась она, – даже уверял, что грех вырывать из лап смерти обреченных, что, выжив, они невольно несут на себе отпечаток зла и причиняют зло людям… Это было десять лет назад, но это горе невозможно забыть. Я буду счастлива, если ребенок Синикки останется жив благодаря моим стараниям. Умоляю вас только об одном – молчите о моем горе. Об этом не знает никто, кроме вас. Я доверилась вам – не обманите же моего доверия.

Я смотрел на нее, как на божество, плача ее слезами… откуда нам с ней было знать, что в словах старого лапландца крылось зерно смертоносной истины?!

Наши дни

Зоя оказалась некоторым образом права, когда сказала, что мясо будут готовить буквально на глазах посетителей ресторана. Тот столик, за которым сидели ее гости, был втиснут между стенкой и кухней – открытой кухней с открытыми печами, на которых непрестанно готовилось мясо, так что сухой жар просто выжигал чувствительные Алёнины глаза, и без того измученные экраном компьютера, на который она пялилась большую часть своего времени. Алёна немедля пожалела, что купила платье со стойкой и длинным рукавом. В такой горячей обстановке больше подошел бы невесомый топик со столь же невесомой юбкой. Чтобы несколько охладиться, приходилось пить как можно больше холодного, чудесного розового вина, которое самым приятнейшим образом напомнило Алёне, как она однажды выпила вот такого же чудесного вина во французской деревушке, и это потянуло за собой совершенно невероятные приключения, из которых она, конечно, выпуталась с обычным блеском, да еще и преступление, совершенное в старинном шато, мимоходом распутала…[4]

Она все время порывалась узнать, как вино называется, однако мешала «дискотека восьмидесятых», которая безудержно кипела и бурлила вокруг. Давненько рафинированная эстетка Дмитриева, которая из всей музыки в мире признавала только аргентинское танго, балеты Чайковского, «Жизель» Адана да еще несколько оперных и балетных мелодий, не отрывалась так безудержно под самую что ни на есть незамысловатую попсу. Вообще вечеринка казалась очаровательной во всех отношениях. Точно так же по-детски, вернее, по-юношески, веселились и другие Зоины гости, уже упоминавшиеся Коля с Надей, у которых с Алёной сразу же возникли самые дружеские отношения. Дело в том, что… мир до безобразия тесен, об этом уже не единожды говорилось и не единожды будет сказано! – дело в том, что сын Нади и Коли, Олег, был одним из лучших в Нижнем Горьком преподавателей аргентинского танго, которым страстно увлекалась Алёна, а потому она относилась к Олегу с превеликим пиететом и говорила о нем с придыханием и обожающим блеском в глазах, что не могло не быть приятно его родителям. Словом, застолье, перемежающееся тостами в честь Зои – а она заслуживала куда большего количества комплиментов, чем то, которое было высказано нынче вечером, хотя оно было воистину бессчетным! – и песнями-плясками, было на своем пике, когда объявили начало развлекательной программы.

Мужчины – Зоин Валера и Надин Коля – тотчас состроили самые равнодушные гримасы и вообще старательно демонстрировали, что им всякая там программа совершенно до лампочки. Однако это не осталось не замеченным женщинами, которые обменялись презрительно-понимающими улыбками. В самом деле, понять вспышку возбуждения очень просто – никакой не бином никакого Ньютона, в самом-то деле! Программа начиналась с выступления стриптизерши.

Вышла она вся такая одетая, можно сказать, закутанная в роскошный, пурпурный с седым мехом плащ, в высокой меховой шапке, сапожищах на каблучищах (Алёна вспомнила давешнюю рекламную девицу… ну, та на таких подпорках и стоять бы не сумела, а эта еще и танцевала, и там были не только каблучищи, но и платформа!), а потом постепенно на ней остались только сапоги и чисто условные стринги. Наверное, потому, что писательница Дмитриева – просто воинствующая натуралка, она не находила в теле этой блондинки (ну а как же!!!) совершенно ничего соблазнительного (грудь и попа плосковаты, да и вообще тощевата), однако стриптизерша оказалась классной акробаткой. Что она вытворяла на шесте, уму непостижимо! Впрочем, судя по напряженным взорам мужчин, они наслаждались не только ее мастерством, но и тем, как она классно раздвигала ноги. Надя и Зоя поглядывали на своих благоверных снисходительно и периодически заговорщически перемигивались.

«Черт, какие они терпимые! – подумала Алёна. – А я бы, наверное, не смогла видеть, как мой мужчина таращится на эту голую дуру!»

Она попыталась вспомнить бывшего мужа, Михаила Ярушкина, разлука с которым когда-то привела ее в такое ужасное отчаяние… правда, очень ненадолго… и решила она проблему утешения самым что ни на есть приятнейшим способом…[5]

Нет, пожалуй, даже начни Михаил немедленно расстегивать штаны при виде этой девки, Алёну это ничуть не взволновало бы. Но если бы тут оказался Дракончег… А если Игорь? Нет, Игорь – это тоже прошлое. А вот Дракончег…

«Угомонись! – холодно приказала она себе. – Ну что за чушь! Дракончег – настоящее, которое постепенно переходит в категорию прошлого. Ваш роман иссякает… и давно пора, между прочим, потому что у вас никогда не было будущего. Ты не имеешь никакого права его ревновать, он тоже… Право ревновать! Как глупо звучит. Нет, не столь уж глупо. Пожалуй, узы брака не только обременяют людей множеством обязанностей, но и дают некие права. К примеру, если бы Зоя и Надя начали сейчас тубасить своих благоверных по макушкам, это никого не привело бы в шок, даже и самих благоверных. А все благодаря пресловутому праву на ревность, даже на публичную! А вот если бы рядом со мной сидел Дракончег и пожирал бы глазами эту дешевку и я вдруг закатила бы скандал… ну или просто выказала бы свое недовольство, можно себе представить, какое это вызвало бы возмущение – и прежде всего у него!»

Бурные и, как принято было выражаться в позабытые совковые времена, продолжительные аплодисменты заставили нашу героиню очнуться от своих мыслей. Она оглянулась на соседей. Валера и Коля аплодировали совершенно упоенно, а дамы продолжали заговорщически переглядываться и перемигиваться. Казалось, они что-то такое знают… некую тайну… выражаясь фигурально, они словно бы знали тайну некоей свиньи, которую намеревались подложить мужьям!

– Сейчас мы еще немного потанцуем, – объявил ведущий вечера, – а потом развлекательная программа будет продолжена.

– Господи, опять это… – с тоской вздохнула Алёна.

– Это, да не совсем! – торжествующе провозгласила Зоя. – Сейчас будет мужской стриптиз!

Ах вот оно что… Теперь понятно, какую такую тайну и какую свинью дамы имели в виду!

Мужчины переглянулись озадаченно, а Алёна вспомнила, как Дракончег сказал, будто в «Визарде» хреновый мужской стриптиз. А здесь, интересно?

Обычно мужчины проявляют куда больше фантазии, чем женщины, когда встают на тяжкий путь стриптизерства. Во времена оны Алёна знавала одного, который являлся в образе викинга, и другого, эксплуатировавшего образ пионера-ленинца[6].

Это было весьма завлекательно. Таковыми оказались и более близкие знакомства с этими молодыми людьми. А интересно, каким полетом фантазии блеснет здешний удалец-молодец? В каком образе предстанет? «Чем ныне явится? Мельмотом, космополитом, патриотом, Гарольдом, квакером, ханжой – иль маской щегольнет иной?» – подумала Алёна, отдав дань Пушкину (у которого, не сомневайтесь, господа, можно найти цитату на все случаи жизни, даже, как видите, на случай мужского стриптиза), и направилась в туалет, чтобы потом, когда начнется сеанс, не отвлекаться на насущные потребности.

Однако не она одна оказалась столь умной, и пришлось минут десять подождать, пока иссякнет очередь веселых подвыпивших дамочек, с возбуждением обсуждавших предстоящий стриптиз, словно голого мужика в жизни не видели. В результате Алёна на начало действа опоздала – вышла из туалета, когда в центре зала уже стоял некто в черном просторном плаще с капюшоном, смиренно склонив голову.

«Монаха будет изображать, что ли? – хихикнула наша героиня. – И бичевать себя власяницею по выступающим частям тела, коими вершится плотский грех?»

Возвращаться на свое место было уже поздно, ну что же, отсюда тоже хорошо видно. Правда, два каких-то необычайно толстых мужика, на ходу застегивая ширинки (ну а как иначе, это ж национальная русская черта!), вышли из мужского туалета и встали как раз перед Алёной, ну и ладно, если смотреть между ними, ничего не укроется от глаз.

– Золотой бой! – раздался усиленный микрофоном голос ведущего. – Встречайте!

Раздались аплодисменты. Заиграла музыка. Это был Рихард Штраус – «Что говорил Заратустра», бессмертная мелодия, известная чуть ли не всем телезрителям благодаря не менее бессмертному «Клубу знатоков». Под ее невообразимые звуки Золотой бой сбросил свой монашеский плащ и остался в золотом комбинезоне, облегающем его с головы до ног так плотно, как хорошая тонкая перчатка облегает руку, а чулок – ногу. Ткань подчеркивала все выпуклости и вогнутости его тела – великолепного, хотя и чрезмерно атлетичного, пожалуй. Скажем, у него были слишком мощные ноги, по мнению Алёны.

«Ну и что? – тут же сказала она себе. – У Дракончега тоже очень мощные ноги, но это его совершенно не портит!»

Алёна вообще обладала высокоразвитым чувством справедливости.

Музыка изменилась, и Алёна еле сдержалась от смеха, потому что теперь это был бессмертный хит «Виа Гры» «Поцелуи». Ну да, это самое – «Чем выше любовь, тем ниже поцелуи». Между прочим, очень пламенная песенка. И, чувствовалось, она не хило так зажигала и Золотого боя, и публику, потому что, когда он начал вдруг высвобождаться из своей золотой кожи, проделывая сложнейшие акробатические трюки и все больше обнажая могучее тело, в зале раздался восторженный женский визг.

Без золотой оболочки парень оказался еще сильнее и привлекательней.

«На Дракончега похож, – мечтательно подумала Алёна. – И тоже достоинства – дай боже…»

Золотой бой между тем остался только в золотом бандаже, который прикрывал что-то ну о-о-очень внушительное, и двинулся на поиски жертвы. А как же, все стриптизеры ведь непременно должны выдернуть в круг какую-нибудь красотулечку и поделать с ней всякие возбуждающие движения, на зависть ее подругам и на ярость мужу, буде он случится.

Однако Золотому бою не везло – ни одна девушка не отвечала на его призывы.

«Может, решиться и составить ему компанию? – подумала Алёна. – Ну до чего же он на Дракончега похож, что-то удивительное! Приятно будет с таким поиграть!»

Она только собралась раздвинуть в стороны загораживающих ее мужиков и выйти на простор речной волны, сиречь танцпола, как вдруг к Золотому бою подскочила… Зоя!

Маленькая, удивительно пропорциональная, кругленькая, словно наливная вишенка, с прекрасными, яркими, карими глазами и улыбчивым, зовущим ртом, с роскошным бюстом и красивыми ножками, смелая, раскованная, восхитительно артистичная – отличная партнерша для высоченного и сильного Золотого боя.

Ух ты, как он обрадовался! И что он только не вытворял с храброй и отважной красоткой! Народ просто ревел от восторга. Все, кто сидел в дальних концах зала, выбежали из-за столиков, чтобы лучше видеть, и сгрудились вплотную к танцполу. На каждом женском лице восхищение красавцем Золотым боем мешалось с завистью к Зое, которая непрестанно пребывала в его объятиях, ну а на каждом мужском лице восхищение Зоей мешалось с откровенной радостью оттого, что это не его жена там мелькает стройными ножками, туго обтянутыми колготками, не ей задирают юбку, выставляя напоказ беленькие кружевные трусики и не с ее плеч спускают платье, чуть ли не обнажая грудь, на которой черно-зелеными искрами мерцает необычайно красивый кулон.

Но Алёна не видела ни кулона, ни Зои. Она не сводила глаз с Золотого боя, и одна мысль не давала ей покоя: почему он так необыкновенно похож на Дракончега?!

Та же фигура, то же тело – уж это тело она знала если не как свое собственное, то почти не хуже. Чуть золотистая, гладкая кожа без единой родинки, эти руки с длинными пальцами аккордеониста, эта ноги, эта форма головы… Да как может один человек до такой степени походить на другого? Фантастика, просто фантастика!

Она понимала, что Дракончег никак не мог здесь оказаться, что это полный бред, но все же еле удерживалась от того, чтобы не ринуться на танцпол и не сорвать с него маску. И впервые в жизни смотрела на Зою зло, ревниво, неприязненно, если не сказать больше…

Наконец вакханалия окончилась. Все ужасно веселились, и только на двух лицах улыбки казались приклеенными: на лице Валеры, Зоиного мужа, и на лице Алёны. Причем оба изо всех сил старались показать, что они в таком же восхищении, как прочая публика.

Снова начала буйствовать дискотека восьмидесятых, все вышли в круг и начали переминаться с ноги на ногу, потряхивая разными частями тела – в зависимости от их подвижности. Валера с унылым видом качался в сторонке и вдруг подскочил к высоченной – метра полтора в высоту, ну разве что чуть меньше! – винной бочке, стоявшей торчком, и залез на нее. И принялся танцевать там – одинокий, с озлобленным выражением, со скорбно сжатыми губами.

– Валерик, ты что? – хохотала Зоя. – Ты там зачем?!

Алёна, к примеру, очень хорошо понимала, что с Валериком и зачем он там. Его обида и ревность, которым он – как человек цивилизованный! – не мог дать выхода, несмотря ни на какие свои неоспоримые права, требовали уединения и возвышения над хохочущей толпой и над женой, которая… которая… которая!!! Короче, все ясно. Пусть это немножко похоже на то, как если бы ревнивый, покинутый дикарь взобрался на пальму, чтобы поведать джунглям свою печаль-тоску, но Алёна понимала его. Потому что сама чувствовала нечто подобное.

Тот голый парень не имел права быть так похожим на Дракончега! Никакого права не имел!

– Валер, помоги мне! – крикнула она и протянула вверх руку. Через мгновение Валера втянул ее на вершину своей пальмы. Растрепанные головы колыхались у их ног, словно макушки диковинных тропических растений. И они принялись танцевать вдвоем – яростно и ревниво, почти не замечая друг друга, поглощенный каждый своими мыслями. Нетрудно догадаться, о чем думал Валера: лелеял небось планы страшной мести «жене-распутнице», понимая в глубине души, что ей все сойдет с рук, как всегда. Ну а Алёна думала о Дракончеге. Говорил, что пошел на ночную работу, говорил, что ходил на какие-то курсы, говорил, что этим вечером занят, пристально интересовался, в какой именно ресторан идет Алёна, и презрительно отозвался о качестве мужского стриптиза в «Визарде»… оценивал это качество как профессионал?! Неужели…

Не может быть, что бы это был он! Или может?..

Да все может быть на свете, Алёна это точно знала!

Внезапно ее словно толкнуло что-то.

Оглянулась – и в дверях зала увидела Золотого боя, снова закутанного в плащ. Лицо его по-прежнему прикрыто маской. Казалось, он смотрел прямо на Алёну…

Тотчас повернулся и ушел. Исчез. Словно испугался.

«Да что я мучаюсь, дура?! – решительно подумала Алёна. – У них там, куда он пошел, наверное, всякие приватные помещения. Нужно пойти туда разыскать его, спросить… увидеть… и убедиться, что это не Дракончег! И я сразу успокоюсь!»

Что с ней будет, если она убедится, что это все же Дракончег, Алёна предпочла не прогнозировать.

Музыка кончилась, Валера слез с бочки и помог спуститься Алёне, все вернулись к столу.

– Девчонки, давайте выпьем за наших мужей! – провозгласила Зоя, которая, конечно, отлично понимала, что творится с ее дорогим. – За Валеру и Николая! Лучше их нет никого на свете, мы с ними так долго живем, что не раз могли в этом убедиться.

Надя с воодушевлением поддержала тост, Алёна тоже радостно чокнулась с Валерой и Колей. Приятно было видеть, что согласие и гармония возвращаются в компанию. Но до гармонии было еще далеко.

Сделав вид, что ей снова потребовалось в места не столь отдаленные, она с извиняющейся улыбкой выскользнула из-за стола и поспешила к той двери, в которой только что мелькнул Дра… Тьфу, тьфу, нет, конечно, не Дракончег, этого не может быть!

Выйдя, она оказалась на лестничной площадке и, воровато оглянувшись, начала пониматься по ступенькам. Собственно, наверное, можно было бы и спуститься, но это была дорога в гардеробную и на выход из ресторана, а Алёна рассудила, что вряд ли полуголый и босой Золотой бой в своей хламиде отправится на пешую прогулку по морозцу.

Один пролет Алёна преодолела довольно резво, но потом ее остановил чей-то голос.

– Спасибо, я все понял, – услышала она. – Но я все же завтра туда наведаюсь, и пропади оно все пропадом.

Алёна насторожилась… определенно не голос Дракончега, однако все же он странным образом казался знакомым.

– Тогда зачем ты мне сказал, что у нее встреча завтра в девять вечера, если так уж обо мне беспокоишься? Ты же знаешь, что я туда обязательно пойду. Зачем тогда говорил? Не пойму я тебя, Костя… надо же все-таки иногда мужчиной быть, а не прокладкой на каждый день!

Алёна не успела должным образом восхититься образностью выражения, как человек умолк и его шаги удалились.

Она взбежала выше и оказалась в узком коридорчике, уходящем за поворот. Здесь было пусто. Алёна увидела две двери: на одной надпись – «Туалет», на другой – «Артистическая».

Ишь ты, какие тонкости! Обычно артисты шоу в таких заведениях переодеваются в самых жалких закутках, а здесь – артистическая! Впрочем, не факт, что там, за дверью, не тот самый жалкий закуток, написать-то, как известно, можно все, что угодно.

Из-за двери доносился женский голос, перемежавшийся смешками: женщина рассказывала что-то, чрезвычайно ее веселившее. Иногда слышался мужской хохоток – низкий, снисходительный. Алёна собралась приникнуть ухом к двери, чтобы уловить в нем знакомые, а лучше – незнакомые нотки, но сердце так колотилось, что невозможно было не только слушать, но и дышать.

– Что с вами? – раздался рядом мужской голос.

Алёна испуганно обернулась.

Судя по голосу, это тот человек, который только что говорил по телефону. Голос по-прежнему кажется знакомым, да и лицо тоже. Где Алёна могла видеть этого высокого парня с серыми глазами и четкими чертами лица? Его щеки были чуть тронуты щетиной, волосы растрепаны, и это придавало ему добродушный вид.

– Что с вами? – повторил он, глядя как-то странно.

Ну и вид у нее, наверное… Надо взять себя в руки, но что-то не получается.

– Ничего, – слабо выговорила она, пятясь от двери и с ужасом представив, как она сейчас откроется и выйдет Золотой бой, а может, Дра… – Извините, вы здесь работаете? – кое-как спросила Алёна.

– Нет, – качнул парень темноволосой головой. – Здесь работает моя сестра, я за ней приехал. Она… – И замялся, и Алёна вдруг поняла, что его сестра – та самая блондинка-стриптизерша.

Они совершенно не были похожи, но Алёна все же догадалась, и парню это, видимо, стало понятно, потому что он вдруг покраснел и сказал резко, словно защищаясь:

– Ну и что? Она скромная девушка. А это только работа!

Алёна подумала, что если эта скромная девушка окажется в одной запертой комнате с Дракончегом, она одномоментно перестанет быть и скромной, и девушкой, мигом снова потеряла голову от ревности и спросила сдавленным голосом:

– Скажите, а вы знаете, как зовут того… ну, Золотого боя?

– А что? – удивился парень.

– Ну, он похож на одного моего знакомого, и я…

Алёна хотела сказать это как ни в чем не бывало, но голос предательски дрогнул, и она снова умолкла.

– А вашего знакомого как зовут?

– Александром, – буркнула она.

– А, нет, – равнодушно сообщил парень. – Золотого боя зовут Виктором. Так что не волнуйтесь.

Чувство облегчения было таким острым, что Алёна на миг онемела и остолбенела. Послышались шаги, и парень встревоженно прошептал:

– Слушайте, идите, а то они тут прямо бесятся от злости, если посторонние сюда заходят, еще вызовут охрану, зачем вам проблемы? – И, схватив Алёну за руку, он повлек ее к лестнице.

Она, все еще обессилевшая от облегчения, послушно и медленно начала спускаться, когда позади раздался голос:

– Привет, Данила. За Мариной приехал? Сейчас я ее позову.

Алёна так и замерла.

Данила!

Боже ты мой, да вот почему его голос и лицо показались знакомыми! Это Данила… ну, брат ювелира, язычник, обладатель расписной куртки! Алёна видела его только вчера, но мельком и по большей части в темноте, а сегодня на нем не было знаменитой куртки, да и скипидаром не пахло, вот она его и не узнала. А он, интересно, ее узнал?

Да вряд ли… Он вообще Алёниного лица вчера не видел, да и в капюшоне она была…

Хорошо, что не узнал. Иначе решил бы, что перед ним профессиональная выслеживательница молодых красивых парней. Вчера за ним гонялась по сугробам, сегодня в закоулках «Зергута» разыскивает какого-то Александра…

А впрочем, не наплевать ли вообще, узнал ее Данила или нет и что он о ней подумает? Главное, что Золотого боя зовут Виктором, что он не Дракончег!

Как легко стало на сердце, какими глупыми показались все подозрения, каким чудным сделалось настроение!

В это самое мгновение один человек набрал некий телефонный номер и, дождавшись ответа, произнес:

– Я позвонил.

– Отлично… – промурлыкал женский голос. – И как? Что он сказал?

– Сказал, что придет.

– Ну вот и отлично, – снова промурлыкала женщина. – А что ты злой-то такой, а? Все хорошо! Вернее, завтра в девять все будет хорошо. Данила нам все отдаст, и ты будешь свободен. Чао, дорогой. До связи!

В трубке раздался гудок. И тот человек был совершенно уверен, что женщина отключилась. На самом деле это был всего-навсего звуковой сигнал. Женщина довольно часто им пользовалась и немало полезного услышала от своих собеседников, уверенных, что их уже никто не слышит, можно свободно выражать свои чувства прежде, чем выключить телефон. Она не ошиблась и на сей раз. Тот, кто ей позвонил, свои чувства тоже выразил, да еще как бурно!

– Тварь паршивая! – прошипел он. – Данила тебе все отдаст! Как бы тебе на нем зубы не обломать. Данила даже если бы знал, где все это, не сказал бы, он не такая тряпка, как я, а меня здесь завтра уже не будет! Вечерком сяду на поезд и… И ничего ты не узнаешь, и останешься вместе с Вейкой в такой заднице, какая вам и не снилась!

После этого ее собеседник отключился, а она несколько мгновений молча смотрела на трубку и пыталась понять, как могло произойти, что этот слабак, мальчишка, которого она и в самом деле привыкла считать тряпкой, вдруг вздумал выйти из-под контроля. А главное, что теперь делать.

Тем временем успокоенная Алёна пробралась сквозь танцующую толпу к столику и схватила свой бокал. Зоя, уже вполне примирившаяся с Валерой, и Коля с Надей, которые, такое ощущение, не ссорились никогда в жизни, с готовностью подняли свои.

– За любовь! – радостно провозгласила Алёна. – Мы сегодня еще не пили за любовь!

– Только что выпили, – сказала Зоя. – Пока тебя не было. Но святое дело – за любовь выпьем еще хоть пять раз!

И они выпили – ну, может, не пять раз, но четыре точно, и еще за что-то пили, и за что-то еще, так что, когда собрались домой и начали вызывать такси, Алёна была уже довольно пьяная и почти не вязала, как говорится, лыка. Настроение у нее было расчудесное, и мысль о том, что Золотой бой – не Дракончег, не-е-е Дра-а-ко-о-ончег, ага-а! – не переставала радовать и вдохновлять. Однако враг рода человеческого, коему, как известно, все наши радости – ну просто нож острый и ужасная досада, зато печали и горести – великое наслаждение, подсуетился и дернул-таки нашу героиню за язык.

– Скажите, – спросила она охранника, застегивая пальто и улыбаясь, – а Виктор давно у вас работает?

– А кто такой Виктор? – задумчиво свел тот брови. – У нас вроде ни одного Виктора нет. Слышь, – обернулся он к гардеробщику, – я говорю, у нас нету никаких Викторов.

– Нету, – кивнул тот. – Я здесь с самого начала, как ресторан открылся, но Викторов нету. Ни среди официантов, ни на кухне…

– Да он не из официантов и не на кухне работает, – сказала Алёна все с той же блаженной улыбкой. – Это Золотой бой.

– Да какой же он Виктор? – хохотнул охранник. – Его Сашкой зовут. Александром!

Ничего не стоит представить себе состояние Алёны в течение ближайшего времени.

Дела давно минувших дней

После этого разговора мне очень долгое время не удавалось побыть наедине с Эльвирой Михайловной. У меня создалось впечатление, что она стыдилась своей откровенности: может быть, того, что в ее тайну смог заглянуть человек, несравнимо ниже ее по общественному положению.

Она мне не сказала даже, что сын Синикки выздоровел, до меня просто дошли слухи.

Честно признаюсь, я чувствовал себя несколько уязвленным столь внезапным пренебрежением. В ответ я и сам старался держаться с Эльвирой Михайловной независимо и даже отчужденно, зато больше времени проводил с другими актерами, например с Елизаветой Петровной Ивановой, тем паче что это доставляло ей явное удовольствие. Мне казалось, она мною увлечена… Положа руку на сердце, я и сам увлекся. Никогда не встречал особы, которая так совершенно отвечала бы моему идеалу жены. Васильев – с ним я очень сдружился! – меня подбадривал, на все лады расхваливая Лизу и уверяя, что непременно сам бы посватался к ней, кабы не был давно и счастливо женат.

Репетиции «Горя от ума» продолжались. Конечно, я волновался, но у меня были предчувствия, что премьера пройдет успешно. Так и произошло. Успех был полный. Мой режиссерский авторитет весьма укрепился. И теперь можно было браться за «Чародейку», как того пожелала Эльвира Михайловна.

Что и говорить, эта пьеса многих восхитила напряженностью сюжета!

Молодая вдова Настасья по прозвищу Кума держала заезжий двор у переезда через Оку. Ее красота и приветливый нрав привлекали городской люд разного сословия: здесь можно было вволю попировать, повеселиться. Но завистливые люди нашептывали, будто знается Кума с нечистой силой, что она чародейка, потому что какой мужчина ни поглядит на нее, всяк влюбляется. Оттого и прозвали ее Чародейкой.

Однажды мимо заезжего двора проплыл на лодке молодой княжич Юрий, сын нижегородского наместника князя Никиты Курлятева. Чародейка полюбила его с первого взгляда. Но ею увлекся и сам наместник, отец Юрия…

Об этом узнала княгиня. Наушники-доносчики уверяли, что приворожила наместника Настасья. Княжич, потрясенный горем матери, поклялся убить чародейку, которая околдовала отца и опозорила мать.

Настасье стало известно, что княжич решил исполнить свою угрозу этой же ночью. Но это не испугало ее. Она погасила свет и, оставив незапертой дверь, легла в постель. При виде ее красоты княжич не смог поднять на нее руку. Настасья рассказала, что домогательства князя ей отвратительны, и призналась Юрию в любви. И он тоже не устоял перед красавицей. Они решили бежать вместе за Волгу.

И тогда княгиня решила отомстить и за мужа, и за сына, ведь она потеряла обоих из-за Чародейки. У колдуна Кудьмы раздобыла ядовитое зелье, добралась до заезжего двора и хитростью да обманом вынудила ее выпить отравленную воду. Чародейка умерла на руках Юрия, а торжествующая княгиня открыла сыну причину ее смерти. Вне себя от горя Юрий проклял мать. По приказу княгини тело Чародейки сбросили в Оку.

Тут появился князь, уверенный, что Юрий прячет от него Настасью. В порыве неистовства князь убил его. Княгиня в отчаянии выпила остаток яда и умерла. Потрясенный князь сошел с ума…

Пьеса имела успех во многих театрах, особенно провинциальных. Не было сомнений, что и в Петрозаводске она произведет сильнейшее впечатление. Эльвира Михайловна сделала правильный выбор.

Начали распределять роли. Лизе выпало играть княгиню. Конечно, по возрасту она была гораздо младше, но тут должен был помочь грим, а кроме того, роль как раз подходила к ее утонченной красоте. Куму должна была играть очень красивая, яркая и милая Розалия Станиславовна Поплавская, полька, жена ссыльного, но она заболела, и роль пришлось отдать Наталье Капитоновой. Ни особого таланта, ни красоты в ней не имелось – разбитная и грубоватая бабенка. Трудно представить, что такая женщина могла свести с ума князя и его сына! Я предложил подождать выздоровления Поплавской, однако Эльвира Михайловна воспротивилась. Она очень поддерживала Наталью Капитонову. Спорить бессмысленно – как в случае с лакеем в постановке «Горя от ума».

Осталось сказать еще, что княжича Юрия играл Карнович, а князя – Васильев. Мне бы очень хотелось самому выступить в этой острой, непростой роли, но жалко было оставлять хорошего актера, к тому же моего друга без дела.

Эльвира Михайловна настаивала, чтобы в нашей постановке мы показали всю роскошь старинной Руси, что денег на такой спектакль не надо жалеть. Губернатором, мужем своим, она вертела как хотела, а значит, покорно отворили кошельки и петрозаводские толстосумы. Были заказаны великолепные декорации: живописный задник, изображающий излучину Волги и Оки, княжеские хоромы и постоялый двор в русском стиле с тонким резным узором, а костюмы шились такие, что роскошнее не придумать.

Мы начали репетиции. С самого начала у всех стало получаться очень хорошо, кроме Капитоновой. Она была так вульгарна, так пошла… Сначала Эльвира Михайловна смотрела на ее потуги изобразить Чародейку снисходительно, но постепенно выражение ее лица становилось все более унылым и недовольным. Ее настроение очень действовало на настроение труппы. Постепенно мы начали сомневаться в будущем успехе, и все стали играть гораздо хуже, даже Лиза Иванова. А между тем до премьеры оставалось три дня…

И вот как-то утром, часа за два до того, как я должен был идти на репетицию, мне принесли записку от ее высокопревосходительства с просьбой как можно скорей прибыть в губернаторский дом.

Надо ли уточнять, что я полетел как на крыльях?

Эльвира Михайловна встретила меня в своем кабинетике и сразу перешла к делу:

– Никита Львович, по-моему, дела с «Чародейкой» не ладятся. Княгиня выходит у Елизаветы Петровны гораздо интересней и приятней, чем Настасья у Капитоновой. Невозможно поверить, чтобы князь мог покинуть такую очаровательную жену ради вульгарной бабы без малейшей изюминки.

Я едва не подпрыгнул от желания воскликнуть, что с самого начала был против Капитоновой, что сама же Эльвира Михайловна поддерживала ее, но великодушие заставило меня сказать нечто совершенно иное:

– Ну, знаете, в народе не зря говорят, мол, полюбится Сатана пуще ясна сокола!

– Думаю, – усмехнулась Эльвира Михайловна, – в Сатане все же изюминки побольше, чем в Капитоновой!

– Да что же делать? – пожал я плечами. – Мы, конечно, можем ее отставить, но тогда придется ждать, пока выздоровеет госпожа Поплавская, а это неизвестно, когда произойдет. Заметить-то Капитонову больше некем!

– Есть кем, – возразила Эльвира Михайловна решительно. – Мною!

Наши дни

Ну да, Алёне было плохо, реально плохо… Ревность и ярость в смеси с чрезмерным количеством розового вина, теперь уж совсем не казавшегося чудесным, создали в организме дивный коктейль (слово «дивный» здесь имеет садистский оттенок и выступает в качестве синонима слова «кошмарный»). Алёна даже сама не понимала, от чего больше страдает и что ее мучает сильнее: боль в разбитом сердце или тошнота. В конце концов одолела вторая. Писательница Дмитриева приоткрыла окно, легла на живот, чтобы меньше мутило, и попыталась отвлечься, вспоминая что-нибудь хорошее… ну, книжку какую-нибудь любимую, что ли. Почему-то пришел на память «Театр» Сомерсета Моэма и бессмертная фраза Джулии Ламберт: «Что такое любовь против бифштекса с луком?»

«Что такое любовь против похмелья? – грустно размышляла Алёна. – Да и не любовь это, а так… бесов тешили вместе, вот и все. Тешили, а теперь не станем. Впрочем, чего я так переживаю? Какая мне, собственно, разница, кем работает Дракончег? Да хоть ассенизатором и водовозом, революцией мобилизованным и призванным! Он что, моя собственность? Нет. Это пускай его жена переживает, что он выставляет себя голым напоказ и тискает всех, кто под руку попадется! А может, она даже и не переживает. Может, для него это сублимация. Может, он дает таким образом выход всем своим сексуальным переборам. И потом с женой безукоризненно нежный, не мужчина, а облако в штанах… Просто нехорошо, что он мне наврал… в смысле, не сказал, где работает… А что в этом нехорошего? Я бы спятила от ревности, и не было бы противоядия в виде этой кошмарной, но целебной в духовном отношении тошноты… И вообще, почему он должен мне о таких вещах говорить? Кто я ему? Да так, по сути – никто!»

Вернувшись на круги своя этих невеселых размышлений, Алёна наконец-то заснула… тошнота отступила, и сны ей являлись довольно приятные, даже, можно сказать, красивые: зеленые поляны, окаймленные белыми березами, костры, через которые прыгали парни и девушки в белых одеждах… словно кадр из фильма про жизнь каких-нибудь там русичей… потом вдруг чей-то голос произнес с кинематографическим акцентом: «Гор-рячие финские парни!» – и Алёна погрузилась в некие белые метельные вихри, из которых почему-то то и дело выступали изможденные, с фанатично горящими глазами лица чернобородых и черноволосых мужчин и некрасивых, с поджатыми губами, гладко прилизанных женщин. Причем лица возникали неторопливо, словно давали Алёне время рассмотреть себя и опознать… и во сне она развлекалась тем, что кого-то узнавала, а кого-то нет. То есть узнала она, строго говоря, одного только Якова Мойше… то есть, пардон, Михайловича Свердлова, а на остальные физиономии только махала рукой – отстаньте, мол, мы с вами незнакомы! – они и отставали покорно. Но некто – носатый, с чрезмерно светлыми, беспощадными, выпуклыми глазами (может, базедовой болезнью страдал, а не только типичной революционной чахоткой?), с твердым подбородком, большим ртом, высоченным лбом и низко нависшими дугами бровей, что придавало его лицу, обрамленному разлетевшимися волосами, не то футуристическое, не то дегенеративное выражение, задержался. Маячил и маячил, глядя на Алёну Дмитриеву так, словно размышлял, подписать ей ордер на арест или сразу, у ближайшей стенки, отправить в штаб Духонина без всякого ордера.

Потом гордо провозгласил:

– Валериан Львович!

И исчез.

Похоже было, что мажордом представляет нового гостя, однако на смену Валериану Львовичу в Алёнин сон решительно никто не пришел, потому она сочла, что Валериан Львович представил сам себя. Ну и зачем он ей? Кто он вообще такой? Этого Алёна решительно не понимала, а потому никого больше в свой сон не пустила и заснула очень крепко – до той минуты, пока ее не разбудил оглушительный трезвон, в котором она не без труда опознала сигнал своего мобильного телефона. С зажмуренными глазами поднесла его к уху:

– Алло?

– Привет, – раздался знакомый голос. – Добрый день.

Дракончег? Или это все еще сон?

Алёна открыла один глаз. В комнате царил приятный полумрак.

– Ты имеешь в виду, доброе утро?

– Ну, это как посмотреть, – ухмыльнулся Дракончег. – Вообще-то, полдень – это половина дня…

– Как полдень?!

– Молча.

Ну да, у нее очень плотные шторы…

– Ты все еще спишь, что ли? – удивился Дракончег. – Ничего себе! Вот так жаворонки и превращаются в сов. Похоже, вечеринка удалась!

– Более чем, – прохрипела Алёна. – «Зергут» мне очень понравился.

– Дорогая, проснись. Ты вчера была в «Визарде».

– Я перепутала, мы были в «Зергуте». Там замечательный мужской стриптиз!

– Да-а?.. – протянул Дракончег со странными интонациями.

– Именно так, – ответила Алёна, у которой сон словно рукой сняло от того, как повернулся разговор. – Красивейший, отлично сложенный парень, очень похожий на тебя, между прочим.

– Хм, – произнес Дракончег с теми же странными интонациями.

– Вот тебе и хм! Даже зовут так же, как тебя: Дракон… то есть это… Саша.

– Кто тебе открыл имя стриптизера? – насмешливо спросил Дракончег. – Ведь это профессиональная тайна, насколько мне известно.

– А откуда тебе известно? – насторожилась Алёна.

– Во времена оны понравилась мне одна девчонка из стриптиз-шоу… даже пытался подкупить секьюрити, чтобы узнать ее телефон, адрес, имя… Зря старался, так ничего и не узнал!

– Странно, – вздохнула Алёна. – Наверное, темпора и правда мутантор. Я спросила – мне ответили. Правда, это был не секьюрити, а гардеробщик, но какая разница?

– Да никакой, – ответил Дракончег. – И… что теперь?

– В каком смысле?

– Ну, теперь… когда ты узнала, как зовут этого твоего стриптизера?

– Почему моего? Он совсем даже не мой, – уточнила Алёна. – Я просто так поинтересовалась… безотносительно…

– Слушай, а как бы ты отреагировала, если бы это и вправду был я? – осторожно спросил Дракончег.

Алёна подумала.

Еще вчера ответ был бы один, а сегодня утром – совсем другой. То ли похмелье ее отрезвило, то ли что…

– Да никак, – ответила она, дивясь равнодушию своего голоса. – Честно – мне все равно, чем ты занимаешься, лишь бы…

Еще вчера Алёна сказала бы: «Лишь бы это не мешало нашим встречам!» – а сегодня утром она сказала:

– Лишь бы ты дал мне поспать!

И выключила телефон.

Упала на подушку, закрыла глаза… лежала, лежала… потом посмотрела на электронные часы, увидела, что прошло пять минут. Заставила себя пролежать еще пять, еще… Не выдержала, включила телефон. Посмотрела на засветившийся дисплей, еще подождала… никакой эсэмэски, никакого сообщения, мол, абонент с такого-то номера звонил вам миллион, или хотя бы десять, или хотя бы один раз…

– Ну и ладно, померла так померла, – пробормотала Алёна, отбивая на дисплее пальцами что-то вроде чечетки, тупо глядя на появляющиеся строки меню и презирая себя за то, что ждет звонка.

Звонка не было.

Не было.

Не было звонка!

Надо думать, больше и не будет.

В самом деле, померла так померла.

Надо чем-то заняться. Надо как-то отвлечься…

Пальцы между тем безотчетно нащупали «Галерею», и перед Алёной открылось огроменное множество снимков, которые она делала в последнее время. Больше всего тут было парижских фотографий, особенно прекрасной деревни Мулян, где наша героиня проводила большую часть летнего времени и которую заслуженно называла криминальной деревней из-за того, что там с ней вечно случались всякие немыслимые и даже порой опасные приключения[7].

Вот это – не Мулян и даже не Париж, а какой-то торговый центр… Стоп, да это же фото, которое она сделала вчера в «Шоколаде»! Менеджер Константин и его собеседница, странная дама в коричневой куртке, которая носит такой же браслет, как у Алёны, однако и бровью не ведет, увидав его подобие…

Алёна выползла из постели, накинула халат и включила компьютер. Пока электронный друг, товарищ и брат нагревался, она сбегала в туалет, потом побрызгала в лицо водой из распылителя (как известно, чем меньше к коже лица прикасаешься, тем лучше она сохраняется от морщинок, и лилейное – все еще! – личико нашей героини – тому реальное доказательство!), нанесла любимую медовую маску фирмы «Гарнье», сварила кофе и вернулась в комнату, неся на подносике дымящуюся чашку, мисочку с размоченным черносливом (а куда денешься от прозы бытия?!) и блюдце с бананом и киви. И, потихоньку поглощая весь этот суперздоровый завтрак, Алёна подключила мобильный к компьютеру, перевела на него снимок и рассмотрела в увеличенном виде.

Нет, эту женщину она не знала. Но фотка – уже путь, вернее, тропинка к разрешению загадки, которая мучила ее которую неделю.

Алёна сохранила фото на флешку, выключила компьютер и пошла в душ. Старательно моя голову (наша героиня обожала это делать, только она одна знала, насколько эта ежедневная процедура улучшала ее самочувствие!), она гнала от себя мысль о том, что, по сути, история с браслетом ее не так уж интересует, что она думает о ней лишь для того, чтобы не думать о Дракончеге в золотом бандаже и аналогичной маске…

– Вот вам и Валериан Львович Куйбышев, – вздохнула она, выключая душ, и засмеялась.

Ну конечно! Причуды памяти. Этот, приснившийся, с внешностью Футуриста и с признаками базедовой болезни… ну да ведь это пламенный революционер Валериан Львович Куйбышев, в честь коего некоторое время называлась Самара, а теперь, может, его имя стерто с лица земли… хотя нет, ювелир, царство ему небесное, говорил, что его брат, стало быть, Данила, и его приятели-язычники тусуются на какой-то Куйбышевской водокачке. Интересно, что это такое?

Данила… Данила, который попался на глаза Алёне нынче ночью и сморозил такую дивную ложь во спасение… Данила, который вчера говорил по телефону с каким-то Костей… уж не с тем ли самым менеджером, который общался с дамой, носившей Алёнин браслет… а браслет этот побывал в руках у брата Данилы…

Загадочно. Есть ли тут связь хоть какая-то? Или нет?

Да и не фиг ли с ней, с этой связью?

Алёна вышла из ванной, надела джинсы, свитер, носки, подкрасила глаза.

Строго говоря, надо бы вернуться в комнату, снова включить компьютер и напрячься над романом. Конечно, в «Глобусе» ее любят, но ведь всему есть предел, даже издательской любви.

– Кошмар, – сказала Алёна, гневно глядя на свое отражение. – Ты разленилась просто кошмарно!

Она сунула ноги в любимые ботиночки и надела козырное парижское пальтецо. Навертела еще шарф – с этой весной что-то вообще ничего не понятно! – прихватила сумку с шейпинговской формой и пошла восвояси.

По пути она свернула было к двери той самой мастерской, где начались все эти непонятки, но услышала знакомый тягучий голос приемщика и, брезгливо передернув плечами, пошла дальше. Путь ее лежал мимо Главпочтамта, где в отделе vip-обслуживания отдала отпечатать с флешки фото, нацепляв при этом, конечно, бессчетное количество вирусов, которые почему-то невыводимо водились в главпочтамтовском компьютере, а потом пошла в шейпинг-зал.

Сегодня, правда, не ее день занятий, но в зале к Алёне относились снисходительно и терпели ее бесконечные переносы и замены тренировок.

Для блезиру она немного позанималась, с некоторым усилием справляясь с приступами головокружения во время резких наклонов и поворотов, потом, взбивая взмокшие от пота кудряшки, подошла к столу администратора и показала снимок:

– Оль, вы эту женщину знаете?

– Нет, впервые вижу.

– Точно?

– Ну, Алёна, у меня зрительная память фотографическая! – обиделась красивая, медлительная, элегантная Ольга. – Ир, скажи?

Тренерша Ирина, маленькая, точеная, хорошенькая, закивала:

– Это точно, у Оли глаз алмаз! А кто на фотке?

– Не знаю, я ее ищу. Не помните ее?

– В зале ее точно не было, – задумчиво проговорила Ирина, – но я еще где-то видела… Слушайте, вспомнила! Я неделю, что ли, назад ехала на трамвае…

– Ирина! – изумленно воскликнула Алёна. – Вы, автоамазонка, – и на трамвае?! Не могу поверить! А куда делся ваш автоконь?

– Да у меня тут с подвеской были проблемы, муж ставил машину в сервис, я пару дней моталась на городском транспорте. Ну, скажу вам, это такой ужас… – Иринины глаза стали еще больше.

– Ир, – усмехнулась Ольга, – ты забываешь, что мы с Алёной только на общественном транспорте и ездим, так что мы побольше всяких триллеров можем тебе порассказать.

– А, ну да, – хихикнула Ирина. – Короче, возвращаюсь после тренировки, и вот только проехали площадь Лядова, входят в вагон контролеры. Представляешь, в десятом часу вечера! А нас в вагоне практически двое, я и эта тетка. Ну, у меня-то билет был, а вот у нее – нет. Сначала она уверяла, что брала, но потеряла, куда-то сунула, не может найти, а кондукторша такая вредная оказалась, говорит: я не помню, как вы брали. Ей уже стали штраф выписывать, и тут трамвай остановился на этой остановке, как ее, забыла, не Маслякова, а до нее… около Пяти углов, короче, и эта дамочка выскочила и как чесанет вверх по Ильинке!

– Может, она там живет?

– Может быть, – согласилась Ирина. – Но все равно я не знаю, кто она и как зовут. А вам она зачем?

– Э-э… – замялась Алёна, не успевшая ничего придумать в оправдание своего интереса, но в эту минуту у нее в сумке зазвонил телефон. Извиняющаяся улыбка прикрыла замешательство, и девушки перестали смотреть на нее с любопытством.

Это звонила Зоя – интересовалась, как самочувствие дорогой подруги.

– Сейчас уже лучше, – откровенно призналась Алёна. – А ты как?

– Сейчас и мы лучше, но что было… уфф! Одно хорошо: Вовик начисто забыл мои половецкие пляски с этим парнем, как его, Золотым боем!

– С кем, с кем? – самым равнодушным на свете голосом спросила Алёна. – А, со стриптизером…

– Ну да. Слушай, Алёна, я не очень позорно вчера выглядела? – жалобно спросила Зоя. – К тому времени я уже так наклюкалась…

– Да я тоже! Но, сколь помню, ты просто суперски смотрелась, честное слово! Жаль, что не осталось фото.

– Как не осталось? Надя все время снимала на мобильник, обещала перевести фотки на комп и бросить мне на мыло, а я тебе отправлю.

Опять смотреть на Дракончега в этом бесстыдном образе и знать, что больше никогда… никогда…

Алёна скрипнула зубами.

– А вдруг они на глаза Валере попадутся? – пробормотала хмуро. – Попроси, чтобы Надя их стерла и никому никуда не посылала.

– Ну да, наверное, ты права… – нерешительно сказала Зоя. – Ну ладно, Алёнушка, я пошла, меня клиенты ждут. Я с работы звоню.

– Ага, ну счастливо, – простилась Алёна.

Она быстро переоделась и вышла из зала прежде, чем Ирина и Оля опять начали задавать ненужные вопросы. Медленно пробрела через занесенный снегом, тихий, таинственный, всегда чуточку сумеречный, даже в самый яркий и солнечный полдень, всегда прекрасный, и зимой, и летом, и осенью, и весной, даже такой несуразной весной, как нынешняя, парк Пушкина. От запаха снега и морозной свежести – похоже было, что снова похолодает, – стало чуть легче. Все-таки после вчерашнего перееда и перепива тренироваться не следовало, опять затошнило что-то. А завтра снова придется идти в зал, потому что эта дамочка могла появиться там в ту смену, в которую работают Анжела с Ларисой Леонидовной, а у Анжелы тоже фотографическая память!

Нет, не туда она идет, спохватилась Алёна и свернула на тропку, ведущую к выходу из парка. Домой еще рано. Нужно обязательно зайти в «Клеопатру». Ведь, прежде чем явиться в шейпинг-зал и подменить Алёне браслет, та женщина должна была…

Стоп!

Она остановилась посреди тропки, и на нее немедленно налетела толстая, немолодая, какая-то вылинявше-серо-рыжая немецкая овчарка, спущенная с поводка и одышливо наслаждающаяся свободой.

– Сильва, стой! – закричала хозяйка – тоненькая, очень юная и очень встревоженная девушка, похожая в своем голубом спортивном костюме на Снегурочку-лыжницу. – Не бойтесь, она не кусается!

– Привет, – сказала Алёна собаке. – Все в порядке, не переживай.

И, сняв перчатку, протянула руку. Собака на миг положила в ее теплую ладонь холодный влажный нос и потрусила дальше, помахивая хвостом.

Ее хозяйка остановилась, недоумевающе глядя на Алёну. Потом расцвела улыбкой:

– Вы не боитесь собак?

Та покачала головой.

– Так здорово! – Снегурочка еще пуще разулыбалась. – Собаки ведь лают и вообще бросаются только на тех, кто их боится. Страх может толкнуть человека на самый неожиданный поступок, страх рождает агрессию, собаки это чувствуют, потому и нападают.

– А люди? – спросила Алёна, немного удивленная этим объяснением. – Почему люди нападают на людей?

– Не знаю, – растерялась Снегурочка. – По глупости, наверное. А вообще не знаю. На меня никто никогда не нападал.

– Ну да, с такой-то нянькой! – кивнула Алёна ласково.

– С Сильвой, что ли? – хихикнула девушка. – Да это не моя собака, а дяди моего, но я с ней часто гуляю, потому что дядя вечно в разъездах, в основном в Питере. Но она и правда ласковая, как нянька. Ну ладно, мы пошли. До свидания!

– Счастливо вам! – сказала Алёна.

– И вам!

Алёна пошла дальше, улыбаясь.

На самом деле эта симпатяга Сильва – когда-то у Алёниного деда была собака, которую тоже звали Сильвой, почему-то у него были все Сильвы да Найды, только дед-охотник предпочитал красных сеттеров… да, так вот – на самом деле эта симпатяга Сильва – защита никакая, слишком уж толста, великовозрастна и добродушна. Ничего, Снегурочка сама быстроногая, дай бог, убежит в случае чего. Вернее, не дай ей бог всяких случаев чего…

«О чем это я думала, прежде чем на меня налетела Сильва?» – нахмурилась Алёна.

Вот о чем! Чтобы подменить браслет, та женщина должна была знать, что он есть у Алёны. И она должна была знать, где Алёна его купила!

Откуда она узнала?

А черт ее знает.

Кому Алёна говорила о том, где купила браслет? Да вроде никому…

Парк кончился. Алёна перебежала Белинку и через улицу Новую, во времена оны носившую название Канатной, быстро вышла на площадь Горького и через несколько минут входила в «Клеопатру».

– Здравствуйте! – радушно улыбнулась из-за прилавка Секлита Георгиевна и с откровенно выжидательным выражением взглянула на Алёнину сумку.

О черт! Ей же был обещан роман…

– Я помню про роман! – выставила Алёна ладонь. – Я сейчас зашла непланово, а роман принесу, даже два, вот те крест святой!

– Да что вы, я ничего… – смутилась Секлита Георгиевна. – К нам, кстати, очень красивые браслетики поступили, корейские, правда, но чу-у-удные просто! Посмотрите?

– Секлита Георгиевна, скажите, вы эту женщину знаете? – Алёна, не глянув на корейские браслетики, достала фотографию.

– Нет вроде, – нерешительно ответила Секлита Георгиевна, внимательно разглядывая снимок. – А кто это?

– Ну, может, вы в магазине ее видели…

– Ой, у нас народу очень много бывает, разве всех запомнишь…

– Хорошо, поставим вопрос иначе, – улыбнулась Алёна. – Не эта ли женщина покупала такой же браслет, как мой?

– Господи, – встревожилась Секлита Георгиевна, – да что ж там с ним, с этим браслетом?!

– Да ничего особенного, просто какая-то ужасная путаница, – с досадой проговорила Алёна. – Вроде бы ничего криминального, хотя… Но ничего, я непременно докопаюсь, в чем там дело!

– Не сомневаюсь! – Секлита Георгиевна восхищенно вздохнула. – Ни капельки не сомневаюсь, что вы раскроете любую тайну и разгадаете любую загадку. Жаль, что не могу ничем помочь. Ведь браслет продала моя сменщица.

– Ах да! – вспомнила Алёна. – Раиса… как ее там…

– Раиса Федоровна, – подсказала продавщица.

– А она сегодня не работает?

– Работает, но она в подсобке – накладные проверяет.

– А вы не можете ей фотографию показать, а? И спросить… Мне она, похоже, ничего не скажет, а вам, по дружбе…

– Вернее, по службе, – поправила Секлита Георгиевна. – Сколько уж лет вместе работаем, а отношения у нас по-прежнему только служебные. Я даже толком не знаю, где она живет, верите ли? Впрочем, это к делу не относится. Пойду спрошу, а вы посмотрите тут, ладно?

Она вошла в небольшую дверку.

Алёна от нечего делать посмотрела на браслеты… ничего, конечно, но не вот прямо ах, вполне можно и без них обойтись.

Появилась Секлита Георгиевна.

– Ну как?

– Даже не знаю, как вам сказать… – зашептала Секлита Георгиевна, оглядываясь на дверь. – Сначала долго смотрела на фото, а у самой стало такое лицо… Как будто даже испугалась! А потом говорит – резко так! – нет, мол, никогда не видела, может, не она покупала браслет, а может, и она… не помню, мол! Только знаете что? – Она снова воровато оглянулась на дверь. – Я же говорю, мы вместе много лет работаем. Я ведь все ее гримасы наизусть знаю. И вот могу поклясться: она эту женщину узнала. Узнала! И врет, что не помнит, она или не она браслет покупала. Все отлично помнит. Это она!

– Думаете? – прищурилась Алёна.

– Уверена! – снова кивнула Секлита Георгиевна. – Можете даже не сомневаться! А вы этот портрет в милицию передадите? – спросила она с жадным любопытством.

– Ну что вы! – чуть не ахнула Алёна. – Зачем в милицию? Надеюсь, я сама разберусь.

– Вы – разберетесь! – вдохновенно провозгласила Секлита Георгиевна.

– Спасибо на добром слове! Роман – за мной! – И Алёна выскочила из магазина, чувствуя, конечно, себя очень польщенной, но буквально пошатываясь от вновь подступившей тошноты.

Дела давно минувших дней

Я, конечно, растерялся и что-то такое залопотал. Честно сознаюсь, что был испуган. Вспомнил, как меня предупреждали: губернаторша, мол, хочет стать актрисой… У меня даже мелькнула мысль, что она нарочно поддерживала бездарную Капитонову, чтобы поставить нас в безвыходную ситуацию…

– Эльвира Михайловна, вы когда-нибудь выходили на сцену? – робко спросил я.

– Никогда в жизни, – без всякого смущения призналась она. – Ну и что? Сейчас же мы поедем в театр, и до репетиции я проведу вам всю роль. Вы откровенно выскажете свое мнение. Я не могу рисковать. Вы понимаете, супруга губернатора не может играть плохо. Я не хочу стать посмешищем.

Я кивнул, не в силах молвить ни слова.

Мы отправились в театр. Эльвира Михайловна вежливо удалила из зала ламповщиков и закрыла все двери.

– Ну что ж, начнем, – сказала она, выходя на сцену.

Я был поражен с первого мгновения. Она знала не только роль, но и все мизансцены. Но этого мало! Голос ее был великолепен, движения плавны и обаятельны, мимика выразительна и очаровательна. Законченная актриса!

Перед такой Чародейкой невозможно устоять!

Я читал за всех остальных персонажей и не мог надивиться происходящему. Наконец я отбросил тетрадку и зааплодировал:

– Аплодисменты в ваш адрес! Успех гарантирован. Нынче же репетируем всем составом, а послезавтра – генеральная.

Новая актриса произвела фурор в труппе. Даже отставленная Капитонова не могла не признать, что от перемены исполнительницы роли спектакль только выиграет. Впрочем, попробовала бы она этого не признать!

Васильев тихонько сказал мне:

– Да, теперь все поверят в безумство князя и его сына. Лизонька, конечно, чудо, прелесть, но эта женщина способна заставить потерять голову кого угодно!

Я только вздохнул, сожалея о своей давно потерянной голове…

Больше всего был счастлив переменой Карнович, игравший княжича Юрия. Еще бы! Теперь он получил право обнимать эту прекрасную женщину публично!

От радости он и сам стал играть гораздо лучше.

Но сюрпризы на этом не иссякли.

Когда назавтра я подошел к театру, у подъезда стояли дровни, и двое рабочих что-то выгружали из них. За выгрузкой наблюдала сама Эльвира Михайловна. Я присмотрелся – да и ахнул: грузчики таскали в театр знакомую мне обстановку кабинета губернаторши: все эти ковры, пуфики, зеркала…

– Эльвира Михайловна, что это?! Вы переселяетесь?

– Так будет обставлена изба Кумы, – отрезала Эльвира Михайловна.

– Но позвольте!.. – Я растерянно достал экземпляр пьесы. – Вы не забыли авторские ремарки? Я прочту: «Постоялый двор. Сенями строение разделено на две половины: собственно избу с косящатыми окнами и клеть с волоковыми окошками почти под крышей. Тесовая кровля очень крута. В ней, над избою, деревянная дымница и посредине выводное окно, освещающее чердак. Гребень крыши резной с маковицами по краям. Свес ее украшен подзорами». Где вы разместите всю эту роскошь? Да и уместна ли она в этом спектакле?!

– Послушайте, Никита Львович, как вы думаете, чародейка Настасья – богатая или бедная женщина?

– Не может она быть бедной, ведь ее заезжий двор всегда полон народу.

– Конечно! У нее останавливаются богатые купцы, которые едут из Бухары, Персии, Индии и других восточных стран. Она в состоянии купить какие-то дорогие, даже роскошные вещи. Да ведь ей к тому же, наверное, кто-то что-то дарит. А теперь я вас спрошу, почему же у нее не может быть такой обстановки?

– Трудно спорить, – пробормотал я.

– Даже и не пытайтесь, – усмехнулась Эльвира Михайловна.

Я смирился и с этим.

И вот настал знаменательный день первого спектакля… С утра мы все были не в себе от беспокойства. Да что мы! Не только театр, но и весь город был взбудоражен. Если на премьерах билеты всегда распродавались без остатка, то теперь пришлось распространять даже места в проходах партера. В город съехалась вся округа, прибыли чиновные персоны из соседних городов.

Что и говорить, не каждый день на сцену выходит супруга губернатора!

Все актеры давно были в сборе и даже загримированы. Задерживался один Карнович. Впрочем, он вообще пунктуальностью не отличался. И вдруг прибежал молодой карел, сын хозяйки, у которой квартировал Карнович, и сообщил, что тот упал с лестницы и подвернул ногу так, что не может сойти с места, не то что живо передвигаться по сцене.

– Черт побери! – в ярости воскликнули мужчины нашей труппы.

– Боже мой! – в ужасе воскликнули женщины.

– Неужели придется отменить спектакль? – прошептала Эльвира Михайловна, и ее прекрасные глаза наполнились слезами.

Мое сердце дрогнуло.

– Ничего страшного, – твердо сказал я. – Я сам сыграю княжича Юрия!

Ах, как она на меня посмотрела…

И как она смотрела на меня во время всех наших совместных сцен…

Я никогда не забуду эпизод, когда Юрий впервые увидел чародейку спящей!

Я наклонился над лежащей Эльвирой, и в эту минуту ее опущенные веки поднялись. Она обхватила мою шею руками и сильнее пригнула к себе. Я поцеловал ее, и ее губы ответили мне!

А потом эти ее слова:

Душу не скуешь

И сердцу не закажешь… Не гневись…

Вот видишь… Я…

Да что тут запинаться!

Везде, везде я, сокол ясный мой,

Украдкою следила за тобой.

Из-за угла, за тыном притаясь,

Сдержав дыханье, глаз не отводя,

И руки сжав на трепетной груди,

Тобою любовалась…

И глаза ее были красноречивей этих слов.

Что сталось со мной… как я довел роль до конца, не знаю… ведь я почувствовал, что она любит меня!

Так счастлив, как в те минуты, я не был прежде… и теперь, спустя годы, я могу признаться, что ничего подобного мне не довелось испытать более.

Всякое бывало, много было у меня женщин, иной раз даже чудилось, что я влюблен, но даже всепоглощающая страсть к Серафиме не дала мне такого счастья, как этот миг взаимной любви.

Наши дни

Наконец, изрядно замерзнув – все-таки похолодало, температура снова поползла вниз! – Алёна добрела до дома и, махнув рукой на все шейпинг-правила на свете, поела вчерашнего борща с черным хлебом. А потом выпила изрядную кружку компоту.

Сразу стало легче. Может, килограмм от этого и прибавится, но Алёна его скинет – это факт. К примеру, завтра. А может, нынче вечером выйдет погулять и скинет, подумаешь, большое дело!

А куда это ты гулять собралась, писательница? Тебе роман сочинять надо, на жизнь деньги зарабатывать!

Кстати, о романах… Алёна вынула из шкафа, где хранила авторские экземпляры некоторых своих книг, первый попавшийся. Поглядела на название. «Сыщица начала века». Жаль, что она не знает, какие ее книги уже читала Секлита Георгиевна, жаль, если этот шедевр ей уже знаком. Ну ничего, тогда Алёна принесет другую книгу, только и всего. Алёна сунула «Сыщицу» в сумку. Завтра же надо зайти в «Клеопатру» и отблагодарить Секлиту Георгиевну за помощь!

Потом она взяла со стола тетрадку с ручкой, забралась с ногами в любимое кресло, включила бра над головой и открыла тетрадь.

В клеточку, конечно. Сколько таких тетрадок было уже исписано ее крупным, летящим, даже для нее самой не всегда разборчивым почерком! Сколько сюжетов было запечатлено в них, прежде чем Алёна садилась за компьютер и начинала облекать голый костяк фабулы плотью и кровью чувств и образов, оплетая их вязью слов!

Наверное, она на всю жизнь осталась по сути своей девочкой-первоклашкой, которая старательно боролась с неаккуратным почерком и вечными помарками, а потому все упражнения делала и задачки решала сначала в черновой тетрадке и лишь потом аккуратненько, чуть ли не язык высунув от усердия, переписывала набело. Без помарок и теперь не обходилось, но все же их было уже поменьше.

Сюжет, сюжет, ей нужен сюжет…

Ну, скажем, вот такой.

Женщина сдает в мастерскую очень оригинальный браслет – чтобы его чуть увеличили. Об этом знают три человека: она сама, ювелир, который работу делал, ну и случайно зашедшая в мастерскую посетительница. Спустя какое-то время героиня обнаруживает, что браслет ей подменили. Узнает также, что в том же магазине был куплен второй такой же браслет. Неведомо, правда, каким образом подменившая браслет особа узнала, что он есть у героини, а аналог можно купить именно в этом магазине… Кто ей сказал?

Стоп! Алёна вот только что по лбу себя не хлопнула. Сказал! Конечно, ей кто-то сказал, да сама Алёна и сказала!

То есть не ей, а ювелиру! Этому самому, которому царство небесное и земля пухом! Он что-то говорил про изящество работы, про «волосатик», предположил, не из Италии ли его привезли, а Алёна сказала, что купила в «Клеопатре». В этот момент в мастерской никого не было, правда, потом вошла какая-то женщина в черном пальто и шляпке, лица ее Алёна, к сожалению, не помнила…

«Так, это я что делаю, детектив придумываю новый или вспоминаю, что со мной было?!» – возмутилась Алёна и немедленно пришла к выводу, что да, вспоминает… ну и ладно, не единожды приходилось писать ей романы по мотивам, так сказать, своих приключений, может, и это ей послужит, хотя, по сути, приключением историю с браслетом назвать пока трудно, так себе, довольно мещанская историйка: одна дамочка тиснула у другой браслетик, и все это продолжало бы оставаться сущим мещанством, когда бы не гибель ювелира, которую подстроила какая-то женщина.

Какая?

Может, вот эта самая, которую Алёна сфотографировала в «Шоколаде»?

Может быть…

Но тогда почему она, если уж столь опасна, довольно мирно разговаривала с Костей? Костя, предположительно, приятель Данилы. Женщина – само собой, совершенно противоположный персонаж. Данила хочет ее разыскать, чтобы отомстить за брата. Он приблизительно знает место, где ее можно найти, и вот теперь Костя звонит ему и сообщает, в какое время она там будет. Возможно, эти сведения он получил во время беседы в «Шоколаде». Значит, Костя выступал тут в роли Данилиного шпиона и совершал, так сказать, подвиг разведчика? Вполне вероятно. Однако Алёна отлично помнила, как он говорил Даниле, мол, с этой женщиной незнаком, старается держаться от нее подальше… Одно из двух: или в «Шоколаде» была не та женщина, или Костя просто врал.

А между прочим, не стоит забывать, что Ирина видела ее именно на Ильинке, недалеко от Пяти углов, а эти Пять углов граничат с улицей Арзамасской, где неподалеку – таинственный переулок Китчоглоу, в котором назначает свои опасные встречи некая женщина, которую разыскивал Данила.

И которую найдет благодаря наводке Кости…

Этот Костя довольно темная личность… почему он так перепугался, когда Алёна уронила браслет? Почему смотрел на нее с таким ужасом, в то время как женщина, на запястье которой был такой же браслет, осталась совершенно равнодушной?

В чем тут загадка? Что напугало Костю? Появление браслета или явление Алёны? Вообще-то, у мужчин она обычно вызывала совсем даже не страх, однако ей все же не единожды случалось и очень сильно пугать особей противоположного пола своей проницательностью и своим бесстрашием – до такой степени пугать, что они начинали откровенно желать ей смерти и даже пытались это желание воплотить в жизнь. Вернее, в смерть. Другое дело, что это у них не получалось, хотя ребята были один круче другого. Ну, Косте до них, как до луны, Кости ей бояться не следует, однако…

Внезапно Алёна вскочила и кинулась в коридор. Показалось, что зазвонил телефон, оставленный в сумке.

Разумеется, он не звонил, и на дисплее не было никаких признаков того, что он могла пропустить звонок от кого бы то ни было, в том числе и от Дракончега.

Да… это очень легко – решить закончить роман, а вот поди-ка его закончи!

Как любовный, как и детективный. В смысле, как реальный, так и выдуманный.

Алёна прекрасно отдавала себе отчет: если бы не ссора с Дракончегом, если бы не ревность к Золотому бою, она вряд ли так старательно забивала бы себе голову этой историей с браслетом. Ну, непонятки, ну…

И все же – зачем понадобилось заменять браслет и кто это сделал?

Опять все к тому же возвращается. И так будет постоянно, если Алёна не займется еще хоть чем-то, чтобы эту историю распутать. А что еще можно сделать, кроме как ждать завтрашнего дня, когда Анжела и Лариса Леонидовна поглядят на фотографию?

Что делать? Ну, например… пойти еще раз попасться на глаза Константину. В конце концов, у Алёны есть законный предлог: купить мешки для пылесоса. Для «Самсунга» – модель номер 1500. Не суть важно, что у нее в шкафу обнаружилась целая коробка пылесборников из старых запасов. Константину же об этом неведомо!

Алёна еще раз словно невзначай посмотрела на дисплей мобильника, немедленно себя за это запрезирала и начала торопливо одеваться.

В прихожей протянула руку к любимому пальтецу, но вспомнила промозглую сырость, которая накатывалась на город два часа назад, и решила одеться потеплей. Взяла любимую серую короткую шубку с капюшоном. Шубка была теплая, легкая, красивая, а уж в каких передрягах она побывала вместе со своей хозяйкой! Один раз даже выбиралась вместе с ней из парижского полуподвального туалета через узехонькое окошко, когда Алёна пыталась бежать от разъяренных французских полисье…[8]

И все равно – как новенькая! Да здравствует каракуль, это вам не норки стриженые и не косматые, словно бродячие псы, песцы! То есть как полные тундровые зверьки они, конечно, очень даже ничего, но как материал для повседневной носки – это вряд ли.

Из тех же соображений – утеплиться – Алёна надела также высокие сапоги и заправила в них джинсы. Повесила на плечо сумку и вышла из квартиры.

На улице только-только начали собираться сумерки, однако в подъезде было уже темновато. Она пошла вниз и увидела, что на первом этаже кто-то возился у боковой двери.

Алёна замерла на лестнице. Фигура смутных очертаний обернулась и сказала знакомым голосом:

– Алёнушка, здравствуйте, это я, у нас на площадке опять лампочка перегорела.

– Привет, Сусанна, – сказала Алёна со смущенным смешком, – а я было приняла вас за разбойника.

– Упаси бог, – засмеялась соседка. – У нас тут разбойников не водится, а вот лампочки наши – сущие грабители, просто ужас какой-то, знай перегорают да перегорают, мы с Фаей и Линой уже замучились менять.

– У нас на первом этаже дамы с такими феерическими именами живут, – улыбнулась Алёна. – Как на подбор. Сусанна, Фаина, Капитолина…

– Да ну, морока одна! – махнула рукой соседка. – Сейчас хоть всякие необычные имена в моде, а раньше, когда мы росли, мы своих родителей тихо ненавидели за эти имена. Мы как раз с девочками (Алёна сразу смекнула, что имелись в виду соседки, двоим из которых было под семьдесят, а одной – за пятьдесят. А как их еще называть, если не девочками, бабушками, что ли?!) недавно об этом говорили. Ладно еще уменьшительные имена у них нормальные, Фая да Лина, а меня всю жизнь Суса зовут, ну не кошмар ли?

Алёна тоже считала, что да, совершенный кошмар, но, разумеется, признаваться в этом не стала, а только любезно сказала:

– На самом деле у вас имя очень красивое. Сусанна – это вообще-то Сюзанна. Вы вполне можете себя так называть. В «Шоколаде» в отделе бижутерии есть одна продавщица с таким именем.

– Знаю! – воскликнула Сусанна. – Я недавно там снохе подарок покупала, обратила внимание на вывеску эту с именем, ну, на груди носят, как ее, все время забываю…

– Бейджик, – подсказала Алёна.

– Да-да. Прочитала я надпись на этом бейджике и восхитилась. Девочка такая тоненькая, стильненькая такая брюнеточка… А вот звали бы ее Сусанной, она бы, может, тоже была толстой, как я. А если бы меня звали Сюзанной, я бы тоже была тоненькой и стильненькой.

– Вы не толстая, – ласково сказала Алёна, мельком отметя что-то не то в словах Сусанны, но немедленно забыв об этом, – вы пухленькая, очаровательная и стильненькая. Нет, в самом деле, в нашем подъезде никто так шикарно и стильно не одет, как вы, ну вот разве что Лина, но она ведь бизнес-леди, ей сам бог велел. Вон у вас шубейка какая изысканная, в дивных пятнышках, ну прямо леопардовая.

– Кто у нас в подъезде стильненький, так это вы, Алёнушка, – улыбнулась Сусанна, – хоть вы и не бизнес, но леди, сразу видно.

И вот, говоря друг другу такие хорошенькие приятности, дамы вместе вышли на крыльцо, и тут в лица обеим ударило такой сыростью, что они немедленно накинули на головы капюшоны шубок.

– Ого, – сказала Сусанна. – Вот только потому иду, что к снохе на день рождения, а то бы вернулась.

«Может, и мне вернуться? – подумала Алёна. – Дались этот «Видео», этот Константин и этот браслет! Выдумки и безделье… Хотя нет. Если вернусь, я непременно наужинаюсь. А так погуляю туда-сюда, может, и удастся капельку похудеть…»

И она решительно сошла с крыльца вслед за Сусанной.

Какой-то тощий парень в короткой куртке и шапке с козырьком курил, сидя на низеньком заборчике палисадника.

«Я его где-то видела», – мельком подумала Алёна и тут же забыла об этом.

– Молодой человек, – строго сказала Сусанна, – вы сломаете забор. Но вряд ли вы потом придете его восстанавливать.

Парень ошалело подскочил, оглянулся на заборчик, словно желая удостовериться, что с ним все в порядке, потом бросил взгляд на окна дома, сунул сигарету в сугроб и быстро пошел к воротам. Дойдя до угла дома, вдруг шарахнулся в сторону, взмахнул руками как бы в испуге – и припустил бегом.

– Чего это он испугался? – удивилась Сусанна.

– Ух ты, я забыла свет выключить, – с досадой проговорила Алёна, поглядев на свое окно.

– Ну так вернитесь и выключите, – сказала Сусанна.

– Ну уж нет, если вернусь, то не решусь выйти на такую холодину, а мне в «Видео» надо. Туда-обратно, ничего с этим светом не сделается.

Они двинулись в обход палисадника.

– Интересно, чего этот парень тут сидел? – задумчиво спросила Сусанна. – Вот так посидят, повыслеживают, а потом придут и ограбят. Вы смотрите, Алёна, если кто позвонит в домофон и скажет, мол, почта, или из домоуправления, или показания счетчика снимать, или ковры чистить, или еще что, – вы ни в коем случае не открывайте! У почты и у слесаря свои ключи есть. А остальными невесть кто может прикинуться. Вчера вот мне позвонили: откройте, мол, идем Интернет в вашем доме проводить! Я говорю, что у нас у всех уже есть Интернет. И не пустила. И они ушли. А потом мне Лина пеняла, мол, это к ней приходили из какого-то Дом. ру, да номер квартиры перепутали, а теперь ушли, и их снова надо вызывать. А я говорю, сами виноваты, что перепута… о господи!!!

Сусанна глянула в сторону – да и замерла, схватившись за сердце.

Вслед за ней то же самое проделала Алёна, и, ей-богу, было от чего!

За углом дома, преграждая выход через калитку, стоял очень высокий человек с совершенно белыми растрепанными волосами и багрово-красным, словно бы свежеободранным лицом, на котором прозрачными льдинками мерцали очень светлые, слишком светлые, можно сказать, белые глаза. Он был облачен в тулуп, надетый белесым мехом наружу, а лоб его охватывала черная лента – почти такая, какую надевают на лоб покойникам в гробу, но только значки на ней были разноцветные, мерцающие в сгущавшихся сумерках.

Стало понятно, почему так шарахнулся давешний парень. Жуткое зрелище!

– Вы чего здесь?! – взвизгнула Сусанна, сильно замахав сумочкой, словно надеялась, что страшный человек, аки вспугнутый коршун, вдруг шарахнется – да и улетит. – Идите отсюда, тут дети ходят, вы их до слез напугаете!

Человек несколько секунд – чудилось, время остановилось, так медленно тянулись они! – переводил глаза с Сусанны на Алёну, потом усмехнулся щелью рта, повернулся и вышел на улицу.

– Ряженый чертов, прости господи, – проворчала Сусанна, словно стыдясь своего истерического вопля. – Вот страшила!

– Я будто в глаза смерти поглядела, – похолодевшими губами пробормотала Алёна.

– Ладно-ладно, вам еще рано в глаза смерти глядеть, – сказала дрожащим, но мужественным голосом Сусанна. – К тому же смерть следов не оставляет, а тут, поглядите-ка!

Она кивнула на огромные следы, отпечатавшиеся на свежем снегу там, где стоял мужчина.

– Ничего себе, лапища! Да это ж размер сорок седьмой, не меньше!

Алёне стало смешно.

– Вы настоящий следопыт, Сюзанна, – сказала она ласково, – я теперь только так вас буду называть.

Соседка просияла улыбкой:

– Договорились! Всем объявлю мое новое имя! Ой, смотрите, вон машина, это сын за мной приехал, хотите, мы вас подвезем в «Видео»?

– Да что вы, спасибо. Тут же три минуты ходьбы. Счастливо попраздновать!

Суса… то есть, извините, Сюзанна впорхнула в серебристый «Мицубиси» своего сына и укатила, а Алёна пошла своим путем. Иногда она озиралась, но жуткого человека больше не видела. Впрочем, с каждым шагом он казался ей все менее жутким.

«Правильно Су… Сюзанна сказала – ряженый, – подумала она сердито. – Конечно! Какой-то… язычник, тьфу! Язычник, ну да… эта вывернутая мехом вверх шуба, эти длинные волосы, повязка на голове… Ха, а может, это Данила пришел меня пугать? Но с каких, как говорится, щей, да и глаза у него хоть и серые, но не белые же! А впрочем, он мог вставить линзы… А? Чем не сюжет?»

Сразу стало полегче, правда, она никак не могла придумать, зачем Даниле могло понадобиться вставлять светлые линзы и являться ее пугать. Занятая этими размышлениями, вернее, измышлениями, она дошла до «Видео» и поднялась на второй этаж.

Примерно в эту минуту в кармане у парня в черной куртке, который снова вернулся во двор и устроился на шаткой ограде палисадника в Алёнином дворе, зазвенел телефон.

– Я разобралась, – сказал спокойный женский голос. – Можешь поздравить.

Почему-то при этом известии парень ничуть не обрадовался, а испуганно взмахнул руками и едва не свалился со своего насеста.

– Поздравляю… – еле выдавил он. – Без… без осложнений?

– Да так, одна мелочь выяснилась, – ответила женщина, чуть задыхаясь. В трубке был слышен шум машин, и парень понимал, что его собеседница быстро идет по улице. – Сейчас все улажу. Как у тебя?

– Да никак, она дома сидит, – сказал парень, поводя глазами по ряду освещенных окон третьего этажа.

– Уверен? Она не могла выйти незаметно?

– Конечно. Тут всего две тетки вышли: одна в пятнистой шубе, другая в серой. А эта в коричневой дубленке с капюшоном ходит. И в окне свет. На месте она, точно. Могу уходить? А то я задубел уже, у них во дворе сквозняк поганый…

– Да, конечно, она вряд ли уже куда-нибудь выползет вечером, – пренебрежительно проговорила женщина, – но ты все же часик еще посиди, если она вдруг выйдет – сразу звони. Если нет, я за тобой или зайду, или позвоню, но в любом случае, к девяти чтобы был у Вейки. Он скоро вернется.

– Я простужусь сидеть тут, – и без того насморочным, тягучим голосом недовольно пробормотал парень, но больше спорить не стал и выключил телефон. – У Вейки… – буркнул он, пряча трубку в карман. – Глаза б мои на твоего Вейку не глядели!

Дела давно минувших дней

Надо ли добавлять, что премьера прошла невероятно успешно? Цветы, нарочно выращенные в теплицах местных любителей-садоводов, устилали сцену пестрым ковром… Но цветы вянут… вянет и счастье.

Упоение мое сладостным открытием и поцелуем длилось недолго. Эльвира Михайловна не удостаивала меня даже взором. Наверное, стыдилась своего порыва, вызванного только спектаклем, но ничем иным, о чем я так глупо размечтался, а может быть, всего лишь играла со мной.

На другой же день в роли Юрия появился выздоровевший Карнович.

И снова между нами с Эльвирой Михайловной настало долгое отчуждение, и снова я, вольно или невольно, потянулся к моим новым друзьям.

Иногда я думал о том, что неудивительно, отчего Эльвире Михайловне так блестяще удалось сыграть Чародейку. Она не играла – она истинно была ею. А я стал жертвой чародейства.

И все во мне взбунтовалось! Я твердо решил, что вырву из сердца эту любовь. Я не могу провести жизнь в роли пажа этой Цирцеи, не могу вечно лежать у ее ног в мечтах о недостижимом. Я должен избавиться от ее чар… любовь Лизы Ивановой вновь представилась мне спасением.

Я изо всех сил старался видеть Эльвиру Михайловну как можно реже – к счастью, она тоже нечасто бывала теперь в театре. Мне была дана полная свобода – и творческая, и сердечная. И я воспользовался этим, как мог! Любовь Лизы была истинным противоядием против дурмана запретной страсти. Я сделал ей предложение… Но ее родители прочили ее за другого.

Васильев уговаривал нас венчаться тайно. Он будоражил мой доселе спокойный ум, давал мне книги… некоторые было невыносимо скучно читать, особенно экономические, некоторые меня возмущали своей злобностью; однако многие, особенно стихи, мне очень нравились.

Они-то и изменили мою судьбу.

В конце зимнего сезона, на Масленой неделе, устраивался благотворительный концерт, где мы играли отрывки из старых пьес (в том числе и из «Чародейки», конечно!), а я должен был декламировать. Мне всегда удавались стихи пафосные, патетические гораздо лучше, чем романтические. Поэтому для декламации я выбрал стихотворение ныне уже забытого поэта Пушкарева «Арестанты».

Театр был так же переполнен, как на незабываемой премьере «Чародейки». С большим чувством и темпераментом я читал горькие, эффектные строки:

Все мы, граждане, все кандидаты в острог,

Разве с самым пустым исключеньем!

Театр дрожал от бешеных аплодисментов и покачивался от восторженного топанья. Это была овация, настоящая овация, которая не так часто выпадает на долю актера. Однако я вдруг заметил, что в первых рядах и ложах не больно-то аплодируют, скорей наоборот, а весь этот гром и грохот производят последние ряды партера и особенно – галерка. Добродушное лицо губернатора излучало недовольство, а Эльвира Михайловна казалась испуганной. Это показалось мне странным и насторожило.

Я ушел за кулисы. Мое восторженное настроение несколько увяло, однако в зале кричали «бис!», и я приготовился выйти на сцену вновь, как вдруг рядом возник полицмейстер и придержал меня за лацкан фрака:

– Не откажите в любезности предъявить цензурованный экземпляр сего стихотворения.

– Какой экземпляр? – пролепетал я.

– Цензурованный-с! Скрепленный визою Главного управления по делам печати. Не имеете-с? Значит, вы читаете запрещенные стихи-с?! Вы что же это изволили произносить здесь публично, милостивый государь? Вы провозгласили, что все присутствующие здесь лица – арестанты?! Завтра же вы получите распоряжения губернатора касательно своей особы.

Читать на «бис», понятное дело, я уже не выходил.

Ночью меня мучила бессонница. Теперь я и сам дивился своей неосторожности и благоглупости. Что я натворил?! Как же мог забыть, что среди ссыльных есть и политические преступники, «ненадежные элементы». Наверное, это именно они устроили мне овацию. И меня приняли за одного из них… Что же теперь ждет меня?

Наутро матушка Виртанен… ах да, я в то время уже переменил квартиру, потому что матушка Паисилинна открыто выражала недовольство тем, что ее превосходительство оказала помощь «греховоднице Синикки и ее ублюдку», ворчала день и ночь, весьма непочтительно поминая Эльвиру Михайловну, ну а я, разумеется, не мог этого стерпеть, вот и съехал от нее. У матушки Виртанен было менее просторное жилье и не столь роскошный стол, зато она не ворчала с утра до вечера, а когда зашла речь об истории Синикки и Раймо Туркилла, безоговорочно осудила пьяницу и распутника Раймо. Между прочим, я и сам считал его гораздо более виноватым, чем Синикки! Женщина всегда жертва мужской любви или похоти…

Итак, матушка Виртанен утром сообщила, что ко мне явился городовой. В ее глазах были печаль и жалость.

Я вышел в горницу. Городовой принес мне из полиции бумагу, которая меня оповещала, что по распоряжению губернатора я должен покинуть город в двадцать четыре часа.

Первая мысль была: губернатор отдал распоряжение относительно театрального режиссера… прежде он не вмешивался в дела театра… значит, и Эльвира Михайловна против меня!

Дурак, что я навоображал себе, о чем мечтал?!

Уверенность в ее безразличии и равнодушии была едва ли не страшней, чем потеря прекрасной работы, предстоящая разлука с театром… В первый момент я вовсе ошалел и растерялся, затем взял себя в руки и отправился наносить визиты тем членам театрального Общества, которые были ко мне расположены. Я просил, чтобы мне позволили не покидать Петрозаводск в течение двадцати четырех часов, а отложили бы высылку до весны: было так страшно повторить долгий зимний путь на лошадях!

К вечеру стало известно, что ходатайство мое увенчалось успехом. Мне разрешено было подождать месяц. Но о работе в театре не было и речи.

Тяжко прошел этот месяц. Я скучал без театра, а он – без меня. Постановки были приостановлены – ходили слухи, что ее превосходительство больна, а без ее распоряжения никто здесь и пальцем не смел шевельнуть. С Васильевым и Лизой мы почти не расставались, да и Карнович, который раньше меня недолюбливал, теперь, когда я должен был уехать, смягчился ко мне и показал себя весьма приятным человеком. Ему и принадлежала мысль, что как режиссер я лучше, чем как актер, что у меня много интересных постановочных идей, поэтому именно по этому пути я должен буду идти впредь. Его поддержали Васильев и Лиза. Васильев просил впредь считать его актером моей будущей труппы и клялся, что после окончания срока его ссылки он почтет за счастье к ней присоединиться. Договорились, что, собрав труппу и найдя место для работы, я сообщу об этом ему и он приедет сразу, как получит право вольного перемещения по России.

С Лизой же дела обстояли так: я сделал предложение, она его приняла, но ехать со мной не могла, не пускали родители. Мне предстояло уехать первым пароходом, а она должна была тайно бежать со вторым. Васильев обещал помочь.

До моего отъезда оставалось два дня, все вещи были собраны, как вдруг поздно вечером в окошко горницы постучали. Матушка Виртанен вышла на крыльцо и вскоре воротилась с изумленным выражением лица. Я тоже изумился, потому что не считал, что невозмутимые финны и карелы способны на такую мимическую игру. Она подала мне свернутый и запечатанный лист, на котором было написано мое имя.

Я разглядывал письмо. Оно было подписано печатными буквами, почерк показался мне изменен. Бумага простая, на такой бумаге мы перебеливали свои роли.

– Отчего вы так удивлены, матушка Виртанен? – спросил я. – Вы знаете, кто это написал?

– Я неграмотна, poju, сынок, – степенно ответила она. – Но я знаю, кто принес это письмо!

– Кто же? – спросил я, и сердце мое почему-то замерло.

Матушка Виртанен покраснела так, как не может покраснеть семидесятилетняя старушка, если не взволнована до последней степени.

– Его принесла Синикки! – прошептала она срывающимся голосом.

Синикки?! Вот это действительно удивительно! Какое отношение ко мне имеет эта несчастная красавица? И разве она умеет так хорошо и правильно писать по-русски?

Матушка Виртанен, которой изменила национальная сдержанность и которая была вне себя от любопытства, смотрела на меня во все глаза, явно ожидая, что я немедля распечатаю письмо и ознакомлю ее с его содержимым.

Не тут-то было! Синикки своим приходом и так уже сделала меня персонажем местных сплетен, пожар которых вспыхнет завтра же с самого раннего утра. Поэтому я ушел к себе, заперся и только там развернул письмо. И меня как молнией ударило, когда я увидел знакомый – сколько раз видел роли, этой рукою переписанные! – почерк Эльвиры Михайловны…

«Как получите письмо, приходите в театр, мне нужно с Вами поговорить».

Наши дни

Алёна довольно долго бродила по залу, высматривая Константина, но его что-то нигде не было видно. Она даже рискнула сунуть нос в ту дверь с надписью «Служебный вход», возле которой она однажды подслушала некий интересный разговор, однако была остановлена строгим окликом:

– Вам чего, женщина?!

Алёна испуганно отпрянула от двери. Тоненькая и очень строгая девочка в форменной красной рубахе смотрела на нее, придерживая пальцем на переносице очки с толстенными стеклами. Судя по бейджику, девочку звали Ира.

– Я ищу Константина.

– Константина? – Ира подняла тоненькие бровки. – Да вот же он.

Алёна покачала головой, глядя на высоченного горбоносого брюнета:

– Это Константин? Да ну? Нет, мне нужен другой Константин, он… не столь высокий и… не столь заметный, скажем так.

– А, – усмехнулась Ира, – значит, вам нужен Константин Марков. Его нет. И не будет. Он уволился вчера.

– Как уволился?!

– Ну как увольняются? – пожала Ира плечами. – Написал заявление, сдал форму, бейджик, забрал из своего шкафчика кружку, полотенце и сандалеты – и ушел.

– Понятно, – растерянно протянула Алёна.

– А вам он зачем? Может, я могу помочь? – предложила Ира.

– Да ничего особенного, мне нужны были пылесборники для «Самсунга», а Константин…

– При чем тут Константин? – возмутилась Ира. – Любой продаст вам пылесборники, хоть бы и я. У вас какой номер модели? А впрочем, у нас есть универсальные, для всех проходят.

Алёна усмехнулась. Это было похоже на пароль и отзыв в какой-то игре. Но теперь игра закончена, потому что Константин исчез. След оборвался. К чему? И был ли он вообще?

Она вспомнила отпечатки огромных ног человека с белыми глазами. Вот это след, это да! А след Константина – такой же невыразительный и блеклый, как он сам, и куда он вел, неведомо, но оборвала его, очень может быть, сама Алёна, когда жестом фокусника, вернее, карточного шулера, выбросила из рукава козырную карту – злосчастный браслет.

– Спасибо, Ира, – сказала она. – Я, кажется, кошелек забыла. В другой раз. Извините…

Алёна невесело побрела к выходу, не обращая ни малейшего внимания на хиты продаж, как вдруг ее негромко окликнули:

– Подождите! Вы Костю спрашивали?

Алёна обернулась и увидела невысокого широкоплечего парня, очень напоминавшего оживший гриб-боровик, таким крепеньким и коротеньким он был. «Гриб-боровик», судя по бейджику, носил имя Виталий.

– Да, я. Здравствуйте.

– Здрасьте, – кивнул Виталий. – Костя уволился.

– Мне уже сообщили. А вы не знаете, где он те…

– Он вам просил вот это передать, – перебил Виталий и протянул Алёне фирменный конверт с отпечатанным названием «Видео» и написанной от руки большой буквой А.

Алёна изумленно уставилась на конверт. Просто непостижимо – чтобы Константин знал ее имя и оставил ей записку!

– Спасибо, – ошарашенно пробормотала она, беря конверт. – А вы не знаете, он просто уволился, ну, в свободное плавание, или на другую работу уже перешел?

– Сказал, что уезжает куда-то.

– Уезжает? Когда?

– Да фиг его знает. Может, уже уехал.

– А вы не знаете…

– Да он, наверное, все в письме написал, – нетерпеливо сказал Виталий. – Или это… а может, это вовсе не вам письмо?!

И он сделал движение забрать конверт.

Алёна проворно убрала руку за спину.

– Вас как зовут? – подозрительно спросил Виталий.

– Алёна, – честно призналась наша героиня, и недобрая морщинка, возникшая между бровями Виталия, тотчас разгладилась.

– Ну да, тогда все в порядке, на букву А, – кивнул он.

– Слушайте, Виталий, а вы не знаете адрес Константина?

– А может, он его в письме написал?

Алёна кивнула и надорвала конверт. Вытащила листок, развернула…

«ПРОПАДИТЕ ВЫ ВСЕ ПРОПАДОМ, СУКИ ГРЕБАНЫЕ…» – крупными буквами было написано посреди листка. А потом что-то помельче и не вполне разборчиво, но Алёна ничего больше прочесть не успела, потому что Виталий с любопытством вытянул шею, и она быстро опустила листок.

– Нет, там адреса нет, – сказала она растерянно, мучительно соображая, что вообще имеется в виду в этой фразочке, и если даже Константин Марков так возненавидел ее, чтобы крыть без всякой артподготовки матом, почему называет ее во множественном числе?! Ладно, об этом потом, сейчас надо каким-то образом опять стать на след… Впрочем, умение лихо врать Алёну никогда не подводило. – А он… понимаете, Костя брал у меня книжки – очень ценные, очень редкие, очень дорогие, да так и не вернул. И в записке о них ни слова.

– По язычеству по какому-нибудь книжки небось? – сказал Виталий.

– Конечно, конечно, по язычеству, – мгновенно подыграла Алёна. – А откуда вы знаете?

– Да он свихнулся на язычестве и всяком таком, – хохотнул Виталий. – Они всей этой своей кодлой на Куйбышевской водокачке оргии разные устраивали, на Масленицу соломенные чучела жгли, на что-то там еще через костры прыгали… летом ездили на Купалу на Светлояр венки по воде пускать… ну, короче, все ритуалы соблюдали изо всех сил. Да он за такие книжки мать родную продал бы!

– Мать его, родная или нет, мне без надобности, – покачала головой Алёна. – Мне мои книжки нужны.

– А что за книжки? – спросил Виталий.

Эх, давненько не брал я в руки пистолета, как выразился бы некто Пушкин… Лет десять-пятнадцать назад Алёна Дмитриева, тогда еще звавшаяся Еленой Ярушкиной и бывшая замужем за Михаилом Ярушкиным, очень серьезно занималась славянской мифологией и даже писала фантастику. С тех пор ее приоритеты, как принято выражаться, несколько изменились, но прогрессирующий склероз к ней с тех пор еще не подступил, а потому она легко вспомнила самые любимые и, можно сказать, родные имена и названия и отчеканила без запинки:

– Афанасьев «Поэтические воззрения славян на природу», Максимов «Нечистая, неведомая и крестная сила», Коринфский «Народная Русь», Забылин «Русский народ, его обычаи, обряды», Чулков «Абевега русских суеверий»…

Эти незабываемые, прекрасные, чудесные, магические слова она выговорила с тем же почти молитвенным выражением, с каким древний славянин обращался к своему божеству, и почудилось, даже воздух вдруг задрожал, и все поплыло, высокий серый потолок магазина сделался прозрачно-голубым, выглянуло огромное солнце…

Но немедленно все сделалось по-прежнему: люминесцентный мертвенный свет, никакого солнца, никакого неба, сплошная унылая цивилизация. И еще Ира прошла мимо, глядя ревниво, подозрительно то на Алёну, то на Виталия. А у нее, интересно, есть законное право на ревность?

– Ух ты! – восхищенно выдохнул Виталий. – Краси-и-иво! Никогда таких названий не слышал. Конечно, жаль будет, если пропадут. Ну ладно, слушайте, я адреса точно не знаю, я там один раз был… Костька снимал комнату у одной бабульки на Ковалихе, угол Трудовой, хрущевка такая облезлая, там еще продовольственный магазин. Второй подъезд со стороны Трудовой, второй этаж, дверь налево. Металлическая такая серая дверь.

– Спасибо, – улыбнулась Алёна. – Спасибо большое!

– Слушайте, а вы не знаете, эти книжки в Интернете есть? – с загоревшимися глазами спросил Виталий. – Я б скачал! Так-то читать, страницы мусолить, я терпеть не могу, но скачал бы и прочитал бы в наладоннике, ну, в кэпэкашнике, в смысле.

Алёна только вздохнула. Что за комиссия, создатель! Знали бы певец русской демонологии Сергей Васильевич Максимов, или великий сказочник Александр Николаевич Афанасьев, или вдохновенный их толкователь Аполлон Коринфский, или великий выдумщик Михаил Чулков, что об их чертях, ведьмах, леших, водяных, домовых, знахарях, колдунах, печниках и плотниках современная мо́лодежь будет читать не в книгах, а в наладонниках, кэпэкашниках!

Да ладно, нет разницы как, лишь бы читали!

– Конечно, эти книги есть в Интернете, и читать их – просто феерическое удовольствие.

– Афанасьев, – повторил Георгий с мечтательным выражением, – Максимов, Забылин, Чулков, Коринф… как вы сказали?

– Коринфский, – подсказала Алёна с улыбкой. – Аполлон.

– Виталий! – Ира не выдержала и подала-таки возмущенный голос. – Сколько ты там болтать будешь! Покупатели ждут!

Виталий извиняющее улыбнулся и умчался, а Алёна вышла из зала «Видео» и задумчиво остановилась на лестничной площадке.

Ей не терпелось прочесть загадочное письмо Константина до конца, но не хотелось делать это среди толпы народу. Вдруг кто-нибудь заглянет через плечо и увидит круто сваренную фразу, написанную, как нарочно, очень крупно и разборчиво:

«ПРОПАДИТЕ ВЫ ВСЕ ПРОПАДОМ, СУКИ ГРЕБАНЫЕ…»

Она зашла в обувной магазин, потом попыталась скрыться за ларьком с расческами и заколками, однако кругом бродили какие-то люди, все, как один, имеющие на лицах выражения сомнамбул: невооруженным взглядом было видно, что ничегошеньки им во всех этих магазинах и даром не нужно, так просто, слоняют слонов, лишь бы время провести и деньги потратить.

Какая-то девушка выскочила в эту минуту точно бы из стены и торопливо прошла в «Видео». Алёна посмотрела на стену, из которой девушка материализовалась, и чуть не хлопнула себя ладонью по лбу.

Да ведь там не просто стена – там дверь и переход из «Видео» в магазин «Этажи»!

Алёна пробежала через застекленную трубу перехода и оказалась в практически пустом, благоухающем всеми ароматами французской парфюмерии пространстве одного из главнейших и дорогущих городских магазинов. Именно этой дороговизной и объяснялась безлюдность в «Этажах».

Она поднялась еще выше, где было уж вовсе пустынно, присела на первую попавшуюся банкетку и снова открыла конверт.

В эту самую минуту некая запыхавшаяся девушка остановила первого попавшегося продавца в торговом зале «Видео» и спросила:

– Где я могу найти Виталия? Ах да, – тотчас воскликнула она, уставившись на его бейджик, – это вы! Я от Константина… он уехал, оказывается, но оставил вам письмо для меня.

– Письмо у меня уже забрали, – растерянно сказал Виталий.

– Как забрали! – У девушки перехватило дыхание. – Кто?! Как вы могли отдать письмо тому, кому оно не предназначено?!

– А почему я должен был знать, что оно предназначено вам?! – возмутился Виталий.

– Но там на конверте значилось мое имя! – чуть ли не взвизгнула девушка.

– Никакого имени там не было, – возразил Виталий.

– Но он мне сказал…

– Не знаю, что он вам сказала, но написал он только одну букву А.

– А! – воскликнула девушка. – Но это я! Меня зовут… меня зовут… – Она запнулась. Да, ее имя не начиналось на букву А, зато на эту букву начиналась ее фамилия, и она точно знала, что Константин имел в виду именно ее фамилию, ведь он ей сам об этом сказал… успел сказать… но ей совершенно не хотелось все разъяснять этому придурку Виталию, и поэтому она сейчас лихорадочно вспоминала какое-нибудь женское имя на букву А, но ничего не могла вспомнить от злости! – Меня зовут Александра! – наконец выпалила она. – Это на А!

– Ну и что? – раздраженно сказал Виталий. – Ту тоже звали на А, и она первая пришла. Я и отдал.

Ему было не по себе. Ошибся, конечно… та, которая первая на А, про письмо даже не обмолвилась, она просто Константина спрашивала, а эта сразу про письмо заговорила. Черт, глупо получилось…

А эта как разозлилась! Можно подумать, от этого письма вся ее жизнь зависит. Так-то вроде симпатичная была, когда подошла, а сейчас натуральная мымра стала.

– Ладно, – хрипло сказала девушка, пытаясь успокоиться. – Какое имя она назвала? Как она выглядела?

– Какое имя? – повторил Виталий. – Как выглядела? Да я не помню.

– Что?!

У той, которая назвалась Александрой, стали такие бешеные глаза, что Виталий, решивший было чуток покуражиться над «мымрой», натурально струхнул.

«Ненормальная какая-то, – подумал он. – От таких подальше держаться надо! Вон как пальцы скрючила – будто когтищи. Сейчас как вцепится в физиономию! Скажу ей – и пусть провалится!»

И он уже открыл было рот, чтобы назвать имя «Алёна» и рассказать про серую шубку с капюшоном, как вдруг онемел. Словно бы чей-то голос шепнул ему в ухо волшебные слова: «Поэтические воззрения славян на природу… нечистая, неведомая и крестная сила… абевега русских суеверий…»

– Да я на нее толком и не смотрел, – буркнул он. – А имя не запомнил. И вообще, некогда мне!

И ушел, сам себе дивясь. Почему не назвал ту женщину? Ну что бы произошло, если бы «мымра» узнала про эту Алёну? Небось не убила бы ее?

Виталий не понимал, что с ним, но на душе стало так легко и хорошо, как не было ни разу с давних-давних, он даже и сам не помнил, с каких времен.

А та, которая назвалась Александрой, смотрела ему вслед, находясь в том самом состоянии, которое беллетристы обычно именуют бессильной яростью, и выражение это, прямо скажем, было очень точное. Если бы она могла, она бы сейчас убила и Виталия, и ту неизвестную, которая получила письмо Константина. И впервые она пожалела, что чуть поспешила. Если бы сдержалась, если бы помедлила хоть чуть-чуть, Константин успел бы ей все сказать. Но там еще старуха приперлась… рассусоливать было некогда. Теперь вся надежда на письмо, а оно… Где оно?!

И еще немаловажный вопрос: откуда эта неизвестная знала про письмо Константина?! Это что, получается кто-то еще в курсе?! Кому-то еще известно о поисках?! Откуда?!

Этого не может быть. Этого не должно быть!..

«ПРОПАДИТЕ ВЫ ВСЕ ПРОПАДОМ, СУКИ ГРЕБАНЫЕ.

Давайте, давайте, поищите на Черниговской под звездами, кривую старухину скатерку подкрутите, может, чего и найдете с этим горячим парнем, только этого вам в жизни не понять, дебилам с большой дороги! Да вы раньше сдохнете, чего вам и желаю. А меня не ищите – бесполезно, я к вам больше не вернусь!»

– Хм, – сказала Алёна растерянно. – Кто-нибудь что-нибудь понял? Зага-а-адочно…

А впрочем, кое-что отнюдь не представлялось загадочным.

Например, то, что письмо предназначено не ей. В этом с самого начала не могло быть сомнений. Какой-то другой женщине. Например, той самой, в коричневой куртке, которую Алёна видела рядом с Константином в «Шоколаде». И зовут ее А… Анна? Антонина? Алла? Анжелика? Ангелина? Александра? Выбор имен на А довольно велик, так же как и фамилий, ведь А вполне может быть и первой буквой фамилии. Ну ладно, предположим, это та самая женщина из «Шоколада». Очень сурово она отчитывала Константина, вот он и решил сбежать. Ну что ж, очень разумное решение, тем паче если он надумал этим очень нехорошим людям (как-то неохота беспрестанно цитировать определение, которое он им дал) насолить и что-то спрятать. Интересно что? Ну, узнать это у Алёны Дмитриевой, конечно, шансов нет, да и не очень хочется.

Или все же хочется?

Ну, немножко интересно, не будем лукавить… А еще интересно, что теперь Алёне с этой запиской делать? Вернуться к Виталию, отдать ему конверт и попросить подождать другую даму, чье имя или фамилия начинаются с буквы А?

Глупее не придумаешь. Это так же глупо, как потащиться сейчас домой к Константину и уведомить парня о том, что его письмо попало не по адресу.

И делать, в общем-то, ничего не остается, кроме как вернуться к себе домой. Ничего не узнав, ничего не поняв, не представляя, что делать дальше, получив кучу невразумительной информации для размышления…

Алёна задумчиво посмотрела в высокое окно. Небо было темным: сгустились сумерки. На душе тоже было сумеречно. Во что это она ввязалась, вернее, во что ее ввязали, подменив браслет? Главное, если бы не эта история с его увеличением, Алёна подмены сто лет не обнаружила бы. И даже если когда-нибудь заметила, что камень другой, решила бы, что он просто сам собой мутировал, ну, к примеру, надоело ему быть «волосами Венеры», он взял да и отрастил себе «бороду Магомета»… Алёна ведь жутко доверчивая и в сказки до сих пор верит, камни для нее, совершенно как для древних айну[9], живые и, может быть, даже мыслящие существа.

Ну так вот, браслет… Вся случившаяся невнятица раздражала нашу героиню самим фактом своего существования. Алёна ненавидела такое состояние. Хоть что-то она должна понять?! Пока понимала одно: все началось из-за браслета, который побывал в руках Данилиного брата. С этого все и началось. Нужно разыскать Данилу и сказать, что она не просто там какая-то… как это он сказал, пока они сидели в снегу… «Он из-за таких дур, как ты, в могиле лежит». Ну вот, она тут ни при чем, она пострадавшая сторона, которая требует возмещения морального ущерба в виде подробного разъяснения, что произошло.

Может быть, конечно, кому-то покажется, что неудовлетворенное любопытство – сущая ерунда, от него можно отмахнуться, но это если речь идет о ком-то другом, не об Алёне Дмитриевой. Собственно, любопытство – слово неправильное. Скорее ощущение нарушенной гармонии мироздания вокруг нее, а нарушения гармонии Алёна Дмитриева, как всякая Дева, совершенно не выносила и начинала пускать искры, как всякий раздраженный Дракон.

Строго говоря, во все многочисленные приключения своей жизни она ввязывалась именно потому, что стремилась восстановить утраченную гармонию – залатать, так сказать, прорехи в мироздании – всеми доступными методами.

Итак, найти Данилу. Простейший способ – спросить у Кости, благо адрес известен. Конечно, Костя сообщил и написал, что уезжает, исчезает и все такое, однако Алёна по опыту знала, что очень многие поступки декларируются, но не совершаются. Или просто откладываются. Вполне возможно, Костя так и поступил. Будем надеяться, Алёне удастся убедить его рассказать, как найти Данилу.

С надеждой – совершенно напрасной, как вскоре выяснилось, – Алёна вышла из «Этажей» и начала переходить перекресток Ижорская – улица Белинского (между прочим, тот самый перекресток, где она позавчера сбила с ног Данилу), как вдруг карета «Скорой помощи» появилась словно из никуда и свернула на Ижорскую вниз, по направлению к улице Ковалихинской, чаще называемой просто Ковалихой, а вслед за ней мчалась милицейская машина. Их догоняла красная пожарная машина.

В эту самую минуту женщина, которая так и стояла посреди торгового зала «Видео», с ненавистью глядя в спину Виталию, услышала рядом негромкий, вкрадчивый голосок:

– Вы на него не сердитесь!

Женщина повернула голову и увидела рядом тощенькую девицу со слишком большими очками, которые то и дело норовили сползти с переносицы. Судя по бейджику, она была менеджером по продажам по имени Ира.

– Эта тетка у него Костино письмо так ловко выцыганила! Он растерялся и отдал. Главное, спросил, как ее зовут, она говорит – Алёна, ну, он и отдал.

– Алёна? – повторила женщина и вдруг ощутила, как при звуке этого имени у нее спазм перехватывает горло. – Алёна?! А фамилию она назвала?!

– Нет, фамилию не сказала, – вздохнула Ира. – Алёна, говорит, на букву А… Такая высокая, кудрявая, в серой шубке. Она Виталику зубы заговорила, там что-то про мифологию, про какую-то нечистую силу, про язычество, словом…

– Про язычество?.. – перебила женщина вмиг охрипшим голосом. – А потом она куда делась?

– Да я за ней не следила… – робко пробормотала Ира, испугавшись – таким страшным сделалось это лицо – и уже раскаиваясь, что дала волю своей ревности к незнакомке в серой шубке, с которой так долго и с таким интересом говорил Виталий. Но все же сочла за благо довести начатое до конца: – Ой, нет, я видела, как она вошла в переход между нашим магазином и «Этажами», вон там.

Дальше женщина не слушала. Она ринулась к переходу, выхватывая из кармана телефон.

– Алло? – отозвался мужской голос, перемежающийся громким шмыганьем. – Это ты? Слушай, сколько я могу тут сидеть и мерзнуть?

– Придурок, сволочь, ты ее упустил! – взвизгнула женщина, давясь злыми слезами. – Ты говорил, вышла из подъезда какая-то в серой шубе? Это она! И она забрала письмо Константина!

– Какое письмо? – обалдело пробормотал ее собеседник. – Как вышла? Но свет же еще горит…

Женщина выбежала из перехода на пустынный этаж. Кинулась вперед, к перилам, перевесилась через них, обводя нижний вестибюль ненавидящими глазами. Показалось или мелькнула в дверях серая шубка?..

Неужели ушла?!

Дела давно минувших дней

Не помню, сколько времени смотрел я на эти строки, которые враз меня окрылили, преисполнили самых невероятных мечтаний – и в то же время напугали. Не скрою – я боялся власти, которую имела надо мной эта женщина! А что, если она… если она заговорит о любви? Я не устою. Я забуду обо всем на свете. Я забуду о Лизе! Мне лучше никуда не ходить.

Целую минуту я был в этом непоколебимо убежден, а потом сорвался с места и принялся торопливо одеваться.

– Куда вы на ночь глядя? – всполошилась матушка Виртанен, когда я промчался через горницу и ворвался в сени, торопливо нахлобучил шубу и треух. Но где там! Меня уже не было. Я помчался с такой быстротой, что слышал, как снег вихрится по моему следу!

Театр стоял темен и безлюден. Я ощупью нашел дверь – она подалась под рукой… я вошел.

Вестибюль… зрительный зал… темно!

Ее здесь нет!

– Я здесь, – прошелестел голос позади. – Нет, не оборачивайтесь… Только протяните назад руку.

Я вытянул руку, и моей ладони коснулись дрожащие прохладные пальцы. Я стиснул свои… но теперь ощутил не ее пальцы, а что-то шелковистое, какой-то довольно увесистый сверток.

– Это мой прощальный подарок, – тихо сказала Эльвира Михайловна. – Я и сама получила его в подарок, в благодарность… это старинный талисман, который дарует счастье и удачу тем, кто не посылает в мир дурных мыслей, кто не грешит против законов божеских и человеческих. Я знаю, что мне дали эту вещь в знак величайшей признательности, но… я-то знаю, что я ее недостойна. Я великая грешница, я вышла замуж из-за выгоды, я обманывала мужа и обманываю его сейчас, я была наказана смертью сына за мои грехи, а вы… вы чисты помыслами и поступками. Я давно не встречала таких прекрасных людей. И я счастлива, что именно вас я так сильно… – Она на миг умолкла, потом продолжала чуть слышно: – Нет, не отвечайте мне, не оглядывайтесь! Я знаю, вам нечего сказать, и, поверьте, я ощутила бы себя несчастной из-за того, что смутила вашу душу… Умоляю, храните этот талисман. Он не даст вам богатства и достатка, но он будет спасать вас всегда, пока вы не потеряете его.

Наступило молчание. Я слышал тихие вздохи позади и понимал, что она плачет. Как мне хотелось обернуться и стиснуть в объятиях эту чудную, обожаемую женщину! Но такова была ее власть надо мной, что я не смел оглянуться, не смел ослушаться.

Не помню, сколько времени мы стояли так, но вдруг я осознал, что вокруг тишина, а позади уже никого нет.

Я был один. Она исчезла.

Тогда пошел и я…

Медленно воротился я домой. Матушка Виртанен не спала, топталась в горнице, таращилась на меня, едва не умирая от любопытства, но я молча прошел к себе, зажег огонь и развернул шелковый синий платок – такой же синий, как платье, в котором я увидел ее впервые.

Она подарила мне браслет. Крупная, тяжелая вещь, видимо, старинная. Звенья из золота, серебра и какого-то неизвестного мне металла, причудливо ограненные прозрачные камни, ранее мною не виданные… Я смотрел как зачарованный. Вещь волшебной красоты и, наверное, очень большой ценности. Только очень дорогому человеку можно было сделать такой подарок…

Сердце мое билось больно, в горле теснило, и слезы вдруг подошли к глазам.

Это были слезы моей первой любви, слезы прощания с ней.

Спустя два дня я уехал пароходом. Когда отшвартовались, я стоял на палубе, и взор мой метался между тонкой фигуркой на причале – это была Лиза, которая вскоре должна была приехать ко мне в Петербург, – и просторным домом на взгорье – губернаторским домом, окруженным парком. Окна были слишком далеко, чтобы я мог хоть что-то разглядеть за ними, но я чувствовал, что она там, смотрит мне вслед, прощается со мной навсегда.

Наши дни

При виде машин милиции, «Скорой» и пожарной, несущихся в одном направлении, любой человек, который читает детективы (да и тот, который их не читает!), сразу поймет, что где-то приключилось что-то неладное. Любой человек, который детективы не только читает, но и сочиняет, сразу подумает: неладное имеет отношение к тем делам, которыми он занят. Честно говоря, Алёна подумала, что неладное приключилось с Константином, ведь машины мчались в том направлении, где был его дом.

Почему ей так показалось? Почему-то.

«Ты стала мыслить теми же клише, которыми по определению мыслят все так называемые сочинительницы дамских детективов», – с презрением сказала себе Алёна и пошла вниз по Ижорской – сначала медленно, а потом почти побежала. На пересечении Ковалихи и Трудовой заливались трехгласым воем машины «Скорой», милиции и пожарная, окруженные мигом собравшейся толпой народу. Впрочем, когда Алёна добежала до перекрестка, пожарная и «Скорая» уже отъехали, и она вздохнула с облегчением, насмешливо назвав себя фантазеркой.

Кажется, она и в самом деле слишком уж распустила свое воображение, к Константину это тройное пришествие сил быстрого реагирования не имело никакого отношения. Очевидно, кто-то из жильцов ошибочно поднял тревогу, или сработала пожарная сигнализация в магазине на первом этаже, или вовсе забавлялся телефонный хулиган…

Можно было со спокойной душой идти к Константину, и она уже направилась было во двор, обходя толпу, когда рядом раздался тяжкий вздох, и весьма немолодая женщина, как-то по-старинному покрытая большим клетчатым платком, напоминающим скорее плед, чем платок, проговорила, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Вот и пускай после этого квартирантов! И самого пришили, и бедную Варвару Петровну не помиловали…

– Да она вроде пока жива, – подала оптимистичный голос женщина помоложе в наброшенной на плечи короткой шубке, в которой она, видимо, зябла, потому что то запахивала ее, стискивая ворот у горла, то вдруг накидывала шубку на голову, как шаль.

– Вот именно что пока, – сказала первая женщина. – И вот помянете мое слово, Марья Юрьевна, помрет она!

– Это еще почему? – вступил в разговор высокий, очень худой старик в разношенном лыжном костюме и кацавейке, с шарфом, обмотанным вокруг шеи. – Вам что, врачи сообщили, Нина Лавровна?

– Никто мне, Сергей Иваныч, ничего не сообщал, – мрачно сказала женщина в платке, которую, как несложно было понять, звали Ниной, а носила она диковинное отчество Лавровна, – но у меня своя голова на плечах, и совсем даже не пустая, чтоб вы знали. Кому надо было Варвару Петровну трогать? Ну кому старуха могла дорогу перейти? Всего-то за ней грехов, что, как денек потеплей, она плюх на лавочку во дворе и ну трындеть со всяким, кто мимо пройдет. Какая в том смертельная вина? Никакой. Убивать-то ее жильца пришли, а Варвару Петровну пристукнули как свидетеля. Ну а коли человека нарочно пристукивали, так небось не для того, чтобы он жив остался!

– Ну, если Варвара Петровна не померла еще, может, выживет, вон как ретиво «Скорая» примчалась, – вздохнул Сергей Иваныч.

– Дай бог, – поддакнула Марья Юрьевна, снова накидывая на голову свою шубку, отчего ее голос раздавался словно из какой-то пещеры. – Она-то, может, и выживет, а Костик… он уж нет, бедолага. Его-то насмерть зарезали… Мне его жалко. И вежливый, и тихий, и как-то приятно, что в таком магазине свой человек работал. Не скажу, чтобы я в это «Видео» часто ходила, уж и дороговизна там, всего-то и разок заглянула за пылесборниками, обратилась к какой-то девчонке, а она с ножом к горлу: скажи да скажи, какая у вас модель пылесоса, да не просто модель, а какой у нее номер. Мне почем знать? Эти мешки, оказывается, для каждого пылесоса разные, один к другому не подходят. И тут подошел Костя, поздоровался и принес мне какие-то мешки, которые ко всем пылесосам враз подходят, а она, та девушка…

– Все это очень похоже на то, о чем говорил Шамрай в связи с его интерполовскими делами, так что я его вызвал сюда, – раздался громкий голос, и какой-то мужчина, говоря по мобильному телефону, прошел к одной из двух милицейских машин, сел в нее, и она тотчас уехала.

– А она, та девушка, оказывается, и знать не знала, что у них такие мешки в продаже есть! – продолжала Марья Юрьевна.

– Да как же это может быть? – изумилась женщина в платке. – Да раньше разве такое случалось, чтобы продавщица не знала, какой у нее товар есть в наличии?!

– Ну, вспомнили! – отмахнулась Марья Юрьевна. – Раньше! Мало ли что было раньше! А теперь вот не знают.

Алёна едва подавила желание расхохотаться. Нет, ну правда – пароль и отзыв! Но сейчас ее чувство юмора явно неуместно.

– Вы совершенно правы, – сказала она, обращаясь к Марье Юрьевне. – Константин был очень внимательным и добрым. Даже невозможно поверить, что с ним могла такая беда случиться.

– А вы его знали? – повернулись к ней все трое собеседников. – Откуда?

В трех парах глаз сверкнула подозрительность, а женщина в шубе даже сбросила ее с головы.

– Мы вместе работали в «Видео», – не моргнув глазом, соврала Алёна.

– Ага! – воинственно воскликнула Марья Юрьевна. – Так это ваша сотрудница про мешки…

Алёна в ее сторону и бровью не повела, а продолжала:

– Константин вчера уволился, но забыл кое-что из своих вещей. Я решила занести по пути, я… я живу там, на Большой Печерской, – махнула она рукой вперед и выше, потому что именно там, наверху косогора, и находилась Большая Печерская улица, – и вдруг слышу… такое несчастье! Он ведь собирался уезжать, насколько мне известно…

– Да, видать, так и не собрался и не соберется уже, – со свойственной ей несколько ехидной мрачностью изрекла Нина Лавровна. – А вы не врете, что с работы? А то была у него тут одна такая… тоже вроде с работы, а я вот уверена, что это именно она Костика и Варвару Петровну пришила.

– Я точно с работы, – глядя честными глазами, прижала руку к шубке Алёна. – А о ком вы говорите, кто это – «одна такая»?

– Ну, так я вам и сказала, – насупилась Нина Лавровна. – Я даже милиции этого не скажу, а чтобы всякой встречной-поперечной…

– Какая же это я встречная-поперечная? – насупилась и Алёна. – Я начальник отдела менеджмента, непосредственный руководитель Константина. И ответственно заявляю, что никто из наших сотрудников не мог совершить такое злодейство. Вы оговариваете наш трудовой коллектив, клевещете на ни в чем не повинных людей. Если вы видели убийцу, ваш гражданский долг – немедленно сообщить милиции, а не тратить время на досужую болтовню.

На самом деле она очень надеялась, что досужая болтовня еще хотя бы немного продлится. Вот такие злоязыкие и мрачные соседки – кладезь разнообразнейшей информации, сколько раз она в этом убеждалась! Только вынимать эту информацию из них надо умеючи…

– Да уж, – поддакнул Сергей Иваныч, – гражданский долг и всякое такое – это вам не кот начхал, Нина Лавровна!

– Да не видела она ничего, – усмехнулась Марья Юрьевна, снова ныряя в шубку. – Правда, Нина Лавровна? Просто захотелось лясы поточить… вы же это страсть любите, Варвара-то Петровна не одна на лавочке сиживала, а с вами, вы с ней на пару наждачной бумагой каждого из нас вжикали. Учет вели, кто с кем пришел, когда ушел, а потом по всему дому хвостом сплетни разносили.

– Да уж какой учет? – всплеснула руками Нина Лавровна. – Где нам хотя бы за вами и вашими кавалерами уследить, Марья Юрьевна, тут милицейский полк нужен!

Алёна встревожилась. Тема разговора сменилась и вышла из-под контроля. Надо повернуть ее назад, к Константину, но поди вклинься в эту бабью перепалку!

– Ну, это вы сейчас говорите, когда вам семьдесят пять стукнуло, а когда было сорок пять, тоже были – ягодка опять, – хохотнула Марья Юрьевна. – Я же помню, как вы летом на дне рождения Варвары Петровны подвыпили и рассказывали, что, когда муж ваш умер, у вас сразу столько появилось поклонников, что…

– Вот! – вдруг возопила Нина Лавровна и хлопнула себя по лбу так звонко, что Марья Юрьевна чуть не уронила шубку. – Вот где я ее раньше видела!

– Кого? – чуточку испуганным хором спросили Марья Юрьевна, Сергей Иваныч и примкнувшая к ним Алёна, все вместе решившие, что Нина Лавровна не иначе отшибла себе разум и стала заговариваться.

– Да ту самую, которая и Костика пришила, и Варвару Петровну на тот свет переадресовала, – пояснила Нина Лавровна, и Алёна насторожилась. – Вы только вспомните! Сидели мы в тот день за чаем, ну, когда Варвары Петровны день рожденья праздновали, и вы были, Марья Юрьевна, и Костик… да, Варвара Петровна и его пригласила, а он ей подарил такие сушители для обуви, говорил, у них это сейчас хит продаж, и тут вдруг в дверь звонок. Варвара Петровна вышла открыть и возвращается с девушкой. Такая вроде ничего особенного, беленькая, в маечке, джинсиках… У вас есть такая в «Видео»? – внезапно повернулась она к Алёне, и та, уже позабывшая, кем отрекомендовалась, даже шарахнулась было от неожиданности, но немедленно пришла в себя и снова вошла в роль.

– Да у нас там каждая вторая в маечке и джинсиках, вы подробней ее опишите! – сказала она, подумав, что предполагаемая убийца – явно не женщина с браслетом. Интересно, эта блондинка – та самая, о которой Константин говорил с Данилой, которую называл скупой сукой и на встречу с которой намерен нынче вечером ринуться Данила? Но тогда опять получается, что Костя врал, мол, с этой женщиной толком незнаком… А может, это опять не она, не та женщина?

Помнится, она смеялась над Дракончегом, который не скрывал от нее своих былых похождений и намекал, что не намерен останавливаться на достигнутом: «Женщины тебя погубят!» – пророчила Алёна. Ну а вот Костю они уже погубили, причем самым буквальным образом.

Воспоминание неожиданно больно царапнуло сердце и память, потому что рядом маячило зловещее слово «никогда», но опять думать о Дракончеге Алёна себе не позволила, да, собственно, Нина Лавровна не дала ей такой возможности, продолжая свой рассказ:

– Ну и вот, Варвара Петровна ее привела, а Костя аж вскочил, когда она появилась, и уставился так странно. А Варвара Петровна кудахчет – она уж под хмельком была: да проходите, садитесь с нами к столу, рядом с Костиком, вы, наверное, его барышня? Ах, какой у меня квартирант замечательный, вы за него крепче держитесь, он мне как сын, мы так болтаем, бывало, обо всем на свете! Разошлась совсем. А девушка хмуро отвечает: «Нет, мы просто работаем вместе. Константин, у меня к вам срочный разговор, давайте выйдем». И они ушли. Помните?

– Нет, я не помню, – вздохнул Сергей Иваныч. – Я к тому времени, видать, уже перебрал, помню, жена меня домой увела, а больше ничего.

– А я помню! – всплеснула руками Марья Юрьевна и еле успела подхватить свою падающую шубку у самой земли. – Помню ее! Это такая… беловолосая, сероглазая, курносенькая? У нее сережки еще были такие длинные, чуть не до плеч? Дорогие сережки, Сваровски или как-то там… Но откуда вы знаете, что именно она Варвару Петровну и Константина убила?!

– А оттуда, – заявила с торжеством Нина Лавровна, – что я нынче была у Варвары Петровны, вот как раз час или полтора назад, зашла за теркой, моя затупилась вконец, а новую купить никак не соберусь. Ну, пошли на кухню, вдруг звонок. Варвара Петровна вышла, кого-то впустила, потом вернулась на кухню и говорит: мол, это к Косте – девушка с работы. Я терку взяла и ушла, потом, наверное, всего полчасика и прошло, слышу, Клара на весь подъезд кричит, дескать, маму застрелили и квартиранта ее. Клара, бедная, зашла мать навестить, а там такое! Клара и милицию вызвала, и «Скорую».

– А пожарных? – с любопытством спросила Алёна.

– Да это я, – виновато развел руками Сергей Иваныч. – Я задремал было, вскинулся – в подъезде кричат что-то. Я спросонок и набрал 01 – просто так, на всякий случай…

– Ну, надо было еще аварийную горгаза и горводоканала вызвать на всякий случай, – хмыкнула Марья Юрьевна. – И слесаря из домоуправления. И электрика!

– Ну вот, – заворчал Сергей Иваныч, – такой серьезный разговор пошел, а вы шутки шутите!

– Да что тут серьезного? – передернула плечами Марья Юрьевна. – Мало ли, какая девушка с работы могла к Косте прийти? Необязательно та самая, которую мы на дне рождения видели. Вот и эта могла. – И она указала на Алёну.

– Я только что зашла во двор, – покачала та головой. – Как раз отсюда выехали пожарная и «Скорая».

– Ну-у, это никому неведомо, когда вы здесь появились, – с боевым огнем в глазах повернулась к ней Нина Лавровна. – Может, вы их убили, а потом зашли снова – посмотреть, в какую сторону поворачивается расследование.

– Это по принципу, что убийцу всегда тянет на место преступления? – невесело пошутила Алёна. – Меня не тянет – наверное, потому, что я не убийца. Час назад я была в «Видео», там есть кому это подтвердить, да и на более раннее время у меня алиби есть. Так что не получается ничего из этой версии.

Нина Лавровна огорченно всплеснула руками:

– Ну что ж это за незадача такая, ну что я из кухни-то не выглянула, когда Варвара Дмитриевна ту девушку впускала?! Главное, у нее телевизор был включен, я засмотрелась на что-то, уж не помню, и не выглянула. Вот дура старая, как будто у меня телевизора нет, такой случай пропустила!

– Да вам повезло, что вы! – утешила Марья Юрьевна. – Если бы вы ту девушку видели, вы были бы свидетельницей. И где гарантия, что она не начала бы охотиться на вас, чтобы вы ее не выдали?

– Боже! – заломила руки Нина Лавровна и так побледнела, что это было видно даже в сгустивших сумерках. – Я… я что-то замерзла. Я домой пойду.

И она засеменила в ближайший подъезд, из которого в эту минуту вышли двое мужчин, в которых, несмотря на штатское, безошибочно можно было признать сотрудников милиции. До Алёны и стоявших рядом с ней Марьи Юрьевны и Сергея Иваныча долетел обрывок разговора:

– Ну что, тело можно увозить. Да, это вполне может тянуться к следу, который взял Шамрай. Говорят, он сюда сейчас приедет. А пока, Кузьмин, нужно срочно связаться с кем-то из «Видео», может быть, там что-нибудь известно о его связях. Пошлите туда оперативников, я только не в курсе, до которого часа магазин работает.

– Вроде до двадцати одного, – ответил Кузьмин. – Я сам туда сейчас же подъеду, товарищ Спиридонов.

– Да вот девушка из «Видео» уже тут! – воскликнула в эту минуту Марья Юрьевна и ткнула пальцем в Алёну.

Дела давно минувших дней

В Петербурге я ударился в работу и спустя некоторое время собрал труппу из молодых актеров. Одной из них была моя Лиза, а следующей весной к нам должны были присоединиться и Васильевы. Мы прекрасно понимали, что с опытными труппами нам не тягаться, а потому искали для первых спектаклей провинциальные городишки, куда еще не дошла железная дорога, а значит, зрители там не избалованы петербургскими и московскими гастролерами. Мы рассылали письма председателям театральных обществ, и наконец – осень уже шла к концу! – получили ответ из города Вытегра – той же Олонецкой губернии, что и Петрозаводск. Там уже лежал снег… Решили ехать на санях и после нескольких дней пути оказались там, куда Макар телят не гонял!

Показывать свое искусство нам предстояло в клубе. Вид его был жалок… зал мог вместить чуть больше сотни человек, сцена маленькая, тесная, со скрипучими подмостками, в единственной артистической уборной стены покрыты плесенью. Но делать нечего, надо начинать работу! Пошли искать жилье. Однако никто не хотел сдавать нам комнат. Ответ был один: «У нас уже жили актеры – знаем!» Кое-как сняли целый верхний этаж в деревянном доме на самой окраине городка, но без какой-либо мебели. В складчину накупили на базаре деревянных столов и табуретов, сшили из мешковины «перины» и набили сеном. Сговорились, что хозяйка будет каждый день варить нам горшок щей с мясом – сразу и первое, и второе.

Вот беда, никак не могу припомнить, с чего мы начали репертуарный план и что вообще ставили. Жизнь в Вытегре вообще не стоило бы запоминать, до того она была унылая и безрадостная, кабы не одно страшное происшествие, которое произошло примерно два или три месяца спустя.

Итак, мы готовили свои постановки сами – в полном смысле этого слова. Афиши писали от руки – типографии в Вытегре не было. Декорации рисовал я на кровельном картоне. Сажа, мел, желтая и красная охра – вот все, что было в моей палитре. На прочие краски не хватало денег.

Театрального парикмахера, конечно, не имелось. Мы привезли с собой несколько париков, но их не хватало. Научились делать сами. Парики в те времена выклеивали на папье-маше, они получались тяжелыми, с твердым, словно деревянным, лбом. Чтобы соединить твердый лоб парика с живым и подвижным лбом актера, приходилось наклеивать полосу из тесьмы и густо замазывать шов гримом. Гримировальные краски мы варили на свином жиру сами. От местного цирюльника получали волосы для париков. Но вышить бороду на тюле, как делают мастера гримировальных дел, мы не могли. Я додумался: нарезал волосы и клеил их в несколько рядов на щеки и подбородки моих актеров. Отдирали такие бороды со слезами…

Мы привезли с собой несколько «исторических» костюмов, которые видоизменялись удивительно изобретательно. Надела актриса на обыкновенное городское платье «испанский перед», расшитый стеклярусом, – вот уже костюм не то эпохи Возрождения, не то стиля ампир. Обыкновенный сюртук с накинутой на плечи небольшой пелериной мог фигурировать в самых разных эпохах.

Спектакли давали три раза в неделю. И все время новые! Это была страшная, потогонная, изнурительная работа, но жителей Вытегры назвать театралами можно было только в бреду. Мы с горькой усмешкой вспоминали время, когда зрительный зал казался нам маленьким. Он наполовину пустовал и теперь чудился большим и унылым…

Наши щи становились все более постными, а потом и вовсе перестало хватать денег на мясо. Да и осточертели нам эти щи! Так хотелось чего-нибудь другого, вкусного, разнообразного… и как же страшно стыдно было мне перед моей молодой женой, которая молча, кротко терпела ту нищету, в которую я ее вверг!

Нашей единственной отрадой была сцена…

Как-то так вышло, что все те небольшие деньги, которые были у нее и у меня, ушли все на нужды моей мечты – театра. Мои товарищи просили жалованья – но мне нечего было выплатить им. Мы задолжали за квартиру. И в конце концов жить стало почти не на что. Раз появилось вдруг мясо на нашем скудном столе – потом я узнал, что Лиза тайком унесла в скупку серьги, подаренные ей матерью.

Вся душа моя перевернулась от злости на себя. Нищий, альфонс, живущий на счет молодой жены! Лиза продала последнее, чтобы спасти и меня, и всю нашу труппу от голода, а я… а у меня в самом дальнем углу кофра лежит драгоценность, подаренная мне Эльвирой Михайловной.

Нет, я не могу! Это память о самом светлом, о самом прекрасном, что было в моей жизни…

«А разве не Лиза самое светлое и прекрасное в твоей жизни?» – словно бы спросил меня чей-то голос. Это был голос моей совести. Но голос памяти, голос незабываемого восхищения, голос страсти, которую я все еще испытывал к Эльвире Михайловне, заглушал его.

И вдруг… вдруг случилось вот что. Я увидел нашего артиста Боярова, который держал в руках бутерброд. На куске пышной белой булки лежал большой кусок горячей ветчины, а на ней – глазок яичницы. Бояров уплетал бутерброд, закатив от наслаждения глаза. Клубный буфетчик только что вынес бутерброды на свой прилавок, и Бояров не устоял – разорился на десять копеек.

Да, я могу употребить слово «разорился» в буквальном смысле. В ту пору десять копеек были для нас значительной суммой!

Все мы окружили Боярова и смотрели ему в рот. Но через две-три минуты у каждого было по такому же бутерброду. Какое это было духовное наслаждение – хоть на миг забыть о вечной экономии! Какое это было животное наслаждение – есть такую вкуснотищу!

Я взглянул на Лизу. Она ела бутерброд и плакала…

Серьги, материнские серьги!

Я едва не подавился недоеденным куском. Повернулся и выскочил вон, крикнув:

– Репетируйте без меня! Я скоро!

Спустя несколько минут, пролетев по пустынным улицам, я уже был около дома, где мы квартировали. Одна мысль билась в моей голове – немедленно отыскать припрятанный браслет Эльвиры Михайловны и живой ногой отнести его в скупку. Это дорогая золотая вещь. У нас будут деньги на оплату квартирного долга, я раздам жалованье своим товарищам, но первым делом я выкуплю серьги Лизы!

Наши дни

Интересно, кто вообще изобрел мобильную связь? Алёна Дмитриева этого не знала, но очень хотела знать. Она решила при первом же удобном случае выяснить это в Интернете и записать изобретателя в число своих покровителей и ангелов-хранителей. Если бы не его изобретение, которое заполонило и пленило мир, она бы имела нынче вечером очень бледный вид после того, как чрезмерно болтливая Марья Юрьевна натурально выдала ее представителям закона. Однако одновременно с ее предательским возгласом у одного из незнакомцев оглушительно, пронзительно, ну невероятно громогласно затрезвонил телефон, заглушив все остальные звуки, и Алёна, понятное дело, не стала дожидаться, пока Марья Юрьевна брякнет что-нибудь снова, а сочла за благо исчезнуть. Вот только что она стояла на этом месте, а в следующий миг ее не стало, и Марья Юрьевна с Сергеем Иванычем сколько угодно могли всплескивать руками или, к примеру, разводить ими, могли сколько угодно озираться или издавать невразумительные восклицания, поминая нечистую силу: Алёна свернула за угол и кинулась бежать по Ковалихе, озираясь в поисках какой-нибудь подходящей метлы, на которой она могла бы улететь отсюда домой. Метла не замедлила явиться в виде нагнавшего ее белого «Форда» с зеленым огоньком и желтым транспарантом на крыше, где было написано «Новое такси».

Кстати, услугами именно этого таксопарка Алёна постоянно пользовалась. И вот именно их машина сыграла роль метлы, какая удача!

Алёна махнула рукой, и метла встала перед ней, как лист перед травой.

– Поехали! – запрыгнула Алёна в салон. – Поехали…

Она замялась было, но тут же выпалила:

– Ресторан «Зергут» знаете? Туда поехали. Там меня подождете, а потом еще по одному адресу.

Такси рвануло по Ковалихинской в сторону Варварки. Алёна оглянулась. Какой-то человек бежал вслед за машиной, но это не был ни один из милиционеров, наверное, тоже хотел такси поймать, а Алёна из-под носа увела. А ведь ему, может быть, далеко ехать, а ей-то…

И тут Алёна подумала, что домой ехать было бы просто смешно. Тут пешком ходу каких-то десять минут – ну и зачем машину брать? Да и что ей делать дома? Сидеть снова ломать голову – теперь еще и над тем, кто убил несчастного Константина? Надо довести до конца начатое, узнать адрес Данилы. Предупредить его о случившемся. Теперь речь идет не только об удовлетворении Алёниного любопытства, а о человеческих жизнях. Сначала убили ювелира, потом – Константина. Неведомо, кому запланировано стать третьим в этом списке, может быть, Даниле? Он должен знать, что произошло!

Почему именно в «Зергуте» должны знать адрес Данилы? Да потому, что там работает его сестра Марина, а уж ее-то адрес администрации, факт, известен. Возможно, они живут в одном доме, возможно, нет, но уж Марина-то непременно поможет Алёне, когда узнает, что Даниле грозит беда.

Утвердившись в правильности решения, Алёна стала вспоминать свое паническое бегство с Ковалихи. Интересно, после столь внезапного исчезновения «девушки из «Видео» языкастая Марья Юрьевна доложила об этом сотрудникам милиции? И если да, не усмотрели ли они в факте сего исчезновения некоего криминального оттенка? А если да, то какие предпримут шаги? Окажись на их месте Алёна (а ей довольно часто приходилось оказываться на месте всевозможных следователей, прокуроров, адвокатов, оперативников и рядовых милиционеров, сочиняя свои детективы), она взяла бы у Марьи Юрьевны и Сергея Иваныча подробный словесный портрет беглянки и отправилась бы с ним в магазин, где собрала бы сотрудников и спросила, работает ли здесь дама с такими-то приметами, одетая так-то и так-то. Понятное дело, все сказали бы – нет, и это преисполнило бы представителей компетентных органов немалыми подозрениями. Однако менеджер по продажам Виталий не замедлил бы сообщить, что некоторое время назад вручил даме с такими приметами письмо от покойного Константина. Это усугубило бы подозрения товарищей Спиридонова и Кузьмина (вроде бы Алёна правильно запомнила их фамилии)… Очень может быть, что они возымели бы самые серьезные намерения относительно пресечения действий незнакомки в серой шубке с помощью самых крутых мер, предусмотренных законом…

«Вот еще только подозрений по совершению убийства мне не хватало, – подумала Алёна. – А впрочем, у меня алиби. Или нет? Я появилась в «Видео» примерно в то время, как бедную Варвару Петровну пришла навестить ее дочка Клара и обнаружила два мертвых тела. То есть я могла совершить это злодеяние, а потом идти отрабатывать алиби у Виталия… Теоретически возможно. Но невозможно практически: я была дома! Кто это докажет? Сусанна, с которой мы вместе выходили из подъезда. Еще тот парень, который на заборчике сидел, но я ж не знаю, где его искать в случае чего… да и вряд ли он меня вообще запомнил! Хотя я его откуда-то знаю, только не знаю откуда. И еще меня видел тот ужасный, с белыми волосами, он, конечно, как свидетель тоже не годится, да и расчудесно… брр, век бы его не вспоминать! Ладно, спокойствие, только спокойствие. Может, доказывать алиби и не понадобится. Во-первых, меня Марья Юрьевна вряд ли до такой степени разглядела, чтобы дать нормальное описание, во дворе темно было. Но сыскарям довольно будет, что я якобы из «Видео», а там Ира, которая глядела на меня так ревниво… Ревнивый глаз – два раза алмаз! Она меня обрисует во всех деталях. То есть мое описание у милиции будет, а и мои фото, и мои описания в базе данных имеются, и уже давно – сколько раз я вмешивалась в разные ужасные дела и сколько раз меня считали если не прямой их исполнительницей, то уж факт – соучастницей? Много раз это было, и это тоже факт. Ну и ладно, они выяснят мою личность и поймут, что я тут совершенно ни при чем, не могу быть при чем, просто вечно оказываюсь там, где не надо, вернее, там, где надо, – и отвяжутся. А если не отвяжутся? Ну, в крайнем случае меня отобьет Лев Иваныч Муравьев… а он все же начальник следственного отдела городского УВД, с ним посчитаются даже самые подозрительные! И хоть он меня терпеть не может, все же немало пользы поимел благодаря мне. Сколько преступлений раскрывала я, можно сказать, одним только напряжением мысли? Очень даже немало![10]

То есть я отобьюсь от обвинений, в этом можно ничуть не сомневаться и даже беспокоиться об этом не следует. А вот о чем следует беспокоиться, так это о том, что силы правоохранительных органов будут отвлечены на мои поиски, в то время как им, силам, следует быть сосредоточенными на розысках подлинного убийцы. Вернее, подлинной…»

Алёна похлопала по боку сумки, в которой лежала тетрадка, а в тетрадке – фото сумрачной женщины в куртке, фото, сделанное в «Шоколаде».

Может, позвонить Льву Иванычу и сказать, что у нее есть фотка некоей женщины, а у некоей женщины есть ее браслет…

Нет. Прежде чем звонить Льву Иванычу, фигурально выражаясь, надо сначала хорошенько накушаться гороху, как говаривал Гарик Черноиваненко, наилюбимейший герой наилюбимейших книг детства и юности Лены Володиной (как давным-давно звалась наша героиня) «Белеет парус одинокий» и «Хуторок в степи», принадлежащих перу Валентина Катаева, наилюбимейшего писателя и Лены Володиной, и Елены Ярушкиной, и Алёны Дмитриевой. А выражаясь не фигурально, прежде чем Муравьеву звонить, нужно набраться немало терпения и иметь массу времени, потому что Лев Иваныч недоверчив в принципе, а главное, его страх как ломает перспектива в очередной раз признать правоту такой вздорной дамочки, каковой он считает – и не без оснований, прямо скажем! – Алёну Дмитриеву. Поэтому он будет всяко выёживаться, слушая ее, и делать вид, будто ничему не верит. Но времени убеждать его уже нет. Оно как-то незаметно перевалило за семь вечера. К девяти же Данила пойдет туда, где ему, очень может статься, уготована участь и его брата, и Константина.

Надо его предупредить? Надо!

Алёна посмотрела было в окно, чтобы определить, где она находится и далеко ли еще до «Зергута», как вдруг обнаружила, что машина стоит, а водитель сидит вполоборота и смотрит на свою пассажирку с полуулыбкой.

– В чем дело? – проговорила Алёна холодно. – Почему стоим? И что, с позволения спросить, вас так развеселило?

Неприветливость ее объяснялась не врожденной невоспитанностью (насчет манер у нашей героини было все вполне о’кей, и при надобности она могла блеснуть своей светскостью хоть на королевском приеме!), а тем, что она терпеть не могла быть застигнутой врасплох, оказаться в неловкой ситуации. И игривый взгляд симпатичного таксёра показался ей, погруженной в очень невеселые размышления, совершенно неуместным. Вообще эта братия – народ совершенно непредсказуемый. Во-первых, все как один обожают жаловаться на судьбу и свой таксопарк. Во-вторых, дико преувеличивают рост цен на бензин, и без того фантастический. В-третьих, не упустят случая с помощью клиенток устроить свою личную жизнь. Не описать словами, сколько раз наша героиня получала от водителей такси самые банальные и тривиальные предложения, совершенно не давая к таким вольностям ни малейшего повода! А один раз ей даже предложили выйти замуж – не столь давно, всего какой-то месяц назад, когда она от скуки стала спорить с водилой, который беспрестанно болтал и беспрестанно цитировал Пушкина, столь варварски перевирая цитаты, что даже не возникало охоты порадоваться его эрудиции. Алёна, которая Пушкина обожала и в самом деле знала довольно-таки хорошо (совсем хорошо его знать, как она была убеждена, просто нереально, потому что это бездна поглубже Марианской!), начисто уничтожила его поправками, но бедняга не обиделся, а напротив – впал в неконтролируемое восхищение, мигом влюбился и позвал Алёну замуж. Он не знал, что наша героиня, дважды побывав замужем, сделалась принципиальной противницей семейной жизни, тем паче с мужчинами своих лет и старше, зато превратилась в активную сторонницу недолговечных связей с гораздо более молодыми мужчинами… среди которых, к слову сказать, не было ни единого представителя славного племени вращателей баранок. Так что и этот довольно симпатичный седоволосый и темноглазый мужик напрасно улыбался ей, совершенно напрасно!

– Стоим потому, что приехали, – ответил водитель. – Вон он, «Зергут». А улыбаюсь потому, что мне было на вас очень приятно смотреть.

– Да почему же вы мне не сказали, что приехали? – возмущенно воскликнула Алёна. – Почему сидели и таращились?!

– Не сказал потому, что вы так глубоко задумались, что ничего не замечали вокруг, – пояснил водитель. – И я не хотел нарушать вашу задумчивость. А таращился потому, что любовался.

Другая женщина при этих словах или улыбнулась бы ответно, или глазки состроила, но Алёна и бровью не повела.

– Вообще-то, я спешу, и мне некогда услаждать ваши взоры, – ответила она сурово. – Сколько с меня?

– Да вы же вроде еще куда-то собирались ехать, – вкрадчиво напомнил водитель. – Здесь другую машину не так просто поймать… Они обычно ближе к полуночи подъезжают. Разрешите вас подождать? Обещаю больше на вас даже не глядеть, если вам это так неприятно!

– Договорились, – буркнула Алёна, выбираясь из такси. – Подождите здесь, я думаю, что вернусь быстро.

И тут ей показалось, что машина как-то странно заскрежетала, застучала и даже подпрыгнула.

– Спи, моя радость, усни! – вдруг во весь голос запел водитель. – Глазки скорее сомкни! Спи, моя радость, усни!

Алёна обернулась и поглядела на него дикими глазами. Потом нагнулась и взглянула на счетчик. Вынула пятисотку и подала водителю:

– Прошу вас, возьмите. Сдачи не надо. Я могу задержаться, не стоит меня ждать. Вы можете упустить хороших клиентов, которые любят сольное пение. Всего наилучшего.

И, не дожидаясь ответа, быстро пошла к двери ресторана. У нее сегодня есть дела поважней, чем разъезжать с чокнутым водилой в припадочной машине, пусть она даже и принадлежит уважаемому парку «Новое такси»!

В это самое время человек, который насквозь замерз в своей короткой куртке, подкарауливая Алёну около ее подъезда, услышал звонок своего телефона и с облегчением вытащил его из кармана.

– Я не пойму, куда она делась, – без предисловий выпалил знакомый голос. – Ладно, уходи оттуда. Времени мало осталось. С этой чертовкой завтра разберемся.

Человек удовлетворенно кивнул и, передернув озябшими плечами, радостно подумал: «Давно бы так!»

Однако голос его звучал сдержанно:

– Как скажешь. Ухожу, значит. Завтра так завтра.

Дела давно минувших дней

Итак, я подбежал к дому. Просунув руку в нарочно вырезанное окошечко в калитке и подняв щеколду, вошел во двор. Дверь в дом оказалась заперта. На ней висел замок. Видимо, хозяйка наша ушла на рынок – она ведь знала, что в это время мы всегда в театре.

Я растерянно огляделся, не возвращается ли она, вышел со двора и немного прошелся по улице до угла. Вдруг увидел, что в глухом проулочке, в который выходил хозяйский огород, около забора, стоят розвальни, запряженные усталой лошаденкой. Вожжи были переброшены через щелястый забор, доска в том месте оказалась свежесломанной, как будто здесь кто-то пытался перелезть.

Я рассеянно поглядел на сугробы, затянувшие огород, и вдруг увидал следы, тянущиеся к дому.

Странно. Получалось, что кто-то приехал к дому, но вместо того, чтобы войти через калитку так же просто, как это сделал я, решил перелезть через забор и…

И куда он делся потом?

На дорожке, покрытой свежевыпавшим снежком, не было ничьих следов, кроме моих. Я обошел дом, оглядел окружавшие его сугробы… следов, ведущих из дома, не было видно.

Так неизвестный, значит, в доме? Пробрался туда тайно… но зачем? И как?

И тут же я увидел, что приотворена задняя дверь. Вот как он попал внутрь…

Я осторожно взошел на косое заднее крылечко, изо всех сил стараясь, чтобы не скрипнула ни одна ступенька. И тут же услышал, что они скрипят надо мной – неизвестный человек спускался по черной лестнице как раз из наших комнат!

Я прижался к стенке в самом темном углу и увидел, что мимо проскочил высокий молодой человек: высокий, сильный, с непокрытой темноволосой головой, лет двадцати, не больше. Он мне кого-то очень напоминал, только я не мог понять, кого именно.

Он стремительно выскочил на крылечко и кинулся по своим следам к забору. Вид его был настолько яростен и грозен, что я замер. И, наверное, я вот так трусливо и топтался бы, таясь в полумраке сеней, когда бы незнакомец не повернулся ко мне боком и я не увидел, что он сжимает в руке.

Это был плотно свернутый синий шелковый платок.

Платок Эльвиры! А в нем браслет!

Кровь бросилась мне в голову. Он украл последнюю память о моей неизбывной любви! Украл наше последнее достояние! Последнюю надежду спастись от голода!

Я вылетел из дома и помчался по огороду вслед за ним. Перескочил через забор и впрыгнул в его сани как раз в то мгновение, когда он уже понукнул лошадь. Я навалился на него сзади, закинув руку через его шею. Он качнулся… мы не удержались и упали навзничь. Санки были полны сеном, так что спиной я не ушибся, но как тяжело он рухнул на меня и вдавил в сани!

Дыхание мое сперло. Я не мог шевельнуться и каждое мгновение ждал, что он повернется и накинется на меня. Но он лежал неподвижно, а между тем лошадь неслась во всю прыть и уже свернула к дальним огородам и небольшой заснеженной рощице. Я со страшным усилием сбросил с себя неподвижное тело и поглядел на вора.

Он лежал, странно вывернув шею, спокойно глядя куда-то вдаль черными погасшими глазами.

Не сразу я понял, что незнакомец мертв. Я убил его… сломал ему шею!

В ужасе я рванулся было из саней, потом сообразил, что могу разбиться на скаку. Поймал вожжи, с превеликим трудом остановил лошадь. Чуя мертвого, она билась и хрипела, потом устала, поникла…

Я бросил вожжи и дрожащими руками вынул у мертвого из-за пазухи синий сверток. Вслед выпал короткий нож с плоским лезвием и загнутым обушком, называемый среди воров финкой. Финны же зовут его «пуукко». За ним потянулся клетчатый носовой платок, завязанный узелком.

Нож я не тронул, он внушал мне ужас!

Я развернул синий платок Эльвиры и несколько мгновений любовался красотой браслета. Я поймал себя на том, что безотчетно улыбаюсь от счастья, что снова смотрю на него, что он здесь, его не украл этот страшный человек.

Зачем?! Почему украл только браслет? А впрочем… В наших пожитках вору больше нечем было поживиться…

Впрочем, разгадка этой тайны не так уж волновала меня в ту минуту. Гораздо важней было как-то выпутаться из этой истории. Я убил человека… да, вора, грабителя, разбойника, да, убил нечаянно – но убил.

Казематы крепости, безжизненные просторы тундры или недра каменоломни, звенящие кандалы вообразились мне. Я буду осужден и сослан в каторгу, мне придется сказать искусству бесповоротное «прощай», а моя бедная Лизонька вечно будет носить на себе клеймо – «жена убийцы».

Не бывать этому!

Отчаянная жажда жизни, свободы проснулась во мне. Я сунул сверток с браслетом в карман, огляделся. Вокруг пустынно… Я спрыгнул с саней и, взяв кнут, с силой хлестнул лошадь.

Она понеслась с безумной быстротой, а я почти так же быстро – в меру моих сил, конечно, – побежал к городским улицам.

Пока я бежал, что-то брякало и звякало в моем кармане. Сунул туда руку – и обнаружил не только синий сверточек с браслетом, но и носовой платок неизвестного. Развернул его – и не удержался от ошеломленного возгласа: в нем было штук десять золотых червонцев!

Я смотрел на них как зачарованный. Этот человек хотел ограбить меня, а вместо этого пал моей жертвой. Он хотел лишить меня последней ценности, а вместо этого оставил мне деньги…

Сознаюсь, что мысль брезгливо отбросить золото в снег меня не посетила. В снег я отбросил только платок вора. А золото положил в карман и как можно скорей направился в город, к закладной конторе. Этим вечером материнские серьги снова сверкали в Лизиных ушках, а нашей нищете пришел конец. Но когда встал вопрос, оставаться ли в Вытегре на второй сезон, я первым высказался против.

Наши дни

В нижнем зале «Зергута» было пустовато. Ну да, Зоя упоминала, что основная публика собиралась здесь ближе к началу программы. Вот и вчера – да боже мой, неужели Алёна была здесь только вчера?! А сколько событий накрутилось-навертелось! – вот и вчера еще, даже и в восемь, было довольно свободно, а потом вдруг одномоментно сделалось не протолкнуться.

Алёна миновала скучающего, полудремлющего охранника каких-то невероятных габаритов что в вышину, что в ширину, и подошла к столь же скучающему, полудремлющему гардеробщику. Глаза его на миг ожили, а руки профессионально протянулись к ней – помочь снять шубку, однако тут же не менее профессионально оценили, что снимать ее дама явно не собирается, а значит, не клиентка, а значит, напрягаться ради нее не стоит и можно даже глаза прикрыть. Так что гардеробщик вновь погрузился было в свой временный анабиоз, однако Алёна пресекла его вопросом:

– Скажите, где я могу найти кого-нибудь из администрации? У меня срочное дело.

– А что такое случилось? – Гардеробщик приоткрыл один глаз. – Пожаловаться на обслуживание, что ли? Вон там старший официант, вон, салфетки считает, к нему обращайтесь. – И он ткнул пальцем в сторону каморки с надписью «Бельевая».

– Да нет, я совсем даже не жаловаться. Мне все очень понравилось, – улыбнулась Алёна. – И вино, и мясо, и качество обслуживания. И программа великолепная. Просто мне нужно кое-что уточнить у… у администрации.

– Администрация – понятие растяжимое, – снова смежил веки невозмутимый гардеробщик. – Есть хозяин ресторана. Есть директор. Есть замдиректора по организации питания, есть зам по кадрам, есть зам по обеспечению, есть зам по культуре…

– Вот! – обрадовалась Алёна. – Мне нужен зам по культуре!

– Ну, я зам по культуре, – раздался ленивый голос за спиной.

Алёна обернулась и обнаружила, что голос этот принадлежит тому самому охраннику, который давеча поразил ее своей статью. Она вдруг вспомнила, как Наташа Ростова, описывая матери свое впечатление от Пьера Безухова, говорит: «И он четвероугольный». Вот такой же четвероугольный был этот парень. И он зам по культуре?! Ну, это вряд ли!

Алёна улыбнулась, показывая, что оценила шутку, но охранник оставался серьезен:

– Не верите? Думаете, если я зам по культуре, то должен выглядеть как какой-нибудь этот… офисный планктон? Я две должности совмещаю, только и всего. У вас какие-то предложения по программе? Вы чей менеджер?

– Ничей, – покачала головой Алёна, размышляя над многозначностью слова «менеджер», которое ее нынче просто достало. – Вы имеете в виду, что я чей-то администратор и предлагаю вам чей-то номер? Нет-нет, я сама по себе, я хотела…

– Вы сами предполагаете выступать? – вытаращил на нее глаза необъятный зам по культуре. Глаза у него, кстати, оказались непропорционально малы по сравнению с общей кубатурой и, даже вытаращенные, напоминали две едва прорезанные щелочки. – И что у вас? Русские романсы? Песни нашей юности? Бардовские песни? Извините, это не пользуется спросом в ночных клубах, здесь нужно хорошее гоу-гоу или отъявленный стриптиз…

Выражение «отъявленный стриптиз» Алёне очень понравилось! И она взглянула на четвероугольного зама по культуре более снисходительно.

– Нет, я выступаю, если так можно выразиться, в другом жанре, – улыбнулась она. – Сейчас я по совершенно бытовому вопросу.

– А тогда вам к заму по обеспечению, – подал голос гардеробщик и похлопал себя по груди. – Это я, будем знакомы.

– Будем, – кивнула наша героиня. – Меня зовут Алёна Дмитриева, и мне срочно нужно узнать телефон или адрес Марины… не знаю, как ее фамилия, но эта та девушка, которая выступает у вас со стриптизом.

Произнеся эту тираду, она улыбнулась заму по культуре, однако он остался вполне прохладен к этой незамысловатой лести и улыбкой не ответил, а напротив того, нахмурился:

– А зачем вам ее телефон или адрес?

– Для очень важного дела, – уклонилась Алёна от прямого ответа. – Поверьте – очень важного.

– А конкретней? – настойчиво сказал зам по культуре.

Алёна вздохнула, представив, как начнет сагу о подмененном браслете, который раньше побывал в руках Лехи, который был братом Марины, которая была сестрой Данилы…

Иногда нет ничего нелепей правды.

– Это долгая история, – сказала она устало. – Но речь идет о жизни и смерти, можете мне поверить.

– Вы откуда? – спросил вдруг охранник, он же зам по культуре. – Я не узнаю вас в гриме. Из «Пеликана»? Из «Попугая»?

– Не поняла, – изумилась Алёна, вспомнив при слове «попугай» замечательный мультик «Рио» и мимолетно улыбнувшись этому воспоминанию. – При чем тут тропические птицы?

– Из «Пенного клуба»? Из «Визарда»? – не унимался охранник по культуре.

При этом последнем слове до Алёны дошло, что ее принимают за сотрудника другого ночного клуба.

– Да нет, господа, я писательница, я книжки пишу, детективы… – начала было она объясняться, но гардеробщик презрительно фыркнул:

– Дмитриева? Писательница? Не знаю такой! Моя жена на детективах помешана, у нас дома ступить негде, всюду валяются книжки: Маринина, Полякова, Донцова, Устинова, Калинина, Романова… Дмитриевой нет!

– Да, может, оно и не так плохо, – утешила его, а вернее себя, Алёна. – Не суть важно, знаете вы меня или нет, просто дело в том, что…

– Дело в том, что вы от нас Маринку хотите в свой клуб переманить, тут все ясно, и к гадалке не ходи! – медленно, веско и грозно произнес охранник. – Решили схитрить? Вчера пришли, посмотрели… Во время выступления и в перерывах ее охраняют, после шоу за ней брат приезжает – не подступишься. Наврали с три короба! Если вы писательница, зачем вам координаты Маринки? Решили писать роман из жизни стриптизерш, что ли?

– И не только стриптизерш, но и стриптизеров! – подхватил гардеробщик. – Это же вы вчера спрашивали, как зовут нашего Золотого боя? Я вас вспомнил, даром, что одеты были по-другому. Думаете, в другой шубе пришли, вас никто не узнает? А я вот узнал! У меня знаете, какая память?!

– И у меня! – поддакнул охранник. – Я вас тоже запомнил. Главное, с подходцами такими: Виктором его зовут, да? А мы вам: нет, Сашкой! Нашли дураков, кто ж вам правду скажет! Мы еще вчера почувствовали, что здесь что-то нечисто! Что вы какую-то тюльку гоните! А сегодня – здрасьте, вам еще Маринка понадобилась!

– Погодите, – вдруг ослабевшим голосом проговорила Алёна, – значит, Золотого боя зовут не Александром?!

– От нас, – голосом киногероя из какого-то советского киношедевра отчеканил охранник, – вы ничего не узнаете. Лучше идите отсюда, пока я вас не выставил, писательница!

И он сделал некое телодвижение по направлению к Алёне, как бы намереваясь исполнить свою угрозу.

– Послушайте, – нетвердо сказала Алёна, у которой внезапно смешались мысли при известии о том, что вчера, вполне возможно, пред публикой обнажался вовсе не Дракончег, и она даже не тотчас вспомнила, зачем вообще сюда явилась и о чем спрашивала этих стойких замов по культуре и обеспечению. – Вы меня неправильно поняли. Я не представительница конкурирующей фирмы. Я ищу, собственно говоря, не Марину, а ее брата – Данилу. Ему грозит опасность. У них недавно погиб еще один брат – старший, и сейчас Данила тоже может попасть в ловушку. Уже сегодня вечером! Поэтому мне срочно нужен ее телефон…

– Слушай… – медленно проговорил гардеробщик. – А ведь, кажись, и правда писательница?

– Видать, что так, – согласился охранник. – Такого насочиняла! Так, женщина, последний раз вам говорю – идите отсюда подобру-поздорову! Все, кончен разговор!

Алёна посмотрела в его оловянные глаза – нет, ну в самом деле, гениальная метафора, вспомнить бы, какому писателю (однозначно, что не детективщику!) мы ею обязаны! – и поняла, что ничего здесь не добьется. Оба зама помешаны на сохранении профессиональных тайн. Это похвально, этим можно только восхититься… если бы уже не погибли двое и не стоял бы на очереди третий.

«Может, им денег предложить? – подумала Алёна цинично. – Взять и помахать парочкой голубых бумажек… Может, тогда их профессиональная преданность даст небольшую трещину?»

Но тотчас она вспомнила, что, уходя из дому, забыла пополнить боекомплект и сейчас у нее в кошельке лежала только тысяча. Двумя бумажками по пятьсот рублей, но одна. А ведь ей предстоит еще поездка на такси! Так что взятку бравым замам давать попросту нечем. К тому же не факт, что их можно соблазнить купюрами иного цвета, чем зеленый… как доллары и сотенные евро. Впрочем, наверное, красно-оранжевые – как евро пятидесятки – тоже имели бы успех. Но ими Алёна сейчас, увы, не обладала. Поэтому ей ничего не оставалось делать, только признать свое поражение и молча, не удостоив обоих церберов даже прощального взгляда, уйти.

Что она и проделала, а потом остановилась на крыльце, оглядываясь.

Как и предрекал давешний чудаковатый таксер, ни единой машины с зеленым огоньком в обозримом пространстве не было. Алёна достала телефон и вызвала из памяти номер, зашифрованный как «Нов такс», что означало – «Новое такси».

– Здравствуйте, Алёна Дмитриевна, – ответил девичий голос, и Алёна невольно улыбнулась. Телефоны и имена всех клиентов, кто хотя бы раз обращался в этот парк, имелись в базе, так что диспетчер сразу знала, кто именно звонит и по какому адресу он живет. – Куда подать машину? Домой, на Ижорскую?

– Нет, я на Ванеева, около ресторана «Зергут». Машина нужна прямо сейчас, чем скорей, тем лучше.

– Около ресторана «Зергут»? – растерянно повторила диспетчер.

– Ну да, а что такое?

– Э-э… ничего, просто у нас в том районе ни одной машины… все очень далеко, придется ждать минут сорок, вы согласны?

Алёна растерянно хлопнула глазами. Да что ж это на свете делается?! Чтобы машина «Нового такси» не явилась максимум в течение четверти часа? Да нет у Алёны этих сорока минут! Нету!

– Нет, не согласна, – сурово сказала Алёна. – Спасибо, я в другой парк по…

«Звоню» договорить она не успела, потому что диспетчерша вдруг воскликнула:

– Стойте! Есть машина прямо рядом. Белый «Ниссан» 654. Не успеете до десяти сосчитать, и он будет рядом. Счастливого пути.

И диспетчер отключилась.

– Считаю раз, – пробормотала Алёна, изо всех сил стараясь отвлечься от мысли о том, что у Дракончега тоже «Ниссан», правда, не белый, а черный, и этот черный «Ниссан» не единожды стоял ночью под ее окнами… а еще больше стараясь отвлечься от мысли о том, что больше «Ниссан» там стоять не будет… но ведь ты сама этого хотела, разве нет? – Да, – пробормотала она уныло, – то есть два, или нет, то есть три…

Рядом взвизгнули тормоза, и Алёна шарахнулась в сторону.

Белый «Ниссан» остановился рядом… «Новое такси», как всегда, оказалось на высоте! Алёна радостно улыбнулась, но тотчас улыбка слиняла с лица. Стекло в окне водителя опустилось, и на нее глянула знакомая симпатичная темноглазая физиономия.

– Ну надо же, – усмехнулся шофер. – Я говорил, не надо мне было уезжать, только суета лишняя.

Алёна пожала плечами. Да ладно, какая разница, в самом деле, ей ведь нужно как можно скорей добраться до места.

– Куда поедем? – бодро спросил водитель, открывая для нее дверцу впереди, но Алёна обошла машину и села на заднее сиденье.

– Пока прямо, – сказала она как можно суше. – Чуть позже уточню. Я… еще не решила.

– Да? – удивился водила. – А такой пожар по телефону устроили, прямо сил не было чуть подождать!

– А вы откуда знаете? Подслушивали служебные разговоры, что ли? – возмутилась Алёна.

– Да кто подслушивал? – возмутился он в ответ. – Мне сказали, чтобы поторапливался, потому что у вас ни минуты. А теперь не знаете, куда ехать.

– Я же сказала – прямо. А если вам не нравится это направление, пожалуйста, я выйду и закажу машину в другом парке. Такси «Сатурн», «Дешевое такси», «Само везет» – выбор, как вы понимаете, есть!

– Вы, может, не заметили, девушка, – ухмыльнулся таксист, – что все это время, пока вы ворчите, мы едем. И довольно быстро. Вот-вот доберемся до Советской площади. И очень скоро настанет то самое «чуть позже», когда вам придется определиться с маршрутом. Так что обдумайте его, ладно?

Алёна передернула плечами, решив не замечать «девушки». Вот еще только учителя от баранки ей недоставало! Хотя он прав. Уже пора что-то решить!

Что? Она не представляет, где искать Данилу. Надо ехать домой и успокоиться… Ну да, а потом до нее дойдут слухи, что парень погиб. Да нет, не дойдут, каким боком? Но это неважно! Ей собственное воображение не даст покою. Собственная, как ни тривиально это звучит, совесть. Могла спасти человеку жизнь, но не сделала этого.

Она не представляет, где искать Данилу вообще, но она знает, где он должен быть в девять вечера. Вот туда и надо ехать. Попытаться перехватить его, попытаться предупредить.

– Послушайте, – сказала Алёна, наклоняясь вперед, – вы знаете переулок Клитчоглоу?

Машина вильнула.

– Страсти какие на ночь глядя, – пробормотал водитель. – Это что такое, фамилия? Какой же, с позволения спросить, народности?! Самоедской? Неужто у нас в городе такой переулок есть?!

– Да вот вообразите себе. Что это слово значит, не имею понятия, а переулок находится между Арзамасской и Ильинкой, как раз на пересечении с улицей Крупской. Запомните, авось пригодится, вдруг туда придется по вызову ехать.

– Ну, посмотрим, что там за Клитчоглоу, – пробормотал водитель, поворачивая с Ванеева на улицу Белинского. – Как же нам теперь на эту Крупскую проехать, Горького-то перекрыта, когда только это метро выстроят?! Придется, видимо, через площадь Лядова…

Алёна уже не слушала его ворчания. Она изо всех сил пыталась убедить себя, что выбрала единственно возможный путь.

Причем она не намерена соваться ни в какую перестрелку. Она просто попытается предупредить парня об опасности. Если же дело примет рискованный оборот, придется все же звонить Льву Иванычу. Ничего, когда тугодум Муравьев слышит или чует разрывы снарядов и свист пуль, он смекает очень даже стремительно. Он вышлет кавалерию на подмогу шалой писательнице, как высылал неоднократно! Не далее как в прошлом году, зимой, отряд спецназа по его приказу даже штурмовал троллейбус девятого городского маршрута, в котором сидела Алёна рядышком с убийцей, уткнувшем ей в бок смертоубийственный ствол![11]

Но, конечно, лучше все же обойтись без перестрелки. Алёна подрейфует по пресловутому переулку, увидит Данилу – благо переулок такой крохотулечный, что не заметить там лишнего человека просто невозможно, – уведет его на безопасную людную улицу, скажет все, что ей известно, возможно, получит в ответ порцию тех откровений, которых так жаждет, и спокойно отправится домой. И вычеркнет эту нервную страницу из своей памяти… нет, прежде опишет ее в романе, который надо было сдавать, можно сказать, уже вчера, а потом – вычеркнет!

Где-то неподалеку залаяла собака, и Алёна очнулась от размышлений.

Таксист нашел-таки подъезд к улице Крупской и сейчас медленно подъезжал к Арзамасской, пытаясь разглядеть, где находится искомый переулок с устрашающим названием Клитчоглоу.

– Здесь остановите, пожалуйста, – попросила Алёна, – я дальше пешком пойду.

– Да зачем же пешком, я вас довезу до этого, как его… напомните, пожалуйста, это название в моей голове не держится.

– Клитчоглоу, – усмехнулась Алёна, которая почему-то сразу запомнила название переулка. Наверное, потому, что была в нем некая тайна, что-то притягивающее и отталкивающее враз, за этим именем стояла какая-то история… почему-то ей казалось, что это история предательства, но ведь именами предателей не называют переулки… Или называют? С другой стороны, взять того же Якова Свердлова, к примеру… да и иже с ним… кто они, как не предатели русского народа?

«Ладно, хватит углубляться в неразрешимые проблемы истории! Когда вернусь, надо в Интернете поискать этого Клитчоглоу, кто он был, интересно? Может, никакой не пламенный революционер, а артист вообще!» – подумала она, а вслух сказала:

– Туда невозможно проехать, это одно название, что переулок, а на самом деле – тропинка в сугробах между домами.

– Что-то я там ни одного фонаря не вижу, – вгляделся водитель.

– Ничего, я разгляжу все, что надо, – бодрясь, сказала Алёна, размышляя, достаточно ли ярко светит ее мобильник, потому что фонарей в переулке Клитчоглоу, факт, не было. А как же она Данилу увидит?

Ну, наверное, там светятся окна домов, там есть лампочки над подъездами, но она что-то задержалась в этой машине, пора и идти.

Алёна протянула через плечо водителя очередную пятисотку, он рассеянно взял деньги, но сказал:

– Я вас провожу.

– Это еще зачем? – изумилась Алёна.

– Да не нравится мне этот ваш переулок, – угрюмо ответил он. – Доведу вас до дома, в который вам нужно, и все. А то какое-то место… криминальное. Негоже даме одной в закоулках шляться, да еще с такими названиями!

– А вы не допускаете, что у меня в этом переулке личное дело, а вы можете оказаться третьим лишним? – высокомерно спросила Алёна.

Он фыркнул, потом сказал смиренно:

– Тогда я вас подожду в машине. Закончите свои личные дела – и пожалуйте снова в такси. Я буду спокоен.

– Да вы что, нарочно решили мне мешать?! – так и взвилась Алёна. – Вам-то чего беспокоиться, не пойму?!

– Никаких личных дел у вас тут нет, а все это пахнет криминальщиной, – веско сказал водитель. – Вот того я и беспокоюсь.

Вообще-то, в проницательности ему было трудно отказать… Однако Алёна, понятное дело, совершенно не собиралась с ним соглашаться, тем паче что эта проницательность ее встревожила.

– Каждый понимает вещи согласно своей испорченности, – сказала она ехидно. – На самом деле у меня здесь свидание. И знаете, с кем? С молодым человеком. Со стриптизером из «Зергута». Я заехала в ресторан – вы сами видели! – заплатила охранникам громадные деньги за то, чтобы мне дали его адрес, и вот теперь я здесь. А вы меня невесть зачем задерживаете!

– Со стриптизером? – изумленно проговорил водитель. – Это из тех мальчонок, что перед бабами мудями трясут?

– Вообще-то, они в бандажах выступают, так что там ничего не трясется, – возразила Алёна, несколько озадаченная тем, какой скандальный характер принял разговор. – А что такого? Женщинам можно в стриптизе выступать, а мужчинам нельзя? Мужское обнаженное тело тоже может быть очень красивым.

– Да бросьте, какая там у нас красота, – пренебрежительно махнул рукой водитель. – А вот извините, стесняюсь спросить: вы ему дома сейчас сеанс стриптиза закажете? Или еще чего-нибудь?

– А это уж как получится, – самым распутным голосом сказала Алёна, которая любой ценой решила отделаться от этого навязчивого водилы. А главное – заставить его наконец уехать.

– И что, секс не исключен? – сдавленно спросил он.

– Я ж говорю, как получится!

Несмотря на серьезность момента, Алёну начал разбирать смех. Он что, влюбился, что ли? И теперь ревнует?!

А она – почему она сидит и теряет с ним время? В любом случае, несмотря на его могущие быть чувства, на роль претендента на ее чувства он никак не тянет!

– Ну ладно, – быстро сказала Алёна. – Мне некогда! Чао! – И проворно выскочила из машины, а потом со всех ног кинулась в проулок. Забежав за угол дома, приостановилась и осторожно выглянула: что он будет делать? Не ринется ли вслед за ней? И что тогда будет делать она? Как остановить этот его дурацкий рыцарский порыв?

Но водитель за ней не побежал. Правда, из машины-то он выбрался, но и попытки не делал преследовать Алёну – открывал багажник. Наверное, решил сделать какой-нибудь ремонт. Какая проза!

Алёна была несколько разочарована, хотя и пыталась скрыть это даже от себя.

Она еще немножко прошла между домами, прислушиваясь, не раздадутся ли сзади шаги, но все было тихо. Донесся звук захлопнувшегося багажника, потом, чуть потише, – дверцы, потом – рокот мотора.

Уехал.

– Вот и хорошо, – попыталась вздохнуть Алёна с нескрываемым облегчением, но почему-то не смогла. И со скрываемым – тоже. Вообще-то, ей стало очень не по себе.

Если уж днем этот проулок выглядел заброшенным и опасным, то что же сказать о нем ночном? Это было скопище непроглядной тьмы и теней, отбрасываемых домами и сплетением деревьев. Слабо светила луна, и это было, собственно, единственное освещение. Никаких фонарей и лампочек над подъездами не имелось вообще. Все окна оказались почему-то довольно плотно завешены, лишь кое-где пробивались зыбкие полосы света, и Алёна беспомощно всматривалась в темноту, совершенно озадаченная тем, как будет искать тут Данилу. Поднялся ветер, который погромыхивал каким-то оторванным железным листом и стучал голыми ветвями березы.

– Да я не только ничего не увижу, но и ничего не услышу, – пробормотала Алёна. – Он пройдет, а я и знать не буду!

Она попыталась сообразить, где стоял тот дом с заколоченным чердачным окном, о котором говорил Даниле покойный Константин и который вчера – неужели только вчера, а не пару столетий назад?! – она видела своими глазами.

Второй дом налево… а где сейчас лево, а где право? Она столько раз повернулась, озираясь, что потеряла направление… а приметного чердачного окна не видно…

Так, надо успокоиться, надо постоять, пусть глаза привыкнут к темноте.

Еще одно, что было проще решить, чем сделать, – это успокоиться. Алёну не оставляло ощущение холодного взгляда, устремленного на нее. Вернее, взглядов, потому что казалось, будто смотрят со всех сторон. Нет, это, конечно, ерунда, но так и чудилось, что из темноты вот-вот выступят какие-то… ужасные люди? Да это еще полбеды, а вот если нелюди…

– Ты спятила, – грубо сказала себе Алёна, но слова были подхвачены порывом ветра и заброшены в какой-то дальний сугроб, так что успокоить себя не удалось. Не оставляло ощущение, что вот-вот из темноты выйдут, протягивая к ней костлявые руки, какие-то многочисленные Клитчоглоу…

Вообще недурное название для призраков! Упыри, кадавры, клитчоглоу…

Все это было бы смешно, когда бы не было так страшно!

Алёна в панике оглянулась. Зачем она, дура такая, отпустила таксиста? Надо было взять номер его телефона, зашифровать в своем мобильнике на быстрый набор и держать наготове, чтобы сразу нажать на кнопку! Вообще не надо было его отпускать! Пусть бы стоял здесь, рядом, храбрый мужчина, неравнодушный к Алёне и неравнодушный к ее судьбе!

Было не просто страшно – было реально жутко. Хотелось к чему-нибудь прижаться спиной, чтобы хотя бы сзади не сверлили спину эти пусть воображаемые – Алёна это прекрасно понимала! – но такие ощутимо враждебные и опасные взгляды.

Данила, ну где же он?!

Алёна посмотрела на светящийся циферблат своих часов.

Так, 20.45. Данила появится вот-вот. Осталось набраться еще совсем чуточку храбрости. Вот и луна вышла из-за туч, стало почти светло…

Да, стало настолько светло, что Алёна могла разглядеть, как к ней медленно приближается человеческая фигура.

Данила? Она шагнула было вперед, но тут же замерла.

Это не Данила. Это тот самый человек, которого она уже видела сегодня – в своем дворе!

Высоченный, в том же тулупе мехом наружу, с черной покойницкой повязкой на лбу, с белыми растрепанными волосами и багрово-красным лицом. Его глаза были наполнены лунным светом, и если бы Алёна сейчас могла думать, она подумала бы, что это самое страшное, что она видела в жизни: неживые, мертвенно-белые, опаловые глаза…

«Он идет ко мне, я ему нужна… он меня убьет…» – подумала она так же вяло и безжизненно.

Да не раздумывать надо было, а кинуться прочь, но даже на это Алёна оказалась сейчас не способна: качалась на онемевших, подгибающихся ногах, не дыша смотрела, как приближается к ней кошмар, и чувствовала, что сердце пропускает удар за ударом.

«Я умру от страха прежде, чем он до меня дотронется», – почти спокойно, словно не о себе, подумала Алёна и попыталась закрыть глаза, чтобы хоть как-то спастись от надвигающегося парализующего ужаса, но даже веки отказывались ей подчиняться.

Тишина, тишина такая стояла вокруг, словно и ветер стих, словно все на свете замерло, и не дышало, и уже готовилось к смерти…

Вдруг, в одно мгновение, все изменилось. Донесся какой-то негромкий, ритмичный, нарастающий стук, а потом… перед Алёной появилась огромная собака. Не издав ни звука, она метнулась на ужасного человека и прыгнула на него. Лязгнули челюсти у самого горла, человек, тоже беззвучно, начал заваливаться навзничь…

Как только его взгляд оторвался от Алёны, она мигом вышла, вернее, выскочила из кошмарного оцепенения и кинулась бежать, не разбирая дороги. Она забыла, зачем сюда пришла, забыла, что сделала это ради спасения чьей-то жизни, – сейчас она бездумно пыталась спасти свою жизнь, потому и бежала со всех ног туда, где темнел проход между домами… выход на улицу, где машины, трамваи, люди, жизнь, где улицы носят нормальные названия – Арзамасская, Ильинская, Пять углов, Красносельская… пусть даже Горького, пусть даже Крупской, только бы подальше от неведомого Клитчоглоу!

Сзади раздавался шум, тяжелое дыхание, стоны и рычание. Человек боролся с невесть откуда взявшейся собакой, спасшей Алёне жизнь!

«Если выбегу, позову на помощь», – подумала она, ускоряя шаги, как могла, но тут нога ее, совершенно как утром, соскользнула с сугроба, и Алёна въехала сапогом в стекло маленького окошка, почти заваленного снегом.

Задребезжала облупленная рама. Отдернулась белая кружевная занавеска, и снизу, через стекло, на Алёну глянуло изумленное женское лицо… она его уже где-то видела…

Собака громко залаяла – Алёна быстро обернулась и увидела, что человека на дорожке больше нет, слышно только удаляющееся паническое повизгивание, а собака несется куда-то через заборы, проваливается в сугробы, но стремится вперед, изредка злобно взлаивая, – наверное, пытается его преследовать.

Алёна перевела дыхание.

В это время стекло задребезжало сильнее, Алёна опустила глаза и увидела, что почти у самых ее ног открывается форточка, а потом женская фигура там, внизу, тянется на цыпочках, приникает к форточке и высовывается с недоверчивым восклицанием:

– Алёна Дмитриева? Да вы ли это?!

Алёна присела на корточки и с изумлением уставилась на столь же изумленное лицо… Секлиты Георгиевны, продавщицы из «Клеопатры»!

– Секлита Георгиевна? – пробормотала она тупо, приходя в ужас от навалившейся догадки. – Что вы здесь… что вы здесь… – От нового прилива страха ею снова начал овладевать столбняк.

– Что я здесь делаю? – засмеялась Секлита Георгиевна, этим милым смехом мигом отгоняя все нелепые, пугающие Алёнины подозрения. – Живу! Всю жизнь здесь живу, сколько себя помню. Вам странно, да? Вы думаете, все уже в новые дома перебрались? А вот нет! Я здесь, видимо, так жизнь и окончу. И родители мои здесь жили, и дед с бабушкой, и прадеды тоже. Конечно, сейчас наш дом превратился в развалину, но раньше он был совершенно другим. Так что я здесь живу, а вот вы что здесь делаете?

Алёна растерялась. В самом деле, что?

Она не знала, как ответить, и, конечно, только в том шоке, который она испытала, можно было ляпнуть то, что ляпнула она.

– Секлита Георгиевна, я вам книжку принесла! – вскричала Алёна, выхватывая из сумки приготовленный в подарок покетбук. – Извините, что в мягкой обложке, твердые у меня что-то… как-то… все уже куда-то…

– Вы мне книжку принесли? – ошарашенно пробормотала Секлита Георгиевна. – Но как же вы узнали, где я живу?!

На этот вопрос у Алёны не было ответа. Она лихорадочно попыталась что-то придумать, но что вообще тут можно было придумать?! И тут вдруг за спиной раздались торопливые шаги.

Она в панике обернулась, готовая опять увидеть то же порождение кошмара, но это был другой человек – не такой высоченный, более стройный, помоложе, не в овчине, а в куртке… Чуткого носа Алёны коснулся легчайший запах скипидара…

– Данила! – воскликнула она радостно. – Данила, постойте! Я вас жду, мне надо…

Парень запнулся, недоверчиво уставившись на нее, потом вдруг повернулся – и бросился бежать, причем с такой скоростью, как будто Алёна была не Алёна, а тот кошмарный ряженый, который маячил здесь только что. Алёна даже оглянулась на всякий случай – не материализовался ли он рядом вновь? – но кошмарного чудовища не было, слава богу, собака его отогнала так же надежно, как вторые петухи отогнали Вия со всем прочим сонмищем нечисти.

Данила убегал. Алёне не оставалось ничего другого, как броситься за ним.

– Погодите, Алёна Дмитриева! – испуганно кричала из своего «подземелья» Секлита Георгиевна. – Куда же вы?! А книжки?!

А книжки… в самом деле!

Алёна одним прыжком вернулась к окну, сунула книги в форточку и снова бросилась за Данилой, но того уже и след простыл. По тропе Алёна проскочила на какую-то улицу, споткнулась от страха, что заблудилась, это была не Арзамасская, но тотчас поняла, что находится на Ильинке.

– Данила! – крикнула она еще раз в никуда, но улица была пуста, только откатывался от остановки трамвай.

Да, теперь Данилу не догнать…

– Да что ж это такое? – возмущенно прошептала Алёна. – Хочешь спасти человеку жизнь, рискуешь собой, а он от тебя сломя голову…

Ну, теперь ей ничего не оставалось, как сесть в очередной трамвай, который очень кстати подошел к остановке, и ехать домой.

Что она и сделала. Ее трясло от неизжитого страха, от которого, Алёна это чувствовала, она избавится не скоро. Какой ужасный этот… в шкуре… а лицо!.. «А лицо на нем было железное», – вдруг вспомнила она из гоголевского «Вия», и стало чуточку полегче от грамматической нелепости этой классической фразы. Вот только воспоминание о том, как она сунула книжки в форточку, чуть ли не в лицо добрейшей Секлите Георгиевне, грызло душу.

«Да, – уныло подумала Алёна. – В «Клеопатру» мне теперь, конечно, ни ногой после такой-то позорухи…»

Трамвай тащился еле-еле. Алёной снова начал овладевать страх. Остановка в полукилометре от ее дома. Как она пройдет это расстояние? Дергаясь, озираясь и чуть ли не падая в обморок при каждом звуке за спиной?

«А лицо на нем было железное…»

Кончилось все тем, что Алёна снова позвонила в почти родное «Новое такси» и вызвала машину на Черный пруд, к которому вот-вот должен был подъехать трамвай.

Очередной белый «Ниссан» явился без задержки, даже чуть опередил трамвай. Алёна ничуть не удивилась бы, окажись за рулем давешний чудаковатый водила, но она ошиблась: там сидел маленький, скромный, тихий и неразговорчивый парень.

Алёна попросила довезти ее до самого подъезда (хотя она обычно выходила перед воротами и дальше шла пешком через двор). Свет в подъезде уже горел на всех этажах, так что Алёна без приключений дошла до квартиры, вошла в нее – и, надежно запершись на все мыслимые и немыслимые замки и засовы, рухнула на диванчик в прихожей, пытаясь понять, что же это вообще с ней произошло нынче вечером и что теперь делать с Данилой, как его искать и искать ли вообще?

Одно утешало ее в этой нелепице – если он убежал, значит, хотя бы на сегодняшний день можно быть спокойной за его жизнь, потому что удирать с такой скоростью мог только безусловно живой человек!

Дела давно минувших дней

Я начал было вспоминать свою жизнь во всех подробностях, однако обнаружил, что в этой книге, которую я так медленно перелистываю, слишком много страниц. Никакой тетради не хватит, чтобы все их переписать, множество карандашей сотрется, а у меня – только один. Поэтому я пропущу очень многое, очень многие события. Скажу лишь, что деньги я берег как зеницу ока (но еще пуще берег я драгоценный браслет), а сам продолжал работать как проклятый. На другой год я собрал новую труппу, и мы опять отправились колесить по северным провинциям России, даже в Архангельской губернии побывали, в краях полярной ночи, такой, о какой в Петрозаводске и не слыхивали. Ни славы, ни капиталов не заработали, единственное, что приобрели, – это бесценный жизненный и творческий опыт, а еще я приучился видеть в темноте так же легко, как при дневном свете, что и помогает мне сейчас, когда я пишу эти строки.

А собственно, я напрасно говорю, что мы не приобрели славы. Я стал известен как весьма трудоспособный и интересный режиссер, а потому, когда еще через год некий господин Мерянский собирал антрепризу[12] в Новгород на Волхове, он благосклонно рассмотрел мои притязания. Правда, та наша гастроль тоже оказалась не слишком удачной, но все же прибавила мне известности.

Шли годы. Мы все так же кочевали по городам, играли в провинциальных театрах. Постепенно я смирился с мыслью, что провинциальная сцена станет моей сценой на всю жизнь, что не взлететь мне до высот Александринки или Малого театра… ну что ж, остается следовать девизу Юлия Цезаря: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме!»

Как только я принял для себя этот девиз, как отношение мое к работе изменилось. Нас с женой часто приглашали как актеров и меня как режиссера в большие и маленькие провинциальные города, и, когда однажды в антрепризе того же Мерянского мы оказались в Петербурге, в Василеостровском театре, я был так разочарован вялым и скучным сезоном, что с восторгом принял предложение приехать в Нижний, сформировать группу и вести режиссерскую работу. Знал ли я тогда, что отныне вся моя жизнь окажется связана с этим городом?

Жизнь и смерть…

Но не стоит забегать вперед.

В Нижний я приехал один – Лизу похоронил в Петербурге. Она сгорела от чахотки, угасла очень быстро. Говорят, что чахотка – болезнь русских учителей, добавлю – и актеров. У нашей братии два пути к концу: непробудное пьянство и чахотка. Только люди с несокрушимым здоровьем вроде моего выдерживают долго, а Лиза таким здоровьем отнюдь не обладала.

Я с трудом перенес эту потерю и долгое, долгое время не находил в себе сил даже разобрать ее вещи. Потом кое-как собрался с силами – немногие платья раздал по знакомым, а небольшой саквояж с письмами ее покойной матушки, с ее девичьими альбомами, списками любимых ролей взял с собой, думая, что когда-нибудь пересмотрю все это, вспомню былое не с болью, а со светлой, тихой печалью… И уехал в Нижний, стараясь внушить себе, что горе мое останется со мной, но жизнь идет, идет, идет…

Это повторял я себе в такт перестуку вагонных колес.

Я почему-то очень разволновался, когда извозчик на отличной лошади помчал меня от вокзала – точно предчувствовал, что этот город станет для меня особенным.

Миновали каменные ряды складов и лавок уже окончившейся знаменитой ярмарки и въехали на деревянный плашкоутный мост через огромную реку.

Вот она, Волга! Я увидел ее впервые, и сердце мое дрогнуло от восхищения.

Справа была Ока, которая около Стрелки вливалась в Волгу. Буксиры тянули тяжелые барки, плавно двигался огромный колесный пароход, быстро бегали меж берегами «финляндчики»[13], сновали лодки.

А впереди, на крутой горе, вздымался Нижний, украшенный золотой осенней листвой и охваченный старой кремлевской стеной.

Настроение мое вмиг улучшилось. Это было неправдоподобно красиво и напоминало самые лучшие декорации, которые я только мог видеть в жизни. Чудилось, я попал в сказку…

Правда, когда извозчик провез меня по главной улице Нижнего, Большой Покровской, я увидел, что особо любоваться здесь нечем. Серый, грязный, скучный город, ничтожное уличное движение, жалкие магазины, очень дурные мостовые…

Театр тогда размещался в довольно большом каменном здании на краю Благовещенской площади. В первом этаже были торговые помещения и два больших гастрономических магазина. Один почему-то назывался «Пчельник», другой – «Муравейник».

Из мрачного вестибюля широкая лестница вела в партер. В зрительном зале было три яруса. Театр вмещал девятьсот зрителей. Сцена была очень большая.

Я своим глазам не верил, я был вне себя от восторга! Настоящий театр! Все, где я работал прежде, даже Василеостровский, казались по сравнению с ним сарайчиками. Про Вытегру и вспомнить смешно – вовсе сараюшка!

Какое мне дело до грязных улиц, до мостовой, лишенной там и сям булыжника, до жалких магазинчиков, когда в этом городе такой театр!

Наши дни

И эта ночь тоже прошла в сплошной маете, совершенно как и предыдущая. Однако под утро Алёна неожиданно заснула настолько крепко и глубоко, что проснулась совершенно отдохнувшей. Являвшаяся ближе к полуночи мысль все же «хорошенько накушаться гороху» и позвонить Льву Иванычу растаяла вместе с остатками темноты за окном. Ничего такого, из-за чего следовало бы беспокоиться самой и беспокоить випов уголовного розыска, не произошло. Вообще сейчас, утром, все, даже самое страшное, страшным не казалось. Так или иначе, она добилась главного: если Даниле вчера что-то угрожало, Алёна его вывела из-под удара. Гарун бежал быстрее лани. Вот и отлично. Может быть, впредь ему неповадно будет таскаться в темноте по всяким заведомо опасным закоулкам! Сама же Алёна в пресловутый переулок Клитчоглоу и носа больше не сунет, ни ночью, ни днем!

Тут она вспомнила, что собиралась посмотреть, что это за персонаж такой – Клитчоглоу, почему его имя дано переулку. Включила компьютер, пошла умываться и готовить завтрак. Пока совершались некие незамысловатые манипуляции, комп заработал, загрузился и был вполне готов к употреблению. Однако выйти в Интернет не удалось. Вообще значок связи со всемирной паутиной, который жил-поживал на нижней панели монитора, мертво синел вместо того, чтобы периодически подмигивать голубым глазом.

Вот же напасть!

Ну, натурально, Алёна позвонила по номеру 215—15–15 в Дом. ру, своему провайдеру, и долго-долго слушала, на какую кнопку надо нажать, если вы хотите уточнить баланс, заключить договор и сделать массу других нужных вещей, в том числе соединиться со специалистом. Однако сколько Алёна ни нажимала на необходимый ей ноль и не «оставалась на линии», ответ был один: «Все специалисты заняты, оставайтесь на линии, с вами обязательно переговорят». Алёна ждала, в трубке что-то покряхтывало… Потом электронный голос бодро порекомендовал оставить сообщение на автоответчике: «И вам обязательно перезвонят!»

Алёна терпеть не могла голосовую почту, но все же оставила сообщение и отправилась в душ с намерением позвонить попозже, но потом оказалось, что городской телефон замолчал.

Спасибо, что хоть мобильник работал, но лишь только Алёна набрала заветные 215-15-15, как раздался звонок в дверь. Пришлось нажать на сброс и отправиться выяснить, кто ее посетил.

– Кто там? – спросила она, отодвигая могучую металлическую задвижку на передней двери и приникая к глазку.

В глазке возник искусственно расплющенный оптикой тощий парень в какой-то зелено-синей робе поверх куртки.

Алёна недоумевающе подняла брови. Сантехник, что ли? У них в домоуправлении вечно менялись сантехники. Но у нее вроде все в порядке… Или, не дай бог, разразился всемирный потоп, а она и не заметила?!

– Дом. ру, служба сервиса, – скучным тягучим голосом сказал парень, зевая и прикрывая рот рукой. – У вас какие-то проблемы?

– А вы откуда знаете? – изумленно пробормотала Алёна. – Ах да, я же звонила… Но я даже вызвать никого не успела, как вы пришли?!

– Вы сообщение оставили, а я в вашем доме в 45-й квартире работал, ну и сказали заодно зайти к вам, посмотреть, в чем тут у вас дело. Так что, открывать будете? Вам специалист нужен или нет? – В его скучающем, тягучем голосе зазвучало нетерпение.

– Ой, конечно! – Алёна быстро повернула рукоятки всех замков и отодвинула очередной засов. Однако дверь не открывалась.

Да что такое?!

И тут Алёна вспомнила, что вчера, не опомнившись от страха, заперлась еще и на ключ изнутри, а ключ машинально сунула в сумку. Сумку же зачем-то унесла в комнату, хотя всегда оставляла ее в коридоре, на диванчике.

– Подождите, я сейчас ключи принесу! – крикнула она, припав к двери, но тут мобильник в ее руке завибрировал, а потом и зазвенел. – Да? Алло?

– Интернет «Дом. ру», Евгений, – бодро представился молодой мужской голос. – По поводу вашего сообщения. Я проверил – у вас все в порядке со связью. Было кратковременное прерывание, а теперь все нормально. Наверное, кто-нибудь случайно пощелкал в «шкафу» нашими переключателями. У вас ничего не ремонтировали в доме сегодня утром? А то наши смежники, телефонисты и телевизионщики, страсть как любят лазить в наши «трубы»!

– Да нет, только ваш товарищ из Дом. ру в 45-й квартире был, – сказала Алёна. – А теперь получил мою заявку и хотел ко мне зайти. Так я что, могу сказать, что все ок?

– Да мы к вам никого не посылали, – удивился Евгений.

– Ну я же говорю, что он работал в 45-й квартире. Просто узнал о моем вызове и зашел посмотреть, как тут и что.

– Кто работал в 45-й квартире?! – воскликнул Евгений. – По вашему дому заявок вообще не было, у вас у одной наш Интернет, все остальные работают по-прежнему или с «Волгой», или вот «Билайн» подключили две квартиры. Никого от нас там не может быть.

– Да я его своими глазами вижу, – усмехнулась Алёна, возвращаясь к двери и открывая глазок. – На нем форма сине-зеленая… Ой, – изумилась она, посмотрев в глазок, – ой, я его уже не вижу… наверное, ушел.

– На будущее, – снисходительным тоном промолвил Евгений, – у нас красно-белая форма. И имейте в виду – в последнее время участились случаи натурального разбоя со стороны конкурирующих фирм. Портят наше оборудование, прерывают связь, а потом являются их монтеры, которые устраняют ими же причиненные неполадки, а заодно и переоформляют договор в пользу своей фирмы. Судя по всему, вы чуть не стали жертвой мошенников.

– Свинство, – от души возмутилась Алёна. – Полное свинство!

– Совершенно согласен, – сказал Евгений. – Именно полное! Ну, всего доброго, звоните, если что. Даже если линия занята, оставьте сообщение, мы немедленно перезвоним.

– Я уже в этом убедилась, спасибо, – сказала Алёна, выключила телефон и снова посмотрела в глазок.

На площадке было пусто – в том пространстве, которое предоставлялось для обозрения. Алёна хотела было отпереть дверь и выглянуть, но вспомнила, что ключ так и остался лежать в сумке, а идти за ним было лень. Она подошла к балкону, который выходил во двор, задумчиво открыла его и вышла в застекленную балконную коробочку. Здесь было так же студено и сыро, как на улице, поэтому Алёна в одном халате мигом озябла, но все же подошла поближе к стеклу, посмотрела во двор и увидела высокого парня в короткой черной куртке, который в эту самую минуту свернул за угол дома. Но типа в сине-зеленой униформе не было.

– Ну и ну, – задумчиво сказала Алёна, размышляя о том, что рассказывал Евгений, и еще кое о чем, что сейчас пришло ей в голову. – Вот это борьба за клиентуру, вот это я понимаю…

Во двор вошла Сусанна-Сюзанна, которая, видимо, вчера осталась ночевать у сына и сейчас возвращалась домой. Алёна помахала ей сверху и вернулась в теплую комнату, закрыла балкон и оставила на улице мартовскую стужу. В такую погоду особенно уютно сидеть за компьютером… что Алёна и сделала немедленно, выйдя в Интернет и написав в поисковике загадочное слово «Клитчоглоу». И снова сказала: «Ну и ну!» – потому что это и в самом деле оказалось именем, вернее, фамилией пламенной революционерки Серафимы Георгиевны Клитчоглоу, террористки и эсерки. Сведений о ней было, впрочем, не бог весть как много. Она упоминалась рядом с Азефом и Савинковым, столпами эсеровского движения, была среди организаторов покушения на Плеве и других «эксов» социалистов-революционеров. На нечеткой фотографии Серафима Георгиевна Клитчоглоу показалась Алёне довольно симпатичной брюнеткой с пылким взглядом очень красивых миндалевидных глаз. Ведь и не скажешь, что такая хорошенькая – и убийства готовила! А впрочем, среди революционерок можно насчитать очень много красавиц, чьи руки по локоть в крови, или ими самими выпушенной из несчастных жертв красного террора, или выпущенной по их наущению. Работала на благо революции Серафима Клитчоглоу в Питере, Саратове, Харькове, Киеве… Нижний Горький почему-то не упоминался, но, видимо, она и здесь строила шаткую лестницу в «новый мир», если ее именем был назван переулок! В 1905 году бывший соратник Азеф выдал Клитчоглоу охранке, она была сослана в Благовещенск (к слову, отец ее был отставным статским советником и директором Амурского пароходного общества, Серафима в Благовещенске и родилась), где вышла замуж, родила троих детей, после чего ей стало совершенно не до революционных преобразований.

Вот женская судьба, подумала Алёна сочувственно. Кто ее дети и внуки? Какую жизнь прожили? Хаживали ли они в почете на Дальнем Востоке как члены семьи революционерки? А впрочем, эсеры ведь были в загоне у большевиков. Убили посла Германии Мирбаха в знак протеста против Брест-Литовского предательского мира, 6 июля 1918 года подняли против большевиков мятеж, арестовали Дзержинского, потом подготовили покушение на Ленина… Так что, очень может быть, участь детей Серафимы была совсем незавидной, как и ее собственная. Годом смерти значится 1926-й… своей ли смертью умерла, от болезни к примеру, или поплатилась за боевое прошлое у стенки ОГПУ? Да, если кто-то из ее потомков остался жив, то лишь в девяностых годах минувшего столетия, когда началась переоценка всех и всяческих ценностей, они могли осмелиться с гордостью вспоминать боевое прошлое своей пращурки. А интересно, когда переулок был назван ее именем?

Из любопытства Алёна просмотрела сайты, касающиеся переименования улиц в Нижнем Горьком, и обнаружила, что не ошиблась. Раньше этот переулок именовался просто 1-м Ильинским, а с 1994 года стал носить гордое, не побоимся этого слова, имя Клитчоглоу. Любопытно узнать, по чьей инициативе это произошло? Однако ничего больше найти в Интернете на эту тему не удалось, да и, собственно, какая разница по чьей? Все равно Алёна в те края больше ни ногой. Ни-ни, ни боже мой! Вообще всю эту историю надо забыть как можно скорей. Вот только бы узнать, кто все же браслет похитил?!

Ага, сегодня работают Анжела и Лариса Леонидовна, надо пойти показать им фотку той брюнетки из «Шоколада», ну а заодно попытаться стряхнуть граммов этак 500–600 со своего прекрасного тела…

Алёна выключила компьютер, надела любимое коричневое пальтецо и отправилась в путь. Для начала она подошла к четвертому подъезду своего дома и немного постояла перед ним, глядя на табличку с номерами квартир, которые здесь находились. Потом пожала плечами и отправилась дальше по улице Ванеева. При виде знакомой вывески над ювелирной мастерской Алёна вновь подумала о том же, о чем думала на балконе, и решила заглянуть туда. Однако дверь оказалась заперта. Она была готова поклясться, что отсюда вот только что вышла какая-то полная женщина, а кто-то стоял на пороге и говорил с ней, пока Алёна подходила, то есть мастерская работала…

Снова подергала дверь. Заперто.

Очень странно. Может, сейчас откроют?

Алёна чуть-чуть подождала, но напрасно. К двери подошли еще двое клиентов, поудивлялись, что мастерская закрыта без всякого объявления, и ушли. Алёна терпеливо ждала… Наконец озябла и пошла прочь, размышляя о причудах своей зрительной памяти и о том, что надо бы спросить кое о чем Сусанну, заглянуть к ней вечерком для приватной беседы.

Дорога Алёны, как всегда, шла через садик Пушкина, и вдали она увидела Снегурочку с верной Сильвой, из чего сделала вывод, что неведомый дядюшка Снегурочки опять был занят своими делами и не имел ни минуты выгулять собаку. Сильва вдруг подняла голову, повела носом в сторону Алёны и, как ни странно, узнала ее: бросилась, сунула нос в ладонь, потерлась о колени, лизнула в щеку – словом, проделала все детали собачьего ритуала под названием: «Привет, я тебя знаю, и ты мне нравишься!» – а потом побежала лизаться к какому-то молодому человеку в сером полупальто, глубоко нахлобученной черной вязаной шапочке и черном шарфе вокруг шеи, который – такое впечатление – этому не слишком обрадовался, потому что отмахнулся и пошел вообще в другую сторону. Наверное, не любил собак. Сильва с обиженным выражением поглядела ему вслед.

Алёна же смотрела на Сильву особенно нежно. Впрочем, нежность эта была адресована не столько именно этой немолодой толстой овчарке, сколько всему собачьему роду: ведь один (или одна) из его представителей (или представительниц, Алёне было не до гендерных подробностей) своим очень своевременным появлением вчера спас (спасла) ей если не жизнь, то рассудок, а Алёна его (или ее) даже не поблагодарила. Наверное, это была собака кого-то из жильцов переулка Клитчоглоу, которая заслышала шум и решила навести порядок в своих владениях. Спасибо ей превеликое! Алёна подумала, что надо бы купить колбаски и отнести в переулок, положить на то место, где вчера разыгрывались ее приключения. Тут же она вспомнила, что решила больше не соваться в это опасное местечко, но ведь днем с нею там совершенно ничего не произойдет, а поблагодарить своего (свою) спасителя (спасительницу) непременно надо.

Хочется надеяться, что тот ужасный человек с белыми волосами и багровым лицом ей больше не встретится. Совершенно необязательно, что он – обитатель переулка. Ведь сначала Алёна видела его в своем дворе, а потом он переместился в переулок. Что, выследил ее? Плохо верится. А может, это был вообще фантом ее воображения? Нет, ведь во дворе они видели его вместе с Сусанной… Так же, как они вместе видели и худого парня в короткой черной куртке, который сегодня утром опять мелькнул во дворе как раз после того, как у Алёны появился сине-зеленый ремонтник якобы из Дом. ру… с таким неприятно-тягучим голосом, который Алёна уже слышала раньше… а четвертый подъезд собственного дома ее сильно озадачил, да ювелирная мастерская оказалась закрыта как раз в то время, когда Алёна туда пришла…

Алёна только головой покачала и на всякий случай оглянулась. Какие-то люди шли по парку вслед за ней, однако ни ужасного фантома с белыми волосами, ни реального парня в черной куртке она позади не увидела. Верны ли ее подозрения или нет, сейчас за ней уж точно никто не следит! И она спокойно пошла дальше в шейпинг-зал, а реальность, между прочим, постоянно опровергала ее блаженную уверенность, но только Алёна ничего не замечала, к сожалению…

Она вообще, при своей замечательной, порой ошарашивающей проницательности, ничего дальше своего носа иногда не видела – как сейчас.

Дела давно минувших дней

В Нижнем я прижился. Работа шла довольно успешно. Чтобы о театре узнало больше народу, я взял за правило раздавать некоторое число контрамарок прямо на улицах. Многие, впервые побывав на спектаклях бесплатно, потом становились завзятыми театралами. Эта практика велась постоянно, дважды в год, на Рождество и на Пасху, и, скажу не хвастаясь, так мы приобрели многих зрителей.

Город мне понравился, я нашел здесь друзей и почувствовал, что хотел бы остаться здесь не временным жильцом и гастролером, а постоянным обитателем. Театр на будущий сезон оказался еще не заарендован, и мне пришла мысль организовать в нем товарищество на паях. Доработав сезон, поехал в Москву и Петербург, по актерским агентствам, собирать такую труппу, какая нужна мне. Отчего-то я был уверен, что очень многие актеры захотят сами отвечать за репертуар и свой заработок.

Помню, вошел в первый раз в агентство – и чуть с ног не упал от беспрерывного говора, выкриков, смеха, чуть не задохнулся от табачного дыма. Рябило в глазах от пестрых, кричащих костюмов актрис. Да и мужчины всяк норовил себя показать. «Герои» и «герои-любовники» пудрили лица и завивали круто волосы, «резонеры» держали себя в высшей степени «салонно», «благородные отцы» нравоучительно цедили что-то сквозь зубы, «комики» сорили анекдотами, как яичной скорлупой на Пасху. И всяк безбожно выхвалялся, всяк безбожно подвирал:

– Как я играл! После третьего акта шестнадцать вызовов!

– Меня студенты на руках вынесли!

– Видал портсигар? Вот, на второй бенефис получил!

– Понимаешь, заканчиваю сцену, а в публике восемь истерик, вот как прохватило!

Я жестоко ошибался, думая, что все так и ринутся в Нижний. Актеры боялись паев, они не хотели сами за себя отвечать, ждали антрепренера. И все же мне удалось собрать очень недурную труппу.

В августе мы встретились в отремонтированном помещении моего театра и приступили к репетициям. Конечно, самым трудным оказалось подобрать репертуар. Я собрал труппу в конторе театра, но тут меня вызвали плотники, у которых что-то не ладилось на сцене. Я ушел, открыв совещание.

Через полчаса донеслись из конторы неистовые крики, словно все участники совещания вопили до хрипоты, не слушая друг друга. Вдруг распахнулась дверь, и вся моя труппа выскочила вон и бросилась ко мне, маша руками на все лады и так отъявленно бранясь, что я чуть не заткнул уши.

– Надо включить в репертуар «Марию Стюарт», – кричала «героиня».

– А кому она нужна, ваша «Сюарт»? – презрительно отвечал «любовник». – Если уж брать классические пьесы, то надо ставить «Гамлета».

– Чтоб вам пофигурять да руки позаламывать? – отрезала «комическая старуха». – Нет-с уж, извините-с. Осточертели публике ваши трагедии. Да и играть-то их некому. А что нам, комическим, в этих пьесах делать прикажете?

– Совершенно верно, – отозвался «комик». – Разыграем лучше «Свадьбу Кречинского». У меня Расплюев – коронная роль!

– Согласен, – мягким баритоном сказал салонный «резонер». – Я Кречинского сотню раз играл.

– Вы-то согласны, да я не согласна! – крикнула «инженю». – Я еще ни одной главной роли не сыграла. Мы давно Островского не ставили. Что может быть лучше «Дикарки»?

С превеликим трудом репертуар был сформирован. Поскольку он то и дело обновлялся, удалось удовлетворить желания всех актеров.

Гораздо хуже бывало, когда мы не могли найти достойного «героя» или «героиню». Случалось и так, что «героинь», «премьерш», оказывалось две или три, и если одна из них имела сильного покровителя, который финансировал наши постановки и сотрудничество с которым было безусловно выгодным для театра, тогда, конечно, все лучшие роли были ее.

Спасибо, если она оказывалась талантлива. А если нет? Тогда начиналась истинная «театральная трагедия»… С одной такой связана и последняя трагедия моей жизни…

Наши дни

– Ну, в нашем зале я ее точно никогда не видела, – покачала головой Лариса Леонидовна.

– Я тоже, – согласилась Анжела. – Нет, конечно, к нам в зал ходят дамы в возрасте, но эту я не знаю.

– А я знаю, – сказала Лариса Леонидовна.

– Как так? – воззрились на нее Алёна и Анжела. – Только же сказали, что ее в зале никогда не видели!

– Сказала именно так, потому что Алёна спросила: не видели ли вы ее в нашем зале, – возразила Лариса Леонидовна. – Не видела, да. А так-то я ее знаю. Ее зовут Анна Алексеевна Маркова. Она в Линде живет, а у нас ведь там дом деревенский.

– В Линде? – оторопело повторила Алёна. – А как же… а почему же…

– Что почему же?

– Ну, в Нижнем она что делала? – тупо спросила Алёна.

– Да к сыну приезжала, я думаю, – вздохнула Лариса Леонидовна. – У нее сын тут жил, работал то там, то там, потом в «Видео» устроился… парень хороший, но очень уж непутевый… у тетки родной поселиться нипочем не хотел, нашел себе комнату у какой-то старушки, один хотел жить, но потом связался с какой-то преступной компанией. Анна Алексеевна нашла ему работу в Семенове, подальше чтобы от Нижнего, приезжала за ним, хотела его увезти и уже даже уговорила, но тут такое несчастье… убили Константина, прямо дома убили, как раз в тот вечер, когда они должны были последним поездом уехать в Линду…

– Господи, какой кошмар! – ужаснулась Анжела. – А вы оттуда все так подробно знаете?

– Ее сестра Валя – наша соседка по площадке, – пояснила Лариса Леонидовна. – Мы через Валю и дом нашли в Линде, и с Аней познакомились.

Алёна тупо молчала.

– А все же не пойму, почему вы решили, что Анна ходит к нам в зал? – спросила Лариса Леонидовна. – И откуда у вас эта фотография, это где снято, в «Шоколаде», что ли? А рядом с ней Костик покойный, что ли?

– Я не… это нечаянно вышло, – пробормотала Алёна, плохо понимая, что говорит. – Это… это я просто перепутала ее с другой женщиной. Извините. Всего доброго, я пошла.

Конечно, настроение заниматься шейпингом отпало одномоментно! С ощущением ужасной неловкости, даже стыда, Алёна вышла на улицу и побрела, как говорится, куда глаза глядят.

Мать Константина! Это мать Константина… Значит, первое впечатление при виде этой пары было правильным… Бедная женщина! А Алёна-то ее считала чуть ли не Сонькой Золотой Ручкой, главарем преступной банды! И все почему? Потому что у Анны Алексеевны оказался такой же браслет, как у нее.

Откуда он у нее взялся? Как к ней попал?

Да глупости. Не было у нее никакого такого же браслета. Наверное, хорошенькая блондиночка-продавщица с прелестным именем Сюзанна просто перепутала. То-то Анна Алексеевна никак не отреагировала, увидав Алёнин браслет. Зато отреагировал Константин… Значит, для него этот браслет что-то значил, только теперь не узнать, что именно, ведь Константина больше нет. И рядом с его смертью все эти загадки кажутся таким ненужным мещанством…

Стоп. Но ведь Секлита Георгиевна сказала, что ее напарница узнала Анну Алексеевну по фото – мол, именно ей она продала второй браслет…

Нет, в том-то и дело, что ей просто так показалось! Она очень хотела услужить писательнице Дмитриевой, а писательница Дмитриева не сомневалась, что именно брюнетка – похитительница браслета. Вот и убедили они с Секлитой Георгиевной друг друга.

Как все просто. Как все глупо, мелко, по-бабски…

И все-таки кое-что мешает взять и отмахнуться от всей этой истории, в самом деле счесть какой-то постыдной несуразицей попытку разгадать, что произошло с браслетом, не дает забыть и успокоиться. «Кое-что» – смерти людей, так или иначе имеющих к делу отношение. Ювелир, Костя… Загадки утреннего посещения Алёниной квартиры «мастером из Дом. ру» и загадки ювелирной мастерской. Загадки переулка Клитчоглоу, куда неведомым образом переместился из ее двора ужасный человек и где какая-то опасная женщина, виновная во многих смертях, назначает встречи, ведущие к этим смертям… И записка, записка Константина, адресованная неведомо кому, но попавшая к Алёне!

Нет, в самом деле, не позвонить ли Муравьеву?

А что сказать?

У Алёны заломило в висках.

Нет, ну надо же, а? Хочешь увеличить браслет, а вместо этого увеличиваешь количество проблем в своей жизни. Был бы у нее адрес Данилы, позвонила бы ему, рассказала бы про записку Константина – и все, с плеч долой, живите сами, ищите что-то там под старухиной скатеркой, под звездами, на какой-то Черниговской…

Даже вообразить невозможно, что это такое. Вроде бы Алёна неплохо знал Нижний Горький, но ни про какую Черниговскую в жизни не слыхивала.

Ладно. Надо немного пройтись. Успокоиться, подумать, может, что и придет путевое в голову.

Алёна огляделась. Она стояла посреди площади Горького. Прямо перед ней виднелась вывеска магазина «Спар».

Отлично. Здесь она купит какой-нибудь простенькой колбасы или дешевых сосисок и попытается найти спасшую ее собаку. Вообще не вредно еще раз взглянуть на устрашающий переулок. Днем там всяко не страшно, и не исключено, Алёна сможет увидеть то, чего не заметила ночью.

Она уже двинулась было к «Спару», да опять вспомнила ночные приключения – и покачала головой. Прежде чем идти в переулок Клитчоглоу, надо узнать, работает ли сегодня Секлита Георгиевна. Потому что если у нее свободный день и она окажется дома… ну нет, Алёна, после того как швырнула ей книгу ночью, совершенно не готова встретиться с ней лицом к лицу. И вряд ли когда-нибудь будет готова!

А как узнать, на работе она или нет?

«Клеопатра» – вон она, на другой стороне площади. Но зайти туда невозможно. Позвонить разве что и спросить к телефону Секлиту Георгиевну, а потом трубку положить? Но Алёна не знает телефона магазина… Правда, есть справочная 09…

Но сегодня был явно не ее день для телефонных переговоров! Сначала не отвечал Дом. ру, а теперь переклинило городскую справочную. «Ждите ответа оператора» – вот что звучало снова и снова, пока Алёне не надоело ждать и она не выключила телефон.

Перешла площадь, встала поближе к «Клеопатре», огляделась…

Парнишка лет тринадцати топтался около витрины салона «Евросвязи», который располагался метрах в десяти от «Клеопатры», в том же доме. Мальчишка был без шапки, и огненно-рыжие волосы его горели, словно подожженные.

– Послушайте, молодой человек, – сказала Алёна, доставая полусотенную бумажку, – вы не можете оказать мне услугу?

– Че? – спросил мальчишка, выдавая свою коренную принадлежность к населению Нижнего Горького. На купюру он даже не взглянул, и Алёне стало ужасно стыдно, что она вот так, сразу, стала соваться со своими деньгами. Как будто человек не может оказать другому человеку услугу просто так, из добрых чувств! Разве она не оказала бы? Да само собой! Почему же она оскорбила парнишку, сразу заподозрив его в меркантильности?!

– Мне нужно, чтобы вы зашли в «Клеопатру» – вон, видите магазин?

– Вижу, и че?

– Зашли бы и посмотрели, на месте ли одна продавщица – такая невысокая, полненькая, с красивыми темными глазами. Если она там, повернитесь и уходите. Если ее нет, – продолжала инструктаж Алёна, – а за прилавком стоит худая такая блондинка, спросите ее, работает ли сегодня Секлита Георгиевна.

– Чо-о?! – вытаращил мальчишка желтые, кошачьи глаза.

– Секлита Георгиевна, Се-кли-та, – раздельно выговорила Алёна. – Повторите.

– Се-кли-та Георгиевна, – вполне удовлетворительно отчеканил мальчишка, который, по всему видно, оказался весьма смышлен.

– Верно! – обрадовалась Алёна. – Ну, идите.

– А это для меня? – Парень показал пальцем на пятидесятку.

– Да, – неловко кивнула Алёна. – Извините, я не хотела вас обидеть…

– Меньше, чем за две таких, я с места не сойду, – сообщил рыжий и для наглядности показал два пальца.

Алёна усмехнулась. Однако он и впрямь смышлен! А она, получается, не ошиблась в мгновенной оценке его конопатой личности…

– Сейчас одну, – сказала она, протягивая деньги. – А вторую – когда вернетесь и скажете, на месте ли Секлита Георгиевна.

– А не надуешь? – подозрительно спросил парень, и Алёна едва сдержала смех: она-то с ним на «вы», а он так запросто, панибратски…

Да и правильно, к чему лишние церемонии!

– Ты же можешь мне ничего не говорить, пока не получишь деньги, – сказала она, и рыжий довольно кивнул:

– Лады. Тады я пошел?

– Давай.

Поскольку надувательство могло иметь место и с его стороны, Алёна встала так, чтобы видеть дверь «Клеопатры». Рыжий приблизился к магазину, огляделся с таинственным выражением – и вошел. Алёна на ощупь достала из кошелька деньги и переложила в карман пальто.

Прошло несколько минут – и рыжий появился с гордым видом.

Алёна отошла за угол, и ее «агент» через минуту к ней присоединился:

– Готово дело. Все узнал.

– Ну что, она там? – спросила Алёна.

Желтые глаза приняли загадочное выражение:

– А деньги?

Алёна достала пятидесятку из кармана, но не отдала парню:

– Итак?

– Утром деньги, – сказал рыжий, – вечером стулья. Гони денюшку, тогда скажу.

Алёна усмехнулась:

– Ну, за то, что ты цитируешь Ильфа и Петрова, так и быть, пойду у тебя на поводу. Держи, теперь говори.

– Пятьсот, – сказал парень спокойно, пряча пятьдесят рублей в карман.

– Что?!

– Что слышала. Гони полтыщи, иначе ничего больше не скажу.

– Офонарел? – спросила Алёна, которая, когда хотела, могла быть очень грубой, и это был еще далеко не предел инвективных возможностей ее словаря. – Может, сразу тысячу запросишь?

– Я согласен, – сказал он покладисто.

– Да не смеши, я ведь и сама могу пойти и посмотреть, на месте ли Секлита Георгиевна.

– Ну иди и посмотри, – ухмыльнулся рыжий. – Чего ж не идешь?

– Ладно, – вздохнула Алёна. – Я дам тебе еще пятьдесят рублей, и ты мне скажешь.

– Сто.

– Торг здесь неуместен, ты поймешь, что это значит, если читал Ильфа и Петрова.

– Ладно, пятьдесят, – недовольно согласился он.

– Возьми. Говори.

– Дай еще такую же – тогда скажу, – наглый рыжий даже не улыбался, спрятав третью пятидесятирублевку.

– Перебьешься, не война! – вспомнила Алёна одно из популярнейших присловий своего детства и пошла было к «Клеопатре», но рыжий недовольно буркнул сзади:

– Ладно, не ходи, там твоя эта… Серафима, за прилавком стоит.

– Кто? – ошеломленно обернулась Алёна.

– Ну ты ж мне велела узнать, работает Серафима Как-ее-там или нет.

– Секлита Георгиевна, недоумок! – взъярилась наша героиня. – А что, ты Серафиму спрашивал?!

– Да какая разница, кого я спрашивал? – отмахнулся рыжий. – Вошел – там одна беловолосая. Я только приготовился спрашивать, да у меня имя из головы вон. Потом грю: «Серафима… эта… как ее… работает сегодня?» Она глаза вытаращила, а тут выходит из ихней подсобки такая черноглазая тетка. Видать, та, про которую ты спрашивала. И говорит так злобно: «Какая я тебе Серафима? Меня зовут Секлита Георгиевна!» Чего и требовалось доказать. Я сразу свалил оттуда. А то они на меня так пялиться начали, будто я к ним воровать пришел.

– Неудивительно, у тебя очень подозрительный вид, – не удержалась от мелкой мести Алёна.

– Кто б говорил! – хохотнул рыжий. – Ты сама как шпионка в этом своем капюшоне. Че, эта Серафима – жена твоего любовника, да? У вас свиданка, да? И ты посылала меня подглядеть, путь потрахаться свободен или нет?

Несколько мгновений Алёна молчала, потом с натужной приветливостью сказала:

– Мальчик, не смотри сериалы по телику, а лучше продолжай читать Ильфа и Петрова. Там про всякую такую чушь и слова нет.

– Да? – скорчил он рожу. – А про арбузные груди мадам Грицацуевой?

И, хохоча, довольный победой, пошел своей дорогой, бросив Алёне на прощание:

– Обращайся, если че!

Дела давно минувших дней

Пропущу еще несколько лет и перейду к прошлому году. В это время мы уже играли в новом помещении театра – он назывался Николаевским и был выстроен на Театральной площади, в квартале от прежнего помещения. Ах, как мне хочется подробно рассказать о том, сколь прекрасно он был устроен, сколь славно нам в нем работалось, сколько сердец зрителей мы покорили!.. Однако я устал писать. И карандаш стачивается быстрее, чем хотелось. К тому же он то и дело ломается. Я его уронил, грифель, видимо, разбился на кусочки, они и ломаются то и дело…

Придется еще больше сократить мои описания.

Год назад прошел бенефис в честь дня моего рождения. Я наконец решился выйти в роли Городничего в гоголевском «Ревизоре». Много лет этой роли я боялся, сколько раз за нее брался, но не давалась она мне, на сцене цепенел, бекал и мекал, будто начинающий. А тут вдруг получилось с первой же репетиции! Я ведь уже стал немолодым человеком – мне исполнилось сорок, это был мой юбилейный бенефис – бенефис, скажу не хвастая, любимого публикой, прославленного артиста. Хотя, конечно, не любил я размышлять о том, что слава славою, а много бы я отдал, чтобы задержать течение времени… И сейчас упоминаю о бенефисе лишь потому, что дальнейшие события развернулись тотчас после него.

Буквально на другой день явился ко мне некий инженер Тихонов Вениамин Федорович – человек очень богатый, состоящий в управляющей дирекции Сормовских заводов, известный, к слову сказать, противу фамилии, своим задиристым, а порой и скандальным нравом. Однако именно он возглавлял попечительский совет театрального Общества: организацию, на средства которой мы если не существовали, то могли рассчитывать в случае провалов или непредвиденных обстоятельств. Также эта организация, щедро или нет, в зависимости от обстоятельств, давала нам деньги на декорации и костюмы.

Итак, у нас в конторе появился Тихонов и потребовал собрать труппу. Ответив на наши почтительные поклоны снисходительным кивком, он внушительным тоном заявил, что наши спектакли перестали быть интересны публике. Вся беда в том, что актрисы наши нехороши собой и не обладают «шикарным» гардеробом, а потому смотреть на них – тоска берет. Вот и не ходят люди в театр.

Мы молчали, подавленные: гардероб у наших примадонн и впрямь нельзя было назвать шикарным, ведь им приходилось шить платья – кроме разве исторических костюмов – на свои собственные деньги! А какие там у актеров провинциального театра деньги…

И вдруг Тихонов сказал:

– Ничего, господа, я знаю, как делу помочь. Я для вас выписал настоящую талантливую артистку, к тому же с прекрасной внешностью. Истинная богиня! А уж какие у нее туалеты! Настоящие парижские! Она с успехом будет выступать в первых ролях и поднимет сборы.

С этими словами он ушел, даже не выслушав наше мнение.

Собственно, никакого мнения не было, так мы были ошеломлены.

Он уже выписал! Не предложил нам ее послушать, посмотреть в ролях, а сам бесцеремонно распорядился. Наше мнение ему неинтересно! Мы для него – всего лишь актерский сброд!

Но делать было нечего. Слишком мы зависели от Тихонова, чтобы позволить себе спорить с ним. Настроит против нас председателя правления Общества, вышвырнут нас вон из театра – куда мы пойдем? А лишиться посреди сезона даже небольшого заработка страшно…

Через три дня Тихонов привел новую артистку. Это была великолепно одетая, прехорошенькая молодая женщина с прекрасными черными глазами. От нее исходил аромат восхитительных духов. Тихонов от нее не отходил, видно было, что увлечен Серафимой Георгиевной не на шутку. Фамилия ее была Красавина.

– Конечно, это псевдоним, – сообщил нам Тихонов, играя глазами с новенькой, – но он Серафиме Георгиевне необычайно к лицу.

Ну, с этим нельзя было не согласиться. И хотя все во мне восставало против того, каким образом эта женщина войдет в нашу труппу, я все же не мог не восхититься ее красотой. Да и не только в красоте дело! Она была рождена повелевать сердцами мужчин… и я невольно вспомнил давние годы и Эльвиру, восхитительную Эльвиру… Я ничего не слышал о ней с тех пор, возможно, ее больше нет в живых, ведь прошло двадцать лет… но не мог забыть того впечатления, которое она на меня когда-то произвела. Долгие годы потом я увлекался женщинами, которые так или иначе были похожи на нее: высокими властными блондинками. Серафима Георгиевна была полной противоположностью: маленькая брюнетка южного типа, но сила всепобеждающей женственности была ей дарована от природы в той же мере, что и Эльвире. А я… возможно, я мог любить только тех женщин, которые характером сильнее меня. Моя бедная Лизонька, царство ей небесное, могла подчиняться, но не подчинять, я же искал в женщинах иного, но и любовницы мои предпочитали быть слабыми женщинами при сильных мужчинах. По Тихонову было видно, что эта Серафима Георгиевна его скрутила в бараний рог… понятно, что я невольно затрепетал!

Впрочем, никакого виду, никакого своего впечатления я не показал, сохранил вежливую мину, как прочие члены труппы, вот и все.

Новая артистка держала себя гастролершей, милостиво поболтала с десяток минуток и удалилась в сопровождении Тихонова.

Мы недоумевали: зачем же такой артистке, получающей, судя по внешнему виду и туалетам, большие оклады, ехать в провинциальный театр и устраиваться в наше товарищество за жалкие, прямо скажем, гроши? И почему она без ангажемента в разгар сезона?

Кое-какие размышления на сей счет у нас были, конечно, но мы решили подождать, что покажет будущее.

И оно показало…

Наши дни

В переулке Клитчоглоу оказалось совершенно безлюдно. Как будто здесь и не живет никто. Ни одной души не видно ни во дворах, ни на крылечках, ни в окошках. А впрочем, кто знает, может, из-за какой-нибудь занавески на Алёну устремлен недобрый взгляд…

Она мигом пожалела, что снова потащилась наступать на те же грабли, зашла за угол дома, где была более или менее защищена от возможных враждебных взоров, и принялась посвистывать и призывать:

– Собака! Собака, иди сюда! Колбаски хочешь? Да ты моя хорошая! Иди ко мне! – И опять свистела.

Впрочем, и свист, и призывы пропали даром – на них никто не отозвался, никто колбаски не хотел. Но не уносить же их с собой, не есть же самой – что собаке здоро́во, то человеку смерть, – а потому она осторожненько расстелила пластиковый пакет под березой и разложила на нем свои приношения. Потерла руки слежавшимся, жестким, словно наждак, снегом, чтобы не пахли колбасой, и огляделась.

Вон тот дом с заколоченным чердачным окном. А где же дом, в котором живет Секлита Георгиевна? Сейчас трудно вспомнить, в какое именно полуподвальное окошко она въехала ногой, соскользнув с сугроба.

Алёна немного походила по двору… Странно. Получалось, что такие окна были только у дома с заколоченным чердаком! То есть у того самого дома, в котором назначает свои пугающие встречи неизвестная особа, чье имя или фамилия начинается на букву А.

Да, соседку же себе завела Секлита Георгиевна…

А впрочем, соседей, как и родителей, не выбирают.

Однако странное совпадение… Нет, скорей всего, это случайность, Секлита Григорьевна – женщина интеллигентная, ни в чем таком не может быть замешана.

А если вспомнить, что именно это – «такое»? Уголовщина, каким-то боком связанная с ювелирными изделиями. А Секлита Григорьевна, чья интеллигентность доказана всего лишь тем, что она запоем читает романчики Алёны Дмитриевой, работает, между прочим, в магазине, где продают бижутерию…

Да ну, глупости. Совпадения в жизни порой бывают такие ошарашивающие, что, прочти о них в книге, ни за что не поверишь.

Продолжая себя в этом старательно убеждать, Алёна промаршировала мимо дома туда-сюда, оглядываясь во все стороны. Двор был по-прежнему пуст. Алёна высмотрела дверь, ведущую в дом. Дверь находилась на крылечке. Никакого входа в полуподвал она не нашла. Видимо, все жильцы дома шли через эту дверь. Значит, она не может быть заперта. Значит, через нее можно войти и ей…

Алёна оглянулась. Показалось или за углом мелькнуло что-то серое?

Она подождала.

Наверное, показалось.

Для бодрости коснувшись ладонью ствола березы, Алёна поднялась на крыльцо, оглянулась… никого. И потянула дверь.

Та открылась.

«Вот интересно, зачем я сюда иду?» – раздраженно подумала Алёна и вошла в коридор. Запах старого, сырого дерева, залежалых вещей, невыветренной керосиновой гари, прогорклого масла так и ударил в нос. Грязно как, на полу мусор, какой-то пакет валяется рваный… Брр!

Алёна оглянулась было – просто чтобы глотнуть свежего воздуха и какое-то время не дышать, пока глаза не привыкнут к полумраку, и тотчас в панике прикрыла за собой дверь. Не веря глазам, приникла к какой-то щелке. По тропинке между домами быстро, чуть оскальзываясь, шел тот самый человек в сером пальто, черной шапке и черном шарфе, которого Алёна уже видела сегодня в парке! Именно к нему побежала лизаться Сильва, а он раздраженно ринулся прочь.

Теперь понятно, почему он так разозлился. Потому что Алёна оглянулась – и могла обратить внимание на человека, который за ней следил, а он за ней следил, иначе зачем бы потащился в этот богом забытый переулок?!

Нет, конечно, может, и он в этом доме живет, всякое бывает, да что-то верится с трудом.

Вон как осторожно идет, озирается… и приближается именно к тому крыльцу, на которое поднялась Алёна!

У нее пересохло в горле.

И что теперь делать? Доигралась со своим знаменитым любопытством…

А может, ничего страшного? Взять да и выйти ему навстречу и пройти мимо с невозмутимым видом, как ни в чем не бывало. А если он спросит, что вы здесь делаете, ответить: «А вам какое дело?!» И бегом со двора…

Может быть, так и следовало поступить, да вот беда – ноги не слушались. Совпадения перешли из разряда случайностей в разряд каких-то злонамеренностей. А встречать опасность лицом к лицу Алёна Дмитриева не была готова.

Надо закрыть дверь, вот что! Закрыть изнутри, а потом…

А что делать потом?

Да неважно что, поскольку закрыться не удастся. На двери нет ни задвижки, ни крючка, есть только замочная скважина, но без ключа.

Куда бы спрятаться? На коридорном пятачке две двери. На одной, обитой порыжелой, некогда черной, рваной клеенкой с вылезшими из-под нее клочьями ваты, деревянная табличка с написанной химическим карандашом фамилией: «Старков Г. Н.». Табличке на вид лет сто, она уже почернела вся, надпись еле читается, расплылась… Вторая – просто дверь, хлипкая, щелястая, прикрыта неплотно, видно, что за ней ступени, ведущие в подвал… возможно, именно в квартиру, где живет Секлита Георгиевна. Но она на работе… А может, там все же есть какой-нибудь выход, какой-то черный ход, который Алёна с улицы просто не заметила?

Шаги приближались.

Алёна в панике шагнула было к ступенькам, но вдруг поскользнулась на обрывке пластикового пакета и чуть не упала. Пытаясь удержаться, оперлась о дверь с табличкой – и та вдруг раскрылась.

Алёна думала меньше секунды. В следующий миг она уже распахнула дверь, ведущую вниз, в подвал, а сама шмыгнула в квартиру Старкова Г. Н. и бесшумно прикрыла за собой дверь.

Она очутилась не то в коридорчике, не то в кухоньке. Сбоку была вешалка, на которой громоздились всякие вещи: пальто, шубы, плащи, чуть дальше от нее виднелось узкое окошко с подоконником, заставленным банками, наполовину наполненными какой-то белой мутью… В одной банке плавал раскисший бурый овощ, не то огурец, не то помидор, из чего можно было заключить, что это рассол. Под окошком стоял куцый стол с какой-то подозрительной посудой, сбоку – обшарпанный, некогда белый буфетик и грязная газовая плита. На краю плиты почему-то стояла открытая коробочка с чем-то красным. Похоже было на румяна, но Алёна не поверила глазам. Ерунда, при чем тут вообще румяна?!

Она продолжала осматриваться. В это помещение выходили две двери – одна, судя по запаху, вела непосредственно в туалет. Хотя нет, была еще и третья дверь – та, в которую только что вбежала наша перепуганная героиня.

«Странные люди. Что ж они квартиры-то не запирают?!» – мелькнула у Алёны мысль, но именно мелькнула, чиркнула по краю сознания, не задерживаясь, потому что думать было некогда – надо было слушать.

Ей было слышно, как человек в сером пальто осторожно поднялся на крыльцо, вошел и остановился в коридорчике, практически совсем рядом с ней. Алёна налегла телом на дверь, и вовремя – тот человек чуть толкнул ее, проверяя, заперта или нет. Видимо, счел, что заперта, а потому отошел от нее, и вскоре послышался скрип ступенек: он начал осторожно, медленно спускаться по лестнице, ведущей в подвал.

Итак, он попался на удочку распахнутой двери! Сейчас сойдет пониже – и нужно воспользоваться моментом, выскочить вон и бежать, бежать отсюда, куда глаза глядят… то есть, в смысле, в сторону дома, запереться на все замки и засовы и никогда, никогда больше не совать свой любопытный нос никуда, то есть вообще!

Очень может быть, что Алёна так и поступила бы, но в тот миг, когда она взялась за ручку двери, чтобы открыть ее, словно бы что-то дернуло ее за правое плечо… ну да, за то самое, за которым обычно несет караул ангел-хранитель. Очень может быть, что он и дернул. Повинуясь этому сигналу, она бросила взгляд в боковое окошко – узкое, грязное, засиженное мухами, но все же достаточно прозрачное для того, чтобы видеть, что происходит во дворе, – и задохнулась от ужаса: к дому приближался не кто иной, как тот самый парень в короткой черной куртке, которого она видела в своем дворе вчера вечером сидящим на оградке палисадника, потом – сегодня утром выходящим из двора – непосредственно после того, как ей нанес визит некий мастер-наладчик, – и в котором, как ей казалось, она узнала того самого ювелира, который пришел на смену бедному покойнику в мастерскую. Проверить это ей, как мы помним, не удалось, мастерская оказалась закрыта… не потому ли, что мастер увидел, как Алёна к ней приближается? А она всего лишь хотела разобраться…

Ну вот, теперь, кажется, разберутся с ней.

Алёна посмотрела на дверь и, к своему облегчению, увидела, что на ней есть и крючок, и задвижка, и ключ торчит во внутреннем замке. Немедленно эти оборонительные сооружения были приведены в действие. Так или иначе, ювелир в квартиру не зайдет. Теперь осталось решить, как отсюда выбраться. Ну, окна есть, они невысоко, первый этаж… впрочем, в состоянии того ужаса, в каком находилась сейчас Алёна, она не затруднилась бы и из окна какого-нибудь третьего этажа спрыгнуть!

И вдруг ожгло догадкой – просто удивительно, что догадка не явилась раньше. Ведь если дверь в квартиру не заперта, значит, дома кто-то есть! Кто-то сидит там, за облупленной дверью, ведущей в комнату, поджидая, пока глупая любопытная мышь сунется в мышеловку. А ведь она именно это и собиралась сделать!

Алёна снова посмотрела на кухонно-коридорное куцее окошко. Удастся ли в него протиснуться? Эх… окошко не рассчитано на фактурных женщин ростом 172 сантиметра и весом 65 кагэ… вот когда пожалеешь, что нерегулярно посещала тренировки в спортзале и не соблюдала шейпинг-правила: ела не через три часа после окончания тренировки, а значительно раньше, не фрукты-овощи, а кое-что повесомей и покалорийней, никогда не снимала кожу с жареной рыбы и вареной курицы (у автора детективов были свои гастрономические причуды), а также дня не могла прожить без сладкого!

А впрочем, немедленно подумала Алёна, даже если бы она дохудела до предписанных ей 60 килограммов (рост минус 112 – это что-то вроде идеального веса), здешнему окошку и это показалось бы многовато. Вот если бы удалось как-то уменьшиться вдвое… но это вряд ли. Так что попытку бежать через окно придется оставить.

А что делать?! Рискнуть войти в комнату – вдруг каким-то чудом там никого не окажется? Скажем, хозяин вышел в магазин, любезно не заперев дверь…

Тогда надо смыться отсюда поскорей, пока он не вернулся, потому что они с парнем в куртке, да еще с тем, в сером пальто, ворвутся сюда на раз.

Она уже сделала шаг к комнате, как вдруг в коридорную дверь застучали, и знакомый тягучий голос ювелира-монтера etc окликнул:

– Эй, есть кто дома? Вейка, открой! Это я, Серый!

«Так, – подумала Алёна, – не запутаться бы! Тот, кто в черной куртке, – Серый. А который в сером пальто – видимо, Черный?»

И тут же эта дурацкая мысль исчезла под ударом страха:

«Здесь есть какой-то Вейка! Я уже слышала это имя, только не помню где и когда. Но это неважно. Вейка! Сейчас он выйдет и…»

Алёна отпрянула к вешалке и спряталась под грудой одежды, забилась в самый уголок, стараясь не чихнуть от запаха старых, непроветренных вещей.

«Ноги! Наверное, мои ноги торчат, и, когда этот Вейка выйдет, он увидит! И сумка, зараза, вот-вот с плеча свалится!»

– Вейка! – снова раздался голос Серого. – Да ты там спишь, что ли?

И тут наконец загадочный Вейка подал голос. То есть это был не вполне голос, а какой-то рев. И не сразу Алёна догадалась, что слышит храп. Итак, загадочный Вейка спал и храпел во все, как говорится, завертки, что бы ни значило это выражение. Значит, можно рискнуть выскользнуть из-под этого тряпья и…

– Вейка! – надсаживался между тем Серый, и Алёна перепугалась, что он разбудит-таки Вейку, а значит, надо поспешать. Она выбралась из-под одежды и брезгливо передернулась, когда ее пальцы запутались в каких-то волосах – длинных, белых. Оглянулась – сбоку на вешалке висел беловолосый парик, а рядом – тулуп с белесым мехом.

Так… Знакомая одежда, а ее обладатель, видимо, и храпит в соседней комнате.

За дверью – Серый, впереди – этот Вейка со своим ободранным лицом…

«А лицо на нем было железное…»

Алёна оглянулась. Около плиты стояли ободранный веник и металлический совок с острыми граями. Никакого другого оружия под рукой не оказалось – ну, она схватила совок и, держа его перед собой, вошла в комнату.

Первое, что бросилось в глаза, – выцветший гобеленовый коврик на стене: озеро, усеянное огромными белыми кувшинками, лодка посреди них, в лодке, свернувшись клубком, спит русалка, а ее хвост перевешивается через борт. Громоздкий платяной шкаф, облупленный подоконник, стол, заваленный газетами, на столе запыленный ноутбук, в углу какое-то высоченное пыльно-зеленое, разлапистое растение с большими листьями, фикус, что ли. Такой же, но поменьше, громоздится на краю стола, еще один втиснут на самый верх гардероба.

Под ковриком стоял сильно просевший диван с рваной обивкой, а на нем, свернувшись клубком, почти в позе русалки, спал неимоверно длинноногий человек лет сорока со светлыми волосами и бледным, а вовсе не ободранным толстощеким лицом и бровями и ресницами соломенного цвета. Он был одет в серый спортивный костюм, на поджатых ногах – шерстяные носки, а около дивана стояла стояли огромные валенки – размера сорок седьмого, никак не меньше.

Алёна сразу поняла, что спортивный костюм этот вовсе не на помойке найден, а дорогой, очень хорошего качества, какой-то незнакомой марки, не «Adidas» или что-то в этом роде, а какой-то другой фирмы… название начиналось на «S», но не все ли ей равно, в каком костюме ходит в свободное от нападений на людей время этот ряженый? Да, ряженый, правильно сказала Сусанна, и эти румяна в кухне – его. Чтобы рожу свою делать жуткой, людей до полусмерти пугать. Или не всех людей, а только Алёну Дмитриеву? Интересно бы разузнать!

Например, сейчас разбудить его и спросить… Но нет, это уже из серии черного-пречерного юмора.

Да он еще и наркоман, кажется, этот Вейка! На столе упаковка одноразовых шприцев и белая коробка с непонятной надписью: «Вакцина антирабическая культурная концентрированная».

Культурная, главное дело! Так культурненько он от этой вакцины отъезжает, надо полагать!

Алёна аж передернулась брезгливо, и вдруг спящий шевельнулся, начал поворачиваться на спину. Мгновение Алёна смотрела на него, тупо читая полуоткрывшееся название фирмы на груди его спортивной куртки: «Samp…» Дальнейшее было не прочесть. Потом ожгло: да ведь он сейчас проснется! Ее словно ветром вынесло в коридор. Метнулась было к своему довольно омерзительному укрытию под вешалкой, как вдруг услышала голос Серого:

– Кто там?

На один ужасный миг почудилось, что Серый обрел возможность видеть сквозь стены или двери и увидел ее, но тут же она услышала, что шаги Серого звучат глуше, так же как и его голос:

– Эй, ты что здесь делаешь?

Серый встретился с человеком, который шел за Алёной! Сейчас этот человек расскажет Серому, что сюда прошла та самая, замешавшаяся в их тайны… и они вместе… Да если еще проснется Вейка!

Ну нет, ждать этого Алёна не намерена!

Она сунула совок под вешалку, повернула ключ, отдернула задвижку, откинула крючок, метнулась было за порог, но на миг вернулась, схватила с вешалки шубу и парик, смотала их в неаккуратный, громоздкий тюк и кинулась прочь из этого дома.

– Вейка! – надсаживался в подвале Серый. – Иди сюда!

Алёна выскочила на крыльцо, скатилась со ступенек, чуть не упала, ухватилась за ствол березы, чтобы удержаться, немедленно почувствовала себя лучше от этого сочувственного прикосновения и понеслась прочь. Во дворе по-прежнему было пусто.

Она вылетела на Ильинскую и бросилась к трамвайной остановке. По пути на асфальтированном пятачке, уединенно и интеллигентно, стоял зеленый мусорный контейнер с желтой крышкой. Алёна резко затормозила, откинула крышку – ого, оттуда пахнуло совсем неинтеллигентно, однако после пребывания в жилище (слово «квартира» не имело к нему отношения!) с табличкой «Старков Г. И.» на двери Алёну такой ерундой было не пронять! – и с особенным наслаждением запихала туда свою ношу.

Что-то выпало из тюка к ее ногам, какой-то бумажный комок. Другая на ее месте и не глянула бы на него. Ну, надо знать Алёну… Деву, если вы помните. Она никогда ничего не бросала наземь на улицах, а выйдя из троллейбуса или маршрутки, тащила скомканный билетик до ближайшей урны, если ее не было на остановке, причем иной раз ближайшая урна оказывалась на расстоянии нескольких кварталов. Ну и, понятное дело, Алёна подняла этот комок и уже приготовилась бросить его в мусорный контейнер, как вдруг обнаружила, что это скомканная фотография – вернее, снимок, распечатанный на принтере.

Ну разумеется – Алёна развернула ее!

И обнаружила, что это – ее собственное изображение.

Дела давно минувших дней

На первых же репетициях весь тот минимум благоприятного впечатления, которое произвела на нас Серафима Георгиевна, растаял как прошлогодний снег. Мы столкнулись не с бонтонной, воспитанной, хоть и несколько легкомысленной дамою, но с крайне вульгарной, развязной и циничной особой. Она не имела ничего общего ни со сценой, ни с дисциплиной. Понятия о драматическом искусстве у нее не было ни малейшего. Я сразу понял, что она никогда в жизни нигде не играла. Она опаздывала на репетиции на час и даже больше и на все наши замечания капризно отвечала:

– Я не привыкла так рано вставать, мне нужно выспаться, иначе буду плохо выглядеть!

Вообще всем на каждом шагу она дерзила. Порой мне даже казалось, что она задалась целью восстановить против себя всю труппу!

Первую же роль пришлось у нее отнять – она ничего не знала и несла какую-то околесицу на непонятном, косноязычном наречии.

Хотя тембр голоса был очень приятный, волнующий…

Нечего было и думать выпустить ее на сцену! Среди театралов Нижнего был сам губернатор Гриневич – да он разогнал бы труппу, кабы увидал эту «богиню» на сцене!

Вся труппа враз ее возненавидела. А я… я возненавидел себя.

Несмотря на отталкивающие манеры, несмотря на полную, воинствующую бесталанность, она продолжала привлекать меня как женщина. Словно бы все долгие годы верности памяти жены, а потом долгие годы беспорядочных, мимолетных, суетливых связей сейчас норовили отомстить мне. Передо мной появилась та женщина, о которой я тайно мечтал… но я бы перестал себя уважать и снискал бы презрение в глазах дорогих мне людей, если б хотя бы намекнул ей о своем чувстве, если бы дал ему волю…

Мое презрение к Серафиме Георгиевне и к себе самому еще усугубилось, когда стала известна история ее появления в нашем городе.

Тихонов, разумеется, был женат, но жена его была болезненной, замкнутой женщиной, которая почти не показывалась в обществе. Детей у них не было. Инженер не отказывал себе в удовольствии погулять на стороне. С Серафимой Георгиевной он встретился в Петербурге – и сразу потерял голову. Открыто привезти в Нижний, город не слишком-то большой, где все так называемые светские люди друг друга знают, свою содержанку было неудобно: начнутся слухи, сплетни, не миновать семейных осложнений. Скандалов он боялся, вот и решил пристроить свою пассию в театр, в нашу труппу, которую он может посещать в любое время. Притом он снял ей квартиру – известно было даже где: в 1-м Ильинском переулке, недалеко от Новой площади, в укромном уголке, куда мог приходить незамеченным.

Невозможно описать, как были мы все возмущены! Такого издевательства мы не могли снести и твердо решили исключить даму из труппы. Написали соответствующее постановление за всеми нашими подписями – и отправили Тихонову.

Товарищи подзуживали меня лично, в глаза объявить о нашем решении Серафиме Георгиевне.

– Это собьет с нее спесь! – злорадно твердили они.

Но мне равно неприятны были и ее попытки сделаться актрисой спекулянтским путем, и эти подзуживания. Впрочем, в глубине души я знал: если она попросит меня отменить решение труппы, я его отменю. Я просто боялся той власти, которую она имела надо мной, сама о том не ведая.

А может быть, ведая?.. Мысль о том, что она может догадаться о моей страсти, казалась мне страшно унизительной. А я был самолюбив, и не без оснований.

Словом, я и жаждал видеть Серафиму Георгиевну, и дорого бы дал, чтобы никогда более с ней не видеться. Именно поэтому я малодушно отправил Тихонову наше послание и стал не без трепета ждать развязки.

И она не замедлила наступить.

На другое же утро в театр ворвался чрезвычайно рассерженный Тихонов.

– Как вы осмелились исключить такую талантливую актрису?! Да среди вас никто даже сравниться с ней не может! Что вы-то из себя представляете? Гамлет несчастный! – это с особым презрением адресовалось почему-то мне. – Никогда полных сборов не можете сделать! А она бы помогла вашей труппе выкарабкаться! – И снова и снова, и опять и опять, и на все лады: да как вы могли, да что вы сделали, да кто вы такие?!

Я еле сдерживался. Хотелось ответить этому самодуру словами Несчастливцева из «Леса» Островского: «Мы артисты, благородные артисты!» Хотелось добавить своими словами все, что я о нем думаю. Но я не смел – ведь это значило погубить все дело, всех нас, и труппу, и театр.

Тихонов продолжал бушевать:

– Если вы завтра не извинитесь перед Серафимой Георгиевной, если она не примет ваши извинения и не пожелает снова войти в труппу, то можете считать, что правление отказало вам в продлении сезона! Вам придется освободить помещение!

Мы были словно громом поражены. Что делать? Неужели идти к этой ничтожной дамочке с извинениями и снова выпустить ее на сцену, которую она оскверняла своей бездарностью?

Нет, это невозможно. Должен же быть выход!

Но в чем он?!

Надо жаловаться… но кому, кто властен над Тихоновым? Директор Сормовских заводов? Городской голова? Губернатор? Из них театралом был только губернатор Гриневич, но, по слухам, от нашей игры и нашего репертуара он был не в восторге…

Не решив, где искать выход, не закончив репетиции, мы разошлись.

На другой день спектакля не было – в городском собрании назначен был благотворительный вечер с танцами. Чтобы несколько отвлечься и развеяться, я пошел туда.

Наши дни

Лишь мгновение полюбовавшись на свою весьма сосредоточенную физиономию, Алёна снова скомкала снимок и сунула в сумку. И со всех ног припустила вслед трамваю, который в это время как раз подходил к остановке. Проворство она проявила как нельзя более кстати, потому что, вскочив в последнюю дверцу и оглянувшись через окно задней площадки, Алёна увидела, как из известного проходного двора выскочил… человек в сером пальто. Правда, даже на расстоянии было видно, что пальто теперь в грязных пятнах, черного шарфа и в помине нет, да еще человек явственно прихрамывал. Свалился он там со ступенек, что ли? Вот и хорошо, что свалился, жаль только, что поднялся!

Все время, пока трамвай шел до следующий остановки, она внимательно всматривалась в преследователя. Догнать трамвай бегом, при его-то хромоте, у него не имелось никаких шансов. Будет ловить попутку? На этом отрезке пути линия была совершенно прямая, поэтому остающаяся позади Ильинка была Алёне неплохо видна. Вроде не наблюдалось машины, которая притормозила бы, взяла пассажира – и ринулась вслед трамваю. Но это совсем не значило, что такой машины не будет через несколько минут! А потому Алёна поспешно покинула трамвай на ближайшей остановке – Маслякова – и через улицу Новую пробежала до площади Горького, а оттуда свернула мимо почтамта на людную Покровку и пошла к площади Минина, изредка оборачиваясь и, как пишут в шпионских и исторических (о деятельности всяких террористов, мятежников и прочих крамольников) романах, «проверяясь». То ли в самом деле никто за ней не следил, то ли «проверялась» Алёна бездарно, только ничего подозрительного она не обнаружила. С другой стороны, она прекрасно понимала, что сейчас следить за ней нет никакого смысла: рано или поздно все равно придет домой, а ее место жительства, понятное дело, врагам уже хорошо известно. Впрочем, база врагов ей тоже известна, так что они некоторым образом квиты. Кроме того, ей удалось сегодня причинить им некоторый вред. Вдобавок ей известны кое-какие их секреты, в том числе – главный: где находится то, что они ищут. То есть она знает не само место, но хотя бы основные ориентиры. Впрочем, ничего в этих ориентирах не понятно, но все равно – некая информация имеется. Теперь осталось решить, как этой информацией распорядиться, чтобы не последовать за ребятами, которых уже успели убить.

Следовать за ними пока не хотелось бы…

Строго говоря, нужно пойти домой, систематизировать все, что Алёна знала наверняка, что предполагала и до чего додумалась, – и позвонить-таки Льву Иванычу. Однако домой идти страшновато: Алёна откровенно опасалась засады. Утренний визит и слежка показали, что против нее играют довольно решительные ребята. У нее были кое-какие соображения, как проверить наличие засады и отсутствие оной, но тут требовалась посторонняя помощь. Такую помощь могла оказать Сусанна-Сюзанна. Алёна позвонила ей, но соседка сказала, что вернется домой часа через два, не раньше. Итак, предстояло где-то провести эти два часа. Причем в таком месте, где до нее, с позволения сказать, не дотянутся руки противника. Или, как принято выражаться, лапы!

Идеальным и ближайшим укрытием в этом смысле была областная библиотека, в просторечии – «ленинка», куда абы кто войти не может. Нужен читательский билет. Возможно, Алёна не слишком хорошо думала о людях (кстати, приступы активной мизантропии ее порой посещали, приходится это признать!), но она готова была спорить на весь свой грядущий гонорар за не написанный еще романчик, что ни у кого из ее противников такого билета не имелось. Во всяком случае, с собой. А у нее имелся. И не простой, а билет почетного читателя! Этот билет давал некоторые преимущества, например возможность брать с собой сумку, а не сдавать ее в гардероб, право на исполнение заказа без очереди и разрешение уносить домой книжки из читального зала и отдела хранения, и этой льготой Алёна, на которую в почтенных стенах всех без исключения библиотек и музеев нападала неукротимая сонливость, частенько пользовалась. Но сейчас ей нужны были именно стены.

Моя библиотека – моя крепость.

Она сняла пальто в гардеробной, напялила непременные голубые бахилы, выложив за них четыре рубля, и, производя ногами назойливое шуршание, поднялась на второй этаж – в отдел краеведения, где попросила подобрать ей материалы, касающиеся переименования улиц в Нижнем Новгороде.

– А какая конкретно улица вас интересует? – спросила сидевшая у компьютера дама, имевшая очень типичную, просто классическую библиотечную внешность: седенький кукиш на затылке, большие круглые очки с выпуклыми стеклами, невыразительная одежда и усталое интеллигентное лицо.

– Переулок Клитчоглоу.

Дама так высоко подняла брови, что очки съехали на кончик носа:

– Никогда о таком не слышала!

– Ваше счастье, – пробормотала Алёна.

– Что вы говорите? – не поняла библиотекарша.

– Ничего, ничего, я просто так… А можно заказ исполнить срочно? Я готова заплатить… хоть в двойном размере!

– Вам нужны только указания на источники или они сами? – спросила дама. – Если указания, я прямо сейчас по компьютеру найду.

– Лучше они сами. Причем хорошо бы копии заодно сделать.

– Ну тогда, даже при сверхсрочном заказе, вам все равно час придется подождать.

– Час – это ничего, час у меня есть! – обрадовалась Алёна, заплатила за сверхсрочность сто рублей и отправилась куда-нибудь в тихое местечко – пересидеть.

Собственно, в «ленинке» все местечки были тихие: давно прошли те времена, когда здесь клубились толпы народу, в основном студенческого. Теперь народ, и прежде всего студенческий, искал информацию в Интернете и получал ее гораздо быстрей, чем в библиотеке. Появились умники, которые говорили, что «ленинка» вообще стала анахронизмом, ее надо закрыть, а старинное здание бывшего Дворянского института отдать под бизнес-клуб. К счастью, бодливой корове бог рогов не дал, и эти головы умничали пока безрезультатно. Да и информация информации, как известно, рознь, и хотя Алёна очень часто получала ее на просторах Всемирной паутины, сейчас ей нужны были именно библиотечные материалы.

Она села на диванчике в холле второго этажа и достала из сумки небрежно сунутый туда цветной бумажный комок. Свое фото. Развернула его… честно говоря, она здорово надеялась, что там, на остановке, со страху обозналась, перепутала, что ей почудилось и это окажется вовсе не ее фото.

Ничего подобного. «Детективщица Алёна Дмитриева за работой» – так можно было назвать этот снимок, потому что на лице у Алёны запечатлелось выражение ну просто архиазартное!

Где ж она так раззадорилась? И что за зеленое пятно перед ней маячит? А позади… Алёна удивленно пригляделась: позади видны были полки с какими-то коробочками и флакончиками… чего? Духов, что ли?

Ну конечно, вдруг осенило ее, именно духов! Она сфотографирована на фоне витрин магазина «L’Ԑtoile» в «Шоколаде». А зеленое пятно впереди – это плечо долговязой рекламной девицы. Помнится, на ней была зеленая форма.

Рук Алёны на снимке не видно, но можно не сомневаться, что она держит мобильный телефон, которым фотографировала предполагаемую похитительницу своего браслета. А в это время кто-то фотографировал ее. Кто? Зачем?

Зачем – понятно. Чтобы отдать эту фотку ряженому по имени Вейка… Стоп, где-то она слышала это имя, несколько дней назад, как бы вспомнить где, когда и почему… Отдать, стало быть, Вейке, чтобы он ее выслеживал и пугал, с ума сводил.

Зачем?!

Предполагается, чтобы не лезла не в свои дела, в которые она таки лезла. Неужели все дело в записке Константина, перехваченной ею в «Видео»? Нет. Вейка появился в Алёнином дворе раньше, чем она пошла в «Видео» и ненароком обвела вокруг пальца чрезмерно доверчивого Виталия. Значит, каким-то образом она прогневила эту компашку раньше… Уж не тогда ли, когда начала наводить справки насчет браслета? По всей видимости, да. Но они первые начали, подменив браслет! Теперь пусть расплачиваются.

За что?

Неведомо. Все ее предположения – не более чем домыслы. И неизвестно, докопается ли она до истины.

Еще более неизвестно, надо ли вообще докапываться. Расковыряла осиное гнездо – как бы до смерти не зажалили!

Стало тоскливо. А от тоски вдруг просто невыносимо захотелось есть. Алёна спустилась в столовую, которая сейчас была полна народу пришлого, не библиотечного, из близлежащих офисов, и с трудом нашла место в уголке. Едун – видимо, от неизжитого волнения и нервного напряжения – напал какой-то неприличный, совершенно неудержимый. Очередь уже рассосалась, люди наелись и разошлись, а писательница Дмитриева все заедала свои стрессы, кидаясь от борща к десертам, от салатов во второму, а потом к несравненной выпечке.

Долгожданное спокойствие было наконец обретено, однако на смену тревоге пришла неодолимая сонливость. Алёна с трудом добрела до «Зала специалистов», в котором было совершенно пусто, села за самый дальний стол спиной ко входу – и заснула, положив голову на руки. К счастью, никакие – ни вещие, ни пугающие, ни пугающе-вещие – сны ее не тревожили – спала да и спала, пока внутренний будильник, который, как правило, был у нее включен и работал довольно четко, не заставил проснуться.

Прошел ровно час с тех пор, как она отдала заказ. Тайно позевывая, поеживаясь от легкого озноба – в библиотеке было весьма прохладно, а со сна всегда морозит – и не сомневаясь, что вполне могла бы поспать еще полчасика, Алёна вошла в отдел краеведения и немедленно получила ксерокопию, сделанную с газетной страницы.

– Что, это все? – разочарованно спросила она. – Только одна статья?

– Скажите спасибо, что хоть это нашли! – усмехнулась библиотекарша. – Можно сказать, никакой информации по этой улице нет – одно случайное упоминание о переименовании в связи с совершенно бытовыми событиями.

– Спасибо, – растерянно поблагодарила Алёна, взяла листок.

Статья называлась «Закрепление собственности». Торопливо пробежала ее глазами. Недоумевающе подняла брови. Фамилия совершенно незнакомая, а вот инициалы… Всмотрелась в расплывчатую фотографию и огорченно покачала головой.

– Скажите, а я могу на оригинал страницы посмотреть? – повернулась она к библиотекарше.

– А что, что-то не пропечаталось?

– Да вот фото совершенно неразличимое.

– Уверяю вас, в оригинале оно такое же.

– И все же я хотела бы взглянуть. Газета где, в отделе периодики?

– Нет, я им еще не вернула подшивку, она пока у нас. Сейчас принесу.

Любезная библиотекарша притащила большущую картонную папку с газетной подшивкой, на которой было написано: «Нижнегорьковские новости. 1994 год». Положила подшивку на стол, перелистала, открыла. Вот она, статья «Закрепление собственности»!

Фотография и в самом деле была лишь на самую малость лучше копии, так что Алёне не удалось утвердиться в своих предположениях. Она, правда, еще не знала, что именно давали ей эти предположения и вообще давали ли хоть что-нибудь. Может, их следовало принять к сведению. Может быть, следовало просто пожать плечами и перестать думать об этой ерунде.

Алёна поблагодарила библиотекаршу и пошла одеваться. Ну, теперь в «Шоколад».

Она снова посмотрела на свою фотографию. Откуда же все-таки ее запечатлели? Вроде как сверху… похоже, со второго этажа, из какого-то бутика напротив «L’Ԑtoile». Любой прохожий мог это сделать! Облокотился на перила и с рассеянным видом щелкнул мобильником. Конечно, продавец любого из близлежащих магазинчиков мог обратить внимание… А мог и не обратить. Надо на всякий случай их спросить… Что там находится? Стенд с колготками, довольно большой отдел ювелирного магазина «Диамант», рядом бутик дорогущей и очень респектабельной кожаной одежды и два магазинчика бижутерии, в одном из которых работает премилая блондиночка Сюзанна, которая вчера сказала Алёне, что видела ее браслет на руке матери Константина. Перепутала, словом.

Опять путаница с браслетами! Даже надоело, честное слово!

И еще мысль о какой-то путанице мелькнула в Алёниной голове… и это было связано уже не с Сюзанной, а с Сусанной, соседкой…

Да нет, чепуха.

Слишком много чепухи, которая потом оборачивается совсем даже не чепухой.

Надо сосредоточиться. Надо все обдумать. Но сначала – в «Шоколад».

Алёна решила пройтись пешком – проветриться, а чтобы сократить путь, отправилась через проходные дворы… ну да, мало ей было проходных дворов!

Она шла и думала о том, что прочла в статье, найденной в библиотеке, о том, что это не имеет ни к браслетам, ни к убийствам никакого отношения – просто любопытная деталь человеческой психологии. Можно кем-то из своих предков очень гордиться и прославлять его имя. А можно использовать его имя для «закрепления собственности», не более того, даже если это такая препоганая собственность, как некий домишко в переулке Клитчоглоу…

«Да… – усмехнулась Алёна. – Очень может быть, что оговорка того рыжего мальчишки была, как говорится, по Фрейду… нет, кто там у нас занимался проблемами наследственности? Вроде Чарлз Дарвин? Ну, значит, это была оговорка по Дарвину…»

Нет, это, конечно, не имеет отношения к делу… А может, имеет!

Как узнать?

По телефону. Ведь рыжего агента нет под рукой, к тому же она сейчас довольно далеко от «Клеопатры». Сначала, конечно, придется все же звонить в справочную, делать нечего. Чтобы узнать телефон все той же «Клеопатры» и спросить…

Алёна набрала 009 и пошла дальше, прижимая трубку к уху.

Занято, занято, длинные гудки, гудки безответные, ждите соединения с телефонисткой, ждите соединения, ждите-ждите-ждите…

Стоп! Да у нее же где-то должна быть дисконтная карта этой «Клеопатры», вдруг вспомнила Алёна.

Выключила телефон и принялась рыться в сумке. Этих дисконтных карт набралось – ужас какой-то. Главное, половиной из них она не пользуется. К примеру, когда покупала свой воистину роковой браслет, ее точно не предъявляла, а значит, и скидки никакой не имела.

Еще один вопрос к продавщицам «Клеопатры»! Но этот вопрос она уж точно не задаст – что с возу упало, то пропало.

Карты не нашлось. Может быть, она дома… Но домой идти еще рано. Сусанна еще не вернулась.

Ладно, позвонит потом, попозже.

Дела давно минувших дней

Снимая пальто в гардеробной собрания, я увидел на верхней площадке Тихонова во фраке. Он явно кого-то ждал.

Вдруг до меня донесся аромат духов, показавшийся мне знакомым. Все нервы мои взволновались.

Даже не видя, я почувствовал: рядом Серафима Георгиевна.

Стыдясь самого себя, раздираемый двумя страстями, желанием и ненавистью, я смотрел, как наша «премьерша», сбросив на руки гардеробщика меховое, на черно-бурой лисе манто, прошла мимо (сделав вид, что не замечает, а может быть, и впрямь не заметив меня, как существо слишком для нее ничтожное!) прямо к Тихонову, а он расцеловал ей руки и повел в зал.

Я медленно поднимался по лестнице. Мне было страшно увидеть этого человека, которого я ненавидел всем своим существом. Ненавидел за то унижение, которому он нас подверг, а еще за то, что Серафима Георгиевна была его содержанкой, что он в любое время мог обнять ее, поцеловать, владеть ее телом, о котором я грезил вот уже которую ночь, как безумец…

В эту минуту грянула музыка. Танцы начались.

«Ничего себе, развеялся! – мрачно подумал я. – Ничего себе, отвлекся! Иди-ка ты домой!»

Это было самым разумным. Если бы я так сделал, я бы, может быть, никогда ничего не узнал… все шло бы своим чередом… мы как-нибудь да избавились бы от Серафимы Георгиевны, даже ценой обращения к высшим городским и губернским чинам… неведомо, как бы потом сложилась ее судьба… да и я не сидел бы сейчас в смертельном этом провале, если бы ушел тогда… но какое-то мучительное отчаяние влекло меня непременно войти в зал и посмотреть, как они танцуют с Тихоновым.

Я вошел. Посмотрел.

Смирения моего как не бывало. Сейчас я жаждал скандала!

Как он может так ее обнимать! Как она может так на него смотреть!

Я выскочил в пустое фойе, понимая, что остатки моей сдержанности сейчас улетучатся и я устрою что-то страшное.

Но, словно нарочно, эта пара вышла следом и приблизилась ко мне.

– Ах, Никита Львович! – пропела Серафима Георгиевна своим волнующим, чуть капризным голоском, от которого у меня кожа мурашками пошла. – Мой зоил! – И она расхохоталась. – Мой гонитель! Наш нежный Гамлет! – И повернулась к Тихонову с обольстительной улыбкой: – Скажите же ему, Вениамин Федорович, что он плохой!

Тот накинулся на меня, как дрессированный зверь.

– Вы запомнили, что я вам говорил? – ледяным голосом изрек он. – Или Серафима Георгиевна снова в вашей труппе, или я всех вас вышвырну вон!

Я был вне себя от унижения. Никто и никогда еще не доказывал мне так явно, что я – отщепенец…

Да, если не говорить о знаменитостях, о выдающихся талантах с громким именем, то можно утверждать, что в глазах большинства так называемого высшего общества, а тем паче обывателей, человек, посвятивший себя сцене, стоял на низшей ступени падения.

Конечно, в Петрозаводске было все иначе, но там нам покровительствовала сама губернаторша. Может быть, это был единственный город в России, где актеры пользовались таким уважением. А здесь… и везде…

Разве можно пригласить «отщепенца» в приличный, «благородный» семейный дом? Никогда. Вот в ресторан позовут, чтобы развлечь и потешить комическим рассказом какого-нибудь кутилу-барина или самодура-купца. И каким снисходительно-оскорбительным тоном говорит с актером эта сволочь!

Постучит извозчик кнутовищем в окно комнатки, где ютятся актеры, и крикнет: «Эй! Кто там есть? Двух актерок господа на вокзал требуют!»

Бывали, впрочем, случаи, когда артисты более или менее популярные приглашались на какую-нибудь вечеринку, но не как равноправные граждане, не как гости, а как клоуны, развлекатели.

Конечно, и среди нашей братии были люди, заслуживающие порицания и презрения. Это те ничтожные людишки и горькие пьяницы, которых Островский вывел в образах Шмаги, Робинзона и Аркашки. Женщины, которые попадали на сцену так, как Серафима Георгиевна. Выскочки, которые получали ведущие роли благодаря влиятельным покровителям, безжалостно затирая подлинные таланты.

Но большинство актеров были иными! Большинство было истинными служителями искусства! Они терпели голод, холод, унижения, высылку из городов, оскорбительное отношение «общества», иногда полную нищету – и все во имя искусства.

Именно их не мог я сейчас отдать на поругание Тихонову и его подлой содержанке. Да я и сам стал бы таким же подлым, если бы позволил этой страсти возобладать над чувством товарищества и самоуважением!

– Ты мерзавец! Ты мерзавец! – вскричал я. – Ты вышвырнешь нас вон? Нет, это я сейчас швырну тебя с лестницы вместе со всеми твоими чинами, званиями и вместе с твоей содержанкой! Не бывать ей в нашей труппе! Не будет того! Ты слышишь, негодяй?!

У меня смерклось в глазах, и все окружающее доходило до меня, словно бледные пятна, вдруг выступающие из тьмы. Звуки расплывались и дрожали в ушах.

Вот я увидел побледневшее лицо Тихонова, услышал его испуганный, дрожащий голос:

– Да что вы, Никита Львович, успокойтесь, ради всего святого!

Но я не унимался.

– Тише, тише! – твердил Тихонов, явно перепуганный скандалом, который я ему закатил. – Опомнитесь! Выпейте воды! Мы все уладим!

– Я тебя убью… – прохрипел я, делая руками какие-то пассы, может быть, ища горло этого негодяя, но вдруг хлесткая пощечина ожгла мне лицо. В глазах прояснилось, и прямо перед собой я увидел глаза Серафимы Георгиевны. Так это она дала мне пощечину!

– Прекратите истерику, немедленно, – прошипела она. – Иначе я вам глаза выцарапаю. А вы, Вениамин Федорович, перестаньте дрожать, возьмите его под руку, ведите вот сюда, под лестницу… сейчас весь народ на шум сбежится!

Они подхватили меня под руки, но я еще упирался.

– Василий! – крикнула Серафима Георгиевна, поворачиваясь. – Помоги!

Я решил, что она зовет служителя, попытался вырваться, но чьи-то сильные руки так стиснули меня, что я не мог ни вздохнуть, ни охнуть.

– Да, перестарались вы сволочь изображать, Вениамин Федорович, – сказал знакомый голос. – Вышло, что вы актер куда как лучше Серафимы. Говорил я вам, что с этой вашей выдумки ничего не выйдет! А вы за свое… Да ладно тебе брыкаться, Никита, опомнись да взгляни на меня!

Я кое-как разомкнул судорожные веки.

Лицо немолодого, седого человека в черной инженерской тужурке показалось мне знакомым.

Я присмотрелся…

Это был Васильев. Василий Васильев, актер из петрозаводской труппы! Мы не виделись двадцать лет…

Наши дни

Хоть и существует некое почти непреложное правило, согласно которому, если хочешь в старой части Нижнего Горького пойти напрямик и сократить путь, то непременно удлинишь себе дорогу, ибо понятия «напрямик» здесь, в этом городе, который строился исключительно по произволу воображения, просто не существует. Все же нет правил без исключений, а потому Алёне удалось дойти до «Шоколада» от библиотеки почти напрямик и всего лишь за какие-то четверть часа. Однако она почему-то не вошла в главную дверь, которая находилась почти рядом с «L’Ԑtoile», а обогнула здание с другой стороны и вошла сначала в «Спар», расположенный на нижнем этаже. События последнего времени волей-неволей заставляли осторожничать. Вообще, строго говоря, если уж играть по навязанным правилам, Алёне следовало зайти домой и переодеться во что-нибудь другое, в чем ее еще не видели. И не для того чтобы продемонстрировать свои зимние наряды, а чтобы сбить со следа слежку. Но в том-то и беда, что около дома, а может, и около квартиры, не исключено, ждут лихие люди, и попасть туда безопасно можно только очень хитрым способом, а для этого ей нужна Сусанна, которая будет дома не раньше чем через полчаса.

Придется идти как есть… Но неохота, ой, как неохота!

Может, конечно, она уже просто пуганая ворона, которая дует на молоко, а может быть, понятие интуиции не просто так возникло в головах умных людей еще во времена Платона и позднейших эпикурейцев, хотя и называлось тогда несколько иначе, как-то там по-гречески, а как – Алёна не помнит, да и не играет это сейчас никакой роли…

Она прошлась по огромному «Спару». Как назло, навстречу не попалось никакой знакомой, с которой можно было бы предложить на несколько минут поменяться одеждой. Какова будет реакция этой гипотетической знакомой на такое предложение, Алёна предпочитала не думать. Не обнаружилось также скучающего продавца, у которого можно было бы взять напрокат форменную робу, спрятав свое пальто в шкафчике для сумок. Такие вещи обычно легко делаются только в детективных романах, а если хочешь быстро замаскироваться в реальности, оказывается, это не столь и просто. Конечно, можно было мгновенно купить новое пальто, с Алёны вполне сталась бы такая авантюра, тем паче что банковская карта имелась в наличии, однако вот беда: все отделы верхней одежды находились на втором и на третьем этажах «Шоколада», туда незамеченной не проскользнешь.

Ну что же, значит, придется идти в разведку без маскхалата.

Чувствуя себя так, словно на лбу у нее уже пляшет светящаяся точка оптического прицела, Алёна поднялась на эскалаторе и прошла по нижнему залу «Шоколада» в «L’Ԑtoile». Рекламной девицы, к сожалению, на прежнем месте не было, то есть даже в окоп не спрячешься.

Совершенно верно, прикинула Алёна, вот здесь она стояла, когда ее снимали. Кстати, это легко можно было сделать также и с площадки эскалатора. Круг подозреваемых расширяется.

Со вздохом Алёна поднялась на второй этаж и принялась прохаживаться по магазинчикам, делая вид, будто обуреваема желанием что-нибудь купить. Постепенно она продвигалась к тем отделам, откуда ее реально можно было сфотографировать, примерялась, проверялась, и вот что выяснилось: ни из мехового, ни из чулочного магазинчиков, ни из первого бутика бижутерии этого сделать нельзя. Так или иначе – фотографу предстояло подойти к перилам и встать именно перед прилавком того маленького и очаровательного бутика, где Алёна позавчера покупала украшение для Зои у продавщицы по имени Сюзанна.

Ну уж внимательная Сюзанна-то точно заметила бы такого фотографа! Может быть, сумеет его описать?

Алёна подошла к отделу и разочарованно вздохнула. Сегодня там работала другая девушка – высокая, худая брюнетка лет тридцати пяти с длинными черными волосами, похожая на испанку. Наверное, у Сюзанны выходной. А может быть, она уволилась? Надо спросить.

Алёна подошла к отделу бижутерии.

– Здра… – начала было она и запнулась, уставившись на бейджик на платье продавщицы. На бейджике было написано – «Сюзанна».

– Да, слушаю вас, – улыбнулась брюнетка.

– Э… скажите, а это ваш бейджик? – растерянно спросила Алёна.

– Ну да, а что такое? Имя редкое? Ну, меня вот так назвали. Вы знаете такой телеспектакль театра Сатиры – «Безумный день, или Женитьба Фигаро»?

– Конечно! Обожаю его! Там еще Андрей Миронов играл Фигаро, а Александр Ширвиндт – Альмавиву. И Вера Васильева там, и Татьяна Пельцер, и вообще потрясающий был состав.

– Ну вот, – словоохотливо рассказывала брюнетка, – помните, там такая Сюзанна, невеста Фигаро, из-за нее граф Альмавива с ума сходит? Ее Нина Корниенко играла?

– Само собой, помню.

– Моя мама, когда была мной беременна, все время этот спектакль смотрела, – продолжала продавщица. – И просто влюбилась в эту Сюзанну. Потому меня так и назвала.

– Очень стильное имя, – сказала Алёна. – Мою соседку зовут Сусанна, но мы договорились, что теперь я ее буду называть только Сюзанной.

– Сусанна! – с ужасом повторила продавщица. – Да я бы маме не простила, если бы она меня так толсто назвала!

– Вообще это мысль, – серьезно сказала Алёна, вспоминая, что соседка говорила то же самое. – Даже тема для психолого-физиологического исследования – влияние имени на комплекцию человека. А скажите, Сюзанна, позавчера ваша тезка работала, что ли?

– Почему это? – удивилась Сюзанна.

– Потому что тут стояла совершенно другая девушка, светловолосая, но у нее был бейджик с вашим именем.

– Да просто у меня выходной был, – пояснила Сюзанна. – А когда у меня выходной, какая-нибудь девушка из этого отдела, – она махнула рукой в сторону «Диаманта», – меня заменяет. У нас хозяин-то общий, разница только в том, что в «Диаманте» продают только драгметаллы, а у меня в «Бижу» – красивую бижутерию. Ну а они же не могут свой бейджик надеть, там марка магазина, поэтому они берут мой, чтобы видно было – магазин «Бижу», а на имя продавщицы ну кто внимание обращает?

– Я обратила, – сказала Алёна. – И моя соседка обратила. Мы заговорили о вашем имени, она говорит, что Сюзанна – такая стильная брюнеточка. Я тогда мимо ушей это пропустила, думала, она перепутала, а оказывается, вас заменяли!

Она оглянулась на отдел «Диаманта». За прилавком стояли респектабельный молодой человек со значительным лицом и очень пикантная, почти наголо стриженная рыжая девушка – продавцы.

– Скажите, а как зовут ту хорошенькую блондинку, которая вас заменяла позавчера? – спросила Алёна.

– А что такое? – забеспокоилась Сюзанна. – У вас к ней какие-то претензии? Какой-то вопрос?

Вопрос у Алёны был только один: не обратила ли блондинка внимания на некоего человека, который стоял как раз против ее прилавка и фотографировал находившуюся внизу писательницу Дмитриеву. Но стоит ли об этом говорить Сюзанне? Пожалуй, нет.

– О, ерунда, – усмехнулась Алёна, на ходу моделируя сюжет, что, сами понимаете, было для нее раз плюнуть. – Она ходит на шейпинг в спортзал в «Востоке», я хотела узнать тамошнее расписание…

– Ага, понятно, – кивнула Сюзанна и окликнула строго молодого человека: – Володя, кто меня позавчера заменял, Маша или Имка?

– Има, – важно отозвался он. – А что, какие-то претензии?

– Да нет, – хихикнула Сюзанна. – Просто Имка тут даме мозги парила насчет какого-то шейпинг-зала…

– Мозги парить – это она может, – вздохнул Володя.

– Има? – изумилась Алёна. – Ну и ну! Ну и имена тут у вас! Как на подбор! Была такая знаменитая перуанская певица – Има Сумак. Потрясающий диапазон голоса, мгновенные переходы от самых низких к самым высоким, про нее даже писали, что она может брать нечеловеческие ноты. Мои родители ее очень любили, у нас были пластинки с ее записями. Когда я в детстве этот голос слышала, я даже боялась, так это было странно и необыкновенно. Правда что нечеловечески.

– Точно, Имка нам что-то вкручивала про то, почему ее так назвали! – хихикнула Сюзанна. – Только мы не поверили.

– Почему не поверили? Ее мать тоже вполне могла слышать эту певицу, она была когда-то необыкновенно популярна в Союзе… Вас же назвали Сюзанной, почему ее не могли назвать Имой?

– Да ей вообще верить нельзя! – отмахнулась Сюзанна. – Имка такая вруша, это что-то страшное! То есть врет просто из любви к искусству. К примеру, вечно говорила, что видела моего мужа то там, то там, то в Макдоналдсе, хотя у него гастрит, какой ему Макдоналдс, то на Покровке в рабочее время, то на вокзале… Я сначала слушала, даже какие-то отношения с мужем выясняла, а потом однажды она говорит: видела твоего только что внизу в «Спаре»! А он в это время в командировке был в Чехии. Представляете? Ну, я и перестала ее слушать. Теперь врет, что нашла себе какого-то иностранца, что замуж за него вышла… ну, может, за гастарбайтера только и выйдет! И ни в какой шейпинг-зал она сроду не ходила, она скупая до жути, лучше задавится, чем лишнюю копейку истратит. Нормально одевается только потому, что у нас в фирме с этим строго. Будешь ходить как одяжка – гуляй отсюда! Я один раз была у нее дома – ну просто нищета, хотя очень хорошая квартира на Сусловой. Она у меня фикус выпросила, она фикусы обожает, а у нас тесно, девать старый фикус некуда – мы с мужем ей огроменную кадку домой привезли, дотащили до квартиры, и она нам хоть бы чаю предложила! Принесли – и спасибо, и идите себе.

Какая-то мысль мелькнула… Поймать ее Алёна не успела, но стало вдруг зябко и не по себе.

Вот глупости. С чего бы вдруг?

– Спасибо, – рассеянно кивнула Алёна.

– Да не за что, приходите, – улыбнулась Сюзанна.

Алёна ступила на эскалатор и поехала вниз.

Забавно, конечно. То есть забавно до невозможности! Значит, продавщица с диковинным именем Има могла спокойно наврать про такой же, как у Алёны, браслет на руке Анны Алексеевны? Ну, тогда искать ее и спрашивать о каком-то человеке, который фотографировал Алёну, совершенно бессмысленно: не отличишь потом вранье от правды.

А зачем ей врать?

Ну сказали же тебе – из любви к искусству!

Что ж, бывает…

Алёна посмотрела на часы. Ого! Вообще-то пора и в сторону дома направляться.

Позвонила Сусанне. Та уже вернулась. Немножко удивилась, услышав просьбу, но обещала все выполнить в точности прямо сейчас.

Так, нужно пять минут, чтобы дойти до дому. Тем, на чью помощь Алёна надеется, тоже нужно примерно столько времени.

Она пустилась чуть ли не бегом: очень хотелось посмотреть, как прибудет кавалерия!

Кавалерия не подкачала: Алёна еще только переходила дорогу от «Спара» к своему дому, как мимо промчалась милицейская машина и свернула во двор.

Алёна чуть замедлила шаги: пусть ребята наведут порядок, а она должна явиться ну просто как ни в чем не бывало.

У въезда во двор стояла белая машина с трафаретом «Нового такси». Алёна прошла мимо, как вдруг дверца распахнулась:

– Алёна Дмитриева! Здравствуйте! Я вас в этом пальто еле узнал!

Вот те на! Знакомая темноглазая физиономия. И Алёна Дмитриева, главное…

– Здравствуйте, – сухо проговорила она. – А откуда вам известно, как меня зовут? И мой адрес?

– Ну как же! – засмеялся таксист. – Как же! Вы столько раз такси заказывали в нашей фирме…

Алёна зябко передернула плечами, стараясь не выдать, как ей не по себе.

Интересно… Она никогда, ни разу не называла свой псевдоним, заказывая машину. В «Новом такси» ее могли знать только как Елену Дмитриевну Ярушкину, про Алёну Дмитриеву там никто и слыхом не слыхивал, в смысле, никто не предполагал, что это она – писательница Алёна Дмитриева. Насчет своей мировой славы она не обольщалась, тем более насчет популярности среди мужчин. Так что… интересная осведомленность…

– Ну и что вы здесь делаете? По вызову приехали?

– Нет, – сказал водитель смущенно. – Я к вам.

– Да я вроде не заказывала машину.

– Я… знаю. Я не как таксист приехал.

– А как кто? Как киллер?

Он вытаращил глаза:

– Господи! Это почему? Киллер! Скажете тоже!

– Это цитата, – вывернулась Алёна. – Из одной книжки. Шутка.

– Понятно, – протянул таксист, захлопывая дверцу и делая шаг к Алёне.

Она попятилась.

– Погодите. Вы что, боитесь меня?

– А что, должна? – с самым независимым видом поинтересовалась Алёна, продолжая тихонько пятиться во двор.

Там, во дворе, ее милиция, и она ее бережет. Или обязана это делать. Возможно, у нее паранойя, у детективщицы Дмитриевой, но у кого бы не возникло паранойи после событий последних дней?

– Не знаю… то есть меня точно не должны, – ответил водитель. – Меня, кстати, зовут Шш… То есть Александр. Будем знакомы?

– Будем, – холодно отозвалась Алёна, вспоминая Дракончега, которого тоже звали Александром и которого у нее в мыслях не было уже больше суток. Хм… раньше ей так нравилась невесть кому принадлежащая фраза: «Если ты когда-нибудь оставишь меня, оставь меня под дождем, чтобы я не плакала в одиночестве!» Но в данной ситуации дождя не понадобилось. Оказывается, интенсивное расследование и всяческий бег с препятствиями позволяют практически забыть любовные страдания! Интересно, это уже то, что называется сублимация, или еще нет?

– А по отчеству вас как?

– Викторович, – растерянно сообщил таксист. – А вы хотите меня по имени-отчеству называть? Меня так никто не зовет, даже на работе. Александром, кстати, тоже. Все просто Шшш… – Он запнулся и покраснел.

– Просто Шуриком, что ли? – усмехнулась Алёна. – Нет, простите, к такой короткости я не готова. Давайте уж лучше по имени-отчеству. Вы приехали-то зачем, Александр Викторович? Просто представиться, что ли?

– Не просто! – сказал он решительно. – Совсем даже не просто. Я сегодня вечером свободен. А вы что… что сегодня вечером делаете?

Алёна глянула изумленно:

– Дома сижу.

– А может… – Он очень напоминал господина Простакова, потому что говорил, от робости запинаясь. – М-м… может, сходим куда-нибудь? В бар? Или в это… в пи…

– В пивную? – ехидно уточнила Алёна. – Пиво ненавижу, извините.

– Я тоже! – почему-то обрадовался Александр Викторович. – Но ведь «Зергут» – это пивной ресторан, а вы там были с компанией.

Алёна чуть подняла брови. Занятный мужичок… Откуда он это может знать, ну вот откуда? Вчера при нем она всего лишь приехала к «Зергуту» и через пять минут покинула его. Нет, все же хорошо, что во дворе стоит милицейская машина!

– Я была на дне рождения подруги, – сказала Алёна, изо всех сил стараясь не показывать, как же ей не по себе. – Пива ни глотка не пили. Впрочем, это к делу не относится. Сегодняшний вечер я намеревалась дома провести, так что извините, Александр Викторович…

– Дома? – улыбнулся он неунывающе. – А может, я… ну, зайду? Сбегаю за тортиком, ну, за шампанским… Может, посидим, поговорим?

– Не может, извините. У меня другие планы. А шампанское я терпеть не могу. Я… жду гостя.

– Небось стриптизера своего? – нахмурился Александр Викторович. – За которым вчера по глухим переулкам гонялись? И с чем он к вам придет? С самогонкой, что ли? Пиво не пьете, шампанское тоже… Ну-ну, как угодно!

И, резко повернувшись, бросился чуть не бегом к выходу из двора.

Алёна пожала плечами.

Батюшки! Какие чувства, обалдеть! Ну прямо нижнегорьковский Отелло!

Позади вдруг раздалось деликатное покашливание. Алёна обернулась – милиционер в бронежилете стоял рядом и улыбался.

– Чтой-то, – спросил он совершенно по-нижнегорьковски, – меня водила испугался? Я ж не из ДПС!

У Алёны были свои соображения насчет того, почему «водила» испугался милиционера, но она как представила, сколько времени уйдет на попытки убедить, что она говорит правду, только правду и ничего, кроме правды, а потом ей все равно не поверят, и не стала углубляться в детали. Только снова плечами пожала:

– Да он вообще чудной какой-то. Здравствуйте, Петр.

Охранник был знакомый. Все в отделе охраны Советского района были с Алёной Дмитриевой хорошо знакомы. По своей гениальной рассеянности она частенько забывала вовремя отключить сигнализацию. И пару раз даже спасла себе благодаря этой рассеянности жизнь…

Сначала на нее в охране злились и даже штрафы выписывали, а потом привыкли и стали воспринимать как некое неизбежное зло. А поскольку это самое «зло» было очень обаятельным, симпатичным, даже, можно сказать, красивым, все его, в смысле, зла, и ее, в смысле, Алёны, промахи воспринимались снисходительно и вполне галантно.

– Здрасьте, Елена Дмитриевна, – приложил руку к козырьку Петр. – Вы только возвращаетесь домой? Вовремя. А то у вас не то попытка вскрытия, не то еще что.

Ну, само собой разумеется, Алёна очень натурально изобразила весь джентльменский набор чувств, каковые испытывает человек, чью квартиру, очень возможно, пытались вскрыть неизвестные злоумышленники. Она даже поделилась своей тревогой с соседкой Сусанной, которая совершенно случайно оказалась на первом этаже. Сусанна так встревожилась, так запереживала, что никто, будь он даже самим мистером Шерлоком Холмсом и его братом Майкрофтом в одном лице, не догадался бы, что это она сама буквально пять минут назад подошла к Алёниной двери и изо всей силы дернула ее. Дверь – вторая, выходившая в коридор, – к косяку прилегала неплотно, а потому послушно задергалась. Немедленно на пульт прошел сигнал… а поскольку звонка от хозяйки квартиры с просьбой о снятии с охраны не поступило, по тревоге выехали оперативники.

Вместе с Алёной они поднялись наверх и вошли в квартиру. Все ее уголки были обследованы. Затем точно так же тщательно были обследованы все укромные углы подъезда и проверен запор на чердачной двери. Получалось, что нигде злодеи не притаились, а сигнал о вскрытии прошел, повинуясь некоему глюку в охранной программе.

– Ужасно жаль, что вас напрасно потревожили, – вздохнула Алёна, выпроваживая своих защитников.

Ей в самом деле было жаль и почти стыдно, но, как говорится, жизнь дороже!

– В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть, – философски обобщил Петр, вслед за чем охранники простились со своей подопечной и отбыли восвояси.

– Сюзанна, дорогая, спасибо вам огромное, – конспиративным шепотом выдохнула Алёна.

– Да пожалуйста, конечно, – закивала соседка, – но зачем вам это было нужно? Вы чего-то опасались?

– Да. Вы сегодня утром, когда домой возвращались, никакой знакомой физиономии не заметили?

– Заметила! – так и ахнула Сусанна. – Мне кажется, навстречу шел тот самый парень, который вчера вечером сидел на заборчике. Помните, я ему еще замечание сделала? Я подумала: с кем это он в нашем доме интрижку завел, у кого ночевал? И еще подумала, – хихикнула соседка, – что ведь у нас решительно не с кем интрижки-то заводить, все такие скучные и почтенные особы, кроме вас, вот разве что с вами романы крутить, но он же не имел к вам отношения, верно, Алёна?

– Да как сказать, – протянула наша героиня, польщенная комплиментом. – Он за мной следил, но вовсе не с романическими целями. Помните, вчера мы еще одну рожу тут видели, всю такую багровую, с белыми патлами, в шубе?

– О, еще бы не помнить! – поежилась Сусанна. – Эта рожа мне приснилась, я прямо в холодном поту проснулась ни свет ни заря!

– Понимаю, – покивала Алёна. – Так вот – это все одна компания, и этого отвратительного типа я тоже опасаюсь.

– А девушка? – спросила Сусанна. – Она тоже из них?

– Какая девушка? – насторожилась Алёна.

– Понимаете, – начала Сусанна нерешительно, – когда я входила, он выходил, и я подумала о том, о чем вам сказала, то повернула голову и увидела: он подходит к какой-то девушке. И она так взволнованно спросила: «Ну что?» Но я больше ничего не слышала. Просто подумала, что, конечно, насчет романа ошиблась.

– Как, как она выглядела? – начала от волнения заикаться Алёна. – Вы ее разглядели?

Сусанна озадаченно пожала плечами:

– Ничего не видела, потому что он ее загораживал. Голос слышала – нервный такой, злой, она прямо рявкнула: «Ну что?!» Понимаете, я ее просто краем глаза видела, я же не знала, что ее нужно рассмотреть и запомнить!

– Конечно, конечно, – уныло вздохнула Алёна. – Хоть цвет волос заметили?

– Ой, нет! У нее такая шапочка была на лоб надвинутая… черненькая… может, она и сама брюнетка, но точно не скажу, что-то там такое на ее пальтишко падало, то ли шарфик белый, то ли длинная прядь волос… так что, может, блондинка.

– А пальтишко какое?

– Черное! То есть темно-синее… Не помню!

– Понятно… – вдохнула Алёна. – Конечно, кто же знал, что на нее надо в оба смотреть…

Дела давно минувших дней

– Я так мечтал приехать к вам в Вытегру! – рассказывал Васильев некоторое время спустя, когда мы пришли в мою квартиру, выпили вина и я немного успокоился. – Что и говорить, Петрозаводск куда больше Вытегры, жизнь там привольней, но это была жизнь в неволе. Что такое ссылка? Та же тюрьма, только камера побольше. А в Вытегру я бы приехал свободным человеком! Но не удалось. Мне дали новый срок – на сей раз за уголовное преступление.

– Уголовное? – не поверил я своим ушам. – Да нет, не может быть! Что же ты сделал?!

– Почему ты спрашиваешь? – удивился Васильев. – Ты забыл?

– Что именно я забыл? – не понял я.

– Ну, то, о чем я тебе сообщил.

– Ты мне ничего не сообщал. Полгода, спустя которые ты собирался к нам присоединиться, миновали, вы с женой не приехали – ну мы и решили, что вы изменили планы, решили не идти по скользкой и трудной актерской стезе, а сообщить об этом стесняетесь. И решили вам не докучать.

– Ничего не понимаю, – недоумевающе пробормотал он. – Но ведь Лиза писала моей жене, рассказывала о вашей жизни… она писала, что ты до сих пор не можешь оправиться после удара, хочешь забыть все, что связано с Петрозаводском…

– Лиза писала? – тупо переспросил я. – Я не могу оправиться после удара? Какого?! Что случилось?!

Васильев отвел глаза.

– Я говорю об убийстве Эльвиры Михайловны. Это произошло спустя месяц после отъезда Лизы из Петрозаводска.

Несколько мгновений прошло в молчании. Эта весть была слишком невероятной, чтобы проникнуть в мое сознание сразу. Само собой, я мог предполагать, что женщины, которую я так пылко любил, нет уже в живых, ведь прошло двадцать лет, но подумать, что она могла быть убита…

На мгновение мне показалось, что я сам убит… двадцать лет назад.

– Расскажи, – попросил я мертвым голосом, сам удивляясь его безжизненности.

Вот что рассказал Васильев.

Через месяц после того, как Лиза покинула родные места, чтобы присоединиться ко мне и разделить мою нелегкую и неверную судьбу, в Петрозаводск вернулся Раймо Турккила. Вызвал его Яаскеляйнен. Почему – неведомо. Однако первым делом Раймо поспешил в дом, где жила Синикки. Старуха, у которой квартировала Синикки с ребенком, рассказала, что Раймо ворвался как сумасшедший, с безумными глазами, и первым делом спросил у Синикки, где Сампо. Тут старуха уверилась, что Раймо и вовсе повредился в рассудке, потому что – это ведь даже малому ребенку известно! – Сампо – это чудесная, волшебная мельница из старинных карельских и финских сказаний. Старуха Лоухи, хозяйка Похъёлы, у которой похитили Сампо, обратилась железной птицей, настигла похитителей и сбросила Сампо в море. Вот у кого должен был Раймо спрашивать, где Сампо! У старухи Лоухи! А он заявился к бедняжке Синикки…

Старуха была любопытна, а после такого вопроса любопытство ее вовсе разгорелось. Она припала к дверной щели и принялась подслушивать и подсматривать.

Она поняла, что Синикки испугалась ярости Раймо, но отказалась отвечать. Тогда он наклонился над спящим ребенком и положил пальцы на его горло, пригрозив, что задушит его, если Синикки не скажет, где Сампо.

Она упала на колени и стала умолять пощадить сына. Но Раймо был неумолим. Тогда Синикки что-то сказала – так тихо, сквозь слезы, что старуха ничего не поняла. Мгновение Раймо с ненавистью смотрел на нее, потом выхватил из кармана нож и перерезал ей горло одним умелым и ловким движением. Затем выхватил из колыбели сына, прикрыл его полой своей куртки и выскочил вон, отшвырнув со своего пути окаменелую от страха старуху. Кажется, он ее даже не заметил, не то, конечно, и ее убил бы, клялась она.

До смерти напуганная, она забилась в угол, не в силах ни полицию позвать, ни подойти к Синикки… хотя ей, бедняжке, уже ничем нельзя было помочь.

После этого Раймо побежал к Яаскеляйнену и отдал ему ребенка. Затем снова куда-то убежал, хотя хозяин гостиницы пытался его остановить. Раймо ворвался в театр, как раз когда там шла репетиция, бросился к Эльвире Михайловне, которая, как обычно, сидела в первом ряду партера, и о чем-то спросил ее по-фински. Никто ничего не понял, потому что языка никто не знал, однако Васильеву почудилось, будто слово «Сампо» прозвучало и теперь.

В зрительном зале царил полумрак, однако даже при этом неверном свете было видно, как побледнела Эльвира Михайловна. Никто не слышал, о чем шел быстрый разговор с Раймо, но вдруг она вскочила и с яростью крикнула по-русски:

– А вот этого я тебе никогда не скажу!

В ту же минуту Раймо ударил ее ножом в сердце и кинулся бежать. Но на него накинулись всем скопом, схватили.

Кто-то бросился к Эльвире Михайловне – она уже была мертва.

– Что ты наделал?! – вскричал Васильев. – Ты убил ее, за что, негодяй?!

– Она отдала Сампо Северному, – надменно ответил Раймо. – Она не хотела сказать, где он. Но я все равно найду его и отберу Сампо.

– Найди! – выкрикнул Карнович, отрываясь от Эльвиры Михайловны, которую звал и осыпал поцелуями ее мертвое лицо, приговаривая что-то бессвязное. – Он в Вытегре. Найди его! Найди и убей!

– Да, – усмехнулся Раймо, – так и сделаю!

Он оттолкнул Карновича так, что тот свалился на пол, расшвырял державших его людей и выбежал из театра. И никто его больше не видел.

– Что ты наделал! – крикнул Васильев Карновичу. – Ты выдал Северного! Теперь этот сумасшедший убьет его! Ведь сама Эльвира Михайловна его не выдала! Она нарочно крикнула последние слова по-русски, чтобы предупредить нас, чтобы мы молчали! А ты выдал его!

– Он получит по заслугам! – ответил Карнович, не сдерживая рыданий. – Из-за него она бросила меня. Из-за него она погибла!

Васильев был так разъярен, что Карнович из ревности натравил на меня убийцу, что накинулся на него с кулаками и принялся избивать. Пытаясь защищаться, Карнович выхватил нож. Васильев еле успел уклониться от удара и с силой ударил его кулаком в голову. Удар пришелся в висок – Карнович умер на месте.

– Так я получил новый срок, – продолжал Васильев. – Меня не приговорили к казни, потому что все видели, что я защищался, что Карнович убил бы меня, если бы мог. Но все же мне была продлена ссылка на десять лет.

Я не был на похоронах Эльвиры Михайловны, но знаю, что прошли они тихо и скромно из-за скандальности убийства. О том, где и как похоронили Синикки, я вообще не знаю, слышал только, что ее ребенка взял к себе Яаскеляйнен, ведь, хочешь не хочешь, это сын его племянника.

Из-за ареста я не сразу мог написать вам и сообщить о случившемся. Я очень боялся, что произошло непоправимое, что Раймо уже добрался до вас и убил тебя. Однако вскоре я получил письмо от Лизы, где говорилось, что у вас все спокойно, но ты очень тяжело перенес известие о гибели Эльвиры Михайловны и писать пока не можешь. После этого наша переписка затихла, я ничего о вас не знал. Но узнал другое! – воскликнул он воодушевленно. – Узнал, что Раймо все же добрался до Вытегры – и нашел там свою погибель.

– Как это? – спросил я.

– По слухам, в двадцати верстах от Вытегры, в какой-то деревне, нашли лошадь, которая устало бродила по дороге, и сани. В санях лежал человек со сломанной шеей. По всем приметам – Раймо Туркилла! Решили, что он направился в Вытегру, правил, по обыкновению многих финских возчиков, стоя, но по дороге сани подбросило на каком-то ухабе, он упал навзничь и сломал шею. Он не добрался до тебя – его наказала судьба.

Я молчал, опустив голову, и вспоминал тот день в Вытегре. Тот день, когда я гнался за неизвестным вором, покусившимся на браслет, нагнал и убил…

Так вот кого я убил! Так вот почему его лицо показалось мне знакомым! Раймо Туркилла очень напоминал своего дядю, брата своей матери Яаскеляйнена, хозяина гостиницы в Петрозаводске.

Он искал меня, он убил бы меня, если бы нашел, но увидел браслет и решил не рисковать. Главное было – найти браслет!

Я вспомнил слова Эльвиры Михайловны: «Это мой прощальный подарок. Я и сама получила его в подарок, в благодарность… это старинный талисман…»

Смелая догадка пронзила меня. В тот вечер, накануне моего отъезда из Петрозаводска, тайное письмо принесла мне Синикки: ведь Эльвира Михайловна боялась доверить кому попало тайну своей любви, а Синикки была ей беззаветно предана, ни за что не выдала бы ее. Эльвира Михайловна спасла ее ребенка, и Синикки подарила ей в благодарность браслет. Неужели это какой-то заветный талисман? Как он попал к ней? Почему его называли Сампо, ведь Сампо – это мельница?

Никто не мог ответить на эти вопросы. Наверное, я никогда не узнаю разгадку этой тайны, никогда…

А впрочем, ни тайны, ни их разгадки не волновали меня в те минуты. Я думал об Эльвире Михайловне, которая умерла из-за любви ко мне. Я думал о Лизе, которая не открыла мне тайну ее смерти. Должно быть, она о многом догадывалась. С присущей любящим женщинам проницательностью, с присущей ей удивительной душевной тонкостью она понимала, что я с ней – только частью своей души, что сердце мое по-прежнему принадлежит другой… Ну что ж, она довольствовалась тем, что я мог ей дать.

Слезы навернулись на мои глаза. Стыд пронзил меня. А если она догадывалась, что, обнимая ее ночью, я вызываю в памяти пленительный образ другой женщины, Эльвиры?

Лиза, моя бедная, верная, безропотная, любящая Лиза… Я недооценивал тебя, я не мог любить тебя так, как ты того заслуживала… я даже оказался неспособен сохранить бумаги, которые остались после тебя, твои письма! Я хотел их прочитать, но сунул куда-то, они затерялись… и теперь мне никогда не найти их, не прочесть письма Васильева о гибели Эльвиры Михайловны…

Давно я не плакал, может быть, с детства, но теперь не сдержал слез.

Наши дни

Сусанна ушла. Алёна переоделась в халат, умылась и пошла на кухню. Открыла холодильник.

Сморщила нос. Не то что бы ей не хотелось всего того, что в изобилии имелось в холодильнике и на плите. Хотелось. Но еще больше хотелось чего-нибудь необыкновенного и в то же время обыденного. Какой-то еды, какой она давным-давно не ела… чего-нибудь из детства. Может, манной каши… нет! Киселя с молоком.

Кисель имелся в наличии – Алёна его любила и варила довольно часто, несмотря на вопиющую калорийность. Если уж прямо так следовать всем похудальным канонам, то, конечно, фигуру сохранишь, но сколько радости в жизни потеряешь! Радости терять Алёна не любила, особенно в такие тяжкие и загадочные минуты жизни, как сейчас. Поэтому она налила в большую тарелку киселя, а с краев – молока. Получился темно-бордовый остров посреди белого моря. Молочные реки, кисельные берега! Сказочней некуда! Сказки были с Алёной всю жизнь – когда она читала их, когда писала о них научные работы, когда сама их сочиняла… удивительно ли, что сказочные реалии действовали на нее утешительно?

Она съела две полные тарелки и, сытая и спокойная, побрела в любимое кресло под уютным зеленым бра. Само собой, сразу потянуло в сон, но было не до сна. И пока не до кресла. Пришлось сначала прогуляться к письменному столу и переворошить стопку дисконтных карт, сваленных в большую желтую пепельницу из богемского хрусталя, когда-то, давным-давно, привезенную из Чехии. Ага, вот она – карточка «Клеопатры».

Алёна набрала номер. Трубку подняли быстро, но тут же раздался щелчок, как будто одновременно кто-то взял трубку и на параллельном аппарате.

– Алло, магазин «Клеопатра».

– Здравствуйте, будьте любезны, пригласите Секлиту Георгиевну, пожалуйста.

– Здравствуйте, я слушаю, а это…

– Это Алёна Дмитриева.

– Алёна Дмитриева? – озадаченно повторила Секлита Георгиевна.

– Ну да. Я… вы меня извините, я вам вчера сунула эту несчастную книжку, так глупо получилось… – покаянно залепетала Алёна. – Даже не подписала… ну, меня одно извиняет, что я вашей фамилии не знала. Как ваша фамилия, Секлита Георгиевна? Я вам другую книжку принесу и подпишу по всем правилам.

– Да ну что вы… – растерялась Секлита Георгиевна. – Это необычайно любезно с вашей стороны, но… нет-нет, мне страшно неловко… получается, что я у вас выманиваю книги. А они ведь так дорого стоят!

– Мне из издательства авторские экземпляры присылают, это бесплатно, – успокоила Алёна. – Ну пожалуйста, ну скажите вашу фамилию!

– Нет-нет, я не могу этого позволить! – воскликнула Секлита Георгиевна, а Алёна подумала, что так тщательно отнекиваться она может по трем причинам: из деликатности, из откровенного нежелания читать книжки писательницы Дмитриевой или из страха назвать свою фамилию.

А что, есть чего бояться?

Рядом вдруг заиграла музыка, и мужской голос запел: «Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас грозно гнетут!» Алёна не без изумления прослушала начало знаменитой «Варшавянки». В жизни не встречала человека, который выбрал бы для звонка мобильного телефона революционную песню! Хотя что такого, песня да песня, довольно красивая…

– Ой, мне звонят, больше говорить не могу! – с явным облегчением воскликнула Секлита Георгиевна и бросила трубку как раз в тот миг, когда певец обещал, что мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за народное дело, знамя великой борьбы всех народов за лучший мир, за святую свободу.

И тут произошло нечто удивительное! Должны были бы раздаться гудки, но вместо этого чей-то голос в трубке хихикнул и ехидно прошептал:

– Да Авдеева ее фамилия! Авдеева! Подумаешь, тайны мадридского двора развела, интриганка несчастная!

Вслед за этим что-то брякнуло, как будто трубку небрежно бросили на рычаг, и раздались гудки отбоя.

Алёна только головой покачала. Как иногда полезна бывает неприязнь, которую испытывают друг к другу коллеги! Ведь анонимной информаторшей была не кто иная, как вторая продавщица «Клеопатры», Раиса Федоровна. Противная тетка, а все равно – спасибо ей. Подтвердила догадку, которая возникла у Алёны, когда она прочла копию статьи «Закрепление собственности»!

Алёна достала из сумки ксерокопию, полученную в библиотеке. Теперь сомнений не осталось – на фотографии именно Секлита Георгиевна. Это она с помощью писем по инстанциям и даже организацией голодовки около здания городской администрации закрепляла за собой собственность, некогда принадлежавшую ее предку, Георгию Никитичу Старкову. Тому самому, чье имя было написано химическим карандашом на потемневшей от времени и грязи дверной табличке, которую сегодня видела Алёна и о которой без дрожи вспоминать не может. Именно Секлите Георгиевне (в статье она именовалась просто С. Г. Авдеевой) принадлежала инициатива назвать 1-й Ильинский переулок именем эсерки Серафимы Клитчоглоу, которая была матерью Георгия Старкова и некогда, в самом начале ХХ века, жила в этом доме. В газетной статье также говорилось, что П. В. Авдеев, недавно скончавшийся муж С. Г. Авдеевой, в девяностых годах, во время волны возвращений старых и придумывания новых названий, работал в областной комиссии по переименованию – очевидно, его стараниями и было дано переулку имя Клитчоглоу.

Статья была написана иронично, даже ехидно. Больше всего забавляло автора то, что Авдеева пытается закрепить за собой не имущество предка-купца или дворянина, обездоленных революцией, а спекулирует как раз именем революционерки, которая априори должна была считать всякую собственность кражей, если вспомнить Прудона, коего столь часто цитировали эсеры и анархисты. И автор укорял С. Г. Авдееву в том, что она, получив-таки в собственность дом, в котором жила Серафима Клитчоглоу, по сути дела, не почтила память своей прапрапра– и так далее бабушки, а просто насмеялась над ее идеалами.

Алёна задумчиво рассматривала нечеткий снимок. Внешне-то Секлита Георгиевна была, безусловна, похожа на Серафиму Клитчоглоу, ведь фамильное сходство проявляется и через поколения, а вот насчет идеалов – это да, с этим дело обстояло хуже. Жаль, что ее не назвали Серафимой, как ляпнул рыжий Алёнин шпион-вымогатель, было бы куда легче, наверное, свое отстаивать, Серафима Георгиевна – это куда эффектней звучит, чем Секлита какая-то…

Секлита?! Да ведь это…

Алёна схватилась за тетрадь и ручку.

Секлита. Се-кли-та… Нет. Вот так: Се-клит-а. Окончание А добавлено для более естественной формы имени, а вообще Секлит – это ведь сокращенно Серафима Клитчоглоу!

Неужели это так? Неужели Алёна права? Или просто пошла на поводу своего разнузданного воображения? О, она это может! Недаром она так часто вспоминала миссис Оливер из романов Агаты Кристи и ее знаменитое высказывание: «Я не представляю себе, кто мог это сделать. Представить я, конечно, могу… Я все могу представить. В этом для вас вся трудность. Я могу представить хоть сию минуту. Все мои версии прозвучали бы вполне убедительно, и тем не менее все они были бы неверны».

Ну и пусть неверная версия, пусть имя дали Секлите Георгиевне не в память Серафимы Клитчоглоу, а в память какой-нибудь мещанки из пьес Александра Николаевича Островского, великого русского драматурга, но все равно – версия очень красивая!

Алёна еще немножко полюбовалась красотой этой версии, вспомнила, как она летом прошлого года вот так же, практически по одному имени, разгадала преступника[14], и продолжала думать дальше, уже по делу, так сказать.

Так или иначе, дом «с перезаколоченным» чердачным окошком – теперь дом Секлиты Георгиевны. И именно в этом доме, в полуподвале, снимает у нее комнату некая особа, на счету которой несколько убийств и непонятные криминальные дела. Однако в том же полуподвальчике Алёна видела саму Секлиту Георгиевну. А очень лихие ребята, Серый и Вейка, вели себя как хозяева в комнате верхнего этажа – жутко грязной, захламленной, заваленной каким-то отвратительным старьем, с запыленными фикусами и коробкой с какими-то наркотическими веществами. Кстати, как бишь они назывались? Антирабическая вакцина?

Алёна отправилась к компьютеру и через несколько минут с изумлением читала следующее:

«Вакцина антирабическая культуральная концентрированная очищенная инактивированная сухая (КОКАВ) представляет собой вакцинный вирус бешенства штамм Внуково-32, выращенный в первичной культуре клеток почек сирийских хомячков, инактивированный ультрафиолетовыми лучами и формалином, концентрированный и очищенный методами: ультрафильтрации с последующей очисткой через пористые кремнеземы; ультрацентрифугирования или ионообменной хроматографии. Стабилизаторы – желатоза и сахароза. Пористая масса белого цвета, гигроскопична. После растворения – слегка опалесцирующая бесцветная жидкость. Одна доза (1,0 мл) содержит не менее 2,5 Международных Единиц (ME).

Вакцина индуцирует выработку иммунитета против бешенства».

В другой статье мысль была сформулирована еще более четко:

«Антирабическая вакцина, или вакцина против бешенства, предназначена для обязательной иммунизации людей, подвергшихся укусам неизвестных животных или ослюнению неизвестными животными».

Вот так номер… Значит, собака-спасительница не просто напугала Вейку, но и покусала его? И он теперь делает себе – или кто-то делает ему – прививки против бешенства?

Алёна очень нечеловеколюбиво рассмеялась. Так тебе и надо, ряженый!

Однако странно, что настолько цивилизованный (дорогой спортивный костюмчик говорит о многом!) и осторожный (первым же делом после укуса неизвестной собакой кинулся делать прививки, на что сумасшедший бомж вряд ли способен!) субъект живет в жутковатом переулке, в жутковатом домишке. Хотя… ничего нет странного. Здесь ведь база, так сказать, опорный пункт этой разбойничьей банды. А он среди них свой, даже, возможно, главарь. Алёна помнила, что о Вейке говорил покойный Костя Маркин в том самом первом разговоре с Данилой, который Алёна случайно услышала в «Видео». Речь шла о том, что она ни за что не позволит Даниле самому встретиться с Вейкой, потому что она никому не будет нужна, если выдаст все концы.

Она – понятно, это та загадочная злодейка, которая причастна к смерти ювелира, а возможно, и Константина, та, которая снимает комнату у Секлиты Георгиевны. А если так – Секлита ее знает!

Знает, но… скажет ли, если спросить?

Что-то сомнительно. Хозяйка квартиры может не опасаться явно разбойных дел своих квартирантов только при одном условии – если они очень хорошо платят за молчание. Нет, существует и второе условие – если она с ними в доле. Вообще это вполне возможный вариант. Секлита работает в ювелирном магазинчике, где были куплены оба браслета… нет, куплен был один, Алёнин, а второй просто использован, когда понадобилось его подменить… ЗАЧЕМ?

Этот вопрос светится огромными буквами, но ответа на него не находится. Секлита очень замутила воду с этим браслетом, сваливая все на напарницу и безудержной лестью усыпляя бдительность тщеславной писательницы Дмитриевой, но, к счастью, длилось это недолго. Теперь Алёне ясно: доверять ей нельзя.

Так. С хозяйкой квартиры более или менее понятно. Разбираемся с квартирантами. Имя или фамилия главной злодейки явно начинается на А, ведь на конверте Константина, адресованном ей, стояла эта буква. Но ведь и фамилия Секлиты начинается на А!

Так что, она и есть атаманша?.. Трудно поверить, хотя похоже на то!

Нет. В любом случае – в деле еще есть какая-то девушка. Сусанна видела девушку. К Косте, судя по словам соседки, приходила девушка. А вот интересно, являлся ли кто-нибудь за Костиным письмом в «Видео»? Наверное, если он его так вот просто оставил, то не сомневался, что за ним придут… Может быть, должна была прийти та самая девушка, которую смогут описать продавцы из «Видео»?

Задать этот вопрос можно только Виталию. Тому парню, у которого письмо Алёна выцыганила обманно… И тут только сейчас ей пришло в голову, что ее любопытство могло иметь самые печальные последствия для этого парня!

Она вскочила и кинулась в прихожую – снова одеваться. Ужасно не хотелось выходить из дому, но не пошлешь же вместо себя очередного разведчика! Во-первых, некого, да если бы и было кого, разве она может человека подставить под удар? Вдруг за Виталием следят?

А зачем за ним следить? Нет, ну в самом деле, кто они, эти злодеи? Они же не шпионы, как сказал бы Володя Шарапов, а нормальные уголовники, бандиты. Следить они будут за Алёной Дмитриевой… и не факт, что дело ограничится слежкой!

Нет, в «Видео» она не пойдет. Во-первых, не факт, что Виталий окажется на месте – может быть, сегодня не его смена, в таких местах вроде работают сутки через трое, а во-вторых, там наверняка уже побывала милиция. О смерти Константина, конечно, всем уже известно, и Виталий наверняка рассказал и о письме, и об Алёне, и о тех, кто им еще интересовался.

Так что от «Видео», наоборот, нужно держаться подальше, тем более что у Алёны еще куча вопросов, которые требуют серьезного осмысления и желательно ответов.

Один из этих ответов получить довольно просто…

Она набрала знакомый номер.

– «Новое такси», слушаю вас, – раздался приятный девичий голос.

– Здравствуйте, – сказала Алёна. – Я – ваша постоянная клиентка. Живу на Ижорской, – она назвала адрес. – Скажите, у вас записаны мои имя и фамилия?

– Конечно, – ответила девушка. – А что такое?

– Извините, если мой вопрос покажется вам странным… – смущенно проговорила Алёна. – Но как они у вас записаны?

– Елена Дмитриевна Ярушкина… а что, тут какая-то ошибка?

– Нет, все правильно, просто один ваш таксист пытался уверить меня, что меня совсем иначе зовут.

– Кто же это такой? – засмеялась девушка. – Какой номер машины?

– Да забыла я номер, – с досадой призналась Алёна, – но зовут его Александр Викторович, фамилию не знаю, мы с ним вчера ездили от «Зергута» до Арзамасской где-то около девяти вечера.

– Так, вижу этот рейс, – сказала девушка. – Но почему вы говорите, что его зовут Александр Викторович? Вас возил совсем… Одну минуточку! Что ты говоришь, Катя?

Послышался другой голос. Ни слова Алёна не могла разобрать, но звучал голос весьма встревоженно.

– Нет, ну а меня нельзя было предупредить? – раздраженно воскликнула девушка и тут же чрезвычайно вежливо обратилась к Алёне: – Оказывается, у нас со вчерашнего дня новый водитель, я об этом просто не знала. Да, в самом деле, его зовут Александр Викторович.

– А фамилия?

– Фамилия? – Девушка растерялась, но тут же вдали раздался командный окрик Кати, и девушка бодро ответила: – А фамилии водителей мы сообщаем клиентам только после предъявления претензий руководству в письменном виде!

Ну и ну, еще одна тайна мадридского двора!

Что бы все это значило? Да ничего особенного. Наверное, Александра этого Викторовича выпустили в рейс сразу, еще толком ничего не сообщив диспетчерам, которые были в отгуле. А то, что он называл Елену Ярушкиной Алёной Дмитриевой, говорит лишь о том, что он знает ее как писательницу. Ну, может, жена его книжки Дмитриевой читает. Или дочка. Или знакомая. Или он по телевизору Алёну видел. Или взял да и сам что-то ее прочитал!

Словом, все очень просто.

Алёна положила трубку.

Опять захотелось есть. Наверное, от волнения.

Хороший способ не ужинать – уйти из дому. Ну нет, страшновато…

Не включая света, Алёна подошла к окну и поглядела во двор. Пусто. На заборчике палисадника никто не сидел, только какая-то большая овчарка рыскала по сугробам. Потом со стороны ворот раздался свист, и овчарка ринулась на зов.

«Вот была бы у меня собака, – мечтательно подумала Алёна, – можно было бы совершенно спокойно пойти с ней куда угодно!»

Но собаки не было, и завести ее в ближайшие полчаса вряд ли представлялось возможным. Поэтому Алёна решила сдаться на милость своего желудка. Организм знает, чего хочет!

Организм отчетливо хотел еще киселя с молоком… Ну что же!

Алёна наполнила тарелку и стала медленно есть. Было очень вкусно, и она немножко стеснялась, что испытывает такое удовольствие от этого незамысловатого блюда из сказок своего детства.

Вообще, еда, вкусная еда – это хорошая штука. Очень многие помыслы и побуждения человека с ней связаны, а для сказочных и мифологических героев чуть ли не главная награда – обладание предметами, которые обеспечивают возможность наесться в любое время дня и ночи. То же озеро молочное с кисельными берегами, или горшочек, который сам собой варит кашу, или пряничный, с леденцовыми окнами, домик ведьмы в сказке «Гензель и Гретель», или общеизвестная скатерть-самобранка, или мельница Сампо в финском эпосе «Калевала», да и греко-римский рог изобилия из той же серии… Что еще? Алёна пыталась вспомнить, безотчетно водя ложкой по киселю… белое молоко вливалось в очертания нарисованной ею загогулины, и Алёна вдруг обнаружила, что загогулина эта напоминает букву S.

И сразу вспомнилось, как Вейка на кургузом диванчике повернулся, просыпаясь, и открылась надпись на груди его светлого костюма – такие же темно-бордовые буквы, первая S, потом a, потом m… Может быть, «Sampo»? Вейка – он же, наверное, финн? Где-то Алёна читала, что так в старину пренебрежительно называли финнов… но надо уточнить.

Она вернулась в комнату и взяла с полки толстенный словарь Ушакова.

Ну вот, так и есть: «ВЕЙКА (финск. veikko – друг, товарищ). В старом Петербурге – финн-извозчик с разукрашенной ленточками и бубенцами запряжкой, приезжавший для катанья на масленице».

Это или прозвище, или имя, или фамилия ряженого. Кстати, не он ли тот самый горячий парень, о котором писал Константин? Выражение «горячие финские парни» уже стало общепринятым.

Хм, интересно, что же делает горячий финский парень Вейка в Нижнем Горьком и почему представитель этой добропорядочной нации связался с какими-то спекулянтами золотишком? Порочная натура взяла верх над национальным характером, и он решил поискать братьев по духу и разуму? Да запросто. Или все не так просто? Или совсем не просто?

Алёна достала из сумки записку Константина.

«ПРОПАДИТЕ ВЫ ВСЕ ПРОПАДОМ, СУКИ ГРЕБАНЫЕ.

Давайте, давайте, поищите на Черниговской под звездами, кривую старухину скатерку подкрутите, может, чего и найдете с этим горячим парнем, только этого вам в жизни не понять, дебилам с большой дороги! Да вы раньше сдохнете, чего вам и желаю. А меня не ищите – это бесполезно, я к вам больше не вернусь!»

Черниговская, хм… Надо полагать, это в Нижнем Горьком? Ну что ж, как принято выражаться, Гугл рулит.

Алёна включила компьютер, набрала в поисковике «Нижний Горький, Черниговская» и через мгновение уже читала о том, что «улица Черниговская – это нижняя набережная Оки. Она создавалась в общей системе градостроительных преобразований Нижнего Новгорода в 1834–1839 годах по проектам архитекторов Ефимова и Готмана. Устройство набережной совпало с сильным пожаром 1836 года, когда вся старая, преимущественно деревянная застройка выгорела. После этого вдоль Оки предписывалось возводить исключительно каменные здания. Так, к концу XIX века на улице Черниговской сформировался цельный архитектурно-промышленный комплекс, состоявший из доходных домов, гостиниц, корпусов крупных промышленных предприятий. В то время здесь, на набережной Оки, бурлила жизнь: была одна из самых крупных стоянок городских извозчиков, у берега толкались многочисленные суда, количество которых в дни Всероссийской ярмарки увеличивалось в разы.

Сейчас образ улицы Черниговской сохраняется в том виде, в каком он сложился к концу XIX века, хотя у отдельных исторических зданий внешний вид несколько искажен многочисленными переделками, пристройками к фасадам, разрушениями и утратой отдельных элементов.

Памятники архитектуры на улице Черниговской:

Дом А. Л. Барышевой (д. 4-а), архитектор Г. И. Кизеветтер (1837–1839);

Дом П. Кубаревой (д. 4-б), архитектор Г. И. Кизеветтер (1838–1847);

Дом М. В. Медведева (д. 5), архитектор Г. И. Кизеветтер (1843–1844);

Дом А. С. Гущина (д. 7), архитекторы Г. И. Кизеветтер, Д. В. Ешевский (1837–1862);

Дом Е. Гребенщиковой (д. 8), архитектор Н. И. Ужумедский-Грицевич (1853–1852);

Усадьба Н. Г. Щепетовой (д. 12), архитектор Г. И. Кизеветтер (1838–1849);

Дом П. Е. Горячева (д. 15), архитектор А. Л. Леер (1832–1833);

Усадьба Щукиных-А. Ненюкова (д.16), архитекторы И. Е. Ефимов, А. Е. Турмышев (1822–1848);

Дом М. Кузнецова (д. 17), архитектор И. Е. Ефимов (20-е годы XIX века)».

Очень интересно, вот так так! Оказывается, Алёна эту улицу сто раз видела за Канавинским мостом, где автобусы и маршрутки поворачивают, но ни разу на ней не была. Тихая, заброшенная… На ней, судя по всему, что-то спрятано. Его ищут Вейка и Ко. Но это место знал Константин. И выдал такие издевательские координаты… Поищите, главное дело, под звездами! Небось вся улица ночью под звездами! Или на каком-то из домов нарисованы звезды и копать нужно там? А почему копать? Про то, что копать, ничего не сказано, нужно поднять «кривую старухину скатерку».

Какую скатерку? Почему она кривая? Какой старухе она принадлежит? И эта скатерка что, посреди улицы Черниговской лежит?! Бред…

Чувствуя себя весьма уязвленной оттого, что она, признанная разгадывательница всяческих загадок и даже шифров, ровно ничего не понимает в этой записке, Алёна продолжала машинально щелкать по ссылкам, но они или повторяли первую, или содержали адреса сайтов немногочисленных предприятий, работающих на Черниговской. И вдруг мелькнуло – «Куйбышевская водокачка».

Что такое? Мигом всплыло в памяти симпатичное лицо ювелира Лехи, и словно бы зазвучал его голос:

«Это не моя куртка, это братишка мой балуется. Он мифологией увлекается, ну и нарисовал какой-то символ».

«Славянской мифологией? – помнится, обрадовалась Алёна. – Я тоже ею занималась, и даже очень плотно!»

«Да всякой, славянской, античной, еще северной какой-то, нибелунги там, викинги… по-моему, у него все в одну кучу свалено, – насмешливо ответил Леха. – Язычник он, короче. Слышали, может, в развалинах Куйбышевской водокачки язычники тусуются? Ну так он из них».

И Виталий из «Видео» упоминал о Куйбышевской водокачке. Что же это такое?

Алёна открыла страницу и прочла статью из «АиФ-НН» четырехлетней давности под названием: «Кто получит водокачку?»

«Практически в центре Нижнего Новгорода находится странный объект.

Когда-то он назывался Куйбышевской водокачкой. И никакой загадочности, кроме чисто технических достижений конца XIX века, не содержал. Эта водонасосная станция была построена в 1880 году и просуществовала больше века, до 1988-го.

Но сегодня этот памятник историко-культурного наследия самого мирного назначения на улице Черниговской стал жутким и опасным местом.

Громадные глубокие резервуары, где до июня (!) лежит и не тает лед, мрачные катакомбы и тоннели, множество водоотстойников, заросших и заваленных, провалиться в которые проще простого, а самостоятельно выбраться практически невозможно.

В гулких огромных залах провис высоченный массивный потолок – кажется, он рухнет от малейшего эха. А каменный, когда-то красивый пол под ногами испещрен бесконечными дырами и грозит проломиться в любую секунду. А там темная глубина: земля? бетон? трубы?.. И все это на площади около 8—10 тысяч квадратных метров. Только воронье каркает…

Мрак, заброшенность и неизвестность привлекают бомжей и подростков. Истории о пропавших людях, заблудившихся диггерах, замерзших навсегда во льду пьянчужках добавляют эффекта любителям остроты и экстрима. И мало кто из них отдает себе отчет, что беда может произойти и с ним…»

Далее следовали упреки в адрес чиновников, которые допустили разрушение здания и не ставят около него никаких заграждений, но про это Алёна читать не стала. Получается, старая водокачка – подходящее место, чтобы что-то спрятать… Алёна торопливо кликала на все ссылки, в описании которых встречалось словосочетание «Куйбышевская водокачка». Удалось узнать подробности об истории ее сооружения:

«В октябре 1876 года на заседании городской думы приняли предварительные наметки по строительству водопровода… Создали вместительный резервуар – 85 тысяч ведер, защищенный от поверхностного загрязнения крышей… Чтобы избежать преждевременного износа машины, продолжительность ее суточной работы определяли в 18 часов.

Все работы по строительству водопровода выполнили за короткий срок… чуть более двух лет. В городе ждали воду, но праздника на улицах Нижнего не получилось: оборудование, заказанное в Англии и стоившее больших денег, пришлось демонтировать и заменять. Обязательство изготовить и установить оборудование взял на себя завод Курбатова.

Машины для станции были полностью сконструированы и установлены замечательным нижегородским конструктором-самоучкой Василием Калашниковым. Паровая машина, известная под названием «Калашниковская», исправно служила горожанам сорок лет.

При строительстве водопровода в финансировании работ приняли участие наиболее состоятельные купеческие семейства: Блиновы, Бугровы, а также промышленник Курбатов. Свой взнос в 375 тыс. рублей они оговорили специальным условием: вода населению должна подаваться бесплатно на вечные времена. В 1900 году ввели тарифы на оплату воды…»

И больше ничего. В основном по ссылкам открывались фотографии очень живописных и пугающих развалин. Внушительные кирпичные стены были испещрены разнообразнейшими граффити. Кое-где под снимками стояли подписи фотографов, и вдруг Алёна заметила фамилию: «А. Овечкин».

Знакомые все лица! Андрей Овечкин – известный фотограф и приятный человек. Но главное, что он своими фотографиями дважды очень помог Алёне в ее детективных похождениях. Без преувеличения можно сказать, что, если бы не его снимки, она не докопалась бы до истины[15].

Получается, он эту Куйбышевскую водокачку знает!

Алёна мигом схватилась за телефон:

– Андрей, привет!

– Привет, – отозвался хрипловатый голос. – Только сегодня тебя вспоминал.

– А что такое?

– Да одна моя знакомая прочитала твой детектив, в котором ты меня изобразила, ну, помнишь, про бабочек, – со смешком пояснил Андрей, – и который про сексуальные меньшинства тоже прочитала и сказала, что ты мало про меня пишешь, она еще хочет что-нибудь почитать с моим участием.

– Раз так, – обрадовалась Алёна, – у твоей знакомой есть шанс… Я как раз пишу новый роман, и мне до зарезу нужно побывать на Куйбышевской водокачке.

– Только летом, – разочарованно сказал Андрей. – Сейчас все снегом завалено.

– Что, и внутри снег? – огорчилась Алёна.

– Ну зачем внутри. Снаружи, конечно. Туда если идти, надо самые высокие сапоги надевать, какие только найдешь, и джинсы в них заправлять. И то будь готова, что ноги промочишь.

– Ага, так, значит, мы идем? – радостно воскликнула Алёна.

– Ну давай сходим как-нибудь в выходные, раз такой пожар, – лениво отозвался Андрей.

– Завтра как раз суббота! – сообщила Алёна.

– Да нет, завтра не получится, мы в одиннадцать едем в гости в деревню.

– До одиннадцати мы успеем, я тебе обещаю! Выйдем в восемь, час туда, час там, час обратно – это я с запасом беру! – к одиннадцати вернешься. Можем вообще выйти в половине восьмого, я же знаю, ты рано встаешь! – настаивала Алёна.

Андрей даже опешил от такого натиска и какое-то время молчал. Потом пробормотал:

– Нет, в самом деле пожар?

– В самом деле.

– Ладно, давай в восемь встретимся на проспекте Гагарина, как раз на остановке «Университет».

– Погоди, а при чем здесь проспект Гагарина? – удивилась Алёна. – Водокачка же на Черниговской! Не проще ли от моста пройти, от Нижне-Волжской набережной?

– Я не люблю дважды одной и той же дорогой ходить, – пояснил Андрей. – Кроме того, там очень интересный спуск. И граффити под Окским мостом – зашибись. Мне как раз нужно для клуба граффитистов кое-какие снимки их творений сделать, вот я и соединю полезное с приятным.

– Отлично, договорились! – обрадовалась Алёна.

– А детектив интересный будет? – хозяйственно спросил Андрей.

– А я что, писала когда-нибудь неинтересные? – обиделась наша писательница.

– Таковых я не читал! – отрапортовал Андрей.

– Ответ правильный! – засмеялась Алёна.

На том и простились.

Алёна прикинула по времени. Чтобы успеть к восьми, выйти ей нужно в семь тридцать. Хочется верить, что в такую пору все злодеи будут еще крепко спать, но береженого Бог бережет. Нынче утром «монтер из Дом. ру» явился довольно рано. Поэтому лучше не рисковать.

Она позвонила в такси «Сатурн» – нет, до выяснения всех и всяческих непоняток лучше с «Новым такси» дел пока не иметь! – и вызвала машину на семь тридцать утра.

– Только имейте в виду, – сказала она, – у меня очень тяжелый багаж, поэтому большая просьба – пусть водитель поднимется в квартиру.

– Ну, это, наверное, за отдельную плату, – с сомнением в голосе сказала диспетчер.

– Нет проблем, – бодро отозвалась Алёна.

– Вам позвонят, когда будет известно, что за машина.

– Хорошо, спасибо.

Она положила трубку и усмехнулась.

Итак, некое подобие безопасности обеспечено. Надо приготовить одежду, а то утром всегда такая суматоха… Что надеть? Надо утеплиться, можно представить, какая там стужа, в этих промерзших стенах! Старый лыжный костюм, может?

Алёна в сомнении посмотрела на него. А что, он еще ничего… «Adidas» не стареет, как известно.

Нет, костюм светлый, неудобно будет по развалинам лазить. К тому же он слишком напоминает одеяние Вейки. И, главное, такое хорошее слово на груди этого поганого ряженого было написано, даже обидно! Ведь волшебная мельница Сампо – это практически подобие рога изобилия или некоей механической скатерти-самобранки, источник счастья, благополучия и изобилия. Сампо может намолоть столько хлеба, соли и денег, что хватает на еду, припасы и устройство пиров! Когда-то, еще девочкой, Алёна с величайшим упоением читала детский пересказ «Калевалы», это была одна из самых любимых книжек, и помнила, что Сампо выковал знаменитый кузнец Ильмаринен, чтобы хозяйка Похъёлы, старуха Лоухи, отдала за него свою прекрасную дочь.

Сможешь выковать мне Сампо?

Крышку пеструю украсить,

Взяв конец пера лебедки,

Молока коров нетельных

Вместе с шерстью от овечки

И с зерном ячменным вместе?

Ильмаринен сделал это, взял за себя красавицу, а старуха Лоухи получила в свое безраздельное владение чудо-мельницу, но никто из бедных саамов, жителей Похъёлы, ни горсти муки, которые щедро молола Сампо, ни щепотки соли или самой мелкой монетки из того, что так и сыпалось из нее, не получил. Все забирала себе жадная старуха, присвоила этот финский рог изобилия, эту, можно сказать, скатерть-самобранку и…

И…

И!!!

– Боже мой, – тихо сказала Алёна. – Боже мой! Неужели это оно? Неужели так просто?!

Она кинулась к компьютеру и просидела за ним до темноты, то рассматривая карту Нижнего Новгорода, то один за другим открывая снимки Куйбышевской водокачки, снова и снова всматриваясь в очертания развалин, но того, что искала, так и не нашла. То ли оно просто не попало на снимок, то ли все это было лишь плодом ее воображения. Ну как тут снова не вспомнить миссис Оливер: «Представить я, конечно, могу… Я все могу представить!»

Наконец Алёна пошла спать в надежде, что, может быть, во сне явится к ней какое-то озарение, как случалось частенько, однако видела во сне лишь одного красавца и сердцееда Лемминкайнена, который был убит коварными колдунами Похъёлы и брошен в болота Маналы… в темные, промерзлые до самого дна, словно страшные подвалы Куйбышевской водокачки… И всю-то ночь Алёна мерзла, и закутывалась с головой в одеяло, и натянула сверху плед, но так и не смогла согреться до самого утра. А под утро, когда, как известно, снятся самые вещие сны и посещают нас прозрения, увидела она переулок Клитчоглоу и большую березу посреди заснеженного двора. Но вот странно – у березы были огромные, темные, гладкие, кожистые листья.

Такие же, как у фикуса.

И Алёна засмеялась во сне, потому что получила ответ на еще один вопрос, и ей даже не надо больше идти в «Шоколад» и кое-что уточнять у Сюзанны, – а потом она заснула сладко-сладко и, конечно, проспала бы утренний поход, кабы не был на шесть утра поставлен будильник.

Дела давно минувших дней

Наконец я успокоился. Все это имело отношение к далекому, далекому прошлому, а я жил теперь настоящим, и хоть Эльвира зримо воскресла в моих воспоминаниях, все же это были не более чем воспоминания. Совсем другое интересовало меня сейчас, но я не знал, как перевести разговор…

Васильев снова начал рассказывать – теперь уже о своих скитаниях. Я узнал, что он тоже похоронил жену – она упокоилась в Петрозаводске, а после окончания срока ссылки вернулся на прежнюю дорогу политической деятельности. Он вновь примкнул к своим друзьям-народникам, которые теперь называли себя социалистами-революционерами.

– Я могу довериться тебе? – спросил он испытующе.

Я кивнул. Разумеется, он мог мне довериться! Из-за меня, пытаясь спасти меня, он убил человека! Я был обязан ему, да и не только поэтому – и по дружбе я помог бы ему всем, чем мог.

– Я доверю тебе свою жизнь, – сказал Васильев. – И не только свою.

Оказывается, он входил в состав Боевой организации своей партии. Все участники ее жили по условиям строгой конспирации и преследовались полицией куда более сурово, чем обычные, рядовые социалисты-революционеры, которые занимались только пропагандой и агитацией.

– То есть вы – такие же террористы, которые некогда убили Александра Второго? – спросил я изумленно.

– Да, – кивнул Васильев. – И многих других притеснителей народа. Слышал про убийство министра Сипягина? То-то же…

– Но объясни тогда, – наконец-то приступил я к тому, что меня сейчас волновало больше всего, и это были отнюдь не террористические акты Боевой группы социалистов-революционеров, – при чем здесь эта несусветная история с Тихоновым и госпожой Красавиной?! Почему ты в ней замешан? Почему ты говорил, что ничего не выйдет? Ты знал об этой странной авантюре? Кто она такая, эта Серафима Георгиевна, какое отношение имеет к ней Тихонов?!

– Серафима Георгиевна – наш товарищ, – сказал Васильев, и, надо признаться, я чуть не упал со стула. – Ее настоящая фамилия… пусть она останется тебе неизвестной, это вообще неважно. Ты далек от политики, но, наверное, даже ты можешь знать эту фамилию. С ней связаны такие террористические акты, что наши самые храбрые боевики преклоняются перед этой женщиной. По ее следу в Питере шла полиция. Удалось запутать след, сейчас ее ищут в Вильно и Риге, а мы спешно переправили ее сюда. Тихонов не состоит в нашей организации, но всей душой сочувствует нашему делу, как многие прогрессивные люди России, которые понимают, что старому режиму приходит конец. Он сам предложил нам спрятать Серафиму в актерской среде. Мы ничем не рисковали: на сцену бы вы ее не выпустили, ведь она совершенно лишена таланта.

– Да не сказал бы, – усмехнулся я. – Она очень ловко выдавала себя за вульгарную содержанку!

Васильев как-то странно посмотрел на меня, словно хотел сказать что-то, но не решался.

– Ну, договаривай! – напряженным голосом проговорил я, почуяв неладное. – Она в самом деле его содержанка?

– Э… э… – протянул Васильев. – Я не знаю их отношений, но не удивлюсь. Ты плохо знаешь Серафиму. Она никогда не притворяется. Предельно честна. И какой она тебе кажется, такая и есть. Я смотрю, – сказал он, меряя меня испытующим взглядом, – мои слова тебя волнуют? Ты уже похоронил своих мертвецов и готов открыть свое сердце… Послушай, Никита! Именем покойной Эльвиры Михайловны, которую любил ты и которая тебя любила до последнего дыхания… именем Лизы, вообще всем святым заклинаю тебя – держись подальше от этой женщины, если не хочешь, чтобы она погубила тебя! У нее нет чувств. Это революционная фурия, безумная фанатичка. Я безмерно уважаю ее преданность нашему делу, нашей организации, но раньше застрелился бы, чем отдал бы в ее руки свое сердце!

Его слова заставили меня содрогнуться, но… но я уже слишком глубоко увяз, чтобы пытаться выбраться. Я чувствовал, что жизнь моя и смерть – в руках этой женщины, и хотел выпить свою чашу до дна. Но, понятно, Васильеву я не намеревался этого показать.

– Что это ты придумал, Вася? – воскликнул я с наигранным ужасом. – Не скрою, она привлекательна, но… Нет, меня никогда не влекли безумные фурии!

Эх, все же не зря я посвятил жизнь сцене. Я стал хорошим актером. И я своей игрой убедил Васильева успокоиться.

Мы засиделись далеко за полночь, а потом пошел его провожать. Он ни за что не хотел остаться ночевать, потому что наутро к нему должны были прийти товарищи насчет организации какой-то сходки в Сормове. Он удивлялся, охота же мне тащиться по студеной слякоти, которая царила в те дни на улицах, но я только посмеивался, мол, боюсь, что он слишком пьян и не дойдет сам. Я кликнул извозчика, который подремывал на углу Жуковской улицы, мы сели и потрюхали по Большой Покровской, потом, миновав Новую площадь, свернули к нему на Канатную. Я попросил извозчика подождать и пошел проводить Васильева до квартиры. Он все дивился моей заботливости, а дело было вовсе не в ней. Я просто должен был убедиться, что он пришел именно к себе, что он не пойдет живой ногой в 1-й Ильинский переулок, который здесь совсем недалеко, минутах в десяти ходьбы. Я даже подождал, пока Васильев уляжется в постель!

Он был слишком пьян, чтобы заподозрить неладное.

Я вышел… и, расплатившись, отпустил извозчика.

А сам пошел… легко догадаться куда. По пути я иногда оглядывался, проверяя, не поднялся ли с постели Васильев и не отправился ли и он туда же, куда пошел я. Это доказывает степень моего глубокого умопомешательства.

Я перешел Арзамасскую и приблизился к нужному мне переулку. Здесь царила глухая тьма, и только приобретенная на севере никталопия позволяла мне идти, не спотыкаясь на каждом шагу.

Вот и переулок, который начинался неприметной тропкой между двумя домами. В котором из этих домов живет она?

Ветер пробрал меня до костей внезапным порывом. Я вздрогнул… Меня вдруг, словно ножом, пронзило ощущение близкой опасности. Чудилось, недобрый взгляд сверлит мне спину…

Да, я забрел в такие места, где лучше не ходить по ночам, тем паче одному!

И лишь стоило мне так подумать, как сзади моих лопаток коснулось что-то острое и твердое, а потом раздался странный, шипящий голос:

– Щщщто ты тут делаещщщщ?

– Ищу Серафиму Георгиевну, – выдавил я дрожащим голосом.

– Щщщщпик? – недобро выдохнул незнакомец.

Это слово меня приободрило. Если человек предполагал, что за Серафимой могут шпионить, значит, он знал, кто она такая! Значит, это не вор и не убийца. Значит, он не убьет меня, не выслушав.

– Нет… я… артист. Моя фамилия Северный. Я… я обидел Серафиму Георгиевну. Я пришел извиниться.

– Что?! – послушалось сзади изумленное восклицание, а потом смех… женский голос и женский смех.

Я обернулся так резко, что едва удержался на ногах.

Она стояла передо мной в черном, до пят укрывающем ее плаще.

Я молчал, глядя на ее распущенные волосы, на прекрасные глаза, на улыбающиеся губы. Желание скручивало меня, как боль.

– Извиниться хотите? – спросила она не без издевки. – Ну, давайте! Начинайте!

Я молчал, как последний дурак.

– Ну, – сказала она нетерпеливо, выпростав из-под накидки руку – в руке был револьвер! – и стволом поправив волосы. – Ну же!

Я молчал и смотрел на эту руку. Рука была голая. Волосы распущены. Она выскочила с постели – должно быть, заметила мою шляющуюся по переулку персону и встревожилась. Там, под плащом, что там?

Не помня себя, я взялся за края плаща, которые она стискивала другой рукой, и дернул в разные стороны. Плащ свалился. Она стояла в тонкой рубашке и каких-то чувяках на босу ногу. Ветер ударил ей в лицо, размел волосы, облепил тонкой тканью сорочки молодую грудь, живот, бедра…

– Ого, – сказала Серафима насмешливо, – да наш Гамлет весь горит!

И, подойдя ко мне вплотную, впилась своим алым ртом в мои губы.

Наши дни

– Давно ждешь? – спросил Андрей, поправляя очки и улыбаясь во всю свою бородатую физиономию.

– Да только что приехала, – ответила Алёна с самым невинным видом. – На маршрутке.

Она не собиралась рассказывать Андрею, как добиралась сюда. Когда утром позвонила диспетчер «Сатурна» и сообщила номер такси, Алёна сначала выяснила, как зовут водителя (оказалось, что ее должен транспортировать на вокзал некий Владислав Львович Перевалов), а потом повторила просьбу, чтобы он поднялся в квартиру. Водитель явился. Алёна уточнила, что это именно Перевалов Владислав Львович собственной персоной, и только потом открыла ему, но тут же сообщила, что передумала, вещи с собой не берет, а просит отвести ее на вокзал просто так, без багажа. Водитель несколько приуныл, однако Алёна посулила ему сто рублей сверх суммы – за беспокойство, – и все уладилось.

Она сняла с аппарата трубку и положила ее на стол. Если кто-то позвонит по домашнему номеру, решит, что занято. В кухне и кабинете горел свет… конечно, электричество нынче вздорожало, однако в такой пасмурный день, какой наклевывался, вполне естественно не экономить. Опять же – буде случится наблюдатель, он непременно должен решить, что хозяйка дома сидит и носа никуда не кажет.

На всякий случай она даже мобильный свой выключила!

И мысленно пропела, вспомнив мелодию, которая была сигналом телефона Секлиты Георгиевны:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас грозно гнетут,

В бой роковой мы вступили с врагами —

И это причина для всех оправданий!

Это, конечно, не вполне канонический текст, а вариант группы «Гражданская оборона», однако он весьма подходил к текущему моменту!

Когда отъехали, Алёна, знай, оглядывалась и смотрела во все глаза по сторонам, но вроде бы преследователей не обнаружила. Поэтому на полпути она сообщила водителю, что намерена изменить маршрут, и велела везти ее к бассейну «Дельфин». Если водитель и счел, что дамочка малость не в себе, спорить не стал и высадил капризную клиентку, где требовалось.

Алёна обошла здание бассейна кругом, удостоверилась, что слежки нет, и почти бегом ринулась к университету, умудрившись явиться даже раньше Андрея.

– Ну что, вперед?

– Вперед.

И они двинулись… назад, то есть в том направлении, откуда только что прибежала Алёна, – к бассейну «Дельфин». Ей стало смешно, но она помалкивала. Впрочем, как только кончилась ограда университетского парка, сразу свернули в боковую улицу, а потом пошли вниз, к обрыву над Молитовским мостом. Сбоку высились липы и дубы парка «Швейцария», но Андрей вел Алёну по какой-то узенькой и довольно крутой тропинке.

– Самый короткий путь на Черниговскую, – пояснил он. – Мы же спешим?

– Ну да, – сказал Алёна и снова оглянулась.

Сзади – никого. Все в порядке!

– Что ты все озираешься? – усмехнулся Андрей. – Чужие здесь не ходят, не волнуйся. Если дороги не знать, можно скатиться вниз и ноги переломать. Тебе повезло, что я ее знаю!

Собственно, даже при этом условии Алёна несколько раз еле удерживалась на тропе и уже устала ноги ставить боком, чтобы не скользили.

Наконец они спустились под Окский мост. Наверху громыхали трамваи, просвистывали шинами машины. Отсюда, снизу, конструкции, поддерживающие мост, казались подавляюще-высокими, а граффити на них – уродливыми и нелепыми. Алёна никогда не видела в них ничего интересного, поэтому окинула взглядом равнодушно. В любом случае, того, что ей нужно, здесь нет.

Ее спутник яростно щелкал затвором фотоаппарата.

– Андреас, давай в темпе, а? – попросила Алёна, чувствуя, что начинает зябнуть. – В самой водокачке граффити тоже есть, может, там поснимаешь?

– И там, и тут, – пробурчал Андрей, чуть ли не запрокидываясь в сугроб, чтобы заснять какую-то многоцветную загогулину, запечатленную на перекрытиях.

К счастью, это оказалось последним объектом его внимания. Они выбрались на пустую дорогу, засыпанную снегом, с узкой тропой между сугробами. Впрочем, слабонаезженная колея свидетельствовала, что здесь иногда появлялись не только пешеходы.

– На самом деле, – сказал Андрей, – здесь неплохой объезд всех пробок площади Лядова и проспекта Гагарина, только этого никто не знает.

Дорога была окаймлена плотно сплетенными кустами ив. И вот наконец в конце этой черно-белой аллеи показалось нечто красное.

– Это водокачка? – спросила Алёна.

– Она самая, – кивнул Андрей. – Теперь очень тебя прошу: от меня ни на шаг не отходи. Идем след в след, понимаешь, что это такое? Как по болоту. Я более или менее знаю места, где можно безопасно ступить, а в других – провалишься в такую ямину, что запросто шею сломаешь или разобьешься. Я один раз ухнул… на мое счастье, плашмя, повис, как лягушка, ужасно вспомнить, даже не представляю, как вылез.

– Я… да, я буду осторожна, – пробормотала Алёна, не в силах оторвать взгляда от красных кирпичных стен, к которым они приближались.

Это были самые благородные и живописные развалины, которые ей приходилось видеть. Даже сам цвет стен был особенным, он говорил и о качестве кирпича, и о необычайном тщании кладки. Казалось бы, водокачка, ну что особенного? Однако архитектура ее больше напоминала грандиозный храм. Некогда это было великолепное, просто роскошное здание с огромными окнами и сводчатыми потолками, с несколькими залами. Алёна то шла, задрав голову, разглядывая строение потолков, то спешила выглянуть из высокого окна, полюбоваться высоким, заснеженным, заросшим ясенями обрывом, вплотную к которому стояла водокачка, то заглядывала в провалы под полом… Андрей уже устал то и дело одергивать ее:

– Осторожней! Не ходи туда! Стой!

Похоже, его немного удивлял этот энтузиазм. Ему казалось: ну, посмотрела писательница на развалины издали, ну, впечатлилась… А она снова и снова шныряет по всем углам, как будто что-то ищет.

Она и вправду искала, но пока не находила! Потолок был благороден, кое-где даже сохранилась старая побелка, но это был просто грязно-серый потолок без всякого намека на… на звезды.

Граффити здесь имелось сколько угодно. Чего только не намалевали на стенах! Чего только не написали! Кошки, люди, раскрытые рты, причудливые узоры, в которых на непосвященный взгляд не было никакого смысла, надписи, надписи… почему-то все на английском языке. Однако звезды не принадлежали к числу излюбленных тем граффитистов.

А ведь Константин ясно писал: «Поищите на Черниговской под звездами». Значит, где-то должны быть звезды! Кажется, они обшарили уже всю водокачку, но безрезультатно. Она спросила Андрея, но он тоже не мог припомнить звезд.

А может быть, водокачка вовсе ни при чем?! Да нет, ну как же… А где еще искать?!

Алёна снова подняла голову. Здесь потолок наполовину провалился, остались только балки перекрытия, сквозь которые виднелось серое пасмурное небо.

Небо… да, оно сейчас серое, мутное, непроглядное, но ведь в ясные ночи сквозь проломы видны звезды! Что, если Константин имел в виду именно обыкновенное, настоящее небо, которое можно увидеть сквозь проломы? Но потолок разрушен в нескольких помещениях. Надо их осмотреть и найти… что? Звездное небо… под звездным небом нужно повернуть кривую старухину скатерку. Скатерть-самобранка старухи Лоухи, хозяйки Похьёлы, – это Сампо, волшебная мельница. Значит, здесь что-то должно напоминать о Сампо.

Алёна оглядела каждый камешек, каждую рухнувшую балку в этом зале, потом перебежала в другой, в третий…

Андрей, уже убравший фотоаппарат, шел за ней, ничего не понимая, но чувствуя, что неспроста она так мечется по развалинам водокачки, забыв про опасность.

Те помещения, потолок в которых был цел, она пробегала не глядя. Но те, где наверху зияла хоть малейшая щель, оглядывала очень внимательно.

Но ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего о Сампо, здесь не было.

Кстати, а каким оно должно быть, Сампо? Мельница… Ветряная? Водяная? Ну, нет… В «Калевале» не было точного описания, Алёна вчера не зря сидела перед компьютером.

Видит: Сампо вырастает,

Крышка пестрая возникла.

И кузнец тот, Ильмаринен,

Вековечный тот кователь,

Стал тогда ковать скорее,

Молотком стучать сильнее

И выковывает Сампо,

Что муку одним бы боком,

А другим бы соль мололо,

Третьим боком много денег.

Вот уже и мелет Сампо,

Крышка пестрая вертится:

И с рассвета мелет меру,

Мелет меру на потребу,

А другую – для продажи,

Третью меру – на пирушки.

Собственно, это все описание волшебной мельницы. Еще сказано, что Сампо – большое, но все же его вполне могла унести старуха Лоухи.

Рада Похъёлы старуха.

Понесла большое Сампо,

В гору Похъёлы относит,

Отнесла в утес из меди,

Что за девятью замками;

Корни Сампо там зарыла

В глубину на девять сажен,

И один шел корень в землю,

А другой – на берег моря,

Третий корень – в глубь утеса…

И оно, получалось, было похоже на дерево, если имело корни? Ну да, на мировое древо… Недаром же некоторыми исследователями считается, что крышка Сампо символизирует усеянный звёздами небесный купол, вращающийся вокруг центральной оси – опоры, на которой покоится весь мир. А гибель Сампо привела к гибели мирового древа на Северном полюсе…

Однако в той старой книжке, которую Алёна так любила в детстве, было нарисовано что-то круглое, вернее, овальное, яйцевидное, сверкающее и сияющее. И правильно, ведь не только мировое древо знает мифология, но и мировое яйцо как модель мира, как нечто, из чего вообще мир произошел. И оно плавает в водах Мирового океана согласно легендам… а Вяйнемейнен, Ильмаринен и Лемминкайнен похитили Сампо у старухи Лоухи и увезли на лодке в море…

О, да ведь на куртке Данилы было именно изображение Сампо! Сверкающий овал, напоминающий мировое яйцо!

Значит, надо искать что-то подобное? Какой-то овальный камень? Овальную плиту?

Но знал ли Константин мифологию столь хорошо? Или он мыслил более простыми символами?

«Кривая старухина скатерка…» Почему кривая? Как вообще может быть скатерть кривой?

Нет, конечно, он имел в виду не скатерть, а мельницу как символ скатерти-самобранки. Кривая – сломанная?

Сломанная мельница под звездами…

Алёна снова отправилась в обход водокачки.

– У тебя полчаса, самое большее, – сказал Андрей. – Иначе я опоздаю.

– Андрей, ты иди, – сказала Алёна. – Иди. Я теперь тут уже более или менее ориентируюсь и не заблужусь. На обратном пути, конечно, на ту круть, где мы спускались, не полезу, выйду по Черниговской к Нижне-Волжской набережной, и все будет в порядке. Иди, спасибо тебе большое!

Андрей покрутил пальцем у виска:

– Ты что? Разве можно тут оставаться одной? А ухнешь куда-нибудь нечаянно? Или с потолка кирпич обрушится? Ты думаешь, если в этом зале потолок еще не проломлен, значит, он не может рухнуть в любой момент? Никуда я не пойду, и если ты за полчаса не управишься, я тебя пинками отсюда прогоню, поняла?

Алёна усмехнулась. За полчаса она или найдет то, что ищет, или не найдет.

Но это как в сказке: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Что она ищет? А главное – зачем?

Вот именно. Зачем ей все это нужно?

Ну, затем, чтобы знать…

Что знать?

– Андрей, слушай, а ты не в курсе… тут искали какие-нибудь клады?

– Да запросто, – кивнул он. – Где их только не ищут! Даже под нашей хрущевкой вдруг начали какие-то умники рыть – говорят, там, судя по старым картам, должно быть спрятано несметное сокровище. А здесь-то… ходили слухи, будто эсеры после экса сюда добычу принесли – от охранки спрятать, а пол просел – тут же на зыби станция выстроена, постоянно всякие осадки-просадки происходили, – ну и все деньги сгинули без следа. Потом, когда революция началась, якобы один из Рукавишниковых, ну, богачей наших знаменитых, их усадьба на Верхне-Волжской набережной стоит, ну, ты знаешь, последнюю заначку тут оставил… А уже после развала Союза золото партии тут искать стали, ты представляешь?! Будто бы его последний секретарь обкома сюда тайно свалил, весь областной золотой запас. Но это уже полный маразм.

Алёна кивнула. Золото партии – да, но добыча эсеров… Серафима Клитчоглоу была эсерка, ее прапраправнучка хочет что-то найти здесь…

Или это совершенно не имеющие друг к другу отношения события? Ни друг к другу, ни к каким-то там звездам…

Алёна вздохнула и безнадежно взглянула на потолок. Звезды, звезды… В этом зале явно делать нечего: потолок целый, не обвалившийся, даже чистый, до него граффитисты не добрались, слишком высоко, однако все же умудрились подняться метров на пять от пола и оставили там серебристую надпись – stars.

Что?!

Но ведь stars – это звезды!

Алёна опустила глаза и увидела, что стоит на круглой крышке люка водосливного колодца.

Алёна медленно сошла с крышки.

Крышка не овальная, а круглая. Может быть, это и имел в виду Константин под словом «кривая»? Кривая – то есть не в виде яйца, а просто круглая. И она под звездами! Неужели это оно? Неужели именно о ней писал Константин?!

Ох и накрутил…

Ну, предположим, Алёна угадала. И что теперь с этим делать?

– Слушай, Андрей, – сказала она. – Давай попробуем эту крышку поднять, а?

– Ты что? – спросил он с ужасом. – Туда лезть собралась?! Да никогда в жизни. Через пять моих трупов!

– Нет, я хочу просто заглянуть туда, понимаешь? Просто заглянуть!

Андрей оценивающе посмотрел на крышку.

– Не с моей спиной такие штуки ворочать, – сказал с сожалением. – Потом не разогнусь. Тут нужно что-то железное, чтобы поддеть, как рычагом. И пяток крепких парней. И вообще, думаешь, если бы эту крышку было так просто поднять, ее не уперли бы уже давно местные бомжи и не сдали бы в металлолом? Ты посмотри, посмотри, ее даже покурочили, явно тут не один раз пытались ломами поддеть!

«Но как же эту крышку мог поднять Константин? – недоверчиво подумала Алёна. – Как он мог это сделать один? Или не один? С кем? С Данилой? Или…»

Она зажмурилась, вспоминая записку:

«Давайте, давайте, поищите на Черниговской под звездами, кривую старухину скатерку подкрутите, может, чего и найдете с этим горячим парнем, только этого вам в жизни не понять, дебилам с большой дороги! Да вы раньше сдохнете, чего вам и желаю. А меня не ищите – это бесполезно, я к вам больше не вернусь!»

Да ничего не надо поднимать. Крышку люка надо просто-напросто повернуть, ведь Костя пишет – покрутите! Может быть, это только кажется, что она вросла в пол, а на самом деле это просто хитрый такой замок, который нужно просто знать, как открывать?

Вот взяться за эту выемку посредине и…

Нет, не верится даже!

Алёна сняла перчатки и потрогала углубление в середине крышки. Нет, пальцами здесь нечего делать, нужно вставить ломик, или толстую, очень крепкую ветку, или еще что-то в этом роде, а потом…

– Ого! – сказал вдруг Андрей. – А здесь сегодня что-то оживленно…

Алёна посмотрела в высокое окно. Как раз напротив него на дороге остановилась машина – большой темно-синий джип. Передняя дверца открылась, и из машины выбрался… Вейка, а за ним…

Алёна в ужасе стиснула руки.

Не хотелось верить глазам.

Нет, этого не может быть… как они сюда попали? Как они узнали?.. Как ее выследили?!

Незадолго до этого мгновения человек в сером пальто, черной шапочке и черном шарфе, который последние два дня то удачно, то не очень следил за Алёной Дмитриевой, подошел к ее дому и позвонил в домофон. Никто не отвечал. Он позвонил снова. И снова не дождался ответа.

Он нахмурился, потому что, когда шел к подъезду, обратил внимание на освещенное окно. Значит, писательница дома. Что же не отвечает?

Возможно, не слышит сигнала домофона?

Он наугад набрал номер другой квартиры, и вскоре отозвался женский голос:

– Кто там?

– Электрик, в подъезде неполадки со светом, – ответил человек. – Откройте, пожалуйста.

Замок щелкнул.

Человек головой покачал, дивясь людской доверчивости: суббота на дворе, ну какой электрик потащится свет чинить?! – и вошел подъезд.

Поднялся на нужный этаж и остановился перед дверью, за которой находилась квартира Алёны Дмитриевой.

Позвонил раз, другой, третий; позвонил еще и еще.

Дверь никто не открывал.

Человек порылся в кармане и достал листок бумаги. На нем были написаны оба телефона Алёны – квартирный и мобильный. Сначала он набрал квартирный – раздались короткие гудки. Что, так увлеклась разговором, что не слышит звонков в дверь?

Набрал ее мобильный номер и получил ответ:

– Телефон абонента выключен или временно недоступен.

Подождал, снова позвонил в дверь и по домашнему номеру.

Картина та же.

Вышел из подъезда, предварительно подсунув под дверь краешек запыленного половичка, чтобы дверь не закрылась, закурил, подумал…

Зазвонил его мобильный. Человек вздохнул, понимая, что сейчас начнутся вопросы, на которые у него нет ответа.

– Ну что, нашел ее? – спросил нетерпеливый голос.

Человек подробно объяснил ситуацию.

– А какое у тебя ощущение – есть кто-то дома или нету? – Теперь голос звучал встревоженно.

– Свет в квартире горит… – неопределенно ответил человек.

– Ну, это старый номер, – хмыкнул звонивший. – Подожди пять минут и снова поднимись, потарабань в дверь. Я тебя наберу через некоторое время, одну идею надо проверить…

Человек ровно через пять минут вошел в подъезд, отодвинув половичок и похвалив себя за предусмотрительность. Он как раз поднимался на второй этаж, когда его мобильный затрезвонил.

– Алло?

– Ее нет дома, – сказал разозленный голос. – Она хитрая… И свет включила для блезиру, и трубку сняла. Да-да, я на телефонную станцию позвонил – разговора там нет, трубка просто снята. А идея моя правильная оказалась – таксопарки проверить! С утра у нее было заказано такси «Сатурн», собиралась на вокзал, но потом вроде туда не поехала. Короче, выходи на угол Ижорской, к «Спару», я сейчас подъеду, заберу тебя, надо вызвонить этого водилу и узнать, куда он ее все-таки отвез.

Дела давно минувших дней

В театре Серафима больше не появлялась. Она сказала, смеясь, что своим дурацким скандалом в собрании я провалил весь их конспиративный замысел.

– По-хорошему, надо уехать отсюда, да поскорей, – проговорила она задумчиво. – Но пока не могу.

Мне хотелось думать, что она не уезжает, потому что не может покинуть меня… О себе могу сказать одно: я лежал у ее ног, как пес, и ринулся бы вслед за ней по первому ее самому небрежному посвистыванию.

Как ни скрывали мы нашу связь, вскоре она стала известна. Первым узнал Васильев, который как-то раз застал меня у Серафимы полуодетым. Он сделал вид, что ничего особенного не произошло, но в глазах его застыло странное выражение – некая смесь жалости и презрения. Он слишком любил меня, чтобы унизить словами, он молчал… точно так же молчала вся моя труппа, до которой каким-то образом вскоре дошли слухи о нашей связи. Миновало недели две строгой «конспирации», и нам стало скучно о ней заботиться. Ночи мы проводили в жарких объятиях, но и днем нам было жаль расставаться. Вспышку своей страсти я мог объяснить: в мои годы многие начинают сходить с ума от молодых красавиц, но зачем ей был нужен я? Неужели эта «революционная фурия» тоже способна любить? Постепенно я начинал в это верить, постепенно в это начинала верить вся труппа. Серафима начала приходить в театр – теперь, когда она не претендовала на роль примы, отношение к ней переменилось. К тому же она стала очень приветлива с людьми, что называется, ко всякому умела влезть в душу, и скоро мои актеры ждали встреч с ней, всякий норовил ей пожаловаться на жизнь, а она для всякого находила доброе слово.

Удивлялся даже Васильев.

– Сколько лет знают Серафиму, – сказал он как-то раз, – но никогда ее такой не видел. Совершенно изменилась в этой любви! Думаю, если бы вам взбрела в голову фантазия пожениться, мы бы лишились проверенного боевого товарища, она вся погрязла бы в домашних заботах.

Я встрепенулся. Честно говоря, революционная деятельность меня нисколько не восхищала, я бы с удовольствием отвлек от нее Серафиму. Я потихоньку мечтал об этом… до чего же я был наивен!

«Вот кабы забеременела бы да родила! – страстно мечтал я. – Наверняка бы остепенилась!»

И вдруг что-то изменилось в наших отношениях. Серафима откладывала свидания, а придя к ней вечерами после спектакля, я не заставал ее дома. Она все время о чем-то напряженно думала, думала…

Иной раз, придя к ней, я улавливал запах табачного дыма. Здесь кто-то был, кто-то курил, но не я и не она. Кто?

– Товарищи заходили, – пожимала она плечами в ответ на мои вопросы. Ну что тут было сказать? Товарищи к ней и впрямь заходили. Но зачем?!

Как-то раз я решил последить за ней. Получив в очередной раз записку о том, что у нее дела (если это слово было дважды подчеркнуто, следовало понимать, что дела особого свойства, конспиративные, в которые я не имел права совать нос), я не пошел домой, а потихоньку добрался до 1-го Ильинского переулка.

В окнах Серафимы не было света, на стук никто не отворял. Потом я увидел, что на двери висит замок. Ее и правда не было дома, а я решил было, что она с кем-то, с другим…

Я долго стоял под молоденькой березкой, трогая ее гладкую, шелковистую кору, нежную, как щеки Серафимы, и сердце мое смягчалось. Ветерок наносил запах белого табака и ночной красавицы – все сады полны ими. Чудная ночь для любви, а не для преследования и страха, для нежности, а не для подозрений и тревог.

Вдруг раздались шаги. Серафима и какой-то высокий мужчина. В нежный ночной аромат врезался почти звериный запах пота, от которого у меня зачесалось в носу. Я вспомнил обычное присловье русских сказок: «Русским духом пахнет!» Да уж, не надо быть Кощеем бессмертным, чтобы учуять!

Я боялся закашляться, а потому осторожно отшагнул за куст. Потом усмехнулся своей осторожности: здесь меня никто не мог увидеть – никто. А я мог видеть все и всех. Я взял с собой электрический фонарик-«жучок», батарея которого заряжалась после того, как долго нажимаешь на особую рукоятку, и все это время безотчетно давил на нее, но мне не нужен был фонарик. Вот и сейчас отчетливо, как днем, видел я Серафиму в темном платье, а рядом – высокого человека. Он стоял ко мне спиной, но, судя по осанке и фигуре, был очень силен. Он что-то быстро, неразборчиво говорил Серафиме, она молча слушала. У нее был необычайно усталый вид.

Где они были? Откуда пришли? Что там делали? Впрочем, меня это не слишком волновало – гораздо больше тревожил другой вопрос: куда они пойдут и что будут делать сейчас?

Поднимутся в ее комнаты? Я… если это случится, я убью их обоих.

– Нет, – донесся до меня голос Серафимы. Она назвала какое-то имя… Венька? Венька? Да, вроде Венька… – Нет, Венька. Поверь мне, я чую, все не так просто! Я сделала, что могла. Все сорвалось.

Я радостно встрепенулся. Речь не о любви. Это разговор о деле, о каком-то опасном деле!

Венька… кто он? Прежняя ревность к Тихонову шевельнулась, как ожившая змея. Но напрасно: конечно, его звали Вениамином Федоровичем, но он был ниже ростом, уже в плечах, а главное, щеголеват, и если от него чем-то пахло, то отличным вежеталем[16], от него не могло нести, как от зверюги. К тому же своим обострившимся нюхом стареющего самца я чуял исходящую от этого человека молодую силу – к ней-то и ревновал.

Он все говорил, говорил что-то, говорил неразборчиво, неясно…

– Нет, – твердо сказала Серафима. – Суеверия и трусость. Это недостойно нашей партии! Завтра все пройдет отлично! Я верю. Иди теперь, иди же, я чувствую, если ты промедлишь хоть немного, случится беда.

Она потерла виски:

– Голова болит и мутит, ужасно меня мутит сегодня! Будет гроза. Слышишь, как пахнут табаки? Просто надрывают горло. Уходи скорей, а то попадешь под ливень.

– Да, – тихо вымолвил Венька.

Наконец-то я услышал его голос, и он показался мне знакомым.

– Эт-то-о прав-вда. – Он говорил, странно разделяя звуки, словно бы заикаясь. – Бед-да близк-ко. Мне кажет-тся, зд-десь кто-т-то ест-ть!

Он вдруг резко обернулся и уставился прямо туда, где я стоял.

– Вот-т он! – воскликнул хриплым шепотом. – Вот-т он! Я его виж-жу!

Кругом царила кромешная тьма, но он видел меня, я мог бы поклясться в этом! Этот высокий, красивый, молодой человек со светлыми глазами видел меня так же отчетливо, как если бы я был освещен.

Это было просто уму непостижимо! Неужели он тоже никталоп, как и я?

Да! Я видел, как выражение затравленного зверя сменилось на его лице ненавистью… вот сейчас он бросится на меня!

Я выхватил из кармана фонарик и нажал с силой на рукоять. Луч света ударил в глаза Веньке – он вскрикнул от жгучей боли, а я повернулся и кинулся бежать.

Вылетел на Ильинскую… О чудо: извозчик на полусонной клячонке трюхал мимо.

Я на ходу влетел в пролетку:

– Гони!

– Ой, гроза будет, барин! – всполошенно закричал извозчик, подхлестнув лошаденку. – Ой, гроза!

И словно в ответ на его слова, громыхнуло в небесах, сверкнула молния. Венька, потирая ослепленные глаза, выскочил со двора, рванулся было за нами. Но тут упала с небес стена дождя – и отделила нас от него.

Я вошел в свою квартиру на Варварке, мокрый до нитки, чувствуя себя ужасно измученным. Я хотел только лечь и подумать, лечь и подумать обо всем, что увидел там, в 1-м Ильинском переулке.

Но лишь отворив дверь, я замер, точно пораженный очередным ударом грома, который в это мгновение грянул за окном. Все вещи в комнатах были раскиданы, разбросаны, сдвинуты с места, вынуты из ящиков и брошены на пол.

Чудилось, здесь пронесся ураган, злобный, мстительный ураган!

Несколько мгновений я стоял, пытаясь перевести дух и заставить онемевшие ноги двигаться, потом кое-как доковылял до окон и задернул плотные, сшитые из старого театрального занавеса, плюшевые шторы. Потом добрел до голландской печи и влез на табурет. Здесь, за одним мне известным изразцом, был мой тайник. Найти его случайно просто невозможно, и я убедился, что тайник не тронут. Я открыл его, вынул жестяную коробку из-под кофе, обернутую куском старой клеенки. В коробке лежал синий сверток. Синий платок, который я когда-то получил от Эльвиры, а в нем – браслет.

Браслет, из-за которого она погибла. Браслет, который финны почему-то называли Сампо.

Мое самое драгоценное сокровище… Были у меня еще серьги Лизины, да их отправил я в подарок ее младшей сестре, когда она выходила замуж. Остался один браслет. До этого тайника грабитель не добрался.

Я нашел в себе силы проверить разбросанные вещи. Ничего не пропало. Деньги, одежда, преподнесенные в честь бенефисов разных лет золотые портсигар, запонки с бриллиантами, булавка для галстука – все цело.

Что он искал? Чего хотел?

Я пошел было к постели – прилечь, но замер на полушаге. Подушка моя была пронзена коротким ножом.

И я понял: если бы нынче остался дома, а не пошел следить за Серафимой, то был бы убит. Грабителю не нужны были мои вещи – ему нужна была моя жизнь!

Я был так измучен, что не имел даже сил ужаснуться. Я просто отложил в сторону пронзенную подушку и лег на постель, как был, одетый. На краткий миг дрема одолела меня, но почти тотчас я проснулся. Я был бодр, ум работал как никогда ясно. Я думал, думал… потом встал, выдернул из подушки нож и рассмотрел его. И снова я думал – о никталопии, о ноже с прямым плоским лезвием и скошенным обухом, который преступники называют финкой, и в Финляндии он зовется «пуукко»…

Тоскливо, ох как же тоскливо было у меня на душе!

Наши дни

– Андрей, быстро пошли отсюда, – прошептала Алёна, чувствуя, что у нее губы вдруг застыли и еле двигаются. – Слышишь?

– Ну пошли, – согласился он недоумевающе. – А что такое?

– Уходим, говорят тебе! – почти зло прошипела она.

– Да, ребята неприятные… – пробормотал Андрей, вытянув шею и вглядываясь в компанию, которая высаживалась из машины, – двое мужчин и девушка со светлыми волосами. – А это… а это… что значит?!

У него вдруг сел голос, и было понятно почему: Вейка открыл багажник и вытянул оттуда человека со связанными руками и ногами, с заклеенным пластырем ртом. Его лицо было залито кровью.

– Это значит, что нам нужно бежать со всех ног! И поскорей! – шепотом воскликнула Алёна – и уже рванулась было бежать, но замерла.

Бежать-то некуда…

Тот зал, в котором они находились, был крайним в анфиладе помещений Куйбышевской водокачки. Пройдя в единственную дверь, они неминуемо столкнулись бы с приехавшими. Попытайся выбраться через окна, выходящие на дорогу, – результат тот же. Оставалось выбраться на обрыв и попытаться вскарабкаться наверх, но они в два счета увязли бы в сугробах на склоне и стали отличной мишенью для приехавших. Их или подстрелят – Алёна ни минуты не сомневалась, что у Вейки и его команды есть оружие, – или поймают и свяжут. Причем в том, что первой жертвой будет она, Алёна не сомневалась. Но Андрей тоже вряд ли спасется – зачем им оставлять свидетелей?

Андрей тревожно смотрел на нее, поправляя очки.

Алёна побежала к окну, обращенному к склону, выглянула, перегнувшись через подоконник. Может быть, если они вылезут и встанут вот там, прижавшись к стенам, их не заметят?

Конечно, если не станут подходить к окнам. А если кому-то взбредет в голову проверить?

Но спрятаться больше негде.

– Давай, забирайся сюда! – быстро сказал Андрей, вскакивая на подоконник и протягивая руку. – На склон не полезем, там нас сразу увидят, но, прижимаясь к стенам, по кромочке, можно будет обогнуть здание. Как-нибудь выберемся на дорогу и…

– Хорошо, ты первый, я не знаю, куда идти, – кивнула Алёна, тоже забираясь на подоконник.

Андрей осторожно начал спускаться, сделал шаг – и вдруг сугроб под ним просел, он провалился по пояс. Силясь удержаться, схватился за ветку дерева, криво выросшего у самой стены, и на него обрушился снежный водопад!

Вмиг его завалило с головой, видна была только рука, сжимающая сумку с фотоаппаратом.

Алёна приготовилась спрыгнуть с окна в снег, к нему на помощь, но крик:

– Сюда! Здесь кто-то есть! – пригвоздил ее к месту.

И звук быстрых, неуклонно приближающихся шагов…

Они с Андреем не выберутся из сугробов без шума. Значит, их поймают вместе. И больше никто и никогда не только не увидит их, но даже не узнает, куда они пропали. Никто не узнает, где они были убиты и куда бросили их тела.

Она выхватила из сумки телефон и торопливо включила его. Господи, ну какая же она была дура, зачем выключала мобильник?! Успеет ли он поймать сеть, успеет ли Алёна набрать номер Муравьева прежде, чем ее заметят?

Около стены торчал из сугроба промерзший сук. Алёна кое-как выдернула его. Он оказался в половину ее роста, в руку толщиной, сущая оглобля, крепкая, увесистая. Оружие тяжеловато для нее, но если все же хватит сил как следует размахнуться и ударить – тому, кто попадет под удар, придется плохо.

Ну вот. Теперь главное – чтобы Андрей поскорей очухался и ушел. Господи, надоумь его, чтобы он не полез сюда! Господи, надоумь его, чтобы он попытался пойти за помощью!

А вдруг они… вдруг они не придут сюда, в этот зал? Вдруг ей удастся остаться незамеченной?!

Все, телефон включился, сигнал сети пойман, можно звонить.

Алёна торопливо листала список контактов, пытаясь найти телефон Льва Иваныча, и вдруг телефон задрожал в ее руках, а на дисплее высветился какой-то номер. Боже, какой трезвон сейчас разразится! Сигнал ее телефона – это же просто иерихонская труба. И даже если Вейка со своей бандой не собирался в этот зал, он, услышав звон, непременно заглянет посмотреть, что здесь творится.

Да они уже и так идут!

Алёна провела по светящейся полосе «Ответить». Нет, говорить она не может, но этот неизвестный услышит хотя бы разговор, может быть, он поймет, что здесь творится что-то неладное, может быть, поймет, что ей нужна помощь!

Она успела опустить телефон в карман как раз в то мгновение, когда в зал вбежал Серый – и даже запнулся, увидев ее стоящей в проеме окна.

Мгновение он пялился на Алёну, широко разинув от изумления рот, потом заорал:

– Вейка! Сюда! Смотрите! Да скорей!

Вслед за ним вбежали Вейка и невысокая девушка в черном пальто, с распущенными светлыми волосами. Она точно так же оцепенело уставилась на Алёну, а потом расхохоталась.

Но это был отнюдь не тот смех, который вызывает ответное веселье. При звуке ее хохота у Алёны словно провели по спине мохнатой ледяной лапой.

– Так… – проговорила девушка. – Попалась…

– Уходите! Оставьте меня в покое! – крикнула Алёна. – Что я вам сделала! Что вы гоняетесь за мной?!

Она кричала первое, что приходило в голову, изо всех сил надеясь, что тот, кто позвонил ей, еще не отключился, что он слышит этот крик, что заподозрит неладное, что…

Что?

Что поднимет тревогу?

Да ну, мало шансов…

Хоть бы выбрался на свободу Андрей. Хоть бы позвонил в милицию…

А если он потерял сознание?! А если задохнется в этом сугробе?!

Эти мысли промелькнули в одно мгновение – девушка заговорила.

– Мы гоняемся за вами? – спросила она с леденящей душу насмешкой. – А не наоборот? Вы ведь сами начали лезть всюду, куда не надо, трясли своим браслетом на всех углах. И сюда притащились… Тоже, сыщица начала века! – Она издевательски хохотнула.

Сыщица начала века?!

– Ну и как вашей матушке книжка? – с невинным видом спросила Алёна. – Надеюсь, понравилась?

Конечно, ей бы лучше помолчать… Но в минуты острой опасности ее всегда охватывала какая-то отчаянная бравада… нет, не храбрость, конечно, а именно безрассудная бравада.

Наступило молчание. Потом девушка улыбнулась:

– Значит, вы и вправду догадались? Как?

Алёна смотрела испытующе. Значит, этой твари желательно поболтать перед тем, как расправиться с жертвой? Так сказать, поставить точки над «ё»? Ну что же, Алёна тоже любит их ставить. Кроме того, ей нужно время… вернее, время нужно Андрею, чтобы вылезти из сугроба, чтобы понять, что происходит, чтобы вызвать помощь.

Поэтому она попытается затянуть беседу так надолго, как это будет нужно. И еще есть надежда – вдруг тот человек, который звонил ей, по-прежнему слышит разговор. Вдруг это поможет изобличить этих злодеев, вдруг поможет найти и задержать их… потом, когда…

Алёна прикусила губу. Ладно, не стоит думать о своих похоронах, шанс угодить на них и так велик… Одна вдруг вспомнила, как однажды сидела, зажмурившись, на скамеечке на Комсомольской площади в городе Ха, слушала, как невдалеке, под утесом, шумит волной прекрасный, неописуемый Амур – река ее детства, ее юности, ее любимая река, – и не могла сдержать слез, представляя, как на похоронах Алёны Дмитриевой друзья-тангерос попросят оркестрантов сыграть ее любимое танго «Fumando espero»… Ну да, она плакала от жалости к себе, а убийца в это время смотрел на нее и думал, что она знает о нем все, в то время как она совершенно ничего не знала и даже не подозревала, кто он![17]

Ну что ж, зато теперь она кое-что знает и не откажет себе в удовольствии похвастать своими знаниями и позлорадствовать. Конечно, все это может кончиться для нее еще печальней, чем для небезызвестной лягушки-путешественницы из сказки Гаршина, но все же невозможно удержаться от искушения и крикнуть: «Это я! Это я! Это я придумала!»

В смысле, додумалась!

Сыщица начала века, это правда! Сейчас ведь самое начало XXI века, верно? А поскольку роман под этим названием Алёна не далее как позавчера подарила – ха-ха! – Секлите Георгиевне, то издевка стала завершающим звеном в цепочке догадок.

– Конечно, догадалась, – сказала Алёна небрежно. – Я даже знаю о том, что вы тезки. Только не пойму, почему вы так стыдитесь родового имени? Почему не зваться просто Серафимой? Ее имя – аббревиатура из двух первых слогов – Се-рафима Клит-чоглоу, а ваше – последний слог – Сераф-има… И к чему было приплетать сюда замечательную певицу Иму Сумак, совершенно не пойму.

Ну, получить перед практически неминучей погибелью такой подарок, какой получила Алёна… увидеть обалделое выражение на лице своего врага… за это можно сказать огромное спасибо небесам! И пусть это будет ее последнее тщеславие, как выразился Виктор Кин в своем замечательном рассказе «По ту сторону», все равно классно!

– Как ты могла… – прошипела Има. – Как могла?!

– Ага, мы перешли на «ты»? – высокомерно поинтересовалась Алёна. – Ну что ж, я не возражаю. Согласитесь, сказать вы – дура, гораздо трудней, чем ты – дура. Ты – дура, если недооцениваешь жажду истины. Иногда она бывает сильнее страха, а умение мыслить логически и обращать внимание на детали способно привести к самым неожиданным выводам. И правильным, судя по всему. Например, мне связать концы с концами помогли фикусы.

– Фикусы?! – растерянно повторила Има.

– Ну да, – усмехнулась Алёна, но вдаваться в подробности не стала. Не хотелось выдавать Сюзанну, которая проболталась, как они с мужем привезли фикус Име, в ее квартиру на улице Сусловой, а хозяйка оказалась такой скупердяйкой, что даже чаю им не предложила. Фикусы в изобилии были натыканы в комнатушке в переулке Клитчоглоу, где Има иногда обитала, несмотря на то что у нее была очень приличная квартира в Лапшихе… ну да, ведь улица Сусловой – это часть Лапшихи, небольшого микрорайона Нижнего Горького…

О Лапшихе говорил Константин. Об улице Сусловой – Сюзанна. И оба они упомянули о невероятной скупости хозяйки. Все очень просто!

– Кроме того, – продолжала Алёна, – ты недооценила меня. Решила направить на ложный путь? Соврала мне, что видела такой же браслет, как у меня, на руке женщины, с которой говорил Константин? Не ожидала, что я довольно быстро выясню, что это вовсе не неизвестная злодейка, а мать Константина?

– Ну уж нет, тебя я вовсе не недооценивала, – угрюмо сказала Има. – Я сразу забеспокоилась, когда поняла, что ты обнаружила подмену и начала совать свой нос везде, куда не надо. Мать изо всех сил пыталась сбить тебя с пути, но скорей сыскную собаку со следа собьешь!

При слове «собака», которое Алёна в данной ситуации могла воспринять только как комплимент, она вдруг вспомнила псину-спасительницу, словно с неба упавшую в переулок Клитчоглоу, и не могла удержаться – взглянула на Вейку. Холодное лицо «горячего финского парня» явственно перекосилось. Похоже, он думал о том же.

– Ну, как антирабическая вакцина? – невинно спросила Алёна. – Действует? Смотрите, не пропускайте уколов и ни в коем случае ни употребляйте спиртного – это активизирует вирус бешенства.

Соломенные ресницы изумленно распахнулись, а потом Вейка что-то яростно выкрикнул и ринулся к окну, на котором стояла Алёна.

– Погоди! – крикнула Има.

– Погодите! – крикнула и Алёна, выставляя вперед свое единственное оружие обороны – промерзлый сук, больше похожий на оглоблю. – Вы что, невнимательно читали инструкцию к вакцине КОКАВ? Любое перенапряжение, интенсивные телодвижения ослабляют ее действие и, опять же, активизируют вирус!

И тут, как по заказу, где-то вдали залаяла собака.

Вейка замер как вкопанный. Лицо его пошло красными пятнами, а в светло-голубых глазах мелькнул ужас.

Алёна чуть не засмеялась, такое удовольствие доставила ей смесь страха и недоумения в этих злобных глазах.

– Ты и в дом пролезла? – прошипела Има. – Вон откуда про фикусы знаешь! Да… всюду успела! За каких-то три дня чуть не разрушила все, чем мы жили, что мы с Вейкой создавали больше года. Но… любопытной Варваре на базаре нос оторвали, слышала такую поговорку?

Алёна вздохнула. Има, как и в прошлый раз, с незабвенным «пальтушкой в дрипочку», выражалась цветисто и точно. Любопытная Варвара – это о ней, Алёне Дмитриевой. Точнее не скажешь!

– Пусть я кажусь тебе дурой, но попалась-то ты, а я не я, – усмехнулась Има. – Думала, забрала письмо Константина и сможешь найти все сама и захапать? Ты тоже кое-чего недооценила. Например, то, что не ты одна такая любопытная. И что люди, которым Константин передал письмо, сунули в него нос.

Человек, которому Константин показал письмо, – Виталий, продавец из «Видео»… Неужели это его привезли сюда избитым и связанным и бросили где-то на ледяной пол? А может быть, швырнули в один из бездонных колодцев?

«Нет, он не читал письма, – убежденно подумала Алёна, – иначе разговаривал бы со мной совершенно иначе! Но кто-то же его читал?»

– Ирка, что ли, прочла? – спросила она хмуро. – Очкастая такая пигалица?

– Правильно! – удивленно вскинула брови Има. – Догадалась, надо же! Она тебя и выдала. Ты недооценила еще одну вещь – ревность. Ее ревность… Но я сразу поняла, что такая пронырливая девчонка не могла не прочитать чужое письмо. Так и вышло, когда их с Виталием начали спрашивать… с пристрастием. Она нам сразу все выложила, как только мы их вчера перехватили у магазина.

«Так, значит, Виталий вчера все же работал! – с раскаянием подумала Алёна. – И если бы я не струсила вчера вечером и пошла в «Видео», возможно, мне бы удалось убедить его быть осторожным… Что же я наделала! А теперь мы погибнем тут вместе…»

– Девка пока валяется связанная дома, – продолжала Има. – Она знает, что, если дала неправильные координаты, мы сразу убьем ее парня.

– Да вы его и так убьете, – угрюмо сказала Алёна. – Да и ее тоже. Разве нет?

– Ну, пусть пока немного потешатся надеждой, – ухмыльнулась Има. – Хотя не сомневаюсь, что и она все точно пересказала, и я все правильно угадала. Костя почему-то решил, что так хитро все зашифровал, но я в этих развалинах сто раз была, я тут каждое граффити знаю. Я сразу поняла, что значит «под звездами». А про крышку уж совсем просто догадаться. Но как могла угадать ты, не пойму?!

– Да я всю жизнь мифологией занимаюсь, – высокомерно сказала Алёна. – Читала «Предания древних славян» Елены Ярушкиной? Большая такая, красивая книга с отличными иллюстрациями. Так вот – это моя книга.

– Не может быть… – пробормотала Има. – Да она у нас дома есть! А я думала, ты только детективчики кропаешь.

У Алёны Дмитриевой был один знакомый, который, с самыми добрыми чувствами, называл ее кропательницей, имея в виду – писательницей. Так что к этому слову она привыкла и ничего обидного в нем не видела, поэтому только усмехнулась в ответ.

– Да, знала бы, прихватила «Предания» с собой, чтобы ты на них автограф поставила, – с сожалением вздохнула Има. – Последний автограф в жизни… Но не удастся. И ты так рвалась матери книжку подписать – тоже не удастся.

– Да я рвалась узнать, как ее фамилия, только и всего, – усмехнулась Алёна. – Прочитала статейку про то, как С. Г. Авдеева дом Серафимы Клитчоглоу в собственность переводила, ну и хотела уточнить, она это или не она. Лихие методы! Даже добилась переименования переулка!

– Серафима этого заслуживала! – горячо выкрикнула Има. – О ней так мало известно! Подумаешь, убийство Плеве. Да она такие затевала истории, от которых охранка с ног сбивалась. И если бы не интрижка с этим дурацким актеришкой Старковым, если бы не беременность… Все пошло бы в ее жизни иначе!

– Но ведь вы считаете себя потомками Старкова и Серафимы, я правильно поняла? – спросила Алёна. – Так чего ж вы жалуетесь? Если бы не эта дурацкая интрижка, как ты выражаешься, вас бы вообще на свете не было!

– Вообще-то, да, – усмехнулась Има. – Это ты точно подметила. Все же какая-то польза с тебя есть. И книжки хорошие писала…

– Слушайте, девчонки, – суетливо сказал Серый, который все это время молча переводил глаза с Имы на Алёну, причем на его смуглой физиономии выражалось некое бессилие уловить смысл реплик, которыми обе женщины обменивались так же быстро, как дуэлянты обмениваются ударами рапир. – Хватит трепаться, мы что, сюда за этим пришли? Им, ты давай уже… это… кончай с ней, ты ж хотела, чтоб она отстала от нас, ну и… тут никого нету…

– И верно, – будничным тоном сказала Има. – Давай, Серый, сними ее с подоконника.

Алёна быстро оглянулась через плечо. Отсюда не видно того места, где провалился Андрей. Выбрался он? Или нет? Если он еще в сугробе, а Алёна попытается выпрыгнуть в окно, убьют обоих. И никто не узнает, кто это сделал. Если же его не заметят, он выберется и пойдет в милицию… остается хоть один шанс, что эту банду задержат, обезвредят, их махинации и убийства будут остановлены… Жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется Алёне Дмитриевой. Да и история с браслетом так и останется тайной…

– Погоди! – крикнула она. – Скажи, зачем понадобилось подменять мой браслет? И кто это сделал?

– Да я, кто же еще? – пожала плечами Има. – Но это очень долго рассказывать что и почему. Серый правильно говорил…

– Вообще у меня время есть, – слабо улыбнулась Алёна, стараясь не думать о том, что говорил Серый, а говорил он – пора кончать…

– Зато у меня нет, – улыбнулась в ответ Има. – Нам еще надо достать одну коробочку… вот здесь, под кривой старухиной скатеркой! – И она расхохоталась, постучав носком сапога по крышке люка. – Ну до чего же глуп Константин! Глуп и труслив. Украл у Серого то, ради чего мы старались, ради чего стали не просто мошенниками, а убийцами… украл, но испугался, когда понял, что ювелир из-за меньшей провинности был убит, и спрятал… но так, чтобы мы смогли найти. А сам решил сбежать. Но лучше бы он на коленях приполз и все это в зубах принес – может быть, я бы его простила. Или если бы это письмо прямо мне отправил. Но он допустил, чтобы письмо попало в чужие руки, девка эта его прочла, ты… за все это Костя и поплатился.

– А его квартирную хозяйку ты убила из-за того, что она тебя однажды видела… пришла к Константину, а он тебя гостям предъявил. Но только имей в виду – этот случай соседи уже рассказали следователям, твое подробное описание дали… так что тебя все же найдут, – с мстительной надеждой сказала Алёна.

– Не найдут! – засмеялась Има. – У меня довольно типичная внешность. Нет никаких концов, которые могли бы связать меня с Костей. Эти двое, которые видели меня в «Видео», никому и ничего уже не скажут. Ты – тоже. В «Шоколаде» и дома я больше не появлюсь. Мать меня не выдаст, и даже если кто-то заподозрит, что часть левого товара мы сбывали через «Клеопатру», а не только через «Диамант», – она лукаво усмехнулась, – это невозможно доказать, мы очень аккуратно работали. Сейчас достанем то, что спрятал Костик, а уже вечером, с документами финской гражданки Имы Яаскеляйнен, я улечу в Питер с моим мужем – кстати, вот он стоит, его имя – Вейка, можешь нас поздравить! – И никто и никогда…

Алёна усмехнулась.

– Ну? – с тревогой спросила Има. – Что?

– Да ничего, – пожала плечами Алёна.

В самом деле, ничего. Она-то было подумала о Даниле, который собирался мстить за брата. Но то, как проворно он сбежал из переулка Клитчоглоу, очень много говорило о его характере. Не орел, нет, не орел, как говорилось в старом-престаром фильме «Простая история», который Алёна когда-то любила смотреть.

Теперь уже больше не посмотрит.

Она вдруг как-то невыносимо устала. Сук показался до жути тяжелым, рука онемела его держать.

– Серый, пойди посмотри, там наш Виталик не сдох еще? – приказала Има. – А то мы как-то о нем забыли… Вейка, ты сам ее пристрелишь? Или мне дашь пистолет?

Вейка медленно – наверное, чтобы не делать резких движений и не активизировать вирус бешенства, – начал опускать руку в карман.

Алёна покачнулась, но схватилась за край выщербленного оконного проема и кое-как удержалась.

Има засмеялась.

– Ты правильно делаешь, что не прыгаешь за окно. Наверное, знаешь, что там кругом просела земля так, что провалишься вроде бы в сугроб, но постепенно сползешь на глубину в десяток метров. И будет тебе готовая могилка. Нам даже пулю на тебя тратить не придется. Только смерть очень долгая…

Алёна снова покачнулась.

Возможно, о помощи она мечтает напрасно и бессмысленно… Андрей мог провалиться на страшную глубину!

А ведь его ждут жена и дочка, они в гости в деревню собирались, а он-то…

И все из-за нее, из-за ее проклятущего любопытства!

Глаза заволокло слезами, и все, что происходило потом, Алёна видела словно сквозь пелену дождя, и почему-то казалось, что оно происходит невероятно медленно… медленно… растянуто… как будто ее уходящая жизнь цеплялась за неумолимое время и пыталась замедлить его, но оно двигалось, и двигало события, и укорачивало то, что еще оставалось додышать, додумать, дочувствовать – дожить!

Дела давно минувших дней

На другой вечер у нас состоялась репетиция новой пьесы. Мы начали готовить «Мещан». На репетицию к нам давно напрашивался губернатор Гриневич, известный как большой театрал, давно желающий побывать, как он выражался, «при зарождении пьесы». И вот он явился со свитой, сидел в первом ряду, явно наслаждаясь происходящим, совсем не важный, веселый, добродушный… я его никогда не видел таким… Труппа моя была в восторге… все были довольны, кроме меня. Я не находил себе места от тревоги. С утра я снова ездил на дом к Серафиме, но на двери висел замок.

Ни звука, ни записки…

Весь двор был покрыт лужами и усыпан оббитыми соцветиями табачка и ночной красавицы. Они были жалкими, скукожившимися… как моя душа.

Я улыбался губернатору, я играл радушного, всем довольного режиссера и знаменитого артиста… но те страшные открытия, которые я сделал ночью, не оставляли меня в покое.

А через час губернатор был застрелен в упор неизвестным человеком. Случилось это, лишь только его превосходительство отошел на шаг или два от театральных дверей. Мы все оставались в зале, как вдруг услышали выстрелы. После мгновенного замешательства кинулись со сцены; вдруг в зал вбежал высокий парень в студенческой тужурке и фуражке, из-под который торчали светлые, точно соломенные волосы, и вскричал раскатистым, твердым голосом: «Губер-рнатор-ра убил-ли! Бегит-те быстр-рей!»

Мы всем скопом повалили в единственную незапертую дверь, где столкнулись с полицией. Началась свалка, нас отталкивали, мы кричали, что губернатора убили, не понимая, почему полиция рвется в зал… А тем временем этот «студент» – он-то и застрелил Гриневича – скрылся в здании театра, исчез, как в воду канул. Собственно, какая там вода… Пробежал через зал на сцену, затерялся среди многочисленных кулис и проскочил через заднюю дверь, которая вела в театральный двор, а оттуда – на улицу. Пока его перестали искать между креслами в зале, пока прочесали все кулисы – он уже был далеко.

Все произошло так быстро, так невероятно быстро, что его никто даже не разглядел толком. Все, знай, всплескивали руками и расписывались в собственной невнимательности. Много было слез и истерик. Полицейские чины, которые вели допросы, смотрели на нас, как на ненормальных, с презрением. Мне было предписано закрыть театр до окончания траурных церемоний.

Меня допрашивали, как и остальных, и я издавал те же невразумительные звуки, изображая потрясенного, ошарашенного, перепуганного идиота. На самом деле я один, наверное, мог бы рассказать об убийце хоть что-нибудь, во всяком случае, дать описание его внешности. Я видел его только один миг, но сразу узнал. Это был тот самый Венька, которого я видел вчера во дворе Серафимы. Тот самый светлоглазый и светловолосый высокий парень, который смотрел на меня сквозь ночь – и видел так же ясно, как я его.

Так вот в чем вчера подбадривала его Серафима! Вот о чем так убежденно говорила: «Завтра все пройдет отлично! Я верю в это!» Она подбадривала будущего убийцу. У них кое-что не заладилось вечером, и она вселяла в него бодрость.

Я хотел назвать его, хотел подсказать, где его искать. Совесть молила меня об этом! Но тогда я должен был выдать Серафиму. А вместе с ней – и себя, ведь моя связь с ней не была тайной для многих.

Прошел день. Невыносимо тяжелый день! Ночью опять грянула гроза и пошел дождь. Струи ливня били по земле с такой яростью, что кое-где подмывало мостовую и выворачивало камни потоками воды. Речка Ковалиха вышла из берегов и затопила огороды. Волга, а особенно Ока грозили подмыть набережные. Ливневой канализации, как в Москве или Петербурге, в Нижнем не было никогда, а потому улицы во время ливней превращались в неодолимые реки.

Я взял извозчика, и мы кое-как добрались через залитый водой город к 1-му Ильинскому. Дверь по-прежнему заперта на замок…

Я поспрашивал соседей. Нет, Серафиму никто не видел. Это известие меня огорчило. Единственное, что обрадовало, – что полиция здесь не появлялась.

А дома меня ждало письмо от Васильева. Оно было почему-то не от руки написано, а отпечатано на «Ремингтоне», что меня очень удивило. Васильев сообщал, что повредил правую руку, а потому отстучал письмо одним пальцем левой на машинке и настоятельно просил меня прийти на Городскую водопроводную станцию на Черниговской, где он работал сменным мастером, завтра в полдень и намекал, что речь идет о деле жизни и смерти.

Письмо было помечено вчерашней датой.

Место встречи он назначил в маленьком станционном садике слева от главного зала.

Я насилу дождался нового дня. Сейчас, без репетиций, время тянулось невероятно медленно и тоскливо. Да еще эта непрекращающаяся тревога о Серафиме… Наверняка Васильев мне что-нибудь скажет о ней, хоть как-то сможет утешить меня. Кроме того, мне хотелось задать ему один вопрос. У меня было смутное ощущение, что Васильев уже говорил мне об этом, но я не мог вспомнить толком, что именно. По пути я зашел в писчебумажный магазин и купил тетрадку и карандаш, думая, что покупаю их, чтобы переписать роль Тетерева. Эх… Да что говорить!

По раскисшему от дождей съезду я сошел сначала на Гребешок, а потом – на Черниговскую. Здесь недавно погорели кое-какие дома, и улицу отстраивали наново. Некоторые дома стояли уже готовые и покрашенные, но дождь нанес ужасный урон их стенам. Сейчас светило солнце, и они приобрели неприглядный вид, даром что новые!

В письме Васильев написал, что на станции строгая охрана, однако в тот укромный садик можно пройти через пролом в заборе (вот такая уж это страна – Россия, что во всяком заборе там непременно сыщется какой-нибудь пролом!), если свернуть с дороги примерно за треть версты до станции. Примета поворота – огромная осина в три ствола.

В самом деле, не заметить такое дерево было невозможно. За его широченным стволом крылась укромная тропка, по которой я живо достиг пролома и вошел на территорию станции. Но садик оказался пуст.

Я присел было на лавочку, но тотчас встал, потому что она покачнулась и боком ушла в землю. Дождь тут все подмыл! Запачкав башмаки, я выбрался на гравийную дорожку и нетерпеливо огляделся.

– Вы кого-то-с ждете, сударь? – окликнул меня человек в брезентовом фартуке, по виду слесарь. В руке он держал гаечный ключ.

– Я жду господина Васильева.

– Это которого же Васильева-с? – удивился слесарь. – Неужто-с мастера из главного машинного отделения-с?

– Его-с.

– Да как же-с? – вытаращил глаза простодушный человек. – Как же-с так-с? Его ведь еще третьево дни под арест взяли-с!

– Арестовали?! – не поверил я ушам. – Позавчера?!

– Ну да-с, немедля после того, как застрелили губернатора-с, – словоохотливо и угодливо говорил слесарь. – Уж откуда они знали, что Васильев в сем замешан, не ведаю, а может, гребли всякого, и правого, и виноватого, точно рыбак в Плесе частым неводом.

Я стоял как окаменелый.

– Вы вот что, господин хороший, – шепнул, озираясь, слесарь. – Вы бы шли отсюда, пока лиха не случилось.

– Какого лиха? – свел я недоумевающе брови.

– Ну как же! – шепнул он еще тише. – Ведь полицейские наказали всех примечать, кто его спрашивает, и обо всех докладывать. А что ж я о вас побегу докладывать? Вы ведь наш артист знаменитый-с, про вас весь город знает-с! Моя дочка вас, как они говорят-с, барышни-с, обожает-с, вы ей как-то раз на Благовещенской площади лично-с контрамарочку вручили-с… Так что вы уж лучше уходите-с тем же путем-с, что пришли-с, а я никому и словом не обмолвлюсь, что вы здесь были-с. Идите-с, идите-с…

Он чуть ли не вытолкал меня из садика и вывел на дорогу, по которой я пришел. Я оглянулся – он смотрел мне вслед. Я прошел чуть ли не половину пути до поворота, прежде чем он перестал на меня смотреть и убрался восвояси.

Тогда я медленно повернул назад. Одна мысль посетила меня. Если Васильев арестован позавчера, то как же он мог вчера отправить мне письмо? И оно было напечатано на машинке… А ведь, если поразмыслить, не Серафима ли написала мне? Предположим, она скрывается. Она ждет от меня помощи! И если я уйду, я опять ничего не узнаю о ее судьбе!

Я повернул назад.

Садик был по-прежнему пуст. Я взволнованно ходил по дорожкам. Если меня спросят, что я здесь делаю… что отвечать? Скорей бы пришла Серафима! А может быть, она была здесь, пока я уходил, подгоняемый доброжелателем-слесарем? Нет, она не могла прийти иначе, чем по той же дорожке. Не станет же она лезть по грязному, раскисшему склону.

Я ходил взад и вперед, не в силах справиться с волнением. А между тем я непременно должен овладеть собой, чтобы задать Серафиме те вопросы… вопросы, на которые я и так знаю ответы…

Тут я поскользнулся и угодил в лужу правым башмаком. Чертыхнувшись, я покачнулся, попытался удержаться на ногах, но вместе этого поскользнулся еще сильней и резко сел, вернее, упал на скамейку. И вдруг она начала крениться, оседать, проваливаться по землю… я попытался вскочить, но не успел и руками взмахнуть, как вся земля под скамейкой вдруг расселась, и мы с ней рухнули в черную сырую глубь.

Наши дни

Вейка вынул из кармана пистолет, протянул Име. Она взяла оружие, вскинула – легким, привычным, каким-то очень мужским движением – руку…

И вдруг из соседнего зала раздался пронзительный вопль. Има повернулась, вскрикнула, выстрелила в ту сторону… и тут же выронила пистолет, взмахнула руками, запрокинулась на спину… рухнула плашмя, тяжело грянувшись о промерзший пол.

В дверной проем с воем ввалился Серый. Он еле передвигал ноги, потому что на его спине висела черно-серая овчарка, показавшаяся Алёне неестественно огромной и чем-то знакомой.

Вейка метнулся к окну, выходившему на улицу, и выпрыгнул в него так проворно, как будто у него выросли крылья.

– Помогите… – задушенно провыл Серый и вдруг увидел лежащую Иму. Алёна тоже посмотрела на ее залитую кровью голову…

У Серого подогнулись колени, он рухнул ничком и замер.

– Возьми второго! – послышался мужской голос, и собака, сорвавшись со спины Серого, метнулась к окну.

И вдруг оттуда донесся рев мотора, шум стремительно отъехавшей машины…

– Так, – сказал какой-то мужчина, входя в зал. – Удрал. Надо как можно скорее дать его в розыск. Никуда не денется!

Собака запрыгнула в окно и с повинной головой подошла к нему.

– Ничего, бывает, – сказал мужчина, трепля ее по загривку. – Зато ты сегодня след взяла замечательно. Если бы не ты… мы могли бы и опоздать.

Собака повернула голову и посмотрела на Алёну. Издала короткое тявканье.

– Господи, Алёна Дмитриева, – изумленно воскликнул мужчина, тоже повернувшись к ней, – вы что там делаете? Уже все в порядке, спускайтесь.

Алёна молча смотрела на него. Она чувствовала, что слезы уже высохли, но вот вопрос, почему же все продолжало плыть в глазах, двоиться и даже троиться, принимать все более расплывчатые очертания. И как-то медленно соображалось. Она точно знала, что уже видела этого мужчину раньше, кажется, ей даже было известно его имя… да она и собаку тоже видела, только неизвестно где и когда…

Ноги стали слабые-слабые, руки тоже, пальцев она вообще не чувствовала, но все еще цеплялась за оконницу, потому что помнила кошмарные слова Имы: «Ты правильно делаешь, что не прыгаешь за окно. Наверное, знаешь, что там кругом просела земля так, что провалишься вроде бы в сугроб, но постепенно сползешь на глубину в десяток метров. И будет тебе готовая могилка. Нам даже пулю на тебя тратить не придется. Только смерть очень долгая…»

Но теперь пришли они – этот мужчина и эта собака, теперь не страшно, даже если она провалится, ее найдут. И Алёна с почти мучительным напряжением опустила руки и сразу покачнулась, начала падать, долго-долго…

Она никуда не упала, ни в сугроб, ни на пол. Она словно бы невесомо повисла в каком-то беззвучном пространстве между небом и землей. Отсюда, будто сквозь дымку, было отлично видно не только то, что происходит рядом, но и за стеной. Она видела Андрея, который пытался поставить на ноги окровавленного Виталия. Ему помогал еще какой-то человек – в сером пальто и черной вязаной шапке, низко надвинутой на лоб, в черном шарфе…

Да ведь это же тот самый, кто следил за ней в переулке Клитчоглоу!

Алёна вздрогнула, рванулась… пространство раздвинулось, беззвучная невесомость исчезла.

– Алёнушка, ну ты что? – услышала она тихий шепот рядом. – Ну уже все хорошо, ну успокойся, ну я тут…

Она почувствовала, что полулежит. Нижней части ее тела было холодно и твердо, а верхней – тепло и довольно уютно.

Решилась разомкнуть крепко сжатые веки и увидела прямо перед собой собачью морду с блестящими каштановыми глазами.

«Это она говорила?!» – изумилась было Алёна, но тут же собака приветственно тявкнула – обыкновенно, по-собачьи, неразборчиво, а потом Алёна сообразила, что нижней части ее тела холодно потому, что она лежит на промерзлом кафеле водокачки, а верхней тепло и уютно потому, что ее поддерживает и обнимает сидящий рядом человек.

И тут до нее дошло, что она знает этого человека. Это был Александр Викторович, водитель из «Нового такси». Собака очень напоминала Сильву из парка Пушкина, но пожилой толстухе Сильве бы вовек таких прыжков не совершить, какие совершала эта псина!

– Привет, – сказала Алёна, слабо улыбаясь собаке, но ответил Александр Викторович:

– Привет. Не ушиблась?

Вот, и этот в разговоре с ней сразу перешел на «ты»! Почему люди такие грубые?!

Алёна залилась слезами.

– Так… – растерянно сказал Александр Викторович. – Еще не хватало! Ну, моя дорогая…

– Да я на ее месте вообще бы в истерику впал, – раздался знакомый голос, и Алёна сквозь слезы увидела Андрея, который вошел в зал, поддерживая Виталия. – Я ведь все слышал, пока из сугроба выбирался, слышал, как она время тянула, разговоры с этой тварью разговаривала, чтобы я успел выбраться и помощь позвать. Жуть! Надо же, пуля прямо в горло попала, поглядел он на убитую. – Лихо стреляете!

– Она сама себя убила, – сказал Александр Викторович. – Выстрелила в меня, но промахнулась, пуля срикошетила от стены. Так что мои руки в данном случае чисты, хотя совесть бы меня не слишком мучила по отношению к этой особе.

– Да, – пробормотал Андрей, – понимаю, что о мертвых вроде бы… того-этого… но, по мне, собаке собачья и смерть!

Овчарка возмущенно залаяла и зарычала на Андрея.

– Извините, – сказал он испуганно. – Я совершенно даже не вас имел в виду, это просто… – Он замялся в поисках слова.

– Фигура речи, – сквозь слезы подсказала Алёна.

– Вот именно, – кивнул Андрей. – Так что извините!

Овчарка перестала рычать.

– Ага! – обрадовался Александр Викторович. – Если речь пошла о фигурах речи, значит, все не так страшно. Ты как, получше? – заглянул он в лицо Алёне и вдруг совершенно бесцеремонно коснулся губами ее виска. – Знаешь, я так перепугался… когда мы нашли таксиста из «Сатурна» и он показал, где тебя высадил, а потом Сильва взяла твой след и повела нас какими-то немыслимыми зигзагами, – то к Университету, то на обрыв, то под Окский мост, а потом к водокачке, я просто чувствовал, что с тобой беда. Данила тоже испереживался…

Он кивнул в сторону парня в сером пальто. Тот стащил черную шапочку, и Алёна даже ахнула, убедившись, до какой степени та меняла знакомое лицо.

Данила! Так это он следил за ней в парке и переулке Клитчоглоу! Вот это да… А у Алёны он все время настолько ассоциировался с курткой, пахнущей скипидаром, что она оказалась просто не способна узнать его переодетым.

Значит, он не трус, значит…

Она только головой покачала.

– Мы оба все время думали и о его брате, и о Константине, – продолжал Александр Викторович. – О том, что с ними случилось. Эта компания на все способна… А ведь они из переулка Клитчоглоу исчезли, мы ночью туда налетели, но никого не нашли, кроме этой продавщицы из «Клеопатры», Авдеевой, ее матери, – покосился он в сторону мертвой. – И она твердила, что ни о чем не знает, не представляет, где может быть ее дочь.

– У нее своя квартира была, где-то на улице Сусловой, – пробормотала Алёна. – Я так думаю, они именно там мучили Виталия, а Ира, наверное, до сих пор там.

– Там, – хрипло выдохнул Виталий. – Что они с нами делали… И все из-за этого Костиного письма! Если бы Ирка его не прочитала…

– Если бы я его у вас не выманила, – виновато опустила голову Алёна.

– Да я сам вам его отдал, – благородно сказал Виталий.

– На улице Сусловой? – воскликнул Данила. – В Лапшихе! Мне же говорил Костя! А я забыл… Хотя Костя так сам запутался, когда правду говорил, а когда врал, что мне вообще было не разобраться. Я ему не слишком-то верил…

– Почему же вы тогда потащились так безрассудно ночью в переулок Клитчоглоу? – сердито просила Алёна.

– А вы что там делали? – усмехнулся Данила.

– Хотела вас предупредить об опасности, о том, что Константин погиб.

– А я-то голову ломал… – пробормотал Александр Викторович. – Неужели и правда дело в стриптизере…

– В стриптизере? – изумленно повторил Данила и вытаращился на Алёну: – Ой, это были вы? А я вас тогда не узнал… Но, честно, я представления не имел, как этого парня зовут. Мне просто показалось, что вы огорчитесь, если…

– Вы оба с ума сошли, о каких стриптизерах вы говорите? – возмутилась Алёна. – Ни одного из них не знаю! Мне просто нужен был предлог, чтобы… короче, вы мне не вовремя попались в «Зергуте», – сказала она Даниле. – А вы мешали мне пойти в переулок Клитчоглоу, – это адресовалось Александру Викторовичу, – ну, я и наврала что попало. Конечно, там было просто невыносимо страшно, и когда вылез этот жуткий Вейка… если бы не собака, которая там откуда-то взялась…

– Ха! – обиженно сказал Александр Викторович. – Откуда-то, главное! Ты слышала? – повернулся он к овчарке, и только теперь до Алёны дошло.

Неужели это та самая Сильва?! Снегурочкина?! Вернее, Снегурочкиного чересчур занятого дядюшки…

И правда, собака на Сильву очень похожа, ну прямо одно лицо, вернее, одна морда…

Так что, получается, перед ней именно этот дядюшка? И он таксист? С пистолетом?!

И ходит Гамле́т с пистолетом,

И хочет кого-то убить,

И стоит вопрос перед Гамле́том:

Быть или не быть! —

чуть не пропела Алёна студенческую песенку и только головой покачала: Гамле́т, вероятно, может ходить с пистолетом, но таксист… которого не знают диспетчеры из его парка, который очень вовремя очутился там, где убили Костю, который потом оказался около «Зергута», а ни одной другой машины якобы не было в обозримом пространстве… у которого что-то билось и грохотало в багажнике… а потом внезапно возникшая собака, которую в другой раз Алёна в переулке не нашла… таксист, который знает ее псевдоним и профессию… вспомнились слова Данилы о том, что у его девушки по имени Любаша дядюшка связан с Интерполом, и случайно услышанное во дворе дома, где убили Константина: «Все это очень похоже на то, о чем говорил Шамрай в связи с его интерполовскими делами…»

– Привет, Сильва, – улыбнулась Алёна собаке. – Как Любаша поживает? Не скучно ей без тебя в парке Пушкина гулять? Итак, мне все понятно, кроме одного: как товарищ Шамрай – или, поскольку вы работаете в Интерполе, вас следует называть все же господином? – удостоила она его небрежного взгляда, – оказался в белом «Ниссане», принадлежащем «Новому такси»? Взмахнув пистолетом, остановили машину, выкинули таксиста и… А почему вы ко мне привязались?!

Выражение лица Шамрая и Данилы могло бы заставить от души, громко, презрительно, с издевкой, с величайшим торжеством расхохотаться любого другого человека, но, конечно, не Алёну Дмитриеву с ее снисходительным, незлобивым, великодушным характером, с ее умением прощать другим слабости, с ее изумительной скромностью! Поэтому она всего-навсего улыбнулась, и лишь под очень сильной лупой можно было разглядеть в ее улыбке толику ехидства.

– Да уж, теперь я понял, почему Лёва Муравьев про вас с таким придыханием говорит, – пробормотал Шамрай, почему-то – видать, от восхищения! – снова переходя на «вы». – Это ж надо… и правда что детективщица! Все угадала, главное!

– Почти все, – уточнила Алёна. – Как вы оказались… а впрочем, нет, не рассказывайте, я сама знаю! Вас вызвали на место происшествия на Ковалиху. Вы поехали, но то ли у вас машины своей не было, то ли она сломалась…

– Горячо, – буркнул Шамрай.

– Сломалась, значит, и вы поймали первое попавшееся такси. Сильва, я так понимаю, вас всюду сопровождала… Правда, вы очень немилосердно запихнули ее в багажник… Таксист, который вас вез, собак боялся, что ли? Но потом вам это очень кстати пришлось. Доехали до дома, но к подъезду подъезжать не стали, потому что там стояла толпа и перекрывала дорогу во двор. Вы остановили машину и начали расплачиваться с водителем. И вдруг увидели, как идут два милицейских чина, потом одна из женщин в толпе что-то такое говорит, показывая на другую, – и эта другая вдруг срывается с места и ударяется в бега. Вы вежливо попросили таксиста освободить водительское место в связи с производственной необходимостью… правда, он оказался не слишком сознательным и какое-то время еще бежал за своей машиной… и подхватили меня, привезли в «Зергут»…

Тут Данила как-то странно кхекнул, но на это никто не обратил внимания.

– Пока я пыталась там найти адрес сестры Данилы, вы утрясли конфликт с таксопарком, все объяснили и сделали так, чтобы на мой вызов прислали именно вас. О дурной славе переулка Клитчоглоу вы, видимо, тогда еще не знали, но забеспокоились о том, куда я иду, и послали на выручку Сильву… Спасибо огромное, очень может быть, что ты мне жизнь спасла, – с чувством сказала Алёна, гладя собаку. Та лизнула ей руку.

– Ну, вы правильно сказали, что Сильву на выручку послал я, – сказал Шамрай. – Так что и я заслуживаю вашей благодарности.

– Ну… спасибо большое, – сказала Алёна растерянно и попыталась подняться. – Сейчас встану и вас как следует поблагодарю…

– Ничего, лежите, – сказал Шамрай, по-прежнему прижимая ее к себе, – мне так больше нравится.

После этих слов он наклонился и поцеловал Алёну в губы.

Дела давно минувших дней

Жив я остался чудом.

То, что вызвало обвал, то меня и спасло. Попади я в обыкновенный оползень, уже давно задохся бы, засыпанный землей. Но я провалился в заброшенный коллектор… уж кто недосмотрел при строительстве станции, не знаю, но мысленно слал ему проклятия. Его разгильдяйство едва не стало причиной моей гибели! Не знаю, как уж так вышло, что коллектор не забило доверху землей, когда потом выравнивали площадку, видать, подмостья там какие-то оставались, которые потом съехали, подмытые дождем, а теперь они громоздились надо мной, грозя вот-вот обвалиться и погрести меня под слоем земли, который они еще удерживали.

В иные минуты казалось мне, что уж скорей бы… скорей бы это случилось.

Но страшна эта мысль, и еще писал карандаш… А пока он писал, я еще цеплялся за жизнь.

Здесь, в темноте, где у меня было время не только предаваться отчаянию, но и думать, я многое понял.

Тот миг в Серафимином дворе, когда мы обменялись в кромешной тьме взглядами с неизвестным парнем… Увидеть меня так же отчетливо, как видел его я, мог только северянин. Не Венькой называла его Серафима – Вейкко или Вейкой. В Питере так – вейка – зовут финнов-извозчиков, как в Москве – ваньками. Но есть и финское имя Вейкко. Я многих в Петрозаводске знал, кого так звали. Он был типичный финн – с твердым, красивым, широковатым лицом, с прозрачными, иной раз до белизны, глазами. Соломенными волосами и этими глазами он был очень похож на красавицу Синикки, но все черты лица перенял у своего отца – Раймо Туркилла…

Невозможно забыть лица человека, которого ты убил, и я помнил лицо Раймо всю свою жизнь. Иной раз оно являлось ко мне в снах, иной раз какое-то сходство я улавливал в случайно встречном человеке, и сердце выскакивало из груди от страха. И вот теперь я сразу узнал его сына и сына Синикки.

Возраст совпадал – ему было двадцать лет.

Слушая тогда, месяц назад, рассказ Васильева, я пропустил мимо ушей одну фразу – что ребенка убитой Синикки взял к себе Яаскеляйнен, хозяин гостиницы. Ведь это был все же его родственник…

Вырастил его, воспитал – и что? Отправил найти убийцу отца и убить его?

Нет. Никто, ни одна живая душа не могла заподозрить, что я убил Раймо Туркилла! Если Яаскеляйнен в самом деле послал Вейкко в Нижний, то лишь затем, чтобы отыскать браслет, который финны почему-то называли Сампо.

Но убийца не оставил бы меня в живых. Об этом свидетельствовала моя пронзенная ножом подушка. Это был настоящий финский пуукко, который от русских финок отличался тремя вещами: обушок не был так сильно скошен, дола, бороздка на клинке, тоже не была скошена к краю, а главное, на пуукко не было даже намека на гарду, лезвие сразу входило в рукоять. Я этих пуукко навидался в Петрозаводске, финский нож сразу мог отличить от подделки. Тот нож, которым хотели убить меня, как две капли воды напоминал нож Раймо, который я когда-то побоялся тронуть. Меня хотел убить отец, меня хотел убить сын…

Не убил только чудом, потому что ревность погнала меня к Серафиме!

Но ведь она сама сообщила, что ее не будет. Я мог остаться дома. Значит, она подстраивала мое убийство? Присутствовала при разгроме моего жилья, при этих безумных и в то же время тщательных поисках? Во имя чего она действовала? Во имя любви к Вейкко? Но нет… я знал, какова Серафима, когда любит или хотя бы притворяется, что любит! Люби она Вейкко, непременно позвала бы его к себе в ту ночь! Но она велела ему уйти.

Что тогда?

Что-что… разве я забыл, с кем имею дело? Васильев называл Серафиму революционной фурией, говорил о ее неистовом фанатизме, о том, что для нее всегда и прежде всего – преданность интересам организации.

Боже мой, смешнее всего, что я знал, если бы она попросила у меня этот браслет для себя – я отдал бы сразу.

Но она не могла ничего попросить, она не знала о браслете!

А может быть, Вейкко один громил мое жилье и искал браслет? Может быть, Серафима была в это время совершенно в другом месте?

Слезы мои падали на грязную бумагу, где я записывал эти строки. Я и сам не знал в те мгновения, о чем больше просил Бога – о спасении своей жизни или о том, чтобы Серафима оказалась невиновна передо мной и не замышляла мое убийство!

Она говорила, что ее мутит. В последнее время она выглядела такой усталой и растерянной… Что, если она беременна от меня? Что, если это пугало ее? Но ведь нельзя мечтать о смерти отца своего ребенка!

Или можно?

Я не знал…

Все, карандаш мой окончательно затупился. Очинивать больше нечего. Он оставляет на бумаге какие-то неясные, неразборчивые разводы. А впрочем, кому их разбирать? Никто и никогда не прочтет этих строк. Никто и никогда не найдет ни меня, ни эту тетрадь.

Я устало откинулся к стене. Сейчас… еще немного посижу, еще помолюсь. А потом, когда мысль о безнадежности станет невыносимой, я взрежу себе ножом вены.

А впрочем, он так затупился, что и карандаш-то уже не мог подточить! И эта надежда на скорое спасение исчезла.

Но что это? Я слышу голоса?

Нет, мне мерещится, я не могу ничего слышать… все заглушал шум воды…

Но вода больше не шумит! Не шумит!

– Спасите! – закричал я. – Я здесь, под землей!

– Никита! – словно с небес долетел до меня голос Серафимы.

– Господин Старков! Потерпите-с! Мы вас вытащим-с! – вторил ей мужской голос, в котором я узнал голос слесаря. – Воду отключили, чтобы вас найти! Сейчас спустим вам веревки! Уж как дочка-то рада будет, что вы спасены-с!

* * *

«Губернские новости», Нижний, от 10 июля 19… года.

Трехдневный ливень нанес немало урону городскому хозяйству. Поломано много деревьев, размыло мостовые. С Гребешка и Откоса смыло большие массы земли, порушены некоторые частные строения, стоявшие в опасных местах. К счастью, обошлось без жертв. Однако жертвой размытой земли едва не стал известный актер Н. Л. Старков-Северный, который провалился в коллектор второй городской водопроводной станции. Еще предстоит выяснить, по чьей вине остался не засыпан один из коллекторов, однако г-на Северного спасли благодаря внимательности слесаря Пулкова и актрисы госпожи Красавиной, которые обнаружили провал в садике около станции и встревожились за судьбу г-на Старкова-Северного. Сейчас известный артист находится в руках врачей, у него воспаление легких, но светила медицины уверяют, что здоровье его в самом скором времени поправится.

«Губернские новости», Нижний, от 10 июля 19… года.

Задержан убийца г-на губернатора Гриневича! Им оказался член боевой организации социалистов-революционеров Вейкко Яаскеляйнен, финн по национальности. Подробностей задержания неизвестно, однако точно, что он был арестован в доме известного инженера В. Ф. Тихонова, который в своем доме содержал явочную квартиру для боевиков.

Оба понесут суровое наказание. Наша газета будет держать господ читателей в курсе расследования и судебного процесса над убийцами губернатора Гриневича.

Наши дни

– Горько! – заорал вдруг чей-то голос, и Алёна почувствовала, что губы Шамрая оторвались от ее рта. И вздохнула с сожалением… это был прекрасный поцелуй, пылкий и такой волнующий, что она как-то вмиг забыла, среди какой жути все это происходило.

– Горько! – снова раздался голос, и Алёна открыла глаза.

Перед ней стоял низкорослый и очень широкоплечий человек в серой камуфле и «чеченке». В нем было что-то невыносимо знакомое…

– Привет, Лев Иваныч, – нетвердым голосом сказал Шамрай, все еще обнимая Алёну. – А ты как сюда попал? Я же вроде не оставил координат, где буду…

– Ну и зря, тоже мне, Артур Грей, ринулся сломя голову выручать свою Ассоль, забыв про алые паруса! – сердито сказал широкоплечий, и до Алёны вдруг дошло, что перед ней стоит не кто иной, как старинный ее приятель и неприятель Лев Иваныч Муравьев, начальник областного следственного отдела, причем не просто стоит, а выражается в присущем ему ерническом стиле. – Но ты забыл, что после твоих розысков вокруг этих спекулянтов ювелиркой и их хождений на Куйбышевскую водокачку мне о каждом сигнале по Черниговской сразу докладывают. А тут вдруг звонок: срочно, здесь убивают, писательница Дмитриева… ну, я и полетел во главе своей стаи.

– О! – закричал Андрей, тараща глаза. – Полетел! Я думал, почему милиция так долго не едет! Это называется – полетел! Да уж минут двадцать прошло, как я позвонил! Нас бы тут поубивали всех за это время!

– Да мы тут уже минут десять ваши собеседования слушаем, – усмехнулся Лев Иваныч, махнул рукой – и вдруг во все окна заглянули серые камуфлированные люди в шапочках-«чеченках». – Так что не сомневайтесь, товарищи, если бы что не так – спасли бы ваши души без промедления. Насчет сердец, конечно, не знаю… – вдруг сказал он с загадочным выражением, меряя взглядом Шамрая, который продолжал держать в объятиях Алёну Дмитриеву, которая, в свою очередь, не только не предпринимала никаких диктуемых элементарной скромностью попыток из сих объятий вырваться, но даже и сама некоторым образом приобнимала Шамрая.

– Да ты не волнуйся, Лев Иваныч, – насупился Шамрай. – Со своими сердцами мы как-нибудь сами разберемся, верно, Алёна? Со всем прочим разобрались – ну и с этим тоже!

– Ну, в общем-то, да, – нерешительно пробормотала она. – Но только мы так и не разобрались, из-за чего понадобилось заменять мой браслет. Данила, может, ты знаешь?

Данила покачал головой.

– Я скажу! – вдруг выкрикнул Серый, который уже не лежал лицом вниз, а был должным образом упакован в наручники. – Признание… добровольное… мне зачтут?

– Смотря что скажешь, – холодно посмотрел на него Лев Иваныч, явно давая понять, что в торг вступать не намерен.

– Ладно, скажу… Вейка говорил, что в ихней Финляндии существует клуб «Сампо». В нем состоят самые богатые люди страны. Они собирают обломки мельницы…

– Ты ври, да не завирайся, – сурово приказал Лев Иваныч.

– Нет, правда, Вейка про это говорил, – заикнулся робко Данила. – Сампо – это национальная реликвия, про нее даже эпос сложен, называется «Калевала».

Лев Иваныч вопросительно посмотрел на Алёну. Она кивнула:

– В самом деле, это очень трагическая и красивая история. Старуха Лоухи сбросила Сампо с корабля, на котором его собирались увезти в Калевалу три героя, и оно разбилось на мелкие кусочки. Часть прибило к берегу, часть унесло в море, поэтому, согласно преданиям, море и считается более богатым, чем суша. В принципе я вполне могу поверить, что существует клуб таких фанатов, почитателей этого эпоса.

– У них эмблема – изображение Сампо, обшитое золотым шнуром, как символом неисчислимого богатства, – пояснил Данила.

Алёна тихонько улыбнулась, но ничего не сказала.

– Ну, рассказывай дальше, – приказал Лев Иваныч Серому.

– Не знаю, откуда Вейка взял, что несколько обломков Сампо еще до революции попали в Нижний. Я особо не вникал, но будто бы они оказались в руках у одного актера – в виде браслета, ну, какие-то звенья цепочек были вставлены в браслет. Актер был любовником Серафимы Клитчоглоу… это ее вон… – он подбородком указал в сторону тела Имы, – вроде как прапрапрабабка. Этот актер на водокачке еще в начале ХХ века чуть не погиб, но выбрался. Вскоре после этого он умер, потому что простудился здесь и схватил воспаление легких, сокровище досталось Серафиме. Но за ней шла охранка, она браслет закопала в подвале дома, в котором жила в 1-м Ильинском переулке, а потом ее арестовали, выслали, она не могла вернуться и забрать его. У нее был сообщник, финн… то ли помешанный, то ли фанатик какой-то, я толком не знаю. Его тоже арестовали, но он бежал с каторги и тайно вернулся в Финляндию. И своим потомкам он завещал найти этот браслет, в котором были частицы Сампо. Вейка – это и есть его потомок. Его отец во все это не очень верил, и дед тоже, а Вейка поверил. Он связался с отцом Имы и ее матерью, написал им что и как. Потом приехал. Они ему поверили. Нужно было рыть в подвале, но для этого нужно было выселить всех, кто там жил, в подвальном этаже. Секлита Георгиевна и ее муж добились, чтобы переулок был назван именем Серафимы Клитчоглоу, а дом передали им в собственность.

– А ты откуда все эти подробности так хорошо знаешь? – подозрительно спросил Лев Иваныч. – Ты их доверенное лицо, что ли? Откуда такое доверие взялось? Какие-то делишки и раньше обделывали, что ли?

Серый кивнул и пробормотал:

– Вы ж все равно узнаете, как мы ювелиркой спекулировали, как подменяли товар в магазине… Има в «Диаманте» работала, там все начальство с этим связано.

– Ценная информация! – обрадовался Лев Иваныч. – На вес золота! Это тебе точно зачтется, обещаю. Но ты давай рассказывай дальше.

– Ну, нашли этот браслет… подвал несколько лет перекапывали, но нашли. И обалдели. Думали, там золото, и серебро, и бриллианты, а там наполовину латунь. Има отдала браслет вон его брату, – Серый мотнул головой в сторону Данилы, – чтобы он его почистил и разобрал, латунь отдельно, а золото отдельно. Но ничего ему про Сампо не сказала. Тот взял браслет в мастерскую. Мы с ним в этой мастерской посменно работали, через наши руки много чего проходило! Клиент платил за золото, а получал подделку с клеймом. Ну и все такое… Словом, Леха браслет разобрал, а тут приходит клиентка, – на Алёну был брошен ненавидящий взгляд, – мол, надо ей браслет увеличить. Леха в ее браслет латунное колечко и вставил… взяв его из тех, раритетных… Он же думал, что это бросовый металл! А Вейка тут вернулся – он в Питер по делам уезжал, – и чуть всех не поубивал. Оказывается, у них считается, что Сампо вовсе не была выкована из золота и серебра – там намешано каких-то самых обыкновенных металлов, в том числе и латуни. То есть ювелир невесть кому поставил колечко от этого Сампо! Стали искать… Има-то видела ее, когда она, – кивок в сторону Алёны, – уходила. Выследила, куда идет, выяснила, что в спортзал. Зашла туда – будто тоже хочет заниматься – и увидела, как та часы снимает и браслет около стенки кладет… На счастье, она, – повторный кивок, – брякнула: мол, покупала браслет в «Клеопатре». Секлита Георгиевна нашла такой же второй, решили подменить. То есть сначала решили просто украсть в спортзале, да Секлита Име сказала, что с ней, – кивок на Алёну, – надо быть осторожней, она знаменитая писательница, с начальством милицейским дружит, черт знает, вдруг начнет серьезно искать, если браслет исчезнет, а если подменит, она ничего не заметит… Но заметила, начала копать…

– Ну и накручено, – покачал головой Шамрай. – Левой ногой правое ухо чесали, иначе не скажешь.

– Убийцам с трудом даются простые решения, – сказала Алёна, – они не могут удержаться от бессмысленного хитроумия.

– Это точно, – энергично кивнул Шамрай. – Проверено опытом. А ты не только красивая, но и очень умная женщина…

– Это не я, это Агата Кристи, – слабо улыбнулась Алёна.

– И скромная, – подытожил Шамрай.

Лев Иваныч иронически кхекнул:

– Да ты ее еще просто не знаешь!

– Значит, моего брата убили из-за этого латунного колечка? – перебил Данила.

– Ну да. – Серый опустил голову. – Вейка сам… Он как с ума сошел от злости… Они с Имой были два сапога пара, оба такие отвязные, недаром поженились…

– И этого Вейку Яаскеляйнена мы так и упустили, значит! – огорченно пробормотал Лев Иваныч.

– Почти наверняка он ринется в Питер, – сказала Алёна. – Об этом у них с Имой шла речь. Кроме того, ему нужно будет обратиться к врачу за антирабической вакциной. После того как Сильва его покусала в переулке Клитчоглоу, он начал делать уколы. От физического напряжения вирус бешенства может активизироваться, а Вейка отсюда бежал со сверхзвуковой скоростью! И вряд ли вакцину с собой взял, он же не знал, что тут произойдет!

– После Сильвы уколы от бешенства? – так и взвился Шамрай с оскорбленным видом. – Да ей все прививки сделаны!

– Но Вейка-то этого не знает! – сказала Алёна.

Шамрай усмехнулся и взялся за телефон. Надо думать, отдавал приказы задержать Вейку.

– Вот так, Алёна Дмитриевна, – сурово сказал Лев Иваныч, – вечно из-за ваших выдумок людям хлопоты. Носила бы браслет да и носила, нет, расширять вздумалось!

– Моего брата не убили бы, – вздохнул Данила.

– Ага, и банда разбойничья осталась бы не раскрыта, – невинным голосом сказала Алёна.

– Между прочим, молодой человек, – сурово вмешался Шамрай, – если вы думаете, что могли бы оставаться женихом моей племянницы, состоя в преступной группировке, вы глубоко ошибаетесь, понятно? Не хочу оскорблять память вашего покойного брата, но только что было сказано: через эту ювелирную мастерскую много темных дел проходило. Козьма Прутков выразился: «Не ходи по косогору – сапоги стопчешь». А я бы сказал – не ходи по преступной дорожке, не то с жизнью простишься.

– Это да… – вздохнул Данила. – Вы правы… у меня от всего этого голова кругом идет, не соображаю, что говорю. Я вообще дураком оказался. Я ведь даже думал, что вы с этой бандой тоже связаны, – виновато посмотрел он на Алёну, – поэтому и пошел к Александру Викторовичу и начал за вами следить…

– Приехали! – невесело усмехнулась Алёна. – Своя своих не спознаша. Я вас понимаю, Данила. Я и сама себя чувствую виноватой. Вы читали «Тамань» Лермонтова? Помните, как герой чувствует себя виноватым за то, что разворошил гнездо контрабандистов? Так и я со своим браслетом…

– Эффект бабочки! – с ученым видом знатока сказал Лев Иваныч. – Слышали о таком? Махнула бабочка правым рукавом – разлилось озеро, махнула левым – по озеру поплыли лебеди…

– Да какие у бабочки рукава, скажи на милость? – расхохотался Шамрай. – Это вроде бы лягушка рукавами махала…

– А у лягушки какие рукава? – ехидно осведомился Лев Иваныч. – Бабочка не рукавом махнула, это я оговорился, конечно, а крылом! А у лягушки крылья есть? Ну скажи, есть у лягушки крылья?!

– Вроде нету… – неуверенно пробормотал сбитый с толку Шамрай.

– Ничего, – покровительственно махнул рукой Лев Иваныч. – Она, – последовал новый кивок в сторону Алёны Дмитриевой, – тебе все объяснит и про крылья, и про лягушку, и про то, кто там каким рукавом машет, и про мельницы всякие, и сказочку расскажет, и песенку споет, а заодно поможет кубок преступлений распутать. Так что смотри, Шамрай, не упусти своего счастья!

И Лев Иваныч, грохоча по разбитому полу водокачки каблуками тяжелых, подкованных берцев, пошел на улицу. За ним потянулась его команда, унося мертвую Иму, уводя связанного Серого и поддерживая перебинтованного, но, к счастью, вполне живого Виталия.

– Погодите… – растерянно проговорила Алёна, опираясь на руку Шамрая и поднимаясь. Все тело у нее застыло и ломило. – Ой… А что мы тут искали-то, под звездами… под кривой старухиной скатеркой?!

– Ой, – сказал и Шамрай. – Совершенно забыли! – И схватил за рукав Серого. – Ну ты, колись дальше, коли начал.

Выражение лица Серого – о, было что-то неописуемое…

– Вот зараза, – буркнул он, глядя на Алёну. – Вот же зараза! Вспомнила-таки!

– Понятно, – хмыкнул Шамрай. – А ты думал, никто ни о чем не вспомнит, ты нам тут зубы заговорил, а потом вернешься и заберешь сокровище? Как бы не так! Мы все время о нем помнили, верно, Лев Иваныч?

– Само собой, – сказал Муравьев, явно бодрясь. – А как же? Я выходил только посмотреть, какая обстановка на улице. А сейчас начинаем подъем крышки. Эту, что ли, поднимать? – Он крепко потопал по круглой крышке, над которой на стене серебрилась надпись stars.

– Погоди ты, Лев Иваныч! – прикрикнул Шамрай. – Ты ее своим весом так вобьешь, что никакими силами потом не поднимем!

Лев Иваныч попятился от крышки и сделал знак рукой:

– Куйбышев, приступай.

Алёна тихо ахнула.

Подошел огромный парень, ничуть, ни статью, ни лицом, не напоминавший своего однофамильца-революционера. В руках у него было что-то вроде монтировки. Один ее конец он попытался подсунуть под крышку люка, но ничего не получилось.

– Ну что ты там возишься?! – проворчал Лев Иваныч, явно сконфуженный неудачей своего бойца. – Придется взрывать.

– Ты что, Лев Иваныч?! – конфиденциальным тоном поинтересовался Шамрай. – Да все эти развалины тогда рухнут – нам вовеки крышки не поднять из-под тонн кирпича.

– Нет-нет, не надо взрывать, крышку надо просто повернуть! – подсказала Алёна. – Вот в эту выемку что-то вставить и повернуть… может быть, получится?

– Может быть, может быть! – фыркнул Лев Иваныч. – Вечно у вас какие-то догадки странные, Елена Дмитриевна, вечно что-то такое непонятное.

– А вы попробуйте, – улыбнулась Алёна.

– Зараза! – с еще большей пылкостью прокомментировал Серый. – Вот же сс…

– Ссспокойно! – прервал Шамрай грозным голосом. – Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Так что лучше заткнись.

Серый заткнулся, и отвернулся, и закрыл лицо руками, и тихо скулил… так он и не увидел, как была поднята крышка, как оттуда вынули пластиковый пакет, висевший на каком-то крючке… в пакете лежала коробка, обмотанная скотчем. Когда его раскрыли, внутри оказался еще один пакет, в нем еще одна коробка…

Все это снимал на пленку один из бойцов группы Муравьева.

– Смерть Кощея на конце иглы, – нервно хихикнула Алёна. – Игла в яйце, яйцо в утке, утка в щуке, щука в зайце, заяц в сундуке, сундук на дубе, а тот дуб Кощей пуще глаза бережет.

– Да нет, все проще, – пробормотал Лев Иваныч, открывая коробку – очень старую жестяную коробку с почти неразличимой надписью «Мокко Аравийский». Наверное, в ней когда-то хранился кофе. Но это было так давно, в невозвратные, далекие времена…

В коробке лежал синий шелковый платок – собственно, синим он был раньше, когда-то давно, а теперь покрылся пятнами ржавчины и вылинял.

Лев Иваныч развернул его… какие-то колечки латунные, пластинки, несколько прозрачных, как вода, камней, слишком крупных для того, чтобы быть драгоценными, а между ними…

– Ого, мой браслет! – воскликнула Алёна. – Интересно, мне можно будет его получить обратно? После окончания следствия, конечно. Там «волосатик», который мне очень нравится, он называется «Волосы Венеры» и очень хорошо влияет на творческое воображение.

– Наверное, это он повлиял на воображение этих придурков, – пренебрежительно кивнул Лев Иваныч на Серого. – Из-за чего сыр-бор горел, кто-нибудь мне скажет?! Какие-то обломки, извините за выражение… чего?

– Сампо, – вздохнул Данила, в лице которого читалось немалое разочарование. – Вообще-то я ожидал большего…

– А я нет, – улыбнулась Алёна. – Не обладание сокровищем распаляет воображение, а мечта о нем!

– Это, конечно, сказала Агата Кристи, – хмыкнул Шамрай.

– Нет, – покачала головой Алёна. – Это я.

– Так, идите все отсюда, не мешайте, – заворчал Лев Иваныч. – Нам нужно все запротоколировать, еще раз все вокруг заснять, а вы тут топчетесь.

Данила, прощально кивнув, ушел первым – печальный, разочарованный…

– Я тогда тоже помчался? – спохватился Андрей. – Давно пора, уже опоздал! Меня Катерина потеряла небось.

– Андрей… – Алёна поцеловала его в традиционно-небритые щеки. – Спасибо тебе!

– Ты спасибом не отделаешься, про роман не забудь, в котором меня опишешь, а то мать очень любит читать твои книжки про меня.

– Сделаю! – клятвенно воздела руку Алёна.

Андрей убежал.

Алёна еще раз заглянула в глубокий, непроглядный колодец. Темнота. Ничего не видно. Может быть, там спрятано что-нибудь еще? Может быть, но об этом ей никогда не узнать.

– Ну что, пошли и мы? – сказала она, повернувшись к Шамраю.

– Какое прекрасное местоимение! – проговорил он серьезно. – Особенно когда речь идет о нас с тобой. Лев Иваныч посоветовал мне не упускать свое счастье. Давай не будем его упускать, а, Алёна?

Она смутилась. Было приятно видеть его напряженные, страстные глаза, но в то же время она чувствовала и смущение, и неловкость, и даже страх. Ей так давно не говорили таких вещей!

Они выбрались из здания водокачки и остановились у обочины дороги. Сильва крутилась вокруг.

– Похоже, это было самое быстрое расследование в моей жизни, – сказала Алёна, пытаясь перевести разговор на другое, но Шамрай не дал.

– А в моей жизни это была самая быстрая любовь с первого взгляда, – улыбнулся он. – Нет, правда… я же тебя совершенно не знаю, а уже практически предложение сделал! Не смог устоять! И совершенно не жалею об этом. Никогда со мной такого не было, поверишь? Раньше для меня женщины просто не существовали, долгие годы так было, в любой миг с любого свидания я срывался по звонку с работы буквально с криком «ура», я ни одного объяснения до конца не довел, потому что работа всегда была важней, а сейчас мне вообще все равно, кроме твоего слова! В этом все сейчас, Алёна, ты понимаешь? Скажи да, умоляю! Я, конечно, человек грубоватый, со всякими красивыми словами у меня напряг, но любить я умею, а ведь ты достойна, чтобы тебя любили, и я… я достоин тебя любить!

«Как-то очень давно мне никто не делал такого приличного предложения, – испуганно подумала Алёна. – Неприличных – сколько угодно, а вот чтобы замуж… Это лестно? Или наоборот? А почему я ничего не чувствую, никакого трепета или волнения? Может, я и в самом деле бесчувственна, как огурец… ну почему, ну почему это убийственное выражение выдумала не Алёна Дмитриева, а Агата Кристи?!»

– Алёна… – хрипло выдохнул Шамрай. – Не молчи! Говори все, что угодно, только не «нет»! Помнишь, песня была – не говорите «нет», пожалуйста…

«А может, все-таки сказать «да»?» – испуганно подумала Алёна.

Выйти замуж… получить кучу обязанностей и прав, например пресловутое право на ревность, которое можно будет использовать когда угодно и где угодно, в любом ночном клубе, в том же «Зергуте»…

Сказать «да»? Сказать «нет»?

Взгляд ее растерянно заметался по сторонам. Господи, она себя не узнавала, эта решительнейшая из женщин! Она не могла решиться решить свою судьбу.

Судьба! Вот именно! Надо положиться на судьбу! Пусть та предстанет перед Алёной в образе… да хоть в образе Сильвы, которая металась по дороге, пытаясь схватить в пасть выкопанный ею из сугроба полинявший, прошлогодний резиновый мячик, а он все время выскальзывал и катился дальше.

Если Сильва успеет схватить мяч прежде, чем он скатится в овражек, Алёна скажет «да». Если нет – значит, ответит «нет».

Она, затаив дыхание, смотрела на псину, которая вдруг обратилась в дельфийского оракула.

– Так что, Алёна? – спросил Шамрай, с недоумением наблюдая, как она вперила взор в его собаку. Шамрай же не знал, что в Сильве воплотился для Алёны дельфийский оракул! – Что ты ответишь?

– Я… я отвечу… – безотчетно бормотала Алёна, не сводя глаз с собаки. – Я отвечу…

У нее замерло сердце, потому что в это мгновение Сильва добежала до овражка и закатила мячик на довольно высокий сугроб.

И тут же затрезвонил телефон Шамрая!

– Черт! – пробормотал он. – Кто изобрел мобильники? Не знаешь, Алёна? Вот и я не знаю. А знал, убил бы гада! Алло!

Помолчал мгновение и вдруг радостно закричал:

– Вейку взяли? Уже?! Не может быть! В аптеке?! Покупал вакцину КОКАВ?! Ура! Конечно, конечно! Еду немедленно!

И он, с места взяв спринтерскую скорость, ринулся туда, где стояли машина спецназа и знакомый до боли белый «Ниссан» с трафаретом «Нового такси».

– Сильва! К ноге! – раздался крик. На Алёну Шамрай даже не оглянулся.

Сильва посмотрела на нее своими прекрасными каштановыми глазами, потом опустила голову и осторожно ткнула кончиком носа мячик. Мячик перекатился через сугроб и канул в овражке.

Сильва снова глянула на Алёну – такое ощущение, если бы она могла, она бы улыбнулась сочувственно! – и помчалась догонять хозяина.

– Ну что ты будешь делать… – пробормотала наша героиня. – Не судьба! И ведь, как говорится, не поспоришь!

И в это мгновение в кармане пальто разразился звонками телефон.

– Господи! – ахнула Алёна. – Значит, я тогда отключила вызов? И напрасно надеялась на помощь?! Ну и ладно. Все уже позади.

Не глядя, она нажала на полосу «ответить», поднесла трубку к уху:

– Алло?

– Слушай, Алёна, – раздался голос Дракончега. – Я тебе уже звонил, но там какие-то разговоры из трубки неслись, я ничего не понял. У тебя ничего не случилось?

– Да все в порядке, честное слово, – сдерживая нервный смех, ответила Алёна. – А ты чего звонил-то? Чего хотел?

Раньше на такой вопрос Дракончег всегда отвечал: «Не чего, а кого! Тебя!»

Сейчас он только усмехнулся:

– Да хотел спросить… нет, только серьезно отвечай… а ты правда хотела бы, чтобы я пошел в стриптизеры? А то я видел объявление о наборе на курсы… Мне это довольно противно, яйцами перед бабами трясти, но если ты хочешь… я готов! Я подумал… мы так давно не виделись, аж три дня, это ужас… как будто сто лет прошло, честно! Может, ты меня уже забыла… может, решила больше со мной не встречаться… может, уже вообще замуж вышла!

– Собиралась, но передумала, – честно призналась Алёна.

– Это ты на который вопрос сейчас отвечаешь? – насторожился Дракончег.

– На все сразу, – сказала Алёна.

Дела давно минувших дней

…Лоухи, она, старуха,

Быстро облик свой меняет,

Принимает облик новый.

Старых кос пяток приносит,

Шесть мотыг, давно ненужных:

Служат ей они как пальцы,

Их, как горсть когтей, сжимает,

Вмиг пол-лодки подхватила:

Подвязала под колена;

А борты к плечам, как крылья,

Руль, как хвост, себе надела;

Сто мужей на крылья сели,

Тысяча на хвост уселась,

Села сотня меченосцев,

Тысяча стрелков отважных.

Распустила она крылья,

Поднялась орлом на воздух.

В высоте крылами машет

Вяйнямейнену вдогонку…

Прилетев, хватает Сампо,

Ухватилася за Сампо,

Тащит пальцем безымянным,

Тащит Сампо прямо в воду,

Крышку пеструю роняет

Прямо с края красной лодки

В глуби синие потоков.

Так разбилось в море Сампо,

Крышка пестрая сломалась.

Потонули те обломки,

Те куски большие Сампо,

В глубине потоков синих,

В темной тине дна морского;

Полегли куски другие,

Те обломки, что поменьше,

На хребте воды лазурной,

На волнах морских широких,

Чтоб морской качал их ветер,

Колыхало б их теченье —

Те осколки пестрой крышки…

Сноски

1

Стола (лат.) – в Древнем Риме женская одежда типа хитона с рукавами или без них, с пришитой по подолу инститой; надевалась поверх туники. Инстита (лат.) – в VIII – V вв. до н. э. в Древнем Риме плиссированная оборка, пришиваемая к подолу столы.

2

Чуть больше ста метров.

3

Здесь и далее стихи «Калевалы» даются в обработке Элиаса Лённрота, перевод Л. П. Бельского.

4

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Фигурки страсти», издательство «ЭКСМО».

5

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Репетиция конца света», издательство «ЭКСМО».

6

Об этом можно прочитать в романах Елены Арсеньевой «Репетиция конца света» и «Крутой мэн и железная леди», издательство «ЭКСМО».

7

Об этом можно прочитать в романах Елены Арсеньевой «Поцелуй с дальним прицелом», «Ведьма из яблоневого сада», «Фигурки страсти» и других, издательство «ЭКСМО».

8

Об этой истории можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Письмо королевы», издательство «ЭКСМО».

9

Айны, айну – народ, некогда населявший Курильские острова.

10

Подтверждение этому можно найти в романах Елены Арсеньевой «Крутой мэн и железная леди», «Час игривых бесов», «Мода на умных жен», «Письмо королевы» и других, изданных «ЭКСМО».

11

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Письмо королевы», издательство «ЭКСМО».

12

Антреприза (франц. entreprise, от entreprendre – предприниматель) – зрелищное предприятие, созданное и возглавляемое частным предпринимателем – антрепренером.

13

В описываемое время первой на Волге выставляла свои дебаркадеры финская фирма «Ситойн». Ее маленькие баркасы открывали навигацию.

14

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Фигурки страсти», издательство «ЭКСМО».

15

Об этом можно прочитать в романах Елены Арсеньевой «Бабочки Креза» и «Проклятье Гиацинтов», издательство «ЭКСМО».

16

Вежеталь – ароматная жидкость для смачивания волос, что было модно в описываемое время.

17

Об этой истории можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Чаровница для мужа», издательство «ЭКСМО».

Content

Елена Арсеньева
Камень богини любви

Сноски