Александръ Дунаенко

Есть ли жизнь на Марсе?

Васька

Они росли в сарае вместе, два симпатичных котёнка — Васька и Чернушка. Но Васька, как и все мальчики в детстве, был слабее своей сестрёнки, часто хворал. Чернушка же росла быстро и хорошела с каждым днём. Шубка из поблёскивающего волосками чёрного меха на голое тело, на всех четырёх лапках — белые шерстяные носочки. Хвост всегда пистолетом, свечкой, трубой, морковкой — что указывало на прекрасное Чернушкино настроение. Когда наступила в их жизни первая зима, худенькому Ваське, конечно, было холоднее, и он всё время жался к пушистой сестрёнке. У кошек на селе аптеки и санатории открываются только весной. Главное — если со здоровьем проблемы — зиму продержаться. Чернушка с Васькой коротали долгие зимние ночи в курином гнезде, тесно друг к другу прижавшись. Разговаривали между собой на своём мурлыкском языке, а, ввиду того, что кошкам весьма приятно доброе слово, то обменивались они исключительно комплиментами. Ну и ничего — весна, наконец, наступила.

С первыми тёплыми лучиками солнца Васька стал убегать в дол, принимать БАДы. Заедал живыми мышами — всё по инструкции. И пошёл на поправку. Стал таким красавцем — хоть на обложку журнала по бодибилдингу. В плечах косая сажень, костюм из густого серого меха. Когда Ваську гладили, под костюмом ощущалась плотная мышечная масса. Тренировался ежедневно — лазил по деревьям, дрался с соседскими котами. Стал на нашей улице чемпионом по боям без правил. Чему в немалой степени способствовал солидный Васькин вес: за лето из котёнка-заморыша вырос крупный котище размером с небольшую собаку. Когда Васька в порыве нежных чувств неожиданно запрыгивал ко мне на плечо, то трудно было удержать равновесие. А Васька крутился на плече, тёрся о мою голову, шею, мурлыкал и намекал, что он совсем не против, если его погладят. Говорят, что на кошках полно всякой инфекции, что лучше к ним не прикасаться. А как тут не дотронешься, как не прижмёшь к себе эту пушистую, исполненную к тебе самой искренней, самой бескорыстной любви, зверушку?..

И всё будто бы складывалось замечательно. Когда наступила новая зима, главным в сарае был уже Васька. Он следил, чтобы никакие там крысы и мыши нигде не заводились, не портили мешков, не воровали корм, который для них никто не покупал. И уже сама Чернушка искала у повзрослевшего брата защиты от холода, а с ней прижимался к Ваське в курином гнезде и Чернушкин сын, Аксель. Почему Васька стал есть кур? Всё лето у него на глазах вырастали цыплята, и Васька был их защитником: не подпускал ворон, гонял воробьёв. А тут, когда уже прошла осень, и мы уже пересчитали всех цыплят. И радовались, что ни один за лето не погиб. И молодые курочки уже начали нести яички. И тут как-то поутру застаю я нашего Василия за кровавой трапезой: по всему сараю куриные перья, посреди — разорванная петушиная тушка. Васька, с урчанием, её жрёт. И помогают ему в этом красавица-Чернушка и сопляк Аксель. Что делать? Жена каждого цыплёнка кормила из ложечки, утром выносила в клетку, на воздух. Вечером — в сарай, чтобы не замёрзли. Витамины, пищевые добавки. Ни один не пропал! И тут… Как такое могло произойти?.. Васька… Васька… Неужели уж до такого изголодался, что перешагнул черту, не утерпел? Может, случайность? И — только раз, только одну курочку? Может, она его спровоцировала? Хотела, чтобы Васька за ней погонялся, как петушок, а он подумал, что этого бегущего зверя нужно завалить? И куда его, Ваську? Выгнать из сарая на улицу? На дворе мороза тридцать градусов с ветром. И я его оставил ночевать в сарае. Две ночи было тихо. На третью всё повторилось: перья по всему сараю и мои кошки во главе с Василием уплетают разорванную на куски курицу. Я дал Ваське ещё один шанс исправиться, и он прикончил ещё одну. Ну, что тут делать? А наступит лето? Своих переест, пойдёт по соседям…

Есть у собако- и котовладельцев гуманный способ избавляться от своих любимцев. Сажают животное в машину, вывозят куда подальше и бросают. Посёлок наш расположен на автомобильной трассе, поэтому периодически появляется на окраине какая-нибудь незнакомая собачонка. Бегает, побирается по дворам, пока не убьют. Тут своих девать некуда… Что же и Ваську — отвезти куда-нибудь? Вот ездил недавно к брату в Абдулино за семьсот километров — можно было бы оставить по дороге… Может прийти обратно. Недавно по радио рассказали — переехал один тип в Америке из Огайо в Оклахому, а кота с собой не взял. Так кот его потом нашёл. Вот так — завезу я своего Ваську, а он вернётся. Как я потом ему в глаза смотреть буду? Лучше уж сделать всё сразу, сейчас. Самому. Пошёл в сарай, взял мешок. Подозвал Ваську. Он тут же подбежал, замурлыкал. Я засунул его в мешок. Васька и там продолжал мурчанием выказывать своё удовольствие и расположение ко мне. Я взял мешок на руки и, поглаживая, понёс к деревянным шпалам, что лежали у гаража. Я на них всегда рубил кур. Там же лежал и топор. Положил мешок на шпалу, ещё раз его погладил, взял топор и, размахнувшись, резко по мягкому бугорку — хрясь! Потом ещё, ещё, ещё… Порубленный мешок дёргался, наливался кровью. Васька… Васька… Нет, что это я… Совсем уже стал с ума сходить, что ли? И как я потом со всем этим буду жить?

Я стоял в сарае, среди перьев, а Васька тёрся о мои валенки, и, чувствуя, что я чего-то очень глубоко переживаю, пытался заглянуть ко мне в глаза. Я взял его на руки:

— Дорогой ты мой! Что же мне с тобой делать? Что, Василий, однозначно — в сарае тебе не место. А там посмотрим.

Неделя выдалась жутко морозная. Васька поселился в гараже. Ветра нет. Полно всяких тряпок, где можно спрятаться от холода. Потом — и своя шубка у Васьки замечательная. Это я так себя успокаивал. Хотя, конечно, жалко было кота. И кур было жалко. Если бы их съел я, то мне бы их жалко не было. Но, когда Васька — тут было какое-то нарушение правил. Ведь я же не ем его мышей, крыс, воробьёв…

А потом я нашёл в сарае ещё одну загрызенную курицу. А через день, когда в гараж переселились уже и Чернушка и Аксель, через день я принёс домой из сарая сразу трёх куриц с перегрызенными глотками. Оказывается, в сарае завёлся хорёк. А Васька был ни при чём. И Чернушка с Акселем тоже. Они только доедали то, что оставалось от хорьковых преступлений. Почему-то мне от этого на душе стало легче. Будто камень свалился. Но проблема всё-таки оставалась. Это теперь что же — перегрызёт-таки у меня всех кур этот проклятый хорёк? Норку его я нашёл. Вот если бы каким-нибудь газом… Засунуть туда шланг, открыть вентиль и — порядочек… (Подумалось: мыслю-то как творчески, как советский разведчик. Может, я всю жизнь не тем занимался?) Только вот газ какой? Тот, что на кухне, опасно — случайная искорка и вместе с хорьком весь сарай может на куски разнести. Того бы газу, что на «Норд-осте» коллеги-разведчики испытывали… Да, где его сейчас найдёшь! После такой рекламы его наверняка теперь за хорошие бабки все дружественные нам страны расхватали. Может, наскрести где-нибудь совочком полонию двести десятого?.. И туда, прямо в норку и сыпануть. Кранты придут этому хорьку, уж это точно. Облезет весь, и умирать будет долго и мучительно. За всех моих кур. За Ваську…

А про полоний я тут не случайно вспомнил. На-днях по нашей трассе прошли три фуры. В сопровождении эскорта из броневиков и мотоциклистов. На каждой фуре большими буквами было написано: BEREZOVSKI. Свернули в овраг, за посёлком. Потом оттуда уехали. И с того момента над оврагом появилось северное сияние. Я так думаю, что это полоний. Сбросили излишки после операции. Хотя я могу, конечно, и ошибаться. Нет. Газ, полоний… Это всё несерьёзно. Пробовал ставить капкан. Утром находил его захлопнутым и без приманки. Потом хорёк просто стал обходить стороной опасную железяку. Капкан я убрал и, наконец, разрешил кошкам жить снова в сарае. Сосед Кеншилик посоветовал не выключать на ночь свет, и на время резня в курятнике прекратилась.

…Ещё когда я подходил к сараю, я услышал, как испуганно кудахчут в сарае куры. «Ну, — думаю, — опять…» Открываю дверь: куры орут, корова стоит, вытаращив глаза, а на полу дёргается какой-то кровавый клубок. Подбегаю — это Васька мёртвой хваткой вцепился в горло хорьку. Оба в крови, в соломе. Хорёк ещё пару раз дёрнулся и затих. Не шевелился и Васька. Я разгрёб солому. Васька истекал кровью и смотрел на меня. На шее у него была глубокая рваная рана. Он замком стиснул зубы на горле куроубийцы и уже не мог их разжать. Я взял пальцами кота за уголки рта, сдавил, а другой рукой потянул хорька за шиворот. Васька расслабил зубы, и я отбросил хорька в сторону. А теперь Васька умирал. Кровь, пульсируя, вытекала из него на сарайный мусор, а я не мог её остановить, не знал, как… Васька уже на меня не смотрел. Он закрывал глаза, как будто устал, и ему очень хотелось спать. Нужно бы зажать какой-то сосуд. А где он? Ветеринара бы… У нас тут к человеку скорая только на другой день приезжает… Стоп!.. Гурьевна! Как я сразу о ней не подумал! Через три дома Гурьевна живёт. Она и зубную боль заговаривает, и кровь останавливает, и баб лечит от бесплодия. Но — у людей. А тут — зверушка обыкновенная. Но раздумывать было некогда. Схватил я Ваську на руки, рану, как мог, рукой зажал, и — к Гурьевне. Старушка нас будто бы уже поджидала:

— Заходите, заходите, Александр Иванович. Да, не разувайтесь, я как раз прибирать собралась. Как ваше здоровье, как Мария Павловна, как мама?..

— Да, ничего, ничего, нормально всё у нас, вот — Васька…

— Господи! — Вырвалось у старушки. — Это кто же его так? Да вы кладите его, кладите сюда, прямо на лавку.

Чудес не бывает. Чудо — это когда не веришь, а что-то хорошее происходит вопреки. А, когда веришь и переставляются горы, когда от этого зацветает бесплодная смоковница — то в этом нет ничего чудесного. Потому что так должно быть. Почему-то я верил, что у Гурьевны получится. Бабушка присела на лавку возле Васьки, положила на него руки и стала читать молитвы. Я краем уха слышал — молитвы наши, человеческие. А и действительно, какие же ещё? Ведь Бог у всех у нас один. И у меня. И у Васьки. И у любой букашки.

Гурьевна перестала шептать. Кровотечение остановилась. Но не потому, что из Васьки она вся вытекла. Он дышал. И чуть шевелил кончиком хвоста. Целительница промыла рану марганцовкой, сделала перевязку:

— Всё, забирайте своего Ваську.

И Васька поправился. Живуч оказался, как кошка и всё на нём зажило, как на собаке. В один прекрасный день я сказал жене:

— Мария! А давай устроим нашему Ваське праздник. Зарежу-ка я самого жирного нашего петушка, покромсаю на куски, и пусть котик покушает! Ведь, если бы не он — погибло бы всё наше куриное поголовье.

Жена оказалась не против. Только посоветовала петушка того всё-таки сварить, чтобы не развивать далее в нашем спасителе каннибальских привычек. Сказано — сделано. Отварил я в большой кастрюле петушка, переложил его на противень и выставил в таком виде на крыльцо, где Васька уже сидел. Да не один. А с ним, конечно, и Чернушка, и Аксель. Василий подошёл, обнюхал курятину, удовлетворительно муркнул и сел рядом:

— Навались, — мол, — ребята! Я сегодня угощаю!

И ребята не заставили себя ждать. Аксель с Чернушкой так накинулись на ещё тёплое мясное блюдо, как будто у них во рту недели две маковой росинки не было. А, когда они устали есть, присоединился к ним и Василий. Хватило всем. Да, конечно же, не так всё было. Приукрасил я слегка действительность. Где это видано, чтобы кошки за столом друг другу место уступали! Набросилась вся стая на курятину безо всяких приличий. Только урчание и хруст костей вместо: «Ах! Пожалуйте, я после Вас». Или: «Я не ем белого мяса, окажите любезность, подайте мне крылышко!» Нет. Ели всё подряд, с костями, а, где попадалось — так и с перьями. И Васькина морда первой оказывалась в самых мясных местах и сдвинуть его оттуда Чернушка с Акселем не смогли бы, даже если бы напряглись вместе. В общем-то, герои — они все в чём-то одинаковы. Они и должны быть такими. Иначе как им всё время оказываться в первых рядах?

И всё бы ничего. Хорошо кончилось то, что хорошо кончилось. Только по ночам стал меня мучить, стал преследовать жуткий сон. От которого испуганно колотится сердце, и тело покрывается холодным потом. И я никак не могу отключить эту опцию. Мне снится, что я несу закутанного в мешок Ваську, укладываю на шпалу и рублю наотмашь топором. А потом держу руками вздрагивающую кровавую массу. Они, руки, с боков и сверху заливаются кровью. Держу, будто хочу успокоить, и даже, кажется, шепчу:

— Васька… Васька… Вася…

20.12.06

Есть ли жизнь на Марсе?

До пенсии оставалось три года. Всего-то три года оставалось до пенсии! Уже и планы себе какие-то рисовал оптимистические. Ну, там — поездки по Европе, встречи с интересными людьми. Полноценное общение с внуками. Нет, до конца я всё-таки ещё не понял, не осознал, что такое пенсия, пенсионный возраст. С одной стороны — в голове ещё сидит представление о пенсии и пенсионерах — как о предсмертном состоянии. Вот есть она, длинная жизнь — от горшка до сорока-пятидесяти лет, когда не думаешь ни о болезнях, ни о кладбище. Вот моей маме сейчас за восемьдесят, так разговоры у неё, любимые темы — кладбище, похороны и кто как умер. Есть ещё воспоминание современников: перечисление друзей, родственников, ныне покойных. А я ещё, наверное, чего-то недопонимаю. Пока ещё ощущение, что выход на пенсию — это что-то вроде окончания университета. Впереди — карьера, новые горизонты, новые радости жизни. Ну, пусть не совсем так. Но — есть определённое сходство. По окончании пенсионного возраста тоже выдаётся документ. Единого образца. Очень серьёзный. Только вот в жизни он уже не пригодится. Нельзя прийти с ним куда-нибудь, показать и устроиться на работу. Получить без очереди двести граммов сливочного масла. Бесплатно проехать в троллейбусе или на метро. А для того, чтобы получить такой документ, нужно в жизнь поступить (приём без экзаменов), потом прожить её определённое количество лет (для каждого срок определяется сугубо индивидуально), и — окончить. Для окончания никаких препятствий. Любой балл проходной. Событие отмечается коллективом близких друзей и родственников. И как-то грустная истина о том, что пенсия — понятие, напрямую связанное с работоспособностью, жизненным ресурсом — эта истина, кажется, не касается конкретно меня. По-прежнему представляется, что, если уже и могилка — то это ещё очень далеко. А болячки — откуда им взяться? Не пью, не курю. Гуляю. Вон, у друга в сорок лет уже разбухла простата. Сам виноват. Должна быть нормальная, полноценная половая жизнь. Не даёт жена — ходи на сторону. Сходи в секс-шоп, купи себе подходящую игрушку, видеокассеты. Мы не можем ждать милостей от природы. Ну и — вот. До пенсии, значит, три года. Подходит очередная медицинская комиссия. В нашей организации бригада медиков из Екатеринбурга ежегодно обследует сотрудников на состояние пригодности к работе. И ничто не предвещало недоброго. Даже простата. А тут зашёл к врачу, который ухогорлонос. Красивая молоденькая женщина. Комиссию мы проходили летом. В помещении тепло — халатик на ухогорлоносе практически на голое тело. Ну, я, чтобы задержаться, чтобы всё как-то получше рассмотреть (зрение у меня 100 % — только что проверил), я этой фее в тонком халатике и решил пожаловаться: — Что-то у меня, говорю, со слухом. А у меня, уже не помню с какого времени, и, правда, заметное ослабление слуха на левое ухо. (Слуха — ухо. Всё-таки пропадает во мне поэт…). Но никто этого моего дефекта (я насчёт ушей) никогда не замечал, потому что другим ухом я даже ультразвуки улавливаю. Думал я — посадит сейчас меня подле себя обаятельная и привлекательная, и проведу я с ней несколько приятных минут в беседах, полезных для глаза и для здоровья. Комиссия-то у нас из самого Екатеринбурга. Когда ещё в нашей глубинке живую женщину из настоящей сибирской столицы увидишь. От них, от городских, и духи, и манеры. И бельё — вон какое просвечивает!.. Но не посадила меня столичная врач за лечебный столик, а приказала сразу уйти в дальний угол комнаты, повернуться к ней спиной, закрыть правое ухо и слушать, какие она мне будет слова говорить. Ничего интересного. Когда посадила, наконец, к себе за столик, мне было уже не до любезностей. — Вам, говорит, нельзя уже работать в вашей организации, потому что вы не проходите по здоровью ваших ушей. Вот и всё. Добаловался. Провёл несколько приятных минут. Вот ведь, старый дурак, и чёрт же меня за язык дёрнул! Молчал бы и доработал бы тихонько до пенсии свои три года… Как там, у Высоцкого: «Так табе и надо, раз такой болван! Нечего глядеть на тот аероплан!..». Через неделю я уже ехал в автобусе обратно в Казахстан, в свой Актюбинск. Нужно было искать работу. Хоть какую. В Актюбинске оставались друзья, родственники. А в России за десять лет жизни так ни теми, ни другими не обзавёлся. Для Казахстана у меня, правда, совсем неподходящая национальность. Она называется неказах. Но не буду загадывать наперёд. А, вдруг, повезёт, может, ещё чего и получится. Ехал в автобусе, слушал радио. Новости были про Францию. Сложное было во Франции положение. Николя Саркози уходил с поста Президента страны, предстояли очередные выборы, но народ не знал, за кого ему нужно голосовать. На улицах Парижа было неспокойно. Студенты жгли костры. Вокзалы были запружены эмиссарами с Украины, которые подбивали доверчивых французов на оранжевую революцию. Клошары кидали в гаменов камнями и конфетами «Рафаэлло». Те отбивались круассанами. В три смены бесплатно работали проститутки, отдаваясь полицейским, брошенным для наведения порядка. Наконец, выдержав необходимую политическую паузу, по Французскому телевидению выступил сам Саркози и всех успокоил. Он объявил, что голосовать нужно будет за Луи Бернара. Хороший человек. Это ничего, что никто в стране его толком не знает. До выборов ещё три месяца. А потом ещё два президентских срока — как пить дать. Будет ещё время познакомиться. И что тут во Франции началось! Народному ликованию не было границ. Закончилась тревожная полоса в жизни нации. На улицы и бульвары французских городов вылились толпы народа для выражения своей патриотической радости. Под крики: «Франция для французов!!!» активисты молодёжного движения приволокли под Триумфальную арку двух русских и одного турка и забили ногами до смерти. Естественно, на поддержание порядка были брошены лучшие силы полиции. И с новым воодушевлением работали в три смены и старые и малые проститутки, отдаваясь им без страха и упрёка на самых ответственных и опасных панелях французской столицы.

… Актюбинск. Я сижу в кафе «Шалкыма», что на перекрёстке Ленинского проспекта и проспекта Алии Молдагуловой. Со мной за столиком Борька Мерзликин и его жена Тоня. Борька местный миллионер. Владелец кафе, нескольких бензозаправок и казино. Игорные автоматы в магазинах и в каждой подворотне — тоже Борькины. Борька — мой бывший одноклассник. Я сидел в кафе, и он меня узнал. Узнала меня и его жена. Потому что вообще в этом городе меня десять лет назад знала каждая собака. Я работал на телевидении, вёл популярную программу. Тоня смотрела на меня и повторяла: — Ах! Неужели, правда, это вы? Прямо не верится! Можно, я до вас дотронусь? Дотронулась. При их семейных миллионах ей, видимо, только этого ещё не хватало для полного счастья. Мы с Борькой разговаривали о том, о сём, вспоминали школьные годы. Я больше молчал, поддакивал. Давно не виделись, но было у меня всегда ощущение, что Борька человек гаденький, хотя лично мне он ничего плохого не делал. От юности запомнился только один эпизод. Мы учились тогда в восьмом классе, и Борька хвалился, что трахнул одну девчонку, что она была целка и сообщал массу подробностей своего подвига. Он даже её назвал. Для нас, пятнадцатилетних мальчишек, многие Борькины откровения казались похожими на неправду, но слушали его с интересом. А на девчонку, которую он нам назвал, поглядывали с особым вниманием: она уже не целка. И сделал это с ней Борька. Наверное, и продолжает делать. И это было правдой. И уже совсем взрослой. Однажды на школьном дворе Борька, хихикая, сплёвывая семечки, сказал, что его девчонка забеременела. А он быстро нашёл способ, чтобы от неё избавиться. Пошёл к ней в гости с товарищем. Выпили немного вина. Потом Борька на минуту вышел из комнаты, будто бы покурить. А товарища до этого подговорил изобразить приставание к своей девчонке. Тут Борька и вошёл: — Ах ты, блядь! Сука! Девчонка плакала, кричала, что она ни при чём. Не помогло. Борька избил её сначала руками, а потом ещё и ногами. Ушёл оскорблённый, с чистой совестью. Борька сидел напротив меня в кафе и рассказывал о своей карьере. О том, как он, так и не окончив средней школы, научился делать большие деньги. Как за это его при Советской власти несколько раз сажали. И как потом, после капиталистической революции, ему пригодились его природные таланты. Всё это время его жена Тоня влюбленно на меня смотрела, улыбалась, и что-то нашёптывала на ушко своему супругу. — Ну, а ты, Саня, как? — спросил, наконец, Борька меня. Я в двух словах обрисовал ему свою ситуацию. Краски старался не сгущать, скорее, наоборот, старался представить всё в очень забавном виде. Все вместе мы даже посмеялись. Обменялись адресами, телефонами. На том и расстались. А положение у меня вообще-то было хреновое. Известный в прошлом журналист уже не вписывался в формат обновлённых средств массовой информации. Я оказался той самой коровой из фильма «Мимино», которую в своём посёлке невозможно продать, потому что её все знают. Во всех местных газетах, на радио, на телевидении, мне вежливо отказывали, ссылаясь на отсутствие вакансий. Редактор газеты «Диапазон» Лена Гетманова, с которой мы вели когда-то информационную программу на телевидении, задумалась: — У нас на радио нужен корреспондент. Но… А ты информации писать умеешь?.. И, заметив недоумение в моих глазах, добавила: — Ну, знаешь, ведь на радио своя специфика… А ведь это я когда-то пригласил её работать в свою программу… Кроме журналистики для меня в городе оставался только неквалифицированный труд. Подметать улицы. Работать на базаре грузчиком. Продавать газеты. Вообще-то я всегда боялся, что где-нибудь на склоне лет попаду вдруг в ситуацию, когда мне придётся спать в подвалах и рыться по мусорным бакам. Ведь у всех этих людей, на которых мы даже стараемся не смотреть — оборванных, грязных — у всех у них была когда-то нормальная человеческая жизнь. И все они когда-то были детьми. От тюрьмы, да от сумы… Я жил пока у друзей, пока в гостях. Но для того, чтобы остаться друзьями, лучше всё-таки вовремя куда-нибудь определиться. Не получится с жильём, с работой, то хоть подвал подыскать поприличней… И вот сижу я у друзей на кухоньке, грызу сухарик, и тут телефон зазвонил. Объявился мой старый школьный товарищ, миллионер и козёл Борька Мерзликин. Спросил, не слушая, как дела. Сказал, что нужно поговорить и, если у меня есть время, чтобы зашёл к нему в кафешку. Время!.. Его у меня по самые мои глухие уши. Что там ещё придумал Борюсик? Может, нужен ему половой в его забегаловке? Ну, я в принципе, уже готов. Не подвал. И не мусорные баки. В тепле. И, если объедки, то все свежие. Пошёл к Мерзликину — ещё зачем-то галстук повязал. Модный был галстук в начале девяностых. Половой в галстуке — барин ещё к жалованью копеечку накинет… Впрочем, чего это я решил, что Борька примет участие в моём трудоустройстве? Ему своих хлопот мало? Бензин на заправках бодяжить. Жену, которая моложе его лет на пятнадцать, подарками и развлечениями от вредных мыслей отвлекать. Долго ли она у него продержится? Моложе-то моложе, но мой школьный товарищ за свои деньги и восемнадцатилетнюю может стащить где-нибудь с подиума… Как помнится, к женщинам он никогда особо не привязывался, шибко ими не дорожил… Борьку вызвали из подсобки. Увидел меня — обрадовался. Сказал, что боялся меня не найти. У него тут возникла проблема. Поэтому он боялся не найти именно меня. Может, ему не половой требуется, а брать нужно круче — вышибала? Ну, нет, на вышибалу я не потяну. Вышибала перво-наперво одним своим видом должен на порядок в заведении воздействовать, а — какой у меня вид? Тощий, сутулый, длинный, как жердь. А, придётся кому по чердаку съездить, так мне же первому и достанется… — Тут, Саня, такое дело, — прервал мои радужные мысли Борюсик. Ты, конечно, мою жену Тоню видел? — Видел, — говорю. И не совсем понимаю, к чему вдруг Борька заговорил про свою жену. А дело было в следующем. Оказывается, когда-то давно, ещё в двадцатом веке, жена Борюсика, Тоня, была ярой моей поклонницей. И уже вышла замуж за своего мешка с баксами, а про меня всё помнила, мечтала обо мне тайно и целомудренно, а, как вдруг увидела в кафе кумира своей юности, так все уши обо мне Мерзликину прожужжала. Что-то Мерзликин мялся. Будто не знал, с чего начать. — Знаешь, Саня, — наконец, приступил, — Тонька, моя жена… — Посидел ещё пособирался с мыслями. Мы сидели за пустым столиком. Две чашечки кофе — и больше ничего. Борька размешивал в чашечке щепотку фруктового сахара и всё не знал, как ему продолжить. Что-то не находилось у него слов, чтобы по-нормальному мне всё объяснить. Если бы он меня просто собирался взять к себе на работу, то уж так бы не церемонился. Порядки у него тут простые, русские. Проходил он как-то по кухне своего кафе, решил супчик попробовать. Продегустировать. Супчик ему не понравился, так он его зачерпнул из трёхведёрной кастрюли ополовничком и поварихе на голову вылил. И ёщё с ног до головы — самым грязным матом. И все вокруг отвернулись, будто не заметили. И повариха тихонько фартучком вытерлась и ушла в кладовку плакать. Не плюнула ему в лицо. Не назвала ни гадом, ни сволочью. С работой вокруг времена тяжёлые. Капитализм. Нужно терпеть. И вот этот монстр, с жирной рыжей мордой, мой бывший школьный товарищ, а ныне миллионер, Борька Мерзликин, сидел передо мной и чего-то мялся, никак не мог определиться, какими словами сказать мне, чего ему от меня нужно. И он опять начал про жену Тоню. О том, что баб у него было много. Менял он их часто, как презервативы, а иногда и прямо вместе с ними. А потом повстречал свою Тоню. И влюбился. И она у него самая лучшая. И уже последняя. Что детей у них пока нет, но обязательно будут. И он, Борька Мерзликин, всегда старается исполнять все её желания. Побывала она с ним на всех знаменитых курортах. Как новый год — так отмечают его супруги Мерзликины обязательно под пальмами. Платья из Парижа, жемчуг — со дна моря. И он, Борька Мерзликин, готов ради Тони своей пойти на любые жертвы. Тем более что жертва на этот раз для любимой жены потребовалась не совсем обычная. И тут Борька опять запутался в словах, опять начал будто издалека, но получилось прямо в лоб. Он сказал: — Саня, а, можно, ты у нас поживёшь?.. — Поживёшь — это что? — не понял я. — Ну, понимаешь, ты работал на телевидении, знаменитость. По тебе весь город когда-то сходил с ума. И вот моя Тоня… У нас в бывшем Советском Союзе раз в году обязательно показывают фильм «С лёгким паром!». По всем каналам. Есть ещё несколько фильмов, которые составляют для бывшего советского зрителя подарочную обойму. И среди них — французский фильм «Игрушка». Очень правдивая выдумка. С хорошей музыкой. Со знаменитыми актёрами. (Так и подмывает сказать Сришаром, но я воздержусь). Поэтому пересказывать я его не буду. Борька предложил мне пожить у него в квартире игрушкой. Так захотелось его любимой жене Тоне. Пока он мямлил, мусолил, соединял в звуки объяснительные для меня слова, я подумал, что у меня в голове случились глюки на почве нервных переживаний. Потерял работу, не знаю, как дальше жить. Не сплю ночами. А, как усну — не хочу просыпаться. Вот и сорвался. Вот и поплыла в голову всякая аудиовидеодребедень — то, чего на самом деле нет, а у меня в голове уже есть. Вот сидит передо мной Борька, мой школьный товарищ, лицо покраснело, лысина покрылась потом. Он шлёпает что-то губами, смотрит, то на меня, то — долго — в окно. Наконец, замолчал. Оно — глюки не глюки, а ведь ситуации всегда анализируешь — обдумываешь, хоть во сне они, хоть наяву. Пока Борька говорил, я все возможные ситуации уже проиграл, всё быстренько себе успел представить. Если уж молодая Тоня собирается взять меня в игрушки, то уж явно не для того, чтобы по выходным с меня пыль стряхивать. Но первое, что приходило мне в голову, и что, очевидно, предполагалось, вменить мне в обязанности, меня совсем не прельщало. Скорее, отпугивало. В мои лета я, конечно, вполне ещё подходил для роли свадебного генерала, но — отнюдь не бравого вояки, который, храбро стискивая в обеих руках жёсткое древко знамени своей дивизии, карабкается на Рейхстаг. Нет уж, увольте. Пусть знамя водружает кто-нибудь другой. Мало ли их — красивых и юных. У каждого свой борзый, озорной неваляшка, Ванька-встанька. При чём тут я? Про меня, про таких, как я, уже книги пишут. К примеру: «Есть ли секс после сорока?..». Есть ли жизнь на Марсе?.. Ехал я как-то в машине с пьяным Томчуком — заместителем председателя колхоза «Юбилейный». Томчук, естественно, за рулём. Ночь, машина со скоростью семьдесят километров в час виляла от кювета к кювету. Томчук рулил и чуть не плакал — жаловался на министра Зурабова. Он, рыдал на дорогу и кричал, стараясь перекрыть шум и грохот УАЗика: — Понимаешь, он, этот Зурабов, с трибуны сказал, что мужчины в России живут только до пятидесяти семи лет. И на них, на тех, кому за пятьдесят семь, денег в бюджет уже не закладывают. И это сказал министр здравоохранения! Понимаешь, мне ещё до пенсии два года работать, а для России меня уже нет!.. И вот я, гражданин России, со своим возрастом, который по нашим российским меркам подошёл к своей критической массе, сижу сейчас напротив потерявшего ум человека и выслушиваю его сумасшедшие фантазии. Есть ли после пятидесяти семи жизнь?.. — Но, — прервал мои размышления Борька — никакого секса. Помни — Тоня — моя жена. Ты у нас просто будешь жить. Отдельная комната, книги — какие хочешь, Интернет, телевизор. Но чтобы моя Тоня могла с тобой говорить, за тобой наблюдать. До тебя дотрагиваться. (Вот дура, всё-таки я её не понимаю!..) Дверь в твою отдельную комнату чтобы не запиралась. Секретов от моей Тони у тебя не должно быть никаких. Вот ты всегда хотел писать книгу? Садись, у меня — пиши. Ты сколько получал на своей работе? Я буду платить тебе в пять раз больше. Зарплата, бесплатное жильё, питание! Ешь, что хочешь, заказывай. Хоть с нами — хоть отдельно. Наш бассейн — твой бассейн. Пройдёшь медкомиссию, помоешься и купайся, сколько хочешь!.. Борька опять вытер пот с лысины, с лица. Разговор давался ему непросто. Он, Борька, долго свою жену отговаривал. Злился, ревновал. Но Тоня начала плакать круглые сутки и полнеть. Ходили советоваться к психоаналитику, он сказал, что может быть хуже. У миллионеров жёны обычно с очень легко ранимой, неустойчивой, психикой. Если сейчас для Тони не разрешить ситуацию положительно, то, возможно, она не забеременеет, а дальнейшее развитие психоза может привести к необратимым последствиям. На карту было поставлено продолжение фамилии Мерзликиных. — Ты — самое дорогое, что у меня есть. Вся моя жизнь, все мои богатства — всё это твоё. Я живу для тебя, — говорил своему сыну французский магнат Рамбаль Гоше. У Борьки Мерзликина ещё не было сына. Ему ещё не для кого было жить, собирать и умножать свои миллионы. Но он хотел, чтобы у него это случилось. У него была любимая жена, он хотел иметь от неё сына, для которого ему стоило, ему нужно было бы жить, кому завещать свои, провонявшиеся разбодяженным бензином, миллионы. И для этого всего-то, подумаешь, какой-то пустяк — уступить жене в её малом капризе. Купить ей за копейки этого жалкого корреспондентишку… — Ну и сошёл Борька с ума — мне-то какая разница, — стал думать я после того, как он намекнул на вполне приличное вознаграждение за мою жизнь в присутствии его жены Тони. И в особенности вот этот, последний пунктик — что мне ничего с ней не надо будет делать, очень пришёлся мне по вкусу. Настолько, что я готов уже был согласиться на предложение моего приятеля. Но он ещё не закончил. У моего товарища Борьки Мерзликина были ещё ко мне некоторые условия. — Я тебе, Саня, обеспечу всю твою жизнь, очевидно, подводя черту трудному разговору, сказал Борька. Положу деньги на счёт в банке, чтобы ты мог хорошо жить на проценты, когда Тоне надоест эта комедия. Положу заранее, всё — в присутствии адвоката, нотариуса. Но только ты должен выполнить одно условие. Только пойми меня правильно, я вкладываю деньги, у меня должны быть определённые гарантии. Перед тем, как ты приступишь к своим обязанностям, тебе должны сделать операцию. — Какую? — Тут я, наконец, подал голос. — Я только месяц, как после комиссии, врачи сказали, что, кроме тугоухости, я совершенно здоров. — В том-то и дело, — сказал Борька. — Тебе нужно отрезать яйца. Возможно ли простыми человеческими словами передать мою реакцию на это короткое Борькино заявление? Как раз — тот самый классический случай, когда словам становится тесно, а мыслям просторно. Вот я и сидел, не мог сказать ни одного слова, хотя Борька, казалось бы, наконец, замолчал. И приготовился послушать и меня. Он, наверное, подвинулся рассудком? Конечно — ежесекундно думать, как кого надуть, следить, чтобы не надули тебя, бояться конкурентов, бандитов, милиции. Любить жену и не видеть её сутками. Ревновать. Бессонница. И, наверное, и — импотенция. Откуда ей взяться, потенции, если в постоянном стрессе? Ладно, Бог с ним. Чего уж тут обижаться? Я поднялся из-за столика: — Я пошёл, Боря. Ты не волнуйся, всё будет хорошо. Передай кому-нибудь дела на пару недель. Побудь с женой, удели ей внимание. Свози её на ваши Мальдивы, или — там — на Канары не на Новый год, а сейчас. А, может — просто куда-нибудь в глухую деревню, где речка, лес… Борька ухмыльнулся: — Знаешь, Саня… Ты себя со стороны видел?.. Ведь это раньше ты был Александр Иванович, звезда… А сейчас ты никто. Пустое место. Это для Тоньки остался к тебе какой-то интерес. Да и то, я думаю, ненадолго. Ведь я тебя насквозь вижу. Кому ты здесь нужен? Да и нигде ты не нужен. Ушло твоё время. Сейчас моё… наше время. Борька тоже поднялся из-за столика, промокнул платочком лицо, вспотевшую лысину: — Вот тебе сейчас случай подвернулся — чего жопой крутить? Другого такого не будет. Пойди домой или — где ты там сейчас остановился — подумай. Пока железо горячее. А то я уже с хирургом договорился. На пятницу… И вышел, опередив меня, на улицу, где его ждал уже джип с огромными колёсами и шофёром-тяжеловесом за рулём. Нет, я конечно, и мысли не допускал! А чего это Борюсик так волновался? Потел, мямлил… Ведь он был уверен, что проблем у него со мной не будет. Вон — даже и с хирургом уже договорился… Тут, конечно, другое. Такой крутой бизнесмен, вращается в самых высоких сферах местного бизнеса. А тут вдруг на глаза его любезной супруге попадается какой-то голодранец, которого она, его любимая женщина, хотела бы видеть возле себя. В его квартире, с его собственного согласия, и днём и ночью — другой мужчина. И, вместо того, чтобы его просто замочить, как в кино показывают — ноги в чашку с цементом и в воду, — ему, Борису Мерзликину, ещё нужно уговаривать это ничтожество, чтобы оно согласилось своим присутствием в доме отравлять ему жизнь. А ведь переступил же через себя, пошёл на уступки любимой женщине!.. Может, потом, через пару месяцев, так оно и будет — ноги в чашку с цементом и — в воду?.. Ладно, это всё меня уже не касается. Глаза бы мои не видели бы уже этого Мерзликина. Надо же! К друзьям, во временное своё жилище, я вернулся поздно. Всё слонялся по городу, пытался отвлечься, оторваться от своих мыслей. Ещё оставались кое-какие деньги, и я бездумно их тратил, заказывая в попутной забегаловке ещё баночку пива, а, вдобавок, ещё и бутерброд, без которого в этот день я вполне мог уже обойтись.

…Дверь мне открыл Саша Карачун. Хороший человек. Когда-то мы вместе работали. Теперь уже две недели я пользовался его гостеприимством. Но на этот раз Саша выглядел озабоченным. Он пытался улыбаться, но глаза почему-то прятал. — Мы уезжаем в Израиль, — сказал Саша. Всё было как-то неопределённо. А сегодня всё решилось с документами. Приехали ещё родственники из посёлка. Две семьи. Ты не мог бы пока где-нибудь переночевать?.. Саша сильно переживал, что ему приходится говорить мне такие слова. Я не обиделся. И так уже — целых две недели… А положение у меня было не такое уже и критическое. У меня ещё была в родном городе площадь, которую, если уж очень припрёт, можно было бы назвать жилой. В Актюбинске, в районе Аптекоуправления, у меня ещё оставался гараж, который я когда-то, при поспешном бегстве из республики, не успел продать. А чем гараж не жилплощадь, если другой никакой нет? И у меня с собой были ключи. Несколько суток я ещё прослонялся по городу, возвращаясь ночевать в собственную свою квартиру. Там был небольшой подвальчик, электричество. И даже диван. Железные двери. Можно поставить холодильник. Смастерить для отопления «козла». И даже водить баб. Но перспектива, хоть и радужная, однако и она требовала определённой материальной подпитки. И я пробовал искать работу. Но меня поймёт всякий, кто пробовал искать работу в возрастной категории «после сорока пяти». Не говоря уже о существующем в городе негласном национальном цензе. И, кроме того, областной центр был буквально наводнён бывшими жителями окрестных аулов. В деревнях, которые по своему природному предназначению, должны были кормить город, в их житницах и закромах уже давно ничего не было. Пустыми стояли кошары и свинокомплексы, зарастали сорной травой поля. Старики ещё за что-то цеплялись, а молодёжь рвалась в город. Молодые парни и девушки хватались за любую работу. В этих условиях со своей морщинистой физиономией даже проситься грузчиком в магазин было как-то неловко. Но я просился. И не только грузчиком. Часто меня узнавали. — А! — а-а!.. — говорили, — диктор! Радостно пожимали руки. Весело смеялись моей шутке насчёт какой-нибудь работы. Потом, когда на конкретный вопрос приходилось всё-таки отвечать — разводили руками: извините… мы бы рады, но… В общем не получалось у меня никак с трудоустройством. Сейчас таким ситуациям есть модное объяснение: не формат. И куда же мне теперь со своим форматом? Вешаться, что ли? Сидел я как-то в своём подвале на ободранном диванчике, думал, думал… И подумал — А чёрт с ними, с яйцами! Что тут, в подвале, не человек, что там, в мерзликинских апартаментах, без яиц — вообще, неизвестно, кто… Может, правда — отрежут мне яйца и придёт ко мне великая мудрость, не отягощённая, не осложнённая никакой вредной посторонней тематикой. И напишу я, за компьютером и при хорошем питании великую книгу. А то и статую изваяю. Богиню с одной рукой. А то безрукие уже были, с руками и с веслом были. А я сделаю с одной рукой, чтобы она той уцелевшей рукой себе стыд прикрывала. Такую статую не западло будет и в Российской Государственной Думе выставить. И голая — ровно настолько, чтобы искусство обозначить, и, в то же время, на том месте, куда все смотрят — рука. Значит, есть у человека стыд. А, если к её голове ещё и косу присобачить — длинную такую, то куда там до нас Украине!.. А вдруг, когда у меня яиц не будет, ко мне творческие мысли перестанут приходить? Нет… Лучше об этом не думать… Где-то у меня был телефон этого лысого козла. Мог выкинуть от злости. Никак не мог подумать, что докачусь-таки до такого безумства… Вылез по лесенке из своего погреба. Прикрыл за собой тяжёлую гаражную дверь и пошёл искать телефонный автомат. У всех давно мобильники, только я, как будто заблудился из прошлого века. Когда судьба, то всё складывается, как по нотам. В раздолбанной будке висел новенький телефон-автомат Казтелекома. Он просил карточку. И у меня была карточка. А по ту сторону телефонной линии уже находился, как будто только этого и ждал, мой будущий компаньон Борька Мерзликин. Который даже нисколько не удивился моему звонку. Борька не скрывал радости по поводу радикального изменения моих настроений. И трудно было понять, что его больше веселит — то ли, что удастся ему, наконец, исполнить специфическое желание супруги. То ли — что мне отрежут яйца. Нет такого мужа, который бы спокойно мог переносить даже самые невинные увлечения лучшей своей половины. Уж лучше тяжкий груз греха, ответственности пусть ляжет до хруста в коленях на наши мужские плечи. Потому-то мы и живём меньше. Потому что много есть в нашей мужской жизни переживаний, про которые даже не расскажешь в церкви святому отцу. А ничего так пагубно не сказывается на здоровье, на долголетии, как запёкшаяся на сердце, невысказанная драма. Случается, что репертуар тайных историй может превысить рамки обычного театрального сезона. И каждая такая пьеса, за редким исключением, обходится какими-нибудь жалкими одним — тремя актами. Чего уж после этого жаловаться на неожиданный инфаркт? Или на лопнувший в мозгах сосудик? Смахните, женщины, горькую слезу, когда провожаете в последний путь своих преждевременно ушедших из жизни мужчин. Они заслужили свою короткую жизнь. А вы — жизнь после их смерти. И вот Этот День наступил. Борька прислал за мной машину. Постучал его шофёр в железную гаражную дверь, ещё ни свет, ни заря. И куда только все так торопятся? Выходить не хотелось. Всё казалось — сон это. Проснусь — а вокруг моё тихое безоблачное прошлое. Когда были у меня дом, работа, семья. Ладно. Буду собираться. Семьи теперь уже точно, не будет. Работу мне в моём возрасте уже нигде не найти, а вот угол какой-никакой для проживания оставшегося жизненного ресурса, может быть, себе выстрадаю. Для операции определили меня в лучшую капиталистическую клинику Актюбинска. Одноместная палата, телевизор на стенке с экраном в полтора метра, климат-контроль. Как в насмешку — медсёстры все, как на подбор — молоденькие красавицы. В просвечивающих белых халатиках на голое, с красивым бельём, тело. Готовили к операции недолго. Или мне уже так показалось? Ну, в общем, на скорую руку эти гестаповцы взяли у меня анализы, зачем-то промыли кишечник. Вечерком, на сон грядущий, прислали медсестричку для последнего эротического развлечения. Она должна была мне побрить яйца и все прилегающие к ним окрестности. С грустью я смотрел на вздыбившийся от прикосновения нежных девичьих рук пенис. — Всё, — думал — никогда ему уже стоя на женщину не посмотреть. А лёжа — лучше уж и не высовываться. Вообще трусы нужны мужчине для того, чтобы скрывать свой провисший, как ватерпас, мужской признак. Жалок и убог он в своём отрешённом, философском состоянии. Когда же пенис восстал и приготовился к победам и праздникам, то всякие драпировки только мешают представить его, а с ним и его владельца, в самом лучшем свете. Вот вам не приходило в голову, почему у всех мраморных Аполлонов их самый стыд и срам обязательно прикрыт каким-нибудь листиком? Да, именно потому, что выглядят они в тот момент не лучшим образом. Потому что, действительно, есть чего этим Аполлонам стыдиться. А почему нет никакого распространения в мире мужских изваяний, чтобы у них присутствовала ярко выраженная эрекция? Ведь не вопрос, что широкой публике был бы гораздо любезнее Аполлон Восставший, нежели тот же самый бог, но пребывающий в раздумьях и нерешительности. Да всё потому, что истинный художник не жаждет сиюминутного успеха. И ему не нужен восторг этой самой «широкой» публики. Отвались у статуи приделанный ей солидный инструмент, и с ним отхлынет, отвалится и значительная часть поклонников таланта осмелевшего автора. Останется элита, избранные. И потом — художник создаёт свои произведения для вечности. Переживёт ли статуя со своим, беззащитно выступающим скандальным предметом, землетрясение, или хотя бы один день Помпеи? Во времена природных и исторических катаклизмов не только члены — головы на каждом шагу отваливались. Поэтому со всех сторон удобнее — листик. Он и для элиты и для вечности. Думал я так, а сам в это время с медсестричкой шутил, говорил ей комплименты. В той больнице у них, даже у медсестёр, очень хорошая зарплата, так что у них, видимо, входит в обязанность хихикать на шутки пациентов. Может, я стал чересчур придирчив, и у меня правда в тот вечер получалось острить? Но День настал. Я всё-таки думал, что произойдёт всё-таки что-нибудь, что счастливым образом изменит наметившуюся ужасную линию моей судьбы. Но ничего не наступило. Утречком раненько подогнали к моей кровати каталку, попросили улечься на неё в рубахе до пят и уже без трусов и — повезли. А операционная у них почему-то на другом конце больницы. И меня провезли через все этажи, через коридоры поликлиники, где толпился в очередях народ, пришедший прямо с улицы. Возили ли вас когда-нибудь по улице голым, хоть и в рубахе? Ощущение, я вам скажу, престранное. Так ещё ведьм доставляли к месту казни. Везут её через толпу в клетке, а народ глазеет. Ещё бы — впереди-то ещё — самое интересное. Да, у меня самое интересное ещё впереди… Вот и операционная. Сижу голой задницей на холодном столе. Идут последние приготовления. Звякают инструменты. Снуют туда-сюда медсестрички. У меня обнаружился на несколько минут досуг. Я опять шучу, читаю свои стихи. Девушки любили мои стихи. И вот я их читаю тут, в операционной:

* * *

Насквозь пропах тобой.

Даже свирепый пёс твоего мужа

Не кусает меня.

* * *

Ну, что ж, я потерпел фиаско,

Уродливый поэт не осквернил Ваш брак.

Любезный Вам за письменные ласки —

Ваш Сирано де Бержерак.

* * *

Какая разница, куда

Тебе его попала сперма?

Меня любила ты тогда,

Душою мне осталась верной.

* * *

А олень потому благородный,

Что жены своей раб и слуга,

Он с достоинством и — всенародно,

Как награду, таскает рога.

* * *

Хвала судьбе — недолго с Вами пробыл

И Ваша жизнь бесхлопотна сейчас

И все парнишки Ваши — высшей пробы

Жаль — пробы ставить некуда на Вас.

* * *

Не угадать, когда в последний раз

Прервётся нить пунктирной дружбы нашей.

Меня Вы так и не назвали Сашей…

А, в перспективе, в возрасте сравнявшись,

Запомните ли Вы, хоть пару, фраз

Того, кто был когда-то старше Вас?..

Читаю я девушкам стихи, шучу, а сам думаю: — А вот отрежут мне сейчас яйца — и не писать мне больше стихов никогда… Вот какая связь между строчкой, к примеру, «Я помню чудное мгновенье…» и обыкновенными мужскими яйцами? Прямая! Отрежь поэту яйца — и нет его. И не будет уже никогда стихов, которые будут пробуждать в людях добрые чувства. Чтобы убить поэта — не обязательно целить ему в сердце. Достаточно отрезать ему яйца. На что буду годен я, как человек творческий, после операции? В советские времена можно было бы ещё поменять ориентацию и сочинять стихи о Родине, Партии, Ленине. Тысячи писателей и поэтов, имея полноценные яйца, заставляли себя забыть о них напрочь, чтобы издаваться миллионными тиражами в самой читающей самую поганую в мире литературу, стране… Всё, моё время истекло. Медсестра уже держит в руке шприц. Сейчас мне сделают укол в позвоночник, и вся нижняя половина моего тела станет нечувствительной к боли. Место на позвоночнике замораживают аэрозолью. Теперь нужно наклониться в сторону, чтобы просвет между позвонками стал пошире. Оп-па-а-а-а! Ну, вот и славненько. Вот оно и хорошо. — А потом у меня всё опять восстановится? — Да, да, конечно. Пока тело меня ещё слушается, укладываюсь на стол. Ноги — на подставки. Стол — подобие гинекологического кресла. Вот как у них, у женщин, бывает, всё происходит… Только моя процедура — разовая… Напротив — прямо надо мной — экран телевизора. Как в кинотеатре. Что значит — больница платная! Наверное, во время операции мне мультики будут показывать. Показали бы про кота Матроскина… Вот зажёгся экран. Нет, это не Матроскин… Это… Horror… Мои яйца… Крупным планом… Хирурга зовут Аскольд Иванович. У него есть, наверное, своя могила. У мужика в маске в руке скальпель. А медсестра ему сказала: «Аскольд Иванович, он уже ничего не чувствует, можно начинать». Значит, он хирург. И зовут его Аскольд Иванович. Я ещё не утратил способности к аналитическому мышлению. Под рукой у меня что-то шершавое, будто кто мне подложил валенок. И зачем мне тут валенок? Посмотрел туда, где лежит моя правая рука. Она лежит у меня на ноге. На моей волосатой ноге. Это я на неё подумал, что она валенок. Она теперь отключена от верхней половины тела и ничего не чувствует. Фу, ты, чуть кино не пропустил! Мне же уже начали отрезать яйца! Оказывается, ничего сложного, плёвое дело. Если кому надо, я и сам, пожалуй, смогу. Аскольд Иванович перевязал мне бечёвкой яйца у основания, так, что мошонка вокруг плотно их обтянула. Потом сделал надрез. Кожа легко разошлась под острой сталью, обнажилось одно яичко. Аскольд Иванович захватил это яичко пальцами и стал выкручивать. Крутил до того момента, пока не осталось оно на одной тонкой окровавленной ниточке. Ниточку перетянул шнурком, чикнул скальпелем — вот и нет у меня яичка! А у меня ни боли, ни переживаний даже никаких. Смотрю на экран — как будто с кем посторонним всё это происходит. Интересно, нигде это не записывается? Попросить копию видео на память… Вот и второе яичко отсекли, положили в баночку. Когда стали зашивать мошонку, я и спросил Аскольда Ивановича: — А нельзя ли мне после операции забрать яички с собой? Я ещё не знал, что с ними буду делать. Помещу в баночку со спиртом, и буду показывать гостям? Всё-таки редкая вещь — не всякий себе может позволить такое у себя дома иметь. Даже Вексельберг, если бы его Родина попросила… Нет, Родине он бы ещё, может, и отказал, а вот если бы Владимир Владимирович… Привычно пошутил бы как-нибудь вскользь перед иностранными журналистами. К примеру: «Нашему, российскому бизнесмену, мол, яйца только мешают…». Ну — или что-то в этом роде… Ох, как бы они все кинулись наперегонки ампутировать себе тестикулы, если бы пришла вдруг в голову нашему лучшему из лучших такая необычная фантазия…

…А, может, их съесть?.. Вот, говорят, если у храброго человека съесть сердце, то будешь таким же храбрым, как он, если у мудрого мозги — станешь умным. А что будет, если съесть свои яйца?.. — Нет, сказал Аскольд Иванович. Морфологический материал нам нужен для протокола. Сказал — как яйца отрезал. Ах, Тоня, Тоня… И зачем тебе в квартире такая достопримечательность? Ну, я так думаю, что о коварных планах обеспечения твоей половой безопасности Борюсик тебе не рассказывал. Вряд ли ты бы сама одобрила варварскую идею своего мужа. Ну, да чего уж там после драки кулаками махать. Уже всё не только сказано, но и сделано. Я могу не беспокоиться о своей старости. У тебя тоже всё лучшим образом: кумир девяностых — вот он, на блюдечке. И днём и ночью представлен во всех человеческих ощущениях. Меня можно копировать, фотографировать — я предельно материален. Уже месяц, как я живу в одной квартире с Тоней Мерзликиной. (Поганая всё-таки у неё получилась фамилия, оставила бы лучше свою девичью). Как она вообще докатилась до Борюсика? Да, ладно, мне-то какое дело. У меня отдельная комната, компьютер, скоростной Интернет. Борюсика часто не бывает дома. Иногда он пропадает неделями — настоящий бизнес требует себе человека всего, без остатка. Жену он любит, но уделять ей внимание просто некогда. Звонит из разных городов, присылает подарки. Тоня со мной почти круглые сутки. Вместе выходим в город, вместе делаем покупки. Я уже почти освоился со своим новым статусом домашней кошки. Вернее, кота. Которому для всеобщего, да и его собственного, спокойствия, вырезали яйца. Здоровье у меня нормальное, ничего. Мошонка зажила, только шрамики чешутся. Ожидал, что начну полнеть — пока ничего такого за собой не замечаю. И голос пока ещё не изменился. А что? А вдруг во мне до сих пор дремал какой-нибудь Робертино? По утрам я пробую распевать гаммы. Но нет, высота голоса не меняется. Что же тогда изменилось? Отношение к женщинам? Глазами мне они интересны по-прежнему. А плоть у меня после объявления моей глухоты как ушла в спячку, так из неё и не выходила. И особой потери я от этого как бы и не чувствую. Тоня при мне ведёт себя всё более раскованно. Первое время даже кушать стеснялась в моём присутствии. Теперь утром запросто выходит из своей спальни в том, в чём женщину может видеть только муж или лечащий врач. Конечно — и я в моей прошлой жизни тоже не испытывал никакой неловкости, когда выходил из ванной, а на пути оказывалась кошка Чернушка. И на чего только она в своей жизни со мной не насмотрелась! Тоня неплохо сложена. Узкая талия, стройные ноги, упругими мячиками вздутая грудь. Розовые соски, собирающиеся в недозрелую твёрдую вишенку, когда приоткрыта балконная дверь и в комнатах слегка прохладно. По возрасту она мне годится в дочери, хотя сама уже могла бы иметь и взрослую дочь и сына. Вот я, сколько уже к ней присматриваюсь — не могу понять, что же подтолкнуло эту женщину к Мерзликину? Ведь, кажется, что видно за версту, какая это падла. И что же — Тоня одного с ним поля ягода? Хотя это вовсе и не обязательно. Женщин привлекают, в первую очередь, всякие подонки. Можно звонить, писать, подносить цветы какой-нибудь красавице. Сочинять ей стихи, биться головой о железную дверь в её подъезде — и всё это без всякого успеха. Зато какой-нибудь хлыст пристанет к ней прямо на улице, наговорит ей пошлостей, а она в ответ даст ему свой телефон. И уже на следующий вечер он заведёт эту красавицу куда-нибудь в кусты, стукнет по голове, отрежет груди и убежит. И даже не изнасилует. Какое мне, впрочем, дело? Живёт она с этим Мерзликиным — и флаг ей в руки. А вчера ночью госпожа Мерзликина вошла в мою комнату. Серый газовый пеньюар. Стринги. Это, наверное, теперь так называется? Фиговый листочек из лёгкой ткани, который держится на женщине с помощью трёх верёвочек. Тоня сбросила пеньюар — её фиговый листочек был без верёвочек. Опять французы придумали? Верёвочки на стрингах — это новая головная боль врачей-гинекологов. От них у пациенток всякие заболевания от грибков до геморроя. И вот французы, видимо, нашли выход из положения — отказались от верёвочек. И в результате получилась гигиенически абсолютно приемлемая, приятная на вид, ультрамодная вещь. Да, ещё — как же без этого — у моей госпожи были длинные волосы, которые она собирала на затылке с помощью всяких приспособлений. Сейчас это была серая газовая лента. Ну и, конечно, широким жестом узел был развязан, а головой Тоня сделала так, чтобы до черноты темно-каштановые волосы свободно рассыпались по плечам. Вообще-то я в тот момент уже находился в постели. По обыкновению — голый. Прикрытый только скользкой шёлковой простыней. К приёму гостей я не только не был готов. Они мне были не нужны. После операции моя жизнь потекла намного спокойнее. Перестали беспокоить перед сном пустые мужские мечтания. Вот лежал я, к примеру, сейчас, думал о вечном. Мне и дела не было до того, что почти рядом, через стенку, лежит в расцвете лет интересная женщина. Ещё несколько лет назад и страх смерти не удержал бы меня от порыва глухой ночью пробраться к этой женщине в опочивальню и попытать счастья. Прав был Борюсик, когда в условия моего проживания в его квартире он включил такой жестокий пунктик. Ну и — вот. Лежу я совершенно голый, не помышляя ни о каких опасных связях, как тут появляется замужняя женщина Тоня, откидывает край моей простыни и забирается под неё прямо ко мне. А оно мне надо? Противу всяких ожиданий, Тоня не имела на меня никаких видов в том смысле, в каком бы я мог её опасаться. Она как-то осторожно придвинулась ко мне, прижалась головой к моей ладони, немного так тихо полежала и… заснула… И жизнь у меня потекла в каком-то странном новом русле. По ночам я спал с Тоней. Она приходила ко мне, никак не объясняя своего поведения, снимала с себя свои красивые ночные одежды, оставляя, для приличия, на выбритом лобке то зёленый, то бледно-розовый, то оранжевый лоскутик лёгкой ткани. Иногда приносила с собой пару глянцевых журналов, читала перед сном. У меня было ощущение, что я лежу в больнице, выхожу из комы, а Тоня — медицинская сестра, которая таким специальным образом за мной наблюдает. Как-нибудь ночью заглянет ко мне в спальню Борюсик и прибьёт нас обоих. А чего, собственно, убивать? Ведь так же его супруга могла спать и с кошкой, и с плюшевым мишкой. Но что-то во мне от мужчины, видимо, осталось. Я не думаю, что хирург не качественно, не добросовестно сделал свою операцию. Но, видимо, параллельно нужно было удалить мне ещё что-нибудь и из мозгов. Я перестал делать вид, что не замечаю возле себя этой голой женщины. Мне было приятно на неё смотреть. И я смотрел. Однажды мне захотелось провести рукой по пышным её волосам. Я провёл — Тоня с удивлением повернула ко мне лицо. Взяла мою руку в свои ладони и прижала её к своим губам. Наступили какие-то удивительные ночи прикосновений. Мы не говорили друг другу ни слова. Но я гладил шею, груди, бёдра моей странной подруги, прикасался губами сначала осторожно — к плечам, мочкам ушей и острым лопаточкам на спине. Потом, через несколько ночей, прислушиваясь к её дыханию, я позволил себе расширить пределы своих прикосновений. Дыхание Тони учащалось, иногда прерывалось совсем, но вслух она ничего мне не высказывала, не пыталась отстраниться — напротив, иногда сильно сжимала руками мою целующую голову, впивалась пальцами ко мне в седую шевелюру, да, вскрикивала, стонала иногда. Я не решался прикасаться, трогать её ТАМ… А по утрам мы пили кофе на кухне, всё также, только вдвоём, тет-а-тет — как будто ничего не было. Конечно, не было. Что у женщины со мной, при моём положении, могло произойти? Трудно предугадать, как развивались бы эти искусственно смоделированные события. Как отнёсся бы Борюсик к тому, что игрушка его жены, ну, скажем так — слегка одушевлена. Вытряс бы он из меня эту самую душу. Если бы застал собственную жену свою Тоню, в одной постели со мной, в чём мать родила. И рано или поздно, но это всё равно бы произошло. Несмотря на практически бесполые наши отношения, она ко мне привязывалась. И совершенно не думала об осторожности. Муж мог бы, вероятно, простить ей то, что при мне она уже не испытывала ни малейшего стеснения. Потому что меня вполне можно было не принимать за человека. Но она стала по-особенному, на какие-то мгновения — дольше, чем на кошке или собаке, задерживать свой взгляд. И сама не замечала, что замужней женщине так нельзя. Что так уже смотрят на мужчину, которого хотят. И не важно, есть у него на тот момент яйца, или нет. Вообще мужчины, в своём большинстве, напрасно себя изводят всякими вредными мыслями по поводу, якобы, недостаточной величины полового члена, отсутствия достаточной эрекции. Если женщина любит, то ей наплевать и на член и на эрекцию. Главное — чтобы ею не пренебрегли, чтобы чувства её нашли ответный отклик. Чтобы её тоже ЛЮБИЛИ. А всё остальное переживётся, как-то приложится само собой. И непременно они, конечно, будут, эти половые отношения, потому что влюблённые не могут просто так сидеть и без всякого дела смотреть друг на друга. Они должны поделиться своим восторгом, радостью, своим счастьем, а как сделать это иначе, чем через тысячи разных прикосновений и поцелуев сделать приятное своему партнёру? В претензии ли лесбиянки, что полового члена у них нет совсем? И встречаются они и любят друг друга именно по признаку его отсутствия. И потому ли встречаются геи, что за удвоением количества членов они видят более сильные, чем в гетеросексуальных парах, чувства? Приходит Любовь, та самая, которая всему верит, всего надеется, всё переносит, и чего уже там разбираться, член у предмета твоей любви между ног, или вагина? Друг по телевидению, Лёша Печерников рассказывал, что однажды в него влюбилась без памяти одна женщина. Влюбилась — значит — какие тут проблемы. Вывез её Саша за город на своём «Запорожце», трахнул — и дело с концом. Конечно, дала сразу — какие тут разговоры. Но оказалось, что простой половой связью вопрос не исчерпывался. Лялечка Афонина — так её звали — стала его преследовать. Звонила, передавала записки. Встречала на проходной после работы, будто бы случайно — мимо, мол, проходила. Пообещал ей как-то, что обязательно найдёт время поговорить. Назначил время — у магазина «Бутя» в 7 вечера. Опоздал на два часа. Была зима. Злая, морозная, с холодным ветром. Лялечка Афонина превратилась в сосульку. Но ждала. Саше её внимание льстило — но — не более. Во время интимных свиданий он с тоской смотрел на половой орган Лялечки, который она предоставляла ему во всей красе: торопливо раздетая, ноги широко распахнуты, глаза, потупленные ниц… Ну, не нравились Лёше большие половые губы… Обычно для возникновения эрекции Печерникову достаточно было взглянуть на женщину. Или — на свой голый половой член. Посмотреть на него прямо — глаза в глаза… А с Лялечкой ему не помогало ничего. И смотрел. И мануально стимулировал. Не помогало. Сидел как-то, ожидал Лялечку в своём «Запорожце», попался под руки какой-то глянцевый журнал с красотками. В джинсах вздыбилось всё, закоченело — никаких сил нет терпеть! Тут подошла Ляля. Французские духи, шубка на голое тело…

На совсем голое тело. Нет… Ничего не получилось. Как себя Лёша ни дразнил, как ни заставлял. Все подходы к Ляле изъелозил мягким своим, непослушным, членом. Даже на живот не кончил. Ляля плакала. Но потом опять встречала на пути к дому, передавала записки, звонила, добивалась нового свидания… Вот как это всё объяснить, соразмерить, с длиной полового члена, эрекцией? Оргазмом, который женщина непременно должна испытать? Какой во всём этом был смысл? Конечно, Борюсик долго пропадал, но ведь он мог зайти в любой момент в двери, которые были открыты для него всегда. Когда-нибудь это бы обязательно случилось. Рано или поздно, но всё тайное становится явным. Шила в мешке не утаишь… Сколько бы лисица не бегала… Но вышло всё совсем по-другому. Борюсик умер. Нет, его никто не застрелил, он не врезался на скорости в бетонный столб на своём джипе. Борюсик лёг в железнодорожную больницу на плановую операцию. Ничего особенного, как у всех — камни в почках. Отделение для VIP персон. Врачи бегали перед Борюсиком не просто на задних лапках — они старались ступать на кончиках пальцев ног. Без пуантов это, конечно, адски трудно. Но возможно. Борюсик рассчитывал провести в стационаре пару дней, потом — домой. Эскулапы заверили, что операция пустяковая, не страшнее, чем удалить молочный зуб. Борюсик тискал доллары обслуживающему персоналу в нагрудные кармашки, вкладывал купюру в историю своей болезни, передавая её врачу. Правда, это только казалось, что делает он это, не глядя, зачерпнув, сколько придётся, из кармана своих треников. Борюсик всегда деньгам вёл строгий учёт. На операционном столе анестезиолог что-то не так ему впрыснул. Случился шок. Спазм. Срочно Борюсику прорезали в горле дырку, вставили трубочку, чтобы он мог дышать. До почек так дело и не дошло. Решили подождать до лучших времён. Но они так и не наступили. У Борюсика, ни с того ни с сего, обнаружилось двустороннее воспаление лёгких. А потом и почки, которые собирались лечить, стали отказывать. Тоня… Мы с Тоней приходили его навещать. Заходила в палату Тоня, я оставался в коридоре, с телохранителями. Как-то он попросил, чтобы к нему зашёл я. Он спросил Тоню — он с тобой?.. Этот твой… Журналюга… И попросил, чтобы я к нему зашёл. На кровати под тонкой простынёй лежал Борька Мерзликин. Миллионер. Которому было сейчас очень плохо, и даже его миллионы ничем не могли ему помочь. Борька похудел, лицо его было серым, и он совсем не смотрел на меня. Казалось, что он даже не обратил внимания на моё появление. Он смотрел куда-то в сторону и с усилием о чём-то думал. — Привет, Боря, — сказал я… — Как ты?.. Борюсик молчал, додумывая тяжёлую свою думу. Не поворачивая ко мне головы, ответил: — Холодно… Между нами зависла пауза, которая длилась несколько минут. — Ты её ебал?.. — наконец изменившимся, хриплым голосом спросил Борюсик. — Кого? — в ответ переспросил Борьку я. Потом добавил: — Нет… Ты же знаешь что это исключено. — Я знаю — ебал — опять просипел Борюсик. Он мог спросить по-другому, но в языке депутатов и бизнесменов не бывает других слов. Они все — друзья по бизнесу, гольфу, избирательным кампаниям, полицейские чины, братки и крышеватели пришли потом к Борюсику на похороны. Произносили на фене красивые слова. Тоня плакала. Совершенно искренне упала на полированный гроб, обнимала его, говорила какие-то безумные слова. Почти предел мечтаний каждого мужчины: «Чтобы были друзья, да жена, чтоб упала на гроб…». В конце жизненного пути должно быть именно так. Вне зависимости от того, длинный этот путь получился, или короткий. Потом, по прошествии нескольких дней, с молодой ещё вдовой мы сидели в квартире, где я прожил вместе с Тоней такое странное время. Я был евнухом в гареме султана. В гареме, который состоял из одной женщины. Евнухом, который не был ни рабом, ни слугой. Так — пальма в кадке с землёй. Мы сидели с Тоней, и я хотел с ней поговорить. Суть моего разговора была в следующем: Борюсика нет, и оставаться мне с Тоней в своём прежнем качестве не имеет дальнейшего смысла. Ведь договаривался о своей такой жизни я с Борюсиком, а не с ней. Теперь я могу уйти. И я хочу уйти. Тоня молодая, привлекательная женщина. Теперь ещё — владелица огромного состояния. После того, как пройдёт положенный по приличиям срок, она может найти себе достойную партию и снова выйти замуж. Нет, обо мне речи и быть не может — я в этих смыслах уже пожизненно бесперспективен. Да и потом — ведь нас ничего не связывает. Даже обыкновенного греха не случилось. И не случится никогда, уж тут, как ни напрягайся. А для того, чтобы людям вместе жить, грех обязательно нужен. Тоня слушала, тыкая пальцами в игрушку на мобильном телефоне. Когда я закончил, она подняла голову и посмотрела на меня мокрыми глазами.

— Да, конечно, — сказала она, — о чём тут разговаривать — ты свободен. Никто тебя удерживать и не собирается. Иди в свою, честно заработанную, отдельную квартиру и живи там, как хочешь. Я, конечно, ожидал, что могут быть слёзы. Как-никак, но я чувствовал, что, несмотря на моё увечье, Тоня ко мне более чем неравнодушна. Уходить я, правда, собирался всерьёз, но мне хотелось, чтобы меня поуговаривали остаться, не отпускали сразу. А меня отпустили. К Тоне у меня был один вопрос. Так, мелочь. Но всё же было интересно. — Тоня, — спросил я, тебе не трудно будет ответить… Ты будешь смеяться, но всё же… Вот ты ночью приходила ко мне в спальню… На тебе ничего не было, только маленький треугольник из ткани… На чём он держался? Клей, да?.. — Нет, не клей, сквозь слёзы усмехнулась-таки моя бывшая почти сожительница, — но пусть это останется моей маленькой тайной… На том и расстались. Я стал жить в небольшой однокомнатной квартире в двенадцатиэтажном доме на пересечении улиц Абулхаирхана и Алии Молдагуловой. В городе, в котором родился и вырос и который всегда любил какой-то ненормальной любовью. Я слишком был к нему привязан. Если чего-то или кого-то очень любишь — то обязательно потеряешь. Нельзя ничего любить очень сильно. Этим самым мы закладываем программу уничтожения предмета нашей любви. Вот я и допрыгался. Мне пришлось покинуть улицы, с которых делал репортажи, которые любил фотографировать в дождь и в лучах закатного солнца, улицы, про которые я сочинял стихи… В этот город, знакомый до слёз я вернулся тогда, когда он оказался уже не нужен мне для простой человеческой жизни. Но карма человеческая устроена так, что, в конце концов, исполняются все наши желания. Знать бы наперёд все причудливые сценарии их исполнения… И вот живу я, значит, в полном уединении. И провожу свой пожизненный досуг в сытости и праздности. Интернет, телевизор, прогулки по городу. Меня даже не тянуло ни с кем общаться. Кроме, разумеется, моих виртуальных друзей в Интернете. И вот как-то сижу у себя дома на диванчике, смотрю по телевизору, как наш российский политический лидер целует во все места Уго Чавеса, как тут раздаётся звонок в дверь. И кто бы это мог быть? Гостей я не ожидал. Про моё новоё местожительство и не знал никто. Пошёл открывать. Смотрю в глазок — женщина какая-то стоит симпатичная. Но уже в годах. Где-то — не побоюсь подумать — моих лет… И чего же этой старушенции от меня надо?.. Открываю дверь: — Чего, мол, вам угодно? — Здесь живёт, — спрашивает женщина, — и называет имя моё и фамилию. Отпираться я не стал. — Да, говорю, — он живёт здесь. И даже более того — стоит он сейчас перед вами собственной персоной. Дальше-то что? — Саша, Это ты? — опять спрашивает меня эта пожилая женщина и лицом светлеет, видимо, кого-то во мне узнавая. — Да, говорю, — я — Саша. Александр Иванович, если угодно. Женщине этой было очень угодно, что я Саша. На то, что я ещё к тому же и Александр Иванович, она почему-то даже и внимания не обратила. — А я — Оля. Оля Романюк, помнишь? 10-й «б», восьмая школа… Господи! Оля! Оленька!.. Как же я мог её не узнать! Ведь что делают с человеком годы проклятые! — Ой, говорю, Оля! Здравствуй! А я думаю — каким ветром занесло ко мне такую интересную женщину. Слушай, а ты почти не изменилась. Ну, может быть, самую малость… повзрослела… А я как раз про тебя недавно вспоминал. Как мы с тобой целовались… учились целоваться… Да, проходи, пожалуйста, чего мы тут, как дураки, встали в дверях. Я пропускаю эту женщину, которая назвалась моей Олей, в квартиру. Да… Оля… Оленька Романюк. Конечно, помню. Такое не забывается. Если бы не расстались тогда — Оленька переехала с родителями в другой город — то быть бы мне отцом в пятнадцать лет… Как я тогда переживал! Да, это она… Конечно, она, Оленька Романюк. Самая красивая девочка в классе. И самая умная. Это потом осталось у меня на всю жизнь: я испытывал любовь и половое влечение только к красивым и умным женщинам. Большая часть моего высшего образования — от них. Я достал из своего потайного шкапчика бутылку «Каберне»: — Садись, Оленька, рассказывай!.. Всё-таки — как ты меня нашла? Вопрос, конечно, совершенно праздный — где можно спрятаться от людей в XXI веке? Сайт «Одноклассники», чего тут уж сильно гадать, напрягаться. Оленька сейчас одна. С мужем не сложилось. Дети выросли, разъехались, у всех свои семьи. Оленька в Интернете узнала обо мне, как ей показалось, почти все: адрес, одинокое моё семейное положение. Ещё сейчас своими глазами увидела — жив, здоров. Заходила в ванную, руки помыть — никаких женских вещей, приличных для этого места, не заметила. Ох, Оленька, Оленька… Уж лучше бы они были… Беседа получилась лёгкой и непринуждённой. Поговорили обо всех. Всех вспомнили. И Таньку Огневу, и Сашку Кенбаева. Конечно, и про нас. Как ходили смотреть оперу «Риголетто» — к нам приезжали московские артисты, — как вдвоём уезжали за город кататься на лыжах. Как зимой нам нужно было целоваться, а на холоде это не только вредно, но и почти невозможно. И я попросился у сторожа пустить нас в новый пятиэтажный дом, который на-днях должны были заселять — там уже включили отопление. Тогда был социализм, и сторож пустил нас бесплатно. Правда, посмотрел на нас так, будто мы там собираемся заниматься всякими глупостями. А мы и не собирались. Просто оно как-то так само собой всё получилось… У Оленьки на спине, под левой лопаткой, маленькая родинка. Мы уже так хорошо разговорились, так насмеялись, а Оленька — та даже ещё и чуть всплакнула, что впору было мне спросить, на месте ли та родинка. И не появились ли где ещё какие-нибудь пятнышки. И я чувствовал, что уже должен об этом спросить. А в ответ мне должны сказать что-то вроде — да ну, мол, неудобно, ты что! Потом добавить — старая я, мол, уже, Саша. Ну, а я обязательно должен настоять, убедить, что нет — не старая, все ещё впереди. Лучше даже так, что — всё у нас ещё впереди. Вместо этого я вдруг замолчал. Язык вдруг застрял в горле и перестал двигаться. И Оленька заметила, конечно, эту во мне перемену. Слова, которые уже должны были прозвучать, так и остались во мне. И то, что я замолчал, превратило их, невысказанных, смысл в совершенно противоположный. Что не хочу я видеть её родинку. Что, наверное, действительно, и возраст для романтических свиданий не тот. И, что впереди у нас ничего уже не будет… Эх, Оленька… Оленька… Эх вы, женщины с миллионами светлых и радужных воспоминаний юности — сайт «Одноклассники» не всегда может подарить вам возвращение к первой любви. Прежде, чем ехать к тому, с которым собирались когда-то быть вместе даже после смерти, поинтересуйтесь — а есть ли у него яйца? Или хотя бы — в каком они состоянии? А уже потом — холост, разведён, здоров ли… С квартирой или оформил ипотечный кредит в рассрочку на пятьдесят лет… Оленька ушла из моей жизни. Теперь уже насовсем. Я в одиночестве своём, в холостячестве спал, кушал, прогуливался вечерами по проспекту Абулхаирхана. Который был когда-то проспектом Ленина, а потом его переименовывали пять раз, пока пришли к самому благозвучному названию. Любил посмотреть новости по Российскому телевидению. Там в последние два дня российский лидер целовался с каким-то африканцем африканского происхождения. Россия — преемница СССР. Её лидер, исходя из политических целей, должен обязательно целоваться с иностранцами. Везло, когда попадалась Анжела Дэвис. Она ещё без лифчика всегда ходила. Ну, а если какой-нибудь Мугабе… Всё равно тут ничего не поделаешь. Это же всё для страны, для Родины… А город Актобе — бывший Актюбинск хорошел и расцветал с каждым днём. Тому способствовали серьёзные причины внешнего происхождения. В областном центре через месяц должны были встретиться руководители великих государств — России, Казахстана, Украины… Саммит, в общем. Со стороны Казахстана президент Назарбаев. Со стороны России… В народе, когда обсуждали предстоящее событие, всё время путались: то говорили Путин, то — Медведев. Бывало, находился кто-нибудь за столиком, где играли в домино, или в маршрутке, кто переспрашивал: — А кто такой Медведев? Ему говорили, что Медведев — это исполняющий обязанности президента России. И добавляли, что Путин — это исполняющий обязанности премьер-министра России. Ещё говорили, что Путин заранее, уже давно, заказал себе в Германии клона. Потом там же, в Германии, клону сделали пластическую операцию. Документы выписали на хорошую русскую фамилию Медведев. В Актобе они должны были приехать оба — и Путин и Медведев. С недавних пор в России стали считать, что одна голова у власти хорошо, а две — лучше. Так вот. Актобе готовился к приёму дорогих гостей. В скверах и на бульварах высаживались свежие цветы, в считанные дни то тут, то там — везде, куда указывал властным своим перстом аким (глава) города Сагиндыков, возникали уличные бассейны с фонтанами. Что удивительно — фонтаны включали сразу, не дожидаясь приезда высоких гостей. Забегая вперёд, скажу, что саммит прошёл на славу. Местной ГАИ спустили план оштрафовать и отправить на автостоянки восемь тысяч автомобилей. План выполнили на двести процентов. На автозаправки города выбросили десант налоговой полиции. Почти все пришлось закрыть, потому что у королей бензоколонок обнаружилась масса всяких нарушений. Участковые полиционеры провели разъяснительную работу среди жильцов домов, прилегающих к центральным улицам и площадям Актобе — чтобы в дни саммита не высовывались и не проявляли праздного любопытства. В результате город выглядел полупустым. Ни тебе пробок на дорогах, ни — подозрительных человеческих скоплений, кроме, как в специально отведённых для этого местах. Над улицами и площадями барражировали вертолёты. На крышах домов сидели снайперы. Среди них, на самом опасном и ответственном участке, — Герой Республики, Кеншилик Найманбаев. Во время одного из последних визитов президента Назарбаева, Кеншилик заметил за километр, как сотрудник дорожной полиции прицелился в машину главы государства. Это потом выяснилось, что любознательный инспектор хотел скоростемером прикинуть, как это Нурсултан Абишевич по нашим улицам нарезает. Ну, Кеншилик его и кокнул. И получил Героя. За проявленную бдительность, за патриотизм и профессионализм. Тихо и покойно было в дни саммита в Актюбинске. Я перечисляю все эти события не потому, что они так всецело меня занимали. Сон. Прогулки. Президенты… Отвлекаясь на них, я старался забыться, уйти от мыслей, которые кололи меня, жгли, не давали покоя. Можно ли как-то отвлечься от зубной боли?.. Я думал… я вспоминал о… Тоне… Смысла в этом не было никакого. Я понимал это ещё тогда, когда мы разговаривали с ней о моём уходе. Тоня мне нравилась. Но было бы смешно и нелепо представлять, что у нас может получиться какая-то совместная жизнь. Я больше не мог находиться на правах игрушки, а жить в одной квартире с женщиной, которой ты не муж, не брат и не любовник… У Ремарка в одном из романов описывается встреча женщины с мужем, которого во время войны после ранения комиссовали. Мужчина жив-здоров, руки-ноги целы, глаза на месте и улыбается даже. Но увидела его жена, его женщина, и закричала так, как будто сейчас, в эти минуты, узнала о смерти мужа. Ему на передовой пулей оторвало яйца… Так вот — я что и думал: Тоня молодая женщина. И ей нужна нормальная жизнь с нормальным мужчиной. Пусть у него не будет руки, ноги, но пусть он будет нормальный. Калека такой категории, как я, не может ни на что рассчитывать. Нет… Всё-таки странно… Почему я, не имея уже никаких плотских желаний, всё вспоминаю об этой женщине, думаю о ней? Отчего мысли постоянно возвращаются к ней?.. Что ли совсем уже достало одиночество с этим долбаным телевизором и прогулками по родному городу? А, чтобы не было одиночества, обязательно жить с женщиной?

А ей то от этого будет каково? Как там: «…но, если бы, любя, ты захотела новых встреч, Я б отказался от тебя, чтобы любовь твою сберечь…». Конечно, речь в этом стихотворении шла не об отрезанных яйцах, а, скорее, о яйцах действующих, и об их несомненной опасности для молодой девушки, но смысл, однако же, остаётся один — если человек тебе дорог, то откажись от него, даже если он к тебе тянется, во имя его же будущего счастья. А что, Тоня, бывшая жена моего бывшего школьного товарища, мне дорога? У нас что, общие интересы? Да мы ведь не разговаривали даже толком ни разу. Не было ни доверительных бесед, ни откровений. Просто пожили какое-то время, молча уступая в чём-то друг другу, улыбаясь за общим столом, проспав, обнявшись, несколько странных ночей. Теперь вдруг оказалось, что всего этого мне стало не хватать. Мне одиноко пить свой утренний кофе. Я долго не могу заснуть, потому что мне хочется, чтобы рядом со мной кто-то был. И не просто кто-то, а именно эта женщина Тоня, которой, как она показывала мне всем своим видом, ничего от меня не надо. И мне хотелось, чтобы она лежала рядом со мной именно так — без одежд, тёплая и внимательная. Мне хотелось на спящую неё смотреть долго-долго… Всё-таки мне доктор чего-то там не дорезал — ведь человеку в моём положении не должно приходить на ум ничего подобного. И вообще — нужно забыть уже об этой женщине. Как и обо всех женщинах вообще… В дверь кто-то позвонил. Оля? Нет. Оля сюда уже никогда не придёт. Не буду открывать. Пропади оно всё пропадом. Глаза бы мои никого не видели. Вот — странное дело — когда-то от страха перед полуголодной жизнью в подвалах и в колодцах теплотрассы я позволил себя искалечить. А теперь, сидя в сытости и спокойствии в отдельной квартире, в центре любимого своего города, я хнычу и чуть ли не закатываю истерики. Ах, мол, как плохо мне, как одиноко! Ах! И не нужен теперь я никому!.. А в дверь звонила Тоня. Я разглядел её в глазок, но верить в то, что вижу, не хотел. Тоня не могла ко мне прийти. Потому что прийти ко мне она не могла… Дверь я открыл. А это была правда, Тоня. — Саша, сказала она просто, без всяких предисловий. Саша, ты почему здесь сидишь, как сурок? Ты почему не звонишь, почему ко мне не приходишь? И я подумал — действительно, ерунда какая-то. Почему это я к Тоне не захожу и даже — не звоню. Что мы — враги какие-нибудь? Мы стали пить кофе, потому что нужно чем-нибудь заниматься, когда хочешь чего-то сказать, но слова необходимо подыскивать — они появляются не сразу. Паузы — их можно заполнять прихлёбыванием, дуя, обжёгшись, выбирая в вазочке подсластитель или конфету. Вот в таких условиях Тоня сделала мне предложение. Вообще предложение должен бы был сделать я. Но, в силу вышеизложенных причин, я просто не имел на это права. Предложение от такого человека, как я можно было бы расценить, как насмешку, как оскорбление. Понятное дело, что я бы никогда на это не решился. И потом — ну, ладно, делаю предложение я. И что в подтексте: — Давай поженимся, но только пусть у нас в жизни не будет этого. Я тебя очень люблю и готов с тобой жить до тех пор, пока смерть не разлучит нас, но только этого у нас с тобой никогда не будет. Поэтому предложение мне сделала Тоня. Она сказала, что она взрослый человек и не собирается умерщвлять, хоронить в себе женщину, приносить себя в жертву даже сильной и большой любви, если она будет без этого. Ей это обязательно нужно. Но — только со мной. Она, Тоня, не только любит меня, она безумно меня желает. Она хочет, чтобы у нас было всё, чтобы это не прекращалось ни днём, ни ночью. Она чуть с ума не сошла, когда лежала голая рядом со мной, притворяясь тихой и спокойной. Тоня уже всё продумала. И ей только нужно моё согласие. Согласие на ещё одну операцию. Мне должны опять пришить яйца. Операция, конечно, дорогостоящая, но денег Борюсика хватит для исполнения любых желаний. В Уругвае водится редкая порода обезьян — макаки лирохвостые. Животное очень похотливое. Самцы, когда самки нет рядом, делают всё себе руками, потому что иначе просто не могут жить. Уже первые опыты по пересадке яиц макаки лирохвостого свинье дали поразительные результаты. Известный миллионер Х решил рискнуть и вшил яйца макаки своему телохранителю. Не сам, конечно. Телохранитель триумфально прошёлся по всей женской части прислуги, и стал подбираться к любовнице самого Х. Миллионера спасла от позора автокатастрофа, которая случилась очень кстати, и в которой телохранитель погиб. — Ну и ладно, — сказал я, — терять мне, в общем, нечего — от макаки, так от макаки. А вдруг и правда, что получится. Я очень. Очень хотел, чтобы получилось. Меня выписали из лечебницы через месяц. Две недели я провёл на Гавайях, где прошёл курс реабилитации. Не буду посвящать в подробности, только скажу, что после всех восстановительных процедур, я почувствовал себя совершенно здоровым. Но всё-таки окончательное счастье могло быть возможным только после встречи с Тоней. Я был очень благодарен ей за всё то, что она для меня сделала. Мне очень хотелось скорее с ней увидеться. И не только. На этот раз Тоня пригласила меня в свою спальню. — Нет, сказала она — Борюсик никогда сюда не заходил, у них была для этого супружеская спальня, где сейчас ремонт, и, скорее всего, будет биллиардная. Мы сели за маленький столик у широкой низкой кровати. На Тоне — тот самый пеньюар, в котором она впервые вошла в мою спальню. Я уже успел снять галстук, пиджак, но оставался в брюках и рубашке, которые уже мне очень мешали. Но на столике стояли фрукты и бутылка моего любимого вина «Трифешты». Ну, нельзя сразу в кровать. Я пил вино, смотрел на Тоню, и у меня пощипывало сердце. — Тоня, — сказал я, можно, я задам один вопрос, который почему-то уже долгое время не даёт мне покоя?.. Я уже спрашивал… Это, конечно, пустяк, но… На чём держался треугольничек из ткани который… ну, был у тебя вместо… трусиков?.. И тут Тоня рассмеялась: — А, не было на мне никакого треугольничка… — Как? — не поверил я. Ведь я видел его своими глазами. Сиреневый, или светло-голубой шёлк. Плотно прикрывал… А никаких тесёмочек, никаких завязочек не было… — Правильно, — ответила Тоня. — Не было ни тесёмочек, ни завязочек. И никаких трусиков на мне не было. Это всё — компьютер. Есть такая программа, её можно скачать на сайте www. trusifrance. С помощью специального карандаша на голом теле обводишь участки, которые ты хотел бы прикрыть. Форму этим участкам придаешь произвольную. Есть готовые модели — стринги, бикини, шорты. Отдельный раздел — «Back in USSR». Там — всё советское бельё, включая ношенные и залатанные варианты. У тебя в спальне под потолком находился специальный излучатель. Когда он включен — на мне та одежда, которую я ввела для себя в компьютер. Я имею в виду — бельё. Оно высвечивается так же, как знаки «взятка» на меченых купюрах. Принцип приблизительно такой же. Я отпил ещё пару глотков «Трифешты», протянул руку к Тоне и потрогал рукав пеньюара. — Я же сказала — бельё, — опять рассмеялась Тоня. И она сбросила пеньюар и оказалась в тех самых легчайших, без всяких тесёмок, сиренево-голубых трусиках, в которых заходила ко мне в тот памятный, первый вечер. Теперь мне показалось, что они, действительно, слегка фосфоресцируют. Что там написано в программе — «треугольник от стрингов»?.. И я разделся тоже. Только меня не прикрывал ни лоскут, ни квадрат, ни даже какое-либо мутное пятно, смоделированное заморской программой. Да и все эти цацки казались сейчас абсолютно лишними. Потому что на данный момент я представлял собой блистательное творение, чудо современной хирургии. Мой пенис по отношению к моей фигуре был звеняще перпендикулярен. Я прошёл, лёг на постель. Сложил руки за голову. И посмотрел на Тоню. Красивая у неё фигура… — Ну, иди же ко мне, — мысленно позвал я эту удивительную женщину. Тоня, кажется, уже давно понимала меня без слов. Она ступила на широкую мою — нашу кровать и сделала по направлению ко мне несколько шагов своими стройными ногами. Расставила их надо мной. Шире ширины плеч. Опустилась, присела так, чтобы напряжённым своим естеством, его концом, я коснулся сиреневого треугольника, скрывающего её тайну. Я коснулся… Но, вместо прикосновения к шёлку, хлопку, тонкому синтетическому обману, услышал… горячую женскую плоть… Тоня опустилась чуть ниже. И головка свободно ушла в сиренево-голубую ткань… Безумная и бесстыдная была ночь. На Марсе жизнь есть. И там… Там даже можно увидеть, как цветут яблони… Мы уснули под утро. Устали. Хотя, как мужчина, я был готов продолжать любовные нападения на это восхитительное, страстное, жаждущее меня, тело. Макака лирохвостый — это, я вам скажу — круто. А когда проснулись… Как было хорошо, когда мы проснулись! Солнце в спальне. Смятая постель. Приятное нытьё в опустошённых тестикулах… — Саша, ты уже проснулся? Тоня смотрела на меня, приподнявшись на локте. Грудь обнажилась — не могу оторвать глаз — как она красива! — Саша… Саша, знаешь, что?.. — Что? — я всё никак не могу отвести глаз от её груди. — Саша… Я хочу от тебя ребёнка… Я хочу от тебя, Саша, много детей… Ну, вот. Уж это-то сейчас зачем. После всего того, что мы друг о друге знаем, говорит мне вдруг такие вещи? — Тоня, — отвечаю, ты, конечно, умная женщина, но ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Ты знаешь, от кого мне пришили… можно, я скажу прямо? — яйца? Ты что, хочешь, чтобы у нас появился маленький, хвостатенький, и чтобы его потом показывали в кунсткамере? И как мы его назовём? Макак Александрович?.. — Да, нет, — устало улыбнулась мне Тоня. У нас будет обыкновенный ребёнок. И назовём мы его обыкновенным человеческим именем. Самым хорошим на свете. Ты знаешь, тогда, когда тебе делали первую операцию, я попросила хирурга поместить твои яички в специальный банк для сохранности. И они лежали там, в жидком гелии до тех пор, пока не настал подходящий случай для твоего восстановления… — Хорошо, что я их тогда не съел, — подумал я, глядя на свою фантастическую женщину глазами, которые наполнились слезами счастья и умиления…

Дерьмо

Стук в дверь. Требовательный, настойчивый. Сон пропал сразу. Пришли! Три часа ночи, самый сон. Спит весь город. Пустые улицы. И — этот стук в дверь. Так стучат хозяева, которые пришли домой, а им не открывают. Хозяин квартиры я. Но уже давно, много недель, внутри меня поселилась какая-то неуверенность. Как будто я не хозяин ничего. Ни своей семьи, ни работы, ни жизни. И мне только нужно слушаться, выполнять инструкции и — ждать. Ждать, что в одну из ночей раздастся стук в дверь. Что за мной придут. Жена тоже сразу проснулась. В темноте я слышу, как бьётся её сердце. И сразу заплакали маленькие Зиночка и Святослав. Не будем торопиться открывать. Может, это не к нам. Может, к соседям, ошиблись. Сейчас они там посмотрят в свои бумажки, ещё раз сверят их с номером квартиры и уйдут. Нет, они не уходят. Стучат ещё сильней, ещё настойчивей. Уже чем-то твёрдым. Дверь у нас тонкая — фанера, обитая для тепла дерматином — начинает сыпаться штукатурка. Те, кто там за дверью, настроены перед нашей фанерной дверью надолго не останавливаться. Ещё минута — сломают. Накидываю халат, иду спрашивать, кто там. — Открывай, органы безопасности!.. Так и есть. Опасность, которую сразу почувствовала вся моя семья, исходила от органов безопасности. Открываю дверь — в квартиру врывается толпа мужчин в чёрных кожаных куртках, с пистолетами. Конечно, к нам нужно с пистолетами. Я — журналист в местной газете, жена учительница. Мы же можем оказать сопротивление. У нас, как и во всякой советской семье, видимо, ружья по всем углам, гранаты. Жена, как и всякая советская женщина, владеет дзюдо, у меня — чёрный пояс по карате. Конечно, нужно быть настороже и меня — сразу по морде, жену — пнуть так, чтобы влипла в стенку, прямо в своей ночной рубашке. Ну, вот так. Теперь этим семерым органам безопасности, кажется, ничего не угрожает. Однако нужно быть настороже. Мало ли чего. Ведь мы, как я понял из ситуации — враги. Мы мало ли чего можем выкинуть! И они, эти органы, начинают шариться по квартире, чтобы мы ничего не выкинули. Жена пытается прорваться к детям, но органы не пускают. Опасаются, что она под предлогом детей что-нибудь выкинет, или достанет из-за пазухи пистолет и откроет беглый огонь. Зиночка и Святослав ревут в голос. Один из органов на всякий случай обшаривает мою жену. Нет у неё ничего под ночной рубашкой. Вообще ничего. И это видит не только орган при исполнении, но и я, и все органы остальные. Но досмотр прекращать не торопятся. Ещё раз рубашка жены задирается вверх и всё ощупывается тщательнейшим образом. Органы, довольные, ржут. Обыск заканчивается. Вспороты подушки, переломана мебель. Я, разбитой своей головой, ещё наивно думал, что — вот, ничего не найдут и оставят нас в покое. Но они всё-таки что-то нашли. Мои бумаги, тетрадки учеников моей жены. Письма, которые я присылал своей невесте из армии. Её письма ко мне… Они, наверное, всегда что-то находят, не уходят с пустыми руками. Да и вообще — органы не ошибаются. Забрать решили только меня. Наверное, пока. Жена за мужа не ответчица, но это ещё нужно будет доказать. Наконец, разрешили одеться. Сборы недолгие — на улице весна. Пока надевал штаны, рубашку — за мной зорко следила вся компания. Я же в любой момент мог применить своё карате и выскочить в окно. Или — в трубу вентиляции. Я не выскакивал. Я думал, что, это, если к другим приходят ночью и арестовывают, то эти другие — точно преступники. Значит, есть за что. Дыма без огня не бывает. Обстановка в мире напряжённая. Нам об этом и газеты и радио непрерывно рассказывают. А потом, чтобы всех нас уберечь от этой напряжённой в мире обстановки, приходят и арестовывают тех, кто вредит нашему спокойствию. На деньги иностранного капитала. Шпионов, то есть. Ну — так это же шпионов арестовывают, вредителей, а я какой вредитель? Я всегда и за власть нашу Советскую статейки писал, и тосты на каждом торжестве произносил за здоровье Вождя. Нигде, даже в душе не допускал сомнений, что наш Вождь — лучше всех, умнее и добрее. И кто, если не он?.. Лицо у меня было разбито, руки велели сложить за спиной, толкнули к выходу. Недоразумение, конечно. Других, да, за дело, а со мной недоразумение. — Катя, кричу я, — это недоразумение, я скоро вернусь! Пока что я скоро вышел. Меня один из органов пнул в спину ногой так, что по лестнице я скатился, задевая ступеньки лицом, руками, коленями. Вставать не хотелось. На лестничной площадке меня стали бить. Как мне потом пояснил следователь — за то, что я не повиновался органам. И даже — оказывал им сопротивление. К чёрной машине, что стояла в сумерках у подъезда, меня уже тащили волоком… Что-то они не стали откладывать дело в долгий ящик. Сразу на улицу Ленина, в подвал. Полумрак. Посредине стол с настольной лампой. Тяжёлый запах, как в убойном цехе. Только не навозом — человечьим калом припахивает. Серые стены из побеленного кирпича. Вдоль, как во всяком подвале — трубы водопровода, канализации. Условия для работы чекистов не из лёгких. Наверное, им после смены полагается молоко. За столом уже сидел молодой мужчина в очёчках, что-то записывал в большой журнал. Кожаные органы меня перед ним посадили на железный табурет и вышли. Так это, видимо, происходит со всеми. Но я-то невиновный! И мужчина этот, интеллигентный на вид, он разберётся, что к чему. Ещё успею к утру чайку попить с домашними. Не успел. Уже через час беседы с молодым человеком я сознался, что хотел убить нашего секретаря обкома. А вообще вынашивал планы покушения и на самого Вождя. Молодой человек оказался очень раздражительным, нервным. Он надел на руки специальные рукавички, чтобы косточки себе не повредить, и стал меня бить по всем местам. Когда я упал с табуреточки, он бил меня уже сапогами. Пинал по всему грязному, скользкому полу подвала. Конечно, я хотел убить секретаря обкома. И деньги получал от одного из иностранных государств. И был в составе разветвлённой шпионской сети. Я сразу держался, а потом стал во всём сознаваться и всё быстрее и быстрее. Только бы он перестал, только бы это всё скорее кончилось! — С тобой вместе на товарища Сталина собирались покушаться Воробьёв, Антипкин, Кисловатов, Молдабеков, Знакован!..

Шёл длинный список и моих друзей, знакомых, и людей, которых я не знал совсем. Тут я взялся опять терпеть. Под фамилиями подписываться не хотел. Шпион — да. Хотел убить товарища Ливенцова, товарища Сталина и Папу римского — да. А друзья мои и все эти незнакомые товарищи совсем тут не при чём. Молодой человек устал. Рукавички все об меня в кровь испачкал. На гимнастёрку тоже попало. Во мне где-то килограммов восемьдесят пять. Попробуй, погоняй такой мячик ногами по подвалу! Лица у меня уже не было. Нос, уши, наверное, сломаны. И с рёбрами тоже, наверное, поломки. Глаза кровью залиты, всё расплывается. Боль в голове и по всему телу страшная. Но ещё на что-то надеюсь, за что-то цепляюсь — под фамилиями не подписываюсь. Да и чекисту не сладко. Дышит тяжело. Рукавички скинул, пошёл к сейфу, бутылку водки достал, стакан. Не отходя от сейфа, налил стакан доверху и выпил крупными глотками. Потом позвал тюремщиков, чтобы отволокли меня в камеру. Тесная комната с теми же, кирпичными, стенами. Железная кровать с досками вместо матраца. Доски в бурых пятнах. Теперь к ним прибавятся ещё и мои. Что будет дальше? Был бы я какой Монте-Кристо — я бы, лет за тридцать, расковырял кирпичную кладку и выбрался бы отсюда. Но тут не сажают пожизненно. Тут, как мне подсказывает внутренний голос, пожизненный срок исчисляется от одного дня до нескольких. Времени хватит только пару раз об эту кирпичную стену головой стукнуться. Даже, когда всё тело болит, нельзя остановить в голове мысли, нельзя перестать думать. И вот думал я… Что, наверное, не все, кого вокруг меня на протяжении последних лет куда-то безвозвратно забирали — не все, наверное, были врагами и шпионами. Пока их забирали, чувствовалась даже какая-то солидарность с государством, которое так беспокоится за мою и свою безопасность. Когда бьют не тебя, режут не тебя, насилуют не тебя, многое можно объяснить в пользу исполнителя. Оправдать. Изнасиловали? — Сама приставала!.. Зарезали? — А что он не дал закурить!.. Это по мелочи. А, если, к примеру, покушаются на Самое Святое?.. И тут с ними, конечно, нужно по всей строгости. И я, вместе со всеми, внутренне даже одобрял все строгости. И, когда в тюрьму, и — когда приговаривали к высшей мере. Уже у нас в редакции почти полностью состав поменялся, а я себе твердил, что — вот ведь, как я их, всех этих шпионов и вредителей вокруг себя не замечал? Почему не сигнализировал? И — молодцы органы! Чётко сработали! Чтобы понять горе, боль какого-то другого человека, нужно побывать в его шкуре. Если не можешь поверить, почувствовать так, со стороны. И получается, что наши чувства чужой боли, сострадания притупились настолько, что понимать чужую боль мы способны только тогда, когда что-то подобное совершится с нами. Понимание и сочувствие пробуждается только тогда, когда нас самих изнасилуют, пырнут ножом… Но потом нельзя отмотать плёнку обратно. И вот теперь я тоже здесь, в подвале на улице Ленина. И меня бьют, увечат. И я не знаю, за что. И что им вообще от меня нужно, какой в этом смысл? И что это за организация, что вот так последовательно, планомерно, забирает по ночам обычных, мирных, граждан. Потом кромсают их на куски в подвалах?.. И — какая у них жизнь? Я думал о молодом человеке, который избивал меня ногами. Наверное, у него есть семья, дети. Друзья. Приходит он после работы, усталый. Руки болят, ноги болят. Но, скорее всего, настроение хорошее. Потому что смену отработал славненько. Обвиняемого допросил. Он во всём сознался. Поэтому можно прийти домой, расслабиться. Поиграть с детьми. И руками, которые уже отмыты от крови и уже ею не пахнут, погладить сына или дочку по голове. Потом в кровати грудь жены.

А она будет отвечать на его ласки. Подставляться под эти самые руки и ноги. Которые били и убивали. Муж на ответственной работе. Устаёт. Но — хорошо зарабатывает. Приносит каждый раз продуктовый паёк с колбасами, водками, даже с икрой. Квартира хорошая. Нервная, правда, работа, скрипит по ночам зубами и не всегда долг супружеский может до конца довести… А ещё они, наверное, встречаются с друзьями. Семьями. За столом выпивают, шутят, поднимают тосты. И друзья, наверное, тоже из Организации. Вряд ли они за столом разговаривают о работе. Работа — там всё — страшная тайна, всё засекречено. Хотя государственные тайны весьма простые. Не работа над научным открытием, с формулами, чертежами. А просто пошёл ночью с корешами, залез в чью-то квартиру, взял врагов народа из постели тёпленьких — и полдела сделано. Риска никакого. Только поиграть в предполагаемую опасность: стать возле дверей, затаиться с пистолетом, постучать… Потом отдубасить этого врага в подвале, выбить из него в чём-нибудь признание — и все дела. А государственная тайна — чтобы это как-то наружу не вылезло. Чтобы никто не узнал. Какое образование для этого нужно? Что нужно для этого заканчивать? Можно идти прямо с улицы, от станка. Тем более, если за станком ничего не получается. Интересно, есть ли у чекистов своё специальное ПТУ? ПТУ палачей? Теория, практические занятия… Вступительные экзамены — творческий конкурс. Не каждый же может. И, к примеру, всем поступающим дают по кошке… Я впадал в забытье. Уснуть было нельзя, когда раскалывалась голова, каждое движение причиняло боль, которая потом так и оставалась. А, при следующем движении, к ней присоединялась новая. Что-то где-то сломано, где-то отбито… Наверное, наступил новый день. Или — новая ночь. В подвале об этом можно только догадываться. В коридоре послышались шаги, звякнул замок, проскрежетал засов. Охраняют врага! Убежать же могу со сломанными костями! Охранника завалить и убежать. С нами, с тамбовскими волками, ухо нужно держать востро. Зашёл мордатый тюремщик из нижних органов. Приказал собираться. По коридору бдительно шёл сзади. Проводил меня опять в знакомый кабинет. Там за столиком уже сидел мой недавний знакомый в очёчках. С которым мы уже были повязаны кровью. Моей. Чего ему ещё от меня надо? Меня опять усадили на табуретку напротив. Опять — список фамилий. Сознайся, что вы все в заговоре. Подпиши. Не буду. Меня за волосы, лицом об стол. Зачем об стол? Я его тут же соплями и кровью испачкал. Потом — опять на пол. Отдохнул, видать, мой интеллигентик. Выспался, покушал. Со свежими силами решил, видимо, сегодня работу свою до конца довести. Начальство результата требует, а где он, результат? То, что я Сталина хотел убить, это и без моего признания уже давно было всем известно. А, интересно, сколько им времени дают на то, чтобы все нужные подписи в документы проставить? Есть ли какие нормы? Ну, например, сутки-двое на одного врага народа. Если удаётся за полдня, то, наверное, премия. Если кто-то из таких следователей больше других выбивает признаний, то ему, как стахановцу, грамоту дают, колбасу? Мой профи решил, видно, сегодня, вместе с моими показаниями, ещё и премию для себя выбить. Я лежал, хрипел на полу и — тупой такой — не признавался. Ведь уже и ТАК меня просили, и — ТАК… Живого места не было, но сам-то я ещё был живой! Пошёл чекист в угол подвала, принёс оттуда толстый железный прут. Нет, сразу бить не стал. Он не забывал, что главное — это не издеваться надо мной, а — установить истину. Он же на службе у Закона. Нужно, чтобы все пункты Закона были соблюдены. Поэтому он опять меня спросил, кто мои сообщники. И — с размаху врезал прутом по коленке. Ну, подумаешь, чуть поторопился. Нужно было подождать, может, я бы уже стал на его просьбы соглашаться. А он что-то не выдержал, сорвался. Ну, бывает. Нас тут много, а он один. Нервы… Коленка раскололась. На месте удара образовался фарш из мяса, мышечных связок и осколков коленной чашечки. Я этого уже не увидел, потому что потерял сознание. Это увидел стахановец. И подумал, что это хорошо. И, хотя я уже сознание потерял, он изо всех сил стал наносить мне удары по другой коленке, по голове, груди, плечам, превращая уже всё моё тело в сплошной фарш. Устал, расплакался, шатаясь, пошёл к столу. Не дадут, наверное, грамоту. Не поставил я подписей там, где было нужно. И уже не поставлю. Вот такая у меня уже стала сильная воля. А мундирчик-то следователь весь испортил, теперь не достираешься. Кровь, грязь, мозги. Он возле стола стоял, смотрел на мундирчик, потом на меня. Потом пошёл к сейфу, достал бутылку водки… — И мне налей, — сказал ему я, приподнявшись на локте. Чекист, по-видимому, сразу не расслышал, стал водку наливать в стакан. — Налей и мне водки, — повторил я уже громче, — что-то очень во рту пересохло. Тут он уже услышал. Но он не думал, что это ему говорю я. Потому что я, как собеседник, в его оперативной памяти уже не числился. Он думал, что зашёл один из коллег. Помочь, спросить о здоровье. А это был я. Я ещё лежал на полу, но вид мой уже не представлял ничего ужасного. Раны мои затягивались на-глазах. Осколки костей собирались в нужные конструкции. Кровь высыхала и обесцвечивалась. Только одежда оставалась порванной там, где её порвали. — Ну, что, нальёшь, товарищ? — переспросил я своего мучителя. Теперь он уже всё слышал и видел. Но водки мне не налил. А сам выпил стакан. Потом налил ещё один стакан и выпил ещё. И опять посмотрел в мою сторону. Думал — померещилось и теперь всё будет хорошо, как раньше. А — фикушки! Я уже лежал живой и даже почти здоровенький. И потом, с трудом, правда, перевернулся, встал, вначале на четвереньки, потом на одну ногу, потом другую. Распрямился. Ну, вот — и славненько. Следователь почему-то не обрадовался. Побледнел. Не отрывая от меня глаз, стал одной рукой шариться в сейфе, искать другую бутылку. И не обрадовался совсем. Ему же не нужно теперь ждать, когда ещё кого-то приведут, чтобы ему ногти из пальцев выдёргивать. Вот он, я, стою перед ним, живой, здоровый. Можно опять меня колошматить, прыгать в сапогах с разгону на мои гениталии. Нет — никакого счастья не изобразила фигура моего чекиста. Другую бутылку он уронил, опять полез в сейф, достал уже пистолет и разрядил в меня сразу всю обойму. Руки что ли тряслись, но, ни одна пуля в меня не попала. И патрончики все у моего Вильгельма Телля кончились. По идее — кончился у него перерыв, опять нужно за работу. Но не может мой трудоголик с места сойти. У него ноги, как будто к полу приросли. Не идет гора к Магомету… И я тогда пошёл к нему сам. Близко подошёл. Заглянул в глаза: — Что, милок, а, может, поговорим? А бравый и смелый чекист вдруг стал тихим, покорным. Я взял его за руку, подвёл к табуреточке, на которой только недавно сидел сам. Потом поднял с полу толстый железный прут. Нет, бить я не собирался. К этому нельзя прийти сразу. Я никогда ещё не бил людей… Я поднял прут и вернулся к следователю. Но он уже лежал рядом с табуреткой, в грязном своём мундире, поджав ноги в окровавленных своих сапогах, глаза его закатились. Друг народа умер.

Я вошёл в просторный кабинет, где стены обшиты досочками, а в его конце стол с лампой, телефоном. Как у всех начальников, к нему приставлен ещё один, длинный, со стульями по обе стороны. Для подчинённых. Я почему-то именно таким это место и представлял. За столом сидел мужчина в возрасте, с густыми чёрными усами. Широкая грудь осетина. Сталин. Иосиф Виссарионович. Вождь и учитель. Мудрый добрый и справедливый. Счастливая судьба России. Страшно подумать, что бы было, если бы не умер товарищ Ленин, а на его место не пришёл товарищ Сталин. Россия, пожалуй, единственная в мире страна, в которой при одной только мысли о том, что можно остаться без вождя и учителя, народ приходит в полное отчаяние. И вот он уже было пришёл в отчаяние, когда товарищ Ленин умер, а тут Иосиф Виссарионович из ослабевших его рук знамя коммунизма и перехватил. И построил из самой забитой, самой отсталой страны России государство нового типа. Сильное и страшное. Которого все боялись. Товарищ Сталин ввёл некоторые поправки в наивные представления простых людей о коммунизме. Коммунизм — это не когда всем одинаково хорошо. А — когда тебя все боятся. И — когда всем гражданам новой страны одинаково плохо, но они думают, что это хорошо и радуются этому с утра до вечера. Товарищ Сталин сидел, читал книгу. Глухая ночь была. Тишина, как в мавзолее. Жёлтый мягкий свет от лампы. Читал Демьяна Бедного. Товарищ Сталин очень любил советскую литературу за её полезность делу революции. Он не умел летать на самолёте, страшно этого боялся, не умел нырять в море с аквалангом, но знал толк в языкознании. Политикой он из нужды занимался, а тянуло его всегда к филологии. Если бы не обострение классовой борьбы, из него ещё бы такая Потебня могла бы вымахать! Иосиф Виссарионович листал страницы, заодно вытирая об них жирные свои пальцы. И тут я зашёл, помешал товарищу Сталину. Сталин поднял глаза: — Ви как сюда зашли?.. — Через дверь, товарищ Сталин. Вождь пошарил правой рукой под столом, видимо, нашёл кнопочку и её нажал. На всякий случай — пусть проверят, кто это пришёл. Зачем? Как прошёл? И ещё товарищ Сталин подумал, что нужно бы кого-то расстрелять за то, что пропускают к нему в кабинет, кого попало. Товарищ Сталин вообще никого не боится. Потому что, если окно — то из пуленепробиваемого стекла, выходит на глухую стену. В него пуля, даже рикошетом, не попадёт. На поезде к морю товарищ Сталин ездит быстро. И никто никогда не может угадать, на каком он поезде едет. И есть у него двойники, тройники, телохранители — чего ему бояться? И, когда он с близкими друзьями из Политбюро за столом кушает — всегда вначале кому-нибудь даст из своей тарелочки попробовать — чего ему бояться? Да и сам товарищ Сталин всегда начеку, его голыми руками не возьмёшь. Всегда пистолет под руками. Шевельнётся портьера — товарищ Сталин неё — шлёп!.. Не нужно с ним в прятки играть!.. В меня товарищ Сталин стрелять не торопился. Во-первых — я от него был ещё далеко — на другой стороне длинного кабинета. И потом — Иосиф Виссарионович был уверен, что через полторы секунды появится кто-нибудь из охраны, и он продолжит читать книгу. Но я ему сразу сказал, что из охраны никто не придёт. И товарищ Сталин в меня выстрелил. Лучше вначале застрелить, а потом уже выяснять, откуда взялся такой беспорядок. Молодец Генеральный секретарь! Прямо в грудь попал, прямо в сердце. Но мы уже это проходили. Я почувствовал сильный удар, качнулся. Но боль быстро затихла. На рубашке осталась дырочка, а ранка сразу затянулась, будто её и не было. И кровь обесцветилась, испарилась… — Товарищ Сталин, — сказал я ему… Но товарищ Сталин договорить мне не дал. Он выстрелил ещё раз. И, хоть и было видно, что опять попал, стрельнул ещё раз и ещё. Потом вразвалочку пересёк свой длинный кабинет, подошёл прямо ко мне и разрядил обойму в упор, в лицо. Долго смотрел на обезображенное тело. Потом через него переступил, хотел открыть дверь, чтобы позвать, наконец, охрану, которая, билядь, ёб твою мать, где может быть? А я ему с пола сказал: — Дверь, Иосиф Виссарионович, не откроется. И никто сюда к вам не придёт… Раны мои на лице и груди уже начали затягиваться, я уже мог говорить. Чувствовал, что вот-вот уже смогу встать. Сталин молниеносно направил на меня пистолет и несколько раз щёлкнул пустым затвором. Но пистонки кончились. Может, где и есть ещё запасные, а вот тут, при себе, нету. Не захватил. И — быстро отскочил от меня товарищ Сталин. Рысью попятился, прижался к деревянной стене. Товарищ Сталин был материалистом и в чертовщину не верил. И с Богом уже в своей стране покончил. Ни храмов не осталось, ни священников. Поэтому никак не мог себе объяснить, почему происходит то, чего никогда не может происходить. Ни один из его врагов, после того, как их убивали, не воскресал. А в чём тут фокус? Товарищ Сталин так и думал, что это какой-то фокус. Наверное, придумал товарищ Берия, чтобы его как-то развлечь. Ну, это, пожалуй, слишком! В ответ на это товарищ Сталин ему такой Дисней-Лэнд устроит!.. Значит, ничего страшного. Это шутки товарища Берии. Дрожал товарищ Сталин, руки, ноги тряслись. Вот ведь — уже понимает, что это такой розыгрыш, а чуть-чуть испугался. Ничего… Вождь собрал в кулак свою железную волю, которая то и дело расползалась, то в ртуть то в висмут и, поглядывая с ужасом в мою сторону, бочком, спотыкаясь, стал двигаться к своему столу. Вот… Кнопка, телефон… Никто всё равно не заходит, телефон молчит… Дверь! Тут же рядом ещё одна дверь, в маленький личный кабинетик, сразу за спиной!.. Билядь! И тут не открывается!.. А я уже в себя пришёл окончательно. Смотрел, как товарищ Сталин бегает по кабинету, как ищет, куда бы спрятаться. А в голове — как вспышки-кинокадры: вымирающие деревни в Украине. Оцепление спецвойск, которое не даёт крестьянам спастись, куда-нибудь уехать… Полувысохшая от голода женщина пытается маленькую свою дочь протолкнуть сквозь цепь солдат с красными звёздочками. И солдат отворачивается, даёт девочке проскочить, но мать тут же ударяет прикладом… Горы отравленных газом крестьян в Тамбовщине… Поезда с заключёнными… И — лагеря, лагеря, лагеря…Страна, которую все боятся… И мудрый организатор всего этого — вот он, Иосиф Виссарионович. Товарищ Сталин. А сейчас этот палач, эта крыса, мечется по кабинету, пытаясь спрятаться. Ну, всё, хватит. Я пошёл к нему. Товарищ Сталин бегал вдоль стенки от одного угла к другому. Он уже, наверное, не хотел со мной драться. Просто бегал из угла в угол. А, когда я подошёл к нему совсем близко, в одном углу присел, сжался и затравленно стал на меня смотреть. — А, что, сказал я ему, — может, позовём товарища Берию? Я с ним поговорю — он из вас, товарищ Сталин, в пять минут английского шпиона сделает!.. Вот ведь страна удивится!.. Только нужно будет советскому народу на нового вождя пальчиком показать. А над вами — суд показательный. С обязательным вас расстрелом в конце. Если не расстрелять — не поймёт народ… И тут из угла, где вождь пытался спрятаться, вдруг завоняло. Ну, вот! Обосрался товарищ Сталин!.. Не выдержала железная воля вождя и учителя. Что-то он рано. Никто ещё и пальцем не тронул… Ну и морда у вас гадкая, Иосиф Виссарионович! Не было у меня к нему никакой особой злобы, а тут взял, да и пнул его ботинком со всего маху. Чмяк!.. Звук какой-то странный… И нога во что-то мягкое, вязкое, всей ступнёй ушла. Нет! Только не это!.. На ботинок глянул, а он весь в дерьме!.. Тьфу ты, этого ещё не хватало!.. Для меня дверь в личный кабинетик товарища Сталина открылась. Там у него кушетка стояла деревянная, раковина, туалет. Скромненько-то как! Никакой роскоши! Ничего лично для себя не нужно было товарищу Сталину. Всё для народа. Только вот одна проблема: у этого народа — полстраны врагов! А, может, даже и больше. Не считал товарищ Сталин — сколько их. Чувствовал — много… Снял я ботинок, помыл. Смотрю — возле туалета мешок какой-то стоит. Подошёл ближе, а там не мешок, а мундир сотрудника НКВД… дерьмом… наполненный… Это, видать, телохранитель тут сидел возле унитаза и днём и ночью, а теперь вдруг весь в дерьмо разложился!.. Я вернулся к товарищу Сталину. И тут та же картина. Китель товарища Сталина, галифе товарища Сталина. И сапоги с высокими каблучками его. А внутри… дерьмо… Ну, впрочем, чему тут удивляться? Любой человек на 80 % состоит из воды, ну а политик — из дерьма. Я вышел из кабинета вождя и пошёл по длинному коридору. А кругом — от двери и вдоль по коридору, а там дальше и на лестницах, на одинаковом расстоянии, там, где, наверное, должна располагаться охрана, стояли, покосившись, наклонившись, в кителях с государственными наградами, мешки с дерьмом. Из них начинала уже вытекать вонючая жидкость…

Я вышел на улицу, во двор Кремля. И всюду, и уже на улицах Москвы наблюдал всё ту же безобразную картину. Мешки, мешки, мешки… Дом на Лубянке превратился в склад, снизу доверху заполненный вонючими мешками… А так ничего больше страшного в стране не произошло. Только как-то светлее на улицах стало, просторнее. Я собрался ехать домой. Мне без особого труда удалось купить билет на поезд. Вагон обыкновенный, плацкарт. На Казанском вокзале царила деловая обстановка. Возникло даже ощущение, что кругом проводится Всесоюзный Коммунистический субботник. Праздник Труда. По всей территории вокзала мыли полы, складывали в кучу, где находили, мешки с дерьмом. Тут же увозили их самосвалами за город. Только этим и занимались в городе всю последнюю неделю. Вывозили дерьмо, а весенний воздух выдувал из города всю эту вонь. Уже начинал просачиваться, угадываться запах цветущих деревьев. На лицах людей появились свободные улыбки. И по всей дороге домой я видел то же самое. Иногда мешки в форме Всемогущих Органов находили в вагонах. Их сгружали на станциях. В окне вагона мелькали деревья, дома. А в голове, как киноплёнка, как вспышки памяти будущего — новые дороги, счастливые лица… Иностранцы, которые приезжают в Россию за нашими машинами, чтобы купить нашу одежду. Чтобы найти у нас политического убежища от несправедливости, которая ещё остаётся в недоразвитых странах… Цвели деревья, зелень пробивалась на полях, а самосвалы вывозили подальше от людей вонючие остатки раковой опухоли. Я материалист. И пытался всё себе объяснить с научной, материалистической, точки зрения. Вообще-то тут ничего удивительного. И в природе похожие явления наблюдаются. Бывает, появляется на теле сыпь из бородавок. И нужно найти одну, большую, самую главную. И прижечь её ляписом. И тогда все остальные прячутся, уходят. А есть ещё насекомые, которые живут огромными семьями. Но кланообразующая у них обычно матка, которую все обслуживают, но и живут, существуют все только благодаря ей. Стоит только её найти, спрыснуть хлорофосом или дустом, и вымирает всё племя… Не стало Вождя и вымерло в России в самом позорном виде племя людоедов, стукачей, подлецов и предателей. И я пришёл домой. Дверь открыла жена. Почему-то вся в чёрном. — Ну, что ты, милая, всё хорошо. Я обнял её за вздрагивающие плечи. — Не нужно плакать. Всё уже, всё… Я вернулся. Теперь у нас всё будет хорошо. У всех нас. — А, нет ли супчика?.. Что-то я очень проголодался с дороги…

Растение

«…Я когда-то умру, мы когда-то всегда умираем.

Как бы так угадать, чтоб не сам, чтобы в спину — ножом…»

В. Высоцкий.

«Не умереть, а именно — уснуть…»

В. Высоцкий.

Не буду оригинальным, если скажу, что мысли о самоубийстве, хоть раз, каждого из нас посещают. По разным поводам. Поставили в школе двойку, обидели на работе. Неудача, потом опять неудача, потом опять неудача в личной жизни. Представить себе свою кончину, а потом учительницу, которая идет за гробом и плачет — что может быть слаже в мечтах о мстительных путях восстановления справедливости.

И, возможно, многие бы и попробовали уйти из жизни добровольно, назло всем, если бы не одно обстоятельство: больно. Вот, если бы не больно… Если бы существовал, к примеру, такой выключатель, которым щёлкнул — и нет тебя. И нет никаких проблем. Человечество уже изобрело разновидность такого выключателя. К примеру, курок на пистолете. И, хотя ни один пистолетный самоубийца никому не рассказывал о своих ощущениях, но его вид после депортации почему-то не наводит на мысль, что в последний миг почувствовал он, будто его комарик укусил.

В общем, потребность у народа в специальном выключателе имеется. Не зря же придумали уже эвтаназию. Не двойка уже в дневнике, не обидное слово любимого человека. Болезнь, старость, одиночество. В какой-то момент жизнь, действительно, становится невыносимой. Нужен выключатель. Только нужно, чтобы выключенный человек после всего, либо выглядел хорошо, либо — чтобы его не было совсем.

И ещё нужно, чтобы, уходя, человек не думал о смерти. А — так — сел в поезд и уехал. Билет купил, как на поезд. Чтобы сам путь до этого поезда превратился в ожидание праздника. Не смерти, нет! Но — другой, лучшей жизни. Построить такой специальный вокзал с максимумом комфорта. Кассу, где продают эти самые билеты. «Рай» — конечная остановка. Не больно ни капельки. Щёлк — и ты в Раю.

Разумная, цивилизованная транспортировка человека из мира материального в мир духовный — уже давно назревшая проблема.

Ведь ежечасно, ежеминутно умирают, уходят под землю эшелоны людей. В муках, страданиях. Учёные изобретают эликсиры бессмертия. Но, когда, например, из стволовых клеток секвойи, выделят, наконец, драгоценный экстракт, смерть человечеству всё равно останется нужна. Жизнь — это такая человеческая работа. И от неё тоже устают. Её прекращают, когда работа, которую отдельный человек должен был проделать на земле, оказывается закончена. Это естественно.

Со старостью происходит ощущение необходимости ухода. Круговорот жизни уже не приносит новых открытий. В какой-то момент наступает ощущение просмотра фильма, который киномеханик склеил на кольцо, а сам ушёл, забыл о своих зрителях…

Старики, ещё, бывает, здоровые, в здравом уме и светлой памяти, начинают вредничать. Они придумывают тысячи мелочных замечаний для своих детей, чтобы сделать сосуществование поколений невыносимым. У них нет на сей счёт никакого злого умысла, старики исполняют это на уровне подсознания. Пришла их очередь освободить место для внуков и правнуков. И дедушки-прабабушки делают всё, от них возможное, чтобы их уход был менее болезненным. Чтобы горе утраты их, самых любимых, самых близких, не захлестывало тех, кому нужно идти по жизни дальше…

В идеале смерть стариков должна вызывать не горе, но — облегчение. Тесно было в такси вшестером. Двое вышли. Хорошо-то как стало!..

Вот и выходит, что смерть — благо, и без неё никак нельзя.

Единственная, блин, проблемка — умирать больно. В космос летаем, из сои мясо научились делать — от настоящего не отличишь, а умирать без боли не получается.

Просто наука ещё всерьёз этим вопросом не занималась. Не ушли пока дальше примитивной эвтаназии.

Но эвтаназия — это всё-таки убийство.

Применение этого способа, как ни крути, сродни удушению, расстрелу. Жертва знает, что её должны убить. Пусть мягко, безболезненно, но — убить.

Живодёру, маньяку, насильнику по приговору суда вводят снотворное.

По соглашению врачей и родственников смертельный яд вводят вашему близкому человеку. Да, он больной, он страдает, вы спасаете его от жутких болей, вы даёте согласие.

Возможно, и близкий ваш человек на это утвердительно кивает вам головой.

И ему вводят яд. Как маньяку. Как убийце…

И вот мы вернулись к тому, откуда начали.

Смерть, безусловно, нужна, но переход в иной мир должен быть не просто безболезненным, он должен быть праздничным. Как поездка куда-нибудь на Канары по льготной путёвке.

Вы получаете известие: у вас путёвка! Вы купили миллионную буханку хлеба «Бородинский», а каждому покупателю миллионной буханки хлеба «Бородинский» положена путёвка на Канары.

И, что вы — плачете? Заламываете руки — на кого я вас всех покину?..

Да вы прыгаете до потолка от радости! Вы рассказываете о своём счастье всякому встречному и поперечному!

А все вам завидуют: «Повезло же дураку!..».

И бегут в магазин товаров повседневного спроса, чтобы — так, на всякий случай, — прикупить буханочку «Бородинского».

Но — нет. Не придумали пока праздничного перехода в праздничную жизнь после смерти.

Из года в год переходы совершаются по-старинке: с болью, слезами и безо всякого желания.

Когда человек захотел быстро передвигаться по земле, он придумал самодвижущиеся механизмы. Когда захотел разговаривать на расстоянии — придумал телефон, Интернет. Появляется потребность — что-то обязательно придумывается.

Я об этой человеческой потребности уходить из жизни с удовольствием и без боли давненько раздумывал. Только не знал, что именно у меня получится найти этот замечательный способ.

Вообще-то ни одно открытие не появляется случайно. Ни одна чума. Высшие силы регулируют количество народонаселения на земле. Напускают на людей эпидемии, сталкивают их в войнах… На месте оспы появляется СПИД. Там, где не взрывается бомба, возникает Чернобыль.

Я сделал своё открытие, когда пошёл в поле за телёнком.

Кто-нибудь замечал, как таинственно уходят из жизни кошки? Вот она есть, бегает, мурлычет. И, вдруг — пропала. Вы её ищете кругом, зовёте. Оставляете ей чашечку со свежесваренной мышкой, но — нет вашей Мурки. И нигде нет. Никаких следов. Испарилась.

И, да! Они испаряются! Я увидел это собственными глазами!

Я шёл за телёнком в поле, который по весне пасся недалеко от дома на весенней травке. И увидел соседского кота Корнета. Он сидел и грыз какую-то травку. А Кеншилик его уже двое суток искал. Говорил — пропал Корнет, наверное, собаки разорвали. Нет, не разорвали Корнета. Вот он, в бурьяне сидит, за обе щёки травку уплетает. Я направился к нему, стал звать. Оглянулся на меня лохматый кошак — и опять за своё. Присел я рядом на корточки, а рука моя… провалилась… в ничто… Будто и не было передо мной грязного лохматого Корнета. Более того, через несколько мгновений исчезло и изображение. Корнет пропал, растворился.

Тем не менее, кустик, который он обгрызал, остался на месте. Обгрызенный. Конечно, обгрызенный, я же видел, как его грыз Корнет. А Корнета не было…

На всякий случай я пощупал себя. У меня всё на месте. Нос, руки, ноги. Нос холодный — значит, всё нормально.

Внимательно осмотрел кустик, который обгрызал Корнет. Знаю я его. В конце мая часто встречаются они в степи. На стеблях как бы лёгкий пушок, мелкие цветочки в виде высоких бокалов для вина. Недолго они цветут. Как и всё в степи, стараются использовать весеннюю влагу, чтобы скорее показаться мошкам-опылителям, выносить семя, осыпаться и засохнуть, сгинуть до следующей весны.

Я сорвал остатки кустика. Походил по степи, нашёл ещё несколько.

Потом, уже дома, отнёс веточку в сарай, бросил кролику-производителю. Здоровенный такой у меня был, серый красавец.

Говорю «был», потому что не стало у меня производителя. Пропал. Исчез. Растворился. Ни клочка шерсти не осталось в клетке. Только круглые кролиные котяшечки…

Вечером зашёл ко мне друг, Сергей Георгиевич. Он работал в школе учителем биологии, образование своё получал при Советской власти, так что предмет свой знал, пестики с пистолетами не путал.

Я ему рассказал свою удивительную историю. Сергей Георгиевич выслушал меня с недоверием. Высказать напрямую свое мнение по этому поводу он стеснялся, потому что был человеком интеллигентным. Его прямое мнение про то, что я, наверное, идиот, сильно бы меня обидело. Поэтому Сергей Георгиевич только посмотрел на меня, как на идиота, но ничего не сказал вслух. Вернее, вслух сказал, что есть у него некоторые сомнения по поводу достоверности моего рассказа. Так, между прочим, как доктор, осторожно меня спросил — не пил ли я. И, если пил, то что? И сделал вид, что поверил. Потому что настоящий друг. А друзьям нужно верить всегда.

Женщина с мужчиной и наоборот, никогда друзьями не бывают, поэтому в отношениях между собой могут допускать по поводу одних и тех же событий совершенно различные толкования.

Я дал Сергею Георгиевичу кустик степной травки, и у него на следующее утро пропала корова. Замки на сарае все были на месте, ошейник с цепью лежали на дощатом полу. Собака за всю ночь ни разу не гавкнула. А корова пропала. Только запах остался. Стойкий, как «Шанель».

Сергей Георгиевич бледный был от этого события. Вообще, от коровы он уже давно хотел избавиться. Тяжело её стало держать после пятидесяти лет. Суставы болят — больше часа приходилось в сарае сидеть, животное за дойки дёргать, чтобы добыть парного молочка. И хотели они с супругой по взаимному согласию при случае продать свою Веруську.

Продать. Но — не выкинуть же, неизвестно, куда!.. Как одуванчик, фу — и нету!

(Веруська — имя у нас в посёлке для коровы единственное. Называют обычно новорожденных теляток по первой букве месяца, чтобы дополнительно помнить, когда каждый из них родился. В марте — Мартик, в декабре — Дебрик. — А почему Веруськой вы свою корову назвали? — спросил я однажды Панкратова. — Так она же у нас вапреле родилась, — объяснил Сергей Георгиевич).

Ну, и вот — пришёл ко мне Панкратов. Вид у него на этот раз был такой, что теперь уже я мог на него интеллигентно, как на идиота, смотреть.

Я отнёсся к Сергею Георгиевичу со всем возможным участием. У меня были подозрения, что потерянное душевное состояние моего друга-биолога как-то связано с нашими маленькими новыми тайнами. Но я решил не опережать события. На лице изобразил живейшее участие с лёгкими тонами соболезнования. — Что, говорю, Сергей Георгиевич, опять беременная учительница выкрала у вас мел и съела? — Нет, Александр Иванович, — ответствовал Панкратов, — какой там мел!.. — Что же? — наивно продолжал вопрошать я. — Корова… — Что корова? — весь превращаясь во внимание и непонимание, — опять настаивал я на полной откровенности Сергея Георгиевича.

Ну, он и сознался во всём.

Дал он вечером, как обычно, своей Веруське дроблёночки, сена пахучего приличный клочок. А потом, ради смеха, сунул и мою колючку.

Ну, вот и вся история. Коровы наутро не стало.

Супруга Сергея Георгиевича, Виолетта Владимировна, настояла на вызове милиции из самой Адамовки. Да, что они могут!

Когда у фермера Бусыгина бандюганы отобрали «пятнашку» за неуплату ежегодного налога, он тоже обращался в милицию. Даже назвал им там фамилии бандитов, сказал, что ездят они теперь на его машине в соседнем Новоорске. Менты-полицейские в ответ на это даже не почесались. Посоветовали по-дружески забыть. Потому что сам виноват. Уплатил бы бандитам налог вовремя — и спал бы теперь спокойно…

Ну, у Панкратовых случай был посложней. Трудно было разобраться, кто украл корову. Если свои, то один разговор. Если кто чужой, залез красть не на свою территорию — то с ним нужно бы отдельно разобраться.

А тут совсем получались непонятки. Кого ловить, с кого спросить за оформление документации, расход бензина?..

Стоят эти двое Панкратовых, руками разводят и сами мычат: «Мы-ы!..», «Мы!..». Что «Мы»? Смотреть за скотом надо!

На всякий случай зашли милиционеры к Акушу, местному бобылю, сделали у него обыск. Заломили ему руки за спину, повезли в Адамовку, чтобы допросить в рабочей обстановке.

Коровы так и не нашли.

Мне Панкратов всё это пересказывал, будто извинялся. Он-то знал, что сам виноват в пропаже коровы, отправил её, неизвестно куда. Но односельчанам нужно было представить нормальную версию пропажи коровы. Украли — всем понятно. Милиция не нашла — тоже всем ясно.

А вот рассказывать, будто Веруська поела травы и растаяла — это потерять репутацию.

В посёлке уже есть свой брехун, свой пьяница, свой юродивый. Даже блядь есть своя, как положено, на каждый посёлок. Вакансии все уже расписаны. Панкратов — учитель. Претендовать на второго брехуна или юродивого — излишне напрягать население. Не поймут.

В общем — украли Веруську — и всё тут!..

Но вопрос-то остался!..

Меня исчезновение Панкратовской коровы опечалило значительно меньше, чем потеря собственного кролика. Я лицемерно посочувствовал. Но голова моя в это время уже была занята совсем другими мыслями.

Если живые организмы могут пропадать без следа от степной травки — почему бы не использовать это замечательное, весьма полезное для экологии, явление?.. Не нужны будут крематории, кладбища. Никогда уже не понадобятся Дахау и Бухенвальды. Но и это уже — дело десятое.

Если кошка или корова, поевши травки, переселяются в иной мир без всякой боли и переживаний, то можно будет продумать несомненные выгоды и для человеческой расы. Вот оно — открытие века! Смертельная болезнь, невыносимые боли, да, наконец, безысходность и одиночество отступят перед этим романтическим растворением в эфире.

Пришли к тебе омоновцы в масках, чтобы в квартире пошариться, а ты порошочек в рот всыпал — и покатилась под панфары вся спецоперация.

Я поделился своими размышлениями с Панкратовым. В идеях моих был изъян, который нельзя было никак оставлять без внимания. Это всё-таки — страх перед небытием, а, попросту — перед смертью.

Может быть, и расстрел, не такая уж страшная процедура — кто там об этом может рассказать? Недострелённые не в счёт. Мгновение — и тебя нет. Уже ничего не болит, никакие мысли о непогашенных долгах не беспокоят.

Но — ожидание этого мгновения — в этом же главный ужас! Если и боль — то какая-то доля секунды, а потом — свет в тоннеле и ангелы в белых халатах. Но до этого нужно пройти несколько шагов до стенки, на эшафот… Укакаться при этом от страха — дело обычное.

Панкратов биолог. Ну, и — человек. Которому многое из того, что я говорил, понятно и по собственным ощущениям и объяснимо с точки зрения науки.

Но тут он просто молча пошёл к себе в гаражик и вынес оттуда небольшую серую капсулу, размером литров на семь — девять. Стал сразу рассказывать.

В 1967 году в нашем Адамовском районе приземлялся экипаж космического корабля «Союз 1». Все погибли. Но, когда кабина с космонавтами спускалась, никто ещё о трагедии не знал. Жители окрестных посёлков увидели огромный оранжевый парашют, какой-то предмет, который тянул его книзу. Предмет упал, рядом разметался парашют. Местное население со всех концов поехало и побежало посмотреть на диковину. Парашют тут же разорвали, расхватали по кускам. Модницы Адамовского района даже спешно стали шить себе халатики из яркого парашютного шёлка. Но восторги эти длились не долго. Нашлись завистники, которым шёлк не достался, они накапали, куда следует и материал у всех изъяли.

Время уже было не строгое. Никого за присвоение секретного государственного имущества не расстреляли и даже просто не привлекли. Взяли подписку о неразглашении. Все подписались, но кто же про такое говорить удержится!..

Были ещё какие-то части аппарата, обломки. Панкратов сам туда не ездил. Он перехватил школьника Петьку Касымова, который к себе в сарай тащил серую капсулу. Оттуда, с места падения аппарата. Опасные и подозрительные предметы у школьников нужно забирать. Панкратов и отобрал.

Но в милицию и никуда потом не сдал. Потому что было очень самому интересно, что это за диковина.

Когда подвернулся Сергею Георгиевичу соответствующий досуг, устроился он в гараже напротив загадочной капсулы и внимательно стал её рассматривать.

Края кругом округлые, вообще ёмкость яйцеподобная — ни закорючки на ней, ни загогулинки, чтобы зацепиться. Но пощупал её Панкратов со всех сторон, погладил и, видимо, до какой-то эрогенной точки этого яйца коснулся. Внутри него что-то щёлкнуло, и верхняя часть странной находки стала отвинчиваться. Там оказалась крышечка, которая сначала отвинтилась, а потом и вовсе упала на цементный пол гаража.

Вообще Сергей Георгиевич не мальчик был уже. Учитель. И стаж педагогический уже к сорока годам подходил. И ОБЖ Виталий Владимирович преподавал. Учил детишек языком в мороз железки не лизать, палец в любую дырку без надобности не совать, в речку с обрыва в незнакомом месте не прыгать. А тут повёл себя, как несмышлёныш-первоклашка. Не принял никаких мер предосторожности. Ну, хоть бы перчатки надел, противогаз. Мало ли что берут в космос наши советские космонавты. Может, послание другим цивилизациям, а, может, портативную атомную бомбочку профилактическую, против нашего вероятного противника.

А, может, обыкновенный, простой и надёжный фосген, табун, хлор, заман, зарин, циклон. Чтобы не нюхали, когда открывали.

Можно сказать, Сергею Георгиевичу повезло. Ничего страшного на этом этапе обследования для него не произошло. Хотя не было на нём не только комбинезона, но даже элементарного учительского пиджака с галстуком. Время было летнее, и в гараж наш исследователь пришёл в одних семейных трусах в полосочку.

Учил детей пальцев в незнакомые дырки не совать, а сам руку, как только крышечка отвинтилась, внутрь серой колбы запустил. И опять ему повезло. Руку никто не откусил, она не отсохла, не отгорела, не покрылась волдырями. Она вполне безболезненно пошарилась внутри колбы и достала бумажный пакет в пластиковой обложке.

Панкратов достал очки и стал читать, что в том пакете русскими буквами было написано. От содержания у биолога и специалиста глаза полезли на лоб, и обязательно бы туда вылезли, если бы не помешали очки. Перед ним была инструкция-описание по применению препарата, который помогал космонавтам переживать самые тяжелые психологически ситуации. Затосковал по дому — съешь специальную таблетку. Поругался с напарником — таблетку. Отвалился навсегда очень нужный для космического корабля хвост — съешь таблеточку — и тебе всё будет по фиг.

Никаких побочных явлений у препарата, никаких осложнений. Нет привыкания. Проходит действие — остаётся хорошее настроение, свежесть, бодрость, желание жить.

Естественно — таблетки эти страшно секретные, только для космонавтов. Одна такая лежит в ядерном чемоданчике Президента. Видно, чтобы у него было хорошее настроение после того, как он на кнопочку нажмёт.

И вот теперь это сокровище — у Сергея Георгиевича в гараже!

А, нужно сказать, что на тот момент полоса в жизни Сергея Георгиевича была не из лучших. Чтобы не вдаваться в подробности, можно сказать, что чувствовал он себя примерно, как тот космонавт, который смотрел в иллюминатор на удаляющийся хвост корабля. И Панкратов что-то даже и не очень раздумывал. Запустил руку опять в круглый бидончик, нащупал таблеточку и, как профессор Плейшнер, к себе в рот закинул. И так же, торопливо её ещё разгрыз…

Сергей Георгиевич не рассказывал мне подробностей. Только ощущения. Это было счастье. Восторг. То, что в нашем представлении связано со словом «рай». Как пытался объяснить свои ощущения Панкратов, он попал в ту часть своих воспоминаний, которые были ему особенно дороги. Естественно, как человек взрослый и осмотрительный, он не рассказывал, какие.

Но это были не просто воспоминания.

Панкратов в них жил. И это не было каким-то фиксированным эпизодом, записанным на кольцо. Жизнь в воспоминаниях развивалась. Фиксированным оставался вектор счастья. Что бы ни происходило, все новые события рождали фон положительных эмоций. И ещё. Счастливая жизнь каким-то образом программировалась в соответствии с самыми заветными мечтами Панкратова.

Вот, например, мечтал он поймать на удочку карпа весом в двенадцать килограммов. И — поймал. И летнее утро было замечательным. И клёв такой, что, казалось, даже кошке сегодня ничего не наловить. И тут — вот ЭТО! И не просто так — клюнуло-вытащил. Без труда рыбка из пруда не ловится. А — долго пришлось удилищем поводить, помотать этого карпа. А потом уже почти вытащить его на сушу, да, скользкого, упустить. Запрыгал серебристый по траве, вращая хвостом и плюхнулся обратно в воду. Но хорошо — у самого берега. Панкратов кошкой, леопардом кинулся на бурунчик у берега. Руками, лицом, в одежде. И — схватил, поймал беглеца! Упал на траву, обняв обеими руками драгоценную добычу. В губы и в жабры её целовал! Вот это было счастье!..

Когда нам про рай рассказывают — там нет таких историй.

Потому что на самом деле никто не знает, что это такое…

Ну, в общих чертах, я понял. Классные таблетки. Любой президент, конечно, предпочёл бы рыбалку, или какую другую свою мечту, чем тягостную необходимость топить в государственном туалете всяких там, бурундучков и хомячков.

Только таблетка у него в чемоданчике одна. Примет её президент в самом крайнем случае. Так что рыбалка до этого крайнего случая остаётся на втором месте.

— Ну, и как вы из этого состояния выходили? — спросил я Панкратова. И — зачем? Если там, куда вы попали, вам было так хорошо, то уже бы там и оставались!

— Вот тут-то и мудрость изобретателей таблеток, — ответил Сергей Георгиевич. — Если бы космонавт съел таблетку и захотел в отключке навсегда остаться со своим счастьем, то это уже была бы не психотерапия, а диверсия. Никто из космонавтов уже никогда бы на Землю не вернулся. А так…

Я очнулся где-то через неделю, в школе, в своём кабинете по биологии. В прекрасном настроении, полный сил, бодрости. Сидел за столом, листал классный журнал. Постепенно ко мне вернулись воспоминания о том, что произошло. Все эпизоды моей счастливой жизни, вместе со всеми их продолжениями, ясно отпечатались в памяти. Так, как будто всё это когда-то происходило со мной на самом деле.

Всю же неделю я, оказывается, ходил в школу, преподавал свою биологию. После приёма таблетки внешне не изменилось ничего. Я как бы разделился на две части, двух Панкратовых. Один из них вернулся домой, поужинал, посмотрел телевизор, лёг спать. Другой же — отправился в свои счастливые грёзы. Так в двухъядерном компьютере каждое ядро, вне зависимости от другого, может самостоятельно заниматься своим объёмом работ.

Грёзы, воспоминания, приятные ощущения производили в организме радикальное обновление. Антиоксиданты, эндорфины, серотонин, тестостерон… Всё это выделялось в оптимальных соотношениях. Весь психологический негатив стёрся, растворился. Зоны плохих воспоминаний заблокировались. Я теперь не могу, как раньше, растравить себе душу тяжёлым воспоминанием из прошлого. Такие воспоминания губительны. А, вот, вспоминая про рыбу… И — не только…

И тут Сергей Георгиевич заулыбался, просветлел лицом…

Да, таблетки действительно, замечательные…

— А что, — говорю, Сергей Георгиевич… Рисковый вы всё-таки человек… Я, конечно, ценю ваше доверие, но… Ведь, если какие-нибудь наши честные органы с холодным сердцем про вашу находку пронюхают, то придёт вам кирдык безоговорочный. Самое безобидное, что можно представить, так это с живого шкуру снимут. Им же надо будет узнать, как вы провернули всю эту операцию по похищению секретного продукта? Естественно, не в одиночку. И не бесплатно. Кто вас финансировал?..

Вам тогда лучше, если успеете почувствовать запах жареного, съесть сразу этих таблеток целую жменьку — и, как Катерина, в речку нашу, в Алгабаз, с высокого обрывчика…

И тут меня осенило! Вот же оно, решение проблемы, над которой я уже сколько раз задумывался! Открытие века лежало передо мной на поверхности, на блюдечке с голубой каёмочкой!

Ведь, если сбалансировать эффект моей травы и космических таблеток, то можно получить тот самый замечательный препарат, который безболезненно, при полном счастливом состоянии человека, будет превращать его в атомы и нейтрино, в часть общей природы, не пахнущую никакими продуктами разложения! Выпил таблеточку, пожевал травки, отделился от тела мечтами и мыслями, отправился на свой личный островок счастья. А тело в этот момент аннигилируется на мельчайшие космические частицы. Дунул ветерок — и понеслось оно над землёй, смешалось с остальной материей, растворилось…

Прошло действие таблетки, а возвращаться всем этим вашим духовно-астральным образованиям уже и некуда. Пришла домой царевна, а Иван-дурак уже сжёг её лягушачью шкурку…

Вот и придётся в своём счастье оставаться навечно. И так ли уж это плохо? Вот она перспектива, о которой все мечтали, человечества сон золотой!

Моё открытие удачно совпало с достижениями науки. И — с экономическим кризисом. Наши военные заводы снова стали делать крышки для консервирования, скороварки, сою из нефти, пуленепробиваемые пояса целомудрия для жён олигархов.

Я нашёл закрытое предприятие, которое изготавливало чудесные космические таблетки. В Интернете всё можно найти. Связался с ними. Подарил им идею и кустик нашей степной травки.

— Нет, мне ничего не надо, ничего не надо, — я им всё время это повторял.

Не хотел, чтобы меня усыпили, как собачку, чтобы я случайно попал под машину. Будешь заявлять об открытии, попросишь, хотя бы рубль — и ты уже шпион. И ты уже не жилец.

Я ничего не брал и мне ничего не надо. Я хотел счастье подарить человечеству.

Пришёл, сказал и уехал.

Остальное я узнавал уже из печати. Вернее, из Интернета. Что можно узнать из наших газет, которые сообщают позавчерашние новости, дозволенные к публикации?

А Интернет рассказывал вот о чём.

Будто наши биологи, совместно с программистами, придумали модель своеобразного коллайдера. Который может лечить практически любые болезни, решать любые проблемы. И приводился перечень: облысение, импотенция, омоложение, возвращение утраченных органов, приворот, снятие венца безбрачия, увеличение суммы денег на банковских счетах. Кроме того — переезд на другие планеты, где замечательная экология и молочные реки с кисельными берегами. В общем, Мавроди с Малаховым и со стариком Хоттабычем просто отдыхают. Процедура чудес на коллайдере носила двухмоментный характер. Сначала пациентам предлагалось за небольшую плату пройти через металлическую подкову, подобную той, что устанавливаются в аэропортах. И вот после этого с ними происходило то, о чём мне рассказывал Панкратов. Счастье, восторг. Желание жить. И — повторить процедуру.

У лысого не вырастали волосы, но он хотел туда ещё!

И лысые, хромые и обманутые приходили опять.

И уже не возвращались.

Как я понимал, мои идеи нашли своё материальное воплощение. Сотрудники закрытого предприятия, с которыми я имел риск пообщаться, ещё раз доказали, что ребята они башковитые. И довели мои открытия до совершенства. Они исключили участие желудочно-кишечного тракта в чудесных превращениях. Изучили механизм, нашли код, перевели всё на язык цифр. Если уже меньшие братья наших мозгов — компьютеры — работают от розетки, то почему бы от розетки или батарейки не распылять в прах наши организмы? Уже, правда, в этом направлении многие годы успешно работают электрические стулья, но это каменный век. И наука ушла уже далеко вперёд. И люди стали тоньше, чувствительней…

В общем, математика — код — программа — компьютер. Только и делов. Ну и ещё, собственно, железо — коллайдер.

Поток желающих воспользоваться услугами владельцев коллайдера всё возрастала. Люди уже не хотели тратить время и деньги на предварительную прогулку через металлическую подкову. Они отдавали все свои сбережения и уходили сразу, как им обещали — на другие планеты, хоть куда, но — от боли, от страданий, от невыносимости и неразрешимости своих земных проблем.

Был выстроен специальный роскошный комплекс, к которому вначале потянулась огромная очередь людей, как в Мавзолей. А потом и этого оказалось недостаточно. И тогда сотрудники новой компании стали формировать Поезда Счастья. (Поезда — моя идея. Оказалась не такой уж и бредовой…)

Они заполнялись пассажирами, желающими улучшить своё физическое, моральное или материальное состояние и отправлялись в горный массив, где скрывались в огромном тоннеле. Там был установлен, собственно, сам коллайдер, спрятано его чудовищное кольцо с энергоблоками и ускорителями.

В поезде — климатконтроль, любые напитки, компьютерные игры. Не было только проводников и машинистов.

Через кольцо коллайдера состав проходил в полностью автоматическом режиме.

Потом, не останавливаясь, выходил из тоннеля уже с другой стороны гор и возвращался обратно, за новой партией пассажиров.

Фирма стала зарабатывать большие деньги.

Наивно было бы предположить, что факт этот проходил мимо Всевидящего Ока нашего правительства. Око сразу заметило, какими тут пахнет перспективами. Попросилось в долю. Владельцы компании их с радостью приняли, а потом решили и вовсе от участия отказаться. Им дали грамоты и медали за патриотизм, за вклад.

Ведь, положа руку на сердце, главная проблема всякого государства — это лишние рты. Новое изобретение деликатно её разрешало. К обоюдному удовольствию, как самого государства, так и его лишних ртов.

Телеканалы стали наперебой расхваливать способности нового аппарата. После материнского капитала это был дальнейший, гигантский скачок в регулировании демографии в стране. В другую, правда, сторону, но, главное — использование прибора напрямую вело к улучшению благосостояния народа. Пока одна его часть отправлялась в духовно богатые райские кущи, другая получала возможность занимать пустые квартиры, машины, дачные домики. Ну, как ещё совсем недавно в наших братских национальных республиках.

А ещё другая — делила бабки от нефтяной трубы, и их всё меньше нужно было отваливать на всякие пенсии и пособия.

Правительство даже пошло, наконец, навстречу «несогласным»: издало Закон, по которому всех «несогласных» в Поезда Счастья пускали в первую очередь, и бесплатно. Не все, правда, откликнулись. Помогать пришлось, помогать… Кого — уговорами, кого — под белы руки, в спецмашину — и прямо к поезду. Всё в точном соответствии со всеми европейскими законами. Опять-таки — бесплатно…

Уже через несколько месяцев в стране значительно повысился ВВП. Улучшилась экология, потому что закрывались вредные предприятия, потому что на них некому стало работать, да и продукция их никому уже была не нужна.

И товаров в стране стало завались! Ешь! Пей, сколько хочешь! Смотри телевизор с экраном на всю стену!..

Новому спецпредприятию недолго оставалось сохранять монополию на свою деятельность. Об этом узнали, конечно, в первую очередь, китайцы. Где-то нашли фотокарточку и быстренько соорудили свой коллайдер. Взяли в аренду у алтайского губернатора на триста лет Алтайский хребет. В обмен на аренду под охотничий домик для губернатора Алтайского края дворца династии Цинь. Тоже на триста лет. И нашу территорию, с помощью чудо-коллайдера китайцы стали освобождать от нашего населения и заселять своим. Так и делали — один поезд в тоннель. Другой, полный китайцами — из Китая.

Потом махнули рукой и построили ещё один коллайдер, уже у себя. И стали в нём катать тех китайцев, которым обещали, что их отвезут в Россию.

Собственно, какая разница, каким способом разгружать свои территории.

Главное, что не больно.

И все счастливы.

Нет такого человека, который бы не мечтал стать счастливым. Если тебе обещают счастье, то, как можно от него отказаться?

И скоро коллайдеры заработали по всей земле. Дело это оказалось прибыльным. И популярным у всё убывающего населения.

В конце концов, остался один поезд, в который загрузились организаторы туров «Поезда счастья». С мешками денег и драгоценностей. Все едут, всем хорошо, почему бы и самим не попробовать? Чем они хуже?

Это, как, к примеру, какому-нибудь оператору поездок на Бали, или Соломоновы острова никогда самому не воспользоваться услугами своей же фирмы. Почему нет?

И — пусто стало на Земле. Ветерок пролетал над травами, волнуя их. Летали птицы, мошки. Без людей ходили кошки и слоны. Пустые города. Брошенные машины, заводы.

И вот на поле, где в небе высоко пели жаворонки, а само оно после дождей притихло в ковыле и бесчисленных степных разноцветах…

И вот на это поле беззвучно опустилась летающая тарелка. Небольшая такая, цвета кофе с молоком. Обыкновенная. Внизу открылся люк. Из него по лесенке выкатились две серебристые капли, похожие друг на друга, как две капли воды.

И заговорили друг с другом, залопотали, но так, что им обеим было понятно.

И содержание их беседы было приблизительно таким: — Красота-то какая! А воздух! А природа! Ну, вот, можно теперь сюда всем нашим и переезжать!

Это одна капля такое сказала.

А другая хихикнула: — Ага. И будем мы тут жить и размножаться. Пока какой-нибудь умник с другой планеты незаметно не подкинет нам забавную травку.

— Или что-нибудь ещё, — добавила другая капля.

Капли переглянулись, каждая со своим отражением в другой, и забулькали, засмеялись.

У них в это утро было очень хорошее настроение.

Место под звёздами

В 1998 году я удачно влился в ряды российского рабочего класса. Из рядов актюбинской интеллигенции вылился, а в ряды рабочего класса России влился. Не нужно было нос совать, куда не следует, не нужно было насчёт богоданной власти ехидничать. А тут ещё, совсем кстати, прогрессивная общественность обнаружила у меня национальность, не совместимую в городе Актобе с должностью главного редактора русского телевидения. И загремел я под панфары в ряды российского рабочего класса. Удачно загремел. Работа и казённая квартира для проживания. Не всем так везло, когда их из Казахстана выдавливали на какую-нибудь историческую родину. В Актюбинск я заезжал. Встречался с друзьями-журналистами. В частных СМИ кое-кто удержался. Хотя замечательную радиостанцию «Рифма» прикрыли. Предлог — не соблюдались какие-то пропорции. Будто бы на русском языке «Рифма» вещала больше, чем на казахском. На деле — радиостанции на казахском языке были просто против «Рифмы» неконкурентоспособными. Закон-дышло развернули против «Рифмы» — и радиостанции не стало. Ну, так я про друзей-журналистов. Друзья встречали меня с распростёртыми объятиями. Плакали, тяжело переживая разлуку. Звали обратно. Предлагали работу. Одна близкая подруга, редактор газеты, советовала заняться… торговлей… — Саша, у нас тут бизнесом заниматься — все условия. Ну, можно начать с малого — куртки привозить из Китая, тапочки… А, слушай, ты же, кажется, видео снимаешь? У нас можно свадьбы снимать, на этом хорошо зарабатывают. Я тебе могу клиентов подыскивать. Пишущие коллеги помнили и высоко ценили мои журналистские способности и, видимо, старались с ними не связываться. Я пытался слабо возражать, говорил, что нельзя, кому попало лезть в торговлю, что для этого тоже талант нужен, но меня почему-то не понимали. Приводили примеры большого денежного счастья неуехавших актобенцев. Но я против торговли был категорически. Потому что у меня был опыт. Когда-то, в благословенных семидесятых, мне довелось торговать помидорами. У нас в Растсовхозе овощами торговали почти все. Иначе просто нельзя было жить. Рабочий в совхозе получал в месяц шестьдесят рублей. Ну и что, если он сосланный немец, или молдаванин? У всех были семьи, дети. Которых нужно кормить, одевать. И вот эти, советской власти недолюди, весь день выращивали овощи в совхозе, а вечерами и по выходным — у себя дома. С февраля — рассаду в ящичках, горшочках, потом — в парниках, под плёнкой. Уже в июле рейсовый ПАЗик загружался под завязку свежими огурцами, помидорами и вёз их в город, на базар. Как-то незаметно семьи условно-вольных поселенцев стали покидать длинные бараки, где они жили по семье в одной комнате. На тридцать восемь комнаток на улице уборная. В ста метрах от бараков — колодец. Немцы, татары, молдаване уходили из бараков, потому что выращивали и продавали овощи, а на вырученные деньги строили себе дома. И появились свои улицы, которые называли соответственно — Берлин, Молдаванка… Не официально, конечно, кто бы им такое позволил! Наша семья овощами занималась на любительском уровне. Мама работала в совхозе фельдшером, папа — мастером на заводе ферросплавов. Но и у любителей стали как-то получаться «излишки сельхозпродукции». Которые закон позволял продавать на колхозном рынке. Но возникла проблема: кому торговать? Я сразу сказал, что я. Во-первых, потому, что ни папа, ни мама на такое позорное в нашей стране дело ни за что бы не пошли. Папа ещё, к тому же, был членом партии. Ну, а во-вторых… Я всегда любил ввязываться в разные авантюры, порой даже не представляя, чем это может закончиться. Ну, и… Собрали мы корзину помидоров, посадили меня на автобус… На третий-восьмой раз у меня уже появился опыт. Я узнал, что главное — это с утра занять на базаре самое лучшее место. И, вместе с коллегами-мешочниками пристраивался поближе к железным воротам базара, которые открывали в семь часов утра. Ворота открывались — и толпа лавиной врывалась на пространство рынка. А я был молодой, и мне всё это было смешно. Я как-то не думал про деньги, которые мне на этом рынке нужно было заработать, наторговать. Я смотрел на происходящее, как на игру. Все бежали — и я бежал. У меня ноги были длинные, поэтому я легко, даже с мешком огурцов, оказывался впереди всех. Ну, и — кидал его на лучший прилавок: занято! Удавалось такое не всегда. Да и торговля у меня случалась не часто. На продажу мы овощей не выращивали. Только, когда получались «излишки»… Но и тех считанных «сеансов» предпринимательской деятельности, в которых мне довелось участвовать, хватило мне для того, чтобы раз и навсегда для себя уяснить — торговля — не для меня. Для торговли нужен талант, нужны особые люди. И покупатель это чувствует. Он к тебе подходит — и он уже чувствует, что ты — не Продавец. Так — случайный человек. И он проходит мимо, только скользнув по тебе взглядом. И тут не имеют значения цена товара, его качество. Ты — не Продавец. У тебя не купят. Либо, купят в последнюю очередь. Когда уже пойти некуда. Когда купить больше не у кого. И тогда этот покупатель подходит к тебе, с кривой ухмылочкой роется в твоих прекрасных, один-в-один помидорах. Протёртых от пыли перед базаром тряпочкой, уложенных аккуратно в корзину — те, что поплотнее, оранжевые, внизу, а те, что самые спелые, алые — сверху. И вот этот покупатель в них роется. Ты ему уже сказал, что отдаёшь за полцены, что они местные… — Ага, говорит, «местные». Жена у тебя на Кавказе вкалывает, а ты тут три шкуры дерёшь! Спекулянт!!! Потом залазит рукой в самую глубину корзины, достаёт оттуда недоспелый помидор и спрашивает: — Сколько это будет стоить?.. Кавказец? Я брился и переодевался. Я разговаривал с ними на литературном русском языке и на диалектах. Не помогало ничего. Когда женился — пристраивался рядом с тёщей. Она продавала свои восемь корзин помидоров, и одну мою, стоило мне только отойти на минуту. А что случалось, когда нужно было брать весы! Тоже очередь к служащему базара, который выдавал каждому продавцу весы. И — не просто так, а — под залог. Нужно было дать три-пять рублей, или какой-нибудь документ, ценную вещь. Когда я пришёл в первый раз и отстоял очередь, меня базарник спросил про залог. Кто ж его знал!.. Не было у меня ни трёх рублей, ни колечка с бриллиантом, чтобы отдать за весы. А сзади уже очередь начала волноваться. — Уходи! Не задерживай! Порылся по карманам… Комсомольский билет! Протягиваю базарнику — пойдёт? Он с сомнением вертит в руках документ, цвета крови отцов и дедов, которые когда-то нас, кулаков, всех поубивали. Громко вопрошает очередь: — Комсомольский билет — это документ? Очередь не очень дружно подтвердила. Всем хотелось поскорее получить весы и бежать к прилавку. Базарник кинул мою сомнительную ксиву в коробку, на ворох залоговых «трёшек» и «пятёрок». Выдал весы… И вот значит, базар, торговля — всё это осталось у меня в памяти, как не очень хороший сон. Как серия уроков, на которых, как ты ни учил, как ни старался, а приходилось всё время получать двойки. И наступила новая эпоха. Социализм, минуя стадию коммунизма, перешёл к капитализму. Спекуляция, торговля и предпринимательство стали называться одним иностранным словом «бизнес». И многие туда пошли. И купили машины, и построили роскошные дома. И говорили мне: — Пойдём, ведь это так просто! А я знал, что это не просто. Что каждому — своё. Кому-то — торговать. Кому-то лечить людей. А кому-то — писать рассказы и книжки, которые на всей земле с интересом будут читать два-три десятка человек. Но это нужно тоже. У каждого вполне определённое, своё место под звёздами. И к этому месту, к этой крохотной ячейке мироздания жизнь сама направляет нас. Нужно только прислушаться и не стараться печь невкусные пироги, когда до боли, до потери рассудка на обыкновенном заборе хочется нарисовать радугу немыслимой красоты…

Я — русский!

Генка Черкасов работал у нас в телестудии кинооператором. Высшей категории у него не было. Потому что молодой. Высшую давали тому, кто уже в годах и поближе к начальству. А Генка к начальству всегда был настроен критически, всегда со смешочком. Поймал как-то в фойе смазливую любовницу своего шефа, и стал тискать, почти прилюдно, приговаривая: — Да, ладно, да, чё ты! Чё, с Мурзагали тебе можно, а со мной нельзя? Айнурка пыталась вырваться — неудобно, люди же кругом! Коллеги! А Генка всё приставал: — Да, расслабься ты! Вроде бы шутка была, но опасная. Неуважительная по отношению к Мурзагали Кенжетаевичу. Но Генке было всё равно, с кем цирк устраивать. Ещё на высоте, на канате. Без страховки. На том мы и сошлись. И подружились. Генка оказывался душой любого общества. Всегда шутил, всё умел. В армии три года проработал поваром. Это обстоятельство весьма благоприятно сказывалось на стихийных междусобойчиках, которые возникали у нас от всякого мелкого повода. Так, прогуливались мы как-то во время обеда по колхозному рынку. В мясных рядах Артурчик обратился к одной торговке с просьбой поделиться с ним обрезками ненужного мяса. У него дома сидел породистый пёс Эврик, который, как все собаки, любил мясо. А время тогда, в конце восьмидесятых, было ещё человеческое, поэтому торговка не только собрала Артуру в пакетик мясных обрезков, а ещё и денег ни копейки за это не взяла. Когда вернулись на работу, Генка в тот пакетик заглянул и сказал Артуру, что фик получит его Эврик, нам и самим такого замечательного мяса мало. Мигом нашёл кастрюльку, электроплитку. Какой аппетитный запах заструился, пополз по коридорам телекомпании! Я за свою жизнь много чего покушал, но пир, который из мясных обрезков устроил нам Генка в редакции, остался одним из самых ярких воспоминаний. А ещё никто не мог сравниться с Генкой в искусстве приготовления шашлыка. Я смотрел, как он режет мясо, как смешивает куски со специями. Как проворачивает их потом на огне. Но у меня так никогда не получалось. В этом был какой-то фокус. И однажды мы, группа журналистов программы «10?», куда органически входил и Генка, решили выехать на шашлыки в лесопосадку. Не будь, конечно, Генки, то и мысли бы о такой поездке могло не появиться. Генка — это уже событие, это уже праздник. А тут ещё предполагалось и вкуснейшее горячее мясо, естественно, с водкой. Место выбрали за городом, в посадках карагача. Весна, только сошёл снег. Полно сухой травы. И карагачи все стояли вокруг, как высохшие колючки. И вот в этом-то, архипожароопасном месте, Генка стал городить мангал. Он нам всем сказал, мол, не беспокойтесь, я всё знаю, я сколько раз и не в таких местах шашлыки готовил. Ну, да. Кок на подводной лодке. Сунул шашлыки в атомный реактор, вынул — вот они и готовы! Генка быстро штыковой лопатой освободил среди карагачей площадку от сухостоя. Выкопал траншейку. Мы уже ему натаскали кучу веток, сухой травы для розжига. Быстро всё так делалось. Видно было: Генка — мастер. Никто лучше не сделает. Трава под хворостом вспыхнула моментально. Костёр быстро разгорелся. Потом дунул ветер, и загорелось вокруг всё. Вообще, пожар в лесу — это дело страшное. Когда пламя только перекинулось на полянку с травой, мы ещё пытались тушить. Затаптывали языки пламени, пытались сбить огонь ветками. Генка притащил из машины старое стёганое одеяло, мы набрасывали его на огонь, топтали. Ничего не помогло. Порывы ветра быстро раздували очаги огня, возник нестерпимый жар. В конце концов, тушить пожар потеряло уже всякий смысл. Машину я заблаговременно отогнал в сторону, мы собрались около неё, смотрели издали на творение рук человеческих. Нас, конечно, мучила совесть. Потому что мы всегда в своей программе боролись за справедливость, учили беречь лес от огня, переводить через улицу старушек, не обижать кошек. А тут собрались и все, такие умные, спалили лес… Моё одеяло местами тлело. Мы его аккуратно во всех проблемных местах притоптали, уложили в багажник. И… Поехали искать новое место. Мясо-то осталось. И водка. На этот раз всё получилось замечательно, с соблюдением всех мер пожарной безопасности. Шашлык был очень вкусным. С дымком… В каждом человеке сидит примитивный уголовник, преступник. Сидит до поры до времени и не высовывается. Потом, в какой-то момент, вылазит, бьёт кого-нибудь по кумполу, забирает деньги, либо насилует беззащитную девушку, либо — подделывает доллар. И, вот, например, «за границей» — они там преступления делают ещё, из-за славы. Убьёт злодей человека — и бежит скорей к телевизору узнать, что там про него стали рассказывать. Или — насилует — и к телевизору, опять насилует и — к телевизору. Для них там, «за границей» если бы не было телевизора, то многие бы преступления просто потеряли смысл. Наши люди скромнее. Если кто и убивает, то обязательно по уважительной причине — ну, там — пьяный был, не помню. Насилует — так только из удовольствия. Не скажу, что мы от своего нечаянного преступления получили какое-то удовлетворение, но всё-таки ожидали какого-то резонанса. Ну, что средства массовой информации, к примеру, мы, узнают о пожаре в лесополосе, о такой вопиющей халатности, безответственности. О, возможно, умышленном, поджоге. Сейчас бы, к примеру, несколько горлопанов уже бы сидели в кутузке «за экстремизм». Следующим после происшествия вечером мы с Галиёй Жалдыбаевой, как обычно, вели программу «10?». По стечению обстоятельств, на передачу был приглашён представитель пожарной службы с очередным обзором событий за последнюю неделю. Про пожар в лесу ничего не сказал. Я этого дела не мог так оставить. Как так — совершил преступление, спалил лес, а об этом никому не известно? Спрашиваю: — А, не было ли каких пожаров за городской чертой? Не поступали ли какие сигналы? (Знаю, блин, сам видел — дым до самого неба!). — Нет, отвечает пожарный, — ничего такого за последние дни у нас не случалось! Генка в этот день стоял за стационарной телекамерой, наблюдал за всем этим телешоу через видоискатель и держался за рукоятки, чтобы не упасть со смеху. В общем, совершили мы преступление и никакого от этого резонанса не получилось. Никакой дополнительной славы. Но… Как вы думаете, чего это я так легко о наших злодействах рассказываю, и никакого раскаяния, никакого стыда? Будто бы даже похваляюсь таким нехорошим поступком. Молчал бы уже. А то теперь все хорошие люди могут про меня плохо думать. Ну, скажу я вам, не всё было так просто, так легко. И все мы, конечно, переживали за случившееся. И, ведь, тушили, как могли. И получили ожоги. Брови, ресницы пообгорели. Могли и сами, дураки, в том огне сгореть. Я через два месяца поехал туда, на место нашего пожара. Преступника всегда тянет на место преступления. И… Я не увидел сожжённого нами леса… Высокая, в пояс, зелёная трава. Зелёные, все в молодой зелени, карагачи… Видимо, весной безлистные деревья были наполнены влагой, а на мокрой ёще земле сверху была только подсохшая трава. Деревья не пострадали. Легко стало. Как будто груз какой тяжелый, неприятный, свалился с души… В нашей компании был грех, который, я так думаю, присущ всем представителям журналистской профессии поголовно. Это я про выпивку. Выскажу крамольную мысль, но вы, молодые, которые только мечтаете стать журналистами, меня не слушайте. Все журналисты пьют. Но это нехорошо. Потому что вредно. Сто граммов алкоголя убивают сто миллионов нейронов — нервных клеток головного мозга. И они потом не восстанавливаются. Кровь у доноров восполняется, жир на животе благополучно откладывается, даже не знаешь, куда потом его девать, а нервные клетки мозга погибают безвозвратно. Выпил сто граммов водки — и отупел на сто миллионов нейронов. Выпил литр — на миллиард. Медицина уже справляется с заменой любого органа. Если уж очень прижмёт, то за большие деньги и печень, и ухо могут в пробирке вырастить. А вот мозги восстанавливать не научились. Тем более — менять. Может, когда-нибудь, дойдут и до этого. Пропил, уничтожил себе мозгов на полголовы, а потом пошёл в больницу и тебе свежие вставили. Опять пей, сколько хочешь! Или, к примеру, хочет президент сидеть на царском своём месте всю жизнь. Но от долгого сидения не только геморрой возникает, но и мозги портятся, пропадают. Они же субпродукты. И в тепле. Ну, и пишут тогда его имиджмейкеры заявку в специальное медицинское Управление, которое для президентов. Что, мол, подошёл срок нашему дорогому и лично любимому президенту поменять мозги. Дают на ночь лидеру нации склянку со снотворными каплями. Через простую горничную Агафью, которая и пижамку на президента перед сном надевает, и за ночной вазой под кроватью присматривает, чтобы невзначай не опрокинул. Он их доверчиво выпивает, ложится на правый бочок, и смотрит приятные сны. А наутро просыпается уже с другими мозгами. И ни швов на голове никаких не заметно, ни трещин. Но, какие мозги президенту вставят — это уже полностью на совести наших имиджмейкеров и политологов. Ведь, что может получиться: пришла пора президенту нашему мозги менять, а наука, отечественный производитель, ещё к этому времени не поспел. И рады бы его поощрить, купить мозги у своих. Заодно и бюджет можно освоить немыслимо. Но — нету ещё. Сколково недостроили, а последний хороший хирург в Австралию уехал. И тогда уже — куда деваться — нужно будет за мозгами к японцам обращаться, американцам. Или, что ещё хуже — к китайцам. Китайские, может и не хуже других, но недолговечные, их нужно будет менять каждые три месяца… Печали особой, конечно, нет. И за китайские мозги бюджет можно освоить немыслимо, но вдруг президент встанет утром и примется всех за коррупцию к стенке ставить. И начнёт прямо с верной своей горничной Агафьи… Вот и следует, после всего этого, что водку пить вредно, но журналисты всё равно пьют. И Генка Черкасов пил. И я. Но — только после работы. Подвозит, к примеру, Генка меня вечером к дому на своей машине. А у нас ещё — ни у него, ни у меня — ни в одном глазу. Ну, Генке нельзя, он за рулём. А мне уже можно, я же домой приехал. Водка у нас всегда в бардачке лежала, килька в томате… В машине сидим. Генка достаёт стакан, наливает полный. Я произношу тост. Без тоста — никак нельзя, мы не алкаши последние. Прикладываюсь к краю стакана (полный налит, до самого верха, можно расплескать), осторожно выпиваю. Генка уже держит наготове баночку с килечкой, кусочек хлеба. Особо рассиживаться некогда, Генке ещё тоже нужно домой ехать. Он наливает второй стакан. Теперь тост говорит уже он. Стукается вилкой об мой стакан, ждёт, когда я выпью и передаёт её мне. Моя квартира на восьмом этаже. Я успеваю подняться на лифте, войти в прихожую, сделать несколько шагов в сторону туалета и опустить голову в унитаз… Да, я повторю ещё раз, пить вредно. Но все журналисты пьют… Ну, не всегда праздник случался только на моей улице. Всё-таки, это были исключения, когда мы так порознь радовались жизни. Обычно собирались в тёплую компанию — я, Артурчик и Генка. Артурчик — режиссёр. Генка, как я говорил, но могло уже и подзабыться — оператор широкого профиля. Работал и в студии, за стационарной камерой, снимал «Кинором» на киноплёнку. Техника областной студии не поспевала ни за новостями, ни за нашей творческой мыслью. Генка приспосабливался и находил выход в самых безнадёжных ситуациях. Так, оказавшись в сумерках на месте автомобильной аварии, он ухитрился снять сюжет, осветив место происшествия фарами расположенных вблизи легковушек. Детали ему высвечивали фонариком. Темновато, но получилось. Успели к эфиру, даже с учётом времени на проявку плёнки. Когда событие снимала частная богатенькая телекомпания «РИКА», у которой было в изобилии всего — и транспорт, и видеокамеры, Генка пристраивался рядом и включал свою кинокамеру в момент работы конкурентов. А у них на видеокамере лампочка была. И нам доставалось несколько планов с качественным освещением. Журналиста ноги кормят. Генкины ноги на очень смышлёной его голове, продуктивно подкармливали видеоматериалами нашу редакцию. А ещё у Генки была семья. Жена Лиза, и двое замечательных детишек. И он был прекрасным семьянином. Любил жарко и страстно свою жену, от которой потерял голову, ещё до армии. И, ещё до армии, на ней женился. И потом десять лет они жили душа в душу, особенно после того, как Генка сказал, что он в доме хозяин, и в главных семейных вопросах Лиза должна его тихо, не возникая, слушаться. Так что наши алкогольные творческие посиделки не являлись его основным занятием. Как, впрочем, и у нас с Артурчиком. Мы ещё успевали и выпускать рейтинговые программы. А у меня ещё и дача была, и тоже семья, дети… Ну, собирались, иногда мы втроём. Ну, выпивали… И вот дошли мы как-то после работы до моей квартиры, уже порядком навеселе. Чтобы пристойно, без излишеств, просто попить чайку. И разговор, как всегда, был интересный, творческий. Три-четыре кисушки выпили, и тут Генку сморило. Сполз он тихо с табуреточки в кухне прямо на пол, да так и уснул. Слегка развалилась наша компания. Что делать? Генка был душа коллектива. Без него и чай не чай, и шутки не шутки. А с ним — шутки. И поэтому мы попытались его отвлечь от его сонного состояния. Воду в лицо прыскали. За ноги дёргали. Не помогло. И тогда мы решили его побрить. У Генки грудь была очень волосатая. Пышные, кудрявые чёрные кудри от подбородка до резинки трусов. И выглядело всё это как-то дико, нецивилизованно. Я сбегал за импортной бритвой, которая могла срезать любую щетину мягко, комфортно. Я пробовал на себе — погладишь станком по щекам — и уже, как вьюнош пятнадцатилетний. Расстегнули мы с Артурчиком Генкину рубашку, обильно напшикали на его черные заросли пену для бритья и стали станком грудь ему гладить. Генка, естественно, спал. Спал и когда руки ему задирали, чтобы выбрить подмышки. Спал, когда для удобства клали его на бок. Но все волосы подчистую мы нашему другу удалять не стали. Ну, нехорошо это, когда мужчина весь гладкий, как барышня. Мы ему решили оставить кудри на груди. Вернее, на «грудях». Чтобы получилось как-то художественно, что ли. Ну, такой боди-арт-экспромт. Я, как художник кистью, прошёлся станком по горизонтали, обрисовав плавные линии лохматого лифчика. Работали, но боялись. Какой-то внутренний голос подсказывал нам, что, если Генка проснётся, если застанет нас за этим занятием, то минут на пятнадцать, пока он будет нас бить, про дружбу придётся забыть. Но ничего. Закончили всё. Потом отошли с Артурчиком от Генки на насколько шагов и, при ярком свете электрической лампочки, увидели, как это хорошо. Хорошо-то хорошо. Но — всё-таки неловко как-то. Будто бы и красиво сделали человеку, но, ведь его мы об этом не спрашивали. Он бы, может, подсказал, где ему лучше выбрить. И тогда мы решили, пока Генка спит, перед ним заодно уже и покаяться. Я принес из детской толстые цветные фломастеры, и мы стали делать на босой Генкиной груди граффити с извинениями. ПРОСТИ НАС, ГЕНА! МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ! МЫ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕМ ТАКОГО ДЕЛАТЬ НИ-КОГ-ДА!!! Потом, когда слова извинения иссякли, а место на груди ещё оставалось, мы написали МИРУ-МИР! ЧЕ ГЕВАРА! Нарисовали игру в «крестики-нолики». Цветочки разные, для красоты. Ну, что могло по-быстрому на тот момент прийти в голову. После этих процедур — мы опять отошли от Генки на несколько шагов, чтобы посмотреть со стороны, — после этих процедур он стал очень похож на крутого африканского вождя. Если бы ему ещё можно было в нос всунуть ручку от фарфорового чайника… Но тут Генка зашевелился. Он ещё не проснулся до конца, но зашевелился. Мы наспех убрали следы преступления — смели волосы, застегнули Генке на все пуговички рубашку. Вот тут он аккурат и проснулся. А время уже было позднее. Сколько, собственно, можно гулять? Пора и по домам. Выпимших друзей просто так на улицу не отпускают. Мы с Артурчиком пошли Генку провожать. А ночь-то была какая тихая! Лето. Кругом фонари, киоски с алкогольной продукцией. Оно нам уже, будто и не нужно, а Генке вдруг по дороге пивка захотелось. Выпить «на понижение градуса». Трубы горели. — Нам не надо, — мы с Артурчиком хором сказали, — а Генка уже заигрывал с киоскёршей. Кто из нас, из женатых мужчин, в пьяном виде не заигрывал с киоскёршами? А Генка ещё в чём-то этой продавщице захотел поклясться, хотел на себе рубашку расстегнуть. Мы с Артурчиком буквально повисли у него на руках: — Не нужно, Гена, на улице холодно!!! И довели мы своего друга до самого подъезда. И, можно сказать, с рук на руки передали его любимой жене Лизе. И, когда за Генкой захлопнулась дверь, вздохнули с облегчением, вытерли со своих напряжённых лбов холодный пот. Дальше вечер закончился вполне благополучно. Разошлись по домам. Легли спать. А могло-таки всё и развернуться иначе. Генка, когда зашёл домой, ничем Лизу не удивил. Хозяин домой пришёл. Ну, слегка выпимши. Но, когда он стал раздеваться… Когда он снял рубашку!.. Лиза рассказывала, что Генка захотел нас с Артурчиком убить. Он вначале увидел глаза Лизы. Потом посмотрел на себя в зеркало. А потом захотел нас убить. У него дома в прихожке стоял велосипед, он его схватил, рванулся к выходу. Чтобы нас догнать. И учинить расправу. И не простую, а кровавую! Но Лиза его не пустила. Стали плакать дети, и Генка остановился. Не сразу, но потом он нас всё-таки простил… Двое детей, жена-учительница… Генка всеми способами старался свою семью содержать достойно. Ушёл от нас на РИКУ — там были больше заработки. Когда у него было жильё в частном доме — разводил свиней. Пытался заняться каким-нибудь попутным бизнесом: привёз из Оренбурга мешок «дворников» для легковушек. Объяснил: в нашем городе «дворники» часто воруют, их у него автолюбители с руками оторвут. Не оторвали. Полмешка ещё долго потом лежали у меня в гараже, потом задубели и так там остались навечно, когда я уехал из Казахстана. Ещё Генка пытался всем на каждом шагу помогать. Ковырялся в моей «Ниве», когда она отказывалась ездить, кого-то куда-то отвозил, кому-то что-то привозил… У него в одном месте, видимо, когда-то забыли шило, и оно не давало ему сидеть спокойно. Но, как Генка ни старался, а вырваться из полунищенского круга существования ему не удавалось. Дети, конечно, с голоду не пухли, но жизнь всё время проходила по формуле «сводить концы с концами». А тут ещё Лиза опять забеременела… Квартиры у молодой семьи на тот момент не было. Снимали… Генка никогда не собирался в Германию. У жены девичья фамилия была Штикельмайер, а это значит, что вся родня с её стороны, сколько её в Советском Союзе ни кормили, а смотрела в германский лес. И тут выяснилось, что для отъезда в другую страну, у стариков Штикельмайеров уже готовы все документы. И, что туда вписана их дочь, Елизавета. И зять Геннадий. И внуки. И Генке нужно в этих документах только подпись поставить напротив «птички». Много ночей они с Лизой обсуждали этот вопрос с «птичкой». Не хотел Генка ни в какую Германию. Он Родину любил. Хоть ему и плохо в ней жилось. И, день ото дня, становилось всё хуже и хуже. «Неказахи» заметно вымывались, выветривались из Актюбинска. Перспектив оставаться не было никаких. Сейчас не сядешь в этот попутный поезд — потом придётся, куда глаза глядят, идти пешком. Германия — не худший вариант. Генка напротив «птички» расписался. Улетал он с семьёй из Оренбурга. Напился в драбадан. В усмерть. Родственники вели его в самолёт под руки. Он слабо сопротивлялся. Заплетающимся языком объяснял, оправдывался каждому встречному, что он русский, что его против воли угоняют в Германию. А, у самого трапа, вырвался, ухватился за штангу шасси и стал кричать: — Не хочу! Не поеду!!! И опять: — Я — русский!.. Мы встретились с Генкой через год. Он меня позвал к себе в Германию, потому что с ума сходил от тоски. Взял на себя все расходы. Если бы у меня была совесть, я бы не поехал. Генка отрывал деньги от семьи, чтобы я к нему прокатнулся. Для совести я себе на этот счёт оставил маленький уголок. Который позволил мне в Германию съездить, но потом об этом напоминал, душевно травмировал и укорял без всякого срока давности. Не за манной небесной уехал Генка в Германию. И у него не было иждивенческих настроений. Брался за любую работу. Развозил на машине по городу булочки. Был страховым агентом, плотником в церкви, телеоператором на местной телестудии. Учил язык, старался разговаривать с местными немцами, учился их понимать. Мы как-то гуляли с ним ночью. Подошли к уличному переходу. Горел красный свет. Улица была абсолютно пустынной. Генка меня попридержал: — Видишь, красный! Мы подождали, пока на светофоре загорится зелёный свет и только тогда перешли улицу. Генка во всём старался вести себя так, как того требовали законы страны, в которую он приехал жить. И… по десятку раз на дню бегал к почтовому ящику, ждал писем от друзей из Союза. В выходные просто садился напротив почтового ящика и ждал почтальона. Генка много хорошего рассказывал о Германии. Вечером, когда у него заканчивалась работа, мы с ним шли к старинному собору. В Германии и вечером, и ночью на улицах светло, как днём. Генка брал пузырёк водки. Небольшой, плоский, он легко умещался в кармане. И мы с ним садились на лавочку напротив собора. И Генка рассказывал о своей новой жизни. Чужое государство помогало ему подыскивать работу. Платило пособие на детей. Выделялись всякие льготные билеты на посещение театра, бассейна. И даже меня Генка несколько раз сводил в бассейн, показав на входе какую-то карточку. Как относятся местные немцы к приезжим? Нет, не танцуют от радости. Но и не «мочат» их в тёмных переулках, не проверяют на каждом шагу регистрацию. В том же, «льготном» бассейне вышла у нас небольшая ссора с мужчиной, лет пятидесяти, которому не понравилось, что мы громко говорим, и что от нас через всю длину зала несёт пивом. Генка услышал в его речи несколько обидных слов, которые выражали недвусмысленное отношение к приезжим и русским, в частности. Генка завёлся, стал возражать. Вместе друг на друга покричали. Искупались. По разу сходили в сауну. Перед уходом сердитый немец к нам подошёл и сказал: — Ведь мы просто спорили, правда? Вы на меня не обиделись? Мы пожали друг другу руки. Генка знакомил меня с новыми своими друзьями. Странные это были встречи. — Здесь нужно забыть, кем ты был раньше, — говорил Генкин друг, Семён, уже взрослый, интеллигентного вида. — Ты здесь никто. Нужно всё начинать «с нуля». Образование, профессия, звание — ничего это не имеет значения. Нужно учить всё заново. Легче всего детям. А, если тебе за сорок?.. У Семёна был какой-то грустный, погасший, взгляд. Однажды Генка пришёл с работы и сказал: — А, давай съездим в Голландию! От границы с Голландией Генка жил невдалеке, решил показать мне другие страны. У них там это просто. На границе обыкновенный дорожный знак: Голландия. И — всё. Ни шлагбаума, ни полиции. По ту сторону знака — ДРУГАЯ СТРАНА! И никто не боится, что проникнет к ним шпион. Не останавливает машину, чтобы на предмет терроризма проверить багажник, похлопать по карманам мужчин-пассажиров, а женщин — по бёдрам. Это у них там, в Ойропе, человек человеку друг. А у нас — враг. Потому что у нас в стране мы выстроили капитализм таким, каким сами себе описывали его в советских учебниках… У Генки я гостил две недели. В Кёльне он сажал меня на самолёт. Я боялся, что будет перевес в моей «ручной клади». А Генка сказал: — Не беспокойся, это же Германия! Часть содержимого моей сумки мы оставили в машине. Остальную часть понесли на регистрацию. — Они тут всему верят и никогда не перепроверяют, — сказал Генка. Мы вернулись в машину, опять уложили в неё мои сокровища. Перед тем, как окончательно распрощаться, Генка вынул свой паспорт: — Смотри… Я заглянул. Генкино фото и фамилия — Штикельмайер. — Сделал так, чтобы моим детям тут было легче, — сказал Генка. Генка ещё слегка подёргался, пытался устанавливать со своей родиной контакты. Приезжал в Актюбинск, привозил для местных телекомпаний видеосюжеты о жизни казахстанских немцев в Германии, пробовал продавать подержанные машины. Но бизнес ему традиционно не удавался, а родина не понимала, чего он продолжает стучаться в её, уже давно закрытые для него, двери. Я получал от Генки письма. Они приходили всё реже и реже. Ему, как отцу многодетного семейства, на льготных условиях продали трёхэтажный дом. А дети вырастали, получали образование, специальность, работу. Недавно дочь Наташа вышла замуж за очень симпатичного парня. А письма постепенно так и сошли на нет. От времени на отношения людей приходит усталость, они теряют свои краски, бледнеют. Но и через пять и через двадцать лет, я знаю, что в Германии живёт мой хороший друг, который помнит обо мне и, конечно, если я попадусь к нему на глаза, он всегда будет очень рад меня видеть. И это — Генка Штикельмайер. Наверное, уже — Ганс…

Задушить суслика…

Геноцид армян… Был или не был? — решают политики. Но были в живых полтора миллиона армян, а потом их не стало. Назови это, как хочешь. Геноцид. Менеджмент. Акция против «понаехали тут», — патриотизм, то есть.

Я о другом.

Ведь этих сотен тысяч людей кто-то убивал. Это сколько же было убийц?

Ни войны на дворе, ни какой угрозы.

Мирное время.

И вот в это мирное время правительство страны отдаёт распоряжение, и находятся тысячи верноподданных, которые бросаются убивать мирных людей по признаку национальной непринадлежности.

Они, эти верноподданные, после убийств приходят домой, в свои семьи. Моют руки, садятся за стол. Кушают. Играют с детьми. Смеются…

Был ли геноцид в России?

Чтобы научить людей убивать друг друга, была гражданская война. Мировая не в счёт. Я про «друг» — «друга». Брат — брата. Сын — отца. Сосед — соседа.

После этих убийств — расправы, поставленные на конвейер. Ещё до Освенцима и Бухенвальда с его колокольным звоном.

Звона русских колоколен не слышал, не услышал никто. Посшибали колокольни вместе с маковками церквей.

Но я опять не об этом.

Я — об исполнителях.

Это какой штат подонков нужно иметь, чтобы через пытки прогнать в лагеря миллионы человек? Людей, которых государство превратило в профессиональных подонков?

Палачи, охранники, надзиратели, провокаторы. «Сосед доносил на соседа» — это из «Семнадцати мгновений весны». Но это про нас. Про нашу страну.

Их, исполнителей, сколько их было? Их кто-нибудь считал?..

Скорее — это весь корпус ЧК — НКВД — КГБ. Всякие «внутренние войска». Плюс нештатные доносчики, осведомители.

Те, которые попадали за колючую проволоку, почти все давно поумирали. Их уничтожали семьями. Чтобы некому было помнить.

А семьи тех, кто пытал и расстреливал, остались.

Они содержались в специальных условиях. Их выращивали и размножали.

Спецпайки. Спец — дома отдыха. Спец — больницы.

Убийцам и негодяям — высокие оклады и персональные пенсии.

Это они, это их потомки дожили до наших дней.

Это они с трепетом произносят имя Вождя всех времён и народов. И это в их кабинетах, в кабинетах их детей портреты кровавого Феликса Эдмундовича.

Поэтому и день рождения Гитлера у нас в стране уже почти, как национальный праздник.

За последние годы, хоть один раз прошла ли эта дата незамеченной для наших СМИ?

Вспоминают ли где-нибудь в Аргентине про день рождения Гитлера?..

Я снова в прошлое.

Сотни тысяч людей были заняты в убийственно-пыточном промысле.

Ведь убийцами не рождаются.

Где их набирали? Как учили?

Видимо, были какие-то аморальные курсы, где с утра до вечера вдалбливали: «убий», «предай», «забери жену, имущество ближнего»?..

Что в голове у человека, который из года в год, каждый день, ходил на работу, чтобы там кому-нибудь ломать кости, отбивать внутренности, крыть матом? Потом от этого устаёшь и нужно просто передохнуть…

У этого человека семья. Дети. По выходным они посещали кинотеатры, выезжали на природу. Эти, которые в рабочие дни били сапогами в живот арестованным, они, наверное, тоже влюблялись и своим женщинам говорили разные романтические слова…

Они дружили семьями.

О чём они говорили?

Обсуждали ли при детях тайны профессионального мастерства? Как задавать вопросы арестованному, чтобы кровью не забрызгать себе лицо? Или — о работе — ни слова?..

Вот есть участники Великой Отечественной войны. Старенькие, в орденах и медалях.

И есть эти. Которые просто пытали и убивали.

Убийцы заградотряда, карьеристы СМЕРША.

И они тоже — в медалях и орденах.

Как их отличить? Героя Советского Союза Серёжку Фомина от Того-Который-Не-Стрелял?

Кого сейчас осталось больше?

Если ветераны пишут в редакции возмущённые письма о том, что нельзя говорить о битве под Ржевом, то на каком фронте воевали эти ветераны, в какой войне участвовали?

Я всё отвлекаюсь от темы.

Как становятся убийцами? Скотами?..

Где эта кузница кадров? Кто кузнец?

Я учился в сельской школе.

И учителя объясняли нам на уроках, что суслики — вредители полей.

И их нужно уничтожать.

Я был отличником, всё, что мне говорили учителя, воспринимал на веру. Если учитель говорил, что суслика нужно уничтожать — значит нужно.

Степь была рядом. А в ней полно этих самых вредителей-сусликов.

Самый простой способ поимки суслика — это вылить его из норки водой. В степи — где найдёшь воду? Только если за вами будут возить на тракторе бочку с водой.

Кто будет ездить за мной на тракторе? Это уже на совхозном поле, где бригадир, учётчик. Там выливают сусликов и по количеству хвостиков начисляют денежное вознаграждение.

А если — просто в степи? И ты пионер и знаешь, что суслик, где он не пробежит — вредитель наших полей?

Я же был отличником, я мог подойти к проблеме творчески.

Я собирал фотоплёнки. Они были на нитрооснове и вспыхивали и горели, как сейчас китайская пиротехника.

Из плёнок делал «дымовушки». Такие, которыми наши чекисты выкуривали кулаков из погребов.

Ну и — «дымовушку» поджигал, бросал в норку. Суслик, еле живой, выползал.

Остальное было уже делом пионерской техники.

Уничтожал я сусликов не ради хвостиков, не ради пресловутого денежного вознаграждения. Но — ради идеи. Я, как пионер, как отличник, вредителей должен был уничтожать. Этого хотели, этому меня учили учителя и Родина.

Однажды ехал я по просёлку на велосипеде и вдруг остановился. Прямо у дороги суслик взялся выкапывать себе новую норку. Я стою с велосипедом. Суслик замер у своей мелкой ямки. Думает — может, если он не будет двигаться, то я его не замечу. И пройду мимо. А я его заметил. Я стоял. Суслик, выгнувшись, сидел. Мы смотрели друг другу в глаза.

Суслик — вредитель полей. Его нужно уничтожать. И пионер Саша встретился с этим вредителем лицом к лицу.

Пионер Саша бросил велосипед и упал на суслика. Не ушёл, гад, попался.

Я схватил его крепко руками. Боялся — может оцарапать, укусить. Не знал, правда, как поступить. Одно дело — догонять и стукнуть. Убить, так сказать, при попытке к бегству. Другое — лишить жизни вот просто так, когда суслик этот, хоть и вредитель, но у тебя в руках…

Я решил отвезти суслика учительнице Нине Николаевне. Она всё знает. Может, она подскажет, как правильно убивать в таких случаях сусликов. Может, сама и убьёт.

Я крепко зажал суслика в левой руке, сел на велосипед и поехал в школу.

Когда я с велосипеда слез, суслик был уже мёртвый. Я сильно его сжимал, когда ехал. Я боялся, что он меня оцарапает, или укусит. Или убежит…

Я до сих пор помню этого суслика.

Я больше не выливал водой вредителей сельхозугодий и не выкуривал их «дымовушками».

Уже много, много, много лет прошло. Я помню этого суслика. Как он смотрел на меня, вжавшись в мелкую ямку своего будущего домика. Как он думал, что, может, я его не замечу, подниму свой велосипед и поеду дальше…

Я так думаю, что школа может многое.

Школа, будучи последовательным проводником идей государства, может вылепить из учеников любых уродов.

То, чего не успела школа, доделывают газеты и радио.

Над ними — государство-педагог.

Это его кузница кадров.

Государство в любой момент может из обыкновенных людей сделать столько негодяев, сколько ему нужно для претворения в жизнь любой, самой сумасбродной, идеи.

Вожди и правительства всегда были для России кем-то вроде учителей в большой школе.

Народ, отличающийся от других высокой духовностью и своим особым путём, им безоговорочно верил.

У нас очень легко внушаемое население.

Но, вот, случается иногда такая достоевщина. Стопроцентной внушаемости, всё-таки нет. На какой-то момент можно сбить всех в стадо и заставить исполнять какую-нибудь великую идею. Уничтожать сусликов, людей, воробьёв.

Но остаются уже в этом бизнесе те, у кого призвание.

Кто и без всякой направляющей руки вождя и партии любил мучить кошек.

Раскольников старушку убил.

Но потом долго сам себя мыслями изводил. Каялся.

Я задушил суслика. Переживаю до сих пор.

Порода людей, которую вывели для строительства прекрасного будущего, не страдала комплексами.

И на слезу ребёнка, слёзы миллионов детей, им было, мягко говоря, наплевать.

Те, кто задумывался, кто сомневался, отсеялись естественным образом.

Кто спился, кто — наложил на себя руки, а кого вышвырнули, растворили в общей массе «врагов народа».

Но это — в прошлом.

Когда я сегодня, сейчас из маленькой своей деревушки попадаю в город, я не могу побороть в себе беспокойства.

Любой встречный милиционер может остановить меня, потребовать регистрацию.

Может порвать мои документы и отвести в отделение, где я малодушно признаюсь во многих тяжких преступлениях.

Мнительность?

Генетическая память?

Я иду по улицам города и озираюсь по сторонам.

При виде милиционера я втягиваю голову в плечи, прячу взгляд.

Может, не заметит, не остановит, пройдёт мимо?..

Я — суслик?..

Уравнять в правах…

«ВСПОМНИМ ВСЕХ ПОИМЁННО!..»

Так говорят с надрывом дикторы телевидения и радио в День Победы. Но — всех ли? А, может, ну его! Давайте всё забудем, чего там прошлое ворошить!.. Правда, кощунственно? В День Победы вспоминают всех, кто воевал, кто на войне погиб. Чествуют оставшихся в живых. Славят военачальников, которые ко дню рождения генералиссимуса штурмовали города, заваливая подступы трупами советских солдат. Нет, не ради жизни на земле. Ради славы. Ради довольной ухмылки усатого монстра. Но есть ещё сотни тысяч, миллионы погибших и замученных в советских концлагерях. К примеру, те же герои войны, которых из плена, а иногда и прямо с передовой отправляли на лесоповал. У них нет своего праздника. Для них не устраивают парада и радиотеледикторы не говорят о них со слезой в голосе проникновенные слова. Миллионы загубленных жизней, исковерканных судеб. Жёны изменников Родины. Погибшие. Насилуемые вертухаями. Сами изменники — писатели, инженеры, артисты, рабочие, крестьяне — невинные граждане великой, высокодуховной России. Туда, в лагеря, попадали лучшие. Почему они не герои? Почему у этих миллионов нет своего Мамаева кургана, на котором стоял бы Родина-отец? Про них говорят: — Чего ворошить прошлое, давайте забудем! И ещё говорят: — Время было такое!.. Когда я слышу такое, я думаю: неужели после всех великих чисток в России остались только потомки чекистов, охранников и надзирателей? Спорят: как преподавать историю детям? Рассказывать правду, или растить патриотов? Тогда патриот — это, простите, кто? Кого из наших детей хотят вырастить?.. А, может, не нужно их делить? Тех, для которых 9 мая гремят салюты и бряцают оружием и тех, про которых нам советуют забыть? Давайте уж выберем что-то одно — или всех забудем. Всех, поимённо.

Тарковский

Слава Усимбеков работал художником в кинотеатре «Казахстан», в центре Актюбинска. Мы подружились на почве страстного, болезненного увлечения книгами. Слава был художником, но работал в жанре специфическом: рисовал для кинотеатра афиши. Слава первым прочитывал всякие журналы о кино, сообщал самые свежие новости. Новость о фильме Тарковского «Зеркало» размещалась в тощем журнальчике. Содержание выглядело примерно таким: фильм о воспоминаниях мальчика-подростка. У будущего лауреата международных премий была какая-то, самая последняя, категория. А вскоре пришла копия «Зеркала». Фильма, о котором уже заранее сложилось мнение, что он про какого-то мальчика и «некассовый». Поэтому в план проката его поставили по одному разу в кинотеатры города, и, кто мог — тот вообще благоразумно отказался. И — какой ему там «прайм тайм» — в самое неудобное, «мёртвое» время — где-то около полудня. Ну, — «про подростка» — детский, значит. В тот день у меня болела голова. Но отложить просмотр «на потом» возможности не было. Не скажу, что от сеанса пришёл в восторг. Произошла «загрузка». Фильм со всеми его кадрами событий на Даманском, типографии, ветром в лесной чаще, стихами и запахами просто ушёл незаметно куда-то в подсознание. Есть произведения искусства, которые от Бога. Мы называем их классикой. В них заложено что-то такое, вроде двадцать пятого кадра, звука на неслышимой нами частоте. То, что воздействует на глубины нашего подсознания, сразу на душу, потому что она где-то там. И они вписываются, входят в нас навсегда, потом корректируя наши поступки, наше отношение к миру. А внешне это не заметно. Посмотрел «Затмение» Антониони, поскучал, ушёл. А запись произошла. Что-то щёлкнуло внутри сознания. Оно переступило на ступеньку выше. Хотя внешне ни вы сами, ни из окружающих никто в вас этого не заметил. И такие фильмы даже не обязательно смотреть во второй, третий раз: они уже записаны внутри. Вы уже всё запомнили… Но «Зеркало» я успел посмотреть ещё раз. Его через несколько дней показали ещё раз в другом кинотеатре. Потом были и «Ностальгия» и «Жертвоприношение». Потрясающая сцена Янковского в сухом бассейне со свечой. В «Жертвоприношении» Эрланд Йозефсон — Александр — приносит в жертву самое дорогое и… спасает мир. Не супермен, не сверхоружие спасает мир, а обыкновенная, бесплотная Мысль, Слово… И снова об Андрее. Чтобы стать святым, наверное, обязательно нужно быть мучеником? Другого пути не бывает?..

Угрюмомордия

Вот в России есть такая страна — Угрюмомордия. Там ходят угрюмоморды. Обыкновенных шуток не понимают. Сами никогда не улыбаются. Только среди своих. У них шутки свои, особенные. В большинстве угрюмоморды интегрированы во властные, чиновные структуры. Они тупые, жадные, жестокосердные. Они могут быть умными, но они — тупые. Им довольно кучеряво живётся. Они чаще других россиян имеют возможность выезжать за границу. На всех знаменитых курортах отдыхают в первую очередь и в большинстве — российские угрюмоморды. Поэтому и сложилось за границами России представление о россиянах, будто они такие все: хмурые, подозрительные. Ещё и — наглые… Угрюмоморды не любят писателей-сатириков, всяких, там, шендеровичей, жванецких, губерманов. Они не всё понимают, о чём эти писатели говорят, но думают, что это про них. В чём-то они, возможно, и правы…

ПОСТ ПОНЕДЕЛЬНИКА

Я против наркомании. Я — за алкоголизм. Многочисленные наблюдения окружающего нас мира обнаруживают неоспоримую закономерность: человек пьющий — добрый. Пьющий токарь, слесарь — как правило — мастер золотые руки. За бутылку не то, что блоху, даже саму нану он вручную, по своей технологии, без всяких мелкоскопов, подкуёт. Пьющий баянист — душа общества. Недавно Шаинский с Энтиным на всю страну признались, что частенько прикладывались к рюмашке. И — вот она, разгадка — откуда они есть и потом пошли гениальные произведения наших кумиров! Толпы любителей искусства посещают музейные залы, в которых картины алкоголиков. Наркоман картины не создаст. В компании ему интересно только с самим с собой. Укололся и забылся. Ему никто не нужен. И он не нужен никому. А пьяница нужен всем. Миллионы женщин России, аж трусятся, при виде задрипанного, зачуханного, пьянчужки. В каждом из них они чувствуют своё нелёгкое женское счастье и, как очарованные звуками волшебной флейты, как под гипнозом, идут вереницами на запах перегара. Потому что — чувствуют они — там человек добрый. Талантливый. Который, конечно, из-за этого несчастный. И его никто не понимает. А, вот, если ему протянуть руку помощи, понять, помыть, дать опохмелиться!.. Ехал я на-днях в Актюбинск. Трасса Орск — Актюбинск. Дорога наипоганейшая. Больше шестидесяти разгоняться нельзя. И нужно всё время следить, чтобы на какой-нибудь ямке колесо не зацепилось, не оторвалось… Радио в этих местах не ловит. Рядом сидит жена, решил ей настроение поднять, запел песню про ямщика. А она, вместо восхищения моим вокалом, говорит: — Что-то ты мне своего папу напоминаешь!.. Ну, что, значит, неспроста это я песни пою, а потому что у меня настроение. А настроение у меня потому, что у Павлика нашего день рождения, и будет ему пятьдесят пять лет. И ещё через три часа мы приедем к праздничному столу в Актюбинск, а у меня от этого предвкушение. А мой папа, всегда, когда у него было предвкушение, радовал окружающих шутками, песнями, а маму ещё и повышенным влечением к труду. Иногда было даже трудно определиться, что оказывалось первее — курица, или яйцо — то ли папа усиленно полол грядки, чтобы в обед возникла на столе призовая рюмочка на сто пятьдесят граммов, то ли рюмочка уже была заложена в программу обеда, и он в огороде всё полол и копал просто от большого душевного подъёма. Но, тут, хоть так всё переверни, хоть этак — присутствие алкоголя в отношениях моих родителей создавало определённую интригу, где и завязка, и кульминация. Ну, необходимые во всякой супружеской жизни, волны счастья. Я не буду тут биться головой об стену и говорить, что — нет, не права моя жена. Что песни я в машине пел просто так, от солнечной погоды и от красивых пейзажей за окном. Не исключаю, что некая связь, возможно, и была. Такая, как слабая осенняя паутинка на праздной борозде. Сверкающая на солнце. Которую можно бы и не заметить. И не придать значения. Вот, что нас, мужчин, иногда выпивающих, обижает — так это то, что всю нашу жизнь любой наш порыв, самый, бывает, возвышенный, благородный, близким тебе человеком обязательно истолковывается, как производное от примитивного ожидания застолья. Чуть что, и: — Это ты потому… И — хуже того, ещё унизительней: уже считая, что все мы уже изучены ими, нашими женщинами, от ногтей на ногах до волос на голове, они уже иногда так, снисходительно предлагают: — Прибей, — мол, — полочку, налью рюмочку… Это означает, что женщиной уже зафиксирована ваша прямая зависимость от тех нескольких капель алкоголя, с помощью которых она уже пытается вами управлять. И она знает, что и всё ваше хорошее настроение, и все песни — они оттуда — от предвкушения, от ожидания. У собаки Павлова при включении лампочки сразу слюна. А вот мы, мужчины, существа высокоорганизованные. У нас перед слюной ещё неясный трепет ожиданья, какой-то период приподнятого настроения, радости, эйфории. Ну, и — ладно. Пусть женщины думают о нас, истолковывают наше поведение, как хотят. У нас на них за это своя точка зрения. Но я вернусь опять к тому, с чего начал. Я — против наркомании. Она тупо, бездумно загоняет в могилу всех подряд. И нету у наркомании ни трогательных историй о взаимоотношениях полов, ни смешных историй, которые — тут, как ни крути, и близки всем и всем понятны. Я — за алкоголизм. Чтобы пить всю жизнь и от этого поднималось настроение, чтобы вокруг собирались друзья. Чтобы пить хорошие вина, узнавать по запаху хороший коньяк. Я — за пьянство, как у Энтина, у Шаинского. Хочу, как и они, прожить долгую, красивую, жизнь. Но почему-то государство, в котором я живу — против. Оно не даёт своему населению, в основном, пьющему, продукта качественного. И этому, в основном, пьющему, населению, вливаются в глотки суррогаты, всякая ядовитая дрянь. Этому населению не дают выйти из гибельного пике. Ничего не сделаешь запретами. И вряд ли поможет «Абрау-Дюрсо», если его расставить ящиками в каждой деревне. Люди отучились петь песни перед застольями, красиво, полноценно работать. Они просто пьют. Случайные попутчицы в поезде рассказывали однажды про русскую глубинку. Где вся деревня спилась. И покойников уже хоронили в целлофановых мешках. Потому что на гробы денег не было. Но какие-то копейки ещё всегда находились на самогон… И это происходит сегодня. Сейчас. Я, наверное, тут как-то неправильно написал. Взялся шутить, а вышло что-то совсем наоборот. В тот день мы доехали до Актюбинска. У Павлика на столе стояли бутылки с молдавским вином. Конечно, пили. Может быть, даже, получилось лишнего. Но вечер получился прекрасным. Алкоголизм? Да, нет же, конечно! Ничем он не лучше наркомании. Это болезнь. Страшная. Почти не излечимая. И во многом — это болезнь нашего государства. А я… Я надеюсь сохранить себя в тех рамках, в которых проживает уважаемый мной Шаинский. Хотя супруга и считает, что мой случай уже достаточно запущен…

Где ещё продают родину?

«Тот, кто носит „Адидаст“, скоро Родину продаст». (Народ). У меня сложилось впечатление, что Родину у нас стали продавать аккурат с 17-го года. До этого ленины, тургеневы и прочие россияне свободно границу страны пересекали, за границей жили. Случалось, даже и оставались там до самой смерти, но бдительная российская общественность как-то никак не фиксировала за ними факт купли-продажи Родины. То, что Родина — понятие, которое можно конвертировать в какие-то иноземные ценности, пришло к нам вместе с перспективами построения в отдельно нашей взятой стране самого счастливого общества. Естественно, если вдруг так повезло, если загородились колючей проволокой и построили себе рай, то почему его потом, драгоценность такую, не продать? Вот живут где-нибудь аборигены в Танзании, Намибии, Мали — но не всегда чувствуют себя там уютно. И — бегут в Европу. Из Туркмении бегут. Из Турции. Но — то ли информации об этом не дают ходу, но нет нигде сообщений о том, что, к примеру, десять албанцев продали Родину и переехали жить в Германию. Или — мексиканцы. Продают Родину — и бегом в Штаты. Можно предположить, что они там свою Родину не продают, а оставляют так, даром. И только у нас Родину ценят по-настоящему. Продают, а уже потом переезжают. Хотя, больше всё-таки известна такая практика: уехал человек в другую страну жить, а про него говорят, что Родину свою, Россию, он продал. Правда, случаев, чтобы этому человеку потом за проданную Родину деньги за границу приходили, не известно. Знакомые немцы уезжали из Казахстана в Германию. Так они даже вещи свои, мебель, квартиру — всё так оставили. Но их, хоть по за глаза и называли фашистами, а всё равно считали, что Родина у них — Советский Союз. Который они, конечно же, продают, уезжая на этот безжалостный Запад. Конечно — зачем им шкафы и шубы на искусственном меху, если они целую Родину продали? Обычно за продажу Родины у нас в России очень осуждают. Странно, почему? Ведь у нас всё лучше, чем где-либо. И недра. И дали самые дальние. И Ломоносов. И Дарвин. И самая духовная духовность. И радоваться бы нужно, что тому, кто остаётся — ещё больше достанется. Но истинные патриоты переживают. Это они от тревоги за судьбу ближних всё кричат и кричат тем, кто уезжает, с самого 17-го года: — Гады! Родину продаёте!.. А, всё-таки, есть ли на земле ещё какое-нибудь государство, где Родину продают?.. Или — только у нас?..

Жанры жизни

Смотришь кино: а там жанр фэнтэзи, либо — детектив, либо — мелодрама. Наши профессии — это жанр, который мы выбираем себе для жизни. В каком нам придётся жить. Так, милиционер живёт всё время среди фени, убийств, краж, бандитских разборок. У него каждый день перед глазами бичи, проститутки, мошенники. Он и сам становится частью этой среды. Это его среда. Потому он её когда-то и выбрал. И жизнь у него проходит в жанре детектива. А вот патологоанатом… Ведь мог бы он стать, к примеру, детским врачом, гинекологом. Ну, на худой конец, отоларингологом. Так, нет же — он берёт из всего медицинского арсенала наиболее понравившийся ему предмет — нож — и идёт кромсать трупы. Или — вот этот — который любит, чтобы у него в кабинете на диванчике лежал пациент и рассказывал про свою жизнь. Психоаналитик. Такое может выдержать не каждый. Нормальный человек, после того, как ему кто-то по-дружески рассказывает о своих проблемах, уже через полчаса чувствует себя опустошённым. А, через час, может отойти в сторону и тихо удавиться. Психоаналитик выслушивает человеческое нытьё на протяжении всего рабочего дня… Вот я ещё думал — те, кто снимает порнофильмы… Они, понятно — они себе в жизни выбрали такой жанр… Но патологоанатом не приходит домой и не режет там на части ещё что-то дополнительно. Милиционер после работы не пристёгивает жену к батарее наручниками и не выпытывает у неё имена сообщников. Дом — он для того, чтобы, отключившись от всех наших рабочих жанров, поиграть в примитивненькую мелодраму: — Почему ужин не приготовила? — Ты где, паразит, до самой ночи шлялся? — Как покакал сегодня наш малыш?.. А как себя ведут герои порнофильмов? У него на губах и кругом к вечеру мозоли. Руки весь день женщин трогали. Отпахал восемь часов — а в дверях встречает после работы супруга в лёгком халатике: — Я тебе пирожков напекла и уже три раза в душик сбегала!.. Тут недолго и на другой жанр переключиться — убить её, что ли?.. Но — живут как-то!..

233 градуса по Цельсию

Старые люди пересказывают истории своей жизни так, будто записаны они у них на кольцо. Они повторяют их своим детям и внукам изо дня в день, от встречи к встрече. Мария Георгиевна Дерменжи моя тёща. Ей восемьдесят шесть лет. Когда мы приезжаем к ней в гости, она начинает вспоминать молодые свои годы. И всегда — одно и то же… До сорокового года жила она с семьёй в Молдавии. Потом — депортация. Мария Георгиевна рассказывает, как вошли к ним в дом красноармейцы. Как разделили семью. Мужчин отдельно, женщин с детьми — отдельно. Пообещали, что все встретятся на том месте, куда их всех сейчас отправят. Вещей брать с собой не нужно. Там у вас всё будет. У них была большая, дружная, семья. Трудились все с малолетства от зари до зари. Брат Федя к пяти годам уже управлялся с быками. Выращивали овощи, фрукты. Делали вино. Свой дом, хозяйство. С приходом советских оккупантов ничего этого не стало. В телячьих вагонах маму Марфу Хаджи-огло с тремя детьми вывезли в Казахстан, в Актюбинскую область. Спустя годы, она узнала о судьбе своего мужа Павла. От односельчанина Михаила, которого из лагеря отпустили домой умирать. Михаил весь распух. Так, что жена его не узнала. Она так и не подошла к нему. Михаил рассказывал, как держали их в холодной церкви. Где не кормили, стреляли, если кто пытался прорваться к выходу. Кто-то не выдерживал — взбирался наверх, на колокольню и кидался вниз. Павел умер от малярии. Мария Георгиевна рассказывает о селе Богословка, где сосланные «враги народа» вымирали семьями от голода и холода. О детском доме, где им, детям, удалось устроиться на работу. Зимой по ночам из детского дома вывозили на телеге раздетые детские трупики. Раздетыми — потому что одежда нужна была тем, кто остался в живых. Ночью — чтобы не видели, что в детскую братскую могилу везут раздетых детей. Так было нельзя. Возили на быках. Управлял быками брат Федя. Для умерших детей была выкопана яма. Мария Георгиевна обводит глазами большую комнату, в которой мы сидим — вот такая, как эта комната… Тогда был тиф. Дети умирали деятками… А ещё Мария Георгиевна вспоминает, как с подругой они из детского дома ходили пешком в Актюбинск. Сбоку дороги — гора замёрзших трупов. На вершине — мёрзлый, стоячий. Как ёлка. Установил какой-то озорник из ВОХРы. Подруга говорила: — Давай подойдём, может, там твой отец… Но к трупам не подпускали: вокруг стояло воинское оцепление. А ещё подруга Марии Георгиевны разгружала на станции вагоны. Тоже — трупы. Замерзшие, потому что зима. А они одеты были легко, видимо, из тёплых мест. Многие умерли, крепко обнявшись — старались согреться… Трупы нужно было разъединять, раздевать… И были ещё годы в Растсовхозе, под Актюбинском. Где от голода уже никто не умирал. Где семья Ажогловых (Хаджи-огло) выполняла по две-три нормы. За перевыполнение полагалась премия, но ссыльным её не давали, потому что они — «враги народа». Вообще то, о чём я сейчас пересказываю, у нас в стране уже воспринимается, как общее место. Равнодушно. Ну, было. Ну, миллионы. Было такое время. Собралась там же, у Марии Георгиевны, родня, среди которой тот самый брат Федя с супругой. А у супруги когда-то отца-священника чекисты замордовали. И вот сидит эта женщина, Елизавета Николаевна, и говорит: «Люблю Сталина! А — прав был Сталин! Сейчас бы Сталина!»

Другая семья. Там брат Марии Георгиевны, Константин. И сидит рядом его супруга и тоже — за Сталина. У них родных и близких Сталин перестрелял и пересажал, а они ему — Аллилуйя! Кажется, Владимир Ленин говорил, что для счастья десяти миллионов людей можно уничтожить сто. Я могу в цифрах и пропорциях ошибиться. Владимир Ленин ничего не говорил о том, что эти оставшиеся десять миллионов будут уроды. Нравственные калеки. Это — как раз те, кто предавал, кто пытал, кто расстреливал, кто давал указания. Кто — во имя выдуманной Великой Идеи не жалел ни отца своего, ни мать, ни сестёр, ни братьев. Откажись от отца! — отказывались… Это для них, для таких создавался будущий Город Солнца. Не всё удалось довести до конца. Но общество разделили на «своих» и «чужих». И Сталин с Лениным — здесь, рядом, среди нас, внутри нас. Старый Андрей Зель, ещё в конце семидесятых, бормотал как-то, сидя у окошка в своей спальне:

— Пока Его не уберут — ничего не изменится!..

— Чего, папа? — переспросила дочь Лида. — Кого уберут? Откуда?

— Из Мавзолея!..

Тогда Лиде Зель, отличнице, выпускнице Актюбинского пединститута, слова отца показались кощунством. У неё было правильное, советское, воспитание. Родители ничего не рассказывали ей ни о лагерях, ни о ссылках, через которые прошла их молодость. Сейчас Лида в Германии. А у нас, в России, и, правда — ничего не изменилось. Потому что ОН — до сих пор в Мавзолее. А нам с трибуны новый национальный лидер кричит: «Мы победили!..». Общество поделено на «своих» и «чужих». У него «свои» победили. А «чужие», сволочи, остались. Лидер пьёт шампанское у портрета Дзержинского. Лидер крестится в церкви, построенной на месте храма, взорванного ведомством Дзержинского. Одно другому никак не противоречит. И кажется мне, что — вот есть у наших всех самозваных лидеров убеждение, что с Господом, как и у них с народом, не существует обратной связи. Делай на земле, что хочешь, потом пошёл в церковь, свечку поставил, перекрестился — и всё путём. Так же и с народом. Поговорили с подставными рабочими и колхозниками через телевизор, получили расписанные по сценарию восторги и аплодисменты — и опять всё замечательно. Будто и верят они в Господа Бога нашего, но вот в чудо не верят. Не верят, что, когда будут в храме лбом стучаться об пол, креститься — земля может вдруг разверзнуться под ногами. Не будет этого. Даже, если храм Христа Спасителя ещё три раза взорвать. Будет другое. Страшное. Только, когда, какое — не знает никто… В своём знаменитом романе «451 градус по Фаренгейту» Брэдбери писал о том, как люди спасали от огня самое ценное — книги. Пересказывали. Запоминали. Один был собранием сочинений Джека Лондона, другой — Шекспира. Книги сжигали. 451 градус — и нет листка бумаги, целого тома. Книги старались сохранить в человеческой памяти. У нас в стране другая температурная шкала. И книги у нас горят при температуре 233 градуса по Цельсию. И — время от времени их жгут. Это уже такая традиция борьбы с инакомыслием. Но есть у нас в стране ещё сотни тысяч книг, которые ещё не написаны. И которые никому не удастся сжечь. Это — книги воспоминаний, которые остались, сохранились в памяти людей. Мария Георгиевна Дерменжи — это Книга Воспоминаний о депортации молдаван. Андрей Зель — о лагерях с российскими немцами. И они, наши старики, снова и снова твердят нам, как на кольцо записанные, свои воспоминания. Расстрелы, пытки, унижения, голод. Тысячи документов о преступлениях советского режима были уничтожены. Но наши старики пересказывают нам свои книги. И мы передадим эти знания своим детям, внукам. Они — своим. Тысячи людей-книг выехали из страны, распространяя о ней по миру жуткую славу. Ничего не проходит бесследно. Ничего нельзя скрыть. Горит бумага, 233 градуса, но нельзя до конца выжечь у людей память. Можно с утра до вечера по телевизору забывать нашу историю, но у меня в голове осталась книга, переданная моим расстреляным дедом. И тут со мной ничего не сделает никакой телевизор. Наверное, я «чужой». Потому что отовсюду слышу — «время было такое!». И я представляю себе этих людей. Что — вот, говорят им — нужно вашего отца расстрелять просто так, потому что такое время, — и они — согласны. Им говорят — откажитесь от матери! Они — с дорогой душой. И — никаких угрызений. Никаких переживаний, что что-то неправильно.

— Правильно всё было! — говорит Елизавета Николаевна, дочь замученного священника. — Люблю Сталина!

Снова и снова она предаёт своего отца. Это что же нужно было сделать такое с людьми!.. Друг рассказывал историю, связанную со смертью Вождя Всех Времён и Народов. Когда весть об этом докатилась до одного из сибирских городов, то памятнику Сталина на главной площади навесил кто-то на руку ведро с дерьмом. И никто его не снимал. Когда умер Сталин, — рассказывает Мария Георгиевна, — многие плакали. А я не плакала… В книге, которую она передала своим детям, мне, эти строчки есть. Они не сгорят.

Content

Александръ Дунаенко
Есть ли жизнь на Марсе?

Васька

Есть ли жизнь на Марсе?

Дерьмо

Растение

Место под звёздами

Я — русский!

Задушить суслика…

Уравнять в правах…

Тарковский

Угрюмомордия

Где ещё продают родину?

Жанры жизни

233 градуса по Цельсию