Голявкин Виктор Владимирович

Избранные

Виктор Голявкин

ИЗБРАННЫЕ

Голявкин Виктор Владимирович — родился в Баку 31.08.1929 г., умер в Санкт-Петербурге 26.07.2001 г. В 1953 г. закончил Сталинобадское художественное училище, а в 1960 г. — институт живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е.Репина в Ленинграде.

В 1959 г. в издательстве «ДЕТГИЗ» вышла первая книга рассказов для детей с рисунками автора.

Член Союза писателей с 1961 г. Член Союза художников с 1973 г.

Много лет работал в области графики, книжной иллюстрации, участвовал в художественных выставках.

В.В.Голявкин — один из самых оригинальных русских писателей второй половины двадцатого века.

От редактора

В сборник избранных произведений Виктора Владимировича Голявкина включены самые первые авангардистские фрагменты прозы, никогда не выходившие в книгах; лирические, юмористические, гротесковые рассказы для взрослых, писавшиеся в течение всей жизни, в том числе в самые последние годы; раздел рассказов для детей, давно ставших хрестоматийными; также известная неустаревающая повесть о войне «Мой добрый папа».

«Голявкин — разный: любители классификаций могут найти в его творчестве признаки авангардизма, андеграунда, театра абсурда, даже постмодернизма… он пишет человеческую комедию…» — так писал о его творчестве Глеб Горышин, который всегда духовно поддерживал писателя.

Издание сборника предпринято к юбилею Петербурга и к семидесятилетию писателя, патриота города, светлой талантливой личностью которого в своем культурном арсенале петербуржцы могут гордиться.

АРФА И БОКС

(Роман)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛЮДЕ И НИКИТЕ

1

Словно что-то обрушилось на меня сверху, а если я все-таки шел вперед и руками размахивал, так только потому, что каким-то чудом на ногах еще держался. Я шел в атаку, да толку-то от этого никакого не было. Вот тогда-то я и подумал: скорей бы все кончилось…

Я не мог уже идти вперед, стоял на месте, посылая в пространство слабые прямые, чтобы он не подходил ко мне слишком близко. Но он все равно подходил слишком близко, иначе я не нахватался бы этих коротких косых в голову. Мои слабые прямые не могли его остановить. Я весь закрылся, ушел в глухую защиту и только хотел, чтобы это кончилось.

Но это все не кончалось.

Я так устал, что не мог уже отвечать ему. Весь согнулся, закрыл лицо руками, а живот локтями и так стоял — ждал, когда все это кончится. Он, наверное, здорово злился, что не может сбить меня, не может найти брешь между перчатками и моими локтями. И наверное, поэтому он ударил меня по затылку запрещенным ударом, и судья остановил его и сделал замечание. Тут-то я мог раскрыться и посмотреть на того парня за столом, что сидит рядом с главным судьей: не собирается ли он ударить в гонг. Когда он собирается ударить в гонг, он смотрит на часы, и рука поднята кверху, а в руке у него молоток. Стоит ему опустить руку — и все. Все это сразу кончится. Но он сидит за столом, на часы даже не смотрит, и руки его лежат на столе. Три минуты, всего три минуты… А до гонга, может быть, несколько секунд осталось…

Я хотел уйти нырком от противника, но нырок получился плохой, я ткнулся в его бок, и не хотелось больше двигаться. Я обхватил его руку и так стоял, уткнувшись в его бок головой, и ждал, когда все это кончится.

Я его все время обхватывал, другого выхода у меня не было. Судья кричал: «Брек!» — я должен был отпускать его, но я не отпускал, и тогда судья сам оттаскивал меня, и опять все сначала. Бой заканчивался отвратительно, посмотреть бы на меня со стороны!

Кричали и свистели. Шум стоял в ушах непрерывно.

…Первый раунд я начал с атаки, и он никак не мог сосредоточиться. Я и пошел на него сразу, вернее, кинулся, чтобы не давать ему сосредоточиться. Не нужно было этого делать. И тренер мне говорил не делать этого. Но я и слушать не хотел… Я был в себе уверен. На спине у меня мускулы ходят как сумасшедшие. И на ногах мускулы тоже ходят как сумасшедшие, а о руках и говорить нечего! Говорят, у чемпиона мира Карпантье была такая же спина в его лучшие годы. Я на свою спину всегда поглядываю в наше громадное зеркало, что стоит возле ринга в зале «Спартака». Развернусь этак вполоборота, руками подвигаю, а мышцы так и прыгают по всей спине как сумасшедшие… Секундировал мне Пашка Никонов, он мне что-то на ухо шептал в перерывах между раундами, а у меня очень отвлеченное внимание, то есть очень часто не слышу, что мне говорят, совсем о другом в это время думаю. После первого раунда, когда я в свой угол сел, тренер тоже ко мне подскочил, что-то мне объяснял, объяснял, а я его совсем не слушал. Мало ли что он там болтает, мне главное справа как следует попасть. И тренер знает: если я справа свой удар точно проведу, противник мой наверняка не встанет. На тренировке меня ребята часто просят: «Потише справа бей». И все-таки случайно иногда заденешь…

Прозвучал гонг, я встал, а тренер меня за плечо придержал и в самое ухо мне: «Ты понял?» Ну, я ему головой кивнул — мол, понял, а на самом деле я и не слышал, что он мне советовал.

Первый раунд я провел что надо. Весь первый раунд выиграл. Противник мой сидел напротив меня в противоположном углу ринга и смотрел на своего секунданта. Я видел, как он пожал плечами, что он растерян, да так оно и было, а секундант недоволен. Ему сам тренер секундировал, никому не доверял. Тренер, наверное, спросил его, почему он не может остановить меня, а он пожал плечами. Секундант тер ему виски, а тот мотал головой. Я ему все-таки попал справа в начале раунда, и он сразу сел, но тут же вскочил как ненормальный, как будто ничего и не было…

Во втором раунде я опять стал гонять его. Я все хотел еще раз попасть справа. И не мог. Потом мне показалось, что он замышляет что-то. А потом я устал. Вот отсюда-то и началось. Он, видимо, этого и ждал, когда я устану. Ему и тренер, видимо, советовал не торопиться. Только я понял поздно. Тогда он пошел на меня. Я еле на ногах стоял после второго раунда. Я смотрел на него — он сидел ровно и дышал спокойно, а тренер что-то ему настойчиво втолковывал. Мне очень бы хотелось знать, что он там ему говорит, а Пашку Никонова я не слышал, хотя он тоже что-то твердил мне все время. Напрасно я его не слушал, ему-то со стороны видней, и разряд у него есть…

В третьем раунде я опять кинулся в атаку, хотя напрасно, раз сил не осталось. Атакой и назвать нельзя. Я шел, совсем не защищаясь, махая руками, как мельница. Никакая не атака, а чепуха одна. Но мне-то совсем другое казалось; вернее, ничего мне не казалось, а просто лез вперед, и все. Вроде нужно до конца идти вперед, если я хочу выиграть. Когда я пошел на него в третьем раунде — тут-то он и поймал меня. Вот тогда я понял окончательно, что мне ни за что не выиграть. Я, что называется, «поплыл» от сильного удара. Свой первый бой в жизни безнадежно проигрываю, да еще как!

…Он не успел уйти в сторону, и я опять обхватил его. Пока судья меня оттаскивал, я чуточку пришел в себя.

Теперь он шел вперед. Словно кто-то сплющил мне нос с двух сторон, хотя наверняка это был прямой удар. Я мало что понимал уже в состоянии «грогги». Я все так же обхватывал его, ничего не чувствуя, не видя и не слыша. Я до сих пор удивляюсь, как он не мог попасть в меня еще. Мне говорили потом: я стоял совершенно раскрытый и шатался, и он много раз попадал мне в голову, но не мог сбить. Скорей всего, он не мог сбить меня потому, что я все время обхватывал его. Да так оно и есть. Я мешал ему это сделать. Он не мог попасть в меня точно и сильно. Не открывали счет при состоянии «грогги». Считалось мужественным все это переносить. Пока тебя не свалят, или пока ты сам не откажешься, или пока секундант твой не выкинет на ринг полотенце. Но я не собирался отказываться. Мне и в голову не приходило. Я ждал, когда все это кончится. А мой тренер, видимо, не считал нужным выкидывать полотенце. Полотенце выкидывали только в крайнем случае. А тут, значит, не было крайнего случая, или у тренера имелись свои соображения на сей счет. Вначале третьего раунда я боялся, как бы он не выкинул полотенце, а потом мелькнула мысль: хорошо бы, он его выкинул, — а дальше я уже ничего не думал.

Я и гонга не слышал, ничего не слышал, будто уши мне заложило ватой, будто в цирке идеальная тишина.

Бой кончился.

Все это кончилось.

Свист и гиканье ворвались в мои уши неожиданно, как гром обвала, и я понял, что подняли руку моего противника. Только бы не зацепиться за канат, когда я буду уходить, перелезть через канат подобру-поздорову как бы ногой не зацепиться, не грохнуться — но все благополучно обошлось.

…Сижу в раздевалке Госцирка Азербайджана. Ничего такого не было на тренировках, ничего похожего не было, там остановить бой можно, в случае чего. Если «поплыл» или там выдохся. Один раз мне разбили нос на тренировке, тяжелющий был удар от спарринг-партнера, а на прямой налетел. В атаку кинулся, а он свою левую с силой навстречу мне выбросил, ну и наскочил — словно два паровоза столкнулись на полном ходу. Кровеносный сосуд в носу лопнул, тренер Ислам Исламович прекратил спарринг, заставил запрокинуть голову и поднять вверх руку. Некоторое время я постоял посреди нашего спартаковского ринга с запрокинутой головой и поднятой вверх рукой, кровь перестала идти, и ничего… Тут черта с два остановишь! Он мог бы, конечно, выкинуть полотенце, чего он добивался, в конце концов? Или он думал, чудо произойдет? Неприятно выкидывать полотенце, может, и правильно, что он его не выкинул, да только мне теперь все равно, наплевать, шагу моего не будет…

Вот так я рассуждал, развязывая бинты на руках, ни на кого не глядя: неохота было мне ни с кем разговаривать, да и меня никто не спрашивал ни о чем. Гвалт в раздевалке стоял идиотский, перепутали вроде, какой паре на ринг выходить, о чем-то, в общем, спорили. Орали: «Следующая пара! Следующая пара!» А несколько человек кричали в ответ: «Мы следующая пара! Мы следующая пара!» Полная неразбериха. Базар какой-то устроили, тьфу! Я плюнул, и плевок был с кровью, пожалуйста, прелесть! Смешно все-таки так рваться этим парам, чтобы им вот так губы в кровь разбивали…

А ведь я все по-другому представлял. Я выхожу на белый квадрат во всем белом, с черным поясом. Весь в свету, красавец, каких мало. «Талантливые растут ребята…» Слова тренера вертятся у меня в голове. Любит он повторять, что сейчас кругом растут талантливые, отважные ребята. Интересно все-таки, насколько тот талантливый, который в том углу стоит? Неужто все такие талантливые, как тренер считает? Талантливая молодежь… Талантливая молодежь… Отважная… А раз талантливая молодежь — я самый яркий ее представитель! Спортивная злость у меня есть — сто раз подмечалось. А талант разве во мне не подмечали? Талант не подмечали — способность подмечали. Смелость подмечали. А какая разница, в конце концов! Талантливый человек и есть способный человек. Выходит, способный человек — неталантливый человек, что ли?.. Бьет гонг! Бросаюсь, нет, кидаюсь, словно вихрь! Апперкот! Хук! Свинг! Еще косой! Косыми! Так! Короткими косыми! Провожу серию на уровне Карпантье… Небрежно сажусь в свой угол, не споласкиваю горло, пусть он там споласкивает свое горло. Я мотаю головой тренеру, мол, совершенно ни к чему мне споласкивать горло, и вообще, разные советы и разные там помощники мне ни к чему. Новые растут чемпионы, талантливые ребята, отличная молодежь…

Мужественное у меня лицо в это время. Я представляю, какое у меня мужественное лицо! В этот момент меня бы сфотографировать — отличная бы получилась фотография! Со всех сторон бы нащелкать, кому угодно можно будет подарить…

А дальше идет как по маслу. Еще несколько блестящих серий на уровне Карпантье — какой способный человек! Чудовищно способный человек! Талант из него так и прет, столько таланта в одном человеке!!! Все охают — а как же! «Смотрите, какой ходит! Карпантье, пружинисто, как Карпантье! Вылитый Карпантье, вы только посмотрите!» Бью справа, слева, снизу! Делаю нырок на уровне… Свист, гиканье — еще бы! Бью с нырка, бью слева, справа, слева. Как в кино, ей-богу! Я даже не смотрю, как он валится. Красиво, когда после точного удара поворачиваешься и идешь в нейтральный угол, уверенный в точном ударе. Мой противник сползает с канатов (снимать, снимать немедленно этот момент!). А я покручиваю перчаткой, подняв руку вверх, и смотрю на всех из-под клока волос: я приветствую вас! Я приветствую!.. Талантливая молодежь… Судья поднимает мою руку высоко… Все позади.

Все кончилось. Но по-другому.

Я избит.

…Я сматывал бинты. Оставлю их на память. Повешу на гвоздик. Буду вспоминать. Пусть себе висят на гвоздике.

В это время входит в раздевалку Ислам Исламович своей танцующей походкой и улыбается, не вовремя главное.

— Жарко! — говорит он. — Хорошо!

Ему жарко, что ли?

А он ко мне совсем близко подошел и говорит:

— Ну как, жарко?

— Это вы мне? — спрашиваю.

— Ну и гадость мне попадается! — говорит.

— Это вы мне? — спрашиваю.

— И откуда мне такие попадаются? (Его любимое выражение.)

— Не беспокойтесь, — говорю, — больше вы меня не увидите!

Он чуть не взвыл:

— Все время мне такие попадаются!

— Отстаньте, — говорю, — от меня, я вас не трогаю, и вы меня не трогайте…

— Нет, буду трогать! — говорит.

Я считал, он меня за проигрыш ругает, а он, значит, понял, что я сбежать собираюсь, он к таким вещам тонкое чутье имел, вот за это он меня и ругал.

— Испугался, значит? Так? Да? Испугался?

— Ничего я не испугался, просто мне не нравится, когда мне морду бьют. Меня, простите, это не устраивает.

— А ты бы нагнулся, вот чудак!

Я зло на него посмотрел: издеваться надо мной нечего!

— Больше мне нагибаться не придется, — говорю.

— Ты серьезно задумал?

— Вы о чем?

— Бросать меня задумал?

— А вы при чем?

Он хлопнул кулаком о ладонь с силой (его любимый жест) и как заорет:

— Какого черта мне такие попадаются?! — Как будто у него горе какое, странный тоже! Фигура что надо, форменный тяжеловес, а голосок тоненький, полное несоответствие.

— Ну ладно, — говорю, — вы не волнуйтесь… Ведь я же проиграл, чего вам волноваться?

— Ну и балбес! — Ругаться он любил. — Охламон! Ну что тебе сказать? Ты имеешь человеческую голову или нет?

— Если я эти занятия продолжу, — сказал я, — башка моя вряд ли будет человеческой.

— Ну и балбес! — сказал он.

— Нечего оскорблять, — сказал я, — хватит! Не имеете права оскорблять!

Он сел рядом. Лицо у него было такое, словно он вот-вот умрет.

— Да кто же тебя оскорбляет, милый ты мой человек? Я тебя оскорбляю? Ну и балбес! Люблю ведь вас всех, дурья твоя голова. Болею за вас, как за сыновей родных. Свои ведь все… (Тоже его любимое — всех своими называть, в первый день занятий всех своими начал называть.) Свой крепкий коллектив, отважные ребята… — опять он заныл своим тоненьким голоском, заведет теперь эту шарманку надолго.

— Да ну вас. — Я махнул рукой. Голова у меня здорово гудела, все тело ныло, верхнюю губу потрогал — зверски она все-таки распухла.

А он обиделся, что рукой я на него махнул.

— Ты мне не махай! — говорит. — Тоже мне размахался! Там бы и махал…

И я снова рукой махнул — мол, отстань ты от меня, бога ради, неохота слушать.

Я думал, уйдет, а он мне в самое ухо шепотом:

— Талантливые ведь растут ребята…

— Это я талантливый?

— И правая-то у тебя от-лич-ная… — Он даже зажмурился.

— Ладно, — сказал я, — ладно. Была бы она у меня отличная, я бы не проиграл, вот что мне кажется…

— Вот так возишься, — сказал он своим плаксивым голосом, — полздоровья отдашь, а они у тебя вторую половину тоже забирают…

— Раз я проиграл… — начал я.

Он встал и вышел. Как мне показалось, на глаза даже слезы навернулись. От него вполне можно было такого ожидать. Расстроился. Мое дело: хочу — занимаюсь, хочу — не занимаюсь! Тоже мне!

Сижу со своим паршивым настроением, гляжу на стенку, а там плакаты: клоуны, слоны, медведи… Елки-палки, всю стену залепили!..

Смотал бинты покруче, сунул их в карман, еще раз сплюнул.

Потрогал пальцем свою разбитую губу.

Оделся, вышел, выпил на углу стакан газированной воды. Честное слово, рот с трудом раскрывался. Ну и ну!

Завалился дома под одеяло, весь вечер, всю ночь охал, трудно было поворачиваться.

Утром к зеркалу подошел, руками поводил во все стороны: на спине, на груди, на руках мускулы ходят как сумасшедшие. Нос распух — не узнать, губы толще в два раза, а мускулы так и ходят, так и ходят как сумасшедшие…

С чего все началось, я и не помню… Интересно все-таки вспомнить, когда мне в голову такая нелепая мысль пришла — в этот «Спартак» завалиться?..

2

Я любил рисовать. Время было послевоенное. Где попало рисовал с утра до вечера. А меня учить музыке стали. На фортепьяно. Я все это вспоминаю, как в тумане. Педагог хватает мой палец и яростно тычет им в одну клавишу. Неприятный, лающий звук. Словно гавкает злющая собачонка. Я притворялся, убегал, плакал, выл, царапался, орал, пищал, ругался, выражался, кривлялся, засыпал, показывал язык, специально кашлял, нарочно ошибался, икал, зевал, моргал, терял по дороге ноты — чего я только не делал! Меня стыдили, ловили, наказывали, били, не кормили, ставили в угол, никуда не пускали, на меня кричали, со мной не разговаривали, от меня отворачивались, мне ничего не покупали, оставляли запертым (я вылезал через балкон), пугали, стращали, задабривали, подкупали — чего только со мной не делали!

А зачем? Непонятно.

Педагог от меня отказался. Я помню этот день. Сияло солнце. Море было голубым. А воздух чист и свеж. Я шел под солнцем по бульвару, и мне хотелось плясать от счастья.

Родители добились своего: когда где-нибудь играли или пели, для меня это звучало так, как будто бы нигде не пели и не играли.

А потом Рудольф Инкович появился. Отчество-то какое странное, заметили? Так вот, он пришел к нам, он старый папин приятель, пришел и говорит моим родителям:

— Не хочет ли ваш сын учиться у меня? У вас вся семья музыкальная, и почему бы ему не заниматься на таком благороднейшем инструменте, каким является арфа?

С чего он взял, что у нас семья музыкальная? Отец когда-то раньше на чем-то играл, да когда это было!

Он меня серьезно спрашивает:

— Ты хочешь в оперу? Арфа моя стоит в опере. Ты хочешь туда пропуск?

Я вздрогнул от этих слов. Хочу ли я в оперу? Конечно нет. Оперу я никогда не любил. Может человек не любить оперу? Может человек не любить то, что ему не нравится? Или не может? Ну, скажите? Возможно, я и любил бы ее, если бы меня туда насильно не таскали. Я ходил с родителями в оперу раза три. Правда, давно, но я все помню. Я все антрактов ждал. В антракте мы шли в буфет и там что-нибудь ели. Потом антракт быстро кончался, и мы снова шли в оперу. Ну, то есть в зал, я имею в виду. Я еле сидел на стуле. Просто не мог сидеть, честно. Но все же я досиживал до конца, а то отец сильно расстроился бы. Он очень оперу любит. Только вот зачем другой человек должен из-за этого мучиться, мне никогда не понять!

Я и говорю Рудольфу Инковичу:

— Нет, спасибо большое, но мне не хочется.

Кажется, все ясно сказано. Так нет же!

— Как, — говорит, — почему?

Он ужасно удивился.

— Потом ты пожалеешь об этом. Ты просто чудовищно молод. Вот и все. На месте отца и матери я бы тебя не слушал, молодой человек.

— Это все так, — говорю, — но на арфе придется мне играть, а не моим родителям.

Он никак представить не мог, что мне может не нравиться опера и его арфа, которая там стоит.

— Ишь ты, какой шустрый! — говорит. — Куда только смотрит ваша пионерская организация, совершенно не умеют со взрослыми разговаривать! — Повернулся к моим родителям и стал им объяснять: — Видите ли, какая ситуация… чтобы ввести вас в курс обстоятельств… Я в своем роде, как бы поточнее выразиться, ну, единственный экземпляр в республике…

Так его даже родители не поняли.

— Неужели ваша арфа — единственный экземпляр на всю республику? — удивились они.

Он вежливо улыбнулся, а голову склонил набок.

— Вы меня не совсем верно поняли, — сказал он, — единственный экземпляр в своем роде — это я сам, любезнейший ваш слуга… Республика нуждается настоятельно в кадрах, не следует этого забывать… И… Как вы сами, вероятно, смекнули… В случае моей, ну, смерти, что ли, просто некому сесть за этот чудесный, редкий инструмент… А у вашего сына руки… Я имею в виду пальцы… Вполне подходящие пальцы для подобного инструмента…

Рассматривая свои руки совсем с другой точки зрения, я подумал: быть бы мне чемпионом мира. Выдающимся боксером. Подойти к Рудольфу Инковичу, а значок чемпиона чтоб на груди висел. «Ну как, — скажу я, — все играете на своей арфе? Только меня не трогайте, ясно?» Он посмотрит на меня, испугается и скажет: «Что вы, что вы, молодой человек! Разве я вас трогаю? Я вас совсем не трогаю, пожалуйста, что хотите делайте…» — «Чтобы больше этого не было, — скажу я, — вам нравится — играйте себе на здоровье, а мне не нравится!» — «Ничего и не было, — скажет он, — разве что-нибудь было, Господи, безусловно каждый человек должен заниматься своим любимым делом…»

Вот так я тогда подумал, — смешно, конечно.

Я сижу за столом, а они на меня смотрят. Они смотрят на меня так, словно я сейчас встану и скажу: «Да, да, я вот сейчас поразмыслил и понял, что значит арфа, и я счастлив, что буду арфистом». Но я этого не сказал, а просто сидел и смотрел на них. Я молчал. В таких случаях я всегда молчу. Пусть что хотят себе думают.

Отец стал по столу барабанить. Сидит и пальцами по столу барабанит. Барабанил, барабанил, потом говорит:

— Ну, тут все ясно. Возьмешь пропуск в оперу, слышишь? И будешь учиться делу.

Я посмотрел на отца и говорю:

— Слышу, а как же. Чего уж тут не слышать…

Мать говорит:

— Я так рада!

А Рудольф Инкович:

— Ты еще втянешься. Будешь просить, — и стал почему-то смеяться.

Я не очень-то понял, куда я втянусь и что буду просить, мне было уже безразлично. Никуда я, конечно, не втянусь и ничего просить не буду, это уж точно.

Отец похлопал меня по плечу и Рудольф Инкович тоже похлопал.

Они начали о чем-то беседовать, а я встал из-за стола.

Отец подошел ко мне, обнял меня и говорит:

— Ты ведь слышал, сынок, в нашем городе всего одна арфа. Рудольф Инкович самый настоящий уникум. Он сам на свои собственные деньги приобрел инструмент. Потом, дай бог, сынок, купишь себе собственную арфу, как Рудольф Инкович… Будешь единственный в своем роде, совершенно единственный…

Я видел, как ему хотелось, чтобы я купил арфу, чтобы я потом играл в опере на арфе, чтобы я был такой же уникум, как Рудольф Инкович. Но мне безразлично было, что в Баку всего-навсего одна арфа, лучше бы ее совсем не было. Тогда никто не стал бы впутывать меня в это дело…

Я не люблю арфу!!!

Так тоскливо, досадно, обидно!

Та же самая история получается, что с фортепьяно! Никакой здесь разницы нету. Помешались все на музыке!

Не хочу я учиться музыке!!!

Нет, никто не хотел понять меня, никто! Я был один-одинешенек на всем белом свете, никто, никто не хотел поддержать меня.

Меня распирало от злости, я был возмущен, но что толку!

Отец дал мне денег в кино.

Это была замечательная картина! Мелькали мощные тела во весь экран, бил гонг (вот где музыка!), мелькали, сыпались удары (классные удары!), шли в бой боксеры, падали, вставали и снова шли (вот где сила!), летели за канаты (вот где да!), но побеждал один-единственный потрясающий парень, феноменальный, гениальный, редкий человек, вот кто умел дать так, что встать невозможно! Остальные перед ним — ничто, пшик, чепуха, бред собачий! Восхищение берет, и дух захватывает, во что бы то ни стало быть таким!

Забылись все арфистские разговоры, как утренний туман.

«Во что бы то ни стало! — думал я. — Во что бы то ни стало!..»

Зажегся свет в зале, люди стали выходить, а удары гонга звенели еще в моей голове, трах-трах! Есть!.. Пять — шесть — семь — восемь — девять! Аут!.. Внутри меня прыгает и скачет какой-то маленький зверек, и кажется мне: стою я в углу ринга, держась за канаты, бьет гонг! Я иду вперед. Раз! Раз! Раз!..

Я дернулся на стуле, и кто-то надавил мне громадной ладонью на голову, и густой голос сказал:

— Не лезь на ноги, чушка!..

3

Я показываю свой пропуск, и меня пропускают в оперу. Я иду через служебный вход, через двор и всех спрашиваю по пути: «Скажите, пожалуйста, где здесь сцена?» В конце концов я нахожу сцену, но мне нужно в оркестр, и я всех спрашиваю: «Скажите, пожалуйста, где вход в оркестр?» А пока я стою в глубине сцены, рядом какие-то ряженые, там дальше поют двое, мужчина и женщина в старинных костюмах, я вспоминаю, что видел эту оперу, но забыл ее название. Мне скучно и нудно здесь, и совсем не интересно, а многим, наверное, было бы интересно попасть сюда за кулисы и смотреть на репетицию. Ирка, девчонка из соседнего двора, наверно, умерла бы от зависти, что вот я сейчас здесь стою. Она из-за этих артистов сквозь землю готова провалиться, а девчонка так, ничего себе, даже красивая, кому как, конечно… А та артистка, что сейчас на сцене поет, тоже ничего себе, стоит, пожалуй, постоять здесь, посмотреть на нее. Когда она кончит петь, я могу ее поближе увидеть, поглазеть на нее как следует — артистки, они бывают зверски красивые.

Я стоял и глазел на эту артистку, подходит какой-то человек в цилиндре и говорит:

— Тебе чего?

— Не беспокойтесь, — говорю, — я не заплутался, вообще-то мне нужно в оркестр. У меня занятия. Где тут, кстати, вход в оркестр?

— Какие занятия? — говорит.

— На арфе, — говорю, — занятия. Обыкновенные.

— Уходи, — говорит, — отсюда, сейчас здесь коней будут проводить.

— Каких коней? — спрашиваю.

И вправду — лошадь! Идет на меня, я в сторону, — откуда тут лошадь, не понимаю! А за первой лошадью еще несколько лошадей. На лошадях всадники. Всадники въехали на сцену и там как заорут все хором — ну, потеха! Цирк, да и только! Я стоял и смотрел, как они гарцевали по сцене и пели свои арии, пока этот в цилиндре опять ко мне не подошел.

— Я кому сказал? — говорит.

— А что вы мне сказали? — спрашиваю.

— Не болтайся тут, сейчас коней обратно будут уводить.

Тьфу, сдались мне эти кони! Я ушел, а тут как раз репетиция закончилась. Я спустился в оркестр по лесенке и сразу увидел арфу и Рудольфа Инковича. Он возвышался над всеми со своим золоченым инструментом. Я пошел прямо к нему, протискиваясь между оркестрантами. Рудольф Инкович как будто мне обрадовался, а я, наоборот, старался делать недовольное лицо и даже слегка морщился, хотел показать всем своим видом, что мне вовсе нежелательна вся эта музыка. Но он и внимания не обратил на выражение моего лица. Его, наверное, мое лицо совсем не интересовало. Его, по-моему, только арфа интересовала. Он поздоровался со мною за руку и говорит:

— Дружочек, бери инструмент, вот так, и понесем его вон туда, в то отверстие, только осторожно…

— Зачем? — спрашиваю.

— А ты не спрашивай, — говорит, — когда тебе взрослые советуют, ты уже вышел из возраста почемучки.

Мы с ним протащили арфу через это, как он выразился, отверстие, через небольшой коридорчик, и очутились в комнатке. Рудольф Инкович тяжело дышал и сосал леденец. Громоздкая штуковина. Он все повторял, когда мы волокли ее: «Осторожно, я очень прошу, осторожно, это единственная вещь в своем роде…»

— Это только сегодня, — сказал он, все еще тяжело дыша, — это только сегодня, чтобы не пропускать уроки. В другой раз мы этого делать не будем, ты придешь, когда никаких репетиций не будет… И мы с тобой будем заниматься там, на месте… А сегодня… видишь ли… так вышло… оркестранты должны репетировать…

Мне-то все равно было, где мы будем заниматься. Я меньше всего об этом думал.

— Ну что ж, начнем… — сказал он.

Он велел мне сесть на стул, я сел, а он все советовал придвинуть стул к арфе поближе, и я двигался вместе со стулом и в конце концов так приблизился к арфе вплотную, что Рудольф Инкович сам отодвинул меня вместе со стулом назад.

— Вот так, — сказал он. — Вот на таком расстоянии ты должен находиться от арфы.

На таком так на таком, думаю, пусть будет так.

— Я знаю, — сказал он, — с тобой придется повозиться. Но я терпеливый человек. Для твоего отца я все сделаю. Ведь мы с ним большие друзья, как-никак в прошлом мы с ним служили в музыкантской команде, только я тогда играл на трубе, а твой отец шпарил на барабане, не ахти, правда, папаша твой музыкальный, весь оркестр, вспоминается мне, бередил, случалось… Мда… Приятно вспомнить… Очень забавно вспомнить! Но в жизни, как известно, происходят перемены… А сейчас молодежь пошла — безобразие, курят и все такое, даже водкой забавляются.

Он протянул мне коробочку с леденцами: «Угощайся, ты об этом не пожалеешь, а если будешь курить — пожалеешь».

Я терпеливо слушал его. Я не курю и водкой не забавляюсь, и ко мне, наверное, все это не относилось. Я не взял леденец, и он убрал свою коробочку.

— Ну что ж, продолжим. Сидеть нужно так.

Он согнал меня со стула (стул в этой комнатке был один) и сам сел на него. Он сидел ровно, а руки вытянул вперед. Он так сидел и слегка улыбался, будто был безумно доволен, что он так умеет сидеть. Потом он изящным движением тронул струны и до того широко улыбнулся, что мне даже неудобно за него стало, очень у него была довольная улыбка, будто бы он миллион выиграл или звание чемпиона мира завоевал. А если он представлял, что эти звуки на меня настолько подействуют, что я захочу арфистом стать, то он глубоко ошибался.

Всю голову забил мне с этими правилами: как сидеть, как поднимать руку, как опускать — и по спине меня хлопал, чтоб я не гнулся. Арфисты, говорит, как лебеди должны выглядеть, как самые благородные птицы на земле.

— Видал лебедей? — спрашивает.

— Ну, видел, — говорю, — кто же их не видал.

— Ну то-то!

За ухо меня потрепал:

— Когда приходить, помнишь?

Я стал вспоминать, когда мне приходить в следующий раз, а он говорит:

— Не опаздывай. — И еще раз за ухо меня дернул. Как будто я маленький.

Я попрощался с ним и пошел. Да только сразу мне не пришлось уйти. Проходить-то ведь через оркестр. А там у них репетиция продолжалась. Я стоял и ждал, когда репетиция кончится. По сцене опять всадники гарцевали, только их не видно было. Слышно, как пол трещит и стучат копыта. Крепкая, должно быть, сцена. Я боялся, как бы Рудольф Инкович снова меня за арфу не посадил, мало ли что ему в голову придет. Забыл, скажет, еще кое-что объяснить, меня прямо страх брал. Скорей бы выйти. А Рудольф Инкович уже тут как тут, рядом стоит.

— Красотища-то, — говорит, — какая, а?

— Где? — спрашиваю.

— Верди! — говорит. — Великий итальянец! — Он поднял кверху руку с указательным пальцем.

Я невольно посмотрел на потолок. Я тут же понял, что там, на потолке, нет ничего, это он так про итальянца с чувством выразился. И чего ради я на его палец смотреть стал как дурак! Мне поскорее отсюда выйти хотелось. Не интересовал меня великий итальянец. Меня другой итальянец интересовал. Как его фамилия, забыл, в каком-то журнале его видел. Ох, здоровенный он был — жуть! Одним ударом, говорят, стенку пробивал. А может, врут…

Как только кончилась репетиция, я промчался мимо оркестрантов и выбежал на улицу.

Уже на улице я вспомнил, что арфу ему обратно нужно тащить. Ничего, кто-нибудь поможет, вон их там сколько, этих музыкантов, ну ее к черту, арфу!

4

Опять я сижу за арфой.

Вчера я подрался. Вышел во двор, вспомнил про фильм, увидел соседа Акифа Бахтиярова и говорю ему: «Помнишь, как ты мне в зад ногой ударил, когда я был маленький?» Он на меня удивленно посмотрел и спокойно спрашивает: «Когда?» Нахально говорит, прекрасно ведь знает когда, и все только потому, что старше меня на два года. Но сейчас я не такой, какой был раньше, когда мне в зад ногой можно было давать. Я подошел к нему, размахнулся и со всей силы ударил его. Я решил, что он, как в кино, тут же свалится. А он схватился за скулу, заорал на весь двор и на меня кинулся. С трудом нас разняли. Он меня все время за лицо хватал и царапал. Противная, недостойная привычка!

И вот я сижу за арфой.

— Я очень недоволен твоим лицом, — говорит мне Рудольф Инкович.

— Ах, это вы об этом? Так это я упал.

— Как упал?

— Шел и упал.

— Почему же я не упал?

— Смотрели себе под ноги, вот и не упали.

— Ха! Любопытный ответ! Ну а ты почему же себе не смотрел под ноги?

Я опустил голову и плечами пожал.

— Он этого не знает! А кто же знает? Я? Значит, ты не упал, вот в чем дело!

Мне очень хотелось, чтобы он думал, будто я упал. И еще мне заниматься не хотелось. И разговаривать мне тоже не хотелось.

— А почему ты не упал, — слышу я словно издалека голос Рудольфа Инковича, — что ты мне сейчас неправду говоришь…

— Напрасно, — говорю, — вы так думаете…

— А я и не думаю. Я точно знаю. Меня ведь очень трудно обвести вокруг пальца, старого, опытного педагога.

— Очень мне нужно вас обводить, — говорю.

— Однако обводишь. Если кошка, так скажи, что кошка.

— Ага, — говорю, — кошка.

— Врешь, — говорит.

— Да чего мне врать-то!

— Зачем же ты мне врешь, вот не понимаю! Даже обидно. Нельзя врать своему учителю, ты понимаешь это? А ты врешь! Я ведь все это вижу. Если ты мне будешь врать, обманывать меня, как же мы можем, посуди сам, быть с тобой в хороших дружеских отношениях, строить наши занятия на взаимопонимании, на доверии, а ведь мы занимаемся музыкой!

— Что вы от меня все-таки хотите? — спрашиваю.

— Я хочу, чтобы ты был честным. Моя обязанность педагога, об этом много пишут в газетах, не только выучить тебя играть на благороднейшем инструменте и привить тебе любовь к прекрасному, но и сделать тебя честным человеком.

— Значит, я вам врал, по-вашему?

— Безусловно, врал.

Я рукой махнул и сознался:

— Ну и правильно, врал.

Он так обрадовался. Встал. Потрепал меня за ухо. И говорит:

— Спасибо. Это все, что мне было нужно. А что там с тобой произошло, можешь и не рассказывать. Если это твоя тайна, можешь ее при себе оставить. Право твое. Но врать…

— Да никакой тайны нету, — говорю, — какая там тайна…

— А если нет — тем более, зачем ты это вранье затеял? Это уже совсем ни к чему!

— Да ничего, — говорю, — я не затеивал, это вы затеяли.

— Я затеял?

— Ну, не вы, — говорю, — и не я… Ничего такого и не было, просто подошел к пацану с нашего двора и как ему дам в морду! Ну, он мне в лицо вцепился…

— Кому? Пацану?! Зачем же ты это сделал?

— Когда я был маленький, он меня ногой в зад ударил…

— Ну, и ты?

— А я ему в морду дал! — сказал я радостно, уверенный в том, что Рудольф Инкович поддержит меня на этот раз.

Но он не поддержал.

— …Давать в морду… это недостойно человека… Только неандертальцы или… как их… только грубые животные… В таком возрасте… В наше время… Куда смотрит ваша пионерская организация?

— А куда смотрела пионерская организация, когда он мне в зад ногой давал? — почти крикнул я.

— В зад ногой? — сказал Рудольф Инкович. — Зачем же он это сделал?

— Потому что он старше меня, — сказал я.

— Какая несусветная чепуха! Выходит, если я старше тебя, я должен тебе в зад ногой давать? Да ты думаешь, что ты мне говоришь? Чушь! Бессмыслицу! Абсурд!

— Однако он меня все-таки ударил, — сказал я.

— Гм… — сказал Рудольф Инкович. — Грубое животное, вот и все! Но твой поступок… Этот недостойный поступок… Как можно подойти и ударить человека в лицо?

— А зачем он меня ногой в зад ударил? — спросил я твердо.

— Зачем, зачем… — сказал Рудольф Инкович, — это безобразие, и… поступок твой такой же безобразный.

— Поэтому я и не хотел вам говорить, — сказал я.

— Все равно, это в сто раз лучше, чем врать. Взять, к примеру, меня. Никогда не врал. И никого не ударил. Никогда в жизни ни на кого не поднял руки. А надобность была. Но я этого не делал. И никогда не врал. Может быть, благодаря моему исключительнейшему свойству говорить всем правду, я до сих пор не женат. Но не в этом суть! Видишь ли, женщинам говорить правду, может быть, и не обязательно, но я все равно говорил и буду говорить, потому что я честный, принципиальный человек!

Он был возбужден и расстроен. А я, главное, был рад тому, что мы с ним беседуем. Забыл он, что ли, про урок? Тем лучше. Так время пройдет, и он меня отпустит. Не будет же он со мной без конца беседовать. Насчет вранья он все-таки загнул. Ну, вот я, например, честно заявляю: арфа мне не нравится, — разве кто-нибудь меня слушает? Или скажи я ему всю правду — скандал получится. Насчет всего этого у меня свои соображения.

— Никого в жизни не ударил, — сказал он опять.

Нет, он не жалел об этом. Он гордился этим. Но в то же время какая-то неудовлетворенность чувствовалась. Чем-то он, в общем, был недоволен, может быть, тем, что не женат, не знаю.

— Почему же вы его тогда не ударили, раз надобность была? — спросил я.

Он снисходительно улыбнулся:

— Почему? Я тебе отвечу. Я его просто убил морально, вот и все!

— Ну и что?

— А ты этого не знаешь, да? Что удар моральный в сто раз больнее, чем удар физический?

— А за что вы его убили морально?

— За что? Ну, это тебе незачем знать, дело в прошлом.

— Интересно все-таки… — сказал я. Ужасно мне не хотелось урок начинать. Что бы еще такое у него спросить?..

Он сам поддержал разговор, скривил рот, задумчиво так посмотрел на арфу и сказал, как мне показалось, не совсем уверенно:

— Надо думать головой, а не вести себя как в Техасе…

— А как ведут в Техасе? — спросил я сразу.

— В Техасе? Там сначала хватаются за пистолет, стреляют, а потом уже начинают думать, только уже поздно думать…

— А вы были в Техасе? — спросил я.

— Я не был в Техасе, — сказал он, — но знаю, что там ведут себя именно так…

— Они, наверное, ходят там все увешанные пистолетами, — сказал я.

Он вздохнул…

— Целый урок пропал из-за того, что ты ударил соседа, а тот в свою очередь исцарапал тебе все лицо. Дикая история!

— Между прочим, — сказал я, — мой отец однажды дал под дыхало одному вору, который ему в карман залез…

— Твой отец, помнится мне, частенько расстраивал весь оркестр, — сказал он совершенно для меня неожиданно. — К сожалению, у меня теперь нет времени заниматься…

Он стал шарить по карманам, достал ключ.

— Этот ключ, — сказал он, — вот от этой двери. От так называемой оркестровой двери. Каждый день, за исключением дней занятий, ты вот этим ключом будешь открывать оркестровую дверь, садиться за арфу и упражняться, упражняться, до тех пор, пока струны не начнут двоиться. Только таким образом можно чего-то достичь. В противном же случае…

Он держал ключ в руке, а я смотрел на ключ.

— А потом вот этим же ключом ты закроешь оркестровую дверь.

Он все держал ключ.

Я хотел взять его, но он слегка отвел руку.

— Посредством этого ключа ты сможешь войти в таинственный мир звуков, мир музыки… Пусть это будет символ ключа скрипичного и басового…

— Пусть будет, — сказал я машинально, ни о чем таком не думая, а он как подначку воспринял.

— Ах, так! — говорит и ключ, главное, мне не дает. Когда эта комедия прекратится?!

Ну, я стою, смотрю на него, жду, когда он мне все-таки даст ключ, а он заложил руки за спину и тоже стоит, на меня смотрит.

— За такие штучки знаешь что нужно делать?

— Бить морду, — сказал я сразу.

— Вот именно! — сказал он.

Я старался смотреть виновато, хотя ни в чем я не был виноват, это уж точно.

— Знаешь что, — сказал он, — хватит. Если ты решил заниматься — давай заниматься. Не хочешь заниматься — скажи отцу, что не хочешь заниматься.

Я решил? Да я тут ничего не решал ровным счетом. Да и он ведь об этом прекрасно знает, а говорит. Буду я еще отца расстраивать!

— Конечно, я решил заниматься, — сказал я.

— Наконец-то я слышу разумные речи, — сказал он.

Он отдал мне ключ.

Я сунул ключ в карман.

— Не потеряй! — сказал он.

— Никогда не потеряю, — сказал я.

Если бы так каждый день занятия проходили, можно было бы на эту арфу ходить. Чтоб родителей не расстраивать.

5

С ключом в кармане я себя особенно чувствовал.

Все-таки, как-никак, что там ни говорите, — ключ. От оперы. Ну, не от оперы, от оркестра, но все равно как бы от оперы. Только вот опера эта мне ни к чему. И арфа тоже. Надо же! Ключ есть. Свой. Ну, не свой, почти что, можно сказать, свой. А не нужен. Потому что от оперы. А опера мне совершенно не нужна. Обидно, ключ в кармане. А словно его и нету.

Оперу я, наверное, никогда не пойму, до самой смерти. Некоторые говорят, что еще исправлюсь. Пройдет несколько лет, они со мной встретятся, и я буду до смерти любить оперу и многое другое, что я сейчас ненавижу. Арфу, например. Сколько кругом пророков и предсказателей, удивляешься только, почему они на завтра ничего не могут предсказать, если на целые годы предсказывают.

Я шел и ключ в кармане нащупывал.

Во дворе Ирку встретил. Ключ ей показал.

— Неужели, — говорит, — тебя на арфе учат? Не может быть, чтобы тебя на арфе учили! — и хохочет вовсю, как будто так уж смешно.

— Еще как учат, — говорю, — все мозги забили.

Показал я ей пропуск, так она после этого чуть мне на шею не кинулась. Умолять меня стала, чтоб я ее в оперу провел. Она там одного артиста хочет увидеть. Девчонки за этим артистом как сумасшедшие бегали. Цветы ему на сцену кидали, у подъезда его часами ждали. Один раз они даже к нему домой завалились. Пришли и говорят: «Мы к вам пришли». Он спрашивает: «По какому поводу?» А они ни по какому. Просто без всякого повода. Стоят и молчат. Артист им говорит: «Если вам ничего от меня не нужно, так вы, прошу вас, мне не мешайте, мне необходимо над образом работать». Они ему, дурочки, говорят: «Нам вас надо». Короче говоря, они все-таки к нему в комнату вбежали, какие-то карточки у него украли, еле-еле артист их выпроводил. Ирка мне сама рассказывала.

Вот она и хочет в оперу пойти, чтобы еще раз этого артиста вблизи посмотреть.

Пусть, думаю, идет, мне-то жалко, что ли, только навряд ли все-таки ее со мной пропустят по моему пропуску. Позор получится, если я ее не сумею провести!

Я с ней ни разу еще по улице не ходил, так только во дворе встречались, она мне что-нибудь скажет, и я ей что-нибудь скажу, и смеемся. А чтобы вот так вместе по улице идти — ни разу не ходили.

Я шел, и мне казалось, все смотрят на нас. Мне хотелось ее под ручку взять, но я никак не решался. Никогда никого под ручку не брал, не приходилось. Вот бы, думаю, здорово, если бы она меня сама под ручку взяла. Она меня под ручку не взяла, и мы так шли до самой оперы. Я бы с ней так с утра до вечера ходил — провалиться мне на месте!

Мы около служебного входа остановились, и я ей говорю:

— Вот, возьми пропуск и проходи, будто это твой пропуск. В развернутом виде его показывай, а большой палец на карточке держи. И сама быстро иди, как будто так и надо, и меня во дворе жди.

Она говорит:

— А я не умею быстро ходить.

— Да не так чтобы быстро, — говорю, — а главное, смело.

Вдруг еще не согласится, у них ведь первое дело кривляться, я это давно заметил. Тем более она почувствовала: мне очень хочется, чтобы она со мной пошла.

Очень мне не хотелось, чтобы она от меня уходила!

Я ей говорю:

— Ты хочешь своего артиста увидеть или нет?

Она говорит:

— Хочу.

— Нечего тогда дурака валять! — зло меня взяло. Я разные кривляния с трудом переношу. Терпения у меня не хватает.

Она сразу поняла, что я с ней возиться не буду, и говорит:

— Давай пропуск.

Схватила мой пропуск и пошла. Я постоял немного — может быть, обратно выйдет, но она не вышла, и я обежал вокруг оперы, место подыскивая, где бы мне лучше через забор перелезть.

Забор был каменный, я никак не мог залезть на него, все время срывался, а сердце у меня отчаянно стучало — она-то ведь ждет меня. Я подбежал запыхавшийся к парнишке и говорю:

— Будь добр, подсади меня, пожалуйста, очень важно!

Я так просил его, что он, ни слова не говоря, пошел со мной к забору и молча подсадил меня.

Я спрыгнул на ту сторону, все в порядке.

Ирка стояла посреди двора и крутила головой, а мимо нее несли какие-то декорации.

Я подбежал к ней, схватил ее за руку и потащил. Боялся, чтобы нас кто-нибудь не остановил.

Мы прошли в зал, в зале было темно, окна были завешаны шторами, и мы шли по проходу, между стульями на ощупь. «Мы куда идем?» — шептала Ирка. «В оркестровую яму», — отвечал я. «А что там, в оркестровой яме?» — спрашивала она. «Арфа…» — отвечал я. «Зажги свет…» — шептала Ирка.

Я ее руку не отпускал, так ее за руку к оркестровой двери и привел. Стал открывать дверь, а ее руку все держу.

Открывал долго. Ирка про свет непрерывно твердила, чтобы я свет зажег, да ведь откуда я мог знать, где тут свет зажигается, понятия об этом не имел!

Только когда мы по лесенке в оркестр стали спускаться, я с трудом этот выключатель отыскал.

Выскочили из тьмы многочисленные пюпитры.

Там в углу в самом конце засверкала золотом арфа.

Я потащил туда Ирку.

Упало несколько пюпитров.

Я боялся, она вспомнит про своего артиста и уйдет, повернется и уйдет, раз его здесь нету. Она шла сюда из-за него, а мне хотелось ей арфу показать.

Я очень волновался.

Мы стояли около арфы. Вокруг была сплошная тишина. Я продолжал держать ее за руку, раз она руку свою не вырывала.

Потом я сделал особое выражение лица и тронул небрежно струны, как Рудольф Инкович.

Она на меня таким взглядом посмотрела, если б вы видели!

А я на нее таким взглядом посмотрел, если б вы видели!

Вот тут-то и пришла мне в голову мысль поцеловать ее, тут-то я понял, что если я ее сейчас не поцелую, то неизвестно, когда еще такой случай представится, самое подходящее время, возле благородного инструмента! Но я не решался и от этого мучился. Тем более мне вдруг мысль пришла: такую штуку, как арфа, наверное, здорово подарить любимому человеку. Хотя я понимал, что никак не мог бы этого сделать. Представьте — преподносят вам на день рождения арфу! Шикарный подарок! Единственная вещь в своем роде!

Эта вторая мысль помешала мне первую осуществить. Пока я думал про дурацкий подарок, все изменилось. Она свою руку вырвала, стала приплясывать вокруг арфы, и трогала ее, трогала без конца и повторяла: «Какая красота! Какая красота!» Я был рад, что ей нравится инструмент, на котором я занимаюсь, но обида и даже злость подкатывались ко мне оттого, что я все-таки не поцеловал ее. И вот она теперь будет крутиться вокруг этой арфы, и возможность, которая была, потеряна. Я вдруг вспомнил о пропуске, как бы она с моим пропуском не ушла, и спросил его, а она отвела руку за спину и сказала:

— Не дам.

— Это же мой пропуск! — крикнул я, хотя она прекрасно знала, что мой пропуск.

Я стал вырывать у нее пропуск, она смеялась и не отдавала. Нога моя зацепилась за что-то, зазвучали струны арфы разом все, и тут я скорее почувствовал, чем увидел, что арфа валится вместе с нами. А потом она глухо грохнула на всю оперу. Грохот этот разнесся повсюду, заполнил все пространство, а струны еще долго звучали жалобно и печально…

Вспыхнул свет в зале очень яркий, и чей-то голос произнес, и акустика разнесла его:

— Что там?

Трагичное и страшное нахлынуло на меня, когда я увидел большой золотой кусок арфы, катившийся по полу между пюпитрами…

Я схватил Ирку за руку и помчался, раскидывая пюпитры в разные стороны, и грохот стоял ужасный, как будто пушки палят со всех сторон…

Мы мчались по освещенному залу, чуть не сбили какую-то старушку, мчались туда, к выходу, на улицу, и было страшно. Я понимал — случилось несчастье, и понимал, что убежать от всего этого вообще нельзя, но убежать сейчас, сию минуту — вот чего я хотел.

Мы выскочили на улицу и побежали в обратную сторону, не к дому.

Весь день я болтался по городу; куда я только не ходил! Ирка домой пошла, а мне в школу нужно было идти, но я и в школу не пошел, не было у меня такого настроения. К вечеру, когда темнеть стало, решил в какое-нибудь кино пробраться, есть у нас один кинотеатр — народ выходит, а ты навстречу продираешься. Продерешься сквозь всю эту толпу, а потом в сторону и по лестнице бегом.

Опоздал к концу сеанса. Поболтался, поболтался по улицам и домой направился.

Влез по выступам стены на балкон. Настроение у меня было такое — хуже не бывает. Смотрю я в нашу родную стеклянную дверь, оценивая домашнюю обстановку. Вижу мать и отца. Сидят они за столом, а мать плачет.

Тогда я открыл дверь и на цыпочках вошел в комнату.

6

Мать ахнула от неожиданности.

Отец сидел спиной к двери и не заметил, как я вошел.

Он обернулся, и я увидел его лицо.

Абажур у нас желтый и старый. Он освещал стол, а они за столом сидели. Они тоже были желтые, и стол желтый, а лицо у отца было такое худое! Или я не замечал раньше, что он такой худой. И еще этот проклятый абажур делал его совершенно желтым. Как у мертвеца казалось его лицо. Руки отца лежали на столе, костлявые, худые руки.

Он глянул на меня и отвернулся, как будто естественно, что я вошел в балконную дверь, и как будто он ничего не знает про арфу, и ничего нет странного, что меня целый день дома не было. Он к моим штучкам привык, не в диковину они ему были.

Но все-таки я думал, он сейчас вскочит, кинется на меня — я был на все готов.

Он отвернулся, как будто ничего вообще не произошло.

Он в последнее время как-то спокойнее стал. Перестал волноваться. Надоело старику со мной возиться, он так мне и сознался.

Отец мой работал много. Время после войны было тяжелое. Он водил экскурсии по городу, показывал разные исторические памятники, городские достопримечательности. А вечером читал лекции, домой он всегда поздно возвращался и усталым. Сейчас эта усталость мне особенно в глаза бросилась, раньше я его таким усталым не замечал. Неблагодарным и виноватым чувствовал я себя, глупой и досадной представлялась мне вся эта история с арфой…

Но я не мог изменить того, что уже произошло.

Я смотрел в пол.

Мне стало жалко отца, жалко мать и себя самого, который попадает все время в какие-то дурацкие истории. Это у меня бывает, а потом проходит, и опять все идет по-прежнему, просто я об этом забываю.

Учителя математики вспомнил, и мне его тоже жалко стало. У меня с ним недавно разговор произошел. Я с математикой, короче, не в ладах. Она меня не вдохновляет, и интереса у меня к ней нету. А раз предмет тебя не вдохновляет, нету к нему интереса, так что же из этого может быть хорошего!.. Я так считаю: раз дело неинтересное, так нечего им заниматься. И никто ничего не может мне насильно вбить в голову. Не выйдет. Я человек самостоятельный и хочу жить самостоятельно! Я от родителей завишу, денег сам не зарабатываю, все верно, но это еще не значит, что каждый может вбивать мне в голову что захочет. Взять пятый класс: кто лучше меня и Гарика Боякина знал математику? Никто, ни один человек во всем классе. И все потому, что мы имели к ней интерес. Мы знали, зачем мы это делали. Мы так поставили вопрос: кто математики не знает на пятерку, тот недоразвитый человек, чурбан, бестолковый баран. Так с нами во всей школе никто тягаться не мог. А сейчас мы не ставили себе такой задачи и считаем по-другому. А если кто с нами не согласен, так нам наплевать, — главное, как мы считаем. И не то чтобы мы тогда зубрили, с утра до вечера над арифметикой сидели, просто мы все домашние задания честно выполняли, все задачи вместе решали аккуратным образом. А с учителем математики у меня такой разговор произошел. Он мой характер все-таки немного знает, как-никак, второй году нас преподает; так вот, он меня подзывает, когда в классе никого не было, и говорит: «У меня к тебе есть предложение такого рода…» Ну, я не дождался, когда он кончит, сразу спрашиваю: «Какого?» — «Подожди, — говорит, — ты можешь подождать?» — «Отчего же, могу», — говорю. Ну, я сразу понял, что он тянет. Если бы что-нибудь серьезное, никакого подвоха, он бы сразу сказал, не тянул. Ну, он и говорит: «Так подожди, пожалуйста!» Ну и тянет, как с маленьким разговаривает! Терпеть не могу, когда со мной как с маленьким разговаривают. Это он подходом считает. Педагогическая политика, чепуха на постном масле! Ну, я ему говорю, что подождать я, в общем, могу. А он мне на это отвечает: «Ну и подожди, пожалуйста». А чего ждать-то? Сказал бы сразу, в чем дело, и больше ничего. Смешные все эти педагогические подходы! Я, значит, подождал, раз ему так хочется, и он мне многозначительно заявляет: «Нужно дать фору!» Мне, безусловно, очень понравилось, что он это слово знает, что кому-то надо дать фору и что именно я должен это сделать. Да только я предугадываю, что это будет за фора. «А что нужно для этого сделать?» — спрашиваю. «Сущий пустяк», — отвечает. «А можно у вас полюбопытствовать, — спрашиваю, — что это за пустяк такой? Стенгазету нарисовать?» Хотя я прекрасно знал, что речь о другом пойдет, стенгазетой здесь и не пахнет. Тогда он сказал: «Известно ли тебе, что люди, не разбирающиеся в математике, в некотором смысле отсталые, недалекие люди?» Это он нашу теорию развивал, да только уже поздно, мы ее уже развили. Мы на собственном опыте проверили, старая теория больше нас не интересовала. Как он понять не мог! Я на него смотрел и улыбался. Он, по-моему, понял, отчего я улыбаюсь, потому что стал какой-то мрачный. Я ему говорю: «Николай Евстихеевич, я ведь уже фору давал, не так?» — «Что значит давал, — он мне отвечает, — ты же учишься!» Тут я его и поймал: «Ага! Вот в том-то и дело, нечего тогда о каких-то форах толковать, так сразу и начинали бы…» Он разозлился и как закричит: «Зачем ты тогда в школу ходишь?!» — «Не для того, чтоб фору давать», — я ему отвечаю. «Придется с твоими родителями поговорить!» — Он здорово возмутился. А чего возмущаться? Это мне возмущаться надо, раз меня за дурачка принимают.

Мало, что ли, моим родителям неприятностей!

Но мне его тоже жалко стало, он-то ведь не виноват, ну и я не виноват, пошли они все к черту! Я эти слова «вообще», «к черту», «чепуха на постном масле», «мне плевать на это» и разные другие ужасно люблю. Надо мной даже некоторые подшучивают, что одни и те же слова часто повторяю. Между прочим, если к этим людям прислушаться, можно еще не так подшутить. Я не раз замечал. Взять, к примеру, мою маму. Да любого человека, кого я знаю. Одни и те же слова повторяют гораздо чаще меня.

Я вот сейчас представляю, какую речь начнет моя мать. Я тут специально приведу ее слова, которые она могла бы мне сказать и которые она наверняка скажет. Может быть, не совсем те слова, но мама моя не только отдельные слова повторяет, а целые предложения, истории, целые рассказы. Вот как это будет выглядеть, к примеру:

«…Меня нельзя расстраивать, я сейчас уйду, и ты меня больше не увидишь! Уничтожить арфу! Разбить дико арфу! Взять специально, варварски, подло, исподтишка уничтожить такой инструмент!.. (Да вовсе не специально я это сделал!) Ой-ой-ой, ай-ай-ай, что они со мной делают, я уйду, и вы больше меня не увидите! Вы должны меня понять! (Наверное, я что-нибудь делаю, раз она все время повторяет, но я ведь не специально делаю! Если слова часто повторяются, они не воспринимаются, так считает отец.) Ты идешь по стопам скандала Агафонова. Он теперь не поет Ленского, ничего не поет. Как вы с отцом не можете этого понять! (Мы с отцом никак не могли понять, что же произошло с Агафоновым, и сама она толком не знала, что с ним произошло. Всегда у нее тут как тут Агафонов, не знали мы о нем ничего и о скандале не слышали.) Меня нельзя расстраивать, я уйду, и вы меня не увидите! Не нужно меня расстраивать, ой, дернуло меня опять! Весь город скажет, меня нельзя расстраивать. У всего города можно спросить в любое время! (Каким образом — хотел бы я знать.) Мою подругу профессоршу Фигуровскую тоже нельзя расстраивать, нам нужно больше спать… Я уйду, и вы больше меня не увидите!!! Вы должны меня понять!..»

Вот все такое или немного другое она мне будет говорить, и непременно про Агафонова, хотя он совершенно ни при чем. Какое отношение имеет к моей жизни Агафонов, который не поет Ленского по не известной никому причине? Может, у него голос пропал или он петь разучился?

Главное, чтобы я человеком стал, это верно. А чемпион Европы — не человек, что ли? Больше, чем человек, — гигант, величайшая личность, полная самостоятельность. Ни отец, ни мать не будут против, если я этого добьюсь. Забудут они про свою арфу.

— Нужно начать новую жизнь, — слышу я голос отца.

Ну, конечно, новую, я и думал о новой жизни!

— …Что ты наделал… — слышу я голос отца.

Да, наделал, конечно, натворил, наделал…

— Зачем ты это сделал?

Зачем я это сделал? Разве могу я ответить на этот вопрос? Зачем я это сделал? Зачем я это сделал? Не знаю, зачем я это сделал… Ничего я специально не делал…

— У арфы оторвана… Арфа разбита… Отменен спектакль. Я должен платить за арфу, нечем мне платить… Хорошо, если этим кончится… Ты понимаешь?..

Отец говорит устало, медленно.

Слова хлещут меня.

Зачем я это сделал?.. Зачем я это сделал?.. Зачем я это сделал?..

Включается мать.

Я слышу только отдельные слова: «Агафонов», «по стопам», «понять», «Ленский», «Чайковский»… При чем здесь Чайковский?

— …Из оперы «Евгений Онегин» Чайковского… — слышу я. — …Агафонов когда-то пел арию Ленского… Теперь он не поет Ленского… — Я уже сто раз слышал, что теперь он не поет Ленского!

Но какое все это имеет ко мне отношение? Агафонов сам по себе, а я сам по себе.

Не собираюсь я идти по его стопам!

7

В школу я несколько дней не ходил, ну и что! Не было настроения. Как будет настроение — схожу, главное — чтоб настроение было.

Мать в школу вызвали, будто она во всем виновата и мой отец. Да при чем они? Они-то тут при чем, вот тоже! Сваливают на моих родителей, когда спрашивать надо только с меня. Ну что они со мной могут сделать, ну что? Видите ли, я в школе невыносимый человек, они меня больше терпеть не могут, и пусть не терпят, кто их заставляет! Я уже отвечал по этому поводу, могу еще ответить сколько угодно.

Мать надумала к секретарю горкома комсомола идти, да при чем тут он? Ну что он мне сделает? Что? Я ему объясню то же самое, что я уже сто раз всем объяснял. Поговорит он со мной — ну, дальше что? Я ему свою точку зрения выскажу, и дело с концом. Если бы у меня своей точки зрения не было, а то есть. Я ее тоже не сразу выработал, будьте спокойны.

А про учителей я ничего плохого сказать не могу, особенно про директора. Он изумительно ко мне относится. Когда год окончился, у меня одиннадцать единиц было. Я и говорю директору, он у нас русский язык и литературу преподавал: «Значит, меня не допускают к экзаменам?» Он, представьте себе, отвечает: «Если ты сможешь сдать, милости просим, я допускаю тебя к экзаменам». Свой в доску! Я, верно, сам подкачал, говорю: «Нет, я не смогу сдать». Он говорит: «И я так думаю, ты не сможешь сдать». Я говорю: «Так что же мне делать в таком случае?» — «Оставайся на второй год, я не хотел бы, чтобы ты от нас уходил». Он всегда старался, просил даже, чтобы я хоть что-нибудь ответил по его предмету, ему нравилось, какие я стенгазеты рисовал. Талант, говорит, у человека исключительный, ничего не скажешь! Он, бывало, долго меня отвечать зовет, даже в классе смеяться начинают, а я сижу и повторяю: «Я не знаю, я ничего не знаю». — «Ну хоть что-нибудь ты знаешь, — говорит, — не может быть, чтобы ты ничего не знал!» — «Честное слово, я ничего не знаю», — я ему твержу. «Ну, ври больше, — говорит, — так я тебе и поверил, иди, иди отвечать». Вставать неохота, к доске идти до того лень, а он своего добьется. Упросит и какую-нибудь ерунду спрашивает, к примеру: как звали Пушкина. Или фотографию Маяковского покажет: кто это такой? Ну, ясное дело, отвечаю: Маяковский. Он меня хвалит: «Ну, вот видишь, молодец! А ты не хотел отвечать, эх ты, все очень просто». Ребята смеются, да и я смеюсь, еще бы не смешно! А он серьезный. «Ладно, ладно, — говорит, — ишь тоже мне весельчаки!» Не хотел показывать, что вроде ни за что тройку мне ставит. Он и других учителей просил, чтобы они меня полегче спрашивали. Только все равно из этого ничего не выходило. Другим учителям и вовсе меня вытащить к доске не удавалось. Иногда он разозлится и как закричит: «Забирай свои книги — и марш, чтобы духу твоего не было, как шкаф, как стул, как табуретка здесь сидит!» А потом ничего. «Ладно, — говорит, — сиди, школу-то тебе нужно закончить…»

Замечательный директор, просто хороший человек. Начнет рассказывать про Гражданскую войну, про разные истории, приключения, так весь урок и пролетит. С раскрытым ртом его слушали. У него ноги одной не было, входит в класс, а протез скрипит вовсю. И жил здесь же в школе, на первом этаже, вход с улицы Грибоедова. Как только пустой урок, учитель заболел или еще что, он является, начинает рассказывать свои военные приключения. Я к концу года по всем предметам одиннадцать единиц заработал, а по его предмету у меня все-таки тройка была. Он ни за что мне единицу ставить не хотел. Даже двойку не поставил — во какой был человек!

В начальных классах я учился здорово. Меня всем в пример ставили, на всю школу хвалили. И мать с отцом были довольны. А после я повернул круто, стал совсем плохо учиться. У меня своя точка зрения выработалась. Не потому, что зазнался, тут совсем в другом дело. Когда я учился здорово, я был, в общем, доволен, мне нравилось, — считал, не каждый может учиться здорово. Я всегда поднимал в классе руку, когда спрашивали. Я на все мог ответить, такого не было, чтоб я ответить не мог. Я мог любую задачу решить в два счета. И писал я всегда без ошибок. И запоминал все здорово. Учитель на уроке рассказывает, а я все и запоминаю. И домашние задания я всегда выполнял добросовестно. Так вот. Я сначала учился здорово, а потом вижу, не я один, а две-три девчонки и те на пятерки учатся. И не хуже меня, представьте себе, учатся. Вера Машенькина, Катя Грохотова, Фаня Лившиц… Они все уроки знали и поднимали руки, когда их спрашивали. Я поднимаю руку, и они поднимают, и еще кое-кто поднимает. И тут меня зло взяло. Ничего нет особенного, значит, каждый может урок как следует выучить и ответить на пятерку. Это дело обычное. И я на учебу плюнул. Никому я, конечно, не объяснял, почему я на учебу плюнул, все равно никто не согласился бы. Тем более я для себя учусь, а не для кого-то другого, мне сто раз твердили. Значит, и объяснять никому ничего не надо. Неохота мне стало стараться, про уроки думать перестал, не слушал учителя, просто сидел, смотрел, как другие поднимают руки. Подумаешь! А когда меня спрашивали, отвечал: «Я ничего не знаю». Учителя удивлялись сначала, а потом перестали удивляться, привыкли к тому, что я ничего не знаю. Вот тогда-то я решил, что учеба не что-то особенное, а обычное дело, и быть отличником дело обычное, а раз так — мне стало неинтересно. Сижу себе, смотрю, как они поднимают руки, и чертей рисую.

8

Я не помню, куда шел, как вдруг загораживает мне дорогу седой человек, весь потный и растрепанный. Рот до ушей, клянусь! Он встал посреди тротуара, палец на меня указательный выставил и как заорет:

— Стой, ты мне нужен!

Я от него назад попятился, а он на меня идет:

— Вихор не стриги, если хочешь заработать — быстро отвечай, а не хочешь — быстро отвечай, что не хочешь!

Ну, я ему быстро ответил, чтобы он, короче, отвязался. А потом оказалось, он режиссер, из Москвы приехал и снимал здесь, в Баку, картину. А я ему понадобился для массовой сцены, где-то на первом плане появиться один раз. Да если бы он мне сразу сказал, я бы и спорить не стал, кому неохота в кино сниматься! Если бы мне и не платили, я бы все равно с удовольствием в кино снялся. После он объяснил, у него сейчас нервная пора, картину нужно кончать, а она «туго снимается, сплошная катавасия получается».

Очень уж нервный он оказался.

Когда он меня на съемки звал, никаких таких ругательных слов он не произносил. А потом!.. Я думал — режиссер, представительный, интеллигентный человек, интеллигентным языком разговаривает, вид у него был как у профессора какого. Только он меня здорово удивил.

Вся эта история на площади происходила. Настроили липовые навесы, не то базар, не то не базар. Жара. Духота дикая, народу полно. Весь народ должен был выходить из крепостных ворот, у некоторых в руках флаги, транспаранты. Я толком не знал, что за фильм снимается, да и режиссер мне сказал: «Необязательно знать, не твое собачье дело». Когда начинали снимать, вся эта толпа из ворот вываливалась, а я должен был выбежать вперед из толпы, схватить за руку девчонку и побежать с ней вперед на аппарат (снимали с открытой машины) и беспрерывно улыбаться во время бега, а добежав до аппарата, свернуть в сторону — и на этом заканчивалась моя роль.

Я представлял, один раз придется пробежать, и дело с концом. А нам пришлось это раз десять проделывать, я уже хотел отказаться — ну, к черту, бегать как лошадь по такой жаре, — но режиссер предупредил, что, если я вздумаю бросить, он меня зарежет. Я видел, как он сам запарился, пот с него буквально лил, он охрип, но все равно голос у него мощный был, хотя и охрипший.

— Эй, вы! — орал он. — Якобинцы! Куда? Не сюда! Все туда! Туда поворачивайте, феклы!!! Сворачивайте, бесы, или я вас в бараний рог согну!!! Влево! Подтянись, паршивцы!!! Совсем опупели, что ли?! Ну что с вами делать, ей-богу! Куда вы претесь, там сбоку, вы, в шляпе, олух!!! Дураки! Какие дураки!!! Негодяи! Собак бы на вас спустить! Мужчины, будьте мужчинами, будьте заводилами! А вы, Митрофанушка, куда подались, или у вас уши отвалились вместе с башкой?! Все вместе, я вам говорю, шпарьте по направлению к оркестру, жмите туда скопом, ну! Ии-эээх, балбоны!

Да он еще не так ругался! Я эти слова и сказать не могу — неудобно. Да громко, в рупор, на всю площадь — надо же! Вот почему я так удивился. Но сразу привык, даже странно. Раз ругается, думаю, значит, так и надо, и пусть себе ругается на здоровье, мне-то что. Работа такая, значит, вот и ругается. И все так думали, наверное. Никто не обижался. Даже когда он свои новые изобретенные ругательства в ход пускал, многие смеялись, а он от этого только злился. Мне очень ругательство «балбон» понравилось. Что-то среднее между болваном и балбесом. Обзовешь балбоном, никто и не обидится, а сам доволен.

Самое неприятное для меня было слушать его, когда он мне объяснял, как бежать и улыбаться. Я, между прочим, всегда очень плохо понимаю, когда мне что-нибудь объясняют, просто терпеть не могу. Только головою киваю — да, да, — а на самом деле все очень плохо понимаю.

Он объяснял:

— Ты должен улыбаться не как кретин, не своей идиотской улыбочкой, а лучисто, открыто, ясно, и бежать нужно не как пришибленная собака, а как само детство, уяснил? Ты посмотри, как улыбается Леночка, твоя партнерша, — это же то, что нужно! А ты? Вы с Леной бежите как бы к свету, к солнцу, к другим мирам, к счастью… — он все время делал жест рукой от груди к небу, — вы бежите к мечте, к звездам, тьфу! — Он выругался. — Понял ты, что от тебя требуется? Уяснил ты себе свою задачу? А? Головой мотаешь, а уяснил ли?

Я мотал головой, хотя ничего не уяснил. Чего тут уяснять — чепуха какая-то на постном масле!

Когда я в третий раз к аппарату подбежал со своей партнершей, я повернул в левую сторону, а нужно было в правую. Я знал, что в правую, да забыл. Два раза уже правильно поворачивал, а тут забыл. Партнерша моя повернула правильно, но я ее в свою сторону потащил, и получилась путаница. Она упала, заплакала, а этот режиссер, черт бы его побрал, сейчас же выскочил из машины, подбежал к нам и стал на меня орать. Все повторял мне, что «кадр не состыкнется», монтажа не будет и еще что-то там не получится.

Я немного его послушал, неприятно было, и говорю:

— Вы что думаете, мне пять лет? Если вы на всех вместе орете, это еще ничего, орите себе, пожалуйста. Но если вы на меня в отдельности орете, то, выходит, вы лично на меня орете…

Он как заорет:

— Меня не касается, сколько тебе лет, паршивец!!! Если пришел заработать — работай как следует, а не порть мне кадры!!! А не то я из тебя душу вырву, шкуру сорву и на съедение дикобразам отдам! Это творческая работа!!! — И все в таком роде.

Я на его рот смотрел, такой громадный рот, как у бегемота, и все эти слова оттуда, как из вонючего мешка, вылетают. Неужели он думал, будто я из-за каких-то проклятых денег буду все это выслушивать? Да я эти деньги еще ни разу не зарабатывал и таким образом зарабатывать не собираюсь! Я сначала растерялся, я всегда немного теряюсь, когда на меня вот так налетают, ни с того ни с сего, главное. А потом ухмыльнулся, повернулся и пошел.

Он вслед мне:

— Куда?! Обратно!!!

Вот это был режиссер! Ну и режиссер, как вспомню. Ясно, плохо у него картина получалась.

Странно он все-таки вел себя, как бы то ни было.

Я шел по площади, вслед мне неслось:

— …На кого же мне еще орать, как не на тебя?!! Ну, на кого же, на кого же еще! На Иисуса Христа? На Бонавентуру?! Отвечать будешь!!!

Я шел через пустую площадь, а весь народ у крепостных ворот стоял. Я и не думал оборачиваться на его крики. У меня своя точка зрения была. Пусть они лучше этот момент снимут, как я через площадь иду, а не какую-то липу…

Я и не собирался обратно идти, не хватало еще! Тогда он понял — я уйду, побежал за мной, схватил меня за плечо:

— Слушай, что ты делаешь? Ну что ты делаешь?! Ты с ума сошел! Разве можно так поступать! Господи боже мой, что он делает!!!

Руками свою голову обхватил:

— Ну, я тебя умоляю…

Вот не ожидал!

Забежал вперед меня, дико весь взлохмаченный:

— Ну, хочешь, я перед тобой на колени встану…

Я так испугался! Возьмет да встанет на колени, вот еще! Кошмар какой, ужас! Я сразу забыл про все его оскорбления, и неудобно: съемка срывается, людей задерживаю…

— Что вы, что вы… — говорю.

Он так ласково меня в спину подтолкнул — ну, ну, давай, давай, — и все сначала пошло, опять глупая беготня с этой девчонкой началась.

А он как влез в машину, сейчас же — снова крыть всех на чем свет стоит.

Между прочим, девчонка, партнерша моя Лена, страшно понравилась мне.

Я понял это, когда съемки кончились и все разошлись.

Красивая была, по-моему, девчонка.

9

Таких денег я еще никогда не имел. Может, для кого и чепуховые деньги, но только не для меня. Но я не знал, что купить на них! То есть купить можно было многое, но что?

Первым долгом я бы купил перчатки, настоящие боксерские перчатки, но мне даже на одну пару не хватало. Выпросить денег дома, добавить к моим, но после арфистской истории нет никакой возможности.

Я мог бы купить боксерский шлем, но тоже не хватало, да и зачем он, если перчаток нету.

И наконец, можно было бы отдать эти деньги родителям, очень даже благородно с моей стороны — берите на ремонт поврежденной арфы, я виноват, я и плачу своими собственными деньгами. Но моих денег наверняка не хватит, эта арфа дай бог встанет!

Я так рассуждал: если я не прошу, чтобы мне добавляли деньги на перчатки, то тем более не стоит добавлять свою ничтожную сумму на ремонт арфы. И там и здесь нужно добавлять, так лучше нигде не добавлять. И неужели оперный театр не может заплатить, раз такое несчастье?

Я уже почти собрался купить себе вымпел добровольного спортивного общества «Спартак», который я видел в витрине спортивного магазина, и повесить дома на стену. Я хотел пока с этого вымпела начать свое спортивное движение, а на оставшиеся деньги купить какую-нибудь мелочь. Но опять стал думать, не отдать ли мне все-таки деньги отцу. Я вспомнил его лицо, как он посмотрел на меня, когда я появился в балконных дверях, и покупать вымпел показалось мне величайшей нелепостью. Я ужаснулся, как подобная идея могла посетить мою голову. Пожалуй, впервые за все время я на себя критически посмотрел. Более пустую трату денег и придумать трудно! К чему мне вымпел? Надо же до такого додуматься!

Отдам деньги отцу!

Я опускал руку в карман, нащупывал там деньги, не вывалились ли они случайно. Но они никуда не вывалились, и я представлял себе, как отдам их отцу, подбирал слова, которые скажу ему при этом. Только так должен я поступить, только так! Как хорошо, что я не купил никому не нужный вымпел! Слова «величайшая нелепость» очень понравились мне, и я решил почаще произносить эти слова в подходящих случаях.

Мне поскорее хотелось избавиться от денег, они мне мешали. Я не мог спокойно сидеть на уроке, все ерзал, поворачивался назад и подмигивал Гарику Боякину, только и ждал, когда прозвенит звонок, ничто другое мне в голову не лезло.

На переменке я сказал о своих деньгах Гарику, и он набросился на меня, почему я, видите ли, не сообщил ему о съемках. Он тоже бы заработал, в кино снялся. Скоро он успокоился, и я стал с ним советоваться, куда мне деть деньги. Я бесповоротно решил отдать деньги отцу, но все-таки посоветоваться мне еще хотелось. Когда отдам, уже ни о чем таком советоваться не придется.

Мы с ним вышли во двор, я руками махал и на весь двор орал про боксерские перчатки: как было бы здорово, если бы я их купил, и как здорово, что я их все-таки не купил.

Звонок прозвенел, но я не собирался на урок идти (с такими-то деньгами!), и Гарик со мной остался.

— Деньги родителям не отдавай, — сказал он, — когда ты еще заработаешь, а тут уже заработал.

Верно ведь.

— …Родители каждый день зарабатывают, а ты единственный раз заработал.

Тоже верно.

— …Родителям твои деньги капля в море, а тебе целое состояние…

Верно все. Много ли пользы им от моих денег! Зато если отдам — благородно с моей стороны, честно. А если не отдам, подло, что ли? Ничего подобного! Мои деньги, сам заработал, куда хочу, туда трачу, сам себе хозяин, вот еще!

В конце концов мы к неожиданному решению пришли. Какого-то парня попросили, чтобы он водки купил. И с этой бутылкой мы с Гариком устроились в скверике на скамейке. Земля вся в солнечных зайчиках. Старушки и дети. Сквозь листву деревьев било солнце, зайчики прыгали и качались. Дети носились по скверику взад-вперед, визжа и хохоча. Небо чисто и ясно, а скамейки совсем новенькие — недавно покрашенные. Мы долго старательно открывали бутылку, повозились изрядно. Я заметил, что неплохо в таком случае купить еще селедки, чтобы по всем правилам. Гарик сбегал за селедкой в магазин, а я ждал его, обняв бутылку и болтая ногами.

Селедка оказалась большая, жирная, и мы перепачкались, пока ее разрывали на две части. Водку выпили прямо из горлышка. Морщились, но стойко пили. Не хотели показать друг другу, что пьем впервые. Глаза мои заволокли слезы, и скверик, дети и старушки просматривались сквозь пленку. Я кинул недопитую бутылку в кусты, схватил селедку. Ел как во сне. Размахнувшись, Гарик запустил селедочной головой в проходивших мимо людей. На нас закричали. Селедочной головой он попал в человеческую голову.

Что-то в нас изменилось, и все вокруг изменилось. Я всеми силами старался показать, будто ничего во мне не изменилось.

Мы встали, обнявшись, улыбаясь, как мне казалось, широко и приветливо всем людям, и двинулись вперед на клумбу.

Совсем близко от меня маячило, качалось, расплывалось и моментами прояснялось лицо очень забавной старушки. Я скорчил ей самую приветливую рожу, на какую был только способен.

— А ребятки-то, ребятки-то, ребятки… — испуганно сказала старушка.

Мы с Гариком свалились на цветы. Смех душил нас. Мы выдергивали цветы с корнями, лежа на животе и дико хохоча.

— Глядите, что делают! — сказала старушка.

— До моего возраста они не доживут, — сказал подошедший старик.

— Никогда они до вашего возраста не доживут. Умрут.

— И цветы помяли, — сказал старик.

— Бог с ними, с цветами, — сказала старушка, — жизнь свою не берегут.

— С таких-то лет, Господи, с таких-то лет… — сказал старик.

— К могиле приближаются медленно, но верно, — сказала старушка.

Мы этих слов не слышали.

Наверное, уже в это время мы мчались вниз по улице с цветами в руках. Всю эту сцену наблюдала Ирка Лебедева, а мы ее и не заметили.

10

Где мы до самой темноты околачивались и как очутились у дверей директорской комнаты? Кое-какие отрывочные воспоминания у меня остались: свистки, болтаем небылицы, окруженные мальчишками в чужом дворе, бегаем вдоль берега по мазутной воде прямо в обуви…

— А Хачик Грантович сейчас с Тамарой Михайловной в любви объясняется, — сказал Гарик, странно хихикая. — Директор с завучем в любви объясняется — вот картина!

— Да ну их всех к чертям собачьим! — сказал я.

— Да тише ты ори! — орал Гарик. — Не мешай им в любви объясняться!

— Да ври ты больше! — орал я. — Никто там в любви не объясняется! — Он хихикал и подпрыгивал.

— Объясняются! Объясняются!

Опьянел он сильно.

— …Хачик Грантович без нее жить не может, а она без него! Директор без завуча жить не может, а завуч без директора — вот картина!

— Брось врать-то!

— А ты погляди!

Да и я был хорош. Это точно. Ничего подобного я бы не выкинул, если б хорош не был. Разве бы я его послушал! Дверь была наполовину стеклянная, с решеткой. Занавеска доверху не доставала, и можно было при желании заглянуть в комнату в щелочку. Забраться по решетке до конца — только и всего.

— Ну, смотри, если врешь… — сказал я.

Он подпрыгивал и хихикал.

Я вскарабкался на дверь, но взглянуть мне так и не удалось.

Дверь открылась.

Если бы эта дверь открывалась наружу, я соскочил бы наверняка и был таков, но она открывалась в комнату. Я сразу не слез и продолжал висеть, вцепившись в решетку. Я никак не мог предположить, что дверь откроется с такой быстротой и в тот самый момент, когда я долезу до верха. Видно, директор как раз в это время собирался выйти на улицу.

Завуча в комнате не было.

Я почти отрезвел.

Хачик Грантович был удивлен не меньше моего.

— Стариков? — спросил он. — Ты?!

Я глупо кивнул.

— Что это значит? — спросил он, оправившись от удивления.

— Хотел у вас спросить, что задали на дом по алгебре, — сказал я неожиданно для самого себя.

— По алгебре?! — удивился Хачик Грантович. — Ах, так! Я веду русский язык и литературу…

Я не дал ему договорить.

— По алгебре, — упрямо повторил я, продолжая висеть.

Он в руках держал палку, я думал, он меня этой палкой сейчас огреет, я как раз в подходящем положении находился. Я бы многое отдал за то, чтобы испариться, улетучиться, пропасть, раствориться, чтобы не висеть мне на этой решетке.

Он смотрел на меня, что-то соображал, руки держал за спиной, а в руке палка. Сделал шаг, и протез скрипнул, а я весь прижался к решетке, так что треснуло стекло.

— Неужели ты подсматривал за мной? — сказал он.

— Я не подсматривал, — сказал я испуганно, — что вы…

— А что ты здесь делал?

— Я? — спросил я.

— Нет, ты подсматривал, ты явно подсматривал!

— Я? — снова сказал я.

— А что делал здесь? Съезжу тебе сейчас по одному месту!

— Мне? — спросил я, но с двери не слез.

Он сделал еще шаг.

— Может быть, тебя кто-нибудь послал за мной шпионить?

Я не слезал. Переменил лишь позу. Висеть на решетке было неудобно. Ноги соскальзывали, зацепиться носком за решетку не так-то просто.

Короче, я надавил ногой на стекло, и оно вывалилось в комнату. Стекло разлетелось вдребезги у самых ног директора, и он палкой стал отбрасывать в сторону осколки. Я следил за его палкой.

— Слезай! — сказал он резко. — Ну! Слезай!

Я слез не сразу.

Он еще несколько осколков отбросил в сторону и говорит:

— Я расскажу всему классу! Завтра я расскажу всем, на что способен мой ученик! Пусть весь класс знает, что ты за мной подсматривал!

Только сейчас он обратил внимание на мои мокрые, в мазуте, ботинки и штаны.

Подошел ко мне поближе, давя осколки стекол.

— Да ты пьян! — удивился он.

Он вдруг стал такой красный, что я испугался.

— Вон!!! — крикнул он не своим голосом.

Я выбежал вон.

11

Еще новость! Из школы меня исключили. Сплошные новости. Вот уж не думал, что меня из школы исключат! Такие стенгазеты рисовал, зря все-таки они меня исключили, кто им теперь будет стенгазеты рисовать? Глупости люди делают.

Рудольф Инкович сказал отцу, что учиться я никогда не буду, не только на арфе, а вообще где бы то ни было, он, мол, все знает, как старый опытный педагог, и предрекает мне кошмарное будущее. (Это мы еще посмотрим, насчет кошмарного будущего, он не бог, и не пророк, и не какая-нибудь цыганка, чтобы предрекать мне будущее!)

И еще Рудольф Инкович сказал отцу, что собирался отправить меня в колонию, только в колонии я могу расти и стать человеком, но, учитывая старую дружбу с отцом, работу в одном оркестре, годы Гражданской и Отечественной войн, он отказался от этого.

Все еще перемелется, поработаю годик, денег заработаю, куплю себе перчатки…

Зато отец мне работу нашел. В Парке культуры и отдыха требовался художник — писать разные афиши, объявления. Отец видел, какие я прекрасные буквы на стенгазетах рисовал, он не сомневался, что я с этой работой справлюсь. Я ему в Общество по распространению общественных и научных знаний такую стенгазету нарисовал, что все сотрудники упали от восторга.

Теперь-то я буду самостоятельный! Потому все в мою жизнь влезают, что я денег не зарабатываю. Если бы я зарабатывал, кто бы меня упрекнул в несамостоятельности! А то каждый раз слышишь: «Когда ты будешь самостоятельный, будешь все делать самостоятельно». Давно в кишках сидит!

Не хуже других могу заработать по своей специальности. Не каждый в мои годы может работать художником в Парке культуры и отдыха. Я приблизительно представляю себе, что это за работа, весь парк на мне держится. То есть все объявления, все анонсы на моих плечах, не маленькая ответственность. Ясно, не ахти какая интересная работа, не живопись, но для начала полная самостоятельность. Куплю себе холсты, подрамники, красок накуплю, перчатки. Буду боксировать и писать картины, а там видно будет. В школу я всегда успею возвратиться, никаких талантов, ни черта для этого не требуется.

Ох, и наслушался же я историй от матери, пока отец мне работу нашел! И про певца Агафонова, и кучу разных невероятнейших рассказов о том, что происходило с разными мальчиками, которые бросали школу. Отцу тоже досталось, будьте покойны, он даже больше меня виноватым оказался, а мать была во всем права: она и предвидела это, и предрекала, и предсказывала. «Это твой Вояка!» — кричала она. «Да не Вояка, а Боякин», — поправлял я. «Какое имеет значение, Бояка он или Вояка, — продолжала она, не слушая меня, — никакого значения не имеет! Это он, твой Вояка, испортил тебе всю жизнь, отрицательно влиял на тебя, а я его еще раньше на елку звала! Нет уж, нет уж, пусть он к нам больше не ходит, никаких Вояк! И я уверена, что это он украл тогда зажим для отцовского галстука!» — «Зачем ему какой-то паршивый зажим?!» — кричал я. «Зажим не паршивый, а единственно ценная вещь в нашем доме! Этот зажим из Персии, если ты хочешь знать, такого теперь не купишь ни за какие деньги, он знал, что делал, твой Вояка!» — «Не брал он никакого зажима!!» — кричал я, наступая на нее, отстаивая честь своего друга. «Зажим был бы на месте, но его нет», — отвечала она спокойно, и мне начинало казаться, что она нарочно говорит все это, чтобы позлить меня и отца, он слушал и морщился. «Ты принеси мне лучше супу», — сказал отец (он только что пришел с работы). «Вояка мне всегда не нравился!» — в какой раз повторяла мать. «Боякин! — поправлял я ее. — Боякин!!!» — «Прекрати орать! — вмешивался отец. — Немедленно прекрати орать! Или я не знаю, что сейчас сделаю!» Мать поставила перед отцом тарелку супу и продолжала: «Докатился твой сын до Агафонова!» — «Агафонов тут ни при чем!» — отвечал отец, хлебая суп. «Ах, ни при чем? Ты говори ему это, говори, чтоб он совсем распустился! Агафонов тут очень даже при чем!» — «При чем здесь Агафонов?» — спрашивает отец устало, поднимая голову, а ложка с супом в его руке трясется. «А ты знаешь с очками историю у Фигуровской?» — спрашивает она отца. Отец ест суп и отвечает: «У Фигуровской не знаю». — «А! Не знаешь? А следовало бы знать!» — «Я твою Фигуровскую знать не хочу, дура она набитая», — говорит отец, раздражаясь. «Фигуровская не дура, — говорит мать. — Это были иностранные очки, ей привез сын, он из-под полы достал…» — «Ну и что из этого?» — спрашивает отец. «Вы мне не даете рассказать все по порядку, — возмущается мать, — все время меня перебиваете! К чему я это все клоню, а к тому…»

Отец перестал есть. Он внимательно смотрит на мать. Сейчас начнется. «Дайте мне досказать! — кричит мать. — Дайте мне досказать! Вы ко мне придираетесь!» (Сейчас, будет переход к совершенно другой истории, а дальше уже забудется цель, смысл разговора. У моей матери удивительная способность перескакивать с одной истории на другую; всегда очень трудно понять, что хотела она сказать нагромождением разных невероятнейших событий.) «А помнишь ли ты, как тебе в Гусарах в тяжелое время выделили полтора пуда сахару и что из этого получилось?» — неожиданно спрашивает мать. Отец на грани, он сдерживается с трудом, я вижу. «Какой еще сахар?!» — «Не следовало бы забывать, — говорит она, — не следует такое забывать!» Отец хватается за голову. «Я к тому все это клоню, — невозмутимо продолжает мать, — что сын такой же бесхозяйственный, такой же беспечный человек, как отец…»

Отец сидит, положив кулаки на стол, а суп стынет. «Мне всегда твердили люди, — говорит он, — пока у тебя будет жена Люба, ты всегда будешь жить хуже всех». — «Я уйду, и вы больше меня не увидите!» (В какой раз, Господи!) Отец стучит кулаками по столу. Мать уходит в другую комнату, хлопает с силой дверью. Филенка давно уже отлетела от постоянного хлопания, и дверь теперь открывается в любую сторону, как в гостинице «Интурист». Мать возится по ту сторону, просовывает палку в ручку двери, чтобы дверь не открывалась. Ей плохо удается, она с шумом распахивает двери и кричит снова и снова: «Я уйду, и вы больше меня не увидите!» — «Если она еще откроет дверь, я не знаю, что сделаю!» — отец выходит из себя. «Закрой!» — ору я. Нет, мать так просто не остановишь! Она повторяет маневр. Тарелка с недоеденным супом летит в дверь, вдребезги разбивается. «Имейте в виду, если я испугаюсь, мне становится плохо, — слышим мы звонкий голос матери сквозь закрытую дверь, — меня нельзя расстраивать, нельзя меня пугать, как вы не можете этого понять! У меня травма испуга! Спросите, вам весь город скажет! Я сейчас уйду, и вы больше меня не увидите!..» — «Я шашкой махал! — кричит отец. — Я махал шашкой, меня не запугаешь!»

Я иду на кухню, наливаю отцу супу, почему-то в жестяную миску. Он есть не хочет.

— Фурия, — говорит он про мать. — Сущая фурия. В Гражданскую, помню, влетаем в село, бегу к самому богатому: «Давай коней! Нужны свежие кони». Тот сидит, рожа оплывшая, как пузырь надутый, коней не дает. А на комодике у него рюмочки стоят гранененькие, с розовым отливом, так в ряд и выстроились. Я вынимаю револьвер, прицеливаюсь, раз! — одной розовенькой нету. «Будут кони?» — спрашиваю. Он молчит. Я вторую рюмочку, третью, четвертую… Он видит, всю у него посуду перебьют, а потом, того гляди, и за самого примутся. «Пожалуйста, милости просим, — говорит, — коней…» Пока что-нибудь стеклянное не грохнешь… Обычная история…

Мать молчит за дверью. Прислушивается.

— Убери суп, — говорит отец. Криво улыбается. — Ишь ты, в железяке притащил, умен. Надо же, сообразительный у меня сын. Ты там чего-нибудь бронированного не подыскал?..

Я привык к этим сценам.

Когда я самостоятельности не имел, тогда другое дело было, а теперь я уже ко всем этим дискуссиям спокойно отношусь.

Поскольку я самостоятельный.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Я выхожу на площадь.

В руках у меня ведро с краской и кисть.

Расставив ноги, пишу на асфальте:

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

НАГОРНЫЙ ПАРК КУЛЬТУРЫ И ОТДЫХА

БОЛЬШОЙ КАРНАВАЛ!

ФЕЙЕРВЕРК! ФЕЙЕРВЕРК!

ТАНЦЫ! АТТРАКЦИОНЫ!

Буквы аккуратные получились и строчки ровные.

Пишу дальше:

ДО УТРА!!! ДО УТРА!!!

Работа мне эта нравится. Хотя и ночью приходится. Никто над тобой не командует (хватит мне командиров разных!), и никто тебе не мешает, а потому и стараешься, потому и работать приятно.

Город спит.

Отучиться бы только язык высовывать, какая-то отвратительная привычка! Как спрячу язык — строчка криво. У других еще хуже привычки. Была же у одного нашего знакомого привычка после каждого слова «Ай-Петри» твердить! «Здравствуйте, — говорит, — Ай-Петри, я вас давно не видел, Ай-Петри, как ваше здоровье, Ай-Петри, как сын, как с деньгами, Ай-Петри?» Мы ему должны были деньги, так он всегда спрашивал, когда ему вернем, а мы не возвращали. Помнится, смешной разговор произошел, до сих пор у нас в семье смеются: «Когда же вы мне отдадите, Ай-Петри, мои деньги, Ай-Петри?» — спросил он отца. «Потерпи еще немножко, — сказал ему отец, — войди в мое положение…» — «А вы, Ай-Петри, в мое положение не хотите войти, Ай-Петри?» — сказал он. «Мы в твое положение входим, Ай-Петри», — сказал ему отец нечаянно. Тот побледнел и говорит. «Передразнивать себя я никому не позволю, а долг потрудитесь возвратить в самое ближайшее время, независимо от вашего положения, ибо мое положение мало чем от вашего отличается и ваше положение не меняется». И ни разу «Ай-Петри» не произнес. Когда он ушел, мы подумали: вполне возможно, он с этого момента перестал твердить свое «Ай-Петри».

А у моего друга Алика — он тоже рисовал отлично, уехал он после с родителями в Москву, — так вот у него все «шикарно» выходило: «шикарная погода», «шикарный футбол сегодня видел», «шикарная вода в море» и так далее. Все у него «шикарно». Даже когда он гриппом заболел, заявил мне: «Эх, и заболел же я шикарно, две недели в школу не ходил!» Да и вправду он был шикарный парень, мой лучший друг, но уехал он в Москву…

Опять язык высовывается!

Приятно все-таки быть самостоятельным человеком.

Шаги слышу. Кто-то идет.

Подходит.

Стоит, на мои буквы смотрит.

Я и внимания не обращаю, мало ли кто там проходит! У меня работа. Ответственная. Некогда мне на каждого прохожего внимание обращать.

— По линейке или без линейки? — спрашивает.

Я ему ничего не ответил. Чего на глупые вопросы отвечать. Не смотрю даже.

— Неужели без линейки? — говорит. Хотя видно, что без линейки. Он же видит, никакой линии нет там, да и линейки нет, чего ж тогда спрашивает?

А он опять:

— Так без линейки и шпаришь?

— Да где ж у меня линейка? — говорю. — Ну, где вы видите у меня линейку?

— Ай да ай! — говорит. — Ну, бальзак!

Что еще за «бальзак» такой, смотрю на него: пьяный, что ли, в компании задержался, да нет, вроде не пьян, а по ночам шляется.

— А я смогу? — говорит. — Дай прошвырнусь.

— Иди прошвырнись, — говорю, — где-нибудь, а потом приходи.

В ночь работаешь, а тут этот умник. Со своими словечками. Тоже мне блатной нашелся. Я кисть не дал. Он обиделся:

— Молодежь… Старших надо уважать. А ты? Эх, ты! Не стыдно, э-э-эх! — рукой махнул и вроде бы уходить собрался.

Зря я на него окрысился, наверно.

А он этак пол-оборотом ко мне, рукой этак небрежно на буквы указал и говорит:

— Криво.

— Где криво? — спрашиваю.

— Криво, брат, криво, — говорит.

— Прошвырнитесь, прошвырнитесь… — говорю, и кисть в ведро с досады бросил.

— Ишь ты, бальзак! Сердитая личность. — Берет он мою кисть и пишет на асфальте такие отличные буквы, что я глазам своим не поверил. Даже завидно стало. С восторгом я на него поглядел, а он улыбается. Написал он еще несколько слов, кисть в ведро бросил и говорит:

— Вот так, бальзак! А ты думал, только ты один можешь? Я тебе еще позавчера говорил, что другие получше могут. Талантливых людей на свете знаешь сколько? Пруд пруди! Только нужно их находить и пестовать. Об этом я тебе еще позавчера говорил.

— Кто? Вы мне позавчера говорили?

Он смеется.

— А в прошлом году, помнишь, я тебя этому делу учил?

— Кто, вы меня учили?

Он опять смеется.

— Аналогичный случай, — говорит, — был, сосед белье повесил, а соседка его украла.

— Это вы к чему?

— А к тому, чтобы ты умным был, бальзак, а не дурак. Бальзак знаешь какой умный был? На весь свет умом прославился.

— Какой Бальзак?

— Бальзак всего один, больше Бальзаков на свете не было и не будет. При желании можешь вторым Бальзаком стать, но не первым. Обо всем этом я тебе уже говорил.

— Ничего вы мне об этом не говорили.

— Аналогичный случай произошел…

Слова внизу под моим объявлением написал: «Почему вашу собачку зовут Сигизмундой?» Буквы ровные, чудо!

— Попадет мне за вашу собачку, — говорю, — тут карнавал, а тут собачка…

— Больше людей, — говорит, — на карнавал привалит, подумают, необыкновенную собачку Сигизмунду будут представлять.

Шутник настоящий.

— С работы погонят, — говорю, — за вашу собачку.

— Проявил самостоятельность. Рекламу освежил. Внес свежую струю. Никогда не знаешь, за что тебя выгонят, а за что по головке погладят. Как раз, может быть, за эту Сигизмунду тебя к повышению представят, — к примеру, не на тротуаре писать, а на стенах…

— А может, на потолке?

— Можешь добиться, — говорит, — и большего.

— Вы лучше скажите, где вы так буквы научились писать, — спрашиваю, — это ваша профессия, наверное?

— Зачем попу гармонь, — говорит, — когда у него кадило есть.

Помешал кистью в ведре, да так энергично, чуть всю краску не выплеснул.

— Я, бальзак, из института с последнего курса ушел, сам себя, называется, отстранил от строительства жилого и административного фонда, сейчас уж стар, двадцать восемь лет исполнится в будущем году. Для меня эти буквицы — мелочь, плюнуть, растереть, чихнуть! Открыл я, бальзак, свое собственное ателье, процветаю, образование у меня высшее. Малость незаконченное, я тебе, кажется, три дня тому назад говорил…

Вид у него действительно процветающий, костюм отличный, босоножки лаковые, а волосы блестящие и гладкие.

Пошли мы с ним вниз по Буйнаковской улице. Мне нужно было еще одно объявление написать. А ему как раз по дороге. Он в конце Буйнаковской улицы на углу жил.

— На художника не собираешься учиться? — спрашивает.

— Сначала я хочу боксом заняться, — говорю.

— Да ты что, очумел? Морду бить — кому это надо! Ну и бальзак!

— Это ведь целое искусство! Как чемпионы работают, видели?

— Да брось ты, несерьезный ты человек, давай-ка лучше познакомимся, — он протянул мне руку, — Викентий Викторович Штора. Директор. Заведую ателье.

Приятно с ним познакомиться. Что значит самостоятельный человек! С директором ателье познакомился. Запросто. Свои знакомые появляются. Замечательная жизнь пошла. Я это предвидел!

Он шел и говорил:

— А как ты со мной разговаривать начал? А? С директором повежливее надо разговаривать. Как-никак персона, выше своих подчиненных. У меня ты в двадцать раз больше заработаешь. Это ты всегда помни. В двадцать раз больше, чем мазней по грязной мостовой. У тебя отец, мать имеются? Так, имеются. Очень хорошо. Отцу, матери мог бы помочь, подсобить. Небось старики нуждаются, вон какого сынка вырастили, а он с метлой по ночам шляется, а у парня талант есть. Я бы тебе по первому разряду платил. Пора за ум браться. А парень ты, я вижу, смышленый, — зачем попу гармонь, когда у него кадило есть? Ты понял меня?

Мы около его парадной остановились.

— Нечего тебе по темным улицам болтаться, — сказал он, протягивая мне руку. — Заходи. Мне толковые работники нужны. Головастые. И ты рад будешь. Отцу, матери поможешь. Трактаты будешь писать!

— Какие трактаты?

— К примеру, как выращивать баобабы перед окном. Подходит?

— Подходит! — сказал я весело.

— Коза всегда вытаращивает глаза, — сказал он ни с того ни с сего.

— Коза? — спросил я.

— Дереза! — сказал он.

Мы оба засмеялись.

— А куда заходить?

Он показал мне, куда заходить.

Остроумный, необыкновенный человек! Таких людей мало. Все больше какие-то угрюмые. Хорошее знакомство.

Не доходя до музея Низами, я написал в десятый раз:

НАГОРНЫЙ ПАРК КУЛЬТУРЫ И ОТДЫХА

БОЛЬШОЙ КАРНАВАЛ!

ФЕЙЕРВЕРК! ФЕЙЕРВЕРК!

ТАНЦЫ! АТТРАКЦИОНЫ!

ДО УТРА!!! ДО УТРА!!!

Вспомнил про собачку Сигизмунду, и мне стало так весело!

Я обмакнул кисть в краску и дописал:

У Р Р А!!!

2

Позвонил.

Жду.

Слышу голос:

— А! Бальзак!

Откуда он меня видит, раз дверь закрыта? Глянул вверх — там окошко, вот откуда видит. Улыбается.

Сандалии шлепают. Значит, идет.

Щелкнул замок. Дверь открылась.

— Салютик! Бальзаку салютик!

В коридоре темнота.

— У вас, — говорю, — света нету, что ли?

— Днем свет от Бога, — говорит.

Не пошлет ему ведь Бог через стенки свет. Окон-то у него нет в коридоре.

Ведет меня в кухню. На кухне светло. Два окна. На плите баки. Пар валит. Хозяин посвистывает, приплясывает, берет палку, мешает что-то в баке.

— Рад приветствовать, — говорит, — молодое, здоровое поколение у себя в экспериментальной мастерской. Я тебе, кажется, вчера об этом говорил?

— О том, что рады приветствовать, говорили.

— А больше ни о чем? О том, что я волков снимал и лис для хроники в порядке добровольном? Размаху во мне заложено немалое количество! Волк на меня прет, Витя Болдуинов кричит: «Давай снимай его, снимай!» А как его снимать — он тебя сожрет! Зачем попу гармонь, когда у него кадило есть? Снимал. И как снимал! Волков снимал, медведей, лис… Хочешь, тебя сниму? На память внукам карточку оставишь… Жена моя — Сикстинская мадонна. Чудо нынешнего века. Красавица неимоверная, имеешь счастье сегодня наблюдать. Требует к себе, сам понимаешь, редкого внимания и жгучей любви, так я ей вчера тортик купил с розочкой, а его кошка съела…

— Чего купили? — не понял я.

— Посредине розочка, а по бокам листочки кремовые, так кошка их слизала начисто, как бритвой срезала.

Он усиленно мешал палкой в баке. Любопытно все-таки, что в этих баках?

Вдруг она появилась. Модница. Молоденькая. Да и он не старый, а она совсем молодая, девчонка.

Викентий Викторович оставил палку в баке, подбежал к ней. Изгибается, ну, форменный артист. Только теперь я заметил, как он тонок, такое впечатление — вот-вот пополам разломится, талия узкая, как будто вовсе живота нет. Движения как у заведенного, чисто шарнирный, весь как на шарнирах. А лицо худющее, будто он сто лет не ел и не спал.

— Разрешите представить, — говорит. — Сикстинская мадонна, моя последняя любовь.

— Здравствуйте, — говорю.

А жена его сейчас же и ушла.

— Шуток не понимает, — вздохнул Викентий Викторович, — ну ты-то, надеюсь, понимаешь, бальзак? Была жена Переметова, теперь моя жена. Я ее у Переметова бессовестным образом забрал. Как ты на это смотришь?

— Дело ваше, Викентий Викторович.

Он засмеялся.

— Факт — мое. Ты просто клад, бальзак!

Я на баки смотрел. Он заметил.

— Вот где будущее, — говорит. — Научные работы у меня разрабатываются дома, в центре.

Он хитро щурился и улыбался.

— Что там все-таки такое? — спросил я в нетерпении.

Он приложил к губам палец.

— Вставай на табуретку, — говорит, — глянь в бак. Палкой покрути.

Так и сделал. Кручу палкой, пар валит, только все равно неясно, что в баке. Красная вроде вода. Палкой никак не зачерпнуть. А сквозь пар не видно.

Стою на табуретке как дурак и ничего понять не могу.

Палкой в баке кручу и прямо с ума схожу узнать, что там.

Он хохочет, ржет как лошадь, стал табуретку раскачивать, я слез.

— А где ателье? — спросил я.

— На другой улице, — сказал он.

Викентий Викторович увлек меня в комнату.

К моему недовольству, жены в комнате не было.

Викентий Викторович сажает меня за стол, а сам идет к буфету. Прищелкивая пальцами, бормочет:

— Сейчас мы тебя по-королевски угостим… Сейчас… Сейчас… Мы тебя по-королевски… угостим… — В буфете копается и думает, как бы это меня получше угостить. Приятно, что он так для меня старается!

— …Сикстинскую мадонну мы не будем беспокоить, а то она нам клизму поставит…

— Как то есть?

— Ну как, вот так! — Он развел руками. — Чудак ты! Я тебе об этом в прошлом году рассказывал. Аналогичный случай есть…

Стук каблучков раздавался по всей квартире, и я невольно к нему прислушивался, угадывая, где она. Вот в кухне. В коридоре. В спальне…

А он берет из буфета банку варенья и всю банку — хлоп мне в тарелку! Чуть не полная глубокая тарелка варенья! Весь стол обрызгал. «Роза» варенье. И ложку мне дает. Столовую ложку.

— Рубай, — говорит, — чтоб все съел.

— Как все?

— Давай, давай!

Я не решался.

— Обижаешь, — говорит, — меня обижаешь…

— Без чая? — спрашиваю.

— С чаем — дома. А в гостях жми!

Я взял ложку. Попробовал. Что-то не то. Вкус какой-то не тот. И не сладко. Я еще раз хлебнул.

Он смотрел на меня.

Два-три лепестка плавали в этой тарелке.

— Ну? — спросил он. Весь подался вперед, и улыбка на лице какая-то неприятная.

— Вы знаете, — говорю, — это не варенье.

Он придвинулся ко мне, уставился на меня, как сова, и говорит:

— Так что же это?

Я вздохнул, отодвинул тарелку.

— По-моему, это вода.

Он взял ложку, попробовал.

— Ну, парень, какая же это вода! Я тебе принесу сейчас воду!

Приносит стакан с водой.

— Вот вода, — говорит, — в стакане. А там не вода. Там варенье!

Я стал сомневаться. Может, мне показалось? Может, я оскорбил его? Глазею на это варенье как ненормальный.

Он как закричит:

— Да ты с ума сошел! За кого ты меня принимаешь?!

Я еще раз хлебнул.

Нет, вода. Провались я на этом месте. Может, в банке и было варенье, но было оно там давно, это точно.

Вошла она. Он сразу к ней кинулся, стал ей с таким жаром рассказывать, как я посмел его подозревать и прочее. Он прямо визжал, можно было подивиться его энергии. Как будто вся жизнь его заключена в этой тарелке с вареньем. Я хотел еще раз попробовать, но я уже несколько раз пробовал, даже смешно.

— Ты слышишь? — кричал он. — Что мне говорят?! Ты ведь слышишь!

А она молчит. Руки на груди скрестила и молчит.

— Нет, ты скажи ему! Прямо в лицо скажи!

А она вышла.

Он вслед ей крикнул:

— Женщины уходят, а мужчины остаются! — Эти слова прозвучали очень торжественно и значительно.

Я смотрел в тарелку. Я опять начинал сомневаться. Он так орал!

Схватился за голову и сидит.

— Вот, бальзак, не женись, — говорит, — видишь сам, ни поддержки, ни помощи…

— Успокойтесь, — говорю, — не надо так волноваться. — А сам в тарелку смотрю, ведь вода там, вода…

А он печальный-печальный:

— Сам посуди: чего мне с ней расходиться — красавица. Я ее как есть воспринимаю, так, видишь ли, она со мной хочет расходиться…

Я отодвинул тарелку. Нет, я не сомневался, что там вода, хотя все еще не мог представить себе, с какой стати он подсунул мне воду вместо варенья.

Он увидел, как я отодвинул тарелку, взял ложку и попробовал.

— Ты прав. — Он похлопал меня по спине. — Вода. И как это могло случиться? Ума не приложу! Бальзак всегда был прав…

— Нечего меня бальзаком называть, — сказал я.

Но он не обратил внимания на мои слова. У него было такое грустное лицо!

Неимоверно грустный, он поднялся из-за стола, подошел к буфету, вынул оттуда банку варенья «Роза», положил мне на блюдечко немного этого варенья, одну чайную ложечку, а сам вот-вот заплачет…

Позвал жену срывающимся голосом.

— И как это могло случиться? — спросил он ее хрипло.

— Чего случиться? — спросила Сикстинская мадонна.

— Ничего… — сказал он, — ничего… Принеси ему чай…

Я ничего не понимал. Все так же обалдело глядел на них, на варенье в блюдечке, на воду в тарелке…

Она принесла чай, вздохнула, он спросил:

— А тортика не осталось?

— Ты ведь знаешь, его ела кошка, — сказала она.

— Да… Да… — сказал он тихо, глядя в одну точку, — кошка съела розу и лепестки…

Сикстинская мадонна ушла, хлопнув дверью.

А Викентий Викторович вдруг стал хохотать, задыхаясь от смеха, вытирая глаза платком. Это был смех от души, смех чрезмерно довольного человека и в то же время смех странный. Может быть, странным он мне показался потому, что я не ожидал его.

Он постепенно кончил смеяться, зачерпнул ложечкой варенье из моего блюдечка, положил его в рот и медленно съел.

Отпил глоток из моего стакана. Взял меня под руку, подвел к буфету, раскрыл настежь дверцы:

— Выбирай, выбирай себе самую лучшую воблу! Вкуснейшая рыба! Самую лучшую выбирай!

— Зачем мне воблу?

— Выбирай, не тушуйся! Ты не знаешь, какая она вкусная, бери! Вот эту красавицу! Ну, на! Самая большая, красивая вобла!

Взял и сунул мне воблу в карман. Я ее вынул, а он мне ее обратно. Что ж, пусть.

— Нам с тобой предстоит серьезная работа, бальзак! — сказал он, потирая руки. — Только морально устойчивая, несомневающаяся личность, как ты…

— Я не бальзак, — прервал я.

Он на миг остановился (как можно, мол, так неделикатно прерывать человека!), отпил еще глоток из моего стакана. Подошел к карте города. Большущая карта во всю стену. В руках он держал не то палку, не то ножку от стула, а шел, как на параде вышагивая. Ткнул палкой в карту:

— Вот здесь я живу! В центре города! Окраины меня не интересуют! Отсюда мы пойдем на демонстрацию под гром оркестра!

Да с таким видом, как будто он один живет в центре города, весь центр из него одного и состоит. Если на то пошло, я тоже живу в центре и ничего в этом особенного не вижу. Подумаешь, велика важность, пойдет на демонстрацию со своим ателье!

Что я морально устойчивый, несомневающийся, мне нравилось. Терпеть не могу, если меня ругают. А когда меня хвалят, я прямо весь загораюсь, у меня появляется дикое желание совершить выдающийся поступок, чтоб меня еще больше хвалили. Тех людей, которые меня хвалят, я обожаю. Они представляются мне настоящими людьми. Хвалебные слова в свой адрес я всегда воспринимаю полностью, сразу и отчетливо. А другие слова до меня доносятся обрывками, клочками, как нечто далекое, ненужное и неинтересное. Я сам в этом нисколько не виноват, так уж устроен. Хотя, может быть, и все так устроены, я над этим вопросом не задумывался. Вероятно, если вдуматься, не очень-то симпатично выходит.

Он палку не опускал, держал ее воткнутой в середину карты и тараторил без умолку.

— Как мне тебя называть? — вдруг заорал он, бросая палку в угол. — Милостивый государь или ваше превосходительство? Ответь мне, пожалуйста, если тебя бальзаком нельзя! Ваше превосходительство или ваше сиятельство? О! Есть! Ваша светлость! Вот как теперь я буду тебя звать! Милости просим вашу светлость на балкон!

Идти мне на балкон или не идти? Чего я там не видел? Но если долго сомневаться, выходит, я сомневающийся. Мне не хотелось быть сомневающимся, и я на балкон вышел.

Вечер был редкий, без ветра.

Трамвай на горе проехал, искры посыпались. Внизу кошка сидела на дереве. Через улицу напротив зеленая реклама ресторана то гасла, то зажигалась.

На всякий случай я встал у двери, хватит с меня его штучек с вареньем! Он продолжал болтать, да так громко, прохожие останавливались поглазеть, что у нас происходит. Свежий воздух, казалось, влил в него новые силы. Он захлебывался словами. Добрая половина слов пролетала мимо моих ушей. Я добросовестно торчал на балконе, делал вид, что слушаю, глазел куда попало, только не на него. Да и он как будто теперь забыл обо мне, увлекшись окончательно.

Подойдя к перилам, я облокотился и плюнул вниз. Снизу закричали. Я отскочил на прежнее место.

Викентий Викторович сделал непонятный жест в сторону моря и ушел с балкона. Я за ним. По спине его скользнули отсветы зеленых букв рекламы ресторана.

Он не мог успокоиться. Стал объяснять свое кредо в жизни. Видит, я не слушаю, хвать меня за лицо своими потными ладонями, — отвратительная привычка человека за лицо хватать!

Я вырвался, терпеть не могу, когда меня руками хватают.

Он настойчиво стал звать Сикстинскую мадонну (в который раз!), жаловаться ей опять собрался, что ли? Это уж слишком! Нет, оказывается, у него имеются свои пункты на все случаи жизни, и всюду ему должны сопутствовать неизменный успех и сплошная удача. Он совсем недавно завершил над пунктами работу и вот теперь хочет прочесть их мне и своей жене.

Она из кухни ответила, что его пункты слушала уже много раз и больше не намерена. Но выяснилось, она не все пункты слышала, он еще добавил. Она ни старые, ни новые пункты слушать не хотела. Он уверял ее, что новые пункты важнее старых и не послушать их — значит не знать ничего. Она ответила решительно и твердо, что лучше пусть не знает ничего, чем слушать его пункты. Он стал просить и требовать, побежал на кухню, наверное, там схватил ее за лицо, я слышал, как она закричала: «Не смей хватать меня за лицо!»

А мне зачем пункты! Я стоял уже в коридоре, собирался уходить. Меня уже даже баки не интересовали.

— Минуточку! Минуточку! — закричал он, бросаясь ко мне. Ему хотелось прочесть во что бы то ни стало. Не много у него было слушателей, я это понял.

Он буквально втащил меня в комнату. Расхаживая по комнате широкими шагами, он, возбужденно кривляясь, читал нарочно громко, в надежде, что его услышит жена:

— «…Если кто тебя погладил по голове, погладь немедленно сам ему голову на всякий случай…»

Я ничего не понял.

— «Второй пункт. Как поступить, если ты здороваешься с несколькими людьми, протягиваешь каждому руку, обходя всех, и вдруг сталкиваешься с человеком, с которым у тебя натянутые отношения и вы не раскланиваетесь при встрече? Подойдя к нему, ты заявляешь: „А с вами мы уже сегодня встречались!“ — и идешь себе дальше. Есть второй вариант: хватай его руку и бесцеремонно здоровайся, здоровайся, здоровайся на здоровье!..»

Он все время косился на дверь, не войдет ли жена. Но она не вошла.

— «Третий пункт. Ценность подготовки. Подготовка к войне, к работе, к операции, к встрече, к поездке, к игре, к развлечениям, к стирке, к завоеванию сердца. Не имел бы я красавицу жену, не подготовь ее сначала… Подготовка к праздничному столу. За пустой стол не сядешь, поскольку за ним нечего делать, на нем нет ничего, он не подготовлен. Всему — подготовка. Ничего без подготовки! Именно подобные истины чаще всего забываются, как якобы заведомо ясные и сами собой разумеющиеся, но как раз их надобно повторять как можно чаще…»

Выделяя слово «подготовка», он каждый раз взмахивал рукой, как делают на старте. Больше всего меня заинтересовало, как он подготовил жену и как бы мне, в свою очередь, Ирку подготовить. Здесь я крепко задумался, но ни к чему не пришел. Вспомнил военную и физическую подготовку в школе. Вспомнил снаряд в физзале. С несчастного коня все постепенно отрезали по кусочку кожи для рогаток. Он стоял с вывалившимися внутренностями, и каждый перед прыжком должен был запихнуть их обратно под оставшуюся кожу. Герка не запихнул внутренности, зацепился за них ногой и получил сотрясение мозга.

— «Четвертый пункт. Если ты собираешься облокотиться на шаткий столик, проверь сначала, чистый ли он и не опрокинется ли он при этом. Есть второй вариант: никогда не облокачивайся на стол…

Пятый пункт. Кто я и кто вы? Отвечаем: это мы еще увидим!..

Шестой пункт. Больше слушай собеседника, чем говори сам, а если хочешь говорить, то говори столько разного и противоположного, чтобы ничего не было понятно…

Седьмой пункт. Все можно повернуть наоборот…»

У меня вдруг мелькнула мысль, не «того» ли он слегка, чуточку все-таки что-то есть. Моя мама считает всех немножечко сумасшедшими.

Например, нашего соседа Колю-инженера считают не в себе. За то, что он все свободное время во дворе в волейбол играет. С работы придет — и уже с мячом. Зовет всех, чтобы с ним поиграли. Пристанет — не отвертеться. «Вова! — кричит. — Иди покидаемся!» Не то чтобы я в мяч играть не люблю, но мало ли какое бывает настроение. А у него всегда настроение. Он раньше классно играл в институтской команде. Даже был капитаном. Ну, после окончания института свихнулся на этой почве. Хотя что плохого? А все считают, что свихнулся. А те, кто в нарды на ступеньках до поздней ночи режется, тоже свихнулись? Идея у Коли появилась дворовую команда собрать, а родители не хотят. Неофициально, мол, и места мало. Места действительно мало. Двор у нас невелик, ну и что? Вполне хватит, если б захотели. А насчет неофициальности — сущий бред. Какая разница? Ведь он с душой берется за это дело, а не просто так. Старухи его ненавидят. Терпеть не могут, когда возле них мяч крутится. Он одну старуху так мячом огрел, что та чуть не оглохла. После ко всем приставала: «Скажите мне пару слов! Скажите мне пару слов!» — и ухо подставляет, как у нее со слухом. А он свое. Если нет никого, сам мяч в воздух подкидывает и ловит. А соседи на него из окон глазеют, не оторвутся. На что бы они глазели, если бы его не было! Как в театре. «Смотрите, — кричат, — Коля появился!» Моя мать часто спрашивает: «Коля там еще не вышел? Крикни мне, когда он появится». Сами его гонят, сами ругаются, а сами без него жить не могут…

— «Пятнадцатый пункт. Если ты… Предположим… Семнадцатый пункт… Если мы… Восемнадцатый…»

Я уже давно отключился, вспоминая Колю-инженера.

— Помешай в баке палкой! — крикнул он на кухню, отрываясь от своих пунктов. — Проверь, мешает она там палкой в баке или нет?

Что там все-таки в баках?

Отстранил меня, сам сходил проверил.

И снова как хлынули на меня пункты каскадом, водопадом, и я опять отключился. А он шпарит, и уходить неудобно, столько времени терпел, подожду, когда закончит.

Отбарабанил он свои пункты, запихал тетрадку обратно в длинную стеклянную вазу и выпил воды. А я вздохнул.

Голова у меня, честно, распухала. Для меня уж слишком многовато, не за этим я пришел. И не очень-то приятно делать вид, будто тебе ужасно нравится, а на самом деле изнываешь. Вот это самое изнывание у меня всегда наружу лезет, как будто я сейчас взорвусь. Не могу я делать вид, притворяться. И на одном месте находиться не могу, если своим не занят. Не мо-гу! Никоим образом. Терплю, а сам вот лопну…

А он снова завелся:

— «Почему, когда ты идешь по улице, и навстречу тебе идет человек, и ты сворачиваешь в сторону, чтобы с ним не столкнуться, то он чаще сворачивает именно в ту сторону, в какую свернул ты, и вы неизбежно сталкиваетесь? Очень редко, чрезвычайно редко случается наоборот!» А потому, бальзак…

Я опять отключился.

— …натолкнувшись на удивительный пример, взяв за основу простой, но частый случай сталкивания на улице, я… поскольку я натолкнулся…

И пошел, пошел…

— На что вы все-таки натолкнулись? — не понял я.

Викентий Викторович включил репродуктор.

Сказал мне в ухо под грохот музыки из репродуктора:

— Я оч-чень энергичный человек!

— А радио вы для чего включили? — спросил я. — На всю катушку музыку пустили.

— Для аккомпанемента, — сказал он.

— Тогда ладно, — сказал я.

3

С какой стати лить мне воду в тарелку вместо варенья? Сплошная комедия — слезы даже у него на глазах появились. Так он, видите ли, проверял меня, вроде испытания устраивал. Как я буду реагировать на воду, сколько продержусь при своем мнении. В Америке вроде такие испытания устраиваются при поступлении на работу. При чем здесь Америка? Взять, к примеру, его теорию столкновения на улице, так я в ней ни шиша не понял. Каким образом он весь мир осознал по этой причине? Именно это он мне и доказывал. А пункты? Я чуть не умер. Но самое удивительное — воблу он мне каким-то образом обменял. Я принес домой малюсенькую воблочку, ничтожную рыбешку, а в карман он мне сунул крупную воблину! Когда же он поменять успел? Нет, даже интересно. Вот ловкач! Так суметь, я вам скажу — на редкость! Насчет энергии верно — человек он, сразу видно, энергичный. Везде, говорит, у него свои люди, куда ни сунься. Лоскутки на фабрике целыми пачками достает. Там ему эти отходы специально режут аккуратненькими пачечками, лоскуток к лоскуточку. Жаль, говорит, в последней партии красного материалу у них на фабрике не оказалось, перекрашивать пришлось и гладить, лишняя морока. В баках он и перекрашивал.

Дела с Викентием Викторовичем у меня пошли вперед. На его разные пункты, рассуждения я внимания не обращаю. Две тысячи обрезков притащил я домой, две толстенные пачки, работы по горло! Две тысячи штук, да в баках тысячи три. Сам не управлюсь — соседей привлеку, бабушку Аллахвердову, ей все равно делать нечего. После того как ей мячом в ухо попали, она даже в магазин не ходит.

Я вывалил на стол обе пачки, аккуратненькие красненькие бязевые лоскутки. Берешь лоскуток, ножницами чик-чик! — и флажок готов. Дальше накладываешь трафарет: кистью желтым по красному — «1 МАЯ». Пожалуйте, значок, прицепляй на грудь и шагай на демонстрацию! Два взмаха ножницами — десять копеек. Мазнул кистью по трафарету — десять копеек. Итого — двадцать. Две тысячи на двадцать плюс три тысячи на двадцать… То есть пять… Итого… Сплошные тысячи… Бабушка наверняка за пять копеек согласится, а может, и за три. Остальные мне. Сиди дома, стриги да кистью води. А там фабрика новую партию готовит. Еще за какую-то операцию процент мне полагается. Широкие перспективы на горизонте.

…Горелым несет на всю комнату. Мамина старая привычка: поставит на плиту, а сама на тахту заваливается. Любимое положение. Лежит носом кверху, а у нее там пироги горят и прочее. От картошки ровным счетом ничего не осталось, угли одни, вся кухня в дыму.

— Смотри, что у тебя на кухне делается, — говорю.

— Неужели, — говорит она, нехотя вставая, — человеку нельзя спокойно отдохнуть?

— Картошка сгорела, — говорю я спокойно (не впервые ведь).

— Она не могла сгореть: я только что легла, — говорит мать. (Обычный ответ.)

— А ты пойди посмотри, — говорю.

— Не надо меня расстраивать, — говорит мать.

— Никто тебя не расстраивает, просто-напросто картошка вся сгорела, дыму на кухне полно, сковородку я отставил в сторону.

Идет на кухню.

— Ай, ай, — слышу я, — как могло такое произойти, я только что вздремнула!

У меня хорошее настроение. Мне не хочется спорить. Не только что она вздремнула, это ясно.

Мать входит в комнату. Ложится.

— Ну, как картошка? — спрашиваю весело.

— Она уже становится на ножки, — отвечает мать, устраиваясь поудобней на тахте.

— Ну слава богу, я рад за вас, — отвечаю я.

Вполне мирный на этот раз разговор. Перекинулись словами из песни, и все. Так бы всегда. И мать довольна. Лежит улыбается. Новую картошку чистить не собирается. Опять же в рифму получается.

Отец будет недоволен, когда вернется. Картошка его сгорела.

Я никак не могу оторваться от своих лоскутков, копаюсь в этой куче.

— Это еще что такое? — спрашивает мать.

— Это бизнес, — отвечаю.

— Как?

— Деньги, — говорю, — вот как.

— Что ты еще надумал?

— Все отлично, мать, — говорю, — все отлично.

Она сейчас же вскакивает, рассматривает лоскутки.

С удовольствием объясняю:

— Значки на демонстрацию к Первому мая, прекрасный заказ, договоренность с организациями, большая сумма денег, можно поправить наше пошатнувшееся положение, работы хватит всем!

— Откуда ты их взял? — спрашивает.

— У директора ателье, мама, у директора ателье.

Хотя никакой он не директор, я это уже понял, а самая обыкновенная частная лавочка, а мне-то что!

Зря мать волнуется.

— Неприятностей, — спрашивает, — никаких не может быть?

— Какие там неприятности! Ну какие могут быть неприятности! Иди лучше свою картошку чисти…

— Не хватает еще новых неприятностей!

— Это у тебя всегда на кухне неприятности.

— Вот погодите, я уйду, и вы меня не увидите!..

— Тебе эта работа так понравится, ты от нее не оторвешься!

— Снеси-ка лучше этот хлам, откуда взял, я тебя умоляю… Господи, что он принес, что он принес! Зачем?! Мало у нас барахла в доме? Выкинь ты все это, я тебя прошу! Оставь мать в покое, я тебя умоляю!

Ничего не поняла! Совершенно ничего не поняла! Объяснял, что это бизнес, целый час объяснял — ничего не поняла!

Ну, не смешно? Да тут радоваться надо, плясать! Пускай себе ворчит, пускай! Спасибо еще скажет!

4

Вот где пошла работа! Штора меня хвалит. Целая фабрика на дому. Деньги, деньги, деньги! Нашей семье нужны деньги! «Адью, фердибобель! — как Штора любит выражаться. — Фердибобель, адью!» Сто штук старушка Аллахвердова забрала, трафаретит как миленькая. Соседи Нифонтовы — по пятьдесят на человека. Если справятся, еще попросят.

Тружусь вовсю. Два раза работу пропустил в парке. Черт с ней, с работой! Всю ночь сижу, хлопаю трафареты. Посплю немного утречком, снова сажусь — и пошло! Потрафаречу, потрафаречу, спину разомну и опять трафаречу. P-раз, крутанул — бац! Хлоп! Дальше, следующий, следующий, в сторону готовую продукцию, влево, так! Здорово получается! Денежки идут! Вжик-вжик — и денежки идут. Трлинг-тинг! — пожал-те! Бац-бац! — есть! Уважать меня надо, а не ругать. На руках носить, а не поносить. Лелеять и пестовать! А не пилить и бить!

— Да кто тебя бил-то? — говорит отец. — Хоть раз тебя били?

Вжик-вжик! Трлинг! Бац!

Ясно?

— Шел бы ты спать, — советуют родители.

— А денег не хотите ли?

— Да провались ты со своими деньгами!

Вот какие пошли разговорчики!

— Дай-ка мне, — просит отец. Не выдержал. Засел после работы, да так и уснул с кистью в руках за столом, уткнулся головой в значки, волосы растрепались, спит, а я трафаречу. «Иди, — говорю, — спать, отец». А он в ответ что-то непонятное бурчит. Я его поднял с трудом, повел к постели, он так и уснул во всей одежде.

Я уставал. Но спать не шел. Рука отваливалась, но я не шел спать! Погодите, погодите, я человек упорный! Я с места не сойду, пока положенное количество не оттрафаречу. Пачки убавляются, вперед! Считать потом. Сейчас не время. Нужно будет поглядеть, как там бабка Аллахвердова. Вперед! Главное — движение! Главное — вперед! Мать, не мешай, знаешь сколько здесь денег? Уйма! Отец, спи, я тебе помогу! Сто раз расплачусь за проклятую арфу! Я ее не специально ломал, но готов за нее расплатиться. Я не просил, чтобы меня на арфе учили, я не хотел, они хотели, их затея, так получайте свои деньги и оставьте меня в покое. Не останавливаться, главное — не останавливаться! Сутками работать, сутками! А еще говорили: ненужная, затея, эх! Своей головой надо думать, а не чужой! А ну-ка, мамаша, отпечатай сотню штук, хватит тебе картошку жечь! Закручивай кистью, не бойся, проще простого — ать-два! Есть! Второй! Бэмс-донс! Отлично! Все идет отлично! Сутками работать, сутками! Печатание идет полным ходом! Контора процветает на высшем уровне? Не спать!!!

Когда я засыпал, они мне снились.

Горы лоскутков. Значки, значки, значки… Как на большом экране стояли передо мной: громадная цифра «1» и четкое слово — «МАЯ». «1 МАЯ!» Одинаковые лоскутки теснились, переходили в разные ряды, двигались, перемещались, заходили друг за друга, надвигались лавиной, мчались стремительно вдаль, с треском разлетались, молча парили в воздухе, рассыпались на мельчайшие кусочки, пестрели, рябили, трепетали по ветру, складывались в пачки, разваливались, превращались в узоры…

И сквозь этот хаос последовательно, однообразно и твердо ходила рука с кистью, не останавливаясь, ибо остановка стоила много.

5

Старушка Аллахвердова испортила пятьдесят штук значков! Вот напасть! Хорошо еще, вовремя поспел, половину спас. На пятидесяти штуках отпечатала «1 МАЯ» вверх ногами. Все перепутала, все как есть перепутала до такой степени! «Как же вы, — говорю, — бабушка, могли такое натворить?» Она мне отвечает: «Как аллах, Вовка, разум послал». — «Да при чем здесь аллах, — говорю, — я вам полдня втолковывал!» — «Шайтан попутал, Вовка», — отвечает. «У вас, бабуся, то шайтан, то аллах, а вы сами-то думали? Ведь денег не получите, с меня еще сдерут, лоскутки мне по счету даны…» — «Вай, вай, вай», — говорит. Ну что с нее возьмешь? Нифонтовых нужно немедленно проверить!

6

Утром ранехонько Первого мая являюсь к Викентию Викторовичу, как договорились. На домах флаги, портреты, радио гремит на столбах, возле университета демонстранты собираются.

Я нужен для особой операции. Что за операция, понятия не имею.

Со значками полный порядок, полностью работу выполнил, аллахвердовские погубленные значки он мне простил. Если вникнуть — велика важность, пятьдесят каких-то бязевых лоскутков! А он мне целую нотацию прочел, даже судом стращал, я так и не понял, при чем здесь суд, вычесть с меня грозился, а потом говорит: «Ладно. Я добряк. Таких добряков, как я, бить мало, доброта бизнесмену так же нужна, как кобыле свитер, разоряешь ты меня, окаянный, но я всегда пойду навстречу человеку, если у него несчастье…» — и все в таком роде. А деньги он мне заплатит после окончательного расчета с заказчиками.

Иду на операцию, а сам не знаю на какую. Тайна, покрытая мраком. Разведчик отправляется в тыл врага, там он получит от доверенного лица план конкретных действий. Живая картина напряженной жизни великого разведчика. Ни имени, ни фамилии его пока не знают, но пройдет время, и о нем узнает вся страна.

Иду на операцию.

— …Первое мая — праздник трудящихся всего мира!.. — несется из репродукторов над головой.

— …Уррра!

— …Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой!

Музыка, песни, отличное утро. Да здравствует Первое мая! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! «Нам нет преград ни в море, ни на суше!..», «И в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ!..», «А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер!..».

Ветер треплет флаги, уже вышли на праздничные улицы продавцы игрушек и конфет. Переливаются на солнце, покачиваются на ветру разноцветные воздушные шары. Покупайте ребятишкам! Покупайте ребятишкам! Дети будут довольны! Да здравствует Первое мая!

Викентий Викторович сразу в дверях на меня набросился:

— Ты не опаздывай! Не смей опаздывать! — хотя нисколько я не опоздал.

Он очень суетился, таким я его еще не видел.

Костюм на нем белый, шелковый, тщательно выглаженный, и рубашка русская с вышивкой. Волосы напомажены, и пахнет какой-то дрянью.

— Как думаешь, шляпу мне надеть? — спрашивает.

— Хотите — наденьте, хотите — не надевайте.

— Вот за это я тебя не люблю, гад ты, бальзак, не можешь посоветовать.

— Жарко в шляпе, — говорю.

— В шляпе ты фигура, а без шляпы — дурья пустая башка, хотя, может быть, в этой самой башке мозгов навалом! Так и помрешь ты, бальзак, дураком, знай учись! Ты сегодня меня, пожалуйста, не раздражай, не отвлекай, забирай мешки и тащи вниз во двор, не спрашивай зачем!

— Который мешок тащить? — спрашиваю.

— Любой, Господи, любой, ты надо мной издеваешься! Тащи во двор любой, хоть этот, хоть вон тот… Все тащи!

Я взял один мешок, поволок. Вдруг откуда ни возьмись вылетает Сикстинская мадонна, отталкивает меня, я мешок отпускаю, и она кричит на всю квартиру:

— Не смейте этого делать!

— Не лезь! — кричит Викентий Викторович.

— Идиоты! — кричит Сикстинская мадонна.

— Убью! — орет Викентий Викторович.

Он хватает мешок, волочит его к дверям.

Я стою, не знаю, как быть.

Сикстинская мадонна подбежала ко мне, трясет перед моим носом указательным пальцем, кричит:

— Не слушайте его! Не слушайте его!

И ему:

— Пока не поздно! Пока не поздно!

— Бери мешок, болван! — орет Викентий Викторович уже возле дверей.

Я кидаюсь к мешку.

— Открой дверь, дура!

Викентий Викторович возится с замком, никак не может открыть.

— Молодой человек, оставьте мешок! — яростно грозит мне пальцем Сикстинская мадонна.

— Как хотите… — говорю.

— Он меня обманул! — орет она. — У него нет договоров ни с какими организациями, ему никто ничего не заказывал! Он меня обманул! Я не позволю! Он меня обманул!

— Отдай сейчас же ключ! — Прыжками Викентий Викторович подскакивает к ней. — Пошевеливайся, шляпа! — орет он мне.

— Между нами все кончено, слышишь?! — кричит Сикстинская мадонна.

Я снова берусь за мешок.

Викентий Викторович трясет Сикстинскую мадонну за плечи — похоже, вытряхивает из нее ключ.

— Оставь меня! — твердит она. — Оставь меня!

— Мы не должны опаздывать! Мы не должны опаздывать! — повторяет он в бешенстве, продолжая ее трясти.

Сикстинская мадонна вырывается, бежит на кухню. Что-то звенит, разбивается, хлопает дверца кухонного ящика — должно быть, ключ там, в ящике. Он своими козлиными прыжками несется за ней.

Сикстинская мадонна вихрем проносится мимо меня (я стою в дверях комнаты), открывает дверь и выбегает вон из квартиры.

Лицо у Викентия Викторовича как у лягушки, такое сравнение мне сразу в голову пришло, как на него глянул: глаза вытаращил, губы вперед вытянул судорожно, так что жилы на шее вздулись.

Смотрю на него, ничего понять не могу. Настоящий спектакль. Мало мне своих скандальчиков!

— Мешки! Мешки! — вдруг орет он не своим голосом. — Скорей мешки! Мы не должны опаздывать!

Мы волочим мешки вниз по лестнице, возвращаемся, берем еще по мешку.

Во дворе мотоцикл, укладываем мешки в коляску.

— Задержали нас! Она нас все-таки задержала! — твердит он злобно.

Почти вталкивает меня в коляску, я кое-как помещаюсь на мешках.

— Куда мы едем? — спрашиваю.

Он не отвечает.

7

Мы выскакиваем со двора, чуть не сбив прохожего у ворот, мчимся вниз по Буйнаковской улице, почти врезаемся в колонну демонстрантов. Люди разбегаются. Викентий Викторович соскакивает на землю.

— Руководителя колонны ко мне! — кричит он, поправляя сбившуюся набок шляпу. — Немедленно руководителя колонны ко мне!

— Я руководитель колонны, — отвечает, подбегая к нам, женщина с красной повязкой на рукаве.

— Отлично! Сколько у вас человек в колонне? Так. Все ясно. Вы слышали постановление, что все должны иметь значки?

Руководитель колонны молчит, она не слышала такого постановления.

— Так. Отлично. Все ясно. Очень плохо, что вы не слышали! Вот вам значки. Вовка, подай пачку! Раздать людям, собрать деньги. На обратном пути заедем.

— Будет сделано, товарищ!

— Действуйте, товарищ!

Мотор тарахтит, пробиваем себе дорогу дальше сквозь колонну.

Я приподнимаюсь в коляске, грандиозная картина перед глазами: море людское движется, колышется. Знамена горят на солнце, как костры. С улицы Коммунистической, с Ольгинской, с Базарной плывут колонны.

Песни, песни со всех сторон.

— «…Ты к сердцу только никого не до-пускай!..»

Продвигаемся с трудом, медленно, люди невольно расступаются. Несколько мальчишек идут за нами вплотную, хлопают, стучат по коляске, пытаются влезть на мешки, забавляются. Викентий Викторович оборачивается, злобно кричит на них.

Одна песня вливается в другую, одна заглушает другую, много цветов, да здравствует Первое мая!

— «…Вставай, иди, кудрявая, на встречу дня!..»

Уткнулись в разукрашенную машину, не можем ее объехать, дети совсем осмелели, буквально лезут мне на голову. Неловкость моего положения очевидна: неприглядная роль разъезжать по праздничным улицам с такой целью. Знакомых бы не встретить. Так вот почему его жена была против!

— …Руководителя колонны ко мне!

Сую руку в мешок, протягиваю пачку, чувствую неловкость. Таким образом всучивать значки…

Дети мне мешают все больше, полные мешки значков привели их в неописуемый восторг, количество детей молниеносно увеличилось, они напирают твердо и непоколебимо, недосчитаемся мы пачек, если так будет продолжаться… Бросить все, пусть сам торгует, я к нему не нанимался продавцом, ни о чем таком не договаривался, так вот она какая операция!

Нет, я не соскакиваю, не бросаю пачки, над которыми я сутками трудился. Не в силах я бросить столько работы, потраченное время, дни…

Стоим на месте. Хоть бы тронулись. Маленькое удовольствие сидеть на этих мешках, всем на посмешище! Не можем ехать, пока впереди машина не двинется.

Машина двинулась, мы за ней, дети за нами.

С трудом объезжаем. Все время отгоняю ребят, они виснут на мотоцикле.

— В сторону! В сторону! — кричит Штора.

Две девочки прыгают, хлопают в ладоши, только что запустили в небо воздушные шары, не замечают мотоцикл. Викентий Викторович тормозит, орет на них. Голос его тонет в песне.

— Руководителя колонны ко мне! Где у вас руководитель колонны?

Третья колонна, которой мы собираемся всучить значки, ссылаясь на несуществующее постановление. Руководитель колонны, молодой парень, твердо отвечает, что не слышал такого постановления.

— Не слышали? — повышает голос Штора. — А надобно бы слышать! Не мешало бы!

— А я не слышал, — спокойно отвечает тот.

— Но сейчас слышите? Надеюсь, сейчас вы в курсе? Деньги соберете, на обратном пути заберем.

— Я не слышал такого постановления, — твердит парень.

— Значок стоит рубль, вы меня поняли? Соберете, следовательно, с каждого по рублю, и не надо нервничать.

— А я и не нервничаю, — говорит парень, — просто я не слышал такого постановления.

Нет, Викентий Викторович так просто не отстанет.

— Возьмете значки или нет?

— Я же вам сказал: не слышал такого постановления.

Двигаться нет никакой мочи. Нас окружили кольцом, сдавили. Какой-то мальчишка уже сидит на мешках, сталкиваю его, но он лезет обратно или сзади на него напирают — не пойму. Руководитель колонны кричит, чтоб двигались, его оттеснили. Соседняя колонна ушла вперед, мы стоим на месте, образовали пробку. Меня так прижали, не повернуться. Кричат: «Что продаешь? Почем яблоки?»

— Начинай продажу! — орет мне Викентий Викторович и в толпу: — Значки! По рублю значки!

Заставляет меня тоже рекламировать товар. Не очень-то у меня получается, непривычное для меня дело!

— Мешки! — ору растерянно. — Мешки!

— Сам ты мешок! — кричит Штора.

— Значки! — ору. — Значки! — повторяю за ним, как обезьяна.

Покупают охотно, суют рубли, некоторым нужно сдачу, путаюсь, сжали меня крепко, с трудом вытаскиваю пачки, сую деньги необдуманно в мешок, не успеваю торговать.

— Значки! Значки!

Скорей бы, скорей опустели мешки, но нет, значков много, громадное количество, туго набиты мешки, не скоро они опустеют…

Торговля идет полным ходом. Постепенно появляется азарт, интерес, энергично ору:

— Не напирай! Всем хватит!

— За деньгами следи, — шепчет мне Викентий Викторович, он тоже вовсю торгует («Вова, подай пачку! Вова, подай пачку!»).

Вхожу в азарт все больше и больше, напряжен до предела, спокойно, только спокойно, так… «Вам сдачи… Вы мне сколько дали? Получайте значок!»

— Езжайте! Не задерживайте! — кричит кто-то.

Да разве тут тронешься с места! Попробуй поезжай! Торговать, торговать! Не прерывать торговлю!

— Вы поедете или нет?! Поезжайте, кому говорят!

Сейчас поедем! Черта с два мы поедем! Никуда мы не поедем. Нужно быть идиотами, чтобы уезжать в такой момент. Сейчас, сейчас поедем! Ждите, как же, нашли дураков! Только дело пошло, тут и бросать? Не выйдет, шиш! Быстрее, быстрее! Сейчас, сейчас! Поедем, поедем! Никуда мы не поедем. Не волнуйтесь, поедем…

Народ расступается, двигаемся дальше. Обидно уезжать. В другом месте может так не получиться. Если б нам еще немного постоять!.. До того вошел в свою роль, так разошелся, удивительное желание торговать и торговать, рубли как будто сыплются с неба, только хватай, собирай да считай!

— Будем с ходу действовать, — шепчет мне на ухо Штора, — отменяя первое решение, выдвигаем второе, без всякого шантажа…

Я киваю головой. Я чувствую себя умным, серьезным, энергичным, деятельность так и прет из меня, я чувствую себя очень деловым человеком, наше общее дело, наше дело…

— Психологическая атака, бальзак, — шепчет мне на ухо Штора, — никому даже в голову не придет задавать нам каверзные вопросы… Настроение у людей праздничное… Ты за деньгами следи, не волнуйся…

Я не волнуюсь. Я вошел в свою роль, сейчас остановимся, я продемонстрирую свою способность, свое умение! Вперед, главное — вперед!

— Значки! Великолепные значки! Праздник на носу, а значок на груди! Девушка без значка — не девушка!

— Да ты талант, бальзак!

— А вы что думали!

Нет, теперь меня не оттащишь, не свернешь, раскрутился, что называется, на полную катушку, — рубль, два, шесть, семь, двенадцать, сую деньги куда попало, за пазуху, в мешок, в карман, потом разберемся!

Да здравствует Первое мая! Яшасын Бир Май!

Эй вы, кони, вы, кони стальные,

Боевые друзья трактора,

Веселее гудите, родные,

Нам в поход отправляться пора! —

гремит над ухом оркестр. Кто-то давит меня в бок локтем, — «осторожно, товарищ! Получите свой значок, пока нет сдачи. Не нажимайте, товарищи! Значков много, товарищи! Всем достанется, девушки!»

Да здравствует Первое мая!

Нужно обратно. Взять деньги с первых колонн. Разворачиваемся с трудом, народ расступается нехотя.

Снова вперед. Догонять передних. Быстро собрали, молодцы! Удачно получилось. Р-разойдись!

— Следи за деньгами, бальзак!

— Слежу, Викентий Викторович!

— Будь внимателен, Володя!

— Есть!

— Да здравствует Первое мая!

Вдруг я увидел Ирку. Она протягивала мне рубль. Я сунул ей значок, а рубль не взял. Она никак не могла вылезти обратно, держа значок высоко над головой, волосы ее растрепались, а на лице гримаса, — крепко ее, видимо, прижали. Пока она вылезала, я ей в другую руку второй значок сунул, и все равно мне казалось, что мало ей значков дал, нужно было ей пачку дать. Она меня увидела, растерялась, не ожидала, а потом ничего, улыбнулась и рубль мне протянула. Не буду же я у нее рубль брать! Мне казалось, я ей как-то не так, плохо, глупо, идиотски улыбнулся, и это меня мучило. На какое-то время она меня совсем сбила, весь торговый интерес куда-то провалился, даже Штора заметил, — «пошевеливайся, — говорит, — спать дома будешь». Ну, я выровнялся, и все пошло в прежнем русле.

Все шло хорошо, а потом значки почему-то стали хуже покупать, без всякого энтузиазма. Викентий Викторович объяснил, что демонстрация заканчивается, пыл поугас, значки, мол, стали ни к чему, может, и верно. Он и волновался, чтобы раньше выехать, предвидел. Но он и тут не растерялся. Набил мне карманы значками, послал в толпу, а сам на мотоцикле остался. Деньги у меня все забрал, все как есть проверил, не спрятал ли я чего. Хотя я никогда бы не посмел копейку взять. Когда он меня обыскивал, я его все-таки спросил: «Вы мне не доверяете?» — «Да ты что, — говорит, — бальзак, с ума сошел, как можно тебе не доверять! Но порядок должен быть во всем, ты не можешь со мной не согласиться». Я с ним согласился. Может, он прав, порядок ведь должен быть, да и ни к чему мне с чужими деньгами таскаться. Но все-таки что-то главное, значительное, что мне так льстило и придавало гордости, — необычность операции, азарт, — все это провалилось, и появилась пустота.

Я свернул в переулок, там несколько демонстрантов плясали в кругу под зурну.

Я протиснулся к танцующим, здорово они плясали, лица красные, потные, один так завертелся, что упал. Я какое-то время про значки забыл. Вспомнил, что нужно их продать, а с чего начать? Там, на мотоцикле, совсем другая была обстановка. Ни с того ни с сего кричать: «Значки! Значки!» — как-то нелепо.

Спрашиваю стоящего рядом:

— Вам не нужны значки, товарищ?

Он меня спрашивает:

— Чего, товарищ?

— Значки, — говорю, — вам не нужны?

Он, не задумываясь, отвечает:

— Не нужно.

— Первомайский, — говорю, — значок. Приколете, будете носить.

— Не надо, — говорит.

Я вытащил значок из кармана, ему показываю. Он глянул и говорит:

— Ну?

— Купите, — говорю.

— Послушай, отстань, — говорит, — что ты ко мне пристал! Дай мне смотреть пляску, что ты пристал? Смотри пляску, да! Отстань!

— Я к вам не пристал, — говорю, — а предложил. Не хотите — не берите.

— Вай! — говорит. — Не хочу, да! Я тебе по-русски сказал или нет?

Отошел от него, мрачный тип, значка не хочет. Все хотят, а он не хочет. Тоже мне!

Зашел с другой стороны круга, женщину тихо спрашиваю:

— Вам не нужен первомайский значок?

— А ну, покажи, — говорит.

Показываю.

Она его повертела, со всех сторон поглядела, даже чуть не понюхала.

— А сколько стоит?

— Рубль.

— Дорого.

— Да что вы, мы таких значков знаете сколько продали?

— Сколько?

— Несколько тысяч!

— Не может быть, — говорит, — очень дорого.

— По-вашему, сколько же стоит такой значок?

— Полтинник, — говорит, — не больше. А мне он и за полтинник не нужен, я лучше себе семечек куплю.

— А не нужно, так нечего разглядывать целый час, будто вы шубу собираетесь покупать!

— А ты меня не учи, — говорит, — мал еще старших учить, у меня сын с тебя, так он не болтается тут под ногами, не спекулирует значками…

— Да потише вы! — говорю. — Чего раскричались!

Она как заорет:

— Жулик! Спекулянт! Мошенник! Вор! Бандит! Я сейчас милиционера позову. Он тебя на чистую воду выведет! Ты еще ответишь за спекуляцию!

Я от нее подальше. Совсем она мне настроение испортила, с ума сошла. Зурна заливается, в круг все новые и новые люди идут, целая толпа пляшет.

Издали крикнул:

— Значки!

Никто даже не обернулся.

Я громче:

— Значки! Кому значки!

Как будто все оглохли.

Двое веселеньких возле стены пошатывались, я к ним.

— Ну-ка, покажь, — говорят, — что такое?

Взяли у меня по значку и друг другу прикалывают. Да лучше бы я к ним не подходил! Может, они на будущий год приколют!

Кое-как прикололи, стоят в обнимку и улыбаются.

— Красивые мы? — спрашивают.

— Очень, — говорю.

Один другого спрашивает:

— Мы с тобой, Миша, на демонстрации?

— На демонстрации, — говорит Миша.

— Мы с тобой, Миша, имеем право?

— Имеем, — говорит Миша.

— Мы с тобой, Миша, красивые?

— Красивые, — говорит Миша.

— Деньги, — говорю, — давайте!

Они стали значки отцеплять.

— На, парень, держи!

И пошли. А идут-то как, красивые! Уж им-то ни к чему значки. Без значков вполне хорошие. Пусть Штора меня ругает не ругает — ничего у меня не получается.

…У него торговля идет, но не шибко. Покупают, но давки никакой нет, все спокойно.

Увидел меня, подмигнул.

— Ну, как? — спрашивает.

Я по карманам похлопал.

— Никак, — говорю.

— Становись, — говорит, — рядом и шуруй! Толку от тебя как от козла молока, пропадешь ты без меня, бальзак, на том свете исправишься.

Я встал рядом с ним, постепенно карманы мои стали освобождаться. Торговали дотемна.

Операция в общем прошла успешно. Оставшееся он собирался завтра реализовать, поехать на маевку. Выпившие люди, по его мнению, по два значка приобретут, на обе стороны груди.

— Только я с вами не поеду, — говорю, — меня дома не отпустят.

— Заработать, значит, не хочешь? Пришел бы завтра. Да ты не надувайся, как пузырь, не надувайся, а то лопнешь! Завтра приходи!

— Как завтра?!

— Сразу и получишь.

— Нет, — сказал я, — сегодня.

— Арбуз на крючок с червяком не поймаешь, — сказал он загадочно, — а грибы на паркетном полу не растут.

— При чем здесь грибы?

— Рыба на деревьях не вьет себе гнезда, — сказал он загадочно.

— Вы что, умнее всех на свете, да? — сказал я.

— Ты надо мной не труни. Вот плоды моих действий, моей философии! Вот они! — Он выгреб из кармана кучу денег, повертел перед моим носом. — Слепой ты, да? Гляди! Мы с тобой еще наделаем продукции! К Новому году, к следующей годовщине Октября, к женскому дню Восьмое марта…

— Ко Дню артиллерии, — сострил я.

— Ну, ты, бальзак, брось! Ты ведь еще не полный бальзак, а кусочек, тебе до Бальзака еще много учиться. Напрасно ты так со мной, вся сумма у меня, ты помни! Ты не особенно-то дергайся, прощай, бальзак!

— Как прощай?!

— Ага! Испугался! Ну то-то! Клад ты, бальзак! Ваша светлость!

Ненавижу я эти штучки. Отдал бы деньги, и все тут. Нечего мне мозги крутить, что за привычка!

Он обнял меня за плечи.

— Да пошутил я. Так же шуток не понимаешь, как моя жена. Неразвитые вы люди! Да разве я могу оставить вашу светлость? Бросить посреди улицы? Садись.

И помчались мы обратно по Буйнаковской улице.

Расходились демонстранты. Пошли переполненные трамваи.

8

Домой я не явился в эту ночь.

Мы затаскивали мотоцикл в сарай, как Штору окликнули.

— А я к тебе в гости после демонстрации, — сказал улыбающийся маленький толстяк, обнимая за плечи улыбающуюся женщину.

— Смотри, Картошин! — воскликнул Штора. — Целую Кате ручку!

— Катались? — спросила Катя.

— Катались, катались, — сказал Штора, моргнув мне. Поднялись в квартиру.

Штора чуть не захлопнул перед моим носом дверь, я успел проскочить, вернее, втиснуться. Забыл, что я сзади иду, что ли?

— Мой помощник, — сказал он Картошину.

— Все великие дела творишь? — сказал Картошин, улыбаясь.

— Угадал, — сказал Штора. — А ты?

— После окончания нас с Катей направили в Кировабад на строительство электростанции. Там остались. Милый городишко. Сейчас в конструкторском бюро. Примчались, как ты сам понимаешь, на праздники, к родным…

— Не думаете из своей дыры перебираться?

— Не думаем.

— А я разворачиваюсь, брат, вовсю…

— Мы с Катей, когда тебя исключили…

Штора перебил:

— Об этом я не жалею.

— Можно было бы тебе восстановиться…

— Брось, Картошин, я плевать хотел на них, мне не надо… Мне это все, знаешь… начхать. При моих способностях, ты, Картошин, знаешь… Я им всем покажу!

— Да, да… — сказал Картошин.

Я заметил, со Шторы вдруг слетело то хорошее настроение, та уверенность в себе, которые только что наполняли его до краев.

— Мы ведь с тобой, Картошин, не виделись с того дня, как я из института ушел, — сказал Штора.

— Да, да, с того дня, как тебя… как ты ушел, мы с тобой не виделись…

— И вот встретились в праздничный день, — сказала Катя.

— Сейчас мы все организуем, — засуетился Штора, — сейчас я своего помощника пошлю…

Он отвел меня в сторону.

Супруги Картошины закричали:

— Не надо ничего, Виконт, не надо беспокоиться, мы просто зашли тебя проведать!

Но он уже хлопнул дверью. Я его убедил, что детям до шестнадцати лет спиртного не отпускают.

— А вы, значит, его помощник? — спросила меня Катя Картошина.

Скажи «да», она сразу поинтересуется, в чем я помощник. Но мне не хотелось распространяться про значки. И Штора, как я понял, не собирался перед ними хвастаться сегодняшним днем. И я сказал:

— Я его родственник.

— Так, значит, вы его родственник? Вы нам что-нибудь расскажете? Виконт и сейчас, вероятно, откидывает номера? В институте он откидывал такие номера! Он был очень живой, правда, Паша?

— Да, он откидывал номера, — сказал Паша, — а что он сейчас делает?

— Работает, — сказал я.

— Ну, это понятно, а где он работает?

— Очень крупное место занимает, — сказал я почему-то.

— И какое же это место?

— Не знаю, что-то позабыл… Как его…

— Какое же?

Они меня вовсю допрашивали. Хотелось выпутаться из этой родственной истории, но не тут-то было. Смотрят на меня в упор, с таким интересом, как-никак родственник…

— Он ваш дядя, что ли?

— В общем-то да, — говорю, — но не совсем.

— Как это понять?

— Матери разные, понимаете.

— А-а-а…

Помолчали.

— А жена у него есть? — спрашивают.

— А какую вы имеете в виду?

— Смотрите-ка, второй раз женился!

— Вы, наверное, стюардессу имеете в виду? — спрашиваю.

— Про стюардессу мы ничего не знаем, ой, как интересно! Расскажите нам про стюардессу! Он нравился женщинам, правда, Паша? Смотри-ка, на стюардессе женился!

Паша задумчиво моргал.

— Да это раньше, — говорю, — у него была жена стюардесса, а сейчас… Как ее… Сикстинская мадонна, в общем…

Они переглянулись, удивились они здорово. Сикстинская мадонна их совсем убила.

Опять помолчали.

— А скажите, стюардесса интересная женщина, как она выглядит? — спросила Катя.

— Она, — говорю, — раньше в кино снималась… Да вы ее знаете… Красоты необыкновенной. Волосы абсолютно золотые, а глаза настолько синие, что хоть сейчас же помирай… А о фигуре и говорить нечего. Все падают…

— В каких же она картинах снималась? — спросила Катя.

— Да в этих, — говорю, — как их…

— Вспомните, вспомните…

— Много больно разных картин в голове перемешалось…

— Очень жаль, мы постоянно следим за новыми лентами… Кино — наша слабость, правда, Паша?

Паша кивнул.

— Интересно, отчего же она в авиацию подалась? И должность не ахти.

— Романтика, — говорю.

— Интересно…

— Очень даже, — говорю. — Она сейчас за адмиралом замужем. Адмирал мне кортик подарил…

— Вот как бывает!.. — воскликнула Катя. — Что значит красота!.. Бросила сниматься, совершила вроде бы опрометчивый, легкомысленный шаг. Ринулась в романтику. Порвала с кино. Ан нет! Выходит замуж за адмирала…

— Любопытная история, — сказал Картошин, — почему они все-таки разошлись?

— Ах, — сказала Катя, — брось ты: почему да почему! Так надо!

Она глубоко вздохнула и уставилась на стену. Я посмотрел туда же. Там на гвоздике висел значок. Тот самый. Первомайский. Она смотрела дальше. В пустоту.

— Нет, почему же все-таки? — допытывался Картошин, уставившись на меня.

Тут я ничего придумать не мог и сказал «не знаю».

— Оставь ты в покое мальчишку, — сказала Катя, но он от нее отмахнулся.

— Ну, а вторая жена, — спросил Картошин, — как вы изволили назвать, живет с ним? Все нормально? В порядке? Да?

— Красивая, — говорю, — очень… Исключительно поет. Зовут в оперу, а она не идет…

— Но с ним она живет? — спросил Картошин, слегка раздражаясь.

— А с кем же ей жить, — говорю, — конечно, с ним…

Катя Картошина смотрела в пустоту. Картошин сказал:

— Какая у него все-таки должность, вы не вспомнили?

— Не могу, — говорю, — вспомнить.

— Пока он не вернулся, вы нам что-нибудь еще расскажите, со стороны племянника видней…

Я им всякую чушь понес.

— Бывают, — говорю, — у него разные гости, наезжают сюда разные директора заводов, фабрик, предприятий, институтов, лечебниц и больниц и обсуждают разные вопросы. Пьют чай с вареньем «Роза»…

Они даже посерели от моих басен.

— …Был один министр с женой… Два мастера спорта, боксеры…

— А как фамилия, не помните?

— Нет. Одного вроде бы Николаем звали… Тяжеловес из Москвы… О! Вспомнил. Королев! Бритая голова, и пиджак по швам трещит, как повернется… А другого фамилию я никак не припомню…

— А министра, министра как фамилия была?

— Министра?

Он весь вперед подался, очень хотел фамилию министра услышать. А я сморщил лоб, будто вспоминаю.

— Ну, ну? — спрашивает.

— Сейчас, сейчас…

— Какой отрасли, отрасли какой?

Я изо всех сил сморщился и говорю:

— Забыл.

— Что у вас за голова, простите, — разочарованно сказал Картошин. — Такой молодой — и такая память… Ваш дядя, насколько мне известно, не страдал этим изъяном.

— А потому, что матери разные, я же вам объяснял.

— При чем здесь матери! — завелся Картошин. — От вас ничего толком не добьешься, племянничек называется…

Мне мысль в голову пришла культурненько от них отделаться.

— Вы меня простите, — говорю, — мне нужно домой по телефону позвонить, я вас на минуточку оставлю.

Звоню родителям, так и так, говорю, задержусь сегодня на работе, в парке крупное праздничное гулянье намечается, требуется усиленная реклама.

Могу теперь сидеть хоть до утра. Пока мне денег не заплатят.

…Появился Штора в обнимку с приятелем. Оба уже где-то заметно хватили.

Несколько бутылок появилось на столе.

— Мы слышали от твоего помощника, — сказал Картошин, — что у тебя тут министры заседают…

— Ладно, ладно, — сказал Штора, звеня рюмками в буфете.

Приятель вываливал в тарелки купленную закуску.

— Что вы на меня уставились? — вдруг сказал Штора.

Картошины действительно на него глазели, как будто он с того света или с луны свалился. Сидят на диване, держатся за руки как маленькие и глаз с него не спускают. Задал я им задачу! Вот-вот спросят, как фамилия министра.

Вопрос их немного смутил.

Поднимая рюмку, Штора сказал:

— Я сегодня завершил почти полностью грандиозный эксперимент, мероприятие крупного масштаба, но это только часть моего плана…

Картошины смотрели ему в рот.

— За это и выпьем… И за встречу.

— С летчицами знакомство заводишь, — сказала Катя, пригубляя из рюмки.

— Налей-ка, Вася, — сказал Штора приятелю, не слушая ее. — Выполнение и перевыполнение плана есть насущная задача… Четкое решение задачи…

Пошло, пошло, покатилось, подумал я.

Все держали рюмки в руках, а он произносил тост. Рюмка его, между прочим, стояла на столе.

— …Выпьем за успехи и за праздник! — закончил он.

Я отказывался пить. Штора с Васей на меня наседали, заставляли, уверяли, ссылаясь на праздник (такой день и такое отношение!), на болезни (кто не пьет, тот скорее заболеет и умрет), не пьют только плохие люди, и курица пьет…

Катя пыталась меня защищать. Картошин ее поддерживал. Но Штора им не давал рта раскрыть, тараторя без умолку. Только Вася ухитрялся каким-то образом вставлять словечки, находя паузы в потоке слов хозяина.

Хозяин с Васей пили хорошо.

Картошины пили плохо.

Вася беспрерывно наливал.

Хозяин беспрерывно говорил.

Картошин испуганно отставлял свою рюмку.

— Ты должен выпить, — твердил ему Штора, — ты уважай этот дом, ты слушай меня, по восточному обычаю, слушай сюда, Картошин…

— Мне достаточно, — молил Картошин, — мне вполне достаточно, я больше не могу…

Удалось прорваться со своим вопросом Кате:

— А где пироги? Почему нет хозяйки?

Штора ей не ответил. По самой простой причине. Хозяин закусывал.

— Сейчас я вам прочту стихи! — воспользовался этим Вася.

Глядя в тарелку, он начал:

Вечность в вечности моей души,

Я могу прожить в глуши,

Но принцем…

Я могу прожить в тиши,

Но принцем…

Картошин потянулся к рюмке, немного отпил и поперхнулся. Вася после стихотворения «Принц» перешел на следующее стихотворение без названия:

Могу я все, и все я не могу,

Туда иду я, не туда иду…

— Ерунда, — сказал Штора, — мы туда идем, мы все можем!

Вася налил.

Картошин накрыл свою рюмку ладонью, и Вася налил ему на руку.

Катя сказала:

— А мальчишке все-таки, я думаю, незачем сидеть со взрослыми, ему к родителям пора. Добрый дядя ему попался…

— Пусть идет, никто его не задерживает, — сказал Штора, на меня не глядя. — Может быть, ты пойдешь домой? — спросил он, опять же на меня не глядя.

— Никуда я не пойду, — сказал я.

— Ну и сиди, — сказал он.

Вася снова попытался читать стихи, но Штора остановил.

— Пусть, пусть читает, — попросил Картошин, — мне понравилось.

— Поэт… это такое… — сказал Вася, — это настолько… Это Пушкин!

— И Лермонтов, — сказал хозяин.

— Не только, не только, — запротестовал Картошин.

— Но только не он, — сказал Штора, указывая на Васю. — Вот я вам сейчас продемонстрирую!

— Виконт пишет стихи! — воскликнула Катя.

— Не пишу, а демонстрирую, — поправил Штора, — прошу внимания! Прошу.

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна,

Эт Штора Викентий…

Мутно небо, ночь мутна.

Еду, еду в чистом поле,

Колокольчик динь-динь-динь…

Эт Штора Викентий

Средь неведомых равнин!

«Эй, пошел, ямщик!..» — «Нет мочи:

Коням, барин, тяжело!»

Эт Штора Викентий…

Все дороги занесло;

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы. Что делать нам!

Эт Штора Викентий

Да кружит по сторонам.

Посмотри: вон, вон играет,

Дует, плюет на меня;

Эт Штора Викентий…

Одичалого коня!

Там верстою небывалой

Он торчал передо мной;

Эт Штора Викентий

И пропал во тьме пустой…

«И пропал во тьме пустой… И пропал во тьме пустой…» — завертелось назойливо у меня в голове.

— А дальше я запамятовал, — сказал Штора.

— Это «Бесы»! — сказал Вася оживленно. — Во дает!

— Сам ты бес, — сказал Штора.

— А что, не «Бесы»? — полез в бутылку Вася. — Не «Бесы»? Точно «Бесы»!

— Точно, точно! — подтвердил Картошин.

— Давай-ка, Вася, твое стихотворение… — сказал Штора. Он попытался взять у Васи стихи, но Вася запротестовал.

— Как там дальше в «Бесах»?.. — вспоминал вслух Картошин. — Как там: «Бесконечны, безобразны, в мутной месяца игре, закружились бесы разны, будто листья в ноябре…»

— Да-а… Пушкин… — вздохнула Катя.

— Эх, Пушкин… — вздохнул Вася.

Заговорили о Пушкине. Вспомнили его жену. Поспорили, виновата она в смерти Александра Сергеевича или нет.

— Я хотела бы познакомиться с твоей женой, Виконт, — сказала Катя.

В дверь позвонили, Штора пошел открывать. Из коридора раздались восторженные возгласы.

Ну и здоровенный детина вошел!

— Супермен, — представил его Штора.

— У вас есть что-нибудь поесть? — грохнул супермен с ходу.

— Есть, есть… Вот водка… Рыба, молоко… — Штора бросился из комнаты и вернулся с бутылкой молока.

— Ну и прекрасно! — сказал супермен. — Художнику больше ничего не нужно!

— Великий художник! — сказал Штора. — Талант редкий и необычный. Но с неудавшейся судьбой. Пять раз этот человек, этот красавец, супермен чистой воды, благороднейшей души человек, обаятельнейшая личность…

Мне вдруг показалось. Штора забыл, что пять раз.

— Пять раз этот человек, скромно стоящий сейчас перед вами, поступал в Академию художеств и пять раз не был принят! Похлопаем же ему!

Захлопали Картошины, скорее всего, от испуга. Идиотство хлопать человеку, который пять раз проваливался на экзаменах!

Я так и не понял, хвалил ли его Штора или издевался.

С большим подъемом Штора продолжал:

— Кто из вас, здесь сейчас сидящих, может сравниться с волей, стойкостью, упорством, последовательностью, верой в свое дело, непреклонностью этого простого парня? Кто?! Никто! И он будет принят! Он добьется своего! Такие люди всегда добьются своего, так выпьем же за него, друзья!

Обаятельнейшая личность взяла в одну руку бутылку водки, в другую бутылку молока и, стоя, возвышаясь над всеми, гордо и твердо, театрально и монументально, спокойно, вперекидку из двух бутылок вливала в себя обе жидкости. Как при исполнении особо сложного номера в цирке, стояла мертвая тишина. Не хватало только барабанной дроби.

Картошин зябко ежился. Катя Картошина отчаянно моргала. Отечески смотрел на супермена Штора. Напрягся готовый крикнуть «Браво!» Вася.

Супермен пил не морщась. Супермен знал свое дело. На то он и был супермен.

Он выпил все.

Качнувшись, рухнул на пол.

Храп супермена возвестил о том, что спектакль окончен.

— Я думаю, его следует положить на постель, — сказал Картошин мягко.

— Ему следует поступить в академию, — сказал Штора.

— Не может же он так лежать! — возмутилась Катя.

— Может быть, человеку хочется полежать, — сказал Штора.

Картошины притихли. Возможно, они размышляли над ответом хозяина. Но им не пришлось долго размышлять.

Хозяин вдруг исчез и так же внезапно возник с пистолетом в руке.

— Отличная штука! — заорал он, размахивая в воздухе вальтером. — Я им волков стрелял и лис!

Подскочив к лежащему супермену, Штора выстрелил над самым его ухом.

Резкий звук пистолетного выстрела наполнил комнату. Зазвенело у меня в ушах.

Но не в ушах супермена. Он не шелохнулся. Сон его тоже был суперменским.

По всей вероятности, Картошины решили, что супермена убили и настала их очередь. Они уже не держались за руки, а обхватили друг друга за шею и зажмурились.

Хозяин дома с великим удовольствием выстрелил вторично в потолок. Тогда вскочил с места Вася.

— Я не люблю! — заорал он. — Я не люблю!

— Чего ты не любишь? — уставился на него Штора.

— Ненавижу, — заорал он, — когда в руках пистолет!..

— Спокойно, Василий! — сказал Штора.

— Не спокойно! — заорал Василий.

— Пошел ты… — сказал Штора равнодушно.

Василий кинулся на Штору.

Они покатились по полу, наткнулись на лежащего супермена.

Вскочили и покатились снова.

Василий пытался отнять у хозяина пистолет, но хозяин не хотел с ним расставаться.

С глазами полными страха бросился вон из квартиры Картошин, увлекая за собой жену.

Я кинулся разнимать борющихся.

— Помоги! — вопил мне Штора. — Помоги! Ой, убивают, друг! Спаси!

— Прекратите! — кричал я. — Немедленно прекратите! Надо прекратить!

Вцепившись в обоих, дергая, пробуя растащить их в разные стороны, я ничего не мог сделать. И вдруг я рукой нащупал на полу вальтер и схватил его.

Сунул вальтер на полу под ковер.

Они продолжали бороться.

Храпел протяжно супермен.

Бороться им надоело, тем более что пистолета ни у кого из них и в помине не было. Поднялись, тяжело дыша и отряхиваясь.

— Гад ты, Вася, отдай пистолет, — сказал Штора.

— Да где он у меня, ну где он у меня? — сказал Вася.

— А у кого же?

— У тебя.

— Где же он у меня! — заорал Штора, хлопая себя всюду. — Брось ты свои штучки, гад!

— Да обыщи ты, обыщи! — растопырив руки, твердил Вася.

— И ты иди сюда, — подозвал меня Штора. — Мы и тебя проверим. Ну-ка, становись, руки вверх… Так. Ни черта нет… Куда же он делся?!

Ползая по полу, искали пистолет. Перевернули спящего супермена. Великий художник тяжко вздохнул.

— А где Картошины? — крикнул Штора. Завертелся на месте как юла.

Вместо Картошиных маячила на диване оставленная ими белая шляпа.

— Вот где проявила себя подлая душа! — заорал Штора. — Все тихони — подлецы и негодяи! Я это всегда знал!

Он не находил себе места. Бежать вслед за Картошиными было поздно. Смахнув с дивана шляпу Картошина, он стал ее топтать ногами, приговаривая:

— Тихая сапа! Тихая сапа!

Превратив шляпу в тряпку, успокоился. Сел и сказал:

— Я им волков стрелял и лис…

Стрелял человек волков и лис, и вот теперь никогда ему не стрелять ни лис, ни волков…

— У Фили пили, и Филю же побили! Так получается? Так и получается… Гад ты, Вася… Все ты… Надул нас тихоня, момент улучил! Ну, я его найду… Так ему не пройдет, Василий…

— С пистолетом лучше не возись, — сказал Вася, — ну, к лешему… У тебя на него документ есть?

— Эх, Вася, Вася… — Штора обнял его. — Вася не просто Вася… Он поэт… Василий Некрасов! Так, Вася? Водопроводчик и поэт! Родной мой, Вася, Вася…

— В литобъединении два года занимался, — сказал Вася.

— При Дворце культуры! — сказал Штора.

— Откуда ты знаешь? — удивился Вася.

— Славный ты парень, Вася… А Сикстинская мадонна от нас сбежала. Ну, бог с ней… У родственников своих торчит, против меня их настраивает… Сколько дней ты водопроводчиком работаешь, Вася? Три дня? Небось устал?

— Дак это я пока стихи не отпечатаю… Сложные у меня стихи. Слишком душевные и оригинальные…

— Пьяница ты, Вася, и больше ничего…

— Ух, не люблю я этого слова, — обиделся Вася.

— А кто же ты?

— Ну, кто, кто! Сам знаешь…

— Если бы у меня Картошин пистолет не утянул, я бы тебя убил, ей-богу!

— За что ты меня убил бы, интересно? — сощурился Вася.

— Глянь на себя! Поэт Вася Некрасов в своем подвальном хозяйстве, среди труб, развалившись, как фон-барон, в неизвестно откуда притащенном трухлявом кресле графини Потоцкой, читает свои эпохальные сочинения своему другу, великому художнику-супермену, который сидит с блаженным вниманием на трубе. Он делает вид, якобы очарован стихами. Но не стихи его интересуют. Пред ними пол-литра водки с огурцом. На второй огурец не хватило денег. Достойного слушателя нашел себе Вася Некрасов! Какой слушатель, таков и поэт. Великолепная картина! Сплошная идиллия… Пьяница ты, Василий, жуткий ты тип, только сознаться не хочешь, стихами своими тешишься, как малый ребенок, а таланта ни на грош… Честно я тебе сознаюсь…

— А ты-то, ты-то кто?! — Вася разнервничался, засуетился.

— Я принимаю у себя лучших людей: тебя и супермена, — ответил Штора.

Вася сказал:

— Супермен, кстати, теперь в художественный фонд поступил, такие портреты масляными красками пишет…

— Суперменские?

— Не смейся. Пожарником он больше не работает. И я скоро уйду. Погоди! — Вася заерзал на стуле.

Штора сказал:

— Не надо тебе, Вася, уходить. Ты на этом месте больше пользы в сто раз приносишь. Воду подаешь. А там? Там ты воду в ступе толчешь, Василий. Честно я тебе сознаюсь…

— Ишь ты, честный! Жулик ты! Знаю я твои фокусы!

— А ты чего здесь околачиваешься? — вдруг сказал мне Штора.

— Никуда я не пойду, — сказал я твердо.

— Ну и сиди.

— Я и так сижу.

— Сиди, сиди…

Деньги у него сейчас спрашивать было бесполезно. Оставалось сидеть.

И я сидел.

Супермен спал.

Вася вовсю хвалился.

Ввалились новые гости.

И все пошло сначала.

Загалдели, задымили. Уходили в магазин и приходили.

Меня хлопали по спине, гладили жирными от колбас руками но голове, я отмахивался, — жуткая компашка! Подсовывают стакан, чуть не насильно в глотку льют. Подначивают, не дают сидеть спокойно. Ну, нате, ну, извольте! С ходу выпил свою рюмку, чтоб не подначивали. Весь вечер простояла, а тут — хлоп! Возьмут еще да вытолкнут за дверь.

— Ай да молодец!

Полезли мысли о деньгах. Ладно, пусть он мне за операцию не платит, черт с ней, хотя несправедливо. За работу пусть заплатит, за работу… Сплошные психи собрались…

— Что вы сказали?

— Я сказал: все вы психи!

Смеются. Во юмор! Во дал! Все как есть смеются. Довольны, что я их психами обозвал. Хлопают меня по спине, воображают — я впервые пью. Пусть поменьше воображают. Я в скверике уже однажды пил. Меня даже за это из школы выгнали. Кого-нибудь из вас за это из школы выгоняли? Давайте, давайте! Никто не окочурится! Про меня сказали? Я?! Насвистываю мотив, и больше ничего.

А это что?! Глазам своим не верю: жрет стакан! Стекло ест, правда! Вася ест стекло! Вытаращиваю глаза: хрустит стекло, жует и глотает… Чертовщина!..

Все поплыло, закачалось, мелькают отдельные лица… Голова моя тяжелеет и наливается свинцом, не держится на плечах, валится набок, как быть? Мутит и крутит. Как быть с моей головой? Голову мне надо на плечах держать, чтобы не валилась. Ну и голова у человека! Моя голова или не моя? Неужели у меня такая голова?

— Как быть с моей головой? — спрашиваю, еле ворочая языком. — Как мне вообще быть, скажите мне…

Не могу подняться. Со стула мне не встать. Миллион пудов. Голова тяжелая, как гиря…

Вставай, вставай… Вставай… Вставай, вставай… Я плевать хотел на супермена… На Васю я плевать хотел…

Я вышел из комнаты. Впотьмах в коридоре натыкался на что попало, ужас! Не могу не качаться.

Поплелся в спальню, завалился на тахту.

«А Вася ел стакан…» — с удивлением подумал я, засыпая.

9

Открываю глаза. Незнакомая обстановка. Где я? Большое круглое зеркало в золотой раме стоит на столике со склянками. Много склянок. Где я? Что за склянки?

Ничего не понимаю, ничего не соображаю.

Где я?

Духи, помада, пудра… Платье на стуле.

Где я?

В дверь просовывается голова.

…Викентий Викторович…

— Подъем!

Портрет Сикстинской мадонны на стене.

Постепенно с трудом вспоминаю…

Будто в мозгу моем завели адский мотор, отвратительное состояние, тошнит.

Идиотская рожа Викентия Викторовича продолжает торчать в дверях:

— Ну, как?

— Я очень плохо себя чувствую…

— Проснулись, ваша светлость? Вставайте, вставайте, валяться нам нельзя…

— Встаю, встаю. Ваше преосвященство… Голову хочется назад оттянуть и вобрать в плечи…

— Оттяните ее, ваша светлость, а лучше всего снимите, понесите ее под мышкой. Голову надобно не чувствовать на плечах, в противном же случае она обуза, ха-ха-ха.!

Он еще смеется! Встаю, словно я на том свете, а как на том свете, если я там ни разу не был? Откуда я могу знать… Одеваюсь, шатает из стороны в сторону, ногой не попасть в штанину, а он смеется…

— Отвяжитесь, ваше преосвященство, дайте отойти… Мне худо…

— Вася сказал, ты яйца вкрутую любишь?

— Какой Вася? Ах, да… Откуда Вася может знать, какие яйца я люблю? Ну что вы такое наговариваете, ваше преосвященство…

Идиотские разговорчики, нечего сказать!

— Ваша светлость, берите свою голову под мышку и идите умываться.

— А куда идти?

— Вчера напачкать там изволили, а уж забыли, ай, как нехорошо!

— Дайте вспомнить…

— Берите, берите свою голову в руки…

— Хватит вам, хватит…

Умываюсь, как больной. Он сзади торчит, не умолкает:

— Долго возитесь. Ваша светлость, в армии еще не были?

— В какой армии?

— …Дома не осталось ничего, все подчистую, ни капли не найти…

— Чего вам не найти?

— Мойтесь, мойтесь… Выпить больше нечего, придется на базар отправляться.

Вываливаюсь, пошатываясь, из ванной, еле передвигаю ноги, дурной совершенно, какое там выпить! Не срабатывает голова, чушь какую-то отвечаю, даже невпопад, — тьфу, гадость, зачем все, зачем… Не пойму…

Чувствую на себе его взгляд все время.

— Деньги давайте, — говорю, — сколько там с меня… с вас…

— С тебя, с тебя! — смеется. — Выйдем на базар, опохмелимся, вернемся, заберешь свою монету. Как же я могу сейчас считать, ты в своем уме? Баланс не подведен, общая сумма неизвестна. Деньги счет любят, а в таком чувстве и передать недолго…

— Не, не, — мотаю головой, — не, не…

— Чего — не?

Мотаю головой и смотрю тупо на одеяло, на две выжженные дырки, наверное от папиросы. Над тахтой фотография его жены. Сикстинская мадонна выглядела настолько красивой, что даже в разбитом состоянии я это понимал и не мог оторваться. Значит, я в спальне Сикстинской мадонны, я спал на ее кровати, в ее комнате, она спала здесь раньше, а теперь я… Представил себе, как она задумчиво лежит и курит, глядя в потолок, и прожигает одеяло… Деньги вылетели у меня из головы моментально. Она заняла всего меня…

— Сейчас, пойдем, — сказал Штора, — и вернемся.

— Пойдемте, — сказал я, очень довольный, — и вернемся.

— Может быть, там и рассчитаемся, — сказал он, — и не будем возвращаться? Ты со мной на маевку не поедешь? Реализовали бы остаток, а?

— Нет, на маевку я с вами не поеду, — сказал я.

— А почему?

— Может быть, все-таки сначала рассчитаемся?

— Если я сию минуту не тяпну стаканчик, — заторопился он, — вместо меня будет труп. Да и тебе не мешало бы, башка пройдет, съедим хашца… — Он подталкивал меня к двери.

Уже на площадке я вдруг метнулся обратно, вбежал в комнату, просунул руку под ковер, вытащил пистолет и сунул в карман.

Он окликнул меня.

— Хашца — это что? — спросил я, возвращаясь.

— Пойдем, пойдем, — сказал он, — что ты там?..

Мы вышли.

— Хаш — это суп, — сказал он, — ты не знал?

— Хашца, — сказал я, — это хорошо! — Хотя меньше всего мне хотелось есть.

— Зачем ты все-таки обратно побежал? — спросил он, прищурив глаз.

— Взглянуть на Сикстинскую мадонну еще раз, — сказал я. — Если вы хотите, я вам большой портрет с фотокарточки нарисую. Знаете, масляной краской на бумаге? Сухой кистью и тампонами, как в витрине художественной мастерской.

Он недоверчиво взглянул на меня.

— Ты случайно карточку не стибрил?

— Да что вы! — говорю. — Вернемся, проверите. Я ее по памяти могу нарисовать, если хотите знать.

Не вздумал бы меня обыскивать! Голова у меня заболела еще сильнее, наверное от волнения. С удовольствием понес бы ее под мышкой, по его совету, если было бы возможно.

— Я вам обязательно портрет сделаю.

— Сделай, сделай…

— С удовольствием, — сказал я, ощупывая в кармане пистолет.

— Следить за тобой все-таки надо, — сказал он, — мало ли что взбредет в твою коробку!

— Мне вроде вчера показалось, — говорю, — Вася стакан ел, это правда? Вы видели? Или мне показалось?

— А что ему! Два года во Дворце культуры в двух секциях занимался. Что ему стоит стакан сожрать! Он и утюг сожрет. Желудок у него луженый.

— Нет, правда, как же так, неужели он стакан съел?

Этот вопрос меня мучил. Похлеще цирка получается.

— Ну, ел, ел, ну и что?

— Весь стакан съел?

— Ну, не весь, кусочек. Зубы-то у него покрепче, чем у лошади. Что ты, ей-богу, дурачок, ко мне привязался?

— Ну, и какой же кусок он съел?

— А какой тебе надо?

— Мне ничего не надо, просто интересно. А у меня получится?

— Получится, получится, дуракам закон не писан. Вот будешь в объединении при Дворце культуры заниматься в цирковой секции — получится.

— При чем здесь Дворец культуры?

— Все там гении, — сказал он зло, — феномены. Из-за твоего Васи я потерял оружие… Из-за этого поэта…

Я сейчас же опустил руку в карман, нащупывая вальтер. Лучше держать руку все время в кармане, как-то спокойней.

— Продерет поэт глаза с похмелья, — продолжал он, — побреется словно во сне, наденет чистенькую, выстиранную мамашей, единственную рубашечку, галстучек повяжет и готов к новой жизни, начинать по новой. Воротничок чистый — значит, человек. Как там у Чехова: в человеке должно быть все прекрасно! А раз чистый воротничок — значит, все прекрасно. Английский джентльмен, и никакого падения! Тогда одному кажется, что он в Академию художеств поступил, а другому — бог знает что… Денег у них нет. У меня подработали на несколько бутылок. Меня лично на эту фигню, ежедневное пьянство, не свернешь, палкой не загонишь, меня деятельность вдохновляет…

— Значит, он все-таки стекло глотал? — сказал я.

— Кто?

— Ну, Вася.

— Опять за то!

— Нет, правда, как же тогда его в больницу не увезли?

— Мозги у тебя каменные, вот что я тебе скажу.

— А у вас какие?

— У меня человеческие.

— А может быть, у вас деревянные?

— Каменные у тебя мозги, каменные…

«Бедные мои мозги, а не каменные», — подумал я, держась за разрывающуюся от боли голову.

— Отдайте мои деньги…

— Деньги, деньги… Знаешь, чем я родителей своей жены купил? Скорее умрем, они мне заявили, чем отдадим дочь за тебя. Попросту говоря, красавицу свою за меня замуж не прочили. Ладно, думаю, не умирайте, рановато, живите себе на здоровье. И вот приношу я ее мамаше зимой в подарок пару помидорчиков, выращенных в горшочке на окне. Честь честью: в горшочке целый куст. У тещи слезы на глазах, противно, а отец лупит глаза на плоды, как идиот, и ничего понять не может. «Погляди, Жора, — говорит ему жена, — какая прелесть!» А он возьми да и оторви один помидор, значит, на закуску. Теща чуть ли не в истерике, дочь ее успокаивает, а папаша протягивает мне руку и говорит: «Я вам признателен и благодарен!» Одной рукой, значит, мою руку трясет, а в другой помидор зажат, потеха. Ну, после этого случая теща меня полюбила как родного сына, а кустик с единственным помидором стоял у нее долго…

— А потом куда делся?

— Папаша, наверное, закусил.

— Ваша жена, — говорю, — слишком нервная…

— Жена для меня оселок, бальзак. Она помогает мне себя отточить. Знаешь, что такое оселок?

— Не знаю.

— Ну, вот видишь! Ни черта ты не знаешь!

— А что значит оселок?

— Осла видел?

— Видал.

— Уши у него видал какие?

— Ну?

— А теперь на свои глянь!

Начал вдруг кривляться ни с того ни с сего. С ним серьезно не поговоришь. Да нечего с ним и говорить!

Спускаемся вниз по улице к базару и молчим.

У базарных ворот подбежал к нам мальчишка с лепешками и конфетами на тарелочках. После войны их не стало. А тут праздником воспользовались, никто не гонит, такой день. Оближут ириски, чтоб хорошо блестели, и носятся со своим товаром довольные. Окружили нас, суют свои тарелочки.

— Каждый из вас будет директором кондитерского магазина, — сказал им Штора, — пшли вон!

На базаре он выпил стаканчик белого вина, а я отпил у него глоток.

Из репродукторов гремела музыка, настоящий праздничный базар. Передавали оперу «Иван Сусанин». Пестрели повсюду лозунги и плакаты. Ария Ивана Сусанина заглушала галдеж, гремела над всем базаром, придавая торговле высокую торжественность.

Викентий Викторович пошел по рядам, безобразно кривляясь:

— Это у вас картошка, бабуся? Какая же это картошка? Разве это картошка?!

— ……………………………………………………………….

— …Редиска! Продаешь? Не продавай! Жалко! Смотри, какая красивая!

— ……………………………………………………………….

— Утки? Кшшш… полетели, на головушку его светлости сели! — Он повернулся и взъерошил мне на голове волосы. — Мы с тобой, бальзак, скоро деньги начнем печатать! Всех уток купим и свиней!.. Вот занятие не бей лежачего! — заорал он радостно, указывая на человека в халате, деловито просверливающего дырки в ящиках для фруктовых посылок. — Сколько стоит дырка? — спросил он.

— Один рубль восемь дырок, — ответил тот быстро.

— Гениальный ведь человек! Гений! А сколько людей в очереди стоят, ты погляди!

Очередь, действительно, была порядочная. Люди стояли с ящиками, чтобы просверлить восемь дырок. Рядом продавали ящики и принимали посылки.

— Разменяй у гения десятку, — сказал Штора.

Он дал мне бумажку, и я повернулся разменять.

Что я сделал! Размененная десятка — вот и все, что я получил от Шторы за всю свою работу. Он исчез. Его не было рядом. Базар, казалось, перевернулся вверх ногами, стало трудно дышать от ярости и досады.

— Ба! Ты мне нужен!

В висках стучало, как будто били изнутри стальными молоточками, болела голова нестерпимо. В тумане, сквозь белую пелену, увидел я взлохмаченную голову московского кинорежиссера.

— Как ваши дела? — спросил я его обалдело.

— Картина не снимается, катавасия получается, — сказал он.

— А вы мне не нужны! — крикнул я.

Выскочил на улицу, вернулся на базар.

Нет, Шторы нигде не было! Он смылся!

Кинулся к нему домой, к этому паршивому гнусу, гаду, жулику, хотя не думал его застать. Не для того он сбежал, чтобы дома сидеть. Ищи его теперь, свищи по городу, ищи, глупец! По пятам надо было за ним идти, глаз с него не спускать! Как я влип! Разорвется сейчас моя голова, взорвется, бабахнет, как бомба! Нет, дома его нет, гнус, гнус! Трясти меня начало, как от холода. На улице жара, а со мной тряска… Трясусь, как паршивая собака, заглядываю в щелку сарая: адью, фердибобель, салютик, — нету там мотоцикла… Укатил мой Викентий Викторович, адью, фердибобель! Обратно на базар, обратно…

«Танец с саблями» Хачатуряна гремел на всю катушку. Вдоль рядов прошла самая высокая женщина, какую я когда-либо видел, с сумкой на ремне через плечо. Голова ее плыла намного выше всех других людей. В стороне я заметил самого толстого ребенка, какого я когда-либо видел…

Танец прекратился, женщина и ребенок исчезли, и голос диктора сказал: «Облачная с прояснениями погода…»

10

С пистолетом в кармане я себя чувствовал так же, как с ключом от арфы. Есть пистолет, настоящий. Замечательная, в общем, штука. Лопнут от зависти, если ребятам показать. Но что мне с ним делать? Куда мне стрелять? В Викентия Викторовича я бы с удовольствием из его же собственного пистолета выстрелил, если бы он мне попался! «Руки вверх! — заорал бы я ему. — Немедленно руки вверх! Отдавайте мне заработанное, руки вверх!» Пусть поднимает руки вверх и отдает мои деньги! Вот в кого бы я пальнул, вот гнус кто! Вот кто… Вот кто… Как мне быть?! Что мне делать? Что мне предпринять? Что-то нужно мне делать, предпринять… С работы меня выгнали. Сорвал народное гуляние. Пусть… На столе от матери записка, с работы меня, значит, выгнали… Родителей нет дома… Если они меня пошли искать, совсем глупо, — чего искать, зачем меня искать, я здесь, я дома, вот я стою, и отовсюду меня выгнали, все меня обманули, все против меня, как мне быть?.. Я места себе не находил, метался по комнате, размахивая пистолетом, грозясь, ругаясь, так я еще никогда не ругался.

Ну, ладно… Все, все, все на белом свете против меня!

Тогда ладно.

Пусть так.

Хорошо.

Значит, так…

С ожесточением стреляю в стену, в нашу облезлую стену несколько раз. Раз!

Еще!

Еще!

Все.

Все патроны. Пустой пистолет. Стенка в дырках. И в комнате вонь.

11

В комнате вонь, и в дырках стенка, и больше ничего.

Набиваю тряпьем мешок из-под картошки. Снимаю абажур в большой комнате, выкручиваю лампочку и за шнур подвешиваю мешок. Двигаю стол в сторону, стулья в сторону, все в сторону, больше места!

Раскрываю лучшую в мире книгу «Боксеры и бокс», кладу на подоконник. Демпсей, Фитцсиммонс, Томми Бернс, Карпантье, Нэд О’Болдуин, которому всегда не везло, и он никогда не мог себя целиком выявить…

Мне тоже не везет, и я не могу себя целиком выявить. Колошмачу мешок, пыль столбом, запыхавшись, подскакиваю к раскрытой книге «Боксеры и бокс».

«…Гигант ирландец Нэд О’Болдуин был того же класса, что и самые видные чемпионы. Но ему всегда не везло и он не мог себя целиком выявить. Незадолго до начала боксерской карьеры, в 1867 году, он встретился в ресторане старого Смита с Джоном Морисси, который уже сошел с ринга. Внимательно его разглядев, Морисси изъявил желание посмотреть великана в бою, чтобы увидеть, на что он способен.

— Если вы так же хороши, как и впечатление, которое вы производите, молодой человек, я займусь вами, — сказал Морисси».

А какое впечатление я произвожу, хотелось бы мне знать? Произвел бы я на Морисси хоть какое-нибудь впечатление?

«Они поднялись в верхнюю комнату с несколькими друзьями. Джон пробовал нанести несколько жестоких ударов Нэду в лицо, тот ограничивался уходами, отклоняя голову. Морисси вскоре убедился, что попасть в ирландца почти невозможно.

— У вас достаточно ловкости, мальчуган, — сказал Морисси. — Но теперь мне хотелось бы видеть, как вы бьете. Вперед, ударьте меня!

— Мне бы этого не хотелось, друг мой, — наивно ответил О’Болдуин.

Но Морисси так усиленно настаивал, что Нэд решился и нанес ему сильнейший удар слева в челюсть. Ветеран плашмя растянулся в углу».

Кидаюсь к мешку, бью с восторгом, как Нэд О’Болдуин, и еще раз, как Нэд О’Болдуин, и еще! Слева, слева! Вперед, Нэд! О!! Болдуин!!!

«Превосходно! — вскричал Морисси, пытаясь встать. — Вперед, вперед! Попробуйте-ка еще раз!

О’Болдуин повиновался и новым ударом слева в челюсть бросил противника на пол.

— Довольно, — сказал Морисси, снимая перчатки и горячо пожимая руку огромному ирландцу, — держу пари в десять тысяч долларов, что вас ни один человек в мире не побьет…»

И меня никто не побьет! Я должен себя выявить! Вперед!

«…Однажды во время ссоры в баре Уэст-Стрита О’Болдуин бросился разнять дерущихся, получил удар ножом и умер».

Я бросаюсь «разнять дерущихся», выбиваю пыль из старого мешка, как вдруг шнур обрывается, мешок мой плюхается на пол и из него вываливается всевозможное тряпье…

«…Джеку Джонсону удалось нокаутировать этого серьезнейшего противника в двенадцатом раунде…»

12

…Накручиваю патефон с досады, в который раз проигрываю одну и ту же пластинку: «А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер!..»

В двадцатый, тридцатый раз. «А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер…»

Стучат в стенку соседи.

«А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер!..» Пошли они вон! Если бы патроны не кончились, я бы в стенку палил без передышки, будьте здоровы, пусть знают мои соседи, кто рядом с ними живет! Пластинка крутится на одном месте, на «веселом ветре», заездил окончательно. Оставлю ее в движении, на радость всем соседям, пусть наяривает, пока не кончится завод…

Выбегаю на веселый ветер, в сотый раз звоню напрасно в квартиру Шторы.

…Массивные буквы устанавливают на крыше дома: «Храните свои деньги в сберегательной кассе!»

Продают петушков на палочке. «Дайте петушок». — «По одному не продаем, десять сразу». — «Давайте десять сразу». Держу все десять петушков на веселом ветре. На кой мне эти петушки?

Маленький мальчишка хочет купить петушка, а денег не хватает, можно только десять сразу.

— На тебе все мои петушки, все десять сразу.

«Спасибо» даже не сказал, как будто иначе и быть не могло, повернулся и пошел, сосредоточенно посасывая петушка, ни о чем на свете не задумываясь на веселом ветру.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

— Как ты думаешь дальше?

— Что будет с тобой дальше?

Засыпали меня родители вопросами! Никто не знает, что будет с ним дальше, никчемные вопросы, кто на свете знает, что дальше с ним будет?! И я не знаю этого, отстаньте от меня! Что делать мне со Шторой, лучше скажите мне, как мне его найти? Ни на следующий день, ни после домой он не явился, не везет мне, как О’Болдуину…

Встретил как-то Васю возле Шториных дверей. Не мне одному Штора должен. Ходит к нему Вася злющий, не на что ему выпить водки, а Штора сбежал. Должен ему Штора, как и мне, проклинают они с суперменом Викентия Викторовича, кроют на чем свет стоит, надул он их, как и меня. Скрежещет зубами Вася, «попадись, — грозится, — мне Виконт!..» — да только тот не попадается. А попадись он супермену? Да разве он попадется!..

— Мне не везет! — отвечаю я родителям. — Мне дико не везет!

— Мне голова не позволяет расстраиваться! — кричит мать. — Неужели вы не видите — меня косит!

Неужели они не видят, не чувствуют, как мне не везет? У меня зверские неудачи, я не оправдываюсь, нисколько не оправдываюсь, но войдите в мое положение… Разве нельзя войти в положение человека, которому все время не везет? Не везло же О’Болдуину, а он был того же класса, что и самые видные чемпионы. Или мне уходить из дому? Я могу уйти, если мне не верят, не доверяют, имейте в виду! Немедленно удалюсь, не моргну глазом, и вы больше меня не увидите!

А мать косит. Второй месяц в одну сторону. По ее словам, какая-то новая мышечная болезнь сковала ее всю, согнула, скрючила. Мать требует частных врачей: бесплатные врачи, по ее мнению, никогда не разберутся в ее болезни. И частные врачи не в состоянии поставить диагноз. И массажист Кукушкин, ежедневно накладывающий ей на спину горячий парафин, бессилен. «Если вы не заплатите за предыдущие сеансы, — заявил он отцу, — я вынужден буду прекратить визиты». Долги… долги… Отец хватается за голову, мать обвиняет медицину, а мне не везет…

— Телефон звонит! — кричит мать. — Никто не может подойти! Что значит я свалилась!

Беру трубку. Только с Рудольфом Инковичем не хватало мне беседовать, узнаю его голос.

Даю трубку отцу.

— Спасибо, спасибо, большое тебе спасибо, огромное спасибо, дорогой…

За что он его так благодарит? Неужели за то, что он меня в колонию не упрятал? Да лучше бы я в колонии сидел, лучше умереть!

— Кто это? — спрашивает мать.

— Он спас нас! — радостно сообщает отец, вешая трубку.

Я ерзаю на стуле, будто меня иголки колют, — не просили его меня спасать!

— Мы спасены, он дал нам денег! — говорит отец.

Этого уж я никак не ожидал!

— Кто? — спрашивает мать.

— Рудольф! — говорит отец гордо. — Мой старый друг. Со времен Гражданской войны я знаю Рудольфа! Он сказал мне: «Я могу тебе дать немножко денег, Сергей, ты не против?» Интеллигентный человек, он может еще сообразить, что я против! Он знает мое положение, старый мой фронтовой товарищ! Массажист получит сполна, профессор тоже! А еще я люблю колбаски! Я люблю любительскую колбаску, спасибо Рудольфу!

— Тебе бы все колбаски, — говорит мать. — Если бы меня не свалило, все было бы по-другому…

— Сходи, сходи-ка, Вова, за колбаской, — говорит отец. — Фу-ты, черт, ведь он еще не дал мне денег, совсем голову потерял!.. Сейчас я схожу, слетаю, дай бог Рудольфу здоровья!

Мы остались одни.

— Твой отец всегда отличался стремительностью, — говорит мне мать. — Он был всегда весь — порыв. Всегда куда-то мчался, бежал…

— Он пошел за деньгами, — сказал я, не совсем ее понимая.

— Он приезжал ко мне под окно на белом коне, — продолжала она, удобно устроившись на подушках и как бы меня не слыша, — он гарцевал перед окном, такой статный военный, такая выправка, поразительно это было красиво! Свесится с лошади и постукивает черенком хлыстика по стеклу… Как на хорошей старинной открытке. Открытки я всегда очень любила! У меня был целый альбом замечательных открыток, так жалко, очень жалко, куда-то он пропал. Все мои четыре брата закидывали меня открытками, зная, что я их собираю. Одна дочка в семье, любили меня жутко, баловали вовсю. Я была предметом любви и обожания. Какие у меня были волосы! Я их любила расплетать. Косы до колен, зачем я их только отрезала!..

Она вдруг запела:

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль,

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль…

Я отправился на кухню чего-нибудь пожевать.

Возвратившись, я застал мать танцующей вальс под музыку из репродуктора. Несколько удивленный, я смотрел на нее, и она меня не замечала. Вдруг, заметив меня, она, как мне показалось, вздрогнула и, охая, кося на правый бок, полезла на кровать.

2

Красок бы мне, красок, вот что я понял! Я бы всем показал тогда, все увидели бы, на что я способен! Достать бы мне красок, но где? Я бы написал картину, великую и неповторимую! Я написал бы фреску во всю стену, во всю нашу комнату, все стены в комнатах распишу! Приведу людей, разных художников, полюбуйтесь, глядите, поняли вы наконец, на что я способен? Я напишу на всех стенах по морю! Моря бьют в края и в стороны! Они разливаются по всей квартире, смывают лодки на оранжевом песке. Песок я напишу чистой оранжевой, лодки качают мачтами. Сплошное море без неба. Изумрудно-зеленое море! Я понял, что мне делать! Я все понял! Краски мне надо! Краски! А лучше я напишу картину, где будет все: углы и круги, петухи и курицы, галстуки и башмаки, вилки и ложки, люди и кошки, банки и дудки, гномы и раки, сардельки и веники, мандарины и носки, лестницы и полотенца, дома и кашалоты, колбасы и верблюды, дороги и столбы, консервы и рубашки, стаканы и бутылки, бумага и перчатки, шкафы и барабаны, игрушки и часы, корзины и весы, вино и помидоры, веревки и шпроты, картошка и одеяла, кактусы и собаки, палтусы и макаки, книги и чемоданы, балконы и барьеры, заборы и интерьеры; белье, повешенное на веревке; мяч, запущенный в стекло; двери, раскрытые настежь; дом, покосившийся набок; сова, сидящая на дереве; ворона, каркающая с утра до вечера; шашлык, шипящий на шампурах; московский кинорежиссер с катавасией; ведро дырявое, из которого льется вода и уходит в песок; Штора, гад, сбегает от меня, массажист забирает у отца все деньги, лифт поднимается на второй этаж с опозданием, сиреневые кусты и деревья, Рудольф Инкович с арфой на спине протискивается…

Дальше я уже не мог остановиться.

Гениально! Гениально! Гениально!

3

Мы с Гариком сидели на ступеньках в его парадной, и я ему плел все подряд накипевшее.

— Что же ты мне раньше не сказал, что тебе нужны краски! — заорал он. — И мне нужны краски!

Ему всегда нужно то, что мне нужно. И он сейчас собирается написать великую картину, потому что я собираюсь.

— Интересно все-таки, какую картину ты собираешься написать? — полюбопытствовал я.

— Эшафот, — сказал он важно. Как потом выяснилось, произнося слово «эшафот», он имел в виду совсем другое слово — «ландшафт», не понимая смысла ни того, ни другого.

Черт с ним, с его эшафотом, пусть болтает себе на здоровье, дальше я его расспрашивать не стал, — ясно, никакой картины он не сможет написать, живописью он в жизни своей не увлекался, где он собирается краски доставать? Видно, какой-то план у него есть.

Я показал ему пистолет, и он чуть не взвыл от восторга. Охал и ахал, целый час перебрасывал пистолет с ладони на ладонь, совсем с ума сошел.

— В нем нет патронов, — сказал я, отбирая пистолет.

— Да их можно сколько угодно достать! Если тебе что-нибудь нужно будет достать — ты ко мне обращайся. Пушку нужно — достану! Танк — пожалуйста! — заорал он, с завистью глядя на исчезнувший в моем кармане пистолет.

— Брось трепаться, — говорю. — Насчет танка ты другому скажи, и насчет пушки тоже. Меня больше краски интересуют.

— Ты в опере бывал? — спрашивает.

— В кишках она у меня, твоя опера, сидит!

— На чердаке там не бывал?

— Всю жизнь там на чердаке сидел, а как же!

— Ладно, пропуск у тебя в оперу остался?

— Ну, дальше что?

— А дальше, — говорит, — дело в шляпе!

Я ничего не понял, он мне стал выкладывать свой план. До чего на подобные штуки голова у него работает! Диву даешься! План такой: мы пробираемся в оперу на чердак. Через чердак вылезаем на крышу. Спускаемся по пожарной металлической лестнице на соседнюю крышу, а с этой на следующую. Через несколько крыш добираемся к окну антресоли мастерской заслуженного художника Велимбекова, влезаем в его мастерскую и забираем краски. Обратное возвращение через оперу практически исключено. С ворованным нас могут задержать. Нужно возвращаться другим путем. Но каким? Через дверь, утверждает Гарик, не войти и не выйти, заслуженный художник запирает на три замка. Он, Гарик, еще подумает, каким путем возвращаться обратно.

Грабеж, короче говоря. Один меня в колонию не упрятал, так другой собирается. Кошмарики, пропало ваше чадо, скатились, докатились, допрыгались, дожили, как гад Штора выражался.

Ничтожная мазня у Велимбекова, подумал я. Видел я его картины на выставке, подумаешь, дрянь! В сто раз мне больше нужны краски, чем ему! Наверняка я талантливей его, безусловно, спору нет. Где же тут справедливость, товарищи? Где же правда, товарищи?

— Послушай, — спрашиваю, — откуда ты знаешь, что через оперу по крыше добраться можно?

— Ха! Как мне не знать, — отвечает, — если я у Велимбекова позировал в его картине пионером! Когда я уставал, он мне разрешал на крышу в окно вылезать, поразмяться. Пока я у него пионером позировал — все крыши облазил.

Я сразу представил его разгуливающим по крышам с красным галстуком на груди. Тоже мне пионер! Ни стыда ни совести. Бывал в гостях у человека, а теперь его грабить собирается. Ведь ему нисколько краски не нужны, а он и не задумывается, вперед — и никаких гвоздей! А мне краски нужны до зарезу, я не человек без них, ничего не значащая личность, а задумываюсь как дурак. Так и буду ходить задумчивый всю жизнь, каждый меня облапошит. Морально устойчивая, несомневающаяся личность.

— Послушай, — спрашиваю, — а ты хоть раз через оперу проходил? Ты уверен, можно через оперу пройти? Может, ты только на крыше разминался?

Он обиделся.

— Однажды, — говорит, — я от Велимбекова прямо в оперу ушел. Позировать закончил, снял свой галстук — и в окно на «Севильский цирюльник». «Севильский цирюльник» смотреть не стал, а только в буфете лимонаду выпил и домой.

— А другим путем никак нельзя? — спрашиваю.

— Можно по воздуху, елки-палки. Фьють — и там. Ага?

А сам на карман мой косится, — если он танк доставать собирается, то пистолет в два счета можно достать, вот болтун! Насчет кутерьмы вокруг мастерской верить ему или не верить? По всему видать, он правду говорит, с какой бы стати ему наговаривать. Тем более он сам на это дело идет, не дурак же он, в конце концов.

— Понимаешь, — говорю, — опера мне ненавистна… Объяснять долго… Не хочется мне там, короче говоря, появляться. Педагог мой может встретиться и прочее… Непременно снова в оперу, а? Как бы миновать это заведение, неужели никак нельзя?

Он думал, думал, потом говорит:

— Да плюй ты на оперу! Чего тебе о ней думать? Ну, играют там, поют, и пусть. Мы же не в зал с тобой идем, а на чердак. Твой педагог на чердаке сидит, что ли, елки-палки? Они там своим делом занимаются, а мы своим. Нам бы только на чердак пробраться, и плевать нам на всю их музыку, севильские цирюльники, оркестры и прочее. Нам даже лимонаду не надо. Выпьем с тобой лимонаду в другом месте. Я же тебе объясняю, елки-палки… Покажь-ка пистолет…

4

Поболтались с ним по улице, плюя каждый в свою сторону через зубы. Многие шиковали таким образом. Плюйся, плюйся, если от моды отставать не хочешь! Гарик в цыкании сквозь зубы феноменом считался. А у меня не очень получалось. Плююсь как могу, раз все кругом плюются.

Наплевались, наболтались, проголодались, купили пирожков на размененную Шторину десятку. Додумались, каким образом возвращаться из мастерской Велимбекова. Краски спустить на веревке. Сначала один выйдет на улицу, а другой ему на веревке краски спустит. Гарик знал место, где лучше всего это сделать, народу там нет и темно. Пустячная, в общем, задача, и волноваться нечего. Главное — не бояться, главное — вперед! Пусть другие назад идут. Ползите, пятьтесь, раки, а мы пойдем вперед, вверх, высоко на крышу Театра оперы и балета имени Магомаева!

5

Уже стемнело, Гарик достал шнур. В мастерской Велимбекова горел свет, и мы сели в скверике на траву. Гарик вертел в руке шнур, как лассо.

Толпился народу входа в оперу. Гарик, не переставая, вертел лассо, яростно плюясь сквозь свои редкие зубы. Вид у него был решительный, готовый ко всему. Над входом, на балконе, стояли люди, свесившись вниз, глядя на толпу. Появилось нелепое желание накинуть на них лассо.

— Может, он там ночевать собирается, елки-палки! — сказал Гарик.

В глубине души мне хотелось, чтобы Велимбеков остался ночевать, все тогда перенесется на другой раз, а там видно будет. Сверлила мысль оставить дома пистолет. Но поздно. Если меня поймают с пистолетом, плохо мое дело, пропало ваше чадо, скатились, докатились, допрыгались, как гад Штора выражался…

Потух свет, и я сразу почувствовал сильное волнение. В роли вора мне еще бывать не приходилось. Нащупал в кармане пистолет. «Руки вверх!» — скажу любому, пусть убираются, хватит мне все время руки поднимать перед Васей, перед Шторой, перед всеми руки поднимать, нашли дурака…

Заслуженный художник вышел не сразу, мы изрядно полежали, поплевали, но тут же вскочили, как только его заметили, и даже проводили его до угла.

— Когда мне пятьдесят два года стукнет, — сказал Гарик, — я тоже буду заслуженным художником, будь здоров!

— А ребятки тебя ограбят, — сказал я.

— Шиш! — заорал он. — Понял? Шиш! Я их всех тогда убью! Я им, елки-палки, голову оторву. — Разволновался, как будто его грабить собираются, а не он.

— Как бы нам голову не оторвали, — сказал я.

— Вот шиш! — заорал он. — Вот им шиш, елки-палки, пусть поймают!

— А вдруг нас все-таки поймают, — сказал я, — что тогда?

— Ни шиша нас не поймают, — сказал он твердо и уверенно.

6

Гарик меня на забор подсадил, и я перелез на ту сторону, — не впервые. А сам он по моему пропуску через служебный вход прошел. Такие «проходы» я называл «инковским вариантом», в честь Рудольфа Инковича.

Помчались вверх по мраморной лестнице, выскочили на другую лестницу через буфет, а как мы с Гариком на крышу выбрались, я так и не понял. Я только его спину видел перед собой, и больше ничего. Дорогу он действительно знал. Да еще как! Он шел вперед настолько смело и уверенно, будто каждый день ходил таким путем, как в школу и обратно. Да он, по-моему, и не ощущал во всей нашей вылазке никакой опасности. Перелезая с крыши на крышу, проделывая то же, что и он, я едва успевал за ним. Мешал ненужный пистолет, готовый вывалиться из кармана. Целый квартал крыш предстояло преодолевать. Мы неслись, как мне казалось, в бешеном темпе, — скорее всего, он решил продемонстрировать мне свое умение по крышам бегать. Надо понимать, что путь наш проходил не по ровной дорожке и на должной высоте. Он с необыкновенной легкостью перескакивал с крыши на крышу, в то время как я только перелезал. Когда мокрая от пота спина Гарика остановилась, я был счастлив.

Окна антресоли мастерской оказались раскрыты.

— Везет нам, — сказал Гарик, влезая в окно, — он прохладу любит. Давай сюда.

Я полез следом.

— Давай за мной, — сказал он, когда мы оказались по ту сторону окна в полной темноте.

Осторожно ступая, я двинулся за ним.

— Очень крутая лестница, — предупредил Гарик. Лестница была не только крутая, но к тому же еще и на манер винтовой. Она шаталась, прогибалась и скрипела. Она еле держалась. Как только по ней хозяин ходит! Ко всему, она имела веревочные перила, что я не сразу понял. В руках я держал веревку, которая довольно свободно провисала и болталась в разные стороны, но я не мог понять, откуда она.

— Как бы мне отсюда не вывалиться, — сказал я, — когда она, зараза, кончится…

— Ты за перила не держись, — шептал мне Гарик.

— За что же мне держаться?!

— Держись поближе к стенке, — советовал он.

— Где же стенка… кругом темнота…

— Тогда за меня держись.

— Как бы ты сам не свалился.

— Не беспокойся, не свалюсь!

Он-то не свалится! А впрочем, тоже неизвестно. Верхнего света мастерская не имела, а окна оказались завешаны. Путь по крышам был легче, уж точно.

Когда зажгли свет, я посмотрел на лестницу — диковинное сооружение, фантазия художника. В том, что он сам, по своему проекту, соорудил такую штуковину, можно было не сомневаться. Но зачем строить лестницу, по которой трудно ходить? Не делал же он ее, в самом деле, специально против воров, чтобы они свалились с лестницы и не поднялись до прихода хозяина?

Занавески колышутся от ветра, как надутые паруса. Старинные часы отсчитывают время старинным маятником. Картина на мольберте. Медные кунганы в нише, разной формы и величины. Тюбики раскиданы повсюду, по всей мастерской, а вот коробки! Коробки с красками мне нужны, а не тюбики! Много красок мне нужно, а не мало! Складываю коробки друг на друга, хватаю книгу «Суриков» с этажерки, кладу сверху на коробки, перевязываю.

Гарик возится у сундука. Открыл его, вытащил костюм неизвестно какого века, какого народа. Примерять его, что ли, собирается, не пойму. Я его поторопил, он костюм быстро свернул и к ковру кинулся. Не заметил даже, что я на ковре стою. Вцепился в него и тянет в свою сторону. Я сразу даже не сообразил, что ему надо.

— Брось ты свои хохмы, отвяжись!

— Это мне подойдет! Красотища! Коверчик! Это я понимаю — клад! Чтоб я такую вещь оставил? Шиш! Елки-палки!

— Ковер не тронь, — говорю, — мы не за этим пришли.

Он на меня уставился:

— А за чем же?

— Не притворяйся, — говорю, — прекрасно знаешь: мы за красками пришли.

— Ну и бери свои краски, а я ковер продам и себе мотоцикл куплю. Заверну в ковер костюмчик — и порядок. Мотоцикл мне нужней, чем краски, к твоему сведению.

— При чем здесь мотоцикл, прекрати дурить, забирай скорей краски, а там разделим.

— Я бы и занавески снял, — он мне отвечает. — Неужели мы ковер оставим, ты в своем уме? Дураки набитые мы будем, учти!

Вдруг — трах! Гарик отпускает ковер, и второй раз — трах! Пропало ваше чадо, крышка… Трах! Мы оба присели, куда бежать? Спокойно, спокойно, арфисты, хлопнуло от ветра окно на антресолях.

Фу… Надо же…

Хватает Гарик краски, кунган, все подряд, не может он не хватать, что под руку попадается.

— Напрасно мудришь, все равно завтра я сюда за ковриком вернусь, так это дело не оставлю…

— Ты люстру с собой в карман прихвати, приятель, и тахту под мышку, айда отсюда, побыстрей…

Ковер оставил, а костюм все-таки в темноте прихватил. Мы уже поднимались по лестнице, как вдруг меня осенило.

— Не очень-то у нас интересно получилось, — говорю, — минуточку, я спущусь…

— Вот молодец, — говорит, — ковер решил забрать, это я понимаю!

Я снова зажег свет, взял лист бумаги. Написал размашисто углем: «Посетили великие художники». Подрисовал череп и кости, положил на мольберт, щелкнул выключателем и стал подниматься по единственной в своем роде лестнице.

Подъем гораздо легче, несмотря что в руках у меня тяжесть. Лестница ходила ходуном, но я уже немножко знал ее. Она уже не была для меня тем таинственным, непонятным сооружением в темноте; я знал конструкцию ступенек и принцип перил, я знал ее длину и ширину, хотя она раскачивалась так же, и скрипела, и ходила ходуном.

На крыше выли кошки.

— Ковер где? — спросил Гарик.

— Завтра сходишь за своим ковром.

— Чего же ты там делал?

Я смолчал.

Он с горечью махнул рукой. Он думал о ковре.

Глазели на нас кошки.

— Что-нибудь другое прихватил? — спросил он. — Поровну поделим.

— Ничего я не прихватил, — сказал я, — пора смываться отсюда!

Кошки разбежались в разные стороны. Почему-то крыша мне напомнила кладбище, а трубы — памятники. И тишина вокруг самая настоящая гробовая.

— Вот сейчас бы выпить лимонаду в опере, — сказал я.

— Можно выпить, — сказал он. Такая ситуация, как ни странно, представлялась ему вполне возможной.

Мы передохнули, а дальше он повел меня к месту, откуда вещи вниз спускать. Мы скоро туда добрались, я остался, а он отправился через оперу вниз, от меня вещи принимать.

Я сидел ждал, когда он мне свистнет.

А вдруг он не дойдет? Его в опере задержат? Вдруг мы не поняли друг друга и он в другом месте посвистывает попусту? Да мало ли что может произойти, но куда, в таком случае, мне деваться с награбленным добром?

Он не свистел.

Жду терпеливо, еще раз проверил, крепко ли привязан шнур, не сорвется ли. Глупое положение.

Звали Леню вдалеке. Отвечал Леня: «Ау!» Слабо доносилась из оперы музыка, знакомая мелодии: «Тра-тара-тили-тили-лили…» — не могу вспомнить откуда. Рудольф Инкович побренькивает на своей арфе. Знал бы он, что я здесь сижу, помер бы, наверное, на месте! А знали бы родители! Кондрашка бы их хватила! А знал бы я сам, что вот так буду рассиживаться?

Свистнул Гарик, молодец! Поехали вниз мои краски и узел. Поехал вниз на веревочке «Суриков», доброго вам пути!

Внизу я спросил Гарика, почему он так долго не появлялся.

— Только выпил в опере лимонаду, — сказал он, — и больше ничего.

7

Мать проводит день у профессорши Фигуровской.

Отец проводит на работе.

А я целую стенку замазал столярным клеем, жду, когда высохнет. По этому грунту напишу картину, отгрохаю монументальную роспись, красок больше чем достаточно. На все четыре стенки хватит.

Вернется отец — ахнет. Прибудут художники — ахнут. Все ахнут, все узнают! Заохают, заохают, раскроют рты и упадут!

В тарелках, в кастрюльках, в ведре разбавил краски скипидаром, каждый цвет в своей посудине. Отличная получится вещь! На днях ремонт, не страшно. Заклеят стенку обоями, пройдут года, и вдруг обнаружат люди великое произведение.

Пол застелил газетами, поглядываю на стенку. Главное — вперед! Как хочу, так и буду писать, без всяких педагогов и учителей. Без всяких советчиков, доброжелателей и родителей.

Я уверен в себе! Я уверен!

Трахну по башке всем художникам этой стенкой, чтобы знали, с кем имеют дело!

Сходил в кухню, съел кусок мяса из супа.

Сейчас начнем.

Потрогал грунт. Клей высох.

Я — перед стеной.

Но разве написать мне до прихода родителей петухов и куриц, льдины и траву, скворцов и Петю Скворцова, цветы и мосты, Гарика и Марика, города и села, поля и аэродромы, железные дороги и нефтяные промыслы, Ирку и других, Самарканд и Москву, Бузовны и Баку, Лену-артистку и Штору-афериста, Париж и Софию, Нахимовское и Михайловское, Цвелодубово и Гололобово, бананы и диваны, Анну Палну, Инну Санну и Канну Исидоровну…

Как написать мне весь мир до прихода родителей?

Окунаю в краску сапожную щетку.

Здесь мы синим мазнем, а тут красным: курица вам с петухом! Шикарную оранжевую линию провожу наискосок в виде Бузовнов. Такую же линию провожу в другом месте, подразумевая Париж. Черной краской мажу второгодника Петю Скворцова, а зеленой Канну Исидоровну… Никто мне не мешает, сзади не торчит. Желтое накрутим, черным обведем. Расхожусь, раскручиваюсь, разворачиваюсь, не хватает мне щеток для такой стены. Сую руку в ведро, размазываю краску по стене ладонью. Другой рукой хватаю другой цвет. Мажу разноцветными руками. Разбегаюсь и — бац! — тарелку с краской в стену, как отец тарелку с супом. Еще две тарелки — хлоп! хлоп! Летят черепки на пол, а краска летит по стене. Просто так хочется капнуть в тот угол. Просто так хочется выплеснуть охру золотистую в середину. Нельзя просто так, а мне можно. Не мажут просто так, а я мажу. Не бывает так, а у меня бывает. Не делают так, а я делаю. Неинтересно вам, а мне интересно. Не имеет значения для вас, а для меня имеет. Не трогает вас, а меня трогает. Выплескиваю ведро — опля! Метнулась фиолетовая дугой, как комета. Плескаю снизу вверх и сверху вниз. Взад-вперед бегаю но комнате, где бы еще шарахнуть. Шарахнем, сейчас шарахнем! Вот этим цветом шарахнем! Газеты корчатся под ногами, съезжают, вылезает паркет. Попадет мне за паркет — не капать! Намазал краску на ладонь из тюбика и — хлоп по стене! Окунул в краску тряпку, раскрутил и как шлепну! Влетела в светлое пятно, красивая случайность! Поставил стул на стол, залез под потолок, и оттуда, сверху, поливаю стену чистой изумрудной. Плеснул в потолок, чтобы он сиротливо не маячил над моей башкой. Размешиваю еще краски, атакую стену, как великий Демпсей, Карпантье, Томми Бернс атаковали своих противников на ринге. Давлю подряд все тюбики, плескаю, мажу, крашу, лью, да здравствует Первое мая, долой Штору, привет опере, не волнуйтесь, родители! Две тарелки разбились, одна осталась целая. Соберу черепки, никто не вспомнит. Обыкновенные тарелки, а стена — шедевр! Неужели вы этого не понимаете? Я-то вижу! Если вы этого не считаете, то я считаю. Отличная фреска. Прекрасное произведение. Смотрю — не налюбуюсь. Оторваться не могу. Ничего лучшего я не встречал, ей-богу!

Сижу на стуле, восторженно рассматриваю свою картину и хвалю себя изо всех сил.

Кто еще так похвалит меня?

А говорят, характер у меня плохой. Замечательный у меня характер, чудесный, изумительный, простой.

Съем еще кусок мяса. После такой работы как следует поесть полагается. Жалко, помидоры не поспели. Больше всего на свете люблю я помидоры. Однажды я полтора кило съел, посыпая их крупной солью, закутывая свежим хлебом.

Вспомнил помидоры и пошел плясать! Плясал, плясал до тех пор, пока дыхания хватило.

8

Мать размахивала вальтером на фоне моей картины и кричала:

— Он в шайке! Он в шайке! Он спятил! Он спятил! Я же говорила, что он в шайке! Фигуровская меня предупреждала! Она меня всегда предупреждала, Господи боже мой, он спятил!

Сыщик бы не нашел мой пистолет, а она нашла! Отвратительная привычка лазать, рыться по всем углам. Каким образом она все-таки его нашла?

— Откуда это? — спросил отец громко.

— Подарили, — сказал я.

— Кто мог тебе его подарить, как не бандиты! — закричала мать. — Ему подарили оружие!!!

— Да подожди ты, — прервал ее отец. — Кто тебе его подарил, отвечай.

— Я его купил, — сказал я.

— На какие деньги?

— На заработанные, разумеется.

— Только что ты сказал: подарили. Теперь утверждаешь: купил. Первому верить или второму?

— Второму, конечно, раз я его купил.

— Зачем же ты сказал: подарили?

— Сначала я не подумал… а потом подумал… Я подумал и решил сказать правду…

— Дай-ка сюда пистолет, — сказал он матери.

Он повертел его в руках, явно не зная, что с ним делать, и вернул ей обратно со словами:

— Отнеси его сейчас же на помойку! Чтоб духу его здесь не было!

— Что они со мной делают! Что они со мной делают! — повторяла мать, унося на помойку пистолет.

— Выбрось его в уборную во дворе! — крикнул ей вслед отец.

— Не нужно, не нужно! — закричал я, пытаясь бежать за матерью, но отец схватил меня за руку.

— Молчать! — заорал он. — Я здесь командир!

— Его можно кому-нибудь подарить, — взмолился я, — зачем же его выбрасывать!

— Никто не позволяет тебе делать такие подарки, слышишь ты или нет? И ты мне ответишь сию минуту, как он у тебя появился!

— Купил я его, вот он и появился, — сказал я зло.

— Молчать!

Будь перед отцом тарелка супа, наверняка она полетела бы в мою картину!

Слабая надежда оставалась — вытащить пистолет обратно из уборной. Как-нибудь, может быть, удастся его оттуда вытащить…

— У кого ты его купил? — спросил отец.

— Откуда я знаю, шел по улице, какой-то тип продавал пистолет, я у него и купил.

— Имей в виду, — сказал отец, чувствуя, что ему от меня ничего не добиться, — имей в виду, разговор будет серьезным и беспощадным! Он давно назрел. Что будет с тобой дальше?

Именно последних слов я и ждал. Они мне последнее время крепко надоели. В этом и заключается его беспощадный разговор, ничего себе!

— Так что же все-таки с тобой будет? — повторил он, не услышав от меня ответа.

— То же, что и со всеми, — сказал я.

— Ты себя ко всем не причисляй!

— А я и не причисляю.

Он как будто хотел меня ударить, но сдержался.

— Со всеми не происходит того, что с тобой, — сказал он. — У всех нормальные дети, порядочные сыновья. Они не портят кровь родителям, не ходят вверх ногами, а ты ходишь вверх ногами уже продолжительное время, да, да! Другого тут слова не подыщешь. Ничего вокруг себя не замечая, ты губишь и себя и родителей. Что ты отмочил на стене, зачем? Объясни мне, по какому праву ты сделал из комнаты свинарник, превратил стенку в безобразное зрелище? Объясни мне, отчитайся, ответь за свои поступки…

— Все равно будет ремонт, — сказал я.

— Если было бы все равно, люди лазили бы в окно, — сказал он.

— Ее всю заклеят обоями, — сказал я, — стоит ли волноваться…

— А где ты взял пистолет?

— Купил.

— Зачем?

— Просто так.

Отец подумал и сказал:

— Что у тебя изображено на стене? Безобразие, какое только можно себе представить!

Я молчал.

— Ничего там не изображено! Ничегошеньки там нет, но у тебя хватило терпения всю ее замалевать, живого места не оставить! Чудовищный ты тип, хулиган, и больше ничего!

Я молчал.

— Разговор будет серьезный, имей в виду! — сказал он, не отрывая взгляда от стены.

— Не так уж это плохо нарисовано, — сказал я.

Он вскочил, подбежал к стене, ткнул в стену пальцем:

— Это?!

— А что?

— Бандит! — погрозил он мне пальцем, измазанным в краске.

Вошла мать. Косило ее, как никогда. Ни с того ни с сего она сказала:

— Ведь я была у знаменитого Павлова, невропатолога, и он даже меня не осматривал, а сразу посоветовал не расстраиваться.

Идет в свою комнату, скрипят пружины кровати. Оттуда я слышу:

— Павлов мне сказал: вам нельзя расстраиваться, вам нужно больше спать.

— Бессовестно ты поступаешь с матерью! — Отец натягивает на голову свою неизменную брезентовую фуражку, собирается уходить.

Мне хочется остановить его, пойти с ним, но как это сделать?

— …Знаменитый невропатолог Павлов… нервная система человека…

Никто ее не слушает.

— Не уходи, отец…

— Откройте дверь профессору! — кричит мать. — Когда меня не косило, я открывала двери каждую минуту!

Да, это Шкловский, профессор. Ни я, ни отец звонка не слышали.

Отец снимает фуражку.

Профессор Шкловский прошел к матери в комнату, а мы с отцом остались сидеть в столовой.

Стояла перед нами стена — картина. Невольно смотрел на нее отец, и лицо его хмурилось. Но было и другое выражение на его лице. Труднообъяснимое…

Он ждал Шкловского, держа фуражку на коленях.

…Профессор Шкловский отвел отца в сторону.

— Я должен вам кое-что сообщить, — сказал он побледневшему отцу, — считаю своим долгом.

— Что-нибудь серьезное? — встревожился отец. — Неужели что-нибудь серьезное?

— Скажите, сколько времени ее косит таким образом?

— Месяца два… — сказал отец упавшим голосом.

— Она не перегружала себя физически, не поднимала тяжестей?

— Ну, что вы… я бы не посмел…

— Видите ли… — сказал профессор, — по моему мнению, она совершенно здорова. Я трачу свое время, вы тратите деньги, я смею заявить: она нисколько не больна.

— Как?! — У отца был растерянный вид.

— Вполне возможно, она сама верит в свою болезнь, но это, как вы сами понимаете, другое…

— Я ничего не понимаю, — сказал отец.

— Представьте, такое случается. Мне приходилось наблюдать, — вздохнул профессор.

— Что случается?

— Лень элементарная. Простите, эгоизм…

— Я вас не понимаю.

— Мне некогда. Денег, прошу вас, не надо. Ни в коем случае.

Он взял с вешалки шляпу.

— Я в полном обалдении, — развел отец руками.

— Здесь я вам не помощник, — сказал профессор.

— Объясните мне, все объясните, — сказал отец.

— Ну, что вам объяснять, — сказал профессор, — это долго.

— Не долго, — сказал отец.

— Долго, — сказал профессор.

— Это у нее внушение? — спросил отец.

— Это другой случай, — вздохнул профессор.

— Другой? — сказал отец. Вид у него был жалкий.

— Женщины требуют к себе внимания, — отвечал профессор, пытаясь пройти, — они многого требуют. Однообразная домашняя работа их утомляет, они ищут выхода, находят его по-разному…

— Не хотите ли вы сказать, что жена моя вполне здорова? — сказал отец, загораживая дорогу.

— Вот именно это я и хотел вам сказать.

— Доктор, вы не шутите? Я своим ушам не верю! Ведь были врачи! Массажист Кукушкин брал по пять рублей в день! Он накладывал ей горячий парафин на спину, он месяц накладывал ей парафин на спину, профессор!

— Кукушкин ей не нужен, — сказал профессор.

— Кукушкин брал по пять рублей, — повторил отец. — За что же он их брал?

— Я, как видите, с вас ничего не беру, — сказал профессор, отстраняя отца. — Не в моих принципах брать с людей деньги ни за что.

— А Жислин?! — почти крикнул ему отец. — А врач Жислин?

— Жислин был введен в заблуждение, — сказал профессор, возясь с французским замком.

— Вот еще новость! — Отец был ошарашен крепко. — Вот еще гуси-лебеди перелетные… — Никогда я от отца не слышал такого выражения.

— Откройте же мне, наконец! — сказал профессор.

— Вы меня озадачили, доктор! — сказал отец. — Вы меня чертовски озадачили, как же мне теперь все понимать?..

— Поменьше обращайте внимания, мой совет. Не каждый будет с вами так откровенен, как я. Но мое правило, я считаю своим долгом сказать все начистоту. Только когда больной серьезно болен, я считаю своим долгом ему этого не говорить. Но лечить его. Вы меня поняли?

— Ничего я не понял, — отвечал отец, открывая профессору дверь, — ровным счетом я ничего не понял.

Захлопнув дверь, отец воскликнул:

— Каков гусь, а? Я его хотел вышвырнуть, негодяя, мошенника! Не мог в болезни разобраться! Порол мне глупость целый час! Но у него хватило благородства не взять денег! Ему стыдно брать… Каков профессор?! Но какую чушь он порол, а? Ты слышала, что он порол?

— Что он сказал? — спросила мать.

— Противно повторять, не стоит. Противно его слушать. Хотя он и не взял денег, но более подлого человека я в своей жизни не встречал!

Они вышли на балкон и так стояли, облокотившись на перила, отец крыл профессора, премилая картина.

9

— Алло!

Я чуть от радости не задохнулся, когда Иркин голос услышал.

— Здорово, что ты мне позвонила, — говорю, — ужасно здорово!

Она сразу замолчала, ждет, что я ей еще скажу.

— Ужасно рад, что ты мне позвонила! — твержу. Ничего другого мне в голову не лезло.

— Это я уже слышала, — говорит.

— Я правда рад, клянусь!

— И это все? — спрашивает она своим шикарным голоском.

— Нет, не все.

— Так что же еще?

Хотелось ей картину показать, обрадовался я как сумасшедший. Стал ей про родителей плести, что они не скоро возвратятся, без всякого подхода.

— На что ты намекаешь? — спрашивает.

Я и не собирался намекать, разволновался еще больше.

— Не пройдут эти штучки! — говорит.

Какие штучки? Вот дура!

Вдруг слышу хихиканье, похоже — она там не одна. С подружкой. Между собой затараторили, потом она говорит:

— Хорошо, мы к тебе вдвоем придем, можно?

Терпеть не могу, когда девчонки по двое ходят. У меня немедленно желание появилось их разъединить. Ведь они обычно как вцепятся друг в дружку — не оторвешь.

— Вообще-то можно! — говорю. — Но лучше было бы, если бы ты одна пришла.

— Нет, нет, к тебе я не приду.

Опять они между собой переговорили, она заявляет:

— Подружка раздумала.

И сразу захихикали.

— Ну и оставь ее, — говорю, — оставь ее в покое…

Подружка кричит в трубку:

— Вы хотите, чтобы она от меня отделалась? Не выйдет!

Ирка говорит:

— Для чего это ты нас разъединить собираешься, интересно?

Подружка говорит:

— Лучше проведите нас в оперу, будьте добры, век не забудем, миленький…

Хихикают, дурочки, вовсю. Глупые разговорчики. Хихикайте себе на здоровье! Чуть было трубку не повесил.

— А мороженого нам купите? — говорит подружка.

Я трубку не бросил. Что еще скажут, интересно.

Ирка говорит:

— Страсть хочется чего-нибудь отчебучить, вылезай-ка ты из дому, лучше будет…

…Они стояли у парадной и хихикали.

— Чего бы нам такое отчебучить? — сказала Ирка.

— Поржать охота, — сказала подружка.

— Мы столько ржали, — сказала Ирка, — заржались до упаду!

— Ну и ржите себе на здоровье, — сказал я, немножко на это обидевшись.

— Больше всего на свете мы любим ржать, — сказала подружка.

— Иногда начнем — не можем остановиться, — сказала Ирка. — Умора, да и только.

В атмосфере непонятного ржания чувствовал я себя неловко. Ржать мне было, прямо скажем, не над чем.

— Куда же мы направимся? — сказала Ирка.

— В Ботанический сад, — сказал я почему-то.

Они на меня посмотрели своими круглыми глазами и захихикали.

— Если хотите, можно пойти в другое место, — сказал я, не представляя, куда еще можно пойти.

— Ой, девочки! — сказала подружка. — Пойдемте в оперу! Ой, там, наверное, сегодня Пинкисевич репетирует! Ой, как он танцует, миленький!

— Правда, там сегодня Пинкисевич репетирует, — сказал я обрадованно, всовывая ей пропуск. — Он там сегодня точно репетирует.

— Ой, может быть, мы вдвоем пойдем, — сказала Ирка. — Неужели он сегодня репетирует? У тебя есть, Нинка, деньги? Купим цветы Олежке?

— Пойдемте, я вам куплю цветы, — сказал я. — И можете себе оставить пропуск. Больше он мне не нужен.

— Живем! — запрыгала Нинка. — Каждый день будем ходить на репетиции!!

— Ходите по очереди, — сказал я, — и фотокарточки меняйте. Сегодня одну приклеили — завтра другую. Печатку подрисуйте. К моей фамилии букву «а» припишите.

— Вот отчебучим! — взвизгнула Нинка. — Мы вас никогда не забудем, вы нас спасли! Чур, я первая!

— Но чтобы завтра — я, — сказала Ирка.

— Не забудьте, кто за кем, — сказал я.

Нинка помахала Ирке и умчалась вприпрыжку с моим пропуском, забыв про цветы.

Купили на углу мороженое. Медленно и молча поплелись к Ботаническому саду. Не вязался у меня с ней разговор никак.

Разгуливали по саду многочисленные экскурсии. Возле одной группы остановились. Ирка спросила, пришелся ли мне по вкусу фильм «Свистать всех наверх», и я ответил, что он мне не понравился. «Как может не нравиться фильм, — горячо возразила она, — если там идет речь о любви!» — «Обо всем может быть плохой фильм, если он плохой», — отвечал я. «О любви не может быть», — сказала она твердо. «Обо всем может быть», — повторил я. «Никогда, никогда в жизни!» — возмутилась она. «Но почему же?» — «Потому что это любовь!» — «Ну и что же?» — «Лучше любви ничего не может быть на свете!» — заявила она. «Ну, а если любовь плохая?» — «Любовь не может быть плохой». — «Но фильм-то плохой!» — «Фильм очень хороший!» — сказала она и посмотрела на меня таким взглядом, что упорствовать дальше я не стал. Сдался этот фильм, думал я. Лучше бы о нем не затевать разговора. Напрасно спорил. Сказал бы, что самый лучший фильм, и делу конец.

Я молча смотрел на море. Тишь да гладь. Плывет пароходик, а от него фиолетовые линии.

— В этом фильме сразу не целуются, — сказала Ирка.

— Подумаешь! — сказал я.

— Перед вами тысячелетнее дерево, — сказал экскурсовод, — листья в рот не берите…

— В этом фильме очень красивые платья, — сказала она.

— Подумаешь! — сказал я.

— Агава цветет раз в жизни, — сказал экскурсовод, — листья агавы запекают, их едят…

— Про этот фильм в газетах писали, — сказала Ирка.

— Подумаешь! — сказал я.

Но самое нелепое было то, что я не видел фильма «Свистать всех наверх». Я даже не знал, что такой фильм вообще существует.

Взгляд мой на дощечке справа: «Дорогой друг! Перед тобой фисташка, требует особого ухода и внимания».

На дощечке слева стерты первые слова. Дальше читаю: «…останови того, кто этого не понимает». Чего не понимает? Останови того, кто ничего не понимает. Так лучше.

Слева, справа, сзади, спереди, на всех кустах, деревьях таблички по-латыни, номерки. Все растения с номерками и табличками.

— Вас ждет еще одно удовольствие, — говорит экскурсовод.

Ничего меня здесь не ждет.

— Обратите внимание на примулу, она расцветает перед извержением вулкана, является как бы сейсмографом.

Чепуха на постном масле, никакого вулкана здесь нет.

— Между прочим, я два раза смотрела «Свистать всех наверх», — сказала Ирка, — и нисколько об этом не жалею.

— Семейство кактусов… Опунция димовидия… Семейство кленовых.

Направляется в нашу сторону мужчина с фотоаппаратом. Останавливается и с улыбкой фотографирует женщину из нашей группы. Она улыбается в ответ и позирует. «Карточки ведь все равно не будет», — говорит она. «Непременно будет, чтоб мне пропасть!» — обещает он. Разговорчик у них пошел сразу будь здоров, как по маслу, без единой паузы, даже завидно.

ОН. В нашей группе механики, совпартслужащие и два планериста.

ОНА. А наша группа целиком состоит из текстильщиц.

ОН. Орехово-Зуево? Пардон, Конаково? Прошу прощения — Вышний Волочек?

ОНА. Ведь в точку попали, ой, надо же!

ОН. Я там был, прошу прощения, во время войны. В тысяча девятьсот… году наш батальон стоял, прошу прощения, в универмаге. Как вас зовут?

ОНА. Вам все скажи, все доложи.

ОН. Как же я вам карточку вручу, прошу прощения?

ОНА. Угадайте, как меня зовут, раз вы все отгадываете.

ОН. Отгадаю, прошу прощения, если вы меня не будете торопить.

ОНА. Кто же вас торопит в отпуску!

ОН. Маша? Саша? Галя? Валя? Оля? Маня? Аня?

ОНА. Алексей, скажи ему мое имя.

Медленно поворачивает свою крупную голову на бычьей шее Алексей. Оторвали его от кустов и деревьев. Отвлекли от редкой зелени. Что надо?

Стремительно удаляется. «Пардон — прошу прощения», не ожидал такого финала. Медленно поворачивается крупная голова Алексея на вечнозеленое, дикорастущее.

— Пройдемте в аллею пихт, — говорит экскурсовод.

Басит Алексей:

— А где лилии? Я люблю лилии…

Затопала экскурсия в аллею пихт…

Не желаю я в аллею пихт!

И не желаю в любви объясняться. Такие слова говорить — все равно что повеситься. Люблю, люблю, я вас люблю, никто вас не любит, не полюбит, вас могут разлюбить, а я не разлюблю, никто вас так любить не будет, моя любовь сильнее всех, «…я вас люблю, чего же боле, что я могу еще сказать…» Пусть она мне и объясняется, как у Александра Сергеевича Пушкина. С какой стати должен я ей в любви объясняться, а не она мне? Кто это придумал? Я должен ей шептать: «Люблю», а она мне в ответ: «Что вы сказали? Повторите, пожалуйста, я вас не слышала…» Адью фердибобель, как Штора выражался. Да и откуда я знать могу: люблю я ее или не люблю? Если она мне нравится, так Лена-артистка тоже нравится. И Сикстинская мадонна. Любовь, я считаю, — навеки. Как Ромео и Джульетта — полюбили друг друга и на тот свет отправились без всяких штучек. Вот это точно. А кто сто раз в любви клянется, а потом заявляет: я тебя разлюбил, прости, пожалуйста, — ничего себе любовь!

— Как может быть «Свистать всех наверх» плохой фильм, ели там идея любви! — вдруг сказала Ирка.

— А кто сказал, что плохой фильм? — спросил я.

— Ты сказал!

— Ничего я не говорил, пошли отсюда!

10

— Какая же это картина?! — возмутилась Ирка, когда я ее подвел к стене.

Мне показалось, она меня хочет ударить по щеке.

Я отошел подальше и совсем не к месту прочел свое единственное стихотворение, сочиненное на уроке арифметики:

Рожден ли я средь людей теряться,

Спокойной жизнью наслаждаться,

Прожить бесславно свой недолгий век

И умереть как жалкий человек?

Сзади меня совсем не Иркин голос спросил:

— Как фамилия?

Я обернулся.

Вот уж не ожидал я увидеть товарищей милиционеров! Как они появились? Дверь оставил раскрытой. Какая теперь разница.

— Чего вы? — сказал я. — Я ничего…

Я хотел выскочить в дверь, но меня перехватили.

— Спокойно, спокойно, — сказал старший лейтенант, — ишь ты…

— Что я сделал?! — сказал я.

— Покажите-ка вот эту книжечку, — попросил он.

На столе лежал «Суриков».

— Давайте-ка, давайте-ка ее сюда.

Он сам взял «Сурикова», повертел в руках и передал сержанту.

— А вы, барышня, что тут делаете?

— В гости пришла, — сказала Ирка.

— Погостили, а теперь домой идите.

— Ну, я пошла, — сказала Ирка.

— До свидания… — сказал я.

— Соберите краски, — сказал старший лейтенант.

— Нету у меня никаких красок, — сказал я, — кончились у меня все краски.

— Ну и ну! — сказал он, глядя в упор на стену. — За это я бы своего сына по головке не погладил!

Сержант рассматривал стенку с интересом. Он потрогал краску и тоже измазал палец, как мой отец.

— И на это ты все краски угробил? — спросил с недоумением старший лейтенант. — А теперь отвечать придется, ай-ай-ай! Я бы всыпал. Ну, дает! Кто у тебя родители?

Я молчал.

— Приличные, наверное, родители, а сын — вор.

— Доверху все замазал, товарищ старший лейтенант, — сказал сержант, — живого местечка не оставил, товарищ старший лейтенант.

— Воруем, значит, «великие художники»? Сурикова крадем, костюмы, краски…

— Какие костюмы?

— Ах, мы о них не слышали?

— Не знаю я ни о каких костюмах!

— Сурикова, значит, украли, — очень хорошо!

— Зелененькой красочкой, товарищ старший лейтенант, похоже, из ковша лил…

— Распустились молодые люди.

— И потолочек прихватил, — сказал сержант.

По стене скользнул солнечный зайчик и пошел плясать по краскам. Наверное, какой-нибудь мальчишка баловался зеркальцем на противоположном балконе.

— Намазюкал, аж глаза ломит, товарищ старший лейтенант, — сказал сержант.

— Ну, пошли, художник, — сказал старший лейтенант.

— А как я родителям сообщу?

— Раньше нужно было о родителях думать, молодой человек.

Кошмарики, пропало ваше чадо…

11

В камере я положил в угол свой пиджачок под голову и прилег. Хорошо, что пиджачок прихватил с собой на всякий случай.

Лезли в голову мысли. Самые разные, самые несуразные.

Подвальчик темненький, прохладненький подвальчик, а наверху жара. Играют двое в карты. Странно, у них карты не отобрали, не обыскали. Пьяный спит. Обстановочка, новая обстановочка. Никто на меня внимания не обращает, и то хорошо.

Встал, потянулся. Надоело лежать.

Те двое кончили игру, один мне говорит:

— Не надо.

— Чего не надо?

— Здоровье теряешь, брат, здоровье теряешь…

— Как это?

— Факт тебе говорят: когда тянешься — все здоровье уходит. Нужно хлопнуть себя по груди. Хлопни, брат, себя по груди.

Он хлопнул себя по груди кулаком, и я хлопнул.

— Вот так. Здоровья не теряй.

Никто меня не спрашивал, за что я сюда попал, хотя мне всех хотелось спросить.

Я отошел в сторону и еще раз хлопнул себя по груди.

Он заметил:

— Умный человек — совет повторил! Молодец — совет повторил! Разумный совет повторил «Антон около пекарни»!

Он подошел ко мне с картами в руках.

— Набрал однажды я пригоршню медяков на три рубля, — продолжал он, — кладу в карман и чувствую, меня клонит, клонит в одну сторону. Один бок другой перевешивает, брат. Так. Двое подкатили, понял? Ограбление средь дня. А я? Пригоршню медяков швырнул в рыло — ать — одному! Ать — другому! Самого гиганта можно свалить, пехлевана — р-рраз! Наповал! Ать! Ошарашил…

Дверь отворилась, его окликнули.

— Некогда мне! — заорал «Антон около пекарни». — Не хочу я сейчас домой, дайте с человеком поболтать!

— Давай, давай, Антоша, погода хорошая, — сказал милиционер в дверях.

— Тьфу! — сказал «Антон около пекарни». — Ну, я пошел… Здоровье не теряй, — сказал он мне возле дверей, хлопнув себя но груди кулаком.

Я сделал то же самое.

— Умный человек, — совет повторил, — сказал он.

Вскорости ушел за ним его партнер в карты. Ушел, протрезвившись, пьяница.

А я сидел.

12

— Кто здесь сидит? Кто здесь сидит? — разбудил меня откуда-то издалека тонюсенький голосок.

Опять не понял сразу, где я. Сплю на пиджаке. В углу… Голосок назойливо не прекращался.

Увидел решетку и хлопнул себя по груди.

Ухватился за решетку, подтянулся на руках.

Маленькая девочка стояла посреди двора, задрав кверху голову, и повторяла без конца: «Кто здесь сидит?»

— Я здесь сижу! — крикнул я.

Ее как ветром сдуло.

Если бы меня не разбудили, я бы не проснулся. Время раннее. Проспал здесь всю ночь, а дальше что?

Что будет, то и будет…

Мысли лезли и лезли. Лежу на пиджачке весь в мыслях. Продолжает ли жариться на сковородке еда, после того как выключен огонь? По идее, рассуждал я, должно еще жариться, пока не остыла сковородка… А может, наоборот? Нужно у кого-нибудь спросить. Проклятая сковородка не выходила у меня из головы. Торчит в мозгу, никак от нее не отделаться, втесалась в башку и сидит. Ну и мысли!

Встал, походил, поднял газету с пола.

Лег.

Вспомнил мать. Она всегда вот так лежит, что-нибудь читает или рассматривает картинки. Чаще всего рассматривает картинки, а на кухне горит на сковородке…

Прочел строчку: ОБЕД ПРОШЕЛ В ТЕПЛОЙ И ДРУЖЕСКОЙ ОБСТАНОВКЕ.

Я стал вспоминать, какие могут быть обеды, и представлять.

Ну, во-первых, конечно, — В ТЕПЛОЙ И ДРУЖЕСКОЙ ОБСТАНОВКЕ.

ОБЕД ПРОШЕЛ НЕ СОВСЕМ ГЛАДКО (у нас дома очень часто).

ОБЕД ПРОШЕЛ НЕБЛАГОПОЛУЧНО (опять же у нас дома).

ОБЕД ПРОШЕЛ СКАНДАЛЬНО (конечно, у нас дома!).

ОБЕД ПРОШЕЛ НАТЯНУТО (неохота думать мне о своем плачевном положении…).

ОБЕД ПРОШЕЛ БЫСТРО (все очень быстро для меня закончилось…).

ОБЕД ПРОШЕЛ МЕДЛЕННО (слава богу, не надо мне теперь школу заканчивать, ну ее вместе с физикой, со сковородкой…).

ОБЕД ПРОШЕЛ НА ВЫСОКОМ УРОВНЕ (через оперу…).

ОБЕД ПРОШЕЛ НЕ НА УРОВНЕ (м-да…).

ОБЕД ПРОШЕЛ, ПРОШЕЛ, ПРОШЕЛ (да, да, да, да…).

ОБЕД ПРОШЕЛ ЧТО НАДО (ничего мне не надо, ничего не надо…).

ОБЕД ПРОШЕЛ С ВОДКОЙ (тьфу, Штора, гад!).

ОБЕД ПРОШЕЛ БЕЗ ВОДКИ (в нашей семье всегда он так и проходил, а скандалов было больше, чем у других с водкой).

ОБЕД ПРОШЕЛ ТАК СЕБЕ (так себе… так себе… Без толку думать о своем тюремном положении…).

ОБЕД ПРОШЕЛ НА НЕТ (на нет — суда нет, а на меня будет…).

ОБЕД ПРОШЕЛ БЕСПЛОДНО (что бесплодно? Что бесплодно? Успею я еще школу закончить тысячу раз!).

ОБЕД ПРОШЕЛ БЕСТОЛКОВО (бестолково, конечно, мы к Велимбекову залезли…).

ОБЕД ПРОШЕЛ, СМОТРЯ КАК ЭТО ПОНИМАТЬ (ах, чего тут понимать!).

ОБЕД ПРОШЕЛ БЕЗ МЕНЯ (без меня… без меня…).

ОБЕД ПРОШЕЛ, ВСЕ СЕЛИ В ЛОДКИ И ОТЧАЛИЛИ (какие еще лодки?!).

ОБЕД ПРОШЕЛ, А Я И НЕ ЗАМЕТИЛ (чего я не заметил? Разве я чего-нибудь не заметил?).

ОБЕД ПРОШЕЛ ГЕНИАЛЬНО (вот, вот! Картину я все равно написал гениально!).

ОБЕД ПРОШЕЛ, ЖИЗНЬ ПРОШЛА, ГОЛОВА ПРОШЛА, ВОЙНА ПРОШЛА, ОНА ПРОШЛА…

ОБЕД ПРОШЕЛ ТЕМ БОЛЕЕ, ОБЕД ПРОШЕЛ БОЛЕЕ-МЕНЕЕ, ОБЕД ПРОШЕЛ, КАК С ЯБЛОНЬ ЦВЕТ, ОБЕД ПРОШЕЛ ЗА ТЕХ, КТО В МОРЕ…

Я городил и городил про себя и вслух, и есть хотелось, обедать мне хотелось…

— Художника просят!

Я вскакиваю.

— Пиджак свой захвати!

Значит, сюда я не вернусь.

Поднимаюсь за милиционером по лестнице в дежурку.

Кого я вижу! Гарик! «Шиш, елки-палки, пусть поймают, ни шиша нас не поймают!» — чьи были слова? Поймали ведь, поймали, докатились! Будут нас сейчас спрашивать, будут нас допрашивать…

Привет, художники-грабители! Отправим вас сейчас в тюрьму, переезд на новую квартиру. Не пойду по улице под конвоем, ни за что не пойду, что хотите со мной делайте! Увидят меня люди, увидит меня Ирка… В тюрьму нас отправляют, понял, Гарик? Ну и дурак же ты, Гарик, ну и дела! Сейчас нас уведут, сейчас нас упекут…

Ввалился пьяный в сопровождении милиционера.

— Кружку разбил, — сказал милиционер, — а платить не хочет.

— Ничего я не разбивал! — заорал пьяный.

— Разбил, разбил, товарищ дежурный, а теперь отпирается. Скандал устроил у торговой точки.

— Прошу за перегородку, — сказал дежурный.

— Не бил я кружку и за перегородку не пойду!

— Разбил, разбил, товарищ дежурный.

— Заплатите за кружку и будьте свободны, — сказал дежурный.

— Ни за что на свете!

— Тогда прошу за перегородку.

— Хорошо, я заплачу.

Он стал считать копейки.

— Не буду я платить за кружку! — вдруг заорал он снова.

— Отведите его вниз, — сказал дежурный.

— Я заплачу за кружку, — сказал пьяный.

— Давайте платите, — сказал дежурный.

— Ничего я не разбивал, — сказал пьяный.

— Втолкните его за перегородку, — сказал дежурный.

Пьяного втолкнули за перегородку, между мной и Гариком. Ростом он оказался ниже меня и Гарика, непомерно маленький и пожилой. Забавная компашка! Пока рассматривали его документы, записывали его фамилию, он уверял всех, что без всякого труда способен пройти по узенькой дощечке не пошатнувшись, приглашал всех в гости в Менжинский переулок, дом шесть, а мне сообщил доверительно, что кружку он действительно разбил, но заплатить не в состоянии, поскольку ему не хватает на пиво…

Появился начальник милиции.

Начальник поманил нас пальцем.

— Подойдите-ка ко мне, голубчики, поближе. Не стесняйтесь, грабить не стеснялись. Попались мне, голубчики, попались. Допрыгались, родные, доигрались.

Стоим с опущенными головами, два болвана. Добыли краски через оперу… Зевает начальник: «Эх-хэ-хэ-хэ…»

Смотрел, смотрел на нас, потом как заорет:

— Сержант!

Сержант схватил нас за шиворот и к нему подтолкнул.

— К полу приросли с испугу, — сказал сержант, — не оторвать. Такого человека обокрали…

— Выбросьте их вон! — сказал начальник.

Мы возле дверей задержались, ничего не поняли.

— Проводите их на улицу, сержант, — сказал начальник. Голос у него был усталый и злой.

Невероятным казалось, но нас отпустили…

13

Я ни черта не соображал, ровным счетом ничего не понимал на этом свете, — с какой стати нас отпустили? Елки-палки, бей пять, Гарик, ни шиша нас не поймали!

И у Гарика вид — словно его мешком огрели. «Бежим скорей отсюда, — говорит, — пока нас снова не схватили, ошибка, наверное, произошла».

Припустили во весь дух по мостовой, едва на нас машина из-за угла не наехала. Шофер успел затормозить: «Эй, спятили вы, что ли?!» А мы и вправду спятили, любой на нашем месте спятит. Сначала схватили, потом отпустили. Поймали с вещественными доказательствами — и дуйте на все четыре стороны! Жмите, дуйте, двое оперных, опереточных, чокнутых, привет вам от милиции с поклоном!

Дуем что есть мочи через трамвайную линию, перед носом у трамвая.

Дуем сквозным через Пассаж, зигзагами сквозь прохожих.

Дуем через скверик, через заборы.

Дуем через бульвары, сшибая листья на ходу правым хуком и апперкотом (надо научиться, надо научиться бить как следует!). Сбил пару олеандров прямым с ходу!

Бежим, плюемся и смеемся. Не пятнадцать лет мне всегда дают, а пять. Пять лет тебе, говорят, можно дать, а не пятнадцать. Хотя на вид семнадцать. Не дают пятнадцати, а сейчас и вовсе не дадут. Чепуха — не давать мне те года, которые у меня имеются. Давайте не давайте — ничего ведь не изменится. Стану старый в старости и умру своей смертью. Валяйте мне не те года, — опля! хук, апперкот!

Помочились в море и помчались.

Сняли туфли и помчались босиком.

Пронеслись через базар (гляжу, случайно нет ли Шторы).

Бежим, несемся, дуем, мчимся, хотя никто за нами не гонится.

Опля!

14

Дома никого. Сообщили им из милиции или нет? Или опять они ищут меня по всему городу, старая музыка! Я расхаживал из одной комнаты в другую, поглядывал на свою роспись. Сообщили или не сообщили? А что, если меня действительно по ошибке выпустили, а родители, явившись в милицию, все испортят? Там сразу хватятся: покорнейше вас благодарим за исправленную оплошность… Родного сына по доброте душевной упекли в тюрьму! Вот до чего может довести родительская забота! Ну ладно, родителей я прощу за их необдуманные действия, а остальным я покажу. Мое произведение настолько прекрасное и значительное, что все остальное чепуха по сравнению с ним!

Насвистываю, размахиваю руками и вышагиваю.

Гадость, словно я на сцене! Неприятно, дурацкая артистичность! Особенно после кинокартины бывает: наглазеешься на киношного героя и начинаешь, как он, ходить и выпендриваться. А сам не замечаешь.

Я прошел на веранду, уже своей нормальной походочкой, без кретинства, и стал вылавливать из супа мясо. В дверях щелкнул ключ, и я отпрянул от кастрюльки. Вошла мама: на ней лица не было! Так и есть, меня ищут! Я приготовился выслушивать, а она последовала в свою комнату, держась рукой за голову.

Я за ней:

— А что я сделал… Я ничего не сделал… — Свинство, безусловно, повторять одно и то же всю жизнь.

Она молчала.

— Скверно, что опять у тебя голова болит! — сказал я сочувственно и глупо.

— Удивляюсь и поражаюсь, — сказала она и резко повернулась, — почему она у тебя не болит от звонков…

— Каких звонков?

— Всю ночь звонили!

— Как же мог я их слышать! (Значит, им звонили, сообщили!)

— Разве ты что-нибудь слышишь?

— Почему она все-таки должна у меня болеть?

— Пали из орудий, в литавры бей…

— Какие литавры?

— Мы с отцом глаз не сомкнули…

— А что я сделал? — вырвалось у меня. — Я ничего не сделал!

— Всю ночь с отцом звонили!

Куда они еще звонить могли, как не в милицию! Значит, они звонили, а не им звонили…

Она тяжело села на свою кровать. Половина пружин давно уже лопнула. Периодически их укрепляли бечевками, проволокой и лоскутками. Старенькое застиранное коротенькое одеяло съехало: торчали во все стороны разноцветные тряпочки и накрученная проволока. Мать провалилась глубоко в яму, уставилась на меня красными, заплаканными глазами с размазанной тушью. За маминой головой на стене толпились в тесноте, но не в обиде вырезанные из газет и журналов балерины, артисты и государственные деятели разных стран.

— Был человек — и нет человека… — вздохнула мать.

— Почему это меня нет, когда я здесь? — сказал я испуганно.

Мать завозилась, стараясь сесть удобней, и пружины застонали, заскрипели. Сколько раз меня заставляли накручивать проволоку, перевязывать бечевкой, чтобы как-то поддержать рассыпающуюся пружинную систему! Выглянул из-за нелепых маминых кудряшек красавец маршал…

— …Он позвонил нам вечером, единственным своим друзьям. Наверное, самый одинокий человек на свете, мы его понимали… Ему вдруг стало худо, и мы с отцом поехали. Болезнь его доканывала. Исключительно деликатный, редкий музыкант, самолюбивый человек, большой умница! Арфа Рудольфа звучала божественно. Как все выходит, как все выходит! Он был нам бесконечно рад, радовался как ребенок… Он уважал твоего отца, сама не знаю за что. Он всей душой тянулся к нам, кроме арфы, у него ничего не осталось. Он так и не сумел наладить свою жизнь, попросту не знал, как это делается. Всех сторонился, такой характер… Рудольф панически боялся женщин, считал, они его непременно облапошат. «Я не сумасшедший, чтобы жениться, — любая жена меня облапошит». Одно время он спал в ванной, поверить невозможно! Он снимал ванную комнату, а хозяйка хотела, чтобы он на ней женился. К себе он никого не приглашал, не желая показывать свое тяжелое материальное положение. Как грустно вспоминать! Однажды я пришла к нему на пятый этаж, узнала, что он болен. Хозяйка меня не пустила, она никого не пускала, он ее боялся как огня. Захлопнула дверь перед моим носом, а меня толкнула в грудь. «Ради бога, не связывайтесь с ней, — умолял он, — я всеми силами стараюсь с ней не связываться». Жизнь его в ванной оказалась невыносимой. Спать в ванной, Господи! Так не могло продолжаться, естественно. Он оставил там все, что у него было, и сбежал в театр. Одно время он спал в оркестре, то есть в опере, где играет оркестр. Когда наконец за свою чудесную игру он получил приличную квартиру, около почты, я спросила его: «Почему бы вам теперь, Рудольф, не жениться?» — «О нет, — сказал он, — я боюсь!» Мою подругу Зину Станиславовну он избегал всеми силами, чудак человек! Избегать Зиночку! Немыслимо. Он сам виноват… Вспоминаешь, и сердце разрывается на части. На первых порах у него своей арфы не было, инструмент имелся только на радио. Так ее и перевозили: с радио в оперу и обратно. Неувязки с репетицией, арфа требуется на радио, а в опере спектакль, трепка нервов. Он скопил денег. Ночами рисовал какие-то морские карты, куда-то их сдавал. Выписал себе арфу, кажется из Германии. Когда горела опера, сгорела его арфа. Мы думали, он не вынесет. Зачем я все это рассказываю! Хлопотал, пока ему не купили в Москве новую. Помню, он за ней поехал, а старую, сгоревшую, никак не мог забыть. Ходили слухи, будто она не сгорела, а ее украли. Или оркестранты над ним подтрунивали, скорей всего. Но он хотел верить. До конца дней своих надеялся, что она найдется. У Рудольфа, как ни странно, всегда был чудесный цвет лица. Раза два он сказал: «Я чуть вчера не умер». Я успокаивала его: «Вы поглядите на цвет своего лица!» Он отвечал: «Это ничего не значит, ровным счетом ничего не значит…»

Мать вылезла из ямы. Открылся новый ряд артистов, музыкантов, полководцев. Ее «мирок».

— Выходит, он умер? — сказал я обалдело.

— Мы не могли тебя предупредить, — сказала она рассеянно, — чтобы ты о нас не беспокоился. Звонков наших ты не услышал…

— Я был все время дома. Я спал как убитый.

Значит, никто не звонил! Они ничего не знают!

15

— Заходи, заходи! — заорал он. — Ты мне нужен!

Я открыл дверь, как вдруг мне что-то свалилось на голову, оказалось — ботинок. Гарик хохочет, прыгает на месте от удовольствия, старые шуточки. Я поднял ботинок, швырнул в него, но не попал.

— Отлично я его на веревочке подвесил? Отлично? Прямо по макушке саданул! Точь-в-точку рассчитал! Я тебя из окошка увидел, как ты шел, и засаду подготовил.

Он стал объяснять, как это делается, как ботинок над дверью подвешивается, дверь открывается и ботинок опускается на голову. Если крикнуть «огонь!», можно насторожить вошедшего, и поэтому он «огонь» не крикнул. Я же говорил, на такие штуки голова у него работать никогда не уставала. Жалко, я в него не попал этим самым ботинком!

— Когда я буду художником, — сказал он, — я у себя в мастерской устрою пневматический тир.

— Это еще зачем?

— Придешь ко мне в гости — постреляешь. Кстати, я за твой пистолет ничего не пожалею, клянусь. Скажи, чего тебе за него дать, и забирай.

— Нету у меня никакого пистолета давно, мать его в уборную опустила.

— В какую уборную? — Он даже подскочил. — Достанем!

— Глубоко.

Он задумался. Подпрыгнул с вытянутыми к потолку руками, потолка не достал и говорит:

— Все равно достанем.

— Смотри, как бы тебя самого оттуда доставать не пришлось.

Вонючие разговорчики затеяли.

— Не волнуйся, — говорит, — ты мне только это место покажи. Кстати, краски у тебя все забрали?

— Все.

— Можно повторить.

— Что повторить?

— Надо тебе еще красок?

— Ну?

Он опять подпрыгнул к потолку с вытянутыми руками.

— Достанем.

— Как все тогда удачно вышло, — говорю, — трудно себе представить!

— А чего представлять, — сказал он, — все ясно.

— Чего ясно?

— Ты знаешь, я сам никогда бы не догадался, — сказал он. — Без всякого риска можно повторить, он нас всегда выручит.

— Кто выручит?

— Тут такой сыр-бор завертелся, елки-палки! Держи карман шире, чтобы нас по ошибке отпустили. Нас по закону отпустили!

— По какому закону?

— Велимбеков в милицию трезвонил, как депутат упрашивал. Мамаше моей сообщили, она — к нему. Знакомый ведь человек! Все уладил, и нас в зад! Я думаю, наверняка они с начальником милиции кореша, иначе — фигу! Он так и сказал моей матери: «Я не допущу, чтобы ребят засудили за какие-то краски. Только костюм мне отдайте, в костюмерную вернуть…»

— Ну, и ты отдал?

— Что я, дурак? И все обошлось шито-крыто. И костюм у меня остался. Мамаша моя к вам наведывалась, да ваших дома не оказалось. Везет тебе, братец. А то бы тебе всыпали домашние по первое число, елки-палки.

Мы его ограбили, а он нас по головке погладил, получается. Меня он и вовсе не знал, а пожалел. Вот это да!

— Как же ты ему костюм-то не вернул? — спрашиваю.

— А зачем?

— Ты ему серьезно не вернул? — Не укладывалось у меня в мозгу. Да я бы Велимбекову свой костюм отдал не моргнув глазом.

— А я еще повторить собирался, — сказал Гарик. — Пошебуршили бы у Велимбекова вторично, он нас всегда простит.

— Как?!

— Ты на меня такими глазами не смотри! Скажи мне спасибо. Никто тебя не заставляет. Что к моему костюму привязался? Завидно тебе?

— Лезть к нему снова, ты спятил? Отдай ему костюм!

— Еще что!

Мне хотелось его ударить, как Акифа Бахтиярова. И тут меня изнутри подтолкнуло. Он что-то мне сказал, и сразу я знакомый толчок ощутил, по всему телу как будто ток, и правая рука — раз! — сама собой сработала. Слова его последние подействовали на меня моментально, а что он сказал, я не помню. Если бы я подумал, я не ударил бы его. Я лучше бы ушел, чтобы не связываться.

Он отлетел далеко, сбив стул, — такого я не ожидал. Буквально влепился в стену и замер на полу неподвижно. Поразившись своему удару, я подскочил к нему и посадил его на кушетку. Он тряхнул головой и посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

Но через несколько секунд он вскочил и заорал:

— Я тебе покажу! Не подходи ко мне! Не подходи!

— Очнулся? — сказал я. — И ладно! Повесь над дверью свой ботинок.

Откуда у меня такой удар взялся? Новость!

У самого парадного я чуть не столкнулся с матерью Гарика. Без всякого сомнения, она выходила от нас.

16

Все мои старые никчемные рисунки мать отнесла к секретарю горкома комсомола, ну кто ее просил! Они ему так понравились, что он теперь собирается надо мной шефство взять, зачем мне это нужно! Я, значит, сбился с пути истинного, и он меня на путь истинный теперь поставит. Так надо понимать? Один мне директором ателье представился, а другой секретарем горкома? С какой стати надо мной шефство брать? В чем заключается это шефство, любопытно бы узнать? Воспитывать меня будут? Наставлять и поучать? На арфу, может быть, снова пошлют к новому педагогу?

Мать Гарика свое дело сделала. Про кражу расписала будь здоров! Всполошилась моя мамаша. Завертелось колесо! Шагом марш под шефство! Ни гугу, подшефный! Ох ты, стал подшефным!

Шагаю под конвоем мамочки к секретарю горкома. Насели на меня родители, спасать меня решили. Попробуй не пойди! Побеседовать со мной секретарь горкома собирается.

…Оглядываю кабинет. Секретарь горкома присел на подоконник. Парень как парень. А может, это не секретарь горкома? Нет, он. Мать ему сообщает: «Не хотел идти, еле уговорила». Я молчу. Жду, о чем он со мной будет беседовать. Пялю глаза на его значок, оторваться не могу. Мастер спорта. Вот не ожидал!

Подает мне с улыбкой руку, заметил, наверное, что я на значок загляделся, и спрашивает:

— Рисовать нигде не учился?

— Ходил, — говорю, — одно время в студию Дома пионеров, а потом надоело, я и перестал.

— Отчего же перестал?

— Я же объясняю: надоело.

— Просто так, надоело — и все?

— Да, рисуют там разные чучела, ворон, я и убежал.

— Напрасно.

— Может, и напрасно.

— В художественное училище надо тебе поступать.

— Может, и надо.

— А для этого школу закончить надо.

— Надо.

— А ты?

— Что я?

— Брось дурака валять, — вмешалась мать, — с тобой серьезно разговаривают! Вы знаете, меня так косило, еле ходила, а он…

— Мать, видишь, тобой недовольна, приятель.

— А она всегда недовольна.

— С компанией какой-то связался.

— С какой компанией? Ни с какой компанией я не связывался, врет она.

— Да уже, видно, связывался, раз так о матери заявляешь. Она, значит, врет, а ты правду говоришь. Так вот скажи, правдивый человек, что ты считаешь в своей жизни главным?

— Я прошу тебя быть серьезным! — сказала мать.

— Главное в жизни движение, — сказал я серьезно.

— А цель? — спросил он.

— Главное — движение, — повторил я, — главное — вперед!

— По-твоему, что главное: движение или цель?

— Вперед! — сказал я. — Вот что главное.

— Куда вперед?

— Вперед, и все!

Он засмеялся.

— Но все-таки куда? Так и на стену можно лбом вперед, чудак человек!

— Ну вот еще, на стену, — обиделся я.

— Цель-то у тебя какая? Чем бы ты хотел заняться?

— Боксом! — сказал я сразу, косясь на его значок.

— Это мы устроим.

— Серьезно устроите?

— Не надо ему никакого бокса, — вмешалась мать, — он нас всех изобьет.

— Я давно хотел, а пойти стеснялся…

— Черкну записку Азимову, и порядок.

— Азимову напишете! Да ну! Вы с ним знакомы? — От радости я захлебнулся словами. Кто не знает Азимова! Чемпион Советского Союза был, а сейчас «Спартак» тренирует.

— Ради бога, не пишите ему никакую записку, — сказала мать.

— Вы видите! — сказал я. — Вы видите, что она делает! Он засмеялся, мигнул мне — мол, это наше с тобой личное, — сразу меня понял.

Я хотел его про значок спросить и не решался.

— Только вот что, приятель, — сказал он, — тут нужно сочетание. Ответственность-то у тебя перед собой имеется?

— Какая ответственность?

— Школу будем заканчивать?

— Да успею я закончить, пусть она не волнуется.

— Кто — она?

— Ну, мать.

— Тебе ведь это нужно, а не ей, сам должен волноваться.

— Вынь руки из карманов, — сказала мать.

Я вынул.

— Со школой, значит, мы с тобой договорились, так я понял?

— Договорились.

— С сентября начнем?

— Начнем.

— И вы ему верите? — вмешалась мать.

— Вполне.

— Да если я захочу, я в два счета летом за седьмой класс сдам не моргнув глазом.

— А скромность?

— Маяковский во весь голос так и шпарил! Во была личность! Я его наполовину наизусть знаю, — сказал я не к месту.

— Высоко хватил. Может, прочтешь чего?

— Сейчас неохота.

— А вы знаете, я Маяковского не люблю, — вмешалась мать, — Грубо, понимаете ли… Я его никогда не понимала, дело вкуса…

— Дело вкуса, мадам, — неожиданно он добавил «мадам».

Но матери понравилось. Она вовсю заулыбалась и пустилась было рассказывать, как ее косило, но я перебил.

— Я бы хотел заработать, а где, пока не знаю, — сказал я.

— Да, да, — добавила мать поспешно, — как бы его к делу пристроить…

— Мы с тобой так решим, — сказал он, положив мне руку на плечо, — пошлем мы тебя в пионерский лагерь художником. Будет там тебе зарплата маленькая, оформлением займешься и пейзажи попишешь. Ты, надеюсь, комсомолец?

— Да кто же его в комсомол-то примет с одиннадцатью единицами, — сказала мать.

— Что ж ты, братец, — сказал он, разводя руками, — как же так?

— Не принимают, — пробормотал я упавшим голосом, предполагая, что теперь все рухнуло, пропало. Не напишет он мне записку Азимову, раз я не комсомолец…

— Таким в комсомоле не место! — закричала мать, к моему удивлению. — Заслужить надо!

Выходит, против меня старается, вот те на!

— Мы ему дадим время, мамаша, дадим ему время исправиться. Пошлем его все-таки в лагерь, поможем ему, подсобим.

— Спасибо вам, — сказала мать, — как вы с ним быстро договорились — диву даюсь!

— А в школу мы тебя в вечернюю устроим.

— А записку обещаете?

— В чем вопрос!

— Спасибо.

Так мы и расстались. В теплой и дружеской обстановке.

— Заходи, когда надо, — сказал он.

Я помахал рукой на прощание возле дверей, как боксеры на ринге, а он мне в ответ.

17

Я никогда не задумывался раньше, никогда не придавал значения, на чем моя мать спит, так же как не придавал значения своей старой засаленной тахте. И никакого значения не придавал отцовской кровати, где вместо пружин были доски. Почему же все-таки у нас такие скверные кровати? Правда, так же я не замечал и чужие кровати, не сравнивал их с нашими. Да тут и сравнивать нечего! Хуже наших навряд ли сыщешь! Я как бы заново увидел нашу пустую квартиру: рояль дребезжащий и облупленный, за которым мать поет свои романсы — вот и все в большой комнате. Пустота вокруг рояля. А в спальне — кровати. Настойчиво вспоминаю виденные мною кровати у знакомых. Перечисляю в уме, на чем люди спят. В кинофильме «Броненосец „Потемкин“» матросы спят на весу. Отец спал одно время на табуретках. Спят люди на вокзале и на работе. Рудольф Инкович спал в ванной (он жил в бывшей ванной комнате, и спал не в самой ванне, как я представлял, ее убрали), спят пьяные на земле, а на траве влюбленные. Спят на полках в поездах и на палубах. На перинах и на матрацах. Я спал на пиджачке в милиции. Снят на крышах в теплые звездные ночи. На балконах в духоту. Философ Диоген спал даже в бочке, если не врут. Наверное, чем лучше кровать, тем хозяева богаче…

Мы так бедны! А я и не подозревал. Отец всегда давал мне денег, сколько я у него просил. Гостей мы угощали широко, как нас в гостях не угощали. Все отцовские родственники жили у нас на полную катушку. И если мать лечилась у платных врачей, значит, мы не нищие? Но как же мы не нищие, раз у нас такие кровати?

Жуткие у нас кровати!

Но спали-то мы на них не задумываясь! Никто из нас никогда не жаловался, только гостей не пускали в спальню, какое их, простите, дело!

А из-за денег разглагольствовали с утра до вечера. Их не хватало. «Получай я в десять раз больше, — любил повторять отец, — ничего бы не изменилось». Всю жизнь надеялись выиграть по облигациям и ни разу не выиграли. «На сей раз наверняка выиграем, — утешался отец, — на сей раз уж нам подвезет». Он выкладывал облигации на столе, а я глупо прыгал вокруг и хлопал в ладоши. Отец обвинял мать в бесхозяйственности, а мать отца. Отец имел один праздничный день, даже вечер, где, по его выражению, он «разворачивался вовсю», — день получки. Если мать не успевала его перехватить на работе, он накупал всякой всячины: икру, копчености, фрукты и обязательно «винцо». Бутылочку вина на стол, «чтобы было все в порядке», и пировал в окружении семьи, счастливый, с достоинством. Потом у него деньги отбирали, попрекали, что уже много истрачено. После стаканчика вина отец оживлялся, размахивал руками и уверял, что нашел новую побочную работу, получать теперь будет значительно больше и дела пойдут на лад. И он действительно находил добавочную работу и возвращался домой к одиннадцати вечера, так и не съев свой завтрак, взятый из дому, но дела оставались на месте.

В какой раз отец обвинял мать в бесхозяйственности, а мать ссылается на войну.

— Война давно окончилась! — кричит отец.

Я отправляюсь на кухню вылавливать из супа мясо. Но забываю об этом и бросаюсь на купленные первые помидоры. Любимая еда! Разбудите меня ночью, дайте мне помидор, посыпанный солью, и я буду бесконечно рад, что меня разбудили. Люблю есть целый помидор, как и нарезанные большими ломтями, так и тоненькими кружочками. Хлопс! — постного масла. И соль! Соленых огурцов туда и луку! Фиолетового репчатого луку с петрушкой! И ложкой из миски! Или жарить их вместе с яичницей, или без яичницы! Жарить их вместе с бараниной! Можно жарить их, можно не жарить!

Я подплясывал, наворачивая помидоры, а сок брызгал мне на рубашку и вокруг. Ба! Может, это я разорил нашу семью на помидорах? Столько жрать, елки-палки, фютью! Не оттого ли у нас жалкие кровати, батюшки мои!

— Оставь свои помидоры, — сказал отец, появляясь на кухне, — пойдем со мной пройдемся.

Рот у меня был полон, и я ничего не ответил.

— Брось свои помидоры, в конце концов! — сказал он раздраженно.

Мамаша ему словечек подкидала, и он решил пройтись.

В руке у меня был зажат помидор, и я его положил обратно.

— Выпьем шампанского, — сказал отец. — Попробуй шампанского, завтра тебе шестнадцать. Съедим мороженого…

Никогда отец не приглашал меня выпить шампанского.

18

— Давно я хотел сказать тебе главное… После летнего периода ты, разумеется, вернешься другим человеком и позволишь отдохнуть от хлопот и волнений мне и матери. Докатилось до милиции. Я надеюсь, ты выровняешься и путь твой станет более определенным…

Слова отца напоминают мне речь на похоронах директора оперного театра.

— Пора серьезно осмыслить свою жизнь, ощущать самому необходимость… И, как мужчина с мужчиной, я должен тебе сказать главное…

Перед каждым из нас бокал шампанского и мороженое. Отец взял целую бутылку.

Разглядываю расписанные стены кафе-мороженого. Уверен, я мог бы расписать их лучше. Ни в какое сравнение не идет эта натуралистическая мазня с моим шедевром. Вяло.

— И хотя Рудольф, Царствие ему Небесное, уверял меня, что ты никогда не возьмешься за ум…

Я чувствовал себя виноватым перед покойником последнее время. Он, никому никогда в жизни не давший в морду, выручавший нас частенько деньгами, любезно предоставивший в мое распоряжение свой любимый инструмент (в котором я, правда, не нуждался), бесспорно не заслуживал ненависти и презрения, а наоборот. Я оценил его сейчас, когда он умер. Но мне не хотелось сознаваться в этом отцу. Я так и не понял, что он был за человек, почему у него не было друзей, кроме моего отца.

Мы с отцом чокнулись и выпили.

Отец сразу повеселел, он пил редко, и бокал шампанского на него подействовал.

— А тебе, пожалуй, достаточно, — сказал он, наливая себе еще.

— Да что ты, папа, — сказал я.

— Извини, — сказал он неожиданно и долил мне до краев.

Приятно сидеть с отцом за бутылкой. Приятно, что он так сказал.

— Есть сколько угодно людей умнее своего таланта, — начал отец, попивая глоточками из бокала, — а есть глупее своего таланта…

Я кивнул. Но не понял.

— …Нельзя на все наплевать. Если у тебя действительно талант, при мысли, что ты им обладаешь, у меня удесятеряется энергия. Он так и сказал тебе? Действительно так выразился, или мать прибавляет? «Редкий талант»? Без преувеличений?

— При мне он этого не говорил.

— Настолько высоко о тебе отозвался, поверить трудно!

— А я в своем таланте и не сомневался.

— Нахальство, уши вянут!

— Мать отнесла ему рисунки, которые давно пора выкинуть, — сказал я, — старые барахловые пейзажи и прочую муру. Достигну в боксе, на время живопись оставлю, а потом буду работать в плане своей стены.

— В каком плане? Что ты болтаешь? Увидел бы секретарь горкома нашу стену!

— Ну и что?

— Разве я напрасно покупал тебе мастеров Возрождения в букинистическом магазине? И что ты почерпнул?

— Я почерпнул у Кончаловского, — сказал я.

— Ничего подобного у Кончаловского я не встречал, я его внимательно рассматривал.

— Значит, я пошел дальше, только и всего.

— Дальше?!

— Да, дальше.

— Куда дальше?

— Вперед!

— Как это понимать?

— Меня интересует свое искусство, а не допотопщина.

— А Репин? А Брюллов? А Шишкин?

— У Шишкина только и есть одни шишки, — сказал я, довольный своим ответом.

— Плеяда первоклассных мастеров! Я же тебе сам покупал Шишкина по твоей просьбе в букинистическом магазине, и ты сам восхищался его лесом…

— Когда это было…

— Значит, Шишкин тебе теперь не нравится?

— Мне нравится Кончаловский.

— Один Кончаловский?

— А что, нельзя?

Глаза у отца заметались в разные стороны. Признак волнения.

— Тебе и старые мои рисунки ведь тоже не нравились, — сказал я.

— Неправда. Я хвалил.

— А сам в моем таланте сомневаешься.

— Но секретарь горкома же хвалил?

— Это другое дело.

— Ну вот, видишь.

— Совершает кражу, — сказал отец, — а краски, добытые преступным путем, беспардонно размазывает по стене. И выдается это за новаторство.

— Я подумаю, — сказал я нарочно.

— Надо, надо подумать о своем таланте.

Я заметил: слова «о своем таланте» он произнес бережно.

Посидели.

— Ни к чему тебе, между прочим, шампанское, — вдруг сказал он, — ты и так хорош.

— Шампанское — не водка, — сказал я.

— Можно подумать, ты пил водку!

— А за что же меня из школы выгнали?

Он знал, но забыл.

— Не только за это тебя из школы исключили. Даже у такого милого, деликатного человека, как твой директор, переполнилась чаша терпения.

— Но все-таки меня выгнали за водку, — сказал я.

— За распущенность, не за водку. За потерю элементарной ориентации в обстановке, за оголтелость и неуспеваемость!

Я упорно твердил, что именно из-за водки покинул школу, просто перепил.

Отец возмутился словами «покинул» и «перепил», но, к моему удивлению, заказал еще по бокалу.

Росписи на стене уже показались мне настолько никудышными, что я начал кривляться и морщиться.

— Прекрати строить рожи, — сказал отец, как видно принимая это на свой счет, — веди себя нормально.

Он хлебнул сразу полбокала.

— Как поступает наша мать? — вдруг сказал он задумчиво. — Она черное называет белым.

— А белое черным, — сказал я.

— Но почему она это делает? — спросил он.

— Просто ей хочется немножко пошуметь. Она обожает скандальчики, вот и вся причина, ничего страшного.

— Верно, верно, — сказал он, — она просто любит пошуметь, вот и вся петрушка, иначе зачем бы ей черное называть белым…

Словно спохватившись, что он слишком дискредитирует мать и мы слишком далеко зашли, он сказал:

— О своей матери ты должен всегда отзываться уважительно.

Элементарные слова прозвучали не просто. В них чувствовалось особое уважение самого отца к матери. И я верно понял. Он тут же добавил:

— Мать твоя прекрасно поет романсы.

Я терпеть не мог слушать мамины романсы.

— Романс не у каждого получается, — сказал он.

Не любил я, когда мать пела. Не любил романсы. По-моему, она неважно пела, а отец этого не замечал. Резкий мамин голос неприятно на меня действовал. Даже в раннем детстве я подбегал моментально к роялю, перешедшему к нам по наследству от ее родителей, дергал мамино платье и твердил: «Не надо! Не надо!» — «Почему он так не любит?» — удивлялась мать.

— Она поет хорошо романсы, — сказал я.

Бедная мама! Каково ей спать на уродливой кровати, несмотря на ее бесхозяйственность! И нет у мамы нарядов… Все мы бесхозяйственные — завелось во мне тоскливо, — все мы безалаберные, и отец, и мать, и я, и никто из нас не виноват. И никто другой не виноват. И мне стало тепло на душе и даже радостно, что мы все такие родные, безалаберные и бесхозяйственные. И жалко стало нашу семейку. И захотелось, чтобы мать сидела сейчас с нами, пила шампанское, закусывала мороженым, и пусть поет свои романсы, если ей приятно… Она сейчас одна, думает, провалившись в своей кровати, а может быть, рассматривает вырезки из журналов, «свой мирок». И мне захотелось извиниться перед родителями и дать слово…

Но я собрался.

Сам не знаю зачем, с какой стати, не отдавая себе никакого отчета, я вдруг резко сунул свою ложку в мороженое отца, выхватил большой кусок и, глупо хихикая, сунул себе в рот.

Отец быстро поднял голову, посмотрел на меня, бросил ложку на стол.

— Тупое панибратство! — сказал он, желая встать.

— Ну что ты, папа… — Чувствую неловкость, не в состоянии объяснить свой поступок. Ни в коем случае не хотел я отца обидеть.

— Ну что ты, что ты, папа… — повторял я растерянно, удерживая его.

— Хамства я терпеть не могу, — сказал отец.

— Я пошутил… папа, я пошутил…

— Идиотские шуточки.

— Больше не буду…

— Ах, — сказал он, — черт с тобой! — и махнул рукой. — Помнишь, как я за тебя саданул кружкой одному типу?

А как же! Я помнил. Хотя это было давно. Мы с отцом зашли в павильон выпить газированной воды с сиропом. Отец встал в очередь, а я (мне было тогда лет пять) подбежал к трубе и стал крутить кран. Торчит краник, я его и крутанул. Ну, и в стаканомойке вода пошла фонтаном. Люди хохочут, фонтанчик чистый, а продавец вылетает как чумной из-за прилавка и бьет меня кулаком по затылку, да так, что я свалился. Я ору, народ ахает, отец хватает кружку и тюкает ему по башке. Тот хватается за голову и выбегает из своего заведения с криком: «Караул!» За ним выскакивают посетители. Отец спокойно наливает себе и мне стаканы, мы пьем одни, как хозяева, в пустом павильончике и идем домой. «Не крути нигде краны, ты понял?» — сказал мне отец. Вот и вся история. После этого я нигде никогда не крутил краны, только и всего.

Мы вышли с отцом, почти обнявшись.

— У тебя такой сейчас возраст, — говорил отец, — просто у тебя глупый возраст, что поделаешь, вот и вся причина. Не век ведь ты будешь находиться в этом возрасте, ведь верно? Эх, все пролетит, пронесется, разная там шелуха отлетит — пфу! А самое здоровое, крепкое, нужное, вечное, настоящее останется, и делов-то — пфу, кот наплакал. А мать разоряется, развела антимонию, навертела, накрутила бог знает что, не раскрутишь. От женщин жди карусели, крутят-вертят, туда-сюда, и так и этак, а мать нашу обижать не надо… Отправляйся в лагерь, только в море далеко не заплывай. Ты с морем осторожно. Ты — талант! Меня всю жизнь угнетало знаешь что? Отсутствие во мне таланта. Нет, нет, это истина прискорбная, но факт. Если бы я остался на военной службе, я, может быть, и был бы сейчас генералом… Слишком много людей в моей жизни черное мне называли белым. Я хочу тебе сказать главное…

Но главное он так и не сказал. Может быть, у него самого не было этого главного, кто знает, или он забыл.

— Здорово, босяк! — услышал я совсем рядом.

Супермен и Вася. Подлетели как артисты, с реверансом.

Старые друзья по несчастью.

— Мальчишку не надувай, папаша, а не то мы тебе…

— Я вас не понял, — сказал отец.

— Его один уже надул, — сказал Вася.

— Это мой отец, ребята, — сказал я.

Они ни черта не поняли.

— И нас надули, — грохнул супермен мощно.

— Отстаньте вы, ребята, — сказал я.

— А что им, собственно, надо? Они твои знакомые? — спросил отец.

— Нас вместе надули, — сказал Вася.

— Значит, они твои знакомые, — сказал отец. — Хорошо. Вот что, — он повернулся ко мне: — Поезжай-ка ты скорей, сынок, по путевке комсомола от своих знакомых.

— Это мой отец, — сказал я.

— Шикарный папаша, — сказал Вася.

Отец увел меня.

На площадке нашей лестницы мы столкнулись с соседкой. В доме называли ее не по имени, а «красавица». Отец как-то сказал: «Более красивой женщины я в своей жизни не встречал. Вот бы сын привел такую жену!» Она спускалась с лестницы, а мы поднимались. Здесь отец меня удивил. Он с ней поздоровался и откровенно загородил дорогу. Стал ей рассказывать сбивчиво и неестественно, постепенно на нее надвигаясь, а она пятилась. «Что с вами, Сергей Николаевич?» — сказала она, и отец остановился. Она ловко выскользнула, с улыбкой. Он извинился.

— Замазюкал всю лестницу! — сказал мне отец грубо, когда мы входили в квартиру.

Очень давно я разрисовал стены на лестнице, что уж вспоминать! Пора ремонт, сто лет прошло.

19

«Дорогие папа и мама!

Чем бы вас обрадовать в письме? Попросили меня написать в столовой клеевыми красками роспись, и я написал точную копию нашей стены. Начальник пионерлагеря возмутился, пришлось все замазать и написать пейзаж. От пейзажа он пришел в восторг и воскликнул: „Если я увижу твоих родителей, я вынесу им благодарность!“ Так что вы получите благодарность, а я получу премию двенадцать пирожков, которые выделил мне повар. Он сказал: „Глядя на твой пейзаж из кухни, я чувствую, будто нахожусь на пляже, а не на кухне. Если ты мне, дорогой, напишешь такой вид на стене, напротив плиты, я обещаю кормить тебя всю жизнь в любой столовой, где я буду работать!“ Все в полном порядке. Рисую стенгазеты и пишу пейзажи, чтобы не считали меня совсем „неисправимым типом“. Происходил тут очень веселый матч. Во время родительского дня гремело радио на весь лагерь: „Товарищи родители! Кто желает участвовать в футбольном матче против своих детей, просим подавать заявки. Немедленно подавайте заявки, кто хочет сразиться со своими детьми!“ Собралась родительская команда и ребячья. Я вошел в родительскую команду, сами понимаете, из детского возраста вышел. И пошло! Был футбольчик! Родительская команда выскочила на поле — кто в трусах, кто в брюках, кто в чем. Все босиком. Дети кинулись в атаку с первых же минут. Родителям мешал смех, они хохотали и поэтому плохо играли и бегали. Некоторые родители, не выдержав смеха и борьбы, сошли с поля. Я тоже вышел из игры: от смеха не держался на ногах. Осталось трое чьих-то отцов. Они играли до конца. Игра закончилась со счетом 12:0 в пользу детей. Живу я в хорошей комнате, имею новую кровать, матрац и белоснежные простыни, ни одного клопика…»

Дальше я писал, что чувствую себя хорошо, нужно идти вперед: описал, как садится солнце за море, и как оно восходит, и как меняется море при разной погоде.

20

Лето пронеслось. Арбузы, дыни, помидоры, виноград и огурцы! Айва, инжир, гранаты — лучшая пора! Песок и море. Небо и земля. Разрезай головой изумрудную воду. Бей волны на тысячи мелких брызг. Ныряй, кувыркайся, глотай и выплевывай море. Мчи из воды на горячий песок. Жги тело солнцем. Ходи на руках по песку от радости. Болтай от восторга ногами в небе…

Лето пронеслось…

21

Плохо, что у меня такие широкие трусы, такие широченные трусы, совсем не боксерские! Я стою в своих жутких трусах в долгожданном зале вместе с другими ребятами, а наш тренер Ислам Исламович, пригнув голову, смотрит на нас исподлобья, как будто вот-вот бросится в бой. Он с силой бьет кулаком в ладонь.

— Кто взял мои часы? — говорит он.

Я не брал часы, но мне все равно неловко. Ведь я украл краски. И мне кажется, он знает об этом и думает, что я украл часы.

— Дело не в часах, — говорит он хрипло. — Дело в том, что часы подарок. Мне подарили их. Вы понимаете это! Отдайте часы!

В зале тихо.

— Что, мне вас обыскивать, что ли? Я ни одного не выпущу отсюда, пока часы мои не будут на столе! Вот на этом столе, вы слышите? Разойдитесь к чертовой матери и давайте совещайтесь, и чтоб часы лежали на столе!

— Да вон они у вас на месте!

И вправду, часы на столе, но их там не было, это точно. Все удивились, и Ислам Исламович удивился и говорит:

— Хм… Ну, ладно. Все ясно.

А тот мальчишка, который крикнул, он издалека крикнул, он-то никак не мог их подложить, присвистнул даже от удивления, а тренер наш взял часы, положил их в маленький кармашек брюк и говорит:

— А ну, построиться!

Когда мы построились, он сказал нам:

— Внимание, ребята. Слушайте. Я ведь прекрасно понимаю, что часы подложили, предварительно их стянув. Таким образом, среди нас, честных, затесался вор. Этого нам не хватало! Ведь мы все свои, хотя впервые собрались сегодня здесь, на первое занятие. Что получится, если мы будем тянуть друг у друга втихомолку часы, штаны, рубашки, все подряд? Что получится тогда, милые мои? Мы останемся, ну, в чем нас мама родила! Вот здесь, в этом шкафу, инвентарь. Там перчатки, разные снаряды. Так, может быть, сразу и начнем, растащим все — и баста? Если могли взять мои часы, подарок, то ничего не стоит перерезать канаты и унести их в удобный момент! Что стоит растащить все, что здесь имеется? Никогда воры в этом зале не появлялись! Я отчасти восхищен, как ловко обделано, не знаю, кто из вас такой ловкач, и черта с два узнаешь…

Он, растерянный, прошелся по залу, готовый заплакать от обиды. Тишина абсолютная.

— Убирайтесь вон! Не будет сегодня занятий! Все до одного убирайтесь, я с вами сегодня никакого дела иметь не хочу.

Посмотрел на меня и как гаркнет:

— А штанов не нашел побольше?

Я растерялся и говорю:

— А что я сделал?

— Пошире, погромадней, что ли…

— Извините, — говорю, — я в следующий раз…

— Катитесь все отсюда до среды!

Мы побежали в раздевалку за перегородку, одевались молча, настроение у всех паршивое, не смотрели друг на друга, и никто даже над моими штанами не посмеялся, а я-то боялся, что все со смеху умрут после его слов. Не до моих штанов, слишком все ошарашены часами.

Я отправился домой через бульвар, по дороге сел на каменный барьер и открыл свою книгу «Боксеры и бокс», с которой теперь не расставался. Открывал ее всегда наобум, на любой странице и читал с восторгом с любого места. Так и не прочел ее с начала до конца по порядку, но зато всю в беспорядке. Некоторые места я перечитывал по многу раз, и всегда с интересом. Целые куски запомнил наизусть, шикарные места.

«Однажды, идя по поручению своей матери, — читаю я, — он пересекал футбольное поле, в то время как на нем шла тренировка. Внезапно мяч упал около него. Прекрасным ударом ноги он отправил его на другой конец поля. Сейчас же подбежал капитан одной из двух команд и закатил ему такую пощечину, что он долго лежал без чувств. Когда он пришел в себя, все эти парни поливали ему лицо холодной водой, чтобы вернуть ему сознание. Он возвратился к родителям и получил новую взбучку за то, что слишком долго ходил. В этот день ему решительно не везло.

Фитцсиммонсу было едва двенадцать лет. Он сейчас же решил отомстить длинному негодяю, который его побил. Он отправился к кузнецу и попросил подарить ему старые кожаные передники, разрезал их и сшил из них боксерские перчатки. С этого дня он проводил все свое свободное время, тренируясь со всеми своими товарищами. Восемнадцати лет, несмотря на то, что весил всего пятьдесят девять килограммов, он выиграл любительский чемпионат Новой Зеландии в тяжелом весе, побив четырех человек в течение одного вечера».

Я замечтался. Мне сейчас шестнадцать, а до восемнадцати пока далеко. Шифт-понч — «хитрый удар», знаменитый удар в солнечное сплетение Роберта Фитцсиммонса…

Вдруг кто-то меня взял за плечо, осторожненько, я и не заметил, как он подошел. Стоит и улыбается, как с неба свалился, но я его узнал. Сегодня в зале видел среди других ребят. Трусы у него были заграничные, где он их взял? Я пытался клеймо разглядеть, что за фирма, да издали не разобрал. А в раздевалке он слишком быстро штаны натянул.

— Значит, видел? — спрашивает.

— Чего видел?

— А ну, пойдем.

— Куда?

— Пройдемся.

Я соскочил с барьера.

— Не дунешь, — спрашивает, — или дунешь?

— Ты о чем?

— Не притворяйся. Ты же видел, как я часики увел. Нечего притворяться!

— Так это ты?!

— Да брось ты дурака валять!

— Не видел я, ты что!

— Во, верно! Молоток! Хотя и видел, а молчи.

— Да я и вправду не видел!

Он улыбаться перестал, рожу свою корчить.

— Шутишь ты или нет, не понимаю. Выходит, я тебе зря проговорился!

— Подлец ты! Вот ты кто!

— Ах, дунешь! Смотри вниз!

Я машинально глянул вниз, но в этот момент он вдруг согнулся, а потом резко выпрямился — прямо в лицо мне ударил головой. Удар пришелся в нос, ведь я нагнулся. Я чуть не сел. Вылетела из рук в кусты книга «Боксеры и бокс». Из носа кровь. А он бежал по тенистой аллее, и по спине его прыгали солнечные зайчики. Скорей всего, зайчики прыгали у меня в глазах. В каком виде я пришел домой — не пугайся, милая мамаша!

— Спасибо ему, спасибо, — сказала мать, увидев мое лицо.

— Кому спасибо?

— Секретарю горкома комсомола.

— А он при чем?

— А по чьей милости тебе сейчас морду разбили, как не по его рекомендации?

— Что за чушь?

— Мне профессорша Фигуровская предрекала! Ну, разве это спорт?!

— Начались занятия, — сказал я, — вот и все.

«Он возвратился к родным и получил новую взбучку за то, что слишком долго ходил. В этот день ему решительно не везло…»

22

Начнет не везти, так пойдет! Будет раскручиваться невезенье, пока чем-то везучим не остановится, и тогда в обратную сторону покатится к сплошному везенью. Пропала Ирка для меня, пропала! Допустил оплошность! А что я сделал, я ничего не сделал! Вот именно, не сделал ничего, а надо было что? Не уезжать? Остаться? Она ведь тоже уезжала, какая разница! Сказать ей нужно было, обещать. Что обещать? Не собираюсь же я на ней сейчас жениться! В любви ей клясться? А почему бы и нет! Раз все кругом клянутся. Во всяком случае, ходит она сейчас с другим, и никто их отношений не знает. Дал бы я ему, а по какому праву? За то, что ее поджидает. Торчит возле нашего дома ежедневно, а потом за ручку вышагивают. При встрече она улыбается, по своему обыкновению, и говорит: «Приветик!» Неловко к нему подскочить и влепить ему с ходу, хотя и подмывает. Ни с того ни с сего получается. Ерунда выходит! Как мне быть?

Взад-вперед брожу по улицам и по комнатам. Родители интересуются, что со мной происходит. Выкладывай им сугубо личную жизнь!

…Не она, а другая мелькнула за углом, когда я бродил как шальной, — несчастные прогулки! Я кинулся за ней — скорей, не упустить! Вылетел из-за угла, да, да, она вошла в парадное, Лена-артистка! Не забыла же она, помнит, как нас гонял московский кинорежиссер, сплошные дубли…

Ждать здесь ее, пока не выйдет! Не упустить бы, только бы не упустить! Должна же она пойти хотя бы в булочную или еще куда… «Помнишь, как мы с тобой бежали, взявшись за руки, и улыбались?» А если она не узнает меня или не захочет узнавать? Заставить! Бежать за ней, ждать возле булочной! При чем тут булочная? Мысли скакали, заходили не туда. А вдруг я обознался? Полный бред! Вдруг не она? Зачем я здесь торчу? Сидеть здесь как болван, томиться…

Нет, нет, сидеть! Я опустился на ступеньку напротив ее парадного. Я дождусь ее, пойду с ней по улице, а навстречу Ирка со своим приятелем, приветик вам с улыбкой!

Темнеет. С места не сойду! Гляжу в черный квадрат парадного не отрываясь. Парадное сместилось вбок. Возвратилось на место. Галлюцинации начинаются, не иначе. Следить, вперед смотреть! Впередсмотрящий. Ну и вечерок!

Сидеть до конца. Хотя бы и до завтра.

…Вот — она! Под ручку с типом! Забежал вперед: Лена-артистка, а он кто? Может, это брат? Ха, брат! Сплошные братья! Хватит братьев, надоело, никакой он ей не брат, нет, нет, нет!..

Заметался я, заметался.

23

Прижатые к стеклам лица. Удивленные широкие глаза. Люди смотрят на нас с интересом. Не сразу поймешь ведь, в чем дело! Мы прыгаем и носимся по залу, бьем по воздуху, по грушам, по мешкам. Пыль, шарканье ног, свист скакалок.

Не знаю, как другим, а мне не очень приятно, когда на меня глаза пялят. Старики, дети, женщины стоят часами.

Наш И-И (Ислам Исламович) куда-то вышел.

На ринг из раздевалки выбегает Касумов. Он без трусов. Все смеются. Пляшет и корчит рожи. Наяривает на губной гармошке. Исчезает так же быстро, как и появляется. Как чертик из табакерки. Еще бы не толпа!

Там, за стеклом, движенье. Всем хочется увидеть. Задние напирают, и наша дверь скрипит.

Наш И-И возвращается.

Касумов уже в трусах.

— Нужно занавески повесить, некрасиво без занавесок, — говорит Касумов.

Я говорю:

— Не цирк ведь, Ислам Исламович.

— Стесняться нечего работы, — говорит он, — дерьмо мне попадается.

— Это мы дерьмо?

— А то нет? Я же видел. Конечно, дерьмо.

Не любит И-И кривлянья. А тут нагишом представленья.

— А ну, построиться!

Скверная у него привычка заставлять нас все время строиться. Чуть что — сразу строиться. Его мы уважаем. Он прошел славный путь за белыми канатами. Он был боксер что надо! Любим мы И-И. Но с этим своим построеньем!..

Мы нехотя строимся.

На стеклянную дверь напирают. Того гляди, стекла выдавят. Давно нужно было бы занавески повесить. И-И все виноват. Принципиален.

Он идет медленно к двери.

— Отойдите, граждане, — просит он, — ничего здесь нет интересного, ну что вы тут толпитесь, люди работают!

Слышны голоса:

— Голышом-то видали?

— Молоденькие!

— А там что за квадратик?

— С ума, что ли, все посходили?

И-И с силой толкает передних. А силы у него достаточно. Толпа отступает. Он хлопает дверью. Толпа тут же опять придвигается.

— Занавеску надо, — говорю я.

— Ничего постыдного здесь нету, — говорит он.

А там вовсю напирают. Вышибут нашу старенькую дверь.

— Все построились? — спрашивает.

Ну, так и есть, сейчас ныть начнет.

— Дорогие мои, дорогие мои! — говорит он. — Если так пойдет дальше, что получится? Вот ты, Степа, что ты делал, когда я вошел? Сидел яблоко ел. А Касумов? Касумов, хуже того, пляску североамериканских индейцев устроил. Если вы тут будете мне североамериканских индейцев представлять, катитесь от меня в «Динамо», пусть вас Клочков возьмет, пусть он с вами там возится. Хотите к Клочкову — сразу скажите, давайте по-честному, дверь открыта. Один уже отсеялся — «часовщик». Милости просим за часовщиком. Остались честные, я понимаю. Честно и заявляйте. Кто хочет к Клочкову?

Молчат все. К Клочкову никто не хочет.

— Хорошие ребята, золотые ведь ребята, ведь способные. Степка способный, Алешка способный, Касумов, Керимов — все способные… Ведь чудно! А этот яблоко ест! Что вы, ребята, ей-богу, ну ешьте яблоки, ну не выйдет из вас Королевых, Щербаковых… Вот Жорж Карпантье, например, не грыз с утра до вечера яблоки, национальный герой Франции… Он работал, трудился, он был великий мастер! Он не бил в ухо или в нос, бил точно. Он встречался с Джеком Демпсеем на первенство мира, а вы знаете Джека Демпсея?..

Он начинал рассказывать про Демпсея. Целый час мог рассказывать без передышки, а то и больше. Со временем он не считался. Он всегда забывал про время. Всю ночь бы с нами пробыл, да он и так с нами возился. Время он не считал, лишь бы польза. Жена позвонит ему, а он ей: «Сколько? Одиннадцать? А я думал, девять!» Вот так он не считал свое время! Он больше с часами песочными дело имел. Песок сыплется, он и смотрит, когда раунд кончится. А другие часы его не интересовали. А те часы, что у него стянуть хотели со стола, так они и сейчас там. Лежат себе спокойненько, никто их не крадет. Только он на них редко поглядывает. А с вором в трусах заграничных я встречусь. Ничего, что он к нам не идет, ничего.

— Разойдитесь и займитесь снарядами. А ты ко мне.

Мой тренер надевает кожаные лапы, а я перчатки, мы оба влезаем на ринг, и я ношусь вокруг него и бью, стараясь попасть в середину лапы сильней и точней, суше и резче, пот льет с меня, но я все бью и бью в воображаемого противника прямые, свинги, хуки, апперкоты под крики мастера: «Так, хорошо!», «Очень плохо!», «Никуда не годится!». Подсек меня в подбородок ребром лапы, чтоб помнил о защите, — слегка, ему казалось, а я сел. «Прости, — говорит, — слишком сильно». — «Да, слишком сильно», — говорю. Вскочил, потряс башкой и лупить продолжаю. «Ну, давай, вложи душу в удар, продолжай, вложи душу!» Я вкладываю душу. Стараюсь ниже голову, чтоб больше не попало.

— Ну все, милый, хватит, иди отдыхай, давай Степу.

Мне надо спешить. Вечерами вечерняя школа. В первые дни неудобно пропускать, а дальше разберемся. Меня отпустили пораньше. Под душ, одеваюсь в темпе. Продираюсь сквозь толпу у дверей.

Шагаю по улице — чувствую себя.

24

Не удавалось мне долгое время легкое пружинистое движение по рингу. Торчал у зеркала с утра до вечера. По улице идешь и подпрыгиваешь. По комнате не иначе как по рингу передвигался. Но раскованность не приходила. Все время тянуло передвигаться, расставив ноги сравнительно широко, в то время как И-И твердил: «Ноги уже!» Пусть будут ноги шире, решил я, и никто не переубедит меня в обратном. Если кому удобно «ноги уже», то пусть он так и ходит, а мне так неудобно. Я понял, как мне лучше.

Я работал в спарринге с Касумовым, а И-И мне орал:

— Ноги уже!

— Я так привык! — отвечал я ему, продолжая работать.

— Не те мне попадаются!

— Отстаньте от меня!

— Не заучивай неправильно, век будешь отучиваться!

Он остановил спарринг и завел свое нытье.

— Я так давно привык, — сказал я.

— Как давно? Сколько лет прошло? Сорок? Пятьсот?

— Я не могу иначе.

— Ну кто ты такой?

— Я?

— Да, ты.

— Человек.

— Ну какой ты человек, если не можешь ноги уже? Дерьмо ты, а не человек!

— А вы кто? — разозлился я.

— Сейчас увидишь. — Он надел перчатки, перелез ко мне через канаты, выгнал с ринга Касумова. Драться, что ли, со мной собирается, очумел! Лицо открыто, не защищается, перчатки держит внизу, согнулся, как горилла, морду свою с поломанным носом выпятил и твердит: — Ну, ну, давай, давай…

— Чего давай?

— Работай!

Попасть в него в этот момент было нетрудно, и я ему прямым ткнул в лицо, повернулся и бежать.

Видели бы его выражение! Сморщился, не ожидал удара, злой.

— Не те мне попадаются! — орет. — Идите все к Клочкову! Не хотите меня слушать! Я вам добра желаю!

— Нашли с кем работать, — говорю, — я еще из ума не выжил!

— Кто ты такой?! Кто ты?! Какое ты имеешь право держать ноги шире, кто тебе такое право дал? Балбес ты!

Я снял перчатки, бросил их на ринг.

— За такие слова… Прекратите оскорблять!

Ругал он всех, никто не обижался. Да он и не хотел обидеть. Очень уж старался и перебарщивал. Да и я не реагировал, а тут не выдержал.

А он мне опять свою рожу подставляет:

— Ну, ну, ну, дай мне еще…

Разве можно на него обижаться!

— Оскорбишь человека, так он злее становится, ух! Как тигр, лев, бросается! Я буду вас, ребята, оскорблять, но вы не принимайте близко к сердцу… Давай, давай, Касумов ждет тебя, давай! Надевай, надевай перчатки, Володя, и ноги уже…

И ребята кричат мне, нечего, мол, дурака валять, обиды выставлять.

Лезу под канат к своим перчаткам.

— Бокс!

И-И с песочными часами следит за нами. Замечаний про ноги не делает, хотя я «уже» и не собираюсь.

И вдруг Касумов буквально отделился от пола, ноги его взлетели вверх. Удара я и не заметил, но он был! Второй раз за всю жизнь! Таким же ударом сбил я Гарика, без сомнения! Наверное, правой, ну да, я бил правой… Каким же ударом я сбил его?

Поднимается с полу Касумов, но не сразу. Вид у него обалделый. Еще бы! Во дал! Пристали ко мне со своими ногами, при чем здесь ноги!

Ребята ахают. Смотрят на меня как на диковинку. Такой удар у нас еще никому не удавалось провести. Хотя на тренировках сильно бить не обязательно своего товарища, но все равно все сильно бьют, разгорячась.

— Это еще ничего не значит, — говорит И-И, делая вид, что ничего не произошло.

Касумов уже оправился, сидит на скамейке задумчивый.

И-И гладит его по голове как маленького:

— Ничего, ничего…

Боится, что сбежит Касумов, больше всего опасается, что от него сбегут. Самая сокровенная идея у него: «Спартак» поднять на небывалую высоту; воспитать всех чемпионами, — да какой тренер этого не хочет…

Ребята поглядывают на меня с нескрываемым уважением, даже неловко. С некоторой опаской поглядывают, со мной ведь им работать придется. Не случайно, не случайно, второй раз! Кто может из нас так ударить? Впереди бои. С мощным ударом! Будущие схватки представлялись мне законченными в первые секунды. Я провожу свой коронный удар, и они летят к бабушке! Правый хук! Только так! Хоть сейчас в бой, вперед!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Лежу теперь и охаю ранним утречком на своей тахте, избитый в первом же матче вчерашним вечерком. Так дальше не пойдет, к чертям собачьим! Как же я допустил? Где же мой удар, которым я послал его в нокдаун в первом раунде? По корпусу он мне надавал словно кувалдой, а лицо попросту узнать нельзя, а стыдно-то как! Позорный первый бой, выдохся, как последняя собака, бил беспрерывно мимо, а он меня обрабатывал как хотел. Избитый до такой степени, спасибо вашей тете, чтоб я еще явился! И это называется «работой»! Работайте, ребятки, друг с другом, только без меня. Оставьте меня в покое, даже дышать тяжело, ну вас всех, не выдохнуть полностью, ой! Проваливаю, пока не поздно, из добровольного общества «Спартак». Добровольно побитый, улепетываю добровольно. Сколько я ни вкладывал душу в удар, а вложили мне. В «Спартак» я не вернусь. Ни к Клочкову, ни к Азимову не собираюсь.

Подходит отец к моей кровати, смотрит на меня с сожалением.

— Неужели перчатками можно так разукрасить?

— Я и сам об этом не подозревал.

— Мягкие перчатки, а у тебя даже уши распухли.

— Выходит, жесткие.

— Мать была права.

Отец собирается на работу. Кладет в карман бутерброд, который каждый раз приносит назад.

Я, охая, встаю.

Теперь косит меня.

— В нашей семье теперь двое косых, — слышу голос отца, — очередь за мной. Косая семейка, парад косой семейки, каково?

— Не болтай глупости, — говорит мать.

— Счастливо вам, косые, оставаться!

Хлопает за отцом дверь.

— Меня, между прочим, совсем не косит, — слышу я голос матери, — и нечего надо мной подтрунивать. А ты сам себе заработал, ты слышишь меня?

— Неужели нельзя оставить меня в покое?

— Подумаешь, не может ответить, фон-барон!

В окне отражается моя безобразная, опухшая, кривая рожа.

Заваливаюсь снова на тахту.

В свое время, читая и перечитывая любимую книгу «Боксеры и бокс» и колошматя мешок, подвешенный к электрическому проводу, я думал: я готов к боям. А после первых тренировок в «Спартаке» тем более. Уверенность из меня перла, а что вышло? Первый же бой оглушил меня, смял, уничтожил. Так выходит? Противник мне попался сильный, но я ведь был готов к любому противнику! Выходит, я не был готов, мне казалось. Как же разобраться в таком случае: когда мне кажется и что есть на самом деле? Не может быть, чтоб мне только казалось. Все мне только чудится? Нет, дудки, елки-палки, если уж кажется, то так оно и есть, загвоздка тут в другом. Ну, а если у меня неверное чутье? Кажется одно, а получается другое? Тогда беспрерывное сплошное невезенье. На смех людям. Может такое быть? А почему бы и нет? Не то человек делает — не то и выходит. А кто то делает? Что значит — то? Ну, понятное дело, тот, кто выигрывает, чувствует, что выиграет, и выигрывает. А кто хоть раз проиграет? Не может же быть, чтобы все только выигрывали. Хотя и такое бывает. Да мало ли кто что чувствует, разве в этом дело! А в чем? Я вот сейчас чувствую, что в бокс не вернусь, ни за что не вернусь, раз чувствую…

Рассуждая, я машинально отколупывал кусок засохшей краски, кусок моей росписи, пока он не отлетел. Под ним проглянулись обои, но я скоблил ногтем дальше, словно добирался до клада или хотел проткнуть пальцем стену насквозь. Скоблю и скоблю без всякого смысла, просто так, и вижу, — проступают буквы. Под обоями газета, и я стал действовать осторожно, чтобы прочесть, что там написано. Мне вдруг показалось, что я должен непременно прочесть, что за слова под обоями, во что бы то ни стало. Я встал, кряхтя, за ножом и теперь скоблил целенаправленно и осторожно. Обои были приклеены намертво. Но уже проступило слово, полустертое, но четкое своим смыслом: «бились».

Скоблю в нетерпенье и спешке. Ага! Есть! «Бились до конца…» А дальше? Кто бился? И до какого конца? Досада! Ах, беда, испортил все, испортил, стер слова…

— Что ты делаешь со стеной? — спрашивает мать из своей комнаты.

— Что можно сделать со стеной? — отвечаю раздраженно. — Ничего с ней никогда не случится.

— Ах, не случится? Ты так думаешь? С ней уже случилось!

— Так что же с ней случилось?

— Она стала непохожа на себя!

— Кто? Стена? — Я смеюсь.

— Чем ты занимаешься, ответь мне!

— А ты чем занимаешься?

— Не валяй дурака, я лежу.

— И я лежу.

— Но ты еще что-то делаешь?

— Ничего.

— А со стеной что ты делаешь?

— Поддерживаю ее, мама.

— Оставь стену, ты меня слышишь?

— Я ее давно оставил. Теперь она свалится в твою комнату, и будет полно мусору.

— Будешь сам мести.

Принимает все за чистую монету — ну как тут не шутить? Ей даже подумать неохота, серьезно сказано или в шутку. Отец это объясняет тем, что ей раньше очень хорошо жилось в семье, ее очень баловали. Может, и так. Похоже. Я люблю с матерью шутить, нести всякую чушь, пока она вдруг не скажет «не валяй дурака» или «не болтай глупости». Но иногда мне кажется, что отец и я ошибаемся, будто она не понимает шуток, а просто неохота ей с нами дурачиться, у нее свои мысли.

— Нет, правда, что ты там все-таки делал со стеной? — спрашивает она после некоторого молчания.

Я не отвечаю. Я мог бы еще продолжать с ней разговор о стене, хотя бы потому, что ей скучно там лежать одной, а беседовать она ужасно любит. О чем бы ни было, лишь бы не молчать. Признак энергии, как считает отец.

Листаю книгу «Бокс» Константина Градополова. «Повреждения у боксеров». Вот как раз это ко мне относится!

«Повреждения при занятиях боксом довольно своеобразны… Повреждения у боксеров сводятся к следующим основным группам:

а) повреждения верхних конечностей;

б) повреждения лица и головы;

в) повреждения туловища;

г) повреждения нижних конечностей;

д) прочие повреждения и заболевания. (Ох, не повернуться, некоторые повреждения у меня имеются…)

Повреждения верхних конечностей. Около 60 % всех повреждений, встречающихся у боксеров, приходится именно на область кистей рук…

При наличии явлений ушиба хряща (надхрящницы) необходимо длительное, терпеливое лечение в течение 15–20 дней…

…ушибы надкостницы головок и тыльной поверхности пястных костей при ударах о череп противника…

Если удары кулаком о противника или тренировочный снаряд очень сильны, наблюдаются переломы пястных костей, чаще всего косые или винтовые. Переломы фаланг пальцев встречаются значительно реже.

При подозрении на перелом кости… направить пострадавшего в ближайшее лечебное заведение…

Повреждение головы и лица. Основным объектом атак противника в бою является область лицевого черепа, в частности нижняя челюсть. Благодаря этому по частоте повреждений головы и лица боксер занимает второе место… Характерно, что в то время как подавляющая часть повреждений головы и лица имеет место у партнера, получающего удар, повреждения кисти почти всегда возникают у боксера, наносящего удары.

Обычной и относительно невинной травмой области лица является ушиб носа с кровотечением вследствие разрыва мелких сосудов раковин и слизистой оболочки полости носа…».

«Только бы не попали в больной опухший нос», — думал я каждый раз, начиная спарринг, и первым делом налетал на прямой.

Я, кряхтя, поднялся, подошел к зеркалу, дотронулся до носа: распух он чудовищно, — покачал головой и, так же кряхтя, лег обратно.

«Хуже, когда ушибы носа сопровождаются переломом носовой перегородки, хрящей и костей носа, — читаю дальше. — В таких случаях неправильное и несвоевременное оказание первой помощи может привести к стойкому изменению формы носа (западение спинки носа, так называемый „боксерский нос“)…

При нанесении ударов по области рта и зубам наблюдаются мелкие ранения и ссадины слизистой оболочки губ и щек, переломы и вывих зубов…

Отметим ранения кожи и мягких тканей в надбровных областях…

Иногда наблюдаются переломы и вывихи ушного хряща, ведущие к обезображиванию ушей…

Несколько реже, при особенно сильных ударах по уху, встречаются кровоизлияния и разрывы барабанных перепонок…

Нокаут. Особый интерес для боксера представляет состояние, в которое впадает организм бойца после некоторых ударов, нанесенных в область нижней челюсти, сонных артерий, аорты, солнечного сплетения, печени. Состояние это носит название нокаута и характеризуется внезапной потерей ориентации, резкой бледностью кожи лица, шумом, звоном в ушах, потерей сознания…

Удар в область печени, в солнечное сплетение и т. д. характеризуется, как правило, явлениями, напоминающими токовое состояние (резкая бледность, холодный пот, падение сердечной деятельности и т. д.). Сознание при этом обычно не выключается.

…Повторный нокаут вызывает ряд изменений в центральной и, в частности, вегетативной нервной системе (невротические расстройства, понижение процессов восприятия, памяти, трофические расстройства)…»

Спрятать подальше, чтобы мать не прочла.

Полежал, подумал.

Вечером встал, стараясь не охать, к зеркалу. Руками поводил во все стороны: на спине, на груди, на руках мускулы ходят как сумасшедшие. Рожа кривая, все тело болит, а мускулы так и ходят, так и ходят как сумасшедшие…

Надел свежую белую рубашку и отправился в «Спартак» биться до конца.

2

И-И стоял с группой разрядников у дверей «Спартака». Сегодня день не нашей группы, но я не мог ждать. Волновался я все больше, по мере как к ним подходил. Маленький наш зал, ринг с потертыми канатами, тесная раздевалка, где мы толпились, отпуская шуточки, толкались голышом возле единственного душа, вываливались разгоряченные на улицу, расталкивая толпу у дверей, — не мог я все это забыть!

Дверь зала раскрыта.

— Пусть ветер гуляет, — слышу я голос И-И.

Ребята меня не знали, а И-И не сразу заметил. Я стоял возле них, прикрыв нос ладонью. Тронул И-И за рукав, улыбнулся ему распухшим ртом, раздутыми щеками, закрытым правым глазом, убрал ладонь с носа.

Видели бы вы его сияющее лицо!

— Я был уверен! — заорал он, радуясь, как ребенок. — Я был уверен! Он придет! Он пришел! Он будет продолжать! Неужели, думаю, не придет? Пришел, ребята! Дорогой!

Обнял меня при всех, при разрядниках, замечательный человек! В этот момент я любил его больше чем кого бы то ни было.

— Что за птица? — спросил один из ребят.

— Он отличный парень! — сказал И-И. — Он славный малый, вот и все!

— Крепко ему где-то досталось, — сказал тот же парень.

— Ах, бросьте вы, — сказал И-И, обнимая меня, — ничего с ним не случилось, ничего не было, разве не так?

— Ничего не было, — поддакнул я.

Возле нас собирался народ, зеваки, завсегдатаи.

Прошли в зал.

И-И предложил мне сесть на скамейку, посмотреть, как разрядники тренируются, если у меня со временем в порядке. Я ответил, что со временем в порядке, сел на скамейку, все время прикрывал нос ладонью. Тренировка разрядников во многом отличалась от нашей. Они бились крепко в спарринге и на снарядах занимались до одурения. Как резко они отличались от нас своим умением! Один из ребят, щупленький, но мускулистый, подошел ко мне, сел рядом.

— Где это тебя так? — спрашивает.

— Известно где.

— Крепенько.

— Ладно, сам знаю, что крепенько, лучше тебя.

— Да ты не обижайся, меня знаешь как лупят, а я ничего. Продолжаю. Бокс — дело такое, если начал, никогда не бросишь, засасывает. Подумаешь бросать, а как вспомнишь прошедшее — не можешь. Не горюй. У тебя первый бой?

— Первый.

— А у меня шестнадцать.

Я посмотрел на него с уважением.

— Много выиграл? — спросил я.

— Ни одного.

Я думал, он шутит.

— Как же так?

— Удары я слабо переношу, поэтому и происходит. Частые нокдауны и все такое. Заденут вроде бы несильно, а я готов. Но бросать не собираюсь. Хотя бы один бой выиграю, тогда, может быть, брошу. И то не уверен, вдруг, наоборот, потянет — рубикон перешагну: Так что ты не переживай, держись, парень!

Он мне понравился своей искренностью, откровенностью, упорством. Шестнадцать боев проиграть подряд и в тоже время не отчаиваться! Есть в этом и бесспорная бесперспективность, все равно он ни черта не добьется, раз такой слабак, но мужественный паренек, ничего не скажешь.

— А как твоя фамилия? — спросил я, сам не знаю зачем.

— Дубровский, — сказал он, явно польщенный.

— Покажи Мамедову свой нырок, Дубровский! — позвал его И-И.

Мой утешитель сорвался с места показывать нырок Мамедову. Как видно, он был техничный паренек, умел он многое и знал, но проигрывал из-за физических данных — совершенно не выносил ударов. Симпатичный Дубровский. Чем-то он меня окончательно успокоил, даже устыдил, с его необычным послужным списком.

Досидели до конца тренировки. Вышли с И-И последними.

— Почему я так ужасно проиграл? — спросил я. — Ведь я шел вперед, атака — лучшая защита, не ваши слова?

— Вперед — это еще не все. Надо и вглубь одновременно.

— Как то есть вглубь?

— Соображать.

— Неужели я совсем не соображал?

— Ты прешь как бык. Бык кидается на красное, но ты же не бык! Великие боксеры боксируют, словно поют. Легкость — вот что важно! Ноги уже! Уже ноги, братец! А голову ниже! Карпантье скользил по рингу, он был легок как бабочка, быстр, как ягуар, а удар его, резкий, как молния, поражал, точно смерть. Но он не был быком. Никто из великих боксеров не был быком. Быка можно свалить очень быстро, с его бычьими мозгами…

Мне вдруг показалось, он начнет меня оскорблять сейчас, не хотелось мне этого.

— А Дубровский здорово соображает? — спросил я.

— Дубровский — трагик. Между прочим, он неплохо соображает, даже помогает ребятам советами. Он способен уходить от ударов, но малейший удар его сваливает. Удары он не держит, боксера из него, конечно, не выйдет.

— Зачем же ему тогда боксом заниматься?

— Ему нравится.

— Мало кому что нравится!

— Мне он тоже нравится, — сказал И-И, — черт бы побрал эти данные, которых у него, к несчастью, нет…

— Парнишка, с которым я боксировал, очень сильно бил, — сказал я, — у меня болит все тело, клянусь вам.

Он вдруг прошептал мне в ухо:

— Этот парнишка боксирует два года, к твоему сведению.

— Как?!

— Не хотел я тебе говорить, но не выдержал.

— Это же несправедливо!

— Не было пары.

— А я при чем?

И-И такие встречи практиковал, как потом выяснилось, чтобы закалить, умерить прыть, проверить новичка. Специально все подстроил. Полезно это или нет — сказать трудно, но жестоко. Да и способному в потенции боксеру можно отбить навсегда охоту к боксу.

— Все-таки он меня ни разу не сбил! — воскликнул я.

— Вот видишь!

— А я его сбил в первом раунде!

3

Как всегда, ей хотелось «отчебучить», подскочила ко мне сзади на улице, потянула за рубашку, и я обернулся.

Видок мой Ирку поразил.

— Ой, мамочки, что это с тобой?

Я растерялся, прикрыл нос ладонью. Отправился за картошкой, вот те на! Болтаю сеткой и молчу.

— Ой-ой! — Она меня рассматривала своими большущими круглыми глазищами, а я готов был сквозь землю провалиться — очень уж неподходящее время меня рассматривать. Дома надо сидеть с такой физиономией, а не шляться по городу: каждый будет тебя останавливать, интересоваться, надоедать.

— Работаю… — сказал я, криво улыбаясь.

— Кем же ты работаешь?

Я провел два удара по воздуху без лишних слов.

— В чем твоя работа заключается?

— Боксом занимаюсь.

— Тебя бьют? — спросила она участливо.

— Это еще почему?

— Видно по тебе.

— Со всеми бывает.

— Неужели в лицо разрешают?

— Непременно, — сказал я гордо.

— Такого и пожалеть можно.

— А чего меня жалеть, нечего меня жалеть, не терплю, когда меня жалеют.

— Ну, как хочешь.

— Как бы, интересно, ты меня пожалела?

— Сказала бы: «Мне тебя жалко», вот и все.

— Вот и пожалей своего жениха, может, он расплачется. Мне не терпелось спросить про него, а тут к слову пришлось.

— Между прочим, Сашка — гимнаст, чудесный парень, у него второй разряд, заботливый и без глупостей.

— Без каких глупостей?

— Будто ты не знаешь!

О каких она глупостях толкует? Со своей стороны я ничего плохого не позволял, на что же намекать?

— Я гимнастику за спорт не считаю, — сказал я, — сплошной цирк. Бокс — это сила, а все остальное мура. Где ты этого гимнаста выкопала? Если он мне сейчас попадется, я ему двину разок, и порядок, чтобы под ногами не болтался.

— Ты двинешь? Да он тебя так двинет!

— Он двинет? Если я двину…

Она захихикала. Разговор зашел в тупик.

— Для этого ты меня за рубашку дернула? — спросил я.

— Хотелось — вот и дернула.

— Сашку своего дергай.

Я заволновался, как бы она не ушла; всегда вот ляпнешь, а потом боишься, как бы не ушла. Рад, что она остановила, но про гимнаста я выслушивать не мог: ненавидел я этого типа. Ревность мне покоя не давала, так всего и переворачивала. Уехал на лето, а тут этот гимнаст, обидно. Как все исправить? Взять ее, схватить, прижать к себе и не отпускать к гимнасту, она ведь меня сама остановила, что-нибудь да значит, раз сама. Но прижимать ее здесь, на улице, никак невозможно…

— Не хочешь ли ты в Ботанический сад? — спросил я, ужасно волнуясь.

Она с улыбкой покачала головой. Может быть, вспомнила ту скучную прогулку, нудный разговорчик о фильме. Сдался Ботанический сад, но, как назло, ничего в голову не лезло.

— Только ты мне о гимнасте не напоминай, я тебя очень прошу…

— Отчего же? — сказала она кокетливо. — Вот и буду! Я люблю самостоятельных мужчин, а он отличник. Мужчина должен учиться на пятерки, чтобы мне понравиться. Из двоечника не будет толку, а ведь тебя даже из школы исключили.

— В школе я восстановился, — сказал я, — и двоечником быть не собираюсь. Знаю я твоих отличников-тупиц, на них смотреть тошно.

— А мне на двоечников смотреть тошно.

Разговор шел не туда все время. Внезапно она сказала:

— Между прочим, я бы сейчас в кино пошла, пока Сашки нет.

Мне показалось сверхнахальным напоминать о своем Сашке и предлагать тут же сходить со мной в кино. По она не сказала «со мной». А я моментально представил, что сижу с ней рядом в темноте целый сеанс, и у меня закружилась голова.

— Пойдем вместе в таком случае, — сказал я как можно безразличнее, забыв о картошке, помня о своем лице, — пойдем, если тебе со мной не стыдно…

— Если попадем на сеанс, — сказала она.

С моей опухшей рожей пошла по улице, в кино, нисколько не смущаясь! Я оценил, но виду не подал.

Нам повезло, мы взяли билеты и сели в последний ряд.

Потушили свет, я смело взял ее за руку и не выпускал до конца сеанса, а она не отнимала. Сашка-гимнаст не выходил у меня из головы.

Не успел зажечься свет, как она вдруг вырвалась и выбежала из зала. Я за ней, но ее уже нигде не было.

Как понять? Сидела со мной, сама меня в кино потащила, и сразу бежать…

Весь вечер я звонил ей, не застал. С утра звоню, спрашиваю, а она, хихикая, отвечает невразумительно. Да я и сам догадался: не хотела, чтобы гимнаст увидел нас вместе. Нечего было и звонить.

4

Пот, кровь из носа — ерунда: работать больше, бокс! Вперед и вглубь! Меня не остановишь! Тренироваться, как можно больше тренироваться! Колошмачу снаряды, акцентирую удар. Разучиваю серии, ноги уже! Голову ниже, а правую выше! Защищайся, раскрепощайся! Передвигайся, передвигайся! Провести правый апперкот в солнечное сплетение после свинга: раз-два! — нелегко. А правый хук в корпус после прямого совсем не идет, не проходит. Шуткой кажутся слова Фитцсиммонса: «Легко проходит». Не сплю по ночам, боксирую во сне: мелькают перчатки, нокауты, нокдауны, раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Бом! Бокс! Ору во сне: «Бокс, бокс, бокс!» Королев, Щербаков, Королев, Щербаков — по ним равняться! А вы знаете Огуренкова?.. А вы слышали, Ганыкин… А читали?.. Только тем и занимаюсь: боксирую, читаю, тренируюсь, вырезаю из журналов Джо Луиса, Королева, Витю Меднова, Толю Булакова, залепляю стены возле своей тахты, наподобие мамаши. Свои мирки. Мой мирок. Побеждать. У всех выиграть. Добиться своего.

Кто куда, а я в «Спартак».

Ушел весь в тренировки.

Слева не проходит апперкот. А дни проходят… Недели…

Ждут родители от меня толку в жизни. А я боксирую, боксирую. Не без толку же! Погодите, увидите, вспомните меня, — заветная мечта, заветное, самое заветное! Отец уже мною гордится (а ну-ка, покажись, сынок, каков ты?), не то еще впереди, не прекращать тренировки! Впереди медали и дипломы, кубки, вымпелы, не мешайте мне тренироваться, за это стоит боксировать, за это стоит биться.

…Вокруг в жизни творилось, происходило, совершалось, завершалось, а я боксировал, к вашему сведению. Ничего не замечал и замечать не собирался.

Осатаневший и похудевший от беспрерывных ежедневных тренировок (я повадился последнее время и в группу разрядников), в этот день я решил отдохнуть. Вечером отправлюсь в школу, приходилось много пропускать.

Прилег на тахту с книгой «Боксеры и бокс». Звонят. Неохота открывать. К мамаше кто-нибудь — профессорша Фигуровская или соседка Лиза. Нету дома мамаши, позвонят и уйдут. Ко мне кто-нибудь? Нет, навряд ли.

Звонят и звонят, не уходят. Встаю с досадой, тащусь нехотя к двери, отворяю — никого. Зачем вставал! Ложусь снова — под балконом свист. Вроде мне. Откладываю книжку в сторону (ну не дают читать!), выхожу на балкон и вижу внизу под деревом Адама и Еву — Ирку и гимнаста.

— Мы к тебе! — кричит Ирка.

Махнул им рукой — давайте идите. То ли гимнаст буквально понял взмах моей руки, то ли трюк собирался выкинуть, как вдруг он полез на дерево. Кратчайший выбрал путь к балкону. Ему ничего не стоило до балкона добраться в два счета. Ирка не раздумывая полезла за ним. Гимнаст был уже наверху, на одном уровне со мной, как Ирка завизжала, не добравшись до первой ветки. Он ловко спрыгнул вниз, легко взял ее за талию и поставил на землю. Она взглянула вверх, и весь вид ее говорил: «Вот видишь! Каково?»

«Мы пойдем в дверь», — дал мне понять гимнаст, и я отправился открывать.

Зачем они пришли?

— Мы к тебе звонили-звонили, — затараторила Ирка в дверях, а гимнаст схватил мою руку и сжал с такой силой, что я чуть не взвыл, большой палец у меня был вывихнут, я ему об этом сказал.

— А вы левую подавайте, — посоветовал он.

— Неудобно вроде…

— Так правая же у вас больна.

— Могут обидеться.

— А вы плюйте.

— Нехорошо…

— Но рука ведь больная?

— Больная.

— Ну и все.

Нахальный паренек, будто он у меня в гостях сто раз бывал.

— Ты спал? — спросила Ирка.

— Я читал.

— А мы к тебе звонили-звонили…

Зачем они все-таки звонили? Не могут сразу перейти к своему разговору, ясно. А какой у меня может быть с ними разговор, если на то пошло? Зачем они все-таки пришли?

Гимнаст оглядывал нахально комнату, Ирка подошла к роялю, тренькнула клавишей.

— У вас перчатки есть? — спросил гимнаст и покосился на Ирку.

— Зачем вам?

— Со слов Иры я понял, у вас две пары?

— Ну, две.

Тренькнула еще раз клавиша.

— Очень, очень приятно, — сказал гимнаст, высокомерно меня оглядывая, — для вас представляется возможность.

— Какая возможность?

— Знаешь, зачем мы к тебе пришли? — вмешалась Ирка. — Сашка хочет побоксировать.

— У вас есть возможность себя показать, — сказал Сашка.

— А зачем мне себя показывать?

— Чтобы вы не болтали, чего не следует.

— Эй вы, потише, — сказал я. — Вам что надо?

— С вами побоксировать, — сказал он подбоченясь.

— Саша, давай! — подстегнула его Ирка.

— Не к лицу мне с вами боксировать, — сказал я, — но если вы так этой идеей заражены, если вам себя не жалко…

— Мне вас жалко, — сказал он.

Тренькнула клавиша.

— Давай, давай, Саша, — сказала Ирка.

— Ну, давайте, — сказал я, — хотя это может плохо для вас кончиться.

— А мне думается, плохо может кончиться для вас! — ухмыльнулся он.

— Не очень-то я желаю сегодня без толку боксировать, но сейчас мне представляется действительно возможность, — сказал я зло.

Он нервно подмигнул Ирке, а она тренькнула клавишей.

— Воспользуйся, воспользуйся, — сказала Ирка, — как вы друг друга боитесь — забавно на вас смотреть! Каждый думает, что он сильнее, а на самом деле… Саша, давай!

— Я никого не боюсь! — сказал Саша смело.

Я вынес перчатки, предоставил им право выбирать. Ситуация забавная, наподобие дуэли.

— Перчатки одинаковые, — сказал я, — только эти поновей. Возьмите себе новые, для меня не имеет значения.

— Конский волос? — спросил он, со знанием дела ощупывая перчатки.

— Именно конский, — сказал я.

— Мы возьмем старенькие, — глубокомысленно сообщил он.

— Там тоже конский волос, — подначил я.

— Ничего, ничего… — сейчас он мне отомстит за мои слова, поставит меня на место. Сосредоточенность, смотрите, у него какая!

Он сорвал рубашку, я увидел его мускулатуру, все тело в буграх и дольках, идеально себя накачал, классическая мускулатура, идеально сложен, хотя и роста небольшого, стальной паренек!

Он заметил внимание к его мускулам, надулся как пузырь, грудь выпятил, протягивает Ирке руки, чтобы она ему перчатки натянула.

Зашнуровала ему перчатки, потом мне.

Сейчас я ударю по клавише, — сказала она, — и вы начнете.

— По какой? — спросил я, подтрунивая.

— Что по какой? — растерялась Ирка.

— По клавише какой?

— Ах, по любой, — засмеялась она. — Приготовиться!

— Тогда ладно.

Она тренькнула, и в тот же момент он кинулся на меня вперед головой, вернее, побежал сломя голову, этакая литая махина, сгусток мышц, таран, нахальный паренек.

Я отскочил быстро в сторону, и он чуть не врезался в стену — элементарный приемчик в таких случаях. Вот кто бык, покажи ему красное! Я сразу понял, что не может ни черта.

Ирка захихикала.

Удивленный и обозленный, он повернулся и точно так же вторично на меня побежал. Я от него большего ожидал с его мускулатурой, хотя бы что он будет осторожней, а он бросался геройски, но бестолково, обреченно.

Я махнул два раза в голову левой, правой и оглушил его. Он «поплыл», пошел по комнате, натыкаясь на стены, на что попало, как в непроглядном тумане, повторяя, как в бреду: «Я не хочу… Я не хочу… Я не хочу…» Искал бессознательно дверь и не мог ее найти, хотел выйти, пытаясь при этом сорвать свои перчатки.

Подскочила к нему Ирка («Что с тобой? Что с тобой?»).

— Пройдет, — сказал я виновато, — сейчас все пройдет, это ненадолго…

— Как мне теперь о тебе думать? — сказала Ирка загадочно.

— Подумай о нем, — сказал я.

— Неужели тебе не нравится, когда думают о тебе?

— А мне все равно, — сказал я неправду.

— Вот как!

Она, приплясывая, подбежала к роялю и весело тренькнула по клавише.

— Пошли домой, — сказал гимнаст, окончательно пришедший в себя.

У дверей Ирка положила мне руки на плечи и, глядя в глаза, сказала:

— До свидания…

5

Зал полон. Висят на решетках окон, сидят на подоконниках, теснятся у дверей. Юношеские соревнования «Открытый ринг» вот-вот начнутся. Рвусь в бой. Здесь я встречусь с равным противником. Настроение боевое.

Кто он?

— Нету у тебя противника, — сообщает И-И.

Вот новость! Вылетел по жеребьевке, оказался без партнера. Трое в моем весе, третий лишний…

— Одевайся, раз так вышло.

— Не буду одеваться!

— Ну, ходи без штанов.

Стою в трусах с забинтованными кулаками, намерен надеть перчатки, а драться не с кем. До чего обидно!

— Почему именно я лишний, можете объяснить?

— Не ты один.

— Кто еще?

— Средневес.

— Где он?

Кинулся его искать, единственная надежда. Сидит, грустит так же, как и я, без противника. Умоляю слезно:

— Давай, друг, поработаем, хоть я и полусредневес. Упросим судей, главного судью упросим, чем мы не противники?

Хочется мне подраться, и ему хочется, войдите в наше положение, товарищи судьи!

— Нет вам партнеров, вам же объяснили!

— А разве мы не партнеры?

— Какие же вы партнеры?

— Разве мы не пара?

— Какая же вы пара?

— Но мы согласны.

— Оставьте, ребята, нечего голову морочить!

Напрасный разговор. Никто нас понять не хочет.

Никто в наше положение войти не хочет. Никто нам посочувствовать не хочет. Непонятые мы и отвергнутые. Выходят на ринг пары, а мы не пара. Не дают судьи нам подраться!

Прищурившись, смотрит на меня Азимов.

— Найдем, найдем тебе партнера, раз ты так стремишься, только не сейчас.

Молча оделись, вышли на улицу со средневесом, одинокие, с одинаковой сегодняшней судьбой, неполноценная пара, вовсе не пара, а недоразумение…

Дошли до угла, пожали друг другу руки и разошлись.

6

— Может, мне пока не ехать с разрядниками на соревнования? — спросил я у И-И. — Не так давно меня избили, как бы не повторилось.

— Когда это было, сто лет назад!

— Может, обождать?

— А ждать чего?

— Ну, потренироваться, подготовиться как следует, наверняка.

— Вот и потренируешься. В Кировабаде знаешь какие парни? Воздух там чистый, дышат ребята, как моторы, на винограде выращенные молодцы. Буйволиная закваска, только техники маловато. Имей в виду: если двинут, пропустишь удар — улетишь на небо, на облака к Христу, и останешься там отдыхать.

Смеется.

— Это мы еще посмотрим.

— Ого! Мне уже нравится! Этого я и ждал! Верно. Нечего бояться. Ты же не мешок, набитый опилками, а человек, не могут тебя безнаказанно бить, ни в коем случае. Защищайся и сам нападай — и порядок.

— Легко сказать!

— Пойми, нету у меня разрядников в твоем весе, ну, нету! Неполная команда, потеря очков. Поработаешь, раз-раз — и порядочек, а может, и заденешь удачно — совсем хорошо. Со средневесом, помнишь, рвался, а теперь назад?

По всему, он не очень-то мне верил, но другого выхода у него не было.

— Там меня подвели, теперь тут…

— Я подвел?

— А то кто? С разрядником я проиграл жестоко на ваших глазах, и опять… Я не трушу, но не хочется мне проигрывать, идти по стопам Дубровского, а начало похоже. Мало шансов победить.

— А закалка, опыт?

— Весь дух из тебя вышибут, какая уж тут закалка!

— Настоящий боксер должен отдавать удары, а не получать. Не боец, у которого вся морда кривая.

— Вы же виноваты.

— Не те мне попадаются, не те!

— А мне не те противники. Не думаете ли вы, что я могу выйти с чемпионом мира?

— Глупо, брось, не дури, пойми реальную обстановку…

— Которая не очень-то реальная для меня.

По-честному, ехать в общем-то я собрался, для себя решил, но поговорить хотелось, а он нервничал. Еще бы! Команда разваливается, отсутствует средневес, а кировабадцы состав выставили полностью. Давай, Володя, или нам труба.

— Рокки Марчиано, — начал он мне в ухо, — никого на свете не боялся, никого на свете! Его руки прозвали пропеллерами. О нем говорили: «Подставить себя под его удары все равно что сунуть голову под вращающиеся пропеллеры самолета!»

— При чем здесь Марчиано?

— Подставить под твою правую… Ты понял меня?

— Чего подставить? — делал я вид, будто не понимаю.

— Голову! Чего же еще?

— Кто же мне ее, интересно, подставит, скажите на милость?

Он меня уговаривал изо всех сил, а я кривлялся.

— Нет, я не могу, я не могу, — заволновался он, — меня с ума сведут, не те мне попадаются!

— Кто вам сказал, что я не еду? — сказал я.

— А ты не говорил?

— Ничего подобного.

— Правда?! — Он кинулся меня обнимать. — А столько беспокойства, столько опасений!

— У меня никаких опасений, — сказал я, — только вперед! — Хотя опасения были. Слишком уж он меня вперед толкал. Как я ни любил это слово, но осторожность в последнее время появилась.

— Те мне попадаются! — заорал он. — Что надо!

— Вас не поймешь, — сказал я, — те или не те?

Он не слушал меня.

— …Полную команду выставим, боевой состав, «Спартак» родной, бакинский, славные ребята, талантливая молодежь…

«Талантливая молодежь» собралась на вокзале. Полная команда, благодаря мне. Впервые в жизни еду на республиканское первенство «Спартака». Впервые еду один, не считая военного времени, когда я сбегал на фронт и меня возвращали. Ответственные для меня соревнования, не хочется проигрывать, буду стараться. Все, что накопил, — выложу. Впервые легально оставил школу, законно пропускаю занятия, предъявив бланк с эмблемой физкультурного ордена Ленина общества «Спартак». Впервые сказал мне директор: «Милости просим, желаю удачи, забей голов побольше». Он спутал бокс с футболом. «Забью, — сказал я, — так и быть». Укатываю впервые, довольный и гордый доверием, — не пустая личность на этом свете, талантливая молодежь.

Гудки и свистки паровозов.

Столпились вокруг И-И.

— Все собрались?

Пересчитали — все.

— Айда в вагон!

7

Побродили по городу Кировабаду. Серьезные спортсмены. Иду вразвалочку, член сборной «Спартака». Едим мороженое, шутим и хохочем, задеваем девчонок.

Вернулись быстро, чтобы не устать. Горит тусклым, слабым красным светом лампочка в нашей комнатке. Обои старые, облезлые. Кровати железные, ржавые, «железная» обстановка.

— Шахматистов, — говорит Дубровский, — не поселят в таком подвале.

— Будто ты видел, куда шахматистов поселяют.

— Мой брат шахматист, он останавливается в отелях.

— А это что, по-твоему?

— Одно название.

— К шахматистам уважения больше, народ интеллигентный, культурные запросы, они головой работают, а не руками.

— Это ты руками машешь, а я головой работаю, — отвечает Дубровский.

— То-то у тебя голова всегда на полу оказывается. Помолчал бы.

Ребята хохочут. Бедный Дубровский, достается ему всюду.

— Прекратите! — говорит капитан команды, тяжеловес, толстяк Фазанов. — Спать охота.

Никому спать неохота, кроме него. Подтрунивают над Дубровским, но не зло. Что значит — все время проигрывать. Невольно думаю о себе. Если я проиграю, надо мной так же будут шутить, второй бой подряд, а там третий… Не хочется думать о плохом конце.

Пролетает мимо меня подушка. В обратную сторону летят две. Встает с кровати обозленный Фазанов.

— Отдохните перед боем! — орет он. — Как детский сад! Взрослые люди! Наш самый молодой ведет себя спокойно (обо мне), и вы ведите себя спокойно!

Куда там! Подушка летит ему прямо в лицо. Он не успел увернуться. Летят и летят подушки.

— Кто бросил? — орет он. — Кто бросил?

Бесполезно орать, все бросают. Кроме меня. Новичок, неудобно. Лежу, наблюдаю за подушечной катавасией. Чем все-таки кончится? Засмотрелся, получил по затылку, довольно твердые подушки.

Фазанов кидается на кого-то, на него кидаются все. Смешная картина. Хохот. На толстяке капитане повисла вся команда.

Постепенно отцепляются. Капитан ворчит. Потные, возбужденные.

— Посмотрю, как завтра вы все проиграете! — орет Фазанов.

Летит последняя подушка… Укладываются в кровати.

— Послушай, — обращается ко мне средневес Шароев, — давай разомнемся, ну их всех, возьмем перчатки и разомнемся для формы.

— Где же мы тут разомнемся?

— Да хватит места, кровать подвинем и разомнемся.

Какого лешего сдалось ему разминаться перед сном, не пойму. Пристал как банный лист, даже перед ребятами неловко, будто я боюсь. И ребята ему:

— Да брось ты, Алеша, дурака валять, какие тут разминки.

— А чего, — отвечает, — разомнемся перед сном, чего плохого. Завтра бой, сегодня разомнемся.

Чудит и чудит.

— Вставай, — твердит, — разомнемся — и никаких.

— Не буду я разминаться, — ему отвечаю, — нет у меня желания.

А он свое.

Ребята меня просить стали: да разомнись ты с ним, чтоб отстал, бога ради, спать не даст.

— Пусть, — говорю, — с капитаном разминается, если на то пошло.

— Тебя просят, а не меня, — ворчит капитан, — нашли время, черти полосатые, завтра я о вас доложу.

— Я не собираюсь разминаться, понимаете вы это или нет? При чем здесь я?

— Брось, Шароев, — говорит капитан, — не нуди.

— А ты мне не указывай, — огрызается Шароев.

— Да разомнись ты с ним, — говорит капитан, — две минутки.

— Хотя бы одну минуточку, — попросил Шароев.

Я нехотя встал, мы надели перчатки, кровать не стали двигать. Он пошел на меня и двинул мне в нос. Мы вошли в ближний бой, я провел отработанную серию с акцентом на правый хук. Я попал ему точно. Он подскочил от удара и стукнулся затылком о кровать. Повалился на пол замертво, думали, он притворяется. Вскочили, подняли его, посадили на койку. Он мотал головой и ничего не соображал.

— Неужели ты его так ударил? — спросил Фазанов.

— Выходит.

— Вот тебе и размялись, — сказал Дубровский. — Как хорошо, что я с ним не разминался.

— Дурачье, — сказал Фазанов, — зачем было разминаться — не понимаю. Не команда, а шаечка. Гунны.

Приходил в себя Алеша Шароев.

— Что было? — спросил он первым делом.

— Была разминка, — сказал Дубровский, радуясь, что может отомстить за шуточки.

— Нет, правда, где я нахожусь?

Мы думали, он шутит. Но он не шутил.

— Кто? Кто? Кто меня ударил?

— Ну, он, он, — показывают на меня ребята и хохочут.

Шароев мотает головой.

— Я с ним не дрался.

— Да ты вспомни, вспомни!

Мотает головой.

— Не помню.

— Надели вы перчатки и вышли вот сюда, вот с ним поразмяться, помнишь? — Хохот.

— Нет, правда, что произошло?

— Ложитесь, — сказал Фазанов, — ничего не произошло, надоело.

— А я хочу знать, что произошло… — продолжал мотать головой и настаивать Шароев.

Мне все-таки кажется, он чуточку притворялся, а впрочем, может быть, и нет. Он никак не ожидал, что я его сразу встречу серией, да еще отлично поставленной. Внезапность и вышибла у него из головы все предшествующее удару. Слишком уж серьезно воспринял я его разминку, да так уж вышло.

Посмеялись. Успокоились. Перешли на рассказы.

— Прихожу на взвешивание, — рассказывает Ахмедов, — делаю прикидку, сто граммов лишнего веса, как быть? От всего освободился, живот пустой, а сто граммов все равно лишние. Плеваться решил. Плююсь, плююсь — пятьдесят граммов осталось, плевать не могу больше, как быть? Один друг говорит: постриги волосы, слушай, — курчавый не будешь, пятьдесят граммов не будет. Спасибо, друг! Стригусь, взвешиваюсь, точка в точку выходит, другу спасибо. На ринг выхожу, главный судья кричит: «Постойте, постойте, боксера, которого сейчас объявляли, я знаю, а на ринге не он». Я — не я. Говорю — я, говорят — не я. А кто я?

— Хватит якать, — говорит Фазанов.

— Досказывай, досказывай! — кричат.

— Досказывать? Могу не досказывать. Ладно, досказываю. Кто — я?

— Это ты уже рассказывал.

— Ладно. Как — не я? Тогда где я? Говорят — не я… Вот так!

— Ну дальше, дальше.

— Дальше принесли мое дело с фотокарточкой, смотрят, говорят: не я. А где я?

— А дальше?

— Я говорю: там я. Карточка моя. Они говорят: не я. Как так?

— Дальше что, в конце концов!

— Дальше сейчас. Советую: закройте рукой лоб, тогда увидите, что это я.

— Увидели?

— Увидели.

— Все?

— Все.

— Дальше ничего не произошло?

— Ничего.

— Давайте спать, — говорит Фазанов.

8

Ринг установлен в парке на летней эстраде, сюда, за кулисы, доносятся свист и крики. Кировабадцы реагируют активно. Стараюсь скинуть волнение, но плохо удается. Раскрываю свой чемодан, машинально рассматриваю внутреннюю сторону крышки, обклеенную знаменитыми боксерами: улыбающийся Джо Луис, Щербаков, нокаутирующий противника, Огуренков в бою… Нервничаю я, нервничаю. Захлопываю крышку. Скорей бы на ринг, тягучее ожидание. Невольно поглядываю на своего противника, крепко сколоченного, широкоплечего. Мне его показали сегодня днем во время установки ринга. Сейчас, в трусах, без майки, он выглядит куда внушительнее. Шепчется с чернявеньким парнишкой, косятся на меня. О чем шепчутся? Зачем косятся? Вспоминается: «выращенные на винограде молодцы, буйволиная закваска».

Незнакомый чернявенький направляется ко мне.

— С ним работаешь? — спрашивает он, кивая на моего противника.

— А что?

Чернявенький хватается за голову, делает испуганное лицо.

— А в чем дело?

Чернявенький качает головой, ай-ай-ай, ему меня жалко, попаду я в переделку, противник мой ужасен.

— Чем ужасен? — выдаю свою волнение.

Пугает меня чернявенький, запугивает. Дешевенький прием, а неприятно. Спокойно, не поддавайся артистам. Послал его подальше, таскаются тут всякие, кто его сюда пустил! Но настроение он мне все-таки подпортил, хотя и до этого оно было не на высоте. Проклятое воображение подводит.

Чернявенький вертится рядом, не отстает. Причмокивает языком, паясничает, пугало огородное. Наподдать бы ему взад, чтобы не кривлялся. Гримасничаю в ответ. Показываю, как уложу его приятеля. Подкатывает злость. Надоело идиотское запугивание со всех сторон. Непонятно, почему И-И так старался: «улетишь на небо, на облака к Христу, и останешься там отдыхать». Злость расползается во мне, наполняет меня всего. Кто улетит на небо? Я улечу? На небо? Я улечу?! Кажется, меня вызывают? Очень хорошо, меня вызывают, сами вы улетите на небо! Разозлили человека до предела, этого вы добивались? Сучу нервно ногами, подпрыгиваю, разогреваюсь, не могу ждать. Вбегает разгоряченный Ахмедов, на ходу разматывает бинты, они путаются у него под ногами.

— Выиграл! — орет он. — Выиграл!

— Следующие! — кричат в дверях.

Счастливый Ахмед, весь сияет.

— Подбери бинты, запутаешься ногами, поздравляю, молодец! — хлопаю его перчаткой по спине, спешу к выходу, очередь моя.

Я перелез через канат в свой угол, Азимов уже поджидал меня там. Рядом с ним Дубровский, он сегодня проиграл свой семнадцатый бой. И все-таки И-И к нему привязан, вот даже сейчас — помощник секунданта. Над глазом пластырь, разбили ему сегодня бровь головой, бой прекратили, победу присудили его противнику. Вид у Дубровского деловитый, немного суетливый, весь ушел в секундантство, живет он боксом, дышит рингом…

Странно, шпарит над самой головой динамик:

Приезжайте, девушки,

Приезжайте, девушки,

К нам на Дальний Восток!..

Прыгает на ринг мой противник.

Наяривает радио:

Приезжайте, девушки…

Так гонга не услышишь, бокс с музыкой, музыкальная история, уберите музыку!

И-И рассвирепел:

— Уберите музыку!

Побежали, выключили, а зачем включали? Подумали, что перерыв. Ах, перепутали, понятно. Опять что-то напутали, перепутали, на нервы мне действует ожидание, понимаете вы или нет? Перегорел весь, переволновался, сейчас кинусь сразу вперед, ничего не знаю, не помню, чему меня учили. Все ушло куда-то в сторону, жду гонга, провалились моральная подготовка, настойчивые советы (ноги уже), полезу я как бык!

Выхожу на середину, пожимаем руки, расходимся но углам.

Гонг!

Я поворачиваюсь и осатанело бросаюсь на него — впрочем, точно так же, как и он на меня. Мы встречаемся на середине, и начинается рубка, дикий бокс, удар за ударом, бестолковщина, я уже не в силах перестроиться, злость толкает меня вперед и вперед, но смять его не удается. «Буйволиная закваска» прет как танк, хотя при разумной тактике, умело соображая, с хитростью… Но я не в состоянии перестроиться! Убеждаюсь, что работать с ним вообще трудно, «неудобно», он не техничен, но силен и прет, наваливается, захлестывает ударами за голову, попадает по затылку, — приноровись к нему попробуй!

И сам-то я не лучше начал, а теперь поймай его, он не дает сосредоточиться, делают ему замечание, а он свое. Бьет открытой перчаткой, опасно низко ныряет, а на предупреждения он плевал, если он иначе не может. Никакого желания у меня вначале не было идти на бессмысленный обмен ударами, а он только к этому и стремился, больше он ничего, по-моему, не умел. А я туда же, попался на удочку! Злость моя показала свое. Несколько сильнейших косых размашистых, от которых можно было всегда уйти, я пропустил в голову в запальчивости. Недостойная драка, сумбур, Азимов то-то мне кричит, куда там, буду я его слушать, захлестнула меня атака. Примитивнейший поединок, два кретина, кто больше кого изуродует. Нога к ноге, он мне, а я ему. Передвигаться, передвигаться, ага! Заставлять его пролетать, промахиваться, верное дело, а я снова полез. Налетел на прямой, даже голова кверху подпрыгнула. Вошел в ближний бой, он наваливается, толкается, захватывает, тычет в лицо головой, не провести мне чистого удара, очень неудобно. Отрывась от его обхватов, отскакиваю, бью апперкот в подбородок, но мимо. Трудно его подловить, очень трудно, он все время в самых невероятных положениях, сбивает дистанцию, не знаешь, что он через секунду выкинет. Мое лицо в крови, да и его тоже, везет мне на травмы! Если он мне бровь разбил, ему победу засчитают, крепыш, дыхание у него и вправду как мотор, заметно. Нападать, напирать! И он в свою очередь нападает, напирает, наваливается, атаки с двух сторон, бойцы-молодцы, на износ, шпарьте, шпарьте дальше. Удары он переносил поразительно, в этой рубке я наверняка всадил в него несколько крюков справа, правда, может быть, недостаточно точных… Они на него никакого впечатления не произвели, не ослабили его темпа, не поколебали. До самого конца раунда он лез на меня в своей грубой «грязной» манере, без всяких правил, вышибая меня из колеи. А злился я все больше. И тут же поплатился. Его размашистый косой отбросил меня к канатам возле моего угла, и он кинулся меня добивать. Ударил гонг, судья оттолкнул его, в башке у меня так шумело, что я направился не в свой угол, но, дойдя до середины, понял ошибку и повернул обратно. Чувствую себя слабым, голова кружится. Сажусь на подставленный табурет. Парк — свистящий и бурлящий, качаются кипарисы… Орут — наподобие обвала.

— Голова как яблоко на тарелочке! — твердит мне в ухо И-И, а Дубровский старательно машет полотенцем, свежий воздух, хорошо. Струя нашатырного спирта в нос, сразу легче.

— Мне трудно с ним работать, — говорю, — никак…

Я вижу своего противника, он даже не сел на табурет. Стоит ко мне спиной, переминается с ноги на ногу. С дыханием у него, как видно, сверхнормалыю, не устает ни черта, раз не садится. Кировабадские секунданты вообще не выставляют табуреток, все боксеры отдыхали на ногах, и ни один из них не выдохся, казалось, могли продолжать бы еще сколько угодно.

— Мне трудно с ним работать, — повторил я почти с отчаянием, — его следовало бы дисквалифицировать, он попал мне вниз…

— Молчи, молчи, без разговоров… Всех их надо тогда дисквалифицировать… Никто не подготовлен… Левым свингом, ты понял меня? Левым свингом встречай…

Я кивнул.

…Я ударил его левым свингом, и удар прошел. Но мало на него подействовал. Я повторил удар и опять попал, и он слегка зажмурился. Он кинулся в атаку, и я снова встретил его левым свингом, и на этот раз он остановился и качнулся. Я бросился на него, но он тут же на меня навалился, раза два ударил меня по затылку. Судья растащил нас. Как ни странно, я опять, в четвертый раз, провел левый свинг и почти одновременно апперкот в корпус, два удара, которые я так старательно разучивал. Удар в корпус, не дошел до цели. Два боковых слева-справа пошатнули меня. Мысленно я зарекся повторять заученный приемчик.

Провел еще несколько одиночных ударов левым свингом в голову, после чего он изволил подставить перчатку. Можно судить, насколько он недогадливый, несообразительный, но я ничего не мог с ним сделать. Провести заученные четкие серии с завершающим ударом мне не удавалось. Может быть, я недостаточно их разучил, недостаточно отработал. Наверное, я выглядел не лучше его. Он лез так же вперед, нырял низко и опасно, и как я ни старался подловить его снизу во время нырка — безрезультатно. Ничего себе противники мне попадаются. Не те мне противники попадаются, не те! Среди юношей мне пары не нашлось, а здесь — милости просим! Объявили его года, так даже кировабадские зрители загалдели, посочувствовали бакинцу. Двадцать лет, а мне объявили семнадцать, годик мне прибавили. Бил он сильно, но удивительно неточно. Попасть случайно под его размашистый длинный косой мне бы не хотелось. Не устал он ни капельки. Усталости я тоже не чувствовал, но нервное напряжение, пропущенные удары, особенно в первом раунде, сказывались. И самое печальное — сам я бил неточно. Гонг застал нас в обоюдной атаке, мы не сразу его услышали, настолько увлеклись. Такие схватки неискушенному зрителю доставляют удовольствие, ударов много, морды кровавые, давай бей еще! Зрелище неприятное. Нелепо получать удары и не пытаться от них уходить, не уметь защищаться. Тупая драка, нет искусства, нет красоты, умения и мастерства, технического поединка, где бойцы словно играют. Рожу мы набили друг другу, как говорится, достаточно. Дальше некуда. А бокс шел плохой.

Перед третьим раундом я не слышал своих секундантов, несмотря на то что левый свинг, по их советам, у меня несколько раз проходил. Меня опять охватила дикая злость, мне надоело проигрывать, и я решил выиграть во что бы то ни стало, как и вначале, лезть напролом. Злость мешала мне думать, мешала соображать. Я кинулся со своего места и застал противника в его углу, где он незамедлительно бросился на меня так же глупо. Я почувствовал, что устал. Выдержать такой бешеный темп трудно. Я не хотел, чтобы повторился первый бой, где я оказался беспомощным от усталости и противник мог делать со мной что хотел. Я решил сбавить темп. Противник этого делать не собирался. Я попробовал уходить, отвечая одиночными ударами, заставлял его промахиваться, проваливаться. Мой левый свинг его раздражал. Я понял безрассудность своих стихийных атак в двух раундах и пожалел, что не повел себя так раньше. Я обрабатывал его сейчас свободно, хотя и отступал. Не подпускать его к себе не представляло особой трудности с его несообразительностью, оголтелостью. Теперь я наблюдал за ним и понимал его. Я видел его замахи и легко уклонялся. Вовремя реагировал на его броски, и он проскакивал мимо. Никчемно мое «вперед!» в сочетании со злостью в подобной ситуации! В один из моментов я отчетливо увидел, вернее, почувствовал, как сейчас легко броситься с апперкотом в корпус, повторить свой прием. Я был уверен: он не среагирует в ответ. Левый свинг и правый апперкот. С подскоком апперкот на глазах у всех казался мне возможным в этот миг. Я понял в ту секунду, что удар пройдет. Раз-два! Он крякнул и согнулся пополам. Я отработал это «раз-два!», как на снаряде, безнаказанно, он не среагировал никак. Я встал в угол, и судья начал счет. На счете «восемь» он поднялся, но вперед уже больше не пошел. Удар деморализовал его. Он его еще ощущал. Я ударил его левым свингом, заставляя поднять руку от корпуса, и с тем же подскоком повторил апперкот. Отлично! На глазах у Азимова, Дубровского! Он доплелся до каната, сделал два шага и повис на нем.

Когда подняли мою руку победителя, я подумал: так и должно было быть, не проигрывать же мне всю жизнь.

Включили опять динамик. Понеслась песня о девушках, уезжающих на Дальний Восток. Прекрасная песня! Объявили перерыв.

Азимов обнял меня, поцеловал и в то же время возбужденно твердил без умолку:

— Ну, так нельзя, нельзя так…

— Чего нельзя?

— Так безобразно лезть нельзя…

— Не мог я с ним…

— Глупый противник, а ты еще глупей.

— Не оскорблять, я выиграл! — сказал я гордо.

— Кто же тебя оскорбляет, милый ты мой…

— Нечего было меня пугать!

— Кто пугал тебя? Дубровский, ты его пугал?

И-И не скрывал радости, а мне хотелось сейчас побыть одному.

В раздевалке возле Алешки Шароева вертелся чернявенький. Да что он, наемный, что ли?

— Брысь отсюда!

Он попятился.

— Гони его, Шароев.

— Да я на него и внимания не обращаю, — сказал Шароев. — Он даже мне нож показал. Неохота связываться.

Я схватил чернявенького за шиворот и вытолкнул за дверь. Он огрызался. Иди, иди отсюда, тут тебе не Соединенные Штаты!

Все вышли в парк на воздух. Шароев отправился за чернявеньким.

Я добился своего, добился! Выиграл! Блестяще выиграл. Я был счастлив. Рад, что никто сейчас не мешал. Я был один. Со своей победой. Доносились сюда звуки радио.

Просунулась голова чернявенького и сейчас же скрылась. Настырный тип, искал Шароева. Болеет за своих активно, даже слишком.

Вошли Азимов с Дубровским, едят мороженое, предлагают мне. Возвращаются ребята. Похлопывают меня, улыбаются, мигают, рассматривают, будто впервые видят. Еще бы, чистая победа! Чистая!

9

На другой день прочел о себе в газете черным но белому: талантливый парнишка. Перечитываю несколько раз, — в газете написано, в газете! Кто теперь скажет, что я не талантливый парнишка, я им газету покажу! Никогда в жизни обо мне в газетах не писали! Расхваливают Пашку Никонова, Гасанова, Шароева.

Свертываю газету, аккуратно кладу в карман. Не купить ли еще? Одной мало. Факт, мало. Отправляюсь к ларьку.

У киоска очередь. Стоят люди за газетами, а в газете про меня. Кто последний? Знакомое женское лицо. Ах, вспомнил! А рядом с ней Картошин!

— Здравствуйте, не узнаете?

— Ах, — Катя Картошина протянула мне руку, — как вы сюда попали? Паша, ты его не узнаешь?

Подаю руку Картошину. Как же, как же, он помнит, жуткий вечерок, моего дядю он часто вспоминает.

— Какими судьбами вы у нас?

Вместо ответа я вынул из кармана газету, представился случай похвалиться.

— Здесь про вас? — удивилась Катя. — Скажите на милость, вот не подумала бы! Смотри-ка, Паша, смотри-ка…

Подходила очередь. Я взял пять газет и тут же сказал:

— Одну могу вам подарить на память.

— Очень приятно, — сказал Картошин, — так, значит, вы боксер? Добровольное спортивное общество?

— Добровольное, — сказал я.

— Левой, правой, левой — ать! — Он неуклюже замахал кулачками. — Не уважаю, не признаю.

— Да я просто на соревнования, — сказал я виновато, хотя виноватым себя не чувствовал.

— Как Виконт? — спросила Катя.

— Гнус он! — сказал я. — Гад!

Они как по команде посмотрели на меня.

— Ведь он ваш дядя!

— Никакой он мне не дядя!

— А кто же он?

— Жулик!

Они переглянулись.

— Он всегда был нечистоплотен, ваш дядя…

— Никакой он мне не дядя. Нагородил я тогда с бухты-барахты, а зачем — и сам не пойму. Взял да и нагородил. А сейчас вот перед вами стыдно. Гад он. Больше он никто.

— Чем же он вас обидел?

— Не дядя он мне, не родственник, понимаете, а просто я у него работал, частная лавочка, неохота объяснять…

— Вы уж объясните, раз начали, — сказала Катя.

— Никто у него не заседает, никого он не принимает, про министров вам наврал, про все…

— Паша, ты смотри, а мы с тобой как были дураками, так и останемся. Дурачит нас любой, а мы туда же, рты раскрыли, мальчишка нас обвел вокруг пальца…

— Зачем же вы нас дезинформировали? — спросил Картошин строго.

— А я и сам не знаю, захотелось поболтать.

Вышли к реке Гянджинке. Постояли. Широкое русло почти высохло. Спустились вниз, пошли по руслу. Под ногами чиркали камни. Проносились ласточки.

— Когда-нибудь речка разливается по всему руслу или всегда так мало течет? — спросил я.

— Особенно она не разливается, — сказал Картошин, — хотя воды бывает больше.

— Ну, а насколько больше?

— Немного больше, немного меньше, но в принципе на все русло ее никогда не хватает.

— А почему?

— Ах, откуда мы знаем! — сказала Катя.

— А я думал, вы знаете.

— Послушайте, почему мы должны знать, как вы думаете? — сказала Катя немного раздраженно.

— Потому что вы здесь живете.

— Живем, а дальше что?

— Вы же видите речку.

— Вы опять, наверное, дурака валяете, или как вас понять?

— Нисколько, просто мне интересно знать: разливается речка по всему руслу когда-нибудь или нет.

— А зачем вам это?

— Интересно.

— Вы меня извините, но, может быть, это бокс на вас так дурашливо действует? Вы задаете никчемные вопросы, но в то же время дураком вас не назовешь.

— Что же странного в моем вопросе? Если я хочу знать про речку, значит, в этом что-то странное? Предположим, вы не знаете, разливается она или нет, то так и скажите, что не знаете. Широченное русло, а речушка малюсенькая…

— Ах, отстаньте! — Катя поправила волосы, и взгляд ее устремился вдаль. — Вы лучше расскажите о вашем лжедяде, чем приставать к нам с речкой.

На какой-то момент они вдруг опять показались мне теми же, заслуживающими подначки, но у них были открытые лица и любопытство открытое, хотелось им ясности — только и всего.

— Я вам уже сказал, что он гнус. Не отдал мне долг. Сбежал, как трусливая собака, и никакой он мне не дядя.

— Он был вам должен?

— Представьте, был мне должен. — Мне не хотелось объяснять.

— Он у вас занял?

— Занял.

— А откуда у вас деньги, простите?

Я развернул газету со статьей о боксе.

— А откуда у меня удар, вы не спросили?

— Боксом вы заработать не могли. В ваши годы вы нигде не могли заработать много денег.

— Нигде не могли, — сказал молчавший до сих пор Картошин.

— У него я их и заработал, — сказал я нехотя. — Если бы я его встретил, я двинул бы ему в солнечное сплетение, чтоб он знал, как обманывать и не платить за работу, но он сбежал.

— Что за работа? — спросил Картошин.

— Делали одну продукцию, — сказал я. — Я вам объяснял: частная лавочка.

— Не нужно работать в частных лавочках, — сказал Картошин, — и поделом вам. Молодой здоровый человек, в добровольном спортивном обществе, и пробавляется частной лавочкой, куда годится! Вы подумали?

— Я хотел заработать деньги, что плохого?

— Ну, вы их заработали?

— Заработал.

— Где они?

— Как где?

— Ну, где ваши заработанные в лавочке деньги? Где?

— Я же вам объясняю: он сбежал.

— Значит, вы их не получили?

— Ясно, не получил.

— Значит, ничего не заработали?

— Выходит, нет.

— А знаете, почему? Закономерно! Изготовляя продукцию в частной лавочке в нашем обществе, вы неминуемо заработали на орехи! — Он засмеялся.

— Не надоело вам читать мне нравоучения? — сказал я. — Вам-то что?

— Вот то-то и оно, — сказал он. — Хотят полегче, противно, Катюша.

— Отстань, Паша, — сказала Катя.

— Куда же он сбежал? — спросил Картошин.

— Сбежал из дому. Смылся.

— А жена? — спросила Катя.

— У родственничков его торчит, как он выражается.

— Похоже на него, — сказал Картошин. — Он всегда вовремя смывался. Всячески жульничал, изворачивался как мог. Пускался на различные аферы, насколько я его знаю. Помнишь, Катя, он продал стулья нашего факультета?

— Да, это был трюк!

— Продал стулья факультета? — удивился я.

— В один прекрасный вечерок, после занятий, подъезжает машина, все стулья спокойненько перетаскивают в грузовик и увозят в неизвестном направлении. Являются студенты на другой день — ни одного стула, никому и в голову не пришло, что его работа. По подложной бумаге выдали стулья, без всякой задержки. Удивлению не было конца.

— А потом, потом?

— Теперь вы нас будете допытывать?

— А как потом узнали?

— Длинная история. Сам толком не в курсе. За эту махинацию его исключили. Непонятным образом увернулся от суда, кажется, родственники жены имели связи, в этом роде. Легко отделался. Как я понимаю, и сейчас не собирается расставаться с махинацией, из вашего разговора.

— Меня он надул очень ловко, — сказал я.

— Вы думаете, он только вас надул? После отъезда присылает письмо, расписывает свое тяжелое положение, просит одолжить денег. У самих скоро прибавление семейства, забот по горло, но посылаем из скромных сбережений, и ни слуху ни духу…

— Да разве ему можно посылать!

— Не без вашей помощи, так расписали, огорошили людей, мы за него порадовались…

— Васю надул, — сказал я, — супермена…

— Ах, тех… Ну, при случае они его надуют, о них вы не беспокойтесь.

— Нет, они не такие. Честно у него работали, так же как и я. И ничего не получили. Они просто не могут себя найти. Очень трудно найти себя. Они не жулики, хотя и пьют. Скорей всего, они не своим делом занимаются, но они не воры. Они никогда ничего не украли, никого не обманули. Разве выйдет из Васи поэт, а из супермена художник? А они верят. Не могут они себя найти…

— Откуда у вас такая мудрость? — сказала Катя. — Можно подумать, вы старик.

— Я не старик, но я вчера выиграл. Вы видели газету? Я знаю, что мне дальше делать, ясно вижу свой путь, понимаю, чем мне заняться. Я нашел себя, а они не нашли.

— Ну, разве вы себя нашли? — улыбнулась Катя. — Не велика находка…

— Ха! — возмутился я. — Мне даже неохота отвечать!

Мне казалось, я нашел себя окончательно и бесповоротно. Вчерашний выигрыш поддал мне сил, вскружил мне голову, уверенности во мне прибавилось, дай бог! Вперед — и никаких гвоздей!

— Вы себя не нашли, — продолжала она с мягкой улыбкой, чуть снисходительно, — не ваше это занятие, вы меня вспомните.

— В чем же я, по-вашему, должен себя найти?

— С такой фантазией, сколько вы нам тогда плели, я помню хорошо…

— Ну, это я необдуманно…

— Все равно обдуманно, — сказала она, мягко улыбаясь. — Я вас вижу.

— Вы нас в Баку ввели в заблуждение, — сказал Картошин. — Хотя мне трудно было представить перевоплощение моего однокашника, однако я поверил, а потом эти выстрелы и компания… Я не знал, что думать… Я решил, что сошел сума… но, поскольку праздник, мы решили… Век живешь, дураком помрешь, Катюша.

— Родители о вас не беспокоятся? — спросила Катя.

— В каком смысле?

— Ну, вот вы уехали, один… У вас есть родители?

— Они обо мне всегда беспокоятся. У меня очень хорошие родители — наверно, лучше родителей на свете не бывает…

Я вспомнил вдруг о них, и неожиданно к глазам подступили слезы, я напрягся, чтобы не выдать своего состояния, захотелось мне домой, показать газету…

— У всех есть родители… — вздохнула Катя. — У Виконта ведь тоже есть родители, вы их никогда не видели?

— Нет, к сожалению, я никогда не видел его родителей, — сказал я.

— И мы не видели.

— Заходите к нам вечерком, если еще задержитесь.

— Спасибо, но бои закончены, вечером отчаливаем.

— Если увидите Виконта, напомните ему.

— Передайте, чтобы он вернул нам деньги, — сказал Картошин.

— Мне бы только его увидеть.

— Вы-то его увидите.

— До сих пор не удавалось.

— Ну, всего хорошего.

Мы вышли из русла реки и уже на берегу разошлись в разные стороны.

Я ему напомню. Я ему передам привет справа апперкотом в солнечное сплетение!

10

Мысль послать в Баку телеграмму неотступно меня преследовала. Кому послать? Родителям ни к чему. А если Ирке? Разве будет она меня встречать? Вот и посмотрим, будет она меня встречать или не будет. Припрется с гимнастом. Ну и пусть. Очень даже хорошо, вдвоем встречают меня с победой, а чего плохого? Надо, надо послать телеграмму во что бы то ни стало. Не часто я бываю в других городах, послать ей телеграмму!

Как назло, на почте наши ребята болтались, не хотелось мне при них посылать. Начнется: кому да что. Не так-то сразу от них отделаешься. Я с ними вышел, а сам думаю: как бы мне улизнуть обратно на почту? Попробуй улизни! Сразу: ты куда? — и за мной. Не предполагал, что так трудно телеграмму послать. Повернулся и побежал от них со всех ног. Наверно, решили, с ума сошел, До чего дружные ребята, сил нет. Возвращаюсь в общежитие: уезжаем ранним поездом, чуть не опоздал. Билеты обменяли. С какой стати? Некогда расспрашивать. И-И сует перчатки, целую связку, держи, не забудь, отвечаешь. Пристали, зачем побежал, скорей, скорей, до отхода осталось мало. Сумасшедшая спешка, из-за телеграммы мог остаться здесь. Телеграмму послал, а сам остался, нелепица полная. Но при такой ситуации, значит, телеграмма липовая, поезд другой. Напрасно слал, выходит. Напутал все на свете, а я-то тут при чем? При чем, ни при чем, а напутал. Надо вторую телеграмму, а времени не хватает. Проверяю чемодан — запропастились трусы. «Ребята, вы не видели мои трусы? Я в них выиграл, где мои трусы, в которых я выиграл? Я с ума сойду, никто не видел?» — «Ах, отстань, бога ради, никто не видел твои трусы, не мешай, и так опаздываем, не до трусов!» — «Куда же они запропастились? Не могут же они улететь, ребята, где мои трусы! Я в них выиграл, не могут трусы испариться!» Вот они висят на окне, вчера переодевался и бросил их, а сейчас забыл. Хватаю трусы, запихиваю в чемодан, выскакиваю за командой, думаю о телеграмме. Наш капитан остался, приболел. Скорей, скорей на трамвай, на вокзал, на поезд. Неужели нельзя было заранее и спокойнее? Зачем обменивать билеты? С шахматистами никогда бы такого не произошло, верно рассуждал Дубровский.

Рассаживаемся в вагоне, толкотня обычная, будто расположиться не успеют. Надо, надо телеграмму мне послать! Есть у кого-нибудь листок и карандаш? Ни у кого нет? Неужели ни у кого нет чистого листка? Прошел по всему вагону, заняты своими чемоданами, ноль внимания. Ага! Отрываю от газеты корешок. У кого есть чем писать? Напротив меня сидит парнишка, а из кармана у него три авторучки торчат. Почему молчит? На весь вагон ору. «А я и не слышал, что вам авторучку, зачем на весь вагон орать, спросили бы у меня». Хватаю авторучку, пишу: «Произошла ошибка. Поезд приходит („Когда приходит поезд, вы не скажете, когда приходит поезд? Спасибо большое, это точно?“) десять часов утра завтра. Вагон („Какой наш вагон, будьте добры, скажите, какой наш вагон? Вы уверены? Спасибо“) два. Поезд („Номер поезда какой?“) двадцать восьмой». Выскакиваю на перрон. До отхода три минуты. Не успеть. У вагона провожающие. Кидаюсь к симпатичной старушке: «Будьте добры, я вас очень прошу умоляю, пошлите эту телеграмму, мне не успеть».

Поезд трогается, вскакиваю в вагон. Пробираюсь к своим.

— Опять ты пропал? А где перчатки?

— Ой, где перчатки?

— Я тебе вручил перчатки, где они? Куда ты их дел? — наседает на меня И-И.

— Я их оставил в комнате.

— Ты их оставил?! Не те мне попадаются, дурья голова! Я же просил тебя держать и не выпускать из рук?

— Просили. Я их выпустил из рук, и они остались в комнате.

— Полюбуйтесь! Дубровский, полюбуйся на него! Он их выпустил из рук! Куда ты все время бегаешь как ошпаренный? Ребята, куда он бегал, что с ним? Дубровский, ты не знаешь, что с ним? Ничего нельзя доверить! Никому нельзя доверить! Что мне с вами делать!

— Надо дать телеграмму, — говорят ребята, — Фазанов привезет перчатки.

— Надо дать Фазанову телеграмму, — повторяю я обрадованно.

— Да ты и телеграмму-то послать не можешь, поручи тебе.

Навалились на меня телеграммы, теперь пойдет. Телеграммный период начинается.

Прошелся по вагону, расстроился из-за перчаток. Все было хорошо, надо ему перчатки совать! В тамбуре прижался носом к стеклу, загляделся на виноградники. Необозримые сады вплотную к горам. Больше всего за свою жизнь я съел винограду и помидоров…

Ребята прискакали.

— Ах, ты опять сбежал!

— От вас сбежишь!

— Ты теперь в зале с нами занимайся, нечего тебе с новичками прохлаждаться.

— Азимов разрешит — я с радостью.

— Да он нам сам сейчас сказал.

В вагоне И-И подтверждает: теперь я буду заниматься с разрядниками, у него есть план на будущее.

— Какой план?

— Если бы перчатки не выпустил из рук, а поскольку ты их выпустил…

Махнув обиженно рукой, залезаю на полку…Сон мне снился дурацкий, будто в кировабадской столовой, где мы ели, натаскали юпитеров, свет адский и адская жара, снимают для хроники команду за едой. Но ни у кого не оказывается вилок. Мы кричим, чтобы нам дали вилки, эпизод уже снимается, кадры пропадают впустую, нету вилок. Ба, да это московский режиссер руководит съемками, кричит, ругается, размахивает руками: «Дайте им вилки, остановите съемку!» А оператор шпарит, съемку не останавливает и хохочет. Смеющиеся официантки кидают нам вилки, много вилок парят в воздухе, как странные птицы, и опускаются медленно на стол. Хохот сплошной. Дальше я не помню…

Утром И-И потянул меня за ногу: «Приехали, сводный оркестр Каспийской флотилии тебя встречает». Меня действительно должны встречать, разумеется не оркестр, спрыгиваю с полки, натягиваю спортивный костюм. Подходит поезд к перрону. Встречающие машут руками, улыбающиеся лица, я ищу ее. Не успел помыться, сонное состояние, проспал все на свете.

Тихо спрашиваю стоящего рядом Шароева:

— Тебе снились когда-нибудь летающие вилки?

Он посмотрел на меня с удивлением и ответил:

— Селедки снились.

Я схватил свой чемоданчик и стал протискиваться к выходу.

11

Я выходил из вагона и ахнул: увидел ее с отцом, матерью и бабушкой, подслеповатой старушкой, вечно шнырявшей с сеткой по магазинам. Ирка смотрела в сторону, на окно. Родители ее разговаривали между собой, а бабушка моргала глазами и, по-моему, ничего вокруг не замечала. Я судорожно дернулся с площадки в сторону и юркнул в толпу. Кажется, окликнул меня Азимов, но голос его только подхлестнул меня, и я налетел на носильщика, который крепко выругался. Смыться скорей с глаз неожиданно нагрянувшей семейки! Встречали они не меня, по всей видимости. Телеграмму я не подписывал — вполне возможно, имеются у них в Кировабаде родственники или знакомые. Оказавшись в безопасности, далеко за спинами встречающих, я отдышался. Наши меня не преследовали. Теперь мы дома, и нечего за мной по пятам ходить. Появление на вокзале всей семьи настолько меня ошарашило спросонья, что я до сих пор не мог прийти в себя. Единственно, я ожидал ее увидеть в обществе гимнаста.

Немного успокоившись, я захотел поглядеть на них со стороны, как семья будет вести себя. Я перешел через линию, на главный перрон, и оттуда стал наблюдать из-за толпы. Постепенно перрон пустел, прошла наша команда. Я видел, как отец Ирки зашел в мой вагон и вскорости вышел. Они еще немного постояли и медленно двинулись в мою сторону. Вид у них был растерянный, оно и понятно — никого не встретили.

Я пропустил их вперед и двинулся следом, прячась за прохожих.

— Чьи-то фокусы, — сказал глава семьи.

— Прибавим шагу, — сказала супруга.

Старушка захныкала, и они пошли так же медленно.

— Такси нам, конечно, не взять в такой толчее, — сказала она

— Какое там такси, — сказал глава, — век тут проторчим.

— Давайте на трамвайчик, — сказала старушка.

— Ты не забыл, сегодня нам в театр, — сказала супруга.

В это время Ирка повернулась, но меня не увидела. От волнения я не расслышал, что ответил глава семейства. Тащиться за ними не было смысла. А впрочем, почему бы не сесть с ними в трамвай, необязательно я с поезда. Даже интересно. Но я повернул к автобусной остановке, рассчитывая встретить их возле дома как ни в чем не бывало.

Приехал я раньше их. Они вышли из-за угла, а я сидел на ступеньках и разглядывал их по мере приближения. Когда они поравнялись со мной, я кивнул головой как ни в чем не бывало и сказал: «Здравствуйте!» Они втроем со мной поздоровались, кроме бабушки, она меня не заметила. Милые люди, ничего не подозревающие соседи, они встречали не меня. Я немного посидел, рассчитывал — Ирка выскочит, хотелось мне ее видеть. Но она не вышла. И я поднялся домой.

12

Я должен с ней сегодня повидаться в связи со своей победой. А не завтра и не послезавтра. Нарочно прохаживался вдоль дома, звонить по телефону не хотелось. Только встреть. Я вдруг вспомнил, что сегодня ее родители отправляется в театр, она одна. Бабушка наверняка остается, подумаешь — бабушка, она почти не видит и не слышит. Я влезу к ним в окно, есть повод рассказать про все. Сначала удивлю ее своим появлением, а после расскажу про поездку и огорошу сообщением о телеграмме.

День тянулся долго и нудно, казалось, вечно жду вечера. Я видел, как уходили ее родители. Если подняться на третий этаж, там на лестничной площадке можно вылезть через окно на карниз и чуточку по нему пройти, попадешь в их квартиру. Возможно, она сегодня ждет своего гимнаста, но это меня не остановит. Ждала одного, а появился другой. А если ее нет? Я позвонил по телефону, услышал ее голос, положил трубку.

Постоял на площадке, подождал, когда прохожих окажется меньше. Момент, по-моему, наступил, и я быстро вылез на карниз, держась рукой за водосточную трубу, которая шаталась. Дошел до ее окна, старался не смотреть вниз. Заглянул в комнату. Ирка стояла ко мне спиной, что она делала, я не разобрал.

Я попятился и задел локтем цветочный горшок на подоконнике. Она повернулась.

На лице ее появился испуг, но он быстро прошел. Она тут же сказала:

— Влезай, влезай, что же ты стоишь! — и подошла к окну. Сказано было настолько спокойно, как будто естественно влезать неожиданно к людям в окна. Мне мешали цветочные горшки, и она их убрала.

— Только тихо, не разбуди бабушку, она спит в другой комнате.

— А чего мне ее будить, — сказал я, — пусть себе спит на здоровье.

Я подумал, что не впервые вхожу в квартиру необычным путем: в свою собственную через балкон, в окно антресоли к Велимбекову, и добавил:

— Я всегда появляюсь таким образом, неплохо?

— К кому? — спросила она сразу.

— Ко всем, — сказал я.

— Значит, не только ко мне?

— Ну конечно нет.

— В таком случае вылезай обратно.

Не знаю, почему ее так разозлили мои слова, но я ее еще больше разозлил:

— Чтобы так ловко лазать, нужно сначала научиться.

— Вот оно что! — Она меня стала подталкивать к окну, но не сильно, а я упирался. Она совсем в виду другое имела, а мне откуда было знать.

— Дай хоть отдышаться, — сказал я.

— Отдышись, — сказала она, — и уходи. Бабушка сейчас проснется, и родители придут. Какое ты имел право в окно залезть? — Она почти закричала, и я попросил тише.

— Кто тебе дал повод? — сказала она.

Хотелось показать ей газету, но очень уж некстати. И про телеграмму я решил обождать.

— Повод всегда найдется, — сказал я откровенную чушь.

— Уходи немедленно, — сказала она. — У тебя же ко мне нет никаких чувств. Ты к каждой можешь влезть в окно, когда тебе заблагорассудится, а мне это не нравится.

— Ну и что, — сказал я, не поняв ее.

Она схватила трубку телефона, набрала номер.

— Алло! — сказала она. — Саша? Приходи сегодня…

Я не слышал, что ей Саша ответил, вырвал у нее трубку, телефон полетел на пол, наверняка бабушка проснулась. Я тут же вскочил на подоконник и одолел карниз в два счета, даже не держался за трубу.

Во дворе рядом со мной плюхнулся цветочный горшок, черепки с землей разлетелись у моих ног. Я отскочил в сторону, и второй горшок плюхнулся на асфальт. Она обстреливала меня цветочными горшками. Четыре горшка, четыре выстрела дала по мне, а если бы они в меня попали? Я поднял голову и погрозил ей кулаком, а она погрозила мне в ответ. Дураки, встречали поезд всей семейкой, так им и надо, бестолочи!

13

Маляры закрашивали мою стену, мой шедевр, мое великое произведение… Постепенно покрывалось оно ровной голубизной. Я наблюдал сейчас, как половина стены, уже закрашенная малярами, надвигалась на другую половину, записанную мною. Удивительно ровная, чистая, ясная голубая плоскость — и плоскость, организованная мною. Две плоскости. Которая из них лучше? Закрашенная малярами или моя сторона? Ровно закрашенная плоскость нравилась мне ничуть не меньше, притягивала меня своей свежестью. Ее снова можно разрушить и новое организовать. Пропало черное пятно Пети Скворцова, белое Лены-артистки… От всего мира остается маленький кусочек, не остается ничего…

Ни Бузовнов с виноградниками, с Каспийским морем, ни Парижа.

Маляры закрасили мою стену ловко, просто и уверенно и перешли к другой стене.

Они не ошибались.

А я вдруг понял, что в порыве, в желании изобразить весь мир одним махом в итоге не изобразил ничего. Города и люди земного шара, все, все, все, что заключил я в свою роспись, разлетелось в пух и прах. Мои цветные куски скрылись под ровным слоем одного цвета.

Я ошибался.

Не было там ничего. Ни Шторы-афериста, ни Лены-артистки. Ни Васи, ни супермена, ни петухов, ни куриц. Во мне работало воображение, но разве передалось мое воображение кому-нибудь другому? Ни одному человеку не передалось мое воображение! А если некоторые гости и делали вид, что им нравилось, то за порогом они возмущались. Другие искали там реальные предметы в очертаниях и пятнах. Вторые уверяли на всякий случай, что им все ясно. А третьи доказывали мне, будто я хотел изобразить то-то и то-то, чего я изображать и не собирался. Но все поголовно замечали разрисованную стену и непременно восклицали: «О! А что это?» Между прочим, если пробить в стене дыру, они то же самое спросят: «Что это?» Фреска моя потеряла для меня всю ценность. С таким же успехом, подразумевая весь мир, я мог бы расписать миллион стен, но разве будет в них весь мир?

Маляры закрашивали противоположную стенку.

14

…У него открытая челюсть с левой стороны, и я бью туда справа. Моментально ухожу, он не успевает ответить. Голова его торчит, как яблоко на тарелочке, как у меня в Кировабаде. Челюсть должна быть прижата к левому плечу, словно приклеена, или он специально вызывает меня на атаку? Увлекшись, он почти запрокидывает голову, в ближнем бою он тем более ее не опустит. Вхожу в ближний бой и бью хуком. Но он неожиданно, опережая меня, бьет в корпус апперкот. Удар его сильно чувствую, а мой до цели не доходит. Пожалуй, он нарочно открывается, провоцирует. Апперкот он провел не случайно. Знает, что делает. Действую осторожней и в ближний не вхожу. Кружусь на дальней дистанции, а он все вызывает, вызывает на удар… Вихрастый парнишка и хитрый. Обман простой, а клюнул. Нарвался сам но глупости. А может быть, случайно? Он и не думает хитрить? Опять идет на меня с поднятой головой. Надо бить. Бью. Есть! Не привык он все же голову опускать, зажмурился и остановился. Бросаюсь на него, а он выставляет мне прямой. Соображает. Мой бедный нос, опять тебе досталось! Из глаз слезы. Бью для отвода по корпусу и сильно справа в челюсть. Какая уж тут хитрость, не научился он опускать свою голову, очевидно! Присел на одно колено и тут же вскочил, мог бы и посидеть. Рассказывали, один мировой чемпион ходил по улице с опущенной головой. Здравствуйте, приятели, знакомые, приветствую вас с опущенной головой! Привычка — вторая натура. Хорошие привычки пригодятся. Не имел мой противник привычки опускать свою голову. Великое дело опускать голову, когда нужно. Левый свинг и правый апперкот. Еще раз справа. Все. Зал спортивного общества «Буревестник» грохочет у меня за спиной. Улыбается мне Азимов. Как это мне удается, сам не знаю, но последнее время удается.

… — Как это тебе удается? — окружили меня ребята в зале, просят показать, продемонстрировать на мешке.

Бью по мешку.

— Вот так, видали?

— Ну, еще.

Показываю еще.

— А ноги как?

Показываю, как ноги.

— Вот так: раз-два! — видали? Выгодное положение для удара. Длинный косой и апперкот. Главное — почувствовать. Момент почувствовать и наблюдать все время за противником. И важно — быстро. С подскоком апперкот — раз! Без предварительного косого или прямого.

— Как же ты не нарываешься? — удивляются ребята.

— А зачем мне нарываться?

— Не понимаю, — говорит Фазанов, — или его противники спят, или настолько примитивны…

— Опасный приемчик, — говорит Шароев, — опасный подскок. Неопытные тебе противники попадаются, погоди, еще нарвешься.

— А у него проходит, — говорит Дубровский, — вот что интересно.

— До поры до времени, — говорит Шароев.

— Последнее время именно этим ударом он и выигрывал, — говорит Дубровский.

Шароев отмахивается. Он уверен, что я нарвусь.

— Почувствовать момент, ребята, вот что важно. Р-раз! — и только и всего. И тренировка. Вовремя подскок. Видали?

В который раз показываю им «опасный» апперкот с подскоком.

Пожимает плечами Шароев. Апперкот с подскоком он не признает. Задумались ребята. Последнее время я выигрывал и не нарывался.

Вмешивается Азимов:

— Чего сгрудились? Идите все сюда. Послушайте. Не надо никому мешать и заставлять. У каждого свои способности, свои наклонности, свои возможности. Не мешай ему, Шароев. Не мешайте ему, ребята. Я кому-нибудь мешал, скажи, Дубровский? Только себя признаешь, Шароев.

Обиделся Шароев. Он признает только Демпсея. Открыто заявил…

…И-И попросил меня разрисовать расписание занятий, и я принес ему.

— А-а! — вдруг заорал он. — А рука не та! А!

— Какая рука?

— Не та рука у подбородка на рисунке, правая должна быть у подбородка, а не левая! Идите все сюда! Смотрите, где у него рука!

Ребята его окружили, рассматривают мой рисунок боксера в стойке.

— Поднимаете меня на смех из-за маленькой допущенной ошибки.

— Маленькая?! Левая у подбородка вместо правой — маленькая ошибка? Шиворот-навыворот получается, верно я говорю, Дубровский?

— Нарисуй меня в стойке, — просит Шароев, — выйдет?

— Гасанова сможешь нарисовать? — спрашивает Гасанов.

Азимов отводит меня в сторону.

— На целый лист перерисуешь фотографию жены? В молодые годы снималась. В раму вставлю.

— Вы же только что меня ругали!

— Я?! Отличный рисунок! Боец отличный изображен! Левая рука вместо правой — только и всего.

— Раньше я рисовал, — говорю, — теперь бросил. Не получится у меня портрет.

— Получится, еще как получится. Ты только не волнуйся. Ты, главное, не волнуйся. Если человек рисует, он никогда не бросит, до конца жизни будет рисовать. Если бросит — опять начнет. Непременно начнет!

— С чего вы взяли, что я опять начну?

— Портрет нарисуешь?

— Ну, так и быть, Шароева в стойке нарисую, просит человек. Гасанова нарисую и больше не буду в жизни рисовать.

…Все отправляются домой, а я остаюсь один в зале оттачивать удары. Ключи мне И-И доверяет. У меня желание остаться, а И-И не против.

Ключ у меня теперь не от оперы, а от боксерского зала.

Добился ключа.

Многого еще добиться нужно.

15

Она улыбалась как ни в чем не бывало, будто не кидала в меня сверху цветочные горшки. Смотрела на меня и улыбалась тепло и приветливо. Сама подошла и спросила, как и что, как мама, будто ее моя мама больше всего на свете интересует. Я сказал, мама ничего, все в порядке, папа тоже жив-здоров. А она все стоит, не уходит. Вдруг говорит:

— Давно пришел бы. До сих пор прийти не мог, не стыдно?

— Разве я к тебе не приходил?

— Ах, тогда, в окно? — Она засмеялась. — А ты приходи в дверь, ладно? Позвони по телефону и приходи. Хорошо?

— Я приду.

— Непременно приходи.

Заглянула в меня своими круглыми глазами.

На другой же день ей позвонил.

— Алло! Я так рада! Сейчас же заскакивай!

Открывает дверь и чуть не вешается мне на шею. Без умолку тараторит, целует меня в щеку, не ожидал. Предлагает жидкий шоколад в чашечке. Сроду не пил. Сидим с жидким шоколадом, попиваем маленькими глоточками.

— Откуда, — спрашиваю, — выкопали этот жидкий шоколад? Где его продают? Ни разу не пил.

Она улыбается.

— Обыкновенный, в плитках. Сваришь его, и готово. Мама в одной книжке вычитала. Нравится?

Я сказал, нравится.

— А я тебе не нравлюсь? — спрашивает.

— Кто тебе сказал, что не нравишься? Конечно, нравишься. А где этот тип?

— Я с ним в ссоре.

— Вот оно что.

— Тебе что до него? Подумаешь, я о нем даже не вспоминаю.

— А обо мне вспоминаешь?

— Я хотела тебе позвонить вчера, а потом…

— Позвонила бы.

— Налить тебе еще?

— Налей.

Мы сидели и пили под зеленым абажуром жидкий шоколад, как в шикарном фильме. Под стеклом в серванте стояли рюмки, этажи рюмок, чашек и фужеров. А на серванте вазы, много хрустальных, разных цветов. Вся комната для меня состояла из рюмок, ваз, разноцветных хрупких стекляшек.

Никогда у нас разговор не протекал настолько гладко, просто, естественно, без напряжения. Я всегда хотел, чтобы она меня с полуслова понимала, но этого у нас никогда не получалось. Мне всегда казалось, она должна думать так же, как и я, но она никогда так не думала, а скорей наоборот. Ее мысли всегда шли в другом направлении, ни капельки контакта. Ее улыбку я принимал совсем по другому поводу, она всегда улыбалась не тому, чему я думал, и непонятно, чему хихикала. Даже если мы вместе улыбались или смеялись, то каждый по-своему, а не одному и тому же, как я предполагал.

И я сказал ей об этом.

— Ты что, святой, да? — сказала она.

Меньше всего на свете считал я себя святым.

— Почему святой?

— А что же ты?

— Чего?

Она вздохнула. Опять я ее не понимал и расстроился.

— Бабушки дома нет? — спросил я.

— Нету.

— А где все-таки твой приятель?

— Я же тебе сказала: он мне надоел. — Она перешла на кушетку, устроилась полулежа, обнажив ноги намного выше колен, а рядом поставила чашечку с горячим жидким шоколадом.

— О том, что он тебе надоел, ты мне не говорила.

— А как я сказала?

— Не помню.

— И я не помню.

— Ты вроде сказала — с ним в ссоре… И еще сказала — о нем не вспоминаешь, так?

— Чего ради он тебе сдался? Мало ли…

Она не договорила, а меня словно иголкой кольнуло это «мало ли».

— Я хочу быть самостоятельной и иметь призвание актрисы, — вздохнула она, — а еще я хотела бы иметь ребенка…

Я ужасно смутился, сам не знаю почему, что ж плохого иметь ребенка, но я сильно покраснел, а она сказала:

— Да ты совсем ребенок.

А она не ребенок, вот те на… Я вытащил из кармана газету, показал ей, где написано про меня, но это ее нисколько не заинтересовало.

— Ты мне нравишься, — сказала она, — но не за это. Чудак, разве за газетную статью можно нравиться?

— А за что же?

— Так…

Она отпила глоток жидкого шоколада и сказала:

— Нравятся просто так… Ни за что…

Она вовсе не хихикала, как обычно, что бы это значило? Скорей всего, просто так — не хихикала, и все. Я видел у нее во рту два маленьких миниатюрненьких клычка, два остреньких зуба, и вспомнил, она хвалилась, что ест сырое мясо, очень любит. А за что она мне нравится? Не за клычки же во рту, в самом деле? Просто нравится.

— Дай-ка мне твою руку, — сказала она.

Я встал и опрокинул чашечку с шоколадом.

— Ничего, — сказала она.

Я сел с ней рядом на кушетку и дал ей руку.

— Интересные линии, — сказала она, внимательно разглядывая мою ладонь, — а такой линии я в жизни не встречала, никогда не встречала, ты понимаешь?

— Какая линия?

— Вот эта.

— А у тебя такой линии нету?

Я взял ее руку, у нее такой линии не было.

Я сейчас же обнял ее, получилось неловко.

— Осторожно, — сказала она, отстраняя чашечку с жидким шоколадом, — пятно потом ничем не смоешь.

— Убери ты ее! — сказал я.

— Ишь ты какой!

Я отстранился, в душе обиделся, расстроился, что она не может для меня убрать эту чашечку.

— Многие девчонки обманывают родителей, — вдруг затараторила она, — уверяют, что у них с мальчишками чисто товарищеские отношения. А родители верят, наивные родители, правда? Ужасно наивные родители! А разве не могут быть чисто товарищеские отношения?

— А с ним у тебя были чисто товарищеские отношения? — спросил я тревожно.

Она вдруг резко обняла меня и поцеловала.

— Товарищеские, — сказала она кокетливо.

Но тревожное чувство не проходило, а кокетливость ответа раздражала.

Я спросил:

— Кого вы ходили встречать на вокзал?

— А ты откуда знаешь? Мы так всполошились! Никого у нас в Кировабаде нет, ни родственников, ни знакомых, приходит телеграмма одна, вторая — от кого? Что бы могло значить?

— И кого же вы встретили?

— Представь себе, никого. Отец до сих пор об этом вспоминает. Мама предлагала сходить в милицию.

— А в милицию зачем?

— Чтобы не тревожили людей попусту. Отец в тот день на работу не пошел, все волновались.

— Разве телеграмма не тебе была послана?

— Откуда ты все знаешь? Мы не поняли кому, у нас с мамой одно и то же имя, и бабушка — Ирка. Мне-то уж никак не могла быть телеграмма.

— Это я послал телеграмму, чтобы ты меня встречала. Откуда я знал, что вы все Ирки? Но я сбежал, увидев вас. Выходит, отчебучил.

— Ой, здорово! Нет, правда?! Неужели ты послал, ох! — Она захохотала, чуть не задохнулась. — Вот за это ты мне нравишься! Ты больше всех мне нравишься.

— Больше всех? — В голову настойчиво стучали слова: «не чисто товарищеские отношения».

Она вдруг вскочила с тахты, отбежала к окну и оттуда негромко крикнула:

— Отвернись на минутку!

Я послушно отвернулся.

— Теперь можно!

Она стояла в немыслимо театральной позе, завернувшись в тюлевую занавеску. Она изгибалась, поворачивалась во все стороны, представляла себя не то персидской танцовщицей, не то индийской, кого-то, в общем, представляла.

Платье ее висело на спинке стула.

Неожиданность ее поведения обескуражила меня.

— Здорово я придумала? — услышал я ее шикарный голос.

Я старался не смотреть на нее.

— Здорово я выгляжу?

Я шагнул к ней, но смахнул чашечку с шоколадом и остановился. В это время в дверь позвонили.

— У бабушки нет ключа, — сказала она, выпутываясь из занавески, хватая со спинки стула платье.

Я направился к окну.

— Сиди, сиди, — сказала она.

Она пошла открывать, а я вылез в окно.

16

Поразительно: Иркина мамаша шла по улице с гимнастом! Гимнаст поддерживал ее вежливо под руку, когда они переходили улицу.

Я сделал вид, что их не замечаю, но не тут-то было. Мамаша набросилась на меня с криком, а гимнаст стоял рядышком, держал ее под ручку и кивал башкой, как болванчик.

— Отстаньте от моей дочери! — кричала она мне. — Не смейте ее преследовать! (Вот те на, кто же ее преследовал?) Не смейте терроризировать мою дочь! На вас найдется управа! Болтающиеся без дела молодые люди! Если вы хоть на шаг приблизитесь к ней, если вы скажете ей хоть слово, я приму меры самые решительные! Вы не имеете права влезать в окно в отсутствие родителей! Вы подло всполошили всю семью сомнительными лживыми телеграммами! Нелепей вы ничего не могли придумать? Не попадайтесь на глаза моему мужу, он вне себя от гнева, не попадайтесь ему на глаза! Вы попортили нервы порядочной семье телеграммами, а теперь сбиваете с толку дочь! (Да кто ее с толку-то сбивает?) Как вы смели? Вы знаете, как это называется? Мы за вас возьмемся, имейте в виду, мы это так не оставим, и вы не улыбайтесь, не прикидывайтесь! Зачем вы лазали в окно? Ты видел, Саша, как он вылез в окно?

Саша кивнул.

— А куда вы дели горшки с балкона? Неужели прихватили их с собой? Вы и на это способны, подумать только!..

— А ты не кивай головой, — сказал я гимнасту, — а то она у тебя отвалится.

— У меня к вам особый разговор, — буркнул он, — я вам его выложу в другой раз.

— Лучше скажите мамаше, чтобы она не орала на всю улицу, — сказал я.

— Мы с вами еще встретимся, — сказал он.

— Ведь мы уже встречались, и вы тогда хорошенько получили, и пока с вас хватит. Но если понадобится — приходите за новой порцией.

— Он и тебя оскорбил? Он смел тебя тронуть? Какая наглость!

Гимнаст стоял зверски красный и бормотал что-то невнятное.

Я не мог ее больше слушать. Для меня многовато, внезапно, среди бела дня.

— Дайте пройти! — крикнул я.

Мамаша закричала мне что-то вслед.

Чем я ей насолил? Тоже мне — трое Ирок! Чего на меня взъелась, не пойму. А этот пристроился, мамашу за ручку водит. Спелись, фердибобели. Устроили театральное представление.

Не стоит обижаться.

Свои у них семейные дела. А у нас свои.

17

Предновогодняя метель пошла крутить по улицам, норд подул с моря, завертелась пурга бакинская. Захлопали окна, посыпались стекла, завыли провода. Баку — город ветров, дует и дует чуть не каждый день в году. Море сейчас беснуется, а деревья гнутся и качаются. Идут с трудом прохожие навстречу ветру, прижимая шляпы к голове, а к ногам юбки. Ударит ветер в спину и понесет по улице.

В окнах Шторы горел свет.

Я поднялся и позвонил.

— Бальзак! — сказал он хрипло и испуганно. — Приветик…

— Приветик, — сказал я, вошел в дверь без приглашения, боялся, он захлопнет. В любую минуту он может фокус выкинуть, знаем мы теперь.

— Только тише, — предупредил он, — тише. В такую погоду, ай-ай-ай, одичалого коня…

— Не ожидали? — спросил я.

— Тише, — сказал он, — я прошу: тише…

— Не буду тише! — заорал я, вспомнив почему-то московского кинорежиссера.

Я застал его врасплох, но он быстро оправился, вошел в свою роль.

— Возьмем талантливого Маршака, — сказал он, — «…лошадь захромала, командир убит, конница разбита, армия бежит…»

— Не будем брать Маршака! — заорал я агрессивно, не понимая, к чему он клонит. — Вспомните лучше, как вы у меня рыбу копченую вытащили!

— Какую рыбу?

— Воблу, — сказал я, чувствуя, что затеял совсем не тот разговор.

— Какая там еще вобла! Не до шуток. Брось чудить.

— Забыли? По-королевски меня хотели угостить? Теперь вспомнили?

— Вареньем я тебя угощал, а не воблой.

Вполне возможно, он забыл, да и вспоминать было ни к чему.

— Воблу мне подменили, — продолжал я ненужный разговор.

— Что тебе надо? — спросил он, наигранно подбоченясь.

— Будто вы не знаете! Мне нужны деньги, которые я заработал у вас! Вы это прекрасно понимаете. Вы подло от меня сбежали. Вы подлый человек, но теперь вам улизнуть не удастся. Отсюда я вас не выпущу!

— Из моей же собственной квартиры?

— Да, из вашей!

— Тише, я же просил: тише…

Но я зашелся.

— Неужели такие нахальные люди бывают на свете?! Вы надули не только меня! И другие к вам тоже явятся! И придется вам держать ответ, бесчестный вы человек!

— Я никому не должен и ничего не знаю, — сказал он. — Убирайтесь от меня все! Плевать я на вас хотел, дураки несчастные!

— Придется вам все-таки заплатить, — сказал я, чувствуя, что мне становится тяжело дышать от волнения.

— Я без гроша, милый, — сказал он.

— Не пойдет! — сказал я.

— Чего не пойдет?

— Так не пойдет. Платите мои деньги.

— Шиш тебе! — сказал он вдруг. — Понял? Шиш! Давай драться.

Он снял пиджак и повесил его на спинку стула.

Он стоял передо мной, скорчив рожу, засучивая рукава, и сопел как паровоз.

— Драться? — удивился я. — Вы хотите со мной драться?

Он сразу почувствовал мою уверенность в этом деле.

— А что? — спросил он настороженно.

— Давайте, давайте, подходите ко мне, не стесняйтесь… — сказал я.

— А что? — опять спросил он.

— А ничего, — сказал я, — подходите, я вас стукну. И постараюсь посильней.

Он схватил со стула пиджак и быстро надел его.

— Тогда мы не будем этого делать, — сказал он. — Совершенно ни к чему.

Я боялся, как бы он на моих глазах не выскользнул в форточку, не пролез в какую-нибудь щель, испарился, смылся к черту, дьяволу.

— Что тебе нужно от меня? — сказал он, делая плаксивое лицо.

— Отдайте мои деньги! — заорал я.

— У меня их нет, — сказал он, вызывающе выставляя вперед свою челюсть, — нет у меня денег! Ну, бери меня за горло, бери, чего стоишь.

— Никто не собирается брать вас за горло, — сказал я растерянно.

Он дышал мне прямо в лицо и повторял:

— Бери, бери меня за горло!

Я слегка оттолкнул его, а он нарочно упал, будто я толкнул его настолько сильно.

— Убивают! — заорал он. — Убивают!

— Что мне с вами делать! Нет, я не уйду. Отдавайте мои деньги — и никаких! Не пройдет ваша хитрость! Не уйду я отсюда без денег.

Он опять меня сразу понял. Я так просто не ушел бы. Рванул дверцу шкафа и заорал:

— Бери! Все бери! Пальто бери, штаны, грабитель! Бери все, забирай! — сорвал пальто с вешалки и кинул мне в руки. — На! Грабь! Грабитель!

Пальто показалось мне ничего себе, даже модное, хотя и потертое. Как раз у меня пальтишко старенькое, дрянное. Но стыдно брать у него пальто. Может, оно у него одно-единственное. Да и вообще, снял с человека пальто, получается…

Пальто я ему вернул. По-моему, он на это и рассчитывал.

— Ну, ладно, забирай божка! — Он всучил мне деревянную вещицу, статуэтку.

— Что это? — спросил я.

— Монгольский бог.

— Зачем он мне?

— Продашь.

Я вернул ему монгольского бога и сказал:

— Я у вас работал, верно? Трудился как ишак. Не спал ночами. А вы хотите отвязаться монгольским божком, безделушкой, совесть у вас есть?

— Божку цены нет, — отвечал он, — антиквариат.

— А совесть у вас есть? — спросил я опять.

Он не обратил внимания на мои слова. Тогда я подошел к нему, взял его за шиворот и потряс.

— Ты что, ты что… — забормотал он.

— Платите мне сейчас же! — заорал я.

Он кинулся к мешкам, которые я до сих пор не замечал. В таких мешках возили мы значки на демонстрацию. Он запустил в один из мешков руку и швырнул вверх под потолок новогодние значки, их я разглядел уже на полу: трафаретом елочка на синем лоскутке и голова деда-мороза, тоже трафаретом, на бумаге, вырезанная и приклеенная. Кому нужно столько новогодних значков?

— Вот они! — заорал он. — В мешках! От них отказались детские сады, жакты, пионерские организации и ясли! Не беда! Я двигаюсь в район! Я сплавлю их в районе! — Он выхватил из мешка значки и бодро швырял их под потолок, рассчитывая произвести на меня впечатление.

Он стоял взъерошенный, готовый к новой операции, новому походу на периферию со своими новогодними значками. Он был уверен в успехе. Но кто его знает…

Валялись вокруг значки с головами Дедов Морозов. Он поднял один с полу, повертел его в руках.

— Эскиз супермена и Васин труд, — сказал он, швыряя значок в сторону.

— Святая троица уверенных, — сказал я.

— Поедем со мной, — сказал он.

— Я с вами не поеду. Хватит мне с вами кататься. Возьмите супермена. Почему же вы тогда со мной не рассчитались?

— А я тебя искал. По всему базару. Сбился с ног. Куда ты тогда делся?

— Сейчас я здесь.

— Но — увы! — Он развел руками.

— Значит, вы мне платить не собираетесь?

— Реализую — заплачу. — Он кивнул на мешки.

— Значит, вы меня тогда по базару искали?

— Искал.

— И не нашли.

— И не нашел.

Ну как с ним разговаривать? Не мог я с ним разговаривать! Я понял, он мне не заплатит никогда.

— Верните хотя бы Картошину, — вспомнил я.

— Картошин украл у меня пистолет! Однокашка-милашка-Пашка! Мое оружие! Вот ему!

Он показал энергично шиш.

— Я взял у вас пистолет, а не Картошин, — сказал я зло.

Он не поверил.

— Я взял у вас пистолет, но сейчас у меня его так же нет, как и у вас.

Он все равно не поверил.

Я захватил с дивана монгольского божка и вышел вон.

Спускаясь по лестнице, я прочел на подставке монгольского бога: «2 руб. 20 коп. Сказочный персонаж. Фабрика детских игрушек».

18

— Мой сын боксер! — поведал отец профессорше Фигуровской. Я готовил уроки, он позвал меня и с размаху ударил по груди.

— Вы слышали, какой раздался звон? — спросил он, довольный.

— «…как много дум наводит он», — среагировала профессорша Фигуровская, закуривая.

Все сразу засмеялись, а мне захотелось, чтобы профессорша укатила к себе домой. Я не любил профессоршу Фигуровскую. Мне всегда казалось, она несет так много ахинеи, что уши вянут, и втравливает в это мать. Меня раздражала ее болтовня о пустяках, никчемностях. По моему мнению, она забивала мамину голову пустыми разговорами, а потом мама выдавала все это на-гора нам, некуда было от этого деться. Бредни Фигуровской преследовали меня и отца. Мне казалось, она давит нас клоунской шляпкой, широченным поясом на животе, очками в золотой оправе и, наконец, положением «профессорши», словно это она профессор, а не ее муж, умерший несколько лет назад. Но мама ее обожала. У них было нечто общее в своем женском, трудно объяснимое.

— Иди, иди, — сказал мне отец чрезвычайно ласково, — готовься, готовься.

Я ушел в нашу знаменитую спальню с нашими кроватями и принялся за алгебру. Учеба у меня сейчас шла хорошо, я не запускал. Понятное дело, без семилетки не сунуться никуда. Если семилетка дело обычное, то надо справиться с этим, а не отмахиваться. От простого к сложному. «Взявшись за ум», сидел я за алгеброй и слушал доносившийся разговор. Формулы и цифры путались, а разговор воспринимался.

— Зара Леандр! О! Зара Леандр! — повторяла профессорша.

— Да, Зара, Зара, Зара Леандр! — повторяла за ней мама.

— Лиа де Путти! О, Лиа де Путти! — восклицала мама.

— Лиа де, Лиа де, Лиа де! — талдычила Фигуровская.

— Дуглас Фербенкс! — произносила Фигуровская голосом грудным, хриплым, прокуренным. — Или, к примеру, Мозжухин…

Они понимали друг друга. Вот кто спелся!

У отца выдался свободный вечер, и он слушал эту трескотню, коротал время в компании профессорши. А может быть, для него это была своеобразная музыка после бесконечных экскурсий? Речь шла о неизвестных мне киноартистах, блиставших на экранах в прошедших, далеких для меня годах.

— Мне симпатичен Утесов в «Веселых ребятах», — робко сказал отец, но они налетели на него и смяли окончательно,

Утесов им не нравился. А мне нравился Утесов, но особенно артист Петр Алейников в кинокартине «Трактористы». Он песню пел: «Здравствуй, милая моя, я тебя дождался, ты пришла, меня нашла, а я растерялся…» Точь-в-точь про меня.

— Вы говорите: симпатичен, но Утесов ведь не девушка, — выдала Фигуровская.

— Я говорю: симпатичен, потому что он мне симпатичен, — ответил отец.

— А кто вам несимпатичен?

Я ждал, отец скажет: «Вы мне, милашка, несимпатичны». Но он сказал: «Откуда я знаю — кто!» И Фигуровская сказала: «Ну вот, видите!»

Мать вбежала в комнату, сорвала со стены открытку актрисы Веры Холодной, и до меня донеслось восторженное:

— Вот моя любовь! Вот моя любовь! Глаза чего стоят! Одни глаза чего стоят! Посмотрите на глаза внимательно, у кого еще в мире имеются подобные глаза? Изумительный взгляд, редкий взгляд, бесподобное выражение!

— Равно как у Джоконды, — сказал отец.

— Ах, много ты понимаешь, — отмахнулась мать.

— Придите-ка, голубушка, ко мне, — загудела Фигуровская, — я вас порадую такой Холодной, что вам станет жарко.

— Та, что у вас на печке? — спрашивала мать.

— На печке стоит Бальмонт, дорогая.

— Ах, да!

Отец вошел ко мне. Прилег на кровать с ворчанием. Испортили папаше вечер. Он скоро заснул.

О чем толкуют все время эти женщины: моя мать и Фигуровская? Все ли женщины судачат об одном и том же, как считает отец? Сколько я ни прислушивался, выяснить мне ничего не удалось. Я принялся за алгебру и решил задачу. Храпел отец. Я вышел к ним. Профессорша Фигуровская собиралась уходить. Она вдруг размахнулась и так же, как отец, неожиданно хлопнула меня со всей силой по груди, заявив:

— Расти на радость нам!

Что хотела она сказать этими словами? Какой был в них смысл? Просто так расти, на радость маме и профессорше Фигуровской, или фигурально? И это все?

Я пошел на звонок, встретил в дверях Алешку Шароева, и мы с ним пошли прогуляться.

19

Мальчишки отчаянно работали руками, закидывая друг друга редким бакинским снегом. С утра шел ровный снежок и ровно ложился на землю. Вышли ребятишки с досками, фанерками, кто с чем попало. Снег не таял, ребятишки веселились.

В окнах Шторы горел свет.

— Один тип, вон в том окне, должен мне порядочно денег, — сказал я Шароеву, — но никак мне их у него не вырвать. Надул меня два раза, — может, сходим? Вдвоем нажмем покрепче, и порядок. Не посмеет отвертеться.

Шароев согласился, и мы с ним поднялись. Монгольский бог подгонял меня по лестнице.

Открыла нам Сикстинская мадонна.

Губы ее дрожали, а глаза — воспаленные, красные и стеклянные, но я особенного внимания на это не обратил. Сикстинскую мадонну как бы подменили, совсем другая женщина, непричесанная, но на это я тоже особенного внимания не обратил. Я не придал всему ее странному виду значения, может, они там договорились, он ее нарочно в таком виде посылает, кто их разберет…

Она меня не узнала или не хотела узнавать, и я напомнил. Я сказал, что никак не могу застать ее мужа, он мне должен за работу, до сих пор не отдал. Просил зайти после Нового года, и вот я зашел.

— Еще и вам он должен? — спросила она странным голосом.

— Да, должен.

— Это очень приятно, — сказала она, глядя на меня отсутствующими стеклянными глазами.

— Что ж тут приятного?

— Не должен он вам, — сказала она, глядя на меня стеклянно.

— Это еще почему?

— Не сможет он вам отдать, только и всего.

— Во дают! — сказал я Алешке. — Видал? — И ей: — Почему не сможет?

— Позвольте, — вмешался Шароев, — я человек посторонний, но как же так выходит?

— Вы удивлены? — спросила она, не меняя своего стеклянного выражения.

— Еще бы!

— Удивляйтесь, удивляйтесь…

— Ну, знаете… — сказал Алешка.

— Он убился, — сказала она.

— Как убился?!

— Вас это удивляет?

— ?!

— Он убился насмерть, вас это устраивает?

Я посмотрел на нее внимательно и вдруг понял, что произошло несчастье.

— …На Балаханском шоссе он врезался в трехтонку на своем мотоцикле. Не успел свернуть, или трехтонка не свернула… Долг он вам не вернет. Все? Или не все? Я уже сегодня третьим объясняю…

Алеша Шароев попятился.

— Все… — сказал я и сам себя еле услышал.

Хлопнула дверь, как выстрел.

На улице мы обалдело попрощались с Шароевым и пошли по домам.

Вот те долг!

Вот те должен!

…Снег с грязью на шоссе, а по бокам белая степь. Мотоцикл вдребезги, несчастный Штора! Он лежит в этой жиже, сером январском месиве, а вокруг значки из порванных мешков усыпали дорогу. Все вокруг усыпано странным синим снегом, лоскутками с фабрики, нарезанными от большого рулона, с приклеенными головами Дедов Морозов…

«И пропал во тьме пустой… И пропал во тьме пустой…» — вспомнились слова Пушкина.

20

Время летело незаметно…

21

Приплясываю в углу ринга, готовый ко всему. С мастером спорта мне еще драться не приходилось…

Приплясываю в ящике с канифолью, неожиданный финалист. Добрался до финала, двоих нокаутировав в предыдущих боях, ко всеобщему изумлению.

Грохочет цирк — сенсация номер один натирает свои подошвы. Приветствуют меня в том же цирке, где избили в первом бою. Такой же вой стоял, такой же свист и топот.

Присвоили мне, минуя третий, второй разряд, без него на такие соревнования не допускают. Первенство города, бьюсь с мастерами, со всеми наравне. Уложил двоих перворазрядников подряд. «Бей всех подряд, — разнервничался Азимов, — не останавливайся, отлично у тебя получается!»

Когда ждешь гонга, ощущение, словно на экзамене, пока не вытянул билет. А взял билет — ясно: отступать некуда, положение четкое. Выпутывайся из этого положения как знаешь.

Действительно экзамен.

Противник мой опасен.

— Бей его! — твердит мне Азимов. Особенных советов не дает. На меня полагается.

Я киваю головой, отодвигаю ящик с канифолью, скорей бы гонг, волнение не проходит.

— Брось дрожать. — Рука И-И на моем плече. Дрожь некоторая действительно есть, а что делать…

Он идет на меня улыбающийся, довольный, видел он таких! Ко мне не относится серьезно. Сухой и длинный. Мастер спорта. Он со мной не спешит, он уверен. Близко не подходит, ему этого не требуется. С длинными руками лучше держать меня на расстоянии, а как же иначе. Посылает вперед прямые, легко передвигается, а мне необходимо к нему прорваться. Так просто к нему не подскочишь, я понял. Верно ребята говорили: не нарывался я на сильного противника. С подскоком апперкот здесь не пройдет. Он начеку. Левая его вылетает вперед с поразительной быстротой. Он легко набирает очки, а я верчусь вокруг как юла, ничего не могу поделать. Мои удары он блокирует и быстро уходит. Нельзя идти на поводу его тактики, а свою не в силах предложить. Ну и длинные ручищи! Попытки мои сблизиться бесплодны. Нельзя с ним расслабляться, а я занервничал, в башке мысль промелькнула, что бьюсь я за свой родной город, где родился и вырос, и если стану чемпионом, детям потом буду рассказывать, вот, мол, какой у вас заслуженный папаша, всех подчистую побил в своем родном городе. Я задумался, а нужно было следить за ним. В конце концов, он тоже в родном городе, и бьется за то же самое, и, возможно, также детям своим собирается рассказать. Он сразу заметил мою задумчивость, расслабленное состояние. Я и сам удивляюсь, с какой стати посетило мою башку совсем не то. Но оказалось достаточно. Он потряс меня ударом и загнал в угол. Левую положил мне основательно на голову, а правой лупил наподобие автоматического молота. Я рванулся из угла, а он подловил меня ударом снизу. Критическое положение, только защищаться успевай. Переменил руки — правой мне на плечо давит, а левой добивает. Из угла я выскочил крепко ошалелым. Ударчики меня поколебали. Последнюю минуту раунда я отступал, не шел на обострения, а он преследовал меня, как приговоренного.

В перерыве И-И уверял меня, что я спал весь раунд, а я отмахивался: при чем здесь спал! Он снова и снова повторял «бей!» и «голову ниже!».

Второй раунд начался ужасно.

Сразу же после гонга мастер спорта попал мне по уху. Видимо, каким-то образом ухо подвернулось, и хрящ прищемился при ударе. Дикая боль все смешала, и я взвыл. Схватился за ухо перчаткой, и слезы полились из глаз. В полном смысле слова, я заплакал… Настолько неожиданно для всех и для самого себя, что противник оцепенел, судья растерялся, а цирк после шокового короткого молчания грохнул смехом. Несколько секунд продолжался конфуз, а я взвыл второй раз, теперь уже от ярости, обиды и досады, кинувшись в атаку. Провел любимые апперкоты в сплошных сериях, и противник заметался по рингу, теперь-то я ему предложил свою тактику, свой темп! Он почувствовал удары в корпус, заикал, первый признак. Не останавливаться, закреплять инициативу! Длинные руки теперь уже не пугали меня, не причиняли беспокойства. Они оставались все время сзади, захлестывали меня. Беспорядочно отступая, он изредка наносил скользящие, неточные удары. Атакуя возле своего угла, я услышал подсказку Азимова: «Подлови его! Подлови его!» Чей-то пронзительный голос завопил на весь зал: «Во-о-ва!!!» Я шел к его корпусу твердо и непоколебимо, пробивался к солнечному сплетению и бил, бил, но все без результата, повторяя: «Фу ты, черт!..» Я должен был его посадить, должен! Темп, темп, и подловить! Он перешел на обхваты и делал их умело, нс давая ударить, сбивая темп. Атака его ошеломила, и он от нее оправлялся.

Грянул гонг. Инициатива была моя, а теперь он перестроится. Он понял: ставка на удар. В игровом бою он меня бесспорно переиграет. Нужно подловить! Третий раунд. Последний. Собраться! Все тренировки, все бои, умение и соображение, все собрать в одно, в кулак. Не пропустить удара и ударить самому.

— …Распрыгайся, раздвигайся, — нервничает Азимов, — и поймай его на удар! Бей его! Подлови!

Киваю головой. В таких случаях больше ничего не остается.

…Опять я в углу, рука его на моем плече, другой рукой молотит — излюбленный прием, ловко он проделывает свой номер. Вырваться не могу, ухожу в глухую защиту, из угла не выскользнуть никак. Решаю ударить, использую канаты: отталкиваюсь с силой от них спиной и бью в корпус почти наугад. Бью сильно, канаты помогают. Со стороны удар не был заметен, тем он выглядел эффектней. Противник согнулся, навалился на меня, и я еще ударил.

— А мне не вери-ли!!! — завопил Азимов, подбрасывая вверх полотенце. Он подпрыгивал, не скрывая радости, а рядом с ним размахивал руками Дубровский. Я видел только его и Дубровского на фоне орущей, топающей массы, слышал счет судьи и понимал: он не поднимется, а если даже и поднимется, я посажу его снова.

Он все-таки поднялся до счета, но покачал головой и тяжело, полусогнувшись заковылял в свой угол, а судья провожал его. Сколько раз загонял он меня именно в этот угол, и здесь он проиграл…

Судья держал меня за руку, готовый поднять ее, а там, в дымке, среди голов, я увидел маленькую головку с короткой стрижкой, я узнал его сразу и рванулся инстинктивно туда, но судья сжал мою руку, удивленно на меня посмотрел и сказал: «Все в порядке». А тот тип уходил, встал со своего места и пробирался к выходу по своему ряду, и уже не смотрел на меня, а только и думал, как бы убраться. Люди поднимали ноги и недовольно пропускали его. Тогда солнечные зайчики прыгали по его спине, а я стоял с окровавленным лицом. Ни за что ни про что он меня тогда ударил головой, но я еще с ним встречусь…

Судья поднял мою руку.

Завопили, затопали, засвистели земляки, и я поклонился, как артисты в цирке, и шум удвоился, они меня поняли, и, счастливый, я послал им поцелуй, и долго махал руками, и поднимал руки над головой.

22

Погода стояла самая настоящая осенняя. Когда я отправлялся на соревнования, я не замечал погоды, а выйдя из цирка, сразу ощутил осенний воздух. Вдыхать свежий воздух после жаркого боя — настоящее удовольствие.

От фонарей покачивались тени на асфальте, шелестели листья на деревьях и блестели лужи.

У решетчатой двери я остановился. Сквозь решетку просвечивал свет. Да, на этой решетке я висел тогда. А какую чушь болтали мы с Гариком про старого директора и завуча! В каком нелепом положении находился я на решетке! Старый хромой директор, он один поставил мне тройку по своему предмету, а все остальные педагоги — единицы. Он даже допустил меня до экзаменов, с полным ворохом колов. Смешно было допускать, а он допустил. Правда, он потом меня из школы вытурил, после того как я пьяный на его дверь забрался, но это пустяки: терпение у него просто лопнуло. У каждого может лопнуть терпение, я на него за это не обижался.

Я позвонил и услышал голос старика:

— Да, да!

Я толкнул дверь, помню, она открывалась внутрь, когда я висел на ней.

Старик стоял посреди комнаты, опираясь на свою палку.

— Вы меня не помните? — спросил я, держа в одной руке букет цветов, а в другой диплом чемпиона.

— Постой, постой, — сказал он, — как же, как же…

Я протянул ему букет, и он смутился.

— Какая прелесть, — сказал он, — дивный букет, сынок…

В комнате еще был мальчонка лет шести с кошкой в руках, он пел странные куплеты на мотив песни из кинофильма «Цирк»:

Пикованные слоны,

Пиковый барсе-о-нок.

Слон пико-о-ванный,

Барсик пи-кова-а-нный!

— Мой внук, — сказал старик, — молодежь отправилась в кино, а ребенка — деду. Я с ним и забавляюсь. Не думал, что заглянешь, да еще с цветами… Помнится, я тебя еще из школы вытурил, не так ли?

— Совершенно верно, — сказал я обрадованно, — значит, вы меня вспомнили?

— А как же! Помню, отлично помню. Красочные газеты, метровые листы, премии на конкурсах… Но трудно было ожидать, что ты ко мне заявишься, сынок, невозможно было ожидать…

— Шел мимо, вот и завернул.

— Это отлично, отлично, что завернул, не знаю, чем тебя угостить…

— Мне ничего не надо, я без всякого заглянул.

— Я понимаю: без всякого, понимаю, помнится, ты водкой увлекался… В детстве маленько баловался, так?

— Ну, зачем же вспоминать, Хачик Грантович…

— Ну, я пошутил.

— Хороший сегодня денек, — сказал я.

— О да!

— Кто у вас теперь стенгазеты рисует? — спросил я.

Он махнул рукой.

— Художественная часть пошла на убыль. Завал с художественной частью, сынок. Часто вспоминал, где, думаю, сейчас наш художник пропадает, учиться не хотел…

— И я вас вспоминаю. Вот бы, думаю, Хачик Грантович мне преподавал…

— Значит, учишься?

— А как же!

— Значит, у тебя все в порядке? Я рад. Рассказывай, рассказывай. Рисуешь?

— Сейчас я не тем занят. Сейчас у меня задача другая.

— Между нами, — сказал старик, — зачем ты мне букет принес? С какой стати? Что у тебя на уме, выкладывай. Нет ли здесь подвоха?

— Подвоха?

— Может, мне цветы притащил за то, что я тебя из школы вытурил?

— Любой бы меня вытурил. Я очень даже понимаю, что любой бы меня исключил на вашем месте.

— Зачем же цветы? Что у тебя в руке?

Я протянул ему диплом чемпиона и сказал:

— Хотел вам показать. Побил всех подчистую ваш бывший ученик.

Мне давно хотелось похвалиться своей победой, и он оказался первый. Он ничего не понял, смотрел то на меня, то на диплом.

— Кого побил? — спросил он.

— Всех, всех, читайте. Об этом там написано. Внимательно читайте. Ну, прочли?

— Сейчас мы найдем очки, — сказал он, недоверчиво на меня поглядывая.

Малыш представил кошку:

— Барс.

— А почему он пикован? — спросил я.

— Как почему? Потому что он пиковый! Пикованный! Неужели не понятно? Сам придумал! Больше я ничего не могу сказать.

Пиковый Барс, обыкновенная кошка, выскочил у него из рук и помчался в соседнюю комнату, а внук за ним.

Старик надел очки, прочел диплом, поднял на меня глаза.

— Прочли? — спросил я. — Все прочли?

— Ты?! — сказал он, снимая очки.

— Чемпион родного города, — сказал я.

Он спросил почти шепотом:

— Между нами: ты? Побил всех…

— Ну, не всех…

— А ты сказал: всех.

— В своем весе, разумеется, в масштабе города…

— Ну, это я понимаю. — Он даже обиделся. — Ты думаешь, я ничего не понимаю? Я сам боролся в юности, ты мне не веришь, пощупай мускулы! Я отлично боролся, пока мне не оторвало ногу в войну… — Он хлопнул по искусственной ноге палкой. — Я знаешь как тебя терпел? Педсовет настаивает: исключить, а я упрашиваю: пока, товарищи, повременим, потормошите его, может, разойдется, поспрашивайте, подход найдите. Я-то уж тебя тормошил на посмешище классу. И ничего, вытягивал. С трудом вытягивал. Навстречу шел художественному таланту, да ты это чувствовал, между нами. Помнишь, ты мне детство Маяковского рассказывал? Начал так: «Маяковский в детстве залезал в кувшины и оттуда читал своей сестре стихи». Я — вопрос: «А почему он туда залезал?» — «Потому что резонанс был хороший», — ты мне отвечаешь. «Верно, — говорю, — очень даже верно и точно». Вот до чего доходило! Тройку-то хочется поставить, но вроде бы за один такой ответ неудобно и кощунственно. Не думай, что я тебя за стенгазеты держал, не в них дело…

Мы посмеялись, вспомнили, сколько раз он меня домой отсылал, он все помнил, редкий старик. Один, говорит, в поле не воин, а то бы он меня и на третий год оставил, педсовет решал. Жалко, говорит, было со мной расставаться, несмотря на все мои сплошные единицы. Безумно рад, что я сейчас за ум взялся, в вечерку поступил: рано или поздно, говорит, все равно это должно было произойти, учеников он знает как пять пальцев…

— Значит, ты пришел ко мне, сынок, я все понял… Значит, я хороший человек, не так ли? Между нами, я хороший человек?

— Что за вопрос!

— Нет, нет, я к слову, видишь ли… некоторые считают, что я нехороший человек, ну, это я так…

— Кто считает?

— А мало ли, находятся такие. Мало ли кто что считает, верно я говорю?

— Наверное, верно.

— Тебе мой совет: не всех слушай. Ты понял? Не всех. Кое-кого. Кого сам считаешь, того и слушай, вот что я тебе скажу, сынок. А впрочем, ты-то наверняка вообще ничего не слушаешь. Зря я тебе советы подаю. Директор школы подает ужасные советы своему ученику, кошмар! Ты, между прочим, меня тоже не очень слушай. Потому что я запреподавался, между нами. Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

— Между нами, как ты все-таки выиграл этот диплом, сложная ведь штука, а?

— Немножко сложная.

— Ха, немножко, ты не дури, ты знаешь, с кем разговариваешь? С директором школы, со стариком. Нечего дурить, и отвечай: как тебе удалось выиграть, сынок?!

Я не знал, как ему ответить на такой вопрос, и сказал:

— Я бил под дых, Хачик Грантович, вот сюда. Всех бил под дых…

Я показал на нем, как это делается, и он замахнулся на меня палкой:

— Но, но, не смей!

— Троих под дых, — сказал я, — просто удалось.

— Прелесть! — сказал он. — Троих под дых! Это очень здорово! Отлично! Между нами, стоит дать под дых одному товарищу, я бы тебе был премного благодарен, сынок. Я шучу, между нами. Ба! Про угощение-то я забыл!..

От угощения я отказался, спешил домой. Я взял у старика диплом и сунул за пазуху.

Пел про Барса пикованного внук директора.

— Нужно отобрать у него кошку, — сказал я, — она его крепко царапает.

— Да, кошку следует отобрать, — сказал старик, — брось кошку!

Внук кошку не бросил.

— Вот на вид ты кажешься дурашливым, — сказал мне старик, прищурившись, — «чего» да «что» все время. Будто бы непонятливый на первый взгляд. А выходит? Один диплом у тебя уже имеется и еще будет.

Мы попрощались, старик растрогался, вышел со мной на улицу, но я его отослал назад: как бы не простудился.

По этой аллее шагал я каждый день в школу, бесцельно занимать место у окна. Старик в меня верил, поэтому я к нему и зашел. А разве не верил в меня Азимов? Только так. Чемпион родного города…

Он поставит цветы в вазу, поднимется у него настроение, этого мне и хотелось. Трудно понять, с какой стати Ирка подскочила ко мне в цирке в узком проходе на пути в раздевалку и сунула этот букет. Тут уж я ее, конечно, поцеловал, елки-палки. Не думал я ее увидеть, давно с ней все покончено, и опять появляется на горизонте, елки-палки.

Я вспомнил внука с кошкой и запел:

Слон пико-о-ванный,

Барсик пи-ко-ва-нный!

23

— Где ты так долго пропадал? — открыл мне отец. — Физкульт-привет! — Он был чем-то возбужден.

Я вошел в комнату.

— Знаем, знаем, — сказала мама, — видели!

— Мы видели, — сказал отец. — Ты нас не приглашал, но мы там были.

— Он еще улыбается! — сказала мать. — Я чуть не закричала, чтобы прекратили драчку…

— Она действительно чуть не закричала, — сказал отец.

— Во-во, — сказал я, — от нее можно ожидать.

— Не устраивайте шума! — сказал отец. — Я, признаться, в восторге! Я видел все своими глазами, и я в восторге!

— Не смей ему этого говорить, ты с ума сошел!

— А я в восторге, — повторил отец. — Ему трудно пришлось, это верно, а кому не трудно приходится в наше время? Я много пережил, но финал феноменальный…

— А по-моему, ужасно, — сказала мать.

— Мы поздравляем тебя, — сказал отец, не обращая на нее внимания. Он протянул мне руку торжественно, как в кино на официальном приеме.

— Я вас не заметил, правда вы там были?

— Представь себе! — Отец откупоривал бутылку сухого вина.

— Я немного задержался, — сказал я, — а вы сразу уехали?

— Да, мы сразу уехали.

Я вынул из-за пазухи диплом и положил на стол. Родители меня ждали. Стол был накрыт на троих. Мои родители собирались отпраздновать вместе со мной мою победу, кто бы подумал!

— Сейчас мы разопьем бутылочку винца за твое здоровье и успехи, — сказал отец, ставя бутылку на стол. — Ты не пошел по музыкальной стезе, хотя это нас и огорчает, но я был свидетелем, как мой сын, родной мой сын, я подчеркиваю это, отдубасил такого верзилу, что, честно сознаться…

— Перестань, — сказала мама.

— Хорошо, я перестану, но я сказал, что думал.

У мамы подгорало на кухне, и она выскочила из-за стола.

Жаркое сгорело не совсем, и мы уселись в теплой и дружеской обстановке. Все было необычно, без скандалов, мамаша хлебнула полстакана и пустилась в рассказы:

— Ведь я на драматических курсах училась, у меня ведь способности к сцене были большие, милые мои. Когда я экзамен сдавала, куклу представляла, то получила пятерку, не надо забывать! И еще я читала басню Крылова «Волк и Ягненок». Там есть такие слова: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом здесь чистое питье мое мутить с песком и илом…» А ягненок отвечает: «Когда светлейший Волк позволит» (это ягненок говорит), и еще я читала монолог Годунова, у меня есть тетрадка, нам Муров преподавал, а Муров сейчас седой старик… Был еще Туганов, однофамилец тому Туганову, а потом был еще жокей Туганов… Я вам продолжу басню…

— Мы знаем эту басню, — деликатно прервал отец, а она сказала:

— Ну и что? Знаете — еще послушайте. Велика важность.

И отец сказал:

— Ну, валяй.

— Ну и буду валять, — сказала мама, — не смей меня перебивать!

Мы с отцом подмигивали друг другу и не мешали матери рассказывать, как настоящие мужчины. Отлично мы сидели своей семейкой, всегда бы так!

Потом мама поведала, как отца надули спекулянты с каким-то сахаром, какой он простодушный, доверчивый, добрый человек, а папа отмахивался и повторял:

— Нечего вспоминать зады.

— Мы собирались сварить варенье… — рассказывала мама, и действительно это оказалась очень забавная, смешная история, и я хохотал от всей души, и отец тоже смеялся сам над собой.

Потом мама понесла свое неподражаемое, только она могла такое выдать — непонятно, в шутку или всерьез:

— Твой отец написал фуги Баха, — сказала она, — но их у него украли, и осталась одна обложка…

— Что ты несешь? — не выдержал отец. — Разве могли у меня быть фуги Баха?

— А что, разве не было у тебя фуг Баха? — спросила она невозмутимо. — Значит, я ошиблась…

— Я играл на барабане в оркестре вместе с Рудольфом, — обратился ко мне отец, — и если твоей матери нравится ворошить мое прошлое…

Мать засмеялась тоненько и выпила, довольная, еще вина.

Я думал, опять начнется — в такой день, чемпион родного города, — но все обошлось.

Мать села за рояль, и пошли романсы.

24

После тренировки я зашел в библиотеку, поднялся на второй этаж в отдел искусств. Когда-то я был там записан, листал альбомы, смотрел Кончаловского, а потом стал ходить в «Спартак».

Отдел помещался в антресолях. Облокотишься о перила и глядишь себе вниз с балкончика на читальный зал.

Знакомых в зале не оказалось.

Я попросил альбом репродукций и назвал свою фамилию.

— О, я о нем слышал! — сказал рядом стоящий человек.

— Вы его знаете? — спросила библиотекарша.

— Да, я услышал о нем при необычных обстоятельствах, — ответил тот.

— Каких обстоятельствах? — спросила старушка.

— Чрезвычайных обстоятельствах.

Он слышал обо мне! Я смотрел на него, а он загадочно улыбался. У него была седая бородка, никогда и нигде я его не видел, ни при каких обстоятельствах.

— Он на Кончаловском помешался, — сказала про меня библиотекарша. — Рано ему еще Кончаловского читать. Придет и спрашивает: «Нет ли у вас еще чего-нибудь о Кончаловском?» Читал, читал Кончаловского, а потом пропал. — Старушке хотелось поговорить.

— Кончаловский — хороший художник, — сказал он с улыбкой, — но молодой человек приобретает Сурикова.

— Скорей всего, вы что-то путаете, — сказал я.

— Молодой человек был у меня в гостях, но не застал. Оставил мне записку и ушел.

— Какую еще записку? — сказал я.

— Не будем вспоминать, если молодой человек этого не желает.

— Ай-ай-ай, в гостях был и не помнит! — сказала старушка.

— Молодой человек очень спешил, но, несмотря на это, все-таки оставил мне записку.

— Ай-ай-ай, — сказала старушка и пошла искать мне альбом репродукций.

С лица его не сходила улыбка. Но я так и не сообразил, в чем дело, пока он не сказал:

— Посетили великие художники.

Трах мне по башке этими словами! Я все понял. Он! Моя записка! При свете фонарей он выходил из мастерской, слегка сутулый, а мы с Гариком следовали за ним…

Великие художники… Воры. Появится сейчас старушка, начнет расспрашивать…

— Мама показывала твои рисунки… — сказал он.

И ему она показывала рисунки! Ну что мне с ней делать?! Что делать мне сейчас?..

Принесли альбом, но смотреть его не хотелось. Заслуженный художник сел рядом со мной.

— Кончаловский — хороший художник, — сказал он.

— А Рембрандт? — спросил я.

— Рембрандт — хороший художник, — сказал он с улыбкой.

— А Шишкин?

— Шишкин тоже хороший художник.

— А Касумов — хороший художник?

— Касумов — хороший художник, — сказал он с улыбкой.

— А Репин?

— Конечно, хороший художник.

Он кончил листать книгу, поднялся, вернул ее и вышел.

Я догнал его на улице и спросил:

— А Брюллов — хороший художник?

— Хороший художник, — сказал он с улыбкой.

— А Серов?

— Хороший.

— А вы?

— Я заслуженный художник, — сказал он с улыбкой.

— Ну, а Леонардо да Винчи? — спросил я.

— Слушай, что ты от меня хочешь? Леонардо да Винчи — хороший художник. Зато ты — великий художник. Что тебе еще от меня надо?

Я проглотил слюну и поперхнулся.

Заслуженный художник отправился с улыбкой по своим делам, а великий художник остался стоять на месте в полнейшем смущении.

Но долго стоять в полнейшем смущении мне не хотелось, и я отправился за ним. Я догнал его, чтобы объяснить, почему я к нему залез, до какой степени нужны мне были краски, а костюм я у него не брал.

Он свернул в павильон «Воды-соки», я дожидался его у дверей. Мне показалось, прошло порядочно времени, и я решил проверить, не пропустил ли его случайно. Мы встретились глазами, и он подозвал меня.

— Чего? — спросил я.

— Будешь пить?

— Спасибо.

— Потом будешь говорить спасибо. Что хочешь пить?

— То же, что и вы.

— Очень хорошо!

Он взял два стакана томатного соку, и мы с ним выпили.

— Хороший сок, — сказал он.

Я с ним согласился.

— Свежий сок.

Я согласился.

— Хочешь еще?

Я отказался, а он выпил второй стакан.

— Теперь хватит, — сказал он.

— А Петров-Водкии — хороший художник? — опять спросил я.

— Слушай, я тебя боюсь, — сказал он с улыбкой.

— Почему?

— О смысле жизни начнешь допытываться.

Об этом я не думал, но немедленно спросил:

— А в чем смысл?

Мы вышли из павильона, у дверей нас здорово толкали. Он сказал:

— Один человек явился к мудрецу и спрашивает: «В чем смысл жизни?» Мудрец сидел под деревом и мудро смотрел на жизнь. Он сказал человеку: «Какое твое дело? Не имеешь права спрашивать такие вещи. Пошел прочь!»

— Извините, я вам надоел… — сказал я.

— Другой человек пришел к мудрецу и спрашивает, может ли он кому-нибудь надоесть. «Можешь всем надоесть, а можешь никому не надоесть», — мудрец отвечает. «Как это понять?» — «Как твоя голова понимает», — мудрец отвечает. «Моя голова не может этого понять», — «Слушай, ты мне ужасно надоел», — сказал мудрец.

— Здорово я вам надоел, — сказал я, — раз вы мне такие вещи рассказываете.

— Слушай, — сказал он, — слушай. Мудрец сказал по этому поводу…

Мне вдруг захотелось спросить, как он относится к Рафаэлю, неужели точно так же, как ко всем художникам, и я прослушал, что сказал мудрец.

— Ты понял, что сказал мудрец? — спросил он.

Я кивнул.

Он быстро попрощался, он спешил. Но я продолжал идти за ним, все равно мне было по пути. На ступеньках Театра оперы и балета имени Магомаева возвышалась единственная в своем роде шляпа Гариковой мамаши. Убедившись, что это она, я остановился, собираясь свернуть за угол. Встречаться мне с ней не хотелось. Но она улыбалась, да так приветливо, что я свернуть не решился, — неужели она меня видит издалека? Я улыбнулся ей в ответ, на всякий случай, но, к моему изумлению, Велимбеков поднялся по лестнице, поздоровался с ней, приложился к ручке, и вместе они стали спускаться. Теперь-то уж мне оставалось смыться, чтобы не быть замеченным.

25

На центральной улице всегда всех встречаешь. Кого хочешь и кого не хочешь. Кого нужно и кого не нужно. Знакомые лица беспрерывно идут тебе навстречу. Соседа только что видел, а он уже тебе навстречу идет. Здороваешься с ним, как будто сто лет не виделись. Идешь обратно, а он тебе опять навстречу. Встречаешь его вечером на бульваре и удивляешься: до чего мир тесен. Встречаешь его в тесном автобусе и понимаешь, что мир действительно тесен. Только здороваться успевай. И в этом просторном и тесном мире, на центральной улице, — навстречу мне Вася в веселой компании. Идут обнявшись, никого не замечают. Вдруг меня увидали.

— С поэтами знакомься! — орет Вася. — При Дворце культуры в объединении занимаются!

Поэты протягивают все вместе руки, называют имена. Запомнить невозможно. Никогда не видел столько поэтов сразу.

Вася хлопает меня по плечу, наваливается, как противник на ринге, заводит речь о Шторе, поскольку общий наш знакомый.

— Он мчался на мотоцикле, — говорит Вася, — в шляпе, в черных очках…

— Он здорово мчался на мотоцикле, — сказал я, вспомнив, как мы рванулись со двора с полными мешками.

— Никто не мог его остановить, — сказал Вася. — Даже Сикстинская мадонна не могла его остановить, — сказал я.

— Сикстинская мадонна от него сбежала, — сказал Вася. — Его невозможно было остановить…

Мы вдруг начинаем безудержно хвалить Штору, забываем, как он нас облапошивал, изворачивался, прятался и лгал. Мы искренне хвалим его, словно лучше его человека на свете не было и не будет. Вспоминаем его выходки, и они теперь кажутся симпатичными, а раньше выводили меня из себя.

— Редчайший человек, — сказал Вася, — я еще такого в жизни не встречал!

— Штора — хороший человек, — говорю я в стиле заслуженного художника.

Топчутся на месте поэты, непричастные к разговору.

— А на деньги мне плевать! — говорит Вася.

— Плевать! — сказал поэт маленького роста в финской шапке.

— На деньги нам плевать! — заорали поэты.

— И мне плевать, — сказал я.

Поэт в финской шапке сказал:

— А мне временами на себя плевать.

— Это почему?

— Стихи дрянь выходят.

— А вы не пишите.

— Ишь чего захотел! Не пойдет!

— Отчего же не пойдет?

— Потому что на меньшее я не согласен, ясно вам? Вот так!

— На что на меньшее?

— Не согласен! — повторил он упрямо. — На меньшее я не согласен!

— На меньшее никто не согласен, — сказал я.

— Не согласны! — заорали поэты.

Поэт в финской шапке спросил:

— Поехали?

— Куда?

— А, не важно.

— Поехали! — заорали поэты.

Поэт в финской шапке мечется по мостовой, останавливает машины, свистит, сунув все пальцы в рот. Поймал — садитесь все в машину!

Всем не уместиться, да я и не поеду, мне не нужно.

— Садись ты! К дому подвезем!

Осталось несколько поэтов на тротуаре.

Вперед помчались, красота! Лихой шофер, ребята!

Я тоже кричу:

— Вперед!

Вот где вперед! Вот где скорость!

Поэты завелись:

— Вперед!

Шофер спрашивает:

— Куда вперед?

— А ты гони, парень, только вперед! Жми вперед! Разберемся!

— Поворачивать скоро?

— Вперед!

— Ну, вперед так вперед.

Меняются поэты шапками, Вася себе финскую на голову напялил, а тот Васину натянул. Гогочут в новых шапках, я ору «Вперед!», а дом-то свой проехал…

— Когда сворачивать нужно, скажите.

— Скажем!

— Вперед!

— Сворачивать не надо?

— Нет, вперед!

— Имейте в виду, — говорит шофер, — дальше поворота влево не будет.

— Где-нибудь свернем. Будет поворот. Земля круглая. Не может быть, чтобы его вовсе не было. Свернем где-нибудь. Не беда.

— Да куда же вперед, ребята, дальше некуда.

— Да брось ты, шофер!

Выскочили из города, несемся мимо кладбища.

— Разворачиваться, ребята? — спрашивает шофер.

— Где-нибудь развернемся!

— Вперед!!!

Летит наш танк, наш самолет!

Вперед, вперед, вперед, вперед! Вперед!

Впе-ред!!!

Трах! Подлетели к потолку, подпрыгнула наша тачанка, таратайка, телега… Трах башкой, влезли в лужу, засели…

— Куда вам надо? — спрашивает шофер.

— Чего ж теперь-то спрашивать!

— Фу ты, черт!

— Куда вы гнали? — спрашивает шофер.

— А ты куда гнал в таком случае?

— Так вы же просили!

— Мы в яму не просили!

— Неужели ты свернуть не мог?

— Давно надо было свернуть, куда же ты нас на кладбище завез?

— Свернул бы раньше, ничего бы не было, дурья голова!

— Вы что, смеетесь? — говорит шофер.

— Давай теперь обратно.

— Да если бы я знал, ни за что бы не поехал, легко сказать — обратно…

— А зачем ты в городе не свернул?

— Так вы же «вперед» орали.

— Мало ли что мы орали, а у тебя своя голова на плечах есть?

— Да вы что, спятили, ребята, или нет?

— Сам ты спятил.

— Куда вам ехать-то надо было?

— Ясное дело, не сюда.

— Ну и типы же мне попались, ну и ну!

— Да ты не сердись, шофер, всякое бывает, хочешь, я тебе грейпфрут дам? В сетке тут у меня грейпфрут…

— Ну и связался же я, ну, связался!

— Подумаешь, связался! Мы тоже с тобой связались, на тебе грейпфрут…

— Катись ты со своим… а ну, вылазьте!

Вылезли. Степь кругом. Уму непостижимо, как мы сюда забрались!

— Давайте толкайте машину, хватит вам так стоять!

Грязи-то, грязи! Сплошная жижа, в таких-то ботиночках, ну и дела!

Схватились за машину — раз-два! — взяли!

Еще раз! А ну! Взя-ли! Еще! Уф, черт… Стоим, в грязи с ног до головы перемазались, а с какой стати? По какому такому соображению?.. Дай, шофер, передохнуть, может, хочешь грейпфрут?..

— Давайте толкайте! Не можем же мы ночевать здесь, куда мы попали, зачем я вас взял! Заткнитесь со своим грей… фру… фру… толкайте машину!

Еще раз! Еще! Еще раз! Не сачкуй! Раз-два! Не сачковать, поэты! Василий, не увиливай! Да-вай! Еще! Давай, поэты!!!

Тррр!

Поехала…

Рванулась машина из ямы, развернулась, обдала нас фонтаном грязи и помчалась в обратную сторону, от греха подальше…

— Вперед — назад! — сказал Вася.

Пошли.

26

Художник Нагорного парка культуры и отдыха Миша оформлял не то стенд, не то доску Почета. Вокруг фотокарточек он рисовал листики и цветочки, а внизу под фотографиями — панораму города. Краски он подбирал тусклые и серые. Я бы на его месте всадил в море изумрудно-зеленую с кобальтом синим.

Молодой художник Таракан (так он назвал себя), с черной бородой, рисовал второй стенд. Панорама города у него ничем не отличалась от Мишиной панорамы. Молодой художник Ахмед, толстый, как бочка, возился с третьим стендом. Панораму города он еще не начинал. Молодой художник Сашок приколачивал фотографии на четвертый стенд.

Когда я вошел, они рады были оторваться. С Мишей я был знаком, и он познакомил меня с остальными. Они отложили кисти и принялись меня рассматривать. Я измазался в грязи, и в городе мне в таком виде неудобно было появляться. Тем более дома. Они снова взялись за кисти, убедившись в моей трезвости. Тяжко так вздохнули. Может, они думали, у меня с собой бутылка, бог их знает. Постные у них стали лица, а вначале — ничего. Я разделся, повесил свои штаны и носки у печки, а сам устроился на топчане. Прикрылся драпировкой и сижу. Немного подсушусь, почищусь, думаю, и потопаю. Верно сделал, сюда завернул.

Сижу, прикрывшись драпировкой, болтаю ногами, давно ли я здесь работал? Давно ли я уходил отсюда в ночь писать на асфальте? Давно ли я сорвал народное гулянье?

Свисает с потолка бумажный абажур с причудливыми рисунками. Непонятно откуда, болтается на веревке посреди мастерской женская сорочка. На столе вперемешку с кистями, тряпками и красками — колбаса, хлеб, соль и подсолнечное масло. На полу разный мусор, кастрюлька, стакан и пачка пельменей. Над топчаном большим гвоздем прибита к стене вырезка из газеты о «летающих тарелках». На спинке единственного стула я сосчитал семь разных галстуков. А на стене холсты. Пейзажи. И у стен холсты. И стенды. Много стендов.

— Иногда я здесь ночую, если срочная работа подвернется, — сказал Миша, заметив, что я рассматриваю галстуки.

— Я думал, тебя не застану, — сказал я.

— Сезон еще не начался, мог бы не застать. Но если он начнется, то привет! Ведро хватай, афиши, запрягут! Сам знаешь.

— Знаю.

— Добыли работенку, а времени в обрез. Сезончик поджимает, и заказчики торопят. Молотим, брат, вовсю, сам видишь.

— Вижу.

— С утра сидим и шпарим.

— И много нашпарили?

— А мы пока не считаем.

— Ну и верно, чего считать, — сказал я.

— Деньги будем считать, — сказал Таракан.

Толстый Ахмед оторвался от работы, чтоб съесть хлеб с колбасой, на которые я собирался посягнуть. Не буду я у них просить пельмени, решил я, им самим есть нечего.

Я смотрел на четырех художников. На бледного, даже серого Сашка, который беспрерывно курил. На сосредоточенного Таракана. Жующего Ахмеда. На их стенды. Скучно. Я лег и начал засыпать. Они между собой разговаривали. Тихо ныл о полутоне Таракан. Толстяк доказывал, что цвет обойдется без полутона. Разговор усиливался, и я стал слушать.

— Цвет воздействует на свет, а свет воздействует на цвет, — сказал Сашок.

— Тон, тон, полутон, — твердил Таракан.

— Все правы, — сказал Сашок, — и ты прав, и он прав, ты по-своему, а он по-своему — все люди правы по-своему… Дело в том, что все хорошо, все правильно. А он, может быть, тебя считает неправым. Это тоже спорно, что ты сейчас заявляешь. Ты что думаешь, Рауф себя не считает выдающимся художником? Рауф тоже себя считает выдающимся художником.

— Значит, Рауф абсолютно прав?

— Конечно. Он считает, что делает вещи в мировом русле. Это, знаешь, хорошо, когда каждый себя считает работающим в мировом русле. Иначе и работать нельзя, ну, представь себе, как бы ты работал, если бы считал, что делаешь чушь несусветную!

— А Грунин тоже считает, что он работает в мировом русле?

— Грунин тоже считает, что он единственный художник.

— Все со временем встанет на свои места, — сказал Таракан, — все утрясется.

— Чего утрясется? — спросил толстяк.

— Все утрясется, — сказал Таракан.

— Провалиться мне на месте, он имеет в виду себя, — сказал Сашок. — Я же говорил, что все имеют в виду себя. Не каждый только сознается.

— Если его пейзажи утрясутся, мои тоже утрясутся, — сказал толстяк.

— Во-во, — сказал Сашок. — А сейчас это трудно определить. По-моему, время поставит все на место.

— Что же получается? Выходит, если время пока на место не поставило, каждый болван вправе себя гением называть?

— А почему бы и нет, — сказал Сашок.

— Тьфу! — сказал толстяк. — Но есть же истина? Есть же сейчас большие художники, существуют?

— Есть, конечно.

— Чего же тогда все путаются?

— А ты вот чего путаешься?

— Почему я путаюсь?

— Ведь ты считаешь, что он не то делает, а он считает, что ты не то делаешь!

— А ты считаешь, что Грунин правильно делает?

— Я думаю, он здорово делает, — сказал Сашок.

— А чего там здорово? Чего?!

— То, что он хочет выразить, он выражает очень ясно, по-своему.

— Что же он хочет выразить своими вертящимися углами. кругами и плоскостями?

— Жизнь нашу современную.

— Что, у нас такая жизнь, что ли?

— Ты как-то смешно говоришь, у него свой угол зрения, он смотрит по-своему, а ты смотришь по-своему. Только и всего. Все не могут одинаково смотреть. Было бы ужасно, если бы все одинаково на жизнь смотрели. Вот и хорошо, что он так видит. Вот и хорошо, что он так чувствует.

— Вот и хорошо, что его из института выгнали, — сказал толстяк. — Почему же его тогда из института выгнали?

— Пусть сам работает. Он себя сложившимся художником считает. Государство его насильно учить не собирается, если он учиться не желает, а готов творить…

— Я уже не помню, — сказал Сашок, — на чем мы остановились? Ах, да, на творчестве остановились. Так вот. К вашему сведению, в городе художников Париже государство не скупает подряд картины художников, не заключает с ними договора только за то, что у них дипломы в кармане и они членами Союза состоят. А у нас каждый требует: поскольку я художник, поскольку я Академию или училище закончил — обеспечьте меня работой. Так, будь добр, тогда выполняй заказ, а не хочешь, так нечего и договора заключать, так я понимаю. Художников в Париже пруд пруди. Если там миллион художников, не значит, что каждый — стоящий художник. Пиши себе, твори, хоть на асфальте. Ходи хоть вверх ногами. Пробивайся. Вторую профессию заимей. Да только не так-то легко в Париже выбиться…

— Ты брось мне про Париж. Ты мне скажи: Грунин — хороший художник?

— Я считаю Грунина отличнейшим художником.

— И я считаю его отличнейшим художником, — сказал Таракан.

— А себя ты считаешь отличным художником? — спросил толстяк.

— Считаю, — сказал Таракан.

— Какой же ты отличный художник, если у тебя таракан в голове? Сказал же тебе профессор. Не зря же тебя Тараканом прозвали и из института выгнали.

— Грунина тоже выгнали.

— Значит, у него тоже таракан в голове, — сказал толстяк.

— А у тебя в голове пустота, — возмутился Таракан.

— Удар ниже пояса, — сказал Сашок.

— Неужели вы серьезно считаете Грунина отличным художником? — сказал толстяк. — Ведь вы же реалисты. Неужели вы считаете, что эта кучка, которая возле него вертится, самая передовая? Почему возле нас никто не вертится?

— Ну вот, начал… — сказал Сашок.

— Но выходит так.

— Я, во-первых, не знаю, что там за кучка…

— Ну как же, ты же встречаешься с ними.

— Во-первых, я с ним встречаюсь, а не с кучкой и смотрю его работы, при чем здесь кучка?

— Но все-таки, однако, эти люди, которые возле него отираются, не внушают доверия. Шум поднимают, и больше ничего. Друг друга считают гениальными, ты же видишь, что это не так. Грунин Хашина считает гениальным за его стихи, а Хашин Грунина считает гениальным за его живопись.

— Хашин прочел пару стихотворений, но мы все были пьяными, и я ничего не понял.

— Вы часто бываете пьяными, наверно.

— Да нет…

— Может быть, действительно все приходят пьяными или на месте напиваются, потом вовсю хвалят живопись и стихи.

— Нет, я пришел трезвым, и вообще я не люблю смотреть живопись пьяным, так же как и слушать стихи и все такое.

— Значит, Грунин — великий художник?

— Не знаю, великий он или нет, такими словами нельзя бросаться, но он хороший художник, очень хороший художник.

— Ты ведь сам совсем по-другому пишешь.

— Ну и что? Все одинаково, что ли, должны писать? Я ведь вижу, где плохо, а где хорошо, несмотря на то что у меня манера другая. У нас у трех манера академическая, схожая. Нас так учили, и нам трудно отойти. Грунин отошел от Академии, вот у него и своя манера. Он порвал с Академией и пишет по-своему, никто ему не запрещает.

— Вот ты все твердишь: каждый прав, каждый прав, а сам-то ты имеешь свою линию? Есть у тебя свои понятия, убеждения?

— Я же тебе объясняю. Вот человек делает небольшое искусство или просто зарабатывает, ну и что? Он прав со своей человеческой точки зрения… Нет, я не то…

— Договорился! Разве можно на искусстве бездушно деньги зарабатывать? Ты же сам сказал, что деньги зарабатывать!

— Сколько людей ради наживы работает, сам знаешь.

— На это я никогда не пойду! — сказал толстяк.

— Пусть сколько угодно говорят, что у меня таракан в голове, — сказал Таракан, явно этим гордясь, — но я никогда в жизни на подобное не шел!

— Пусть я буду зарабатывать стендами, — сказал Сашок, — но в компромисс со своей совестью никогда не вступлю.

— Буду писать пейзажи, — сказал толстяк, — со всей страстью, на какую только способен, пусть не покупают!

— А если купят? — спросил Миша.

— А ты молчи, — сказал толстяк.

До сих пор Миша не принимал участия в разговоре. Между прочим, он определил всех на один стенд.

— Приходишь в дом интеллигентного человека, — сказал толстяк, — и видишь на стене в золотой рамке дилетантский мостик через речушку. Пропаганда искусства очень отстает!

— А может быть, у него воспоминания связаны с этим мостиком и речушкой, — сказал Сашок, — начхал он на твою живопись!

— Должно быть живописно! — сказал твердо толстяк.

— Хотя у меня и таракан в голове, — сказал Таракан, — но в квартире должна висеть живопись, а не поделка! Я бы ему написал широко и сочно.

— Чтобы было не узнать то место, — поддел Сашок.

— Не настолько у меня рисунок страдает, — сказал Таракан.

— У всех у нас рисунок страдает… — вздохнул Сашок. — Очевидно, что мы врожденные пейзажисты. Если нам объединиться, создать группу наподобие барбизонцев, уйти в лес, ну, не в лес, а в Мардакяны, в Бузовны… Уйти на берег моря, поселиться на берегу… Еще Ван Гог мечтал объединиться: правда, с Гогеном у него не получилось… — Сашок все знал. Он так и сыпал именами.

— Лучше в Бильгя, — сказал Таракан, — там глуше.

— Поселиться всем в Бильгя, — согласился Сашок, — и через некоторое время обрушить на Союз художников серии пейзажей в свойственной нам широкой манере! Это было бы убийственно! Помещение нам дадут. Мы потребуем. Откроем выставку и загремим!

— Вниз по лестнице, — сказал Миша.

— Да что с ним говорить? — сказал толстяк. — Пусть пишет свои стенды.

— А вы что пишете? — спросил Миша.

— Мы пишем временно, а ты всю жизнь. Ты нас с собой не сравнивай. Ты только в училище поступил, а мы все прошли. Пройди с наше, после рассуждай.

— В таком случае я могу вас из своей мастерской вытурить.

— Удар ниже пояса, — сказал Сашок.

— Тогда молчите.

— Молчим, — сказал Сашок.

— Что значит мастерской своей не иметь! — сказал толстяк. — От каждого выслушивай, мне это не по душе!

— Иметь мастерскую еще не все, — сказал Сашок. — Левитан ютился по чердакам, а пейзажист отменный.

— Пришли в мастерскую, так работайте, — сказал Миша.

— Работаем, работаем, — сказал Сашок.

На самом деле они давно уже не работали. Для приличия немного помазали, и дальше:

— Настоящий мастер тот, кто умеет находить красоту в обычном!

— Делакруа имел солнце в голове и бурю в сердце!

— Фрагонара, оттого что он все время смеялся, быстро сочли посредственным живописцем.

— А Караваджо закалывал всех, кто его критиковал.

— А Сальватор Роза был бандит.

— Франс Хальс писал широко!

— Малявин писал широко!

— Цорн писал широко!

— Коровин писал широко!

— Шире надо писать, — сказал толстяк, — и плотней.

— Плотней надо писать, — согласились Таракан с Сашком. — И шире!

В дверь ворвался странного вида парень, без шапки, на шее еле держался шарф. Он именно ворвался, а не вошел. На вид ему было лет двадцать.

— Где мой стенд? — спросил он.

— Бери в углу, — последовал ответ.

Он взял стенд без фотографий, приготавливал место, выжимал на палитру краски, а я рассматривал его.

— А кто это такой? — спросил он, показывая на меня.

— Мишин приятель.

— Художник?

— И вы тоже пишете пейзажи? — спросил я.

Он не ответил, сел с краю пятым, принялся за работу. Но тут же спросил:

— А собственно говоря, почему вы так решили?

— Так… — сказал я.

— Писать пейзажи их дело. — Он кивнул на приятелей.

— А ваше дело?

— Это не ваше дело.

— Рауф нас не признает, — сказал толстяк. — Потому что он все делает навыворот, а мы просто и естественно.

— Через оперу, — сказал я.

— Как вы сказали? — спросил Рауф.

— Не важно, — сказал я.

— Сейчас мы будем делать просто, — сказал зло Рауф, набрасывая панораму города, — очень просто. А вы что, собственно, здесь делаете? — спросил он меня.

— Сушу штаны, — сказал я.

— Я сейчас делаю то же самое.

— Значит, мы с вами оба сушим штаны?

— Вот именно.

— Оригинальничает во всем, — сказал толстяк, — даже сейчас, заметьте, он не рисует, а сушит штаны. Не правда ли, занятно?

— Не ваше дело, — огрызнулся Рауф, — сушу штаны.

— Я тоже сушу штаны в таком случае, — сказал толстяк, — мы тоже сушим штаны. С какой стати он себя каждый раз выставляет? Мы все работаем одинаково, на равных, и нечего выкаблучиваться!

— А кто вам мешает тоже сушить штаны? — сказал Рауф. — Делайте вид, будто вы не рисуете, а именно… так сказать… сушите штаны… а?

— Бесполезно с ним разговаривать, — сказал Таракан.

— Нечего с ним разговаривать, — сказал толстяк.

— Каждый прав по-своему, — сказал Сашок.

— Миша работает как машина, — сказал Рауф. — Пикассо тоже работает как машина, но ни одной линии не проведет без напряжения, вот это художник! Не найдете у него вялости, ни за что на свете! У него все в напряжении, и я не могу без напряжения.

— Не испорти стенд, — сказал Миша, — не слишком напрягайся, если хочешь заработать.

— Пикассо все делает наоборот, — сказал толстяк, — птицы у него в аквариуме, а рыбы в клетке.

— А где, по-твоему, должны быть рыбы? — спросил Рауф.

— Разумеется, в аквариуме, — сказал толстяк.

— И рыбы, и птицы, и весь мир должен быть в голове у художника, — сказал Рауф.

— Хватит нам одного товарища с тараканом в голове, — сказал толстяк, — еще рыб не хватает.

— Ну вот, опять… — сказал Сашок.

— У меня готово, — сказал Рауф, поворачивая стенд на всеобщее обозрение.

Я увидел нечто, отдаленно напоминающее мою стену.

Миша положил палитру, подошел к Рауфу и сказал:

— А ну, сотри.

— Пожалуйста. — Рауф послушно смочил тряпку в скипидаре, стер свое художество.

— Больше ты стенда не получишь, — сказал Миша.

— Подите вы все в болото! — заорал Рауф, запуская тряпку в абажур. Он закачался, заплясали тени по мастерской. Хлопнула дверь за Рауфом.

— Он ни во что нас не ставит, — возмутился толстяк, — а мы ему работу достаем!

— Может, он принципиально считает, — сказал Сашок, — лучше без шапки ходить, чем такую работу делать. Каждый по-своему считает, и каждый прав.

— Я считаю, живопись — первое искусство… — вздохнул толстяк.

— А я — второе, — сказал Таракан, — несмотря на то что сам являюсь живописцем.

— Именно живопись есть первое из искусств, как говорил Рембрандт, — сказал Сашок.

— А по-моему, музыка, — сказал Таракан.

Все, кроме Миши, давно уже отвлеклись от панорам города и размахивали кисточками в воздухе.

— Что бы ты предпочел: видеть или слышать? — спросил Сашок.

Таракан подумал и сказал:

— Ну, видеть.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — выдал Сашок.

— Семь раз отмерь — один раз отрежь, — выдал Таракан.

— Работайте, ребята, — просил Миша.

От Миши отмахнулись. Спорили, что первое: музыка или живопись. Сыпались имена как из рога изобилия: Гойя, Тинторетто и Курбе, Чайковский, Дебюсси, Бетховен, Мясоедов, Максимов и Саврасов, Веронезе, Тициан, Эль Греко, Греков, Врубель и Рублев. Передвижники, кубисты, сезаннисты…

— Дулова отличная арфистка, — сказал я.

— Кто, кто? — все повернулись в мою сторону.

— Дулова.

— Какая Дулова?

— Кончаловский написал ее портрет.

— Ну и что?

— И больше ничего.

Совсем не к месту заявил я о Дуловой. Так вышло. Рудольф Инкович хвалил мне Дулову, и портрет ее написал Кончаловский. Рудольф Инкович смыслил в музыке, а Кончаловский не писал бы ее портрет, если бы она того не заслуживала. Глупо влез в разговор, я это сразу понял. Они завели дальше, а я больше влезать не стал.

Высохли мои штаны. Я оделся, попрощался, поблагодарил. Взглянул еще раз на стены с унылыми пейзажами и вышел на воздух. Мало я знал о художниках и всяких там полутонах. Ни черта я не смыслил ни в музыке, ни в живописи, а они хоть и знали, да толку что?

Парк был мокрый, пустой и темный. Темнела груда скамеек. Гудел в море пароход.

27

Скрипит трамвай на повороте. В нашем южном городе внутрь трамвая не любят залезать. Облепят его снаружи, висят со всех сторон, даже спереди. Не видно водителю дороги. Останавливает вожатый трамвай, выходит из своей кабины и кричит:

— Слезайте с моего стекла, не видно мне дороги.

А земляки возмущаются:

— Езжай, не задерживай, хорошая погода, не хотим внутри сидеть.

Махнет рукой водитель, возвращается на свое место, и дальше покатили. Спереди люди — предупредят опасность, если она появится. Не волнуйся, вагоновожатый, предупредим об опасности!

Остановится трамвай между остановками, народ спрашивает: «В чем дело?» Водитель отвечает: «Погодите, братишка сейчас придет, газированной воды отправился напиться».

Вернулся братишка, и дальше поехали. Брат есть брат. Если он пить захотел, так что же ему делать? Не помирать же от жажды брату! Хуже, если он туфли собрался почистить в такой момент. Чистят ему туфли на углу, а земляки торопят. Водитель объясняет: «Если тебе завтра то же самое понадобится — остановим». Земляк земляка видит издалека, а не рыбак рыбака, как обычно считают.

Во какие мои земляки.

Иду по той же Ольгинской под скрип трамвая, выиграл два боя, сдал в школе все экзамены и трамвайный скрип как музыку воспринимаю.

28

Зарекся к живописи возвращаться, да только никто не может заранее сказать, что ему завтра в голову взбредет.

29

Машу отцу на горе и маме на пристани. Сверху отец с экскурсией видит пристань и пароход. Меня он не увидит с такого расстояния, но я помахал ему и Нагорному парку. Убрали трап. Отходим медленно. Бурлит вода за кормой. Море гладкое, удачная погода. Устраиваются палубные пассажиры. Открываю чемодан, бьются на крышке боксеры. Вытаскиваю Алькино письмо, перекладываю в карман. Он зовет меня к себе. В Москве поступлю в художественное училище. Лучшее училище в Союзе. Везу холст «Нокаут». Будем с Алькой учиться в одном училище, как в детстве учились в одной школе.

У Велимбекова мне учиться неохота: может, неблагодарно так с моей стороны заявлять, пусть меня простят.

Ирку после той короткой встречи в цирке, когда она вручила мне букет, я не встречал. Думал, вечно так продолжаться будет, рядышком живем, успеем еще встретиться, теперь уж не успеем…

Мама теперь показывает всем диплом чемпиона, забыла о рисунках.

С Гариком мы помирились, и он по-прежнему мечтает о пневматическом тире.

…Ночью начался шторм. Шарахают фонтаном брызги. Плывет в воде по палубе оставленное кем-то одеяло. Ветер поднял его, закрутил, как листок бумажный, и унес. Волны перекатываются через борт, но равномерно стучат моторы, пароход упорно идет вперед, сильно переваливается с боку на бок. Третий класс набит битком, воздух спертый. Дружный рев детей ворвался в уши. Снова вышел на палубу, цепляюсь за поручни.

Поскользнулся о раздавленный помидор, пароход рвануло, полетел вперед, стукнулся лбом о перила. Спускаюсь в третий класс обратно. Навстречу мне поднимается… Штора.

— Вы?! — Я не верю.

Нет, нет, не он. Вроде он. Нет, не он…

— Дайте пройти.

— Нет, здесь вы не пройдете.

— Тише, я вас прошу, тише…

Он!

Он или не он? Откуда ему здесь взяться…

Где бы примоститься? Битком набито. Негде сесть. Начинается самостоятельная жизнь. Вот она, самостоятельная жизнь, начинается…

Качает пароход крепко.

РАССКАЗЫ

УТРЕННЯЯ ПРОГУЛКА

Орут, толкаются — просто жуть! Сидят друг на друге, иные стоят, иные вышли. Иных вывели, чтоб не шумели. Иные скрылись в толпе и потом потерялись. Многих потом не нашли — фу-ты, черт! Иных уговаривали, но тщетно. Двоих подняли и пронесли, но не донесли, уронили и шибко ушибли. Троим причинили увечья, то есть: им вывихнули носы. Одному придавили уши. Несчастье какое!

Теперь дальше.

Ввезли повозку в самую гущу. Одно колесо оторвали. Зачем это сделали, неизвестно. Никто не знает зачем.

Дальше.

В левую сторону давили больше, чем в правую. По неизвестной абсолютно причине удлинили ширину. Представляете, какой скандал?

Дальше.

Улюлюкали, что совершенно зря. Вполне можно было не улюлюкать.

Кстати о девушках.

Одной девушке ночью приснился будильник. Она в крике проснулась и стала орать, да так громко, что все в доме проснулись и стали спрашивать, кто орет и в чем дело, а потом все опять улеглись и заснули и девушка тоже заснула.

Я ничего не хочу этим сказать, да и девушка здесь ни при чем.

Или вот например: зачем нам? Кто знает? Никто не знает? Я тоже не знаю.

Кто хочет выйти — идите. Не больше пяти с половиной минут. Потом пойдем дальше.

Так пошли дальше.

У него в департаменте было восемь окон со стеклами. Под словом «департамент» подразумевается совсем другое, не то, что обычно имеют в виду. Он всегда радовался окнам. И каждый день ходил в театр мимо окон. А потом у него что-то случилось и он все окна забил фанерой. Только одно оставил. А потом и единственное окно тоже забил. И загрустил.

Нашел ее. Места в департаменте много. Куда одному столько места! А с ней веселей. Печали меньше, толковей. Оттого что двое.

Она ушла — другая пришла. Потом уже они шли и шли, некоторые не уходили, в департаменте оставались (в этом случае слово «департамент» понимается в переносном смысле). Так и бегают. Он разделил департамент. Пополам. Затем еще пополам. Потом еще. Потом еще. Представляете, что получилось? Получилось много департаментов. Не меньше трехсот департаментов. Триста кроликов — триста департаментов. Каждому кролику по спелому, каменному, мясистому, отвислому департаменту. (В этом смысле слово «департамент» понимается субъективно.) Но представьте себе, ему самому не осталось места. Негде поместиться. Малость запутался. Ну ничего, бывает. А каково ему? (В этом случае слово «каково» понимать в самом высоком, идеалистично-реалистически-романтическом смысле.)

Потом я его в Самарканде встретил.

Он стоял у столба и глядел в небо. А небо синее в Самарканде. Я спросил:

— Ну, как?

— Эх-хе-хе! — вздохнул он.

— А чего? — спросил я. Понятно и ясно, что я имел в виду не то, что он.

— Эхе-хе! — сказал он. И пошло. Это было что-то невообразимо давящее, лежащее грузом. Это было вот так:

— Эхехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехе-хехехехехехехехехехехехехехехехехехехехехе (подобным «эхе-хе-хе» можно заполнить не одну страницу, и это никоим образом не будет читаться менее интересно, чем многие страницы некоторых современных произведений).

Потом он напился. Оригинальный был человек! Это было совершенно неожиданным в том смысле, что неожиданно произошло. Знаменитое изречение: «Неизвестно кем лучше быть — трезвым или пьяным» — принадлежит ему.

Мы с ним второй раз встретились. Я помню встречу отчетливо. Было хмуровато, не считая солнца. Облака плыли и уплывали, навстречу шли тучи. Они сталкивались, и небо дергалось, и капал дождевой снег. Протянули друг другу руки:

— Здорово!

— Здорово!

— Узнал?

— Узнал.

— Выпьем?

— Выпьем.

— Рад?

— Рад.

— Помнишь?

— Помню.

— И я.

— И я.

Веселый он был — жуть! Ляжет и лежит. Потом скажет — ух! И опять лежит. Потом полежит, полежит и снова ухнет. Оригинальный был человек! Мы с ним вместе в школе учились.

Жена суетилась у плиты: жареное, вареное, пареное, самое лучшее, что могло бы не могло бы. Хорошее отношение, друг, приятель в гостях.

— Вот вам курица, — говорит.

— Зачем мне курица? — говорю.

— Кушайте, — говорит.

— К чему ты… ой ты…

— Я к вам отношусь… и вы… ешьте, ешьте…

— Ой зачем… знаете… все же… не надо… ведь стоит… ведь…

— Да ну что там, ешьте, ешьте…

— Все-таки ведь в основном… и я…

— Да ну глупости, ешьте, ешьте, ешьте!

— Вы, право, ой право… ну, ой…

— Да ну ешьте вы курицу, что там, для вас, ешьте, ну, что вы — ешьте!..

— Что с вами делать, ну, ой, ну, ай, что с вами… ну, ладно… ну, ладушки… ну…

— Ну и вот… и вот… и верно…

— Ну, съем… съем… за вас… все за вас…

— Ну и чудно, и чудно, и чудно…

— Ну и ем, и ем, и ем.

— Ну и ешьте, и ешьте, и ешьте.

Он опаздывал в оперетту. И не мог найти свою шапку. Трах! — кулаком по столу и ругается сам с собой — чудной парень был! Ох, он крепко ругался! А шапки-то все равно нет. Она ведь не прибежит к нему. Верно? А он все орет и орет. Чудак. Ногами топает. Башкой в стенку ткнул. Да так, что шишка вскочила. А шапки все не видать. Ну, что тут было! Трах-тарарах! — все крошит, ломает — известка, пыль… А шапки-то все равно нет. Поискать шапку нужно, а он шумит. Напрасно он это делает. Ну тогда он как разбежится да головой в печку как двинет… Упал и забыл про шапку. И про оперетту забыл. Расстроился, загоревал. Неприятно же про оперетту забыть! Встал и вспомнил про оперетту. А про шапку так и не вспомнил. А на часах уже время не то. Опоздал в оперетту. На другой день шапка сама нашлась, и он забыл, что ее искал. Только он как-то странно стал разговаривать. Приблизительно так: «Здравствуйте, Ай-Петри, мои дорогой Ай-Петри, я вас, Ай-Петри, давно не видел, Ай-Петри». А почему? Неясно. Без всякой причины. Он работал счетчиком и лектором. Его сняли, и правильно сделали, какой же теперь он счетчик и лектор, когда «Ай-Петри» твердит.

Потом он у кого-то что-то спросил и, вероятно, сказал «Ай-Петри», и его за это побили. Да так, что еле живой остался. Наверно, думали, что он нарочно говорит, издевается. В больницу отправили.

В больнице ему понравилось. Ему там халатик дали. И он с ним не хотел расставаться. Но пришлось расстаться. Он вышел — нагрянул праздник. Кругом музыка, флаги, дети.

И он пошел погулять. И на пороге внезапно скончался. Вот повезло человеку! Умереть окруженным детьми, демонстрантами, транспарантами…

Он мне сам рассказывал про свою жизнь, жизнь не очень удачливого человека. Его жизнь прошла перед нами. Мы проследили жизненный путь, так сказать, сначала до самой смерти.

А теперь — описание деревенской природы для отдыха. Козочки на веревочке. Благодать. Чернозем. Огурцы. Кизиловые деревья. Пашут. Сеют. Жнут. Плуг. Долина. Мотыга. Оглобли. Грабли. Лопата. Солома. Глиняные горшки. Огородное пугало.

Отдохнули. Пошли дальше.

Один купался в тазу, из стакана на себя лил воду.

Это для отдыха. А теперь дальше.

Я делаю отступление для отдыха и для других целей.

Про наводчика. Наведет на кого — пропал тот. На этого наведет — пропал этот. Не наведет — не пропал. Наведет — пропал. Большой человек был. Жулик. Потом он, правда, умер. Но перед этим жил. И довольно долго. Чуть не сто лет.

Слово «давит» употреблялось в смысле «спит». То есть спит человек — значит «давит». Тот, о ком идет речь, давил в сутки по целым суткам. И было обидно, что он давит в то время, как на дворе солнышко и люди фланируют с радостью. А он знай себе спит. А может быть, ему снились сны и во сне он тоже фланировал в хорошую погоду. Может, он в кабриолете ездил, махал шапкой знакомым, был беспредельно весел и в то же время — давил со страшной силой. По крайней мере он себя чувствовал мило. Ему это было не вредно. Ему не худо было. Один тот факт, что он давил с радостью, необъяснимым упорством и методичностью, говорит о многом. Он хотел спать и спал, и пусть спит себе, то есть пусть себе давит! Если же кто напомнит о том, что он все проспал, в то время как давил, то еще неизвестно, кто более прав.

Я опять заснул у телетайпа. А он ушел. Пришел другой, меня разбудил.

А этого я даже и фамилии не знаю. Знаю, что он УНИКА. Вставляет себе в зад пластинку и: «Тру-лю-лю! Тру-лю-лю!»

Просто? Просто.

Или же: «Там, там, там! Там, там, там!»

Просто? Просто.

Или же: «Ля-ля-ля! Ля-ля-ля!»

Очень просто. Пока не снимет пластинку. Потом перерыв. И опять в зад пластинку. И пошла та же музыка. Пластинки в бордюрах. Бывают желтые с белым бордюром. Бывают белые с желтым бордюром. Бывают в сплошных бордюрах. Бывают с разрывами: есть бордюр — нет бордюра. Бордюр в основном простой и ясный. Пара светлых цветочков с листочком. Или пара листочков с одним цветочком. Или попарно, так сказать: пара тех — пара этих. Два цветочка — два листочка. Музыка! Музыка! На столах горят свечи. Торжественность небывалая. Музыка дудок — дудидуриди! Музыка барабана — бамбамбам! — и так далее.

Слушают, выпятив уши. Мозги набекрень. Затылки с дырками. Рты до ушей. Животы пустые. Дети не понимают. Дети спрашивают — им объясняют. Что дети? Дети есть дети. Дети тут ни при чем. Жалко детей.

Почему сейчас фамилии пишутся по алфавиту? Раньше этого не было. Писали просто. Одну за другой. Это было, конечно, ошибкой. Один поднял этот вопрос. Он на А начинался. А очутился в конце. Ему показалось, что он последний, несчастный, покинутый, оскорбленный, брошенный и так далее. И он стал кидаться камнями в других, в тех, кто был первым, вторым, даже третьим. Это был то ли обыкновенный список, то ли какая-то афиша, или список избирателей, или еще что-то. Он разбил голову двоим или троим, а двоим попал в ногу. А потом убежал в другой город и там собрал отряд из тех, кто были в списках последними, их порядочно набралось. Точно столько же, сколько и первых. И эти напали на тех. Стратегия. Бой. Раненые. Убитые. Фанфары, техника, убитые. Потом переговоры. Полководец последних в списках говорит полководцу первых:

— Вы это что? А?

А тот ему:

— А чего? Ишь ты!

Этот ему:

— Мы вас всех!

А тот ему:

— Нет, мы вас всех!

Тогда этот ему говорит:

— А ты скотина, свинья и дохлятина!

А тот ему говорит:

— А ты дубина, осина вонючая!

А этот ему говорит:

— А вы все ублюдки, верблюды, бараны, гады полосатые, отродье, сито непочиненное, ведро дырявое, лопоухие лоботрясы, трескучая дробиловка, кухонная полка, поганая дверная ручка, журчащий унитаз, балбесы, дырка, говно и к далее…

Ну и тот ему в таком же роде.

Потом переговоры кончаются. Оба сраных генерала отходят к своим позициям, и начинается великая свистопляска. Опять бой, выстрелы, кирасиры, рапиры, танки, бомбы, взрывы, атаки, кони, люди смешались в залпах…

А потом, перебив порядком друг друга, один сказал так:

— Давайте так! Давайте по алфавиту.

И все стали по алфавиту. И всем стало хорошо и легко на душе.

А потом опять все пошло по-старому и назревали конфликты…

Что-то у нас не компонуется. Какая досада! Ну ладно. Сели. Отдохнули. Посидели. Почесались. У кого есть вши, половите вшей. Так. Посидели. Половили? Скомпоновали? Пошли дальше. Ничего не забыли? Если забыли, то и вспоминать нечего. Велика важность! Никогда ничего не забывали? Ваша бабушка никогда ничего не забывала?

(Примечание. При печатании этого повествования даю любому, даже самому бестолковому, редактору право переставлять как угодно события с отдельными эпизодами, мысли по своему усмотрению, это ни в коей мере не может повредить гениальному строю выдающегося произведения.)

Он подошел ко мне.

Он показал мне листок бумаги. Он сказал:

— Вот что я написал, поразмыслив над всем.

Вот что он написал:

«А — пришло пять человек.

Б — пришло шесть человек.

В — пришло семь человек.

Г — все ушли».

— Ну как? — спросил он.

Я спросил:

— Почему сразу пять?

Он пожал плечами. Я ничего не ответил…

Речь в Академии архитектуры и чертежных работ по аэронавтике действительного корреспондента Шерелберелдерелсерелвертова в зале для игры в мяч.

«Товарищи! Дамы и господа! Президенты и космонавты! Англичане и папуасы! Отцы и матери! Мы берем одну палку, подразумевая, что это две палки. Подразумеваем только лишь исключительно потому, в силу того, я хочу сказать, что у нас под рукой, дорогие товарищи, нет другой, то есть попросту второй такой же палки. Итак. Дорогие, люди! Глядите сюда, глядите сюда: мы берем отмечаем один конец. Номером 1. Потом другой конец другой палки номером 2. (Надеюсь, вы не забыли, господа, что мы подразумеваем две палки, и не обращайте внимания, что у меня в руках сейчас, в настоящее время, всего лишь, как вы видите, — одна!) Итак. У кого есть ножичек? Ни у кого нет ножичка? У вас есть? Давайте сюда. Так. Итак. Мы что делаем? Мы надрезаем на обоих концах, то есть я хотел сказать, на каждом конце каждой палки такие, я бы сказал, небольшие углубления. Вы видите все? Так. Итак. Мы накладываем одну палку на, я бы сказал, другую. Вот так. Итак. Что мы находим в результате? В результате мы получаем, как каждый из вас, вероятно, понял, абсолютно идеальную палку требуемой длины.

Итак. Все. Я кончил, господа. Я приветствую вас, я приветствую!!!»

(Ученый идет под громкие овации, крики: «ура», «твою мать» и другие возгласы. Он машет рукой людям.)

После выступления этого уважаемого человека руки опускаются. Он сразу, с ходу, с размаху, блестяще, виртуозно, голословно, потрясающе, бесподобно, удивительно, выразительно, светски, талантливо, остроумно, ловко, фехтовательски, беспардонно (я частенько путаю слова, но не в этом дело), охватывающе, жульнически, безобразно, хамски, нахально, демагогически (опять не те слова!) дает понять, что вы ни черта не значите и ваше место на свалке, в помойном ведре, в угольной яме, в темном мешке, на том свете — где угодно! Он дает вам это понять всей силой своей учености, способностей, фантазии, изобретательности, сообразительности — чего хотите!

Когда я с ним был, он мне говорил: каждый странный, все странные. Другой одно делает, третий второе. Каждый свое. Каждый по-своему. Один, например, так считает: вот это вот интересно и странно. Другой наоборот считает…

Он мне истины говорил. Замечательный был человек — все знал. Он знал, что истины забывают и твердил их мне беспрерывно. В этом смысле я разделяю его точку зрения. Опять-таки смотря как понимать…

Мы сидели. Я увидел их, но подойти не смог. Они обиделись на другой день. Встречают меня, возмущаются. Я объясняю:

— Я нагнулся, и у меня штаны лопнули сзади по швам, и я не мог к вам подойти, хотя очень хотелось.

Требуют:

— Покажите.

Я показываю:

— Полюбуйтесь.

Они остаются довольны. Пригласили меня обедать. Была курица. Суп с горохом. Яйца. Дыня. Фрикадельки. Антрекот. Зелень. Свинина. Редиска. Хрен. Утка. Лапша. Вафли. Пряники. Они знают, что я очень вафли люблю. Очень милые, милые люди…

Когда я был маленьким, папа мой уехал. И мы всей семьей стали думать, что он пришлет в большом ящике.

Он нам может прислать:

шоколадочки-бомбоньерочки,

печеньице с изображением Спасской башни Кремля,

монпансьеньице,

носочки,

и си…

А «и си…» сказал Рантик. Мой маленький брат Рантик. Потому он и сказал «и си…» Если бы он был постарше, он, наверное, сказал бы что-нибудь другое.

Вот сейчас, когда пишется повествование, величайшее, я бы сказал, из великих, непревзойденный роман (не обращайте внимания на мои слова, все так говорят. Ну если не говорят, так по крайней мере думают, ну а если не все, то некоторые из всех, и в таком случае не представляют исключения). Сейчас, когда я пишу, в этот исторический миг я вдруг вспомнил о радости творчества. Может быть, я бы не вспомнил о ней, не будь все так ею охвачены. А в чем, собственно, радость? В каком веселье? Мне трудно понять. Об этом я не имею понятия. Оно мне незнакомо. Я не встречался с этим. И, вероятно, не встречусь. Что делать! Я ведь такой веселый, такой весельчак, прямо дух захватывает у меня от веселья, и, конечно, мне трудно, сами понимаете, должны войти в мое положение, радость, о которой я вспомнил, не вяжется с радостью, которая в полном смысле — РАДОСТЬ. Хотя вполне возможно, что удачно законченное произведение того или иного сугубо творческого человека, вероятно, доставляет ему радость.

А когда он сидит и чиркает и вычеркивает — ну чего тут радостного, я не понимаю! Может быть, только одна-единственная мысль, сознание, что он некий богом данный пророк, чудо ума, некто способный осчастливить человечество своими мыслями и советами, — только эта мысль может по-настоящему дать ему бешеную энергию для сидения за столом и, соответственно, чирканья. Только эта мысль может дать ему умиление собой, а следовательно, некоторую радость. Но ведь это все так несерьезно! Несерьезно потому, что нет широты взгляда, охвата событий и прочего. Несерьезно еще и потому, что человек, возомнивший себя бог знает кем, новым учителем человечества, на самом деле таковым не является. Он не является таковым, и ни один человек не нуждается в таком, с позволения сказать, учителе. А если ему навязывают — совсем другое дело! Но, в общем, все трудятся. И я со всеми. По мере своих возможностей. И я ставлю этот роман выше каких бы то ни было предыдущих романов. О радости творчества? По-моему, нет такой радости и не бывает. Я люблю ходить. Плавать. Беседовать. Жарить, варить, парить, колоть, пилить, стоять, купаться, смеяться, жрать, спать, ездить, пить и даже иногда чего-нибудь такое написать и прочесть приятелям, чтобы они не думали, что я уж совсем ничего не делаю и даром живу на земле, от этого я чувствую некоторую радость.

Все писатели писали по разным причинам. Один писал оттого, что ему не хватало денег. Другому было что-то неясно или, наоборот, проще простого. Третий оттого, что, собственно говоря, может быть, тоже в какой-то мере что-то неясно или проще простого. Что, по-моему, совершенно естественно. И не так уж плохо.

А теперь дальше.

Вчера мне две мыслишки пришли, не очень серьезные и не так важные, в общем, мыслишки так себе. Ну я их, право, забыл. Тут мне еще две мыслишки пришли. Я и эти забыл. И все это в гостях. Ну какие там гости! Свои все.

И вот хозяйка мне говорит:

— Ты чего все забываешь? Чайник поставил и забыл.

— Какой, — говорю, — чайник? — Я и вправду забыл, что поставил чайник, я чаю хотел попить, попросил разрешения и ну, старые ведь друзья, сам все могу, зачем их беспокоить, вот и поставил сам чайник, чтоб, значит, выпить чайку.

— Ох, — говорю, — я поставил чайник, и вправду ведь я поставил чайник. — И пошел и отставил его от огня в сторонку. Но чай пить не стал. Не захотелось мне чай пить. Бывает так, ну и все. Просто мелочи. Хозяйственные дела. То есть чайник и прочее. Ну кастрюльки там, сковородки, да мало ли что! Ну, я не об этом. Я, значит, не захотел пить чай, ну и, само собой, делать нечего, раз чай не пью. Я идти собрался. Надел я пальто и шляпу. Посмотрел в зеркало, шляпу поправил и глаз почесал, ну, потом снял шляпу и снова надел, чтобы она, значит, лучше сидела. Ну, сами знаете, все ведь так делают. Ну и я со всеми. И говорю:

— Я пошел.

— Ну будь здоров, — говорят.

Я вздрогнул от этих слов. И говорю:

— Я вполне здоров.

— Не совсем, — говорят.

— А вы? — спрашиваю.

— И мы, — говорят.

— Значит, вы не совсем здоровы?

— Как хочешь думай, — хозяйка говорит. — Но мы так думает. Мы недавно что-то почувствовали. И в себе заметили.

У нас мысли по-разному шли. У нее одни были мысли, а у меня совершенно другие. И наоборот. У меня одни, у нее — другие. Так было всегда. Мы с ней привыкли к этому, и вдруг — бах! Мы однажды вместе подумали. Сразу. Вмиг об одном и том же. Испугались. А отчего — не знаем. Мы сильно испугались. Нам показалось что-то. А что — неизвестно. Мы ничего не поняли.

— А я тут при чем? — говорю.

— А ты подумай, — она говорит.

— Ерунда, — говорю. — Я здоров. Никогда, — говорю, — у меня так не было, чтоб я вместе с кем-то подумал. А если бы даже я и подумал, то что ж? Не пойму, что же в этом такого?

— А ты подумай, — она говорит.

Я стал думать. Что-то смутное стало ко мне приходить, уходить, возвращаться и расплываться в тумане. Но четкого ничего не было. Такого, чтоб я все понял.

Мы были с ним. Он говорит:

— Я однажды работал. И вдруг упал. Потом встал и сейчас же решил, что на улице праздник. Я перепутал год и месяц и очутился совсем в другом мире. Теперь скажи, что за мир это был? Я потом отошел и вспомнил. И все снова пошло как прежде. И, как видишь, снова прекрасно. Я знаю, какой сейчас год и месяц.

— Что за чушь? — говорю.

— Вот именно, — говорит он, — чушь. Не иначе. Но все же.

И он на меня смотрит. Как будто бы я нездоров. И я тоже смотрю, и мне кажется, что он ну, в общем, нездоров. А потом ничего. Все нормально. Я улыбнулся. И вышел на улицу. И ничего. Иду себе по улице. Дождь идет. И я иду. Все, в общем, в полном порядке. Потом я снял шляпу и так держу шляпу в одной руке, а другой рукой машу, иду себе.

Я шел совершенно спокойно. И рукой я махал не просто так. Я не совсем дурак. Я кое в чем смыслю. Я знаю, зачем я махал рукой. У меня так часы заводятся. Они от махания заводятся. У них подзавод, если хотите знать. Баланс амортизирован. Вот. Ну не в этом дело. Я шел. Вот так я и шел. И дождь лил на мою непокрытую голову.

И ко мне пришли мысли такие.

Как будто бы я сейчас должен уехать. Ну, не сейчас, конечно. А вообще. Мне, правда, некуда было ехать, вернее, не нужно было ехать, но ведь бывает, знаете, хочется ехать. Что с этого? Я считаю, ничего предосудительного, в конце концов. А что мне люди сказали, так все чушь, ну, ей богу, чушь, глупость! И к чему все и зачем и ой, Господи!

Будто правда уж все, что они говорят. Как они могут знать? Они себе в голову не залезут? Не залезут. А ко мне в голову залезут, что ли? Тоже не залезут. Никто, абсолютно никто не может залезть никому в голову…

Потом увидал карусели: слоны, кони, музыка, два-три жирафа. И дети, и взрослые. Крутятся, крутятся… иии-эх! Хорошо!

Я прошел мимо. И детство вспомнил. Был садик. И там я в песочке рылся. Ведерко наполнял и сыпал на голову Петьке. Как вспомню! Скандалы. И наши мамы. Конфет не дают. Мороженое не покупают. Петькина голова совершенно вся в песке. Меня ругают. Его уводят. Потом он выходит чистый с неправдоподобно вымытой головой. Мама его говорит мне: «Ты мне смотри, только вздумай, попробуй, вас много, его голова уже вымыта…» Я прячусь в угол и дико смотрю на его удивительно чистую голову, и долго думаю о себе, о своей голове. Вспоминаю школу, Анну Палну, Марью Салну, Инну Унну, Канну Исидоровну, канюченье, выучивание, замалчивание…

Вот так, вспоминая, махал я рукой, и часы мои заводились.

Я подошел к своему дому. И ничего не случилось на моем пути, ровным счетом ничего! Хотя вы, вероятно, рассчитывали, что произойдет нечто. Тут вроде бы ничего нет такого, что бы могло заинтересовать читателя. Но как бы не так! — скажу я вам — как бы не так! Вот что я вам скажу.

А вот один заявляет во всеуслышание:

— Кончайте этот бред! Так мы с вами не пойдем! Возьмите свой роман и повесьте его на гвоздик там, где он нужнее!

Я нарочно привожу его слова, чтобы обратили на них внимание. Я для того их привел, чтобы каждый дал бы ему по экземпляру моего несравненного романа, и пусть он идет с ним туда, куда он так настойчиво стремится, и пусть сидит там до тех пор, пока все экземпляры моего несравненного романа не уйдут на его необходимые в таком месте нужды. Его место там с моим романом! Пожелаем же ему здоровья, выдержки и созидательной работы!

Ах, почему я не дорожу своим романом, позволяя вешать его на гвоздик и давая возможность… я вас понял!

Я не даю ему никакой возможности, никакой возможности! Куда вы денете свои экземпляры, зависит от вас, а у меня не книжный магазин!

А вы что хотели сказать? Ничего? А вы? Ничего? Ну, пожалуйста, пожалуйста… ах, вы спрашиваете меня, кто будет это читать? Отвечаю: «Вы!» Ах, вы не будете? Почему же? Вам не нравится? Ну тогда не читайте, в чем дело. Вы школу окончили? Окончили. Молодец. Еще что-нибудь окончили? Не хотите отвечать? Почему же? Потому что плевали на меня и на мой роман? Тогда прочтите. Не будете читать? Напрасно. Если вы будете плеваться, как верблюд и не будете ничего читать, вы будете на очень низком уровне развития. Ах, вы будете читать что-нибудь другое? Вам полезно, полезно, начинайте прямо с букваря! Ах, никто не будет читать мой роман? Будут. Куда они денутся!

А вы, девушка, что так рот разинули? Ничего не понятно? Ничего? Ровным счетом? Совершенно? Ни-ни? Нисколечко? Вовсе? Правда? Ну, миленькая вы моя! Лю-лю! Ну ладно, ладно, не обижайся, девка! Что тебе обижаться! С такими-то ногами! С такой-то вирзохой! Ну вот, обиделась, ушла, вот что значит, когда человек не понимает, когда его хвалят, уважают. И не понимает, за что его хвалят и уважают. А за что же еще хвалить? Ну не за разинутый же рот, Господи, не за разинутый же рот, куда ворона может залететь, честное слово!

А вы что там шебуршитесь? Вши вас там заели, что ли?

О! Жму вашу руку! Вы меня отлично поняли! Наливаю вам стакан! Пейте, мой дорогой. Выпьем с вами! Оп-ля! Прекрасно!

Вы говорите, что здесь и понимать-то нечего? Конечно, нечего! Чего уж тут понимать, когда все понятно!

Меня извинят, что несколько суховатым языком рассказываю неприглядные верхоглядства, но не сердитесь. Я любил бы театр, если б там никого не было, в особенности актеров.

Что вы знаете о скипидаре? Что я раньше знал о скипидаре? Раньше я ничего не знал о скипидаре, разве что его можно намазать кошке под хвост и она будет бегать как рехнувшаяся. Но постепенно, учась и оканчивая, овладевая и распухая от знаний, все больше и больше возвышаясь от чрезмерных знаний и навыков, почуяв в себе ученость, я понял, что эта драгоценная жидкость идет на более важные дела и употребленье его под хвост бедной кошке пустяк в сравнении с его настоящим назначением. Я теперь уже знаю, что им разводят краски, им можно снять красочное пятно с ткани, пока краска не высохла. А раньше что я знал? Ничего! Однажды в крупном обществе я сказал прямо и открыто: «Вы о нем ничего не знаете! Вы знаете лишь только то, что некогда знал раньше я. Но сейчас я знаю гораздо больше, и кошке под хвост — это еще не все!» Как мне показалось, я произвел эффект потрясающий! Многие были поражены. Многие упали от восторга. Многие испортили воздух от чрезмерного удивления. Многие встали. Многие сели. Многие вышли. Почти все вышли. Остались двое. Остальным, видимо, было неинтересно. Потом вышли и эти. Я остался один. Один-одинешенек стоял я со своими новыми знаниями после потрясающего эффекта.

Теперь, если я что и знаю, то делаю вид, что я ничего не знаю, чтобы не попасть еще раз в такое неловкое, тяжелое, некрасивое, безобразное, неприятное положение.

А сейчас для отдыха заглянем на пир.

О! Тут весело! Тут очень весело! Тря-ля! Тра-ля! Тру-лю! Тру-лю! Все радуются и пожирают крупные помидоры.

Каждый помидор — дыня.

Каждый помидор — арбуз.

Каждый из гостей — выдающийся.

Каждый из гостей — потрясающий.

Каждый из гостей — великолепный.

Каждый из гостей — неповторимый.

Каждый из гостей — круглый.

Поют! Играют! Пляшут! Живо! Одни пляшут с одними, другие — с другими, другие с одними. Поют вовсю:

Помидоры! Помидоры!

Помидоры! Помидоры!

Потом едят суп с котом. Мы в этом мероприятии не участвуем, продолжаем веселую песню про помидоры.

Ну вот и побывали на великолепном вечере и довольны. Отдохнем от веселья лежа.

Легли? Полежали? Встали. Сели. Посидели. И опять легли. А куда нам спешить? Можно подумать, пожар где-нибудь. Когда спешишь, ничего хорошего не получится, это вы, наверно, и без меня знаете. Пожалуйста, не подумайте, что я поставил своей целью поучать и морализовать. Вовсе нет. Просто мы рассматриваем некоторые явления, не делая обобщений, раздумываем, углубляемся, где не грех, — посмеемся и взгрустнем и отдохнем от тяжести переживаний, и все такое прочее.

Большое внимание я уделял отдыху. И понятно, я воспитываю в вас бодрость духа, крепкое здоровье, железное нервное спокойствие. Ибо мне нужен здоровый читатель, а не какой-нибудь хлюпик. Слово «воспитываю» не понимайте буквально, будто я собираюсь перевоспитывать, ничего такого я делать не собираюсь, возиться с вами не могу, мне нужно самого себя воспитывать.

Но в то же время, беспрерывно со мной отдыхая, вы начинаете полнеть, наливаться здоровьем, хохотать, спать, бодреть. А если вы и до того были бодры, то и слава богу! Кто говорит, что это плохо? Боже мой, никто и не говорит.

Могут сказать, что я начинаю утомлять некоторым однообразием. Во-первых, к вашему сведению, тут никакого однообразия нет. А во-вторых, как вы можете мне это говорить, сталкиваясь с однообразием везде и всюду? Можно подумать, много встречаете таких писателей, и вам, видите ли, они уже наскучили. Чепуха! Я с удовольствием буду продолжать свое шествие по страницам. А если вздумаете мешать — отойдите лучше в сторонку. ОТДОХНИТЕ. А потом с новыми силами продолжайте чтение дальше. Ради смеха расскажу раз, два, три, четыре…

Во время урока физкультуры, подтягиваясь на турнике, издал странный звук. Сошел, пригнул голову, пришибленный и несчастный. Совершенно напрасно. На его месте я бы сказал: «Вы слышали? Еще хотите услышать? Сейчас попробую. Не получается! Вот досада! Никто мне не поможет?»

За столом издал странный звук. На рядом дремавшего пьяного произвело неожиданное впечатление. Он встал и сказал: «В чем дело?»

Друг сказал другу: «Привет!» И хлопнул по животу. В результате странный звук.

За столом в культурной семье издавали странные звуки всей семьей. И там никто не называл эти звуки странными. Они считали неестественным не делать этого. Хозяин начинал музыку, поддерживала его жена и отчаянно тарахтели дети. Я был у них в гостях. Они умилили меня. Они сказали: «На других мы производим более неприятное впечатление».

Фотокросс с мотоциклом. Кросс по кругу. Все бегут за мотоциклами. У каждого бегущего — три фотоаппарата. По условию. Самое интересное начинается, когда становится непонятно, кто за кем бежит и зачем вообще это нужно.

Зрелище прекрасное. Вид необычный. Все кричат.

Некоторые бросают фотоаппараты. Очко. Некоторые бросают по два — два очка. Иные три — три очка. Четыре очка — не бывает. В связи с фотоаппаратами. Только три. Но не четыре. Чем больше очков, тем лучше. Или хуже. Не в этом дело. Очки идут. Мотоциклы стучат. Все довольно мило.

Потом люди расходятся группами. Спорят. Хихикают. Бьют друг друга по морде. Крик. Ругань. Группы.

И все от чего?

Оттого все, что кросс фото-мото, и все.

И перейдем плавно и пластично к следующей теме, не менее важной и серьезной, с точки зрения людей порядочных, к которым мы относимся.

МОЧАЛКА! Сколько в этом слове для людей всех поколений и всех национальностей совпало!

По-русски — мочалка!

По-украински — вихотка!

По-азербайджански, по-индийски, по-немецки, по-английски, французски, аварски, венгерски, чешски, польски, старославянски, чеченски, шведски, норвежски, татарски, еврейски, фински, японски, афгански, таджикски, албански, хорватски, китайски…

Прошу при печатании не пропустить ни одну страну, ни один на земле язык, дабы слово МОЧАЛКА звучало на всех языках мира как символ дружбы, символ сближения всех народов земли, всех национальностей, как больших, так и малых, независимо от их принадлежности к любой партии, вероисповедания и шатания в любую сторон)'. Я приветствую на этих страницах все народы, весь мир, всех людей, и тех и этих, и других, и разных.

Так. Очень хорошо. Отлично! А теперь пожмем друг другу руки и взглянем в девичьи лица и пойдем всей землей в баню. И будем мыться.

— Потрите мне спину мочалкой!

— Мочалку потеряли?

— Катитесь вы со своей мочалкой к… матери!

Ну и покатимся. Дальше. По этим страницам. Помылись и покатились. Теперь мы с вами «господа чистые!». А что бы мы без мочалки делали? Терли бы вас, нас, их, них, всех тряпками, пемзами, зазгами (слово случайно подвернулось!), дохлыми кошками, конским навозом, собачьими хвостами, электрической лампочкой, обложкой от книжки Вильяма Козлова (заметьте, я увековечил имя своего друга, приятеля, товарища, писателя!), табуреткой, доской, собачьим хвостом (не важно, что второй раз, не один же раз мыться в жизни!), кордебалетом, шкафом, утюгом, ежом, да мало ли чем терли бы мы, и вы, и они, и все, и другие, не будь этой самой мочалки. В крайнем случае терлись бы тряпками, ненужными старыми трусами — но разве это хорошо, удобно? И назвали ее немолчалкой, потому что она не молчит, звучит на весь мир и сближает народы и смывает грязь…

Ну у нас тут и кроме мочалки есть о чем поговорить, уж я вас доконаю, милые мои, дорогие мои (повторяюсь, и хрен с ним!), и редким даром красноречия и выдающейся нудностью, и несравненным оптимизмом, и средними ругательствами (но это я постараюсь исправить!)…

А теперь выпьем!

— Вы сколько можете выпить?

— А вы?

— Я сколько могу, столько и могу!

— А я вообще не могу (в смысле болезни).

— А я свою бочку выпил. Каждому своя бочка уготовлена. Можешь вначале выпить, а можешь — в конце. Раньше не пил, потом выпьешь. Никуда она не денется. Раньше выпил — дело хуже. Есть, правда, и такие: свою бочку выпьют да и чужую, как говорится, опрокинут. У меня был один приятель — так он, чтобы не соврать, штук десять чужих бочек выпил, не считая своей, одиннадцатой. Бывает, правда, ни одной бочки не выпивают, бывает, свою недопивают, бывает, полбочки выпивают. Остальную половину можно приятелю отдать, поделиться с приятелем не грех. Хуже, когда пьют тайком от друзей, от приятелей. Это уже свинство форменное. Пить нужно вместе. Собираться и пить. Кодлом. Женщины подобное кодло украшают, как цветы быдло. Ну, выпили! Оп! Есть! Селедочкой. Огурчиком. Миногой… Судак под маринадом. Корочка с солью… Рукавом. Носком. Ботинком. Красной икрой. Черной. Не важно чем. Сыром зеленым… По второй! Оп! Водка! Наша! Русская! Можно пивом запить. Кто как хочет. У каждого свои привычки. Я, к примеру, водой запиваю. У меня много общего с этим, как его… Сократом. Как до нас, до меня, до всех дошло из тех времен, он водой запивал. Заметьте, я все выдумал специально, чтобы меня считали умным человеком. Я могу это доказать, приложив ниже трактат о том, кому можно подсаживаться к нам, когда мы выпиваем.

Трактат о том, кому можно подсаживаться, а кому нельзя. Например, мы пьем. Нас двое. Пришли нежелательно подсаживающиеся. На хрена нам! Следует сказать: «Мы не хотим». В противном случае, по своей мягкости, нерешительности, чистосердечности, доброте и т. д. не заявишь со всей прямотой и твердостью: «Мы не хотим!» — не напьешься до предела. Нужно сурово и жестко, со всей строгостью относиться к людям, которые нежелательно подсаживаются. Таких людей карать, штрафовать. Советую ввести эту меру в кабаках, барах, ресторанах, вагон-ресторанах, на лотках, в шинках, погребках, закусочных, рюмочных, кафе, в домашних условиях, крыше-вагонных условиях (имею в виду безбилетников), в морских условиях, магазинных условиях (имею в виду пол-литра на двоих). С третьего неминуемо штраф. Третий должен знать об этом. Третий должен уйти. Другое дело, когда нам желателен подсаживающийся. Тогда все меняется. О штрафе не может быть и речи. Жест энергичной пьяной руки. Улыбка до ушей. Пол-литра на троих!

О пьянстве хватит. Можно подумать, люди только тем и занимаются, что пьют. Конечно нет. Но к пьянству мы еще вернемся. Поскольку тема не из последних, а может быть, даже одна из важнейших тем человечества, если не считать темы созидания, учебы, семьи, любви, морали, чести, спорта, живописи, культурно-массовых мероприятий, прогулок на свежем воздухе, трезвенности, бокса, кулинарии и других отраслей (собаки тут, конечно, ни при чем, хотя собаки и кошки тоже причем).

О пьяницах много писали, а они все пьют. Как будто о них писали мало или они ничего не читают? Все больше пьют? И себя со стороны не видят. Пусть они это прочтут. И себя увидят: в каком они неприглядном виде — нелепом, глупом и жалком. И как им не стыдно! Зачем они пьют? Что им, плохо, что ли? Им, по-моему, хорошо. А они пьют. От хорошего человек не будет пить. Значит, им плохо. Поэтому они пьют. А к чему это приведет? Надо, чтоб приводило к чему-то. Ну хотя бы к славе или к богатству. А пьянство к этому не приводит. Наоборот. Человек станет нищий. Он все свои деньги пропьет и будет без денег. Поесть у него не будет. Плохо ему будет. А надо, чтоб ему было хорошо. Чтоб все у него было. Кран, стенка, пол, носки, книги, куры, самовары. А он пьет. Ему же хуже! Те деньги, что он пропил, мог бы сохранить или фруктов поесть. Ну хотя алычи, айвы, арбузов, дыни. Да не только дыни! Можно даже рояль купить. Играл бы себе на рояле. Жена бы пела…

Мы мужественно оставляем эту тему.

Хотя жалко с ней расставаться.

…Сидят за столом, а стол накрыт. Зубровка. Спотыкач. Первач. Чача. Чего только нет! Шампанское для Евтушенко (я всех своих знакомых не забываю славить, не говоря уж о приятелях, друзьях). На столе стоит бутыль спирта, это для тех, кто намерен напиться до предела. Под столом ковры. Вались под стол и спи. Для женщин один стол, для мужчин другой. Чтобы под столом был порядок!

Вон за перечницей бутылка норвежского рома. Сбоку, я вижу, имеется армянский коньяк. Хороший все же народ — армяне! Грузинское вино. И грузины народ неплохой. Азербайджанское виноградное. Хороший народ — азербайджанцы! Русская водка. Молодцы русские! А вот и другие «народы» выстроились на столе. Весь мир. Пил, пью и буду пить! Выпьем, запьем, упьемся, напьемся, попьем, нальем, отольем, отлей, подлей, лей, ей…й… недолив, перелив, отлив, прибой, бой…ой……. (икота) поровну, ровно, нечестно, несправедливо (в смысле — налили, разлили). Не хватает, достаточно, на двоих, на троих, на четверых, закуска, водка, од-кха! (Рвота). Рюмки, стаканы, фужеры, стаканчики, рюмочки, стопочки, стопари, гоп-гоп-оп-ля! (в смысле дернул, опрокинул, выпил). Водка, од-как! Хорошо!.. По второй, по вто…р…им! По в… сбился). Трах! упал, сверзился, свалился.

На празднике можно и выпить. Один день. Второй. Каждый день. Через день. С утра. Вечерком. В полдень. Можно выпить. Можно и погулять. Но работу надо знать. Кончил дело — гуляй смело. И пей себе на здоровье!

Пиво. Шампанское. Сладкое. Полусладкое. Сухое. Игристое. Искрящееся. Советское. Немецкое. Венгерское. Французское…

Перейдем на другую тему.

Я вам голову забил этой белибердой?

Роман идет неровно. Не компонуется. Если я повторяюсь — вы вычеркните. Обождите. Так. Скомпоновали. Пошли дальше.

Тьфу! Не роман, а околесица. Мне не нравится. Противоречия с самим собой начинаются. Нравится не нравится. Ерунда какая! Пойду поем, а потом новыми глазами на все посмотрю. Наверняка все опять, как прежде, великим покажется… всех времен и народов… всего челове… непоколе… несравне… (вы не обращайте на это внимания).

Ну вот, силы прибавилось, погнали дальше, вперед!!!

Чествовали художника. Картину везли тут же. Ее транслировали по пяти частям. Первую часть транслировали через печку. Вторую часть транслировали через дужку кровати. Третью часть транслировали через речку. Четвертую — через собачье телевидение, которого не существует. Самого художника транслировали ретрансляционно через… сами знаете что. Все пять частей передавались в общем порядке. Радовались собачки. Печалились люди. Плакали дети. Довольствовался один художник. Это для понимания искусства. Кто-то что-то сказал по поводу искусства.

Три сказали:

— И.

Двадцать три сказали?

— Ж.

Пять сказали:

— М.

Два сказали:

— Р.

Шесть сказали:

— В.

Семь сказали:

— О.

Другие шесть сказали:

— Э.

И нельзя сказать, что ничего не получилось. Получилось: ИЖМРВОЗ.

Очень надо нам вникать в эту дребеденевку, в которой, может быть, и есть некий скрытый смысл, но не для того мы живем, в конце концов, чтобы расшифровать то, что в итоге, может быть, и вовсе не расшифровывается, как некий шифр, в 112 году найденный у Пиреней и перенесенный потом в чистилище Соломона еще до новой эры.

Перейдем-ка, дорогие мои, писатели и неписатели, инженеры и рабочие, и те и третьи и другие к старой теме.

Три поллитровки, и нас — трое. Стол. Табуретка. Мы сидим на ящиках. Стелем газету. Огурец один. Соленых помидора — три. Сала кусочек порядочный, немаленький (в загашнике, в багажнике) еще есть кое-что на всякий пожарный случай. Мы ополаскиваем одну или две, а может быть, три консервные банки (терпеть не могу жрать и пить из общей посуды) наливаем мы в прекрасные вместительные банки — я наливаю в шапку, поскольку банок две, а нас трое и окосеваю сразу или постепенно. Мы льем себе в глотку или по очереди, или сразу вместе, как по команде, поскольку товарищи. Потом еще. Хмель у меня совершенно проходит, открывается так называемое второе дыхание. Закусываем. Крякаем. Квакаем. Икаем. Воняем. Все совершенно заваливаем до предела, до неузнаваемости. Чья-то жена открывает форточку и уходит. Из форточки нам дует в затылки. В зады. В спины. Но мы не замечаем, не ощущаем, не принимаем во внимание, не интересуемся, не видим и не слышим. Задумываемся. Высказываемся. Болтаем. Молчим. Кричим. Стучим. Орем. Встаем. Деремся. Садимся. Жалуемся. Поем. Я бы оставил несколько чистых страниц, так как не могу описать столько всего. Вы бы сами вставили эти страницы и написали за меня, если сумеете, только я очень сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме меня, сумеет сделать лучше меня (но вы на это не обращайте внимания). Не в этом суть.

Мы прислушиваемся к спорщикам и отставим в сторону наши банки, а я отставляю шапку, промокшую спиртом, видавшую виды, несравненную свою шапку, итак, прислушаемся.

П е р в ы й. Как вы думаете, что первое, а что второе?

В т о р о й. Что, что второе?

П е р в ы й. Сами знаете что.

В т о р о й. Сам знаю, ну и что?

П е р в ы й. Ну и скажите, раз знаете.

В т о р о й. Могу сказать. А вы не будете спорить?

П е р в ы й. Буду или не буду, а вы сначала скажите.

В т о р о й. Я думаю, первое, это первое, то самое, что вы ошибочно не назвали.

П е р в ы й. Ха! Не назвал! Если бы я не назвал, вы бы узнали.

В т о р о й. Мы же об этом говорили…

П е р в ы й. Я знаю.

В т о р о й. Я считаю, то, что вы видите глазами, и есть первое.

П е р в ы й. А ушами?

В т о р о й. Уши — это второе.

П е р в ы й. Для кого второе, а для кого не второе.

В т о р о й. Если для вас первое — первое, то для меня второе — второе.

П е р в ы й. Вы себе не присваивайте первое, потому что я вам тут же выдвину аргумент.

В т о р о й. Какой аргумент?

П е р в ы й. Сами знаете.

В т о р о й. Знаю, знаю.

П е р в ы й. Дайте мне сейчас как следует посмеяться, обхохотаться, обхихикаться.

В т о р о й. Вы всегда были неприятным человек.

П е р в ы й. А вы? Смех душит меня, глядя на вас.

В т о р о й. Вы бы лучше свою голову дома оставили…

П е р в ы й. Ха! Оставьте то, что вам не принадлежит…

В т о р о й. Пусть, по-вашему, первое будет первым, а я останусь при своем мнении.

П е р в ы й. Вы сравниваете звук с плоскостью.

В т о р о й. Изображение ведь не плоскость, вы, надеюсь, замечали?

П е р в ы й. Не острите… не острите…

В т о р о й. Как хотите.

П е р в ы й. Имейте в виду, наш спор остался открытым.

В т о р о й. Как хотите.

П е р в ы й. Не я хотел, а вы хотели.

В т о р о й. Я хотел, поскольку вы этого хотели…

П е р в ы й. До свидания!

В т о р о й. Салютик!

П е р в ы й. Полчетвертого.

На первый взгляд кажется, здесь мало ясного, но на самом деле все обстоит наоборот, яснее ясного. Два человека спорили о том, что является первым — живопись или музыка, литературу они согласованно ставили на третье. Прошу учитывать, этот разговор мы слышим не с начала, естественно, он нам не ясен. Но, боже мой, сколько таких разговоров происходит между нами и между всеми и не всеми, везде и всюду!

Лично я на первое место ставлю живопись. Я сам занимаюсь этой самой живописью. По этой причине и ставлю живопись на первое место среди искусств. Иное живописное произведение, написанное на холсте (а на стене тем паче), является совершенно уникальным, неповторимым, единственным экземпляром, в то время как другое можно записывать, переписывать, распространять разными способами, транслировать, ретранслировать…

Куча нытиков нахлынет на меня, ставя музыку на первое место и отстаивая свое. Куча таких же спорщиков третье поставят на первое. И пусть. Все блюда хороши. И первое — борщ — отлично (пусть суп с лапшой, солянка, харчо, хаш, щи, бульон, чанахи, хинкали, рассольник, окрошка…). И второе — цыплята, шашлык, бастурма, котлеты, биточки, купаты, осетрина, чехохбили, рагу, пумперникель, миндервункель, ашкензунбек, шашмашкашлаш… Третье — компот, кисель, чай, виноград, сливы, абрикосы, яблоки, мороженое, мусс, вус, сус, брусника, ежевика… Не помянуть добрым словом еду не можем, забыть ее, обойти. Наверняка много чего и обошли и забыли, но всего не упомнишь. Мы, правда, ушли несколько в сторону, хотя, надо сказать, приятная сторона — пообедать на этих страницах. И первое, и второе, и третье хороши и, более того, замечательны. По все-таки первое — первое, второе — второе… Если кому охота начинать с третьего — ничего тут страшного нет. Пятого, по крайней мере, не будет. Действуйте на здоровье, дорогие жруны, едоки, обжоры. Начинайте с какого хотите, делайте все наоборот, если так хочется.

На этой странице нам стоит крепко призадуматься. Для этого указываю место на тахте, на кровати, на кушетке, на чем угодно полежать, посидеть, отбросив роман в сторону, но не далеко, потом снова вернуться к этому важному в свою эпоху произведению.

Беспокоит меня одно — читателей может отпугнуть отсутствие в романе героев, действующих в тех или иных обстоятельствах и развивающих сюжет от первой до последней страницы. У нас их нет. Можно бы этим привлечь читателя, заинтересовать его, заинтриговать. Из-за отсутствия персонажа теряем громадное количество читателей. Но мы идем на это. Мы — я и вы, все те, кто читает этот роман с интересом. Я повторяю, мы идем на это в силу многих обстоятельств. Я не буду сейчас объяснять их не только потому, что они понятны, а просто не хочу. И кроме того, объяснения займут много места.

Продолжим дальше, предстанем перед читателем не крупным размером, не солидным гонораром. Просто, гордые и довольные, двинемся дальше, и пусть наш роман не шатается, а держится твердо и прямо, как подобает великому роману. Хотя огромная цифра, обозначающая страницу, для многих является изумительной, внушительной, веской, крепкой, ободряющей, красивой, содержательной, подавляющей, интригующей, мы, взглянув на крупную цифру, только посмеемся.

Самое время поговорить о смехе. Один человек так выразил свое отношение к смеху: «СМЕХ — ЭТО САМОЕ ЛУЧШЕЕ ИЗ ВСЕХ». Он вроде бы не совсем точно выразился. Что значит — «из всех»? Но все равно можно понять: смех он ставит высоко. Наверное, от восторга и любви к смеху он немного коряво, но в рифму выразился. Сколько хотите людей, которые от восторга выражаются неточно. Зато убедительно! Лично мне такие люди вполне симпатичны.

Хуже, когда говорят: «СМЕЯТЬСЯ, ПРАВО, НЕ ГРЕШНО НАД ТЕМ, ЧТО КАЖЕТСЯ СМЕШНО» (очень уж осторожно сказано!). Или: «СМЕЕТСЯ ТОТ, КТО СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИЙ» (как угрожающе!). Или: «СМЕХ БЕЗ ПРИЧИНЫ — ПРИЗНАК ДУРАЧИНЫ» (настораживающее отношение к смеху!).

Будто смех таит в себе что опасное. Но это не наши слова.

Безусловно, когда вокруг плачут, а один смеется, это таит в себе что-то странное, а может, и опасное. На похоронах, конечно, смех равносилен плачу.

Не советуют смеяться там, где смех воспринимается как выпад.

Не советуют смеяться довольно часто. Хотя врачи на этот счет, кажется, иного мнения.

Смейся себе на здоровье, если тебе не повредит. Если повредит — не смейся. Главное, чтобы смех не повернулся к тебе боком, другой стороной. Нежелательной. Боковой.

Один смеется по всякому поводу, другой по определенному поводу, третий без всякого повода.

Человек образованный, непьющий, выпивающий, шагающий раз-два в одну и ту же сторону туда и обратно, — безусловно разберется, где смешно, а где нет. Не стоит ему мешать. Если не разберется — ему хуже, не нам. Не для того же он, в конце концов, в школу ходил, чтобы быть угрюмым. Между прочим, если умело читать сей роман, вдумчиво, терпеливо, открывая на любой странице, можно подняться до уровня настоящего юмора. Человек, поднаторевший на этом романе, может нахвататься юмора мешками.

Великие писатели неплохие в этом помощники и учителя.

Чехов, Марк Твен, говорят, от души хохотали, когда было действительно смешно. Когда ничего смешного не было, они, рассказывают, смотрели на дело мрачно. Рабле смеялся как надо, на бочке с пивом или на бочке с вином. Для него бочка пива или бочка с вином были подходящим и почетным местом, про него ничего плохого сказать нельзя, кроме хорошего. Но это все писатели, которые уже умерли, им сейчас не до смеха в буквальном смысле. Тем более что они вдоволь посмеялись на своем веку. Но смех не умер с ними. Мы с вами смеемся не меньше, а может быть, и больше, не нужно умалять себя. Нужно разгибаться, выпрямляться, выше поднимать голову и смеяться, как я, уроженец Баку, города, что расположен у Каспийского моря.

Пошли дальше.

Ну, во-первых, нужно кое-что и делать, не только хохотать. Дело я ставлю на одно из первых мест, может быть, сразу после… Все-таки безтолку хохотать, хихикать не большое достижение, учитывая, что не всегда смешно.

Закончим мы трактат о смехе так:

Смеяться просто необходимо.

Просто так хохотать необходимости нет.

Не смеяться совсем — попросту страшно.

Смеяться больше всех — прекрасно!

Смеяться меньше всех — не стоит.

Смеяться шумно, нетактично, некрасиво, неинтеллигентно, несерьезно, при дамах, при лошадях, при кошках, при собаках, при детях, при курицах, при генералах, при всех — по-моему, можно. Но нужно ли? А в конце концов, хохочи себе при дамах сколько влезет, что они, могут запретить, что ли?

Смеяться на улице нельзя. А по-моему, можно.

Смеяться, в общем, можно.

Уж если смех не самое лучшее из всех, то человек, который не умеет смеяться, не знает, как это делается, или забывает — дело самое худшее из всех.

А теперь, во всем разобравшись и вдоволь посмеявшись, предоставим нам и вам, и всем — ОТДЫХ!

Но и отдыхая, можно поговорить. Представьте себе, вы лежите на одной кушетке, а я на другой. Ноги вы положили на спинку стула, и я сделал то же самое, и вот мы с вами лежим, и вы меня спрашиваете, глядя в потолок:

— Вот у вас там вначале были, как можно выразиться, абстрактные опусы. Откровенно говоря, я не понимаю таких выкрутасов. Зачем? К чему? Зачем вы все это делали, черт вас возьми? Что хотели этим сказать? Ну, к примеру…

— Я вас понял. Я все это пишу не только для вас одного. Я не могу писать для вас одного, поскольку вы не один на свете. Есть и другие люди. И я подумал о них. Допустим, вы владеете несколькими языками, к примеру английским и русским. Нет, лучше чешским и русским. Или польским и русским. Не будете же вы с русским разговаривать по-польски, а с поляком нарочно по-русски. Так как же вы будете разговаривать? Правильно! Угадали. По-русски следует разговаривать с русским, по-польски с поляком. Вы удивительно сообразительный человек, я бы с вами выпил, если бы мне завтра не предстояла работа над произведением.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что я не владею никаким языком, кроме русского. Да и русским-то владею кое-как, ровно настолько, чтобы написать свое произведение. Но я владею художественным языком. То, что для вас «выкрутасы», другому скажет больше, полнее и глубже. Они дойдут до него точно так же, как до вас они дойти не могут… Ах, вы заснули? Спите? Вот всегда так, засыпают, когда рассуждения заходят поглубже… Я сейчас, кажется, тоже усну… вслед за вами… я всегда стоял за отдых…

Одеваемся, наряжаемся, на ярмарку отправляемся. Ярмарка рассказов начинается! Аукцион открывается! Занавес поднимается!

Демонстрируется поток рассказов в несметном количестве, разных форм, настроений, значений, для всякого читателя, веселого и мрачного, на такого и на сякого, на пессимиста и оптимиста, старика и молодого, неграмотного и высокоэрудированного, человека нашего века, прошлого и будущего, для дурака и для умного — налетай, хватай, выбирай, садись читай!!!

Кому что!!! Кто что!!! На трезвую голову!!! Товарищ пьяный, прошу на выход, уберите пьяного!!! Кругом пьяные! Итак!!! Так — итак!!! Итак!!! И-т-а-к!!!

ЯРМАРКА РАССКАЗОВ

УТРО

Утром солнце двигалось кверху. Тени ложились косо. Улицы пустовали. Навстречу мне шел человек. Он поравнялся со мной. Он взял меня за рукав. Я видел его дружелюбный взгляд.

— Гнома поймали, мой друг! — сказал он.

— Какого гнома? — спросил я невольно.

— Как — какого? — поднял он брови.

— Где он был? — спросил я глупо.

— Он был везде! — крикнул он.

— Почему? — спросил я.

— Как почему? Это факт.

— Что за факт?

— Общеизвестный. А вам неизвестно?

— Нет, — сказал я.

— О! — сказал он.

— Да, — сказал я.

— О! — сказал он. — Гном все тот же, с шапочкой набоку. И с зеленой кисточкой. Давали его вместе с сахаром. Я хотел взять его, но мне не нужен был сахар — вы меня понимаете? Мне не дали его без сахара, а сказали: «Возьмите сахар, дадим вам гнома».

— Это белиберда.

— Нет, это не белиберда.

— Это глупости.

— Нет, это не глупости. И гном сбежал. Он бежал через задний ход, потому что передний был заперт. Его видели двое калек и один больной. Они трое были без шапок…

— Это вы больной?

— Я не больной, я в шапке, его видели трое без шапок…

— Чепуха.

— Нет, это не чепуха.

Я повернулся уйти, но он встал передо мной.

— Вы должны знать о гноме, — сказал он ясно.

— Я не желаю, — ответил я.

В конце улицы кто-то шел.

— Минуточку, — сказал он и помчался ему навстречу.

ВСЕ ОДНО

У меня в голове что-то есть. Когда я иду по улице, мою голову клонит к земле.

— Быть может, у вас утюг в голове?

— Нет, по-моему, не утюг.

— Почему вы так думаете?

— Мне кажется, что-то другое.

— Как вы это решили?

— У меня часто булькает в голове.

— Может, это у вас в животе? У меня, например, булькает в животе бульон. Великолепный куриный бульон!

— Живот — это не голова.

— Ах, боже мой, я вам скажу — все одно! Если пробить вашу голову, вы так же умрете, как если проткнуть вам живот.

ДВЕРЬ

Ветер свистел по комнате, как в трубе.

Эта дверь была без петель.

И она была без дверной ручки. И в ней не было замочной скважины.

И это была не совсем дверь.

И вообще это была не дверь.

Она покоилась на двух стульях, и на ней лежал мертвый отец.

925

— 925 орехов! — крикнул мне крестьянский мальчик. Ветер дул в мою сторону, и я слышал отчетливо каждое слово.

«Почему не тысяча?» — подумал я. Ветер подул в обратную сторону, и теперь я не слышал мальчика. Он казался малюсеньким. Он махал руками. Он, наверно, кричал про орехи.

«При чем тут орехи?» — думал я. Ветер подул от меня. Я крикнул мальчику что-то такое не про орехи. Теперь ветер подул в мою сторону.

— 925!.. — кричал мальчик.

Ветер стал дуть со страшной силой. 925 летели в вихре, перевертывались вверх тормашками. Мальчик смеялся тоненько. Словно гном. Ветер утих. Я спросил:

— 925?

— На один орех меньше.

Он показал мне один орех. Это был блестящий орех. Будто стеклянный.

— Он стеклянный? — выразил я удивление.

— Целлулойдовый, — сказал мальчик.

— А остальные?

— Такие же, — сказал мальчик.

Ветер стих окончательно. Все листья деревьев висели вниз. Все, что висело, висело вниз.

Я увидел орехи. Они неподвижно висели в пространстве. Мальчика уже не было видно. Потом я четко увидел цифры: 925. Потом цифры стали в миллион раз четче. Я видел слишком четкие: 9 2 5.

И они делались все четче.

Затрещало пространство от четкости.

Я сел на землю.

Я держался за землю руками.

И видел только:

— 925 —

Мальчик смеялся сквозь туман.

УДАРЫ ЖИВОТАМИ

Восемьдесят пять человек ударились животами друг о друга с такой страшной силой, что тридцать пять человек в тот же миг умерли.

Потом пятьдесят человек ударились животами друг о друга с такой потрясающей силой, что остался в живых один. Он съел огурец и пошел на край земного шара удариться с кем-нибудь животом.

АРБУЗ

Сто человек — один арбуз.

— Чей арбуз? — Вопрос встал ребром.

— Мой арбуз… твою мать!

— Мой арбуз, провались я в ад!

— Мой арбуз!

Мой арбуз!!

Мой арбуз!!!

Где арбуз?

Нет никакого арбуза.

ПИСЬМО, КОТОРОЕ НЕ ДОШЛО ДО МЕСТА

Это письмо не дошло до места.

Что случилось по этой причине?

По этой причине умер дед.

Сломал ногу мальчик Петя.

Взорвался завод, и шкафы пошли не по той цене.

Одна страна воевала с другой пять лет, и погибли миллионы солдат, и кошку засыпало всю землей во время бомбежки города, который стерли с лица земли.

Вот что случилось лишь потому, что пропало одно письмо.

СТРАННОЕ ПИСЬМО

Я считал его умным, порядочным человеком. Он искренне был расположен ко мне, очень добр и мил. Он восхищался моей грубой речью, корявой и скверно построенной, в то время как сам говорил гладко и складно до виртуозности. Он уверял, что любит меня, как брата. Я обнял его и сказал «Я не желал бы себе лучшего друга».

Он прослезился и чуть не упал. Я поддержал его, усадил на стул и сказал:

— Я рад держать с вами связь. Завтра я уезжаю.

Он опять сверзился со стула, я опять посадил его и сказал:

— Надеюсь, вы будете мне писать?

— Можно ли сомневаться в этом? — Он вытер глаза платком.

Я не ошибся в нем.

Письмо его перегнало меня. Оно пришло раньше, чем я приехал.

Я распечатал его и прочел.

Сначала я ничего не понял.

Потом я решил: тут что-то не то.

Потом я решил, что болен.

Потом мне показалось, что письма я не читал, и прочел его десять раз. Потом я просил соседей прочесть мне это письмо.

Услыхав то же из ихних уст, я разбил стулом шкаф.

Впрочем, вот это письмо:

«Мой славный друг! Желая пролить в вашу душу свет, я сообщу вам нечто: чайники, сковородки, лестницы, полотенца кладите в угол на радость всем. В обратном порядке вытаскивайте из угла. Лейте из леек в угол воду, вбивайте гвозди без промедленья и не морочьте мне голову.

Ваш бесконечно преданный друг».

ЧЕРТ-ТЕ ЧТО

— Черт возьми! — вскрикнул я, протерев глаза.

Мимо меня проходили люди. Их вид меня поразил. У них были предметы утвари вместо голов. Вот идет: на месте головы сидит крепко чайник. Ручка стучит по боку чайника.

Человек-чайник прошел мимо. А эти двое — кастрюлька и сковородка.

А! Что это?

Это уж слишком! Деревянная ложка! Маленькая деревянная ложка вместо головы.

Человек-ложка сказал: «Ни туды ни сюды и дррр-брым!»

Я отскочил в сторону, в подъезд. Другой с головой-кастрюлькой ответил: «Андрюша врим бегали дрлинг…»

С головой-ложкой сказал: «Ну не бывали, бывали, туды и сюды…»

Тот другой ответил: «А-а-а…вррр-трр-врт…»

С головой-ложкой сказал: «Пер-вер-дер — обдурили Дария…»

Другой засмеялся: «И…и…и… хи…хи…хи…»

Я поинтересовался:

— О чем здесь, прошу вас, скажите, вы только что говорили?

Они оба сказали:

— Дербртвр…

ПУГОВИЦА

(МОЙ ДЯДЯ)

Так и запомнился мне мой дядя — когда он приезжал к нам в гости в те далекие времена — с огромной пуговицей на кальсонах.

Таким запомнил я дядю в детстве, таким остался он на всю жизнь — с огромной пуговицей на кальсонах.

И когда говорят у нас в доме о дяде, когда вспоминают его светлый образ, его заслуги перед государством, то передо мной возникают его кальсоны с огромной пуговицей от пальто.

Отец говорит: «Он был красив», — я вижу пуговицу на кальсонах.

Мать вспоминает его улыбку — я вижу пуговицу на кальсонах.

Когда я смотрю на его портрет — я вижу его кальсоны с огромной пуговицей от пальто.

Н_2 +? =!

Почувствовав пустоту и тяжесть на сердце, я разбил кулаком графин с водой. Но разве беда в том, что я разбил графин с водой? Ведь я разбил его в своей комнате, оставшись наедине с графином. Вода пролилась из графина на пол. Но разве беда в том, что она пролилась на пол? Вода прошла в щель в полу, стала капать вниз, на второй этаж, но разве я мог об этом подумать? В то время, когда я смотрел на воду, раздался внезапно страшный взрыв. Мне оторвало голову, но разве я виноват, что ее у меня оторвало?..

ВЕДРО ВОДЫ

Мой дорогой учитель! Раздражаясь, он говорил быстро-быстро, захлебываясь словами, постепенно теряя смысл слов и взаимосвязь между ними.

Он говорил мне:

— Учи уроки, без знанья — тьма, стул, стол, табуретка, мы, вы, Амстердам…

Он, безусловно, знал, что хотел сообщить, и он, безусловно, желал мне добра, но он так жаждал все это сразу сказать и вывести меня в люди, что немножечко торопился, и я не всегда понимал его.

Я не получал тот комплекс знаний, который он нес мне от всей души. Наоборот, я все страшно путал, и доходило прямо-таки до абсурда — весь мир мне казался черт знает чем.

Как-то осенним холодным утром мой педагог сказал, что он болен, а мне лично стал говорить очень быстро несметную кучу слов. Потом он схватился за голову и так долго сидел за столом.

Я вышел из класса, вернулся через минуту и вылил ему на голову ведро воды. Оказалось — он этого не хотел.

ВЫБРАЛИ — НЕ ВЫБРАЛИ

(ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР)

— Тебя выбрали?

— А тебя выбрали?

— А его выбрали?

— А этого выбрали?

— А кого не выбрали?

— Сколько выбрали?

— Никого не выбрали?

— А сколько собрали?

— А этого не выбрали?

— А того не выдвигали?

— А этого куда дели?

— А этого как нашли?

— Ты руку поднимал?

— А ты чего молчал?

— Кого ты зачеркнул?

— Зачем тогда кричал?

— Ах ты его не знал!

— А сколько их всего?

— Как, нет ни одного?

— А где же все они?

— А как же без него?

— Вода не работает…

— А ты сильней дерни!

— А тот куда попал?

— А кто туда вошел?

— А вышел кто тогда?

— А в общем, ерунда…

— Пошли, хватит сидеть, следующие дожидаются.

ИЗ НЕВЫ В НЕВУ

Я их вспоминаю с восторгом. Это были упорные люди. Самые работящие люди.

Работа горела у них огнем.

Я не встречал ни до, ни после таких работящих людей. Они работали дотемна.

Чуть свет они подъезжали к Неве, устанавливали водокачку. Это была примитивная штука, что-то вроде насоса. Она приводилась в движенье вручную. Итак, они брались за дело. Как прекрасны в труде эти люди! Они вшестером облепляли рычаги по команде: «Вперед, ребята!» — яростно начинали качать.

Один конец шланга шел в воду. Другой конец тоже шел в воду. Оба конца шли в воду. Они перекачивали Неву. Может быть, вы удивитесь этому. Или вы усомнитесь в их пользе, или засмеетесь, в конце концов.

Но шестеро были другого мнения. И трудились они как черти. И нужно им поклониться. Ибо они трудились.

Мелькал рычаг. Шла вода. Светились их лица. Работа спорилась.

Они останавливались на миг вытереть пот со лба и вдохнуть полной грудью. И снова бежала по шлангу вода.

Вечером их ждал ужин. Обеда у них не бывало. Они не тратили даром времени.

— Кончай работу! — кричал бригадир. Его зычный голос был тверд. В нем сквозили уверенность и упрямство.

Шесть упорных садились за стол. Двигались шесть уверенных челюстей. Жевали шесть довольных ртов. Гордо блестели двенадцать зрачков.

ЛЕЙТЕНАНТ

Я проснулся, услышав стук в дверь. Вошел старый школьный товарищ. Я не узнал его сразу, я не видел его много лет, а как только узнал, сказал:

— А… Миша…

— Петя! — сказал он. Он был рад. Я сидел в трусах на кровати. Кровать была высока. Миша был в новой военной форме. Он был лейтенант.

— Ты лейтенант, — сказал я.

— Я лейтенант, — сказал с радостью Миша.

— М-да… — сказал я.

— А ты? — спросил Миша.

— Я не лейтенант, — сказал я.

— Почему же?

Как мне показалось, он удивился. Я посмотрел на него с интересом.

— Не знаю, — ответил я.

— А я лейтенант. — сказал Миша.

— Ты лейтенант, — сказал я.

— Лейтенант я, — сказал Миша.

— Лейтенант… — сказал я.

— Давно это было… — вздохнул вдруг Миша.

— На одной парте сидели…

— И уже лейтенант, — сказал Миша.

— Лейтенант… — сказал я.

Мы помолчали.

Потом попрощались.

Он пожал мне руку и отдал честь.

— Лейтенант, — сказал я, — конечно…

Он пошел. На площадке лестницы остановился. Повернулся ко мне весь в улыбке. И опять отдал честь. Только щелкнул отчетливо каблуками. И уже пошел окончательно.

РАССКАЗ ОБ ОДНОЙ КАРТИНЕ СЕЗАННА,

МАЛЬЧИКЕ И ЗЕЛЕНЩИЦЕ

Странный был человек Поль Сезанн! Напишет он холст красоты небывалой, да вдруг не понравится он ему. И он режет его ножом — вот так: раз-два, и кидает в окно. А окно мастерской выходило в сад. В саду часто играли дети. Они мастерили щиты и латы из брошенных Полем Сезанном холстов и с гиком и свистом носились по саду. Они дырявили живопись палками, делали из холстов корабли и пускали их в лужах. Только один очень маленький мальчик, что жил напротив, однажды нашел холст Сезанна и притащил домой. Мать мальчика, очень сварливая, как увидела холст — закричала: «Что за дрянь ты таскаешь в дом!» — и выбросила его в окно.

Проезжала зеленщица на базар. Она подобрала холст на дороге и положила в свою тележку. «Это очень красивые цветы, — решила она, — я повешу их в своем доме».

ЛЮБОВЬ И ЗЕРКАЛО

Фойе театра. Зеркала.

Они сидят в кресле вдали от всех.

Он говорит:

— Люблю.

— Ах, — говорит она.

Он говорит:

— Я куплю эскимо.

И бежит во всю прыть в конец фойе, где стоит лоток. Вдруг что-то обрушилось на него. Или он на что-то обрушился. Что в итоге не важно.

Он моментально падает на пол.

Он видит лоток впереди. Видит люстры. И пять дверей в зал. Бежит к нему Тася.

Она поднимает его и ставит на ноги.

Он озадачен. Вертит головой во все стороны. Видит всюду лоток, видит люстры и пять дверей в зал…

ВСЕ РАВНО

Звоню ей по телефону, предлагаю в кино сходить. Она мне отвечает, что ей все равно, можно и в кино сходить.

Я говорю:

— Нет, нет, тогда мы не пойдем в кино, если тебе не хочется. Я говорю:

— Сходим в цирк, если тебе хочется.

Она мне отвечает, что в цирк ей хочется и не хочется, а в общей сложности все равно.

Я спрашиваю, брать билеты или не брать, а она мне отвечает, что ей абсолютно все равно.

Я ей предлагаю оперетту; а она мне отвечает: ВСЕ РАВНО.

— В парк?

— Все равно.

— В клуб?

— Все равно.

— На тот свет?

— Все равно.

Я перечисляю ей разные развлечения, мероприятия, вплоть до прыжков с парашютной вышки и «чертова колеса», предлагаю танцы, бассейн и планетарий, зоопарк и собачью выставку, стадион и выставку картин, съездить за город на электричке, выдвигаю, наконец, версию отправить своих родителей за город на электричке, а ее пригласить к себе. Но она на все мне отвечает: ВСЕ РАВНО.

Тогда я, возмущенный и окончательно вышедший из себя, совершенно категорично заявляю, что если ей все равно, встречаться со мной или не встречаться, то лучше не встречаться.

Тогда она мне отвечает, что ей решительно все равно, куда идти и ехать, лишь бы со мной…

И ведь мне все равно.

Лишь бы с ней…

ПРИВЕТ ВАМ, ПТИЦЫ!

Я смотрел телевизор в клубе. Показывали кинокартину. Люди все подходили. И прямо-таки изводили меня. Потому что я сидел с краю, и все обращались ко мне. Все спрашивали название картины. А название было такое: «Привет вам, птицы!» Там шла речь о скворечнях, весне и грачах.

Первым спросил меня мальчик. Он очень мило спросил, деликатно:

— Дяденька, это какое кино?

Я сказал:

— Это «Привет вам, птицы!»

Он не расслышал. Я повторил. Он не стал больше спрашивать и где-то сел. И сейчас же мне кто-то шепнул тихо в ухо, задав тот же самый вопрос.

— «Привет вам, птицы!» — ответил я.

— Кому привет? — спросил он.

— Птицам привет, — сказал я, — птицам.

— Как то есть? — спросил он мягко.

Я попросил его отойти. Он как будто обиделся, но отошел. Вдруг ко мне обратилась женщина. Она интересовалась тем же. Грубить женщине неприлично. Я взял себя в руки. Вобрав воздух в легкие, я сказал:

— «Привет вам, птицы!»

— Я не шучу, — сказала она.

— Я тоже, — ответил я.

— Вы шутите, — рассердилась она.

— Нет, — сказал я.

— Как это глупо! — сказала она.

— Отвяжитесь! — рявкнул я.

— Хам, — сказала она и ушла в сторону.

Но не успела она отойти, как ко мне привязались двое. Эти двое здоровых парней желали узнать от меня непременно название кинокартины.

Я не сказал им: «Привет вам, птицы!» Это могло для меня плохо кончиться.

Я встал с места и вышел вон. У двери столкнулся со мной старик. Он спросил:

— Вы оттуда? Там какое идет кино?

Я НАЛЕТЕЛ НА СТОЛБ

Я иду с мамой и папой по тротуару. Я иду и смотрю туда, и сюда, и вверх. В небе летит самолет. Вдруг я падаю на тротуар. Я налетел лбом на столб. Я плачу и не хочу вставать. Папа берет меня на руки. Он гладит меня и говорит:

— Как это ты упал?

Я говорю:

— Я смотрел на самолет и не видел столб.

Отец говорит маме:

— Ты плохо следишь за ребенком. Мать рядом — не видит, что сын прет на столб.

Мать говорит отцу:

— А ты для чего, отец? Разве это не твой сын?

Отец говорит:

— Это, конечно, мой сын, но ты — мать!

Мать ему отвечает:

— А ты — отец.

Отец строго ей заявляет:

— У тебя это не первый раз. Помнишь, как он съел кошкин творог? Ты тогда была дома.

На это мать говорит:

— А ты помнишь, пошел с ним гулять и надел ему майку вместо штанов?

Отец говорит:

— Не майку, а джемпер, и это не так уже страшно. Это не сделало сыну вреда.

Мать ему возражает:

— Не джемпер, а майку.

Отец говорит:

— Я помню, что джемпер, — и ставит меня на ноги.

— Ты вспомни-ка, — говорит ему мать.

Я трогаю лоб. У меня на лбу шишка. Я смотрю на мостовую. Там что-то блестит на асфальте. Я преспокойно иду под машину.

Шофер резко тормозит. Он кричит во все горло:

— Чей ребенок?!

Папа и мама бегут ко мне. Мы опять идем по тротуару. Папа и мама ведут меня за руки. Мать говорит отцу:

— Славка чуть не попал под машину, и это все ты виноват.

ОН ГОВОРИТ — Я ГОВОРЮ

Я написал один рассказ. Там были такие слова:

«Пер-вер-дер, обманули Дария». И больше о Дарии ни слова.

Но вот однажды приходит ко мне человек по фамилии Дарий. Он является и говорит возмущенно:

— Вы вписали меня в рассказ. Я слышал — он об идиотах? Моя фамилия там фигурирует. Надо мной все смеются. Все говорят мне: пер-вер-дер.

Я говорю:

— Вы тут совсем ни при чем. Ведь был такой царь Дарий. Вот я про него и писал.

Он говорит:

— Почему вы тогда не вписали себя? Например, пер-вер-дер — вы. Или какое-нибудь другое имя или фамилию. Я прошу изменить.

Я говорю:

— Я бы сделал это, но так лучше звучит.

Он говорит:

— А мне какое до этого дело?

Я говорю:

— Не находите ли вы, что это глупо и ваше требование дурацкое?

Он говорит:

— Нахожу, что глупо, но все равно измените.

Я ему говорю:

— Раз вы находите это глупым, не говорите мне этого.

Он со слезами на глазах говорит:

— Все равно, хоть это и глупо, но все равно вы меня оскорбили.

Я говорю ему:

— Я прошу вас не лезть в мои рассказы и в мое личное творчество.

Он говорит:

— Это вы втянули меня в рассказ, а я сам никогда бы не влез в него и не подумал бы этого сделать.

Я ему говорю:

— Надоедливый вы человек!

А он все говорит мне и говорит!

ТУДА И ОБРАТНО

Зачем ОДНО учреждение переходило в здание ДРУГОГО учреждения, а ТО учреждение переходило в здание ЭТОГО учреждения, — так никто и не понял.

И в том здании и в этом здании одинаковое количество комнат.

И тут и там по сорок дверей.

И окон одинаковое количество.

И выключателей одинаковое количество.

И этажи те же.

Оба здания с красными крышами.

Оба здания стоят рядом.

Тащили несгораемые шкафы и шкафы простые. Выкручивали, вкручивали лампочки.

Тащили столы и стулья. Тащили туда и обратно.

И перетащили.

Было:

В ОДНОМ здании с красной крышей ОДНО учреждение. В ДРУГОМ здании с красной крышей ДРУГОЕ учреждение.

Стало:

В ДРУГОМ здании с красной крышей ОДНО учреждение. В ОДНОМ здании с красной крышей ДРУГОЕ учреждение.

То есть наоборот.

В ДРУГОМ здании с красной крышей ДРУГОЕ учреждение.

В ОДНОМ здании с красной крышей ОДНО учреждение. То есть:

В ОДНОМ — ДРУГОЕ.

В ДРУГОМ — ОДНО.

То есть:

В ОДНОМ — ОДНО.

В ДРУГОМ — ДРУГОЕ.

То есть:

ОДНО учреждение перешло в здание ДРУГОГО учреждения. А ТО учреждение перешло и здание ЭТОГО учреждения.

А зачем — непонятно!

ЭНЕРГИЯ И ТЕМПЕРАМЕНТ

Я знал его лично.

Он собирал автографы знаменитых людей. Он с ног сбивался в погоне за ними, а я диву давался его энергии и темпераменту.

Не раз задумывался я над тем, какая сила толкает его на эту тяжелую деятельность, — он спать не мог, если ему не давали автограф, и так страдал, будто бы обманулся в любви.

Он ловил у подъездов гостиниц известных спортсменов, артистов, разыскивал адреса ученых, писателей, передовиков производства — вообще всех, кто чем-либо прославился.

И он бывал так горд и счастлив, словно сам становился великим или сделал что-либо такое, чем действительно можно гордиться.

Как-то он показал мне автограф какого-то скрипача. Он сказал:

— Мне привалило счастье, — и показал мне такие каракули, какие мог сделать только ребенок.

Эта роспись была сделана на клочке бумаги, и мне так понравилась эта роспись, что я сказал ему:

— Эх, и дурак же ты, братец!

Он так обиделся на меня за это, что не разговаривал со мной год. Но через год мы опять помирились, и он показал мне столько листков с подписями, открыток, карточек, книжек, что я невольно пришел в удивленье, как он мог столько всего собрать.

Я даже сказал ему:

— Это здорово, черт возьми!

Он обнял меня от души.

НЕ ДАВАЙТЕ РЕБЕНКУ КУШАТЬ ИЗВЕСТКУ

Мы жили в огромном доме. И в нем жило соседей полным-полно. Они очень любили нас и ходили к нам в гости. А мы очень любили их и ходили к ним. И вот так мы друг к другу ходили. Лишь не было случая проявить любовь. Как назло, не случалось бед. Никто в помощи не нуждался, и мы только ходили.

Беда пришла внезапно. Из пятой квартиры ушел мальчик Петя. Ему было только три года, и он ушел куда-то из дома в раскрытую настежь дверь. Весь дом всполошился, как по тревоге, и все отправились Петю искать. Все жильцы разбежались по городу.

Петина мама помчалась в больницу: она решила, что Петя там, раз он один ушел из дома.

Один из жильцов пошел на пристань.

Другой жилец побежал на вокзал, он тоже что-то имел в виду насчет железной дороги.

Сосед, что жил напротив, позвонил в отделение милиции. Он сказал, что пропал ребенок, имеющий очень веселый нрав.

Один жилец рыскал по магазинам и искал Петю там, где игрушки. Но всех перекрыл дядя Вася. Он разыскивал Петю во всех пивных и потерялся внезапно сам.

Все до темна искали Петю, все бродили по городу целый день.

А Петя кушал известку со стенки в самом конце коридора.

ЧЕРТ МЕНЯ ДЕРНУЛ ТУДА ПОЛЕЗТЬ

У спуска к Неве толпа.

Все лезут к барьеру со всех сторон, но всех так много, что никак все не могут туда пролезть.

Я слышу, как кричат:

— Поймал! Поймал!

Я протискиваюсь к барьеру.

Мне рвут в клочья пиджак.

Я теряю галоши и шапку.

Наконец я у барьера.

На лестнице у воды сидит старик. Он в руках держит рыбку величиной с кильку. А удочку он опять забросил в воду и ждет, когда снова клюнет.

Я спрашиваю у стоящего рядом:

— Как бы мне отсюда вылезти и пойти домой?

Он лениво мне отвечает:

— Это совсем невозможно. Я стою здесь уже шесть часов. Мы разговорились. Он сказал: у него есть дочка, сынок и жена. А я сказал, что в войну я служил сапером.

Он сказал, что, наверное, будет дождь, потому что тучи закрыли небо, — и как же тогда нам быть?

Я сказал, что дует ветер и мне уже холодно…

Он сказал, что, конечно, холодно, потому что осень…

ДВА МОСТА БЕЗ ТРЕТЬЕГО

На одной стороне он жил, на другой работал — только через Неву. Из дома он видел тот дом, где работал, а из окна на работе — свой дом.

Словно рукой подать через Неву. Да не так. Мосты находились далеко. Как будто нарочно их растащили: один мост влево, другой мост вправо — до каждого нужно тащиться. И оба на расстоянии равном.

Один день он шел по одному мосту, в другой ходил по другому. Но это его не устраивало. И он стал на работу ходить по одному, а с работы шел по другому. Потом переменился мостами и стал ходить по ним наоборот.

То есть: с работы он шел по одному, а на работу ходил по другому.

И это его так закружило, что он перепутал мосты.

ВИЗИТ

Я готовился к мудрой беседе с ученым. О! Это был великий ученый! Я нервничал не на шутку. Я много думал, как мне говорить и как отвечать на вопросы.

Он встретил меня у двери. Он крепко пожал мне руку. И, прямо взглянув в глаза, спросил:

— Вы не знаете, где муравей?

Я удивленно пожал плечами.

Дочка его, лет восьми, сказала:

— Он у тебя в шляпе, папочка.

— Я только что видел шляпу, там его нет.

— Ну, значит, мама взяла его с вилками, манной крупой, макаронами, ложками, чашками, кошками, мылом, банками и пузырьками.

— Я только что спрашивал маму, она не брала его.

— Ну, тогда он в коробке или в Москве.

— Навряд ли…

— Ну, тогда он в тазу.

— В алюминиевом или в медном?

— Наверно, в медном.

— А может быть, в алюминиевом?

— Может быть, в алюминиевом.

— А может быть, он не там?

— Может быть, он не там.

— Тогда в другом месте.

— Значит, в другом.

— А если он в ухе?

— У кого?

— У мамы.

— Навряд ли.

— А может быть, он в башмаке?

— Может быть.

— А может, он в бане?

— Все может быть.

— А вдруг он в сыре?

— Почему бы и нет?

— А вдруг он в Бомбее?

— Пожалуй…

— А вдруг он пропал?..

— Очень жаль, — сказал отец.

Я хлопал глазами, но я не сказал ни слова. Великий ученый был мрачен. Как мне показалось, он был расстроен. Обратившись ко мне, он сказал:

— Право, вы на меня не сердитесь, но это очень серьезный вопрос…

НИКАКОГО КРЕСЛА ТАМ НЕ БЫЛО

(Рассказ маленького мальчика)

Мама послала меня на чердак, чтобы я повесил белье. Я вешал на чердаке белье, по крыше что-то стучало. Я смотрел в потолок и думал, что бы это могло там быть. В окне мелькнула кошка. Вслед за ней показалось чье-то лицо. Человек смотрел на меня. Он был очень худой и бледный, а глаза ужасно большие, как у бабушкиной иконы.

— Как дела? — спросил он и улыбнулся.

Он сразу понравился мне.

— Вы кто? — спросил я тихо.

— Я здесь живу, — сказал он.

Я не поверил, что он здесь живет. Кто же на чердаках живет. Он влез в окно.

— Стульев нет у меня, — сказал он, — вот плохо…

— Как вы стояли там, за окном? — спросил я.

— Фи! Чепуха. Как стоял? Очень просто стоял.

— А я смогу там стоять? — спросил я.

— Как сказать, — сказал он, — это трудно сказать…

— Я упаду?

— Может быть, упадешь.

— А как же вы?

— О, я давно здесь живу. У меня даже кресло здесь есть. Только дна нет в кресле. Но сидеть в нем можно. Если нет дна, тоже можно сидеть. Хотя хуже. С дном лучше. Ты не находишь?

— Нахожу, — сказал я.

— И я нахожу. — сказал он.

— А где это кресло?

— Кресло там, в темноте. Я отдыхаю в нем, как барон.

— Вы барон? — спросил я.

— Как сказать…

— А где вы спите?

— Я сплю… Здесь, вот…

— А где ваша подушка?

— Я ее проглотил.

— Подушку? Ха-ха… Разве можно глотать подушки!

— А ты думал — нет?

— Ясно — нет.

— Фокусник я, понимаешь, циркач.

— Фокусник? А не врете? Ну-ка съешьте сейчас подушку.

— Я ее уже съел.

— Я вам другую сейчас принесу.

Он удержал меня за рукав. По лестнице кто-то шел. Кто-то шел к нам на чердак.

— Погоди, — сказал фокусник, — я сейчас.

Он исчез в окне.

Вошла моя мама.

— Что ты делаешь здесь? — закричала она.

— Ничего.

— Ты даже еще и белье не повесил!

— Мама, — сказал я, — здесь кресло есть.

— Какое еще такое кресло?

— Есть, — сказал я.

— Не болтай чепухи.

— Я не болтаю.

— Если б знал отец, что за сын у него! — сказала мама.

— А ты можешь стоять за окном? — спросил я.

— Пошел вон! — закричала мама.

Она, ругаясь, вешала белье, которое я не успел повесить. Где-то рядом раздались выстрелы.

— В кого-то стреляют, — сказала мама.

Мы спустились домой.

Всю ночь я не мог заснуть.

Я встал рано утром, на цыпочках вышел в кухню, взял лампу, зажег ее и пошел на чердак.

Я прошел в дальний угол: туда, где должно быть кресло. Никакого кресла там не было.

СПОКОЙНОЙ НОЧИ

Я встал ночью с кровати выпить воды. Мне стало как-то не по себе. Словно в комнате кто-то есть, только прячется. Повернувшись к окну, я вскрикнул и, отскочив назад, налетел на стол и больно ушиб позвоночник. На подоконнике сидя спал мальчик Петя, соседкин девятилетний сын. Он спал, головой уткнувшись в колени. Я закричал во все горло:

— Петя, почему ты здесь спишь?!

В ответ только тикал будильник. Я прислонился к стене.

— Петя, — сказал я, — вставай….

Петя не просыпался.

— Вставай! — крикнул я.

Одним прыжком я у окна. Больно стукнулись пальцы о раму. Я стал шарить по подоконнику…

В дверь постучали.

— Кто там? — спросил я хрипло.

За дверью раздался Петин голос..

— Что тебе?

— Меня мама послала…

— Почему ты спал у меня на окне?

— Я не спал у вас на окне.

— Ты сидел на окне, Петя.

— Я не сидел на окне, я спал.

— Ну да, спал, черт возьми, а зачем ты там спал?..

— Я не там спал, я дома спал. Вас мама ругает. Она говорит, ей рано вставать.

— Ну и пусть встает, а я тут при чем?

— А вы не спите.

— Так что до этого твоей маме?

Зашлепали по коридору сандалии. Подошла к двери Петина мама.

— Что у вас там происходит? — спросила она

— Простите… Ради бога, простите… В общем, что-то мне показалось… я, кажется, крикнул…

— Еще как крикнули, милый мой.

— Да, да, что-то вроде… Как будто… Теперь все в порядке… Последнее время вы часто кричите.

— Да… — сказал я, — да, да. Да, да, да…

— Вставать рано… — сказала Петина мама.

— Да, да, — сказал я.

— Пете в школу… — сказала Петина мама.

— Хороший мальчик ваш Петя…

— Вчера пятерку принес.

— Молодчина, Петя.

— Две пятерки принес, — сказал Петя.

— Две пятерки, — сказала Петина мама. — А ваш брат пишет?

— Сейчас что-то нет.

— Ну ничего, напишет…

— Беспокоюсь я.

— Ну что вы, это вы зря…

— Может быть.

— Поверьте мне.

— Спокойной ночи.

Зашлепали по коридору сандалии.

— Петька, — позвал я, — иди сюда…

Босые ноги вернулись к двери.

— Чего вам?

— Это правда, что ты не сидел на окне?

— А что мне там сидеть…

— Это верно… Что тебе на окне сидеть…

МАНДАРИНЫ

Луна сидела на крыше. Проспект пустел. Я останавливался у витрин. Витрины горели во тьме, как фары. Они приковывали взгляд. Невольно я глядел на них.

Я разглядывал спорттовары. Много там всякой всячины: мячики и мячи, сетки и сеточки, горы свистков и скакалок, чехлы и шины, спицы и обручи и спортивные пистолеты.

Я подошел к фруктовой витрине. Меня привлекли мандарины. Вдруг за углом кто-то крикнул: «Эй!» Может, мне показалось? Все может быть. Но даже если кто и крикнул, то это не мне. Кто станет звать меня в такой час? Ну конечно же это не мне…

Мне захотелось вдруг мандаринов. Если бы магазин был открыт, я купил бы их штук десять. Даже больше. Я съел бы их даже двадцать. Как жаль, что закрыт магазин!

Мандарины лежали горками. Я стал считать, сколько их в каждой горке, как вдруг кто-то шепнул мне на ухо: «Тррр…» Я обернулся сейчас же. «Тррр» — это бог знает что. Каждый бы обернулся, скажи ему в ухо: «Тррр»…

Если бы мне сказали не на ухо, я не подумал бы оборачиваться. Как поступили бы вы? Сказано было негромко, даже шепотом — дело вот в чем, — сказано было в ухо.

Передо мной стоял человек. Я не успел разглядеть его. Я не знаю, стар он был или молод. Я не помню, как он был одет. Я помню только, что он улыбался. Он улыбался так мило, что… я улыбнулся тоже. Я его никогда не видел. Я встретил его впервые. Но улыбнулся ему невольно — каждый бы улыбнулся ему. Он спросил меня: «Репина знаешь?» Знал ли я Репина? Конечно, знал. Это известный русский художник.

Мне бы надо спросить у него, что ему надо и какое дело ему до того, что я знаю и чего не знаю. А я сказал: «Знаю…» Он позвал меня за собой. Мы зашли за угол, в темноту. Он негромко спросил: «Репин дома?» Признаться, я испугался. Я подумал, он сумасшедший. Репин не мог быть дома. Он давно умер. Он умер много лет тому назад.

Он мог укусить меня или стукнуть. Бежать? Он побежит за мной. Нельзя бежать. Я сжал кулак.

— Что надо?

— Репин дома? — спросил он опять.

«Точно, — решил я, волнуясь, — он псих». Боясь нападения с его стороны и не представляя, на что он способен, я сказал:

— Да, дома.

Повернувшись ко мне спиной, он свистнул. Я думал, меня будут грабить. Народу поблизости не было. Я хотел ударить его ногой, это было очень легко, но из темноты к нам шла тень с чем-то очень большим, как ящик, и я решил поглядеть, что будет. Бесспорно, меня не будут грабить. Зачем бы грабителю ящик?

Тень сказала:

— Бери и скачи…

Я разглядел лицо тени: у типа было щетинистое лицо. Глаза блестели во тьме. Он протягивал ящик мне.

— Бери и скачи, гоп-гоп, — добавил он раздраженно.

Мой первый знакомый подтолкнул меня. Притом он тоже сказал:

— Скачи, милый, в сито…

Они говорили странно. Это показалось мне черт знает чем, я ничего не понял.

— Куда нести его? — спросил я про ящик.

Мои коленки чуть-чуть дрожали. Мне было страшно.

— В сито неси! — гаркнул детина и дал мне в лоб ладонью.

Я покачнулся. В голове у меня застучало. Чудом я не упал. Дрожащими руками я держал ящик. Я нес его как в бреду. Нес по темным улицам, тяжело дыша. Нес, оступаясь на каждом шагу. Я чуть не плакал. Куда я должен его нести? Я принес ящик домой. Положил в передней. Всю ночь я не мог уснуть. Заснут лишь под утро. Мне снились кошмары. Я открыл ящик к вечеру.

Ровными рядами, завернутые в тонкие бумажки, лежали в ящике мандарины.

МЫ БЕСПОКОИМСЯ ЗА ПАПУ В 2000 ГОДУ

Папа пошел выпить пива на Марс и что-то там задержался. В это время случилось несчастье. Пес Тузик съел небо, которое постирала мама и вывесила сушиться на гвоздь. Пес Тузик надулся, как детский шарик, и захотел улететь. Но он не смог этого сделать, потому что не было неба.

— Как же вернется наш папа, — сказала мама, — раз неба нет?..

— Действительно, как он вернется? — сказал я.

— Ха-ха-ха-ха! — сказал папа в дверях. — Ха-ха-ха-ха!

— Какой дорогой вернулся ты? — удивилась мама.

— Ха-ха-ха-ха! — сказал папа. — Я пьяный, я не знаю, какой дорогой.

ЭТО БЫЛО ВЧЕРА

«СКАЧКИ В ГОРАХ»

Один решил, что он композитор. Он не знал даже нот, никогда ни на чем не играл и вообще о музыке не имел понятия.

Он садился возле окна и отстукивал по стеклу мелодии. Но тотчас же их забывал.

Одну мелодию он запомнил, назвав ее «Скачки в горах».

Он напевал ее ежеминутно, был о ней очень высокого мнения и ею гордился.

Он стал отыскивать тех, кто знал ноты, и просил ее записать. Но никто не хотел его слушать, и все смеялись.

«Они завидуют мне», — думал он.

И вдруг он мелодию забыл. Это случилось так внезапно, что он растерялся.

Сколько он ни стучал по стеклу, ни мурлыкал под нос, ни бил по тарелке ложкой, — он ничего не мог вспомнить. Он стал приставать к тем людям, которым ее напевал. Но они ее тоже забыли.

Мелодия совершенно исчезла. А когда он совсем уже приуныл и всякую надежду потерял, — мелодия возвратилась. Ее передавали по радио в очень известном романсе. Сочинил эту вещь композитор, умерший сто лет назад. И название было другое. Вовсе не «Скачки в горах».

ВСЕ БУДЕТ НЕПЛОХО

Один парень дал телеграмму, чтобы девушка встретила его в Тамбове. Он ехал проездом через Тамбов. Парень думал, как встретит ее, и волновался. Но когда подъезжали к Тамбову, он выпил пива и все забыл. То есть он забыл, что его должна девушка встретить. И он ушел в другой вагон с кем-то выпить чего-то еще. А в это время как раз Тамбов, и девушка бегает по вагонам и спрашивает всех про парня — где он, куда делся, — и даже плачет.

Ну, постоял поезд в Тамбове и дальше пошел, а парень тотчас же вернулся в вагон, а девушки уже нет, конечно. И тут парень вспомнил про девушку.

— Где она? — говорит.

Стали его ругать и судачить по поводу девушки. Эх, ты, говорят, ух, ты, как же так, и другое.

Парень схватился руками за голову и так сидит и молчит. Горюет. Тут кто-то сказал ему про телеграмму. Хотя чтобы девушка перестала плакать. Чтоб успокоить ее.

И на станции парень послал телеграмму. Он послал телеграмму такую:

«Я ничего. Ты ничего. Все будет неплохо».

В вагоне стали его ругать, что он не ту телеграмму послал и что надо еще телеграмму послать, получше и попонятней.

Он послал еще телеграмму. Он послал телеграмму такую:

«Ну, жалко вышло, ох…»

В вагоне опять его все ругают, что он не ту телеграмму послал и вообще он странные телеграммы шлет в его зрелые годы.

— Да нет, — говорит, — я волновался и слал все не те телеграммы. Но теперь пошлю ту телеграмму. И успокою ее.

И он послал телеграмму такую:

«Пил пиво, и вот…»

На него опять все напали. Чтоб он другую послал телеграмму. Попроще. Чтоб он объяснил, что он был в вагоне, но в этот момент его просто там не было. И пусть она не горюет.

На остановке он снова сошел и в вагон не вернулся. Наверное, выпил на станции пива и забыл, что он должен дальше ехать. А может быть, сел на встречный поезд и поехал к девушке извиняться. Или он приехал на место и дальше ехать ему не нужно.

Только он чемодан забыл — вот что плохо.

ГВОЗДЬ В СТОЛЕ

Мой отец пил водку, повторяя при этом, что дело не в этом. Почувствовав себя бодрым, он лихорадочно искал гвоздь, чтобы вбить его основательно в стенку, в стул или в дверь для пользы хозяйству в доме. Он мог с одного удара всадить гвоздь куда угодно. На этот раз он притащил в дом огромный гвоздь, и, пошатываясь, прикидывал, глядя вокруг, где бы его пристроить. Этот гвоздь был в полметра длиной. Такого гвоздя я в жизни не видывал!

Отец стоял посреди комнаты с молотком в руке и гвоздем в зубах, повторяя сквозь зубы, что дело не в этом, в ответ на наши расспросы, куда он собирается его вбить. Он долго стоял так, насупив брови, пока мудрая мысль не пришла ему в голову. Он вдруг просиял, взял гвоздь в руки, попросил снять скатерть со стола и великолепным ударом загнал часть гвоздя в середину стола. Он имел в виду укрепить центральную ножку, которую он прибавил к столу год назад. Он уверял тогда, что стол шатался, хотя никто этого не замечал. Эта пятая ножка в столе была так же нужна, как шестая, но отец укреплял хозяйство, и никто не посмел спорить с ним. Итак, четверть гвоздя вошла в стол моментально, но дальше, как отец ни старался, гвоздь продолжал упорствовать. Сколько отец ни бил по гвоздю, он все так же торчал посреди стола, приводя всех в уныние и досаду. Отец разделся, остался в одних трусах, натянул на голову мамин чулок, чтобы волосы не мешали ему работать, и опять принялся колотить по гвоздю, но тщетно!

Отец вытер пот, оглядел меня, мать и бабушку и сказал:

— Я устал…

— Так что же делать? — спросила мама.

— Нужно вбить этот гвоздь, — сказал отец.

— И я так думаю.

— Но дело не в этом.

— Тогда его лучше вытащить.

— Его лучше вытащить, — согласился отец.

Я принес клещи. Отец тянул гвоздь клещами, согнул его, но гвоздь остался в столе. Потом я стал тащить этот гвоздь, но только больше согнул его.

— Теперь на стол нельзя постлать скатерть, — промолвила мама.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал отец.

Он сидел и думал, а мы смотрели на него и на гвоздь в столе. Наконец отец встал и сказал:

— Принесите напильник.

Я пошел за напильником, но не нашел его.

— Ну и дом! — сказал отец. — Ну и дом! Во всем доме нету напильника?

Он сел на стул. У него был растерянный вид. Он тер кулаком свою голову. Видно было, что хмель проходил. Голова у него прояснялась.

— Черт с ним, с гвоздем…

В это время к нам позвонили. Я побежал открывать дверь.

Пришла семья Дариков. В дверь с шумом ворвались шесть братьев дошкольного возраста. За ними гордо вкатились родители. Шесть братьев стали носиться по комнате, опрокинули стулья, разбили стекло в уборной, сдули с рояля все ноты, повыдирали цветы из горшков и вытащили гвоздь в два счета, который вбил отец.

Когда удалось собрать братьев в кучу, загнать их в угол и успокоить, мать с радостью объявила всем:

— Теперь я могу постлать скатерть на стол.

— Но дело не в этом, — сказал отец.

ЛЮБОЙ ЧЕЛОВЕК В ЛЮБОМ ДЕЛЕ УСТАНЕТ

Я начал икать ни с того ни с сего. Мама дала мне воды, папа — водки, я все икаю. Мама дала помидор, папа — водки, я все икаю.

— Ой, — кричит мама, — ой, что с ним будет?

— С чего бы это?

Я в ответ только икаю.

Пришел папин знакомый. Папа к нему:

— С нашим Микой горе. Он уже второй час икает. Помоги нам, пожалуйста, в этом деле.

— С удовольствием, — говорит, — помогу. Что мне делать?

И снимает пиджак.

Что, думаю, он со мной собирается делать? И я на всякий случай встал у двери. Но он ничего не хотел со мной делать. Он просто так снял пиджак, ему, наверное, было жарко. Он повесил пиджак и говорит:

— Может, вы напугали его? И на этой почве он стал икать? И с перепугу не может понять, в чем дело?

— Вот еще, — говорит папа, — он ведь наш сын, а не посторонний. С чего бы мы стали его пугать?

Знакомый спрашивает меня:

— Ты чувствуешь, отчего ты икаешь? Или ты просто так икаешь? Не знаешь сам, отчего икаешь?

Я ответил ему сплошным иканьем.

Знакомый послушал и говорит:

— Икает он совершенно нормально. И не нужно ему мешать: пусть он икает, пока не устанет.

Тут я икать перестал.

— Вот видите, — говорит знакомый, — он устал. Я говорил, он непременно устанет. Любой человек в любом деле устанет.

ЛИРИЧЕСКОЕ ПИСЬМО

Вот какое письмо написал один очень влюбленный.

«Дорогая моя, родная!

Я пишу вам это письмо.

Вы помните тот теплый вечер? Мы пели „Летят утки и два гуся“.

Несмотря на то что мы петь не можем, мы все же пели у входа в ваш дом. Мы встретимся с вами и вместе споем. Поете ли вы сейчас? Я не пою с тех пор, как не вижу вас. Я ни разу не пел. Но если я вас увижу, я спою с вами ту же самую песню.

Это чудесная песня, и мы ее с вами споем. Но если не будет у нас желания или еще что-нибудь такое, мы не будем петь эту песню или какую-нибудь другую. Мы вообще не будем петь. Но хотелось бы.

Потому что я помню, как мы с вами пели, и хотел бы спеть еще. Песня — это великая сила, и мы непременно с вами споем. Как вы находите это дело?

Думающий о вас и тоскующий Леопольд».

ФУ-ТЫ… ФУ-ТЫ…

Вот что случилось однажды.

Я пришел тогда в удивленье. Может, в этом нет ничего такого, но как бы не так. Как сейчас, помню этот концерт. Трель за трелью звучал романс. И когда трель достигла вершины, кто-то крикнул. Крикнул так резко и так неожиданно, будто его кольнули. Никто не расслышал, что он крикнул. Это был крик не то «ой», не то «ай», не то «хей». Все повернулись в ту сторону. Он сидел в пятом ряду. Он клонил голову набок. И вроде бы спал. Глаза его были закрыты, а впрочем, может, и нет. Я точно не помню. Этот крик поразил весь зал. Никто никогда не кричит на концертах. И притом так громко. Я ни разу не слышал. Когда трель пошла вниз, он снова крикнул. Теперь я расслышал отчетливо. Он кричал «хей». Потом еще и еще и так много раз на весь зал. Все головы повернулись к нему. Трель на сцене сорвалась. К кричавшему подбежали.

— Что такое? — спросили его.

Он поднял голову и сказал:

— Ой, простите меня, фу-ты, фу-ты…

А ЭТО ВИДИШЬ?

Человек я спокойный. Скромный служащий одного учреждения. С улыбкой хожу по улицам. Мне в ответ улыбаются дети. А иногда, как вы сами понимаете, даже женщины. За всю свою жизнь слова грубого не сказал. Я и кошку-то не обижу. И камнем-то в нее никогда не кину, как некоторые. А чтоб драться — помилуй бог! Такого в моей жизни не было. Даже в детстве не дрался. Я знаю, в детстве тузят друг друга, а я никогда. Никогда меня никто не тузил, и я никогда никого не тузил. Один раз, помню, только давно это было, совсем на заре моей юности, приятель меня обхватил и орет: «Ну, поборемся?» Так я ему говорю: «Что ты, милый? Зачем? К чему это?» Он даже стал извиняться. «Да я, — говорит, — пошутил, просто так, не сердись…» Как же тут не сердиться? Вдруг ухо прищемит? Да мало ли что! Не любитель я этого.

А вчера я иду по улице. Как всегда, улыбаюсь детям и всему, как вы сами понимаете, остальному.

Вдруг подходит ко мне этот тип. Как вы сами понимаете, абсолютно пьяный.

— Давай я тебя защищу, — говорит.

— От кого?

— От любого!

— Зачем?

— А это видишь? — сует мне в нос кулак.

— Ну, вижу.

— Ка-ак дам!

— Кому?

— Кому хочешь!

— Никто, — говорю, — представьте себе такую картину, меня совершенно не обижает.

Я интеллигентный человек, интеллигентно все ему и объясняю.

— А это видишь? — говорит и кулак опять мне в нос сует.

— Ну, вижу.

— Ка-ак дам!

— Кому?

— Кому хочешь!

— Зачем?

— А это видишь?

Очень мне, как вы сами понимаете, тоскливо стало и печально. Что есть у нас еще вот такие неприятные люди. И улыбаться я, безусловно, перестал. И захотелось мне вообще уйти. А он — цап меня! За рукав. И тянет, сами понимаете, в свою сторону. И показывает мне, как вы сами уже знаете, кулак.

Тут, надо мне должное отдать, вырвался я от него стремительно, а он меня снова схватил. Так крепко держит, что никак мне от него не вырваться. Тут я ему, сами понимаете, кулак в нос и сунул! Потому что, как вы сами понимаете, терпения у меня, как бы это сказать, не хватило.

А он говорит:

— Извините!

И сразу ушел.

Сами понимаете.

БУДЕТ СУП

— Ты подожди меня здесь, — сказал мой брат, — а я сейчас. Я остался стоять на лестнице в незнакомом мне доме. Потом мне надоело стоять на лестнице, и я поднялся наверх в коридор. Коридор был пуст. Я остановился у двери, слегка приоткрытой, и почему-то мне вдруг показалось, что брат зашел именно в эту дверь. То есть я был даже уверен в этом. Я постучал. Дверь открылась, и передо мной возник старикашка с кастрюлькой: у старика была белая борода. Он щурился — видимо, плохо видел, и ресницы у старика были белые тоже.

— Мой брат… — начал я.

— Вот вы, — быстро меня перебил старик, — пойдемте со мной… вот сюда… вот… в кухню…

Он зажег газовую плиту. Посмотрел на меня как-то сбоку (я стоял у дверей кухни) и налил в кастрюльку из крана воды.

— Будет суп, — объявил старик.

— Мой брат… — опять начал я.

— Просто к слову пришлось, — сказал старик. — Сейчас я буду резать лук. Вы не хотите со мной резать лук?

— Я не хочу резать лук, — сказал я.

— Вот зря, я вам дам нож…

— Зачем мне нож?

— Резать лук.

Он вытащил луковицу из кармана, аккуратно очистил, а кожуру преспокойно сжевал и съел.

— Не рекомендуют, а я все же ем…

— Я искал брата, — сказал я в нетерпении, — он куда-то зашел…

— У меня ваш брат, — сказал старик.

— У вас?

— Зайдите ко мне, я сейчас…

Я вошел в комнату старика. Брата там не было. Я хотел выйти, спросить старика, где же мой брат, когда его вовсе здесь нет. Я дернул дверь, но она не открылась. Видимо, я случайно защелкнул замок. Я сел на стул, оглядел комнату. На столе стоял живой гусь, привязанный за ноги к столу. Я удивился, как сразу его не заметил. В углу две теннисные ракетки. Портрет старухи в чепце. Вскорости кто-то дернул дверь.

— Я закрыт, — сказал я.

— У меня нет ключа, — сказал старик.

— Здесь нет брата! — крикнул я.

— Он на столе, — ответил старик.

— На столе гусь, — разозлился я.

— А ты не гусь? — спросил старик.

— Дурак! — крикнул я что было мочи.

Гусь заорал. Старик засмеялся.

— Ему нужно в суп, — сказал старик.

— Эй, — крикнул я, — открывайте!

ПЕТЛЯНЬЕ

Я не мог застать его дома. Он уходил из дома в пять утра. Старый больной человек уходил каждый день в пять утра. Куда он уходил, я не знал. Я подкараулил его в пять часов. Он как раз выходил из дома. Мне показалось, что он улыбался. Освещенный улыбкой, он прошел мимо. Я двинулся следом за ним. Он свернул за угол, прошел садик, вернулся в садик, свернул в переулок, потом в другой, потом в третий, потом обратно… Он явно петлял. Мне неясно было, зачем он петляет. Я петлял вместе с ним, чтобы выяснить это. Я все время смотрел ему в затылок. Я не видел его лица. Но я чувствовал: он петляет с улыбкой. Он сел в садике на скамейку. Я устроился сзади, в кустах. Он сидел, вероятно, час. Я глядел на его затылок. Потом он встал и опять стал петлять, и после третьей петли я уже не пошел за ним. Я решил подождать его. Он прошел мимо меня. Я наблюдал за ним сквозь кусты. Потом я испугался, что он уйдет, перестанет петлять, я его потеряю. Я возобновил петлянье.

Прошел еще час. Мы петляли. Я еле шел от усталости. Он же, напротив, шел очень бодро. Мне нестерпимо хотелось сесть. Вдруг он остановился. Взглянул на часы. Я подошел поближе. Открывали винный ларек.

— Сто пятьдесят, — сказал он твердо.

— И мне, — сказал я.

— О! — Он увидел меня. — И вы?!

— И я. — сказал я.

КАКОВО

Он сидел в пятом углу.

— Каково вам? — спросил я.

— Никаково, — сказал он.

— Ну, а все-таки, каково? — спросил я.

— Никаково, — сказал он.

— Каково вам? — спросил я еще раз.

— Никаково, — сказал он, — мне никаково.

ФРУЛОФФ

— Я… Фрулофф Иннокентий Маевич… — шепчет Фрулофф Иннокентий Маевич.

— Заполняйте ваш бланк молча, — говорит заполняющий рядом, — вы мне мешаете заполнять.

— А вы, пожалуйста, локоть уберите, — говорит Иннокентий Маевич, — уберите-ка свой локоть со стола.

— Если я свой локоть уберу, — говорит заполняющий рядом, — как же я тогда писать буду?

— А если я шептать не буду, как же я тогда писать буду?

— Мне совсем неинтересно знать, что вы Фрулофф, — сказал Петров.

— А мне — что вы Петров, — сказал Фрулофф.

Он видел бланк Петрова.

Какой-то щупленький парнишка в маечке говорит:

— А может, он суфлер? Привык шептать, и все.

— Да, я суфлер, — сказал Фрулофф.

— Я, значит, угадал! — обрадовался парнишка.

Но никто не поверил. Суфлер! Так уж и суфлер! Что еще за суфлер? Быть не может. Так уж угадал!

Ну суфлер так суфлер. Ну, Фрулофф, мало ли… ну и бог с ним. Некоторые на него косились: суфлер не суфлер? А потом коситься перестали, раз не космонавт. И все же известного артиста даже чаще встретишь, чем суфлера. А тут этот Фрулофф… суфлер… А может, он заслуженный суфлер?

Петров косился на Фрулоффа, все косился — взял да пересел. Раз здесь нотариальная контора, а не опера. Сел на другое место.

Фрулофф бланк написал, очереди своей дождался и подал лист в окошко.

— Вы чего тут написали? — спросили из окошка.

— Я… Фрулофф, — начал было Фрулофф.

В конторе засмеялись.

— Ну, а дальше? — спросили из окошка.

И Фрулофф продолжал:

— Иннокентий Маевич…

— Да я не об этом, — сказали из окошка, — ну, а дальше-то, а дальше-то что вы написали? Вы все выдумали.

— Как это выдумал? Кто? Я?

— Не я же это писала. Не по форме у вас написано, понимаете? Да и вообще неясно.

— Как же так неясно? Я писал…

— Что вы написали, полюбуйтесь, — ерунду. Вот что вы написали: я, Фрулофф Иннокентий Маевич… суфлер…

— Два эф, — сказал Фрулофф. — В конце.

— «Суфлер» не надо, — продолжали из окошка. — Да будьте вы хоть кондитером или сапожником — это не имеет значения: понимаете? В данном случае это значения не имеет.

— Я? — спросил Фрулофф. Совсем уж невпопад.

— Да, да, не я же, вы! Дальше что вы написали, отдаете себе отчет? Пропустим… это же как можно! Ну что вы доверяете? Кому? Вы тут ничего не написали. Вон там под стеклом образцы, перепишите, и… У вас не по форме все.

— Как не по форме? Скажите, что неправильно, я перепишу, — сказал Фрулофф.

— Да у вас тут все неправильно. Буквально все.

— Как — все?

— Надо смотреть каждое слово, — сказали из окошка, — число сегодня какое? Идите и пишите. Хватит мне с вами. Взрослый человек. Я вам все объяснила. Все! Товарищи, помогите ему написать… Кто-нибудь помогите, очень уже непонятливый человек попался.

Петров вдруг предложил:

— Не стоит друг на друга обижаться, право, товарищ Фрулофф. Давайте я вам напишу, если уж на то пошло.

Фрулофф долго смотрел на Петрова.

— На что пошло? — спросил Фрулофф.

— Действительно, непонятливый какой-то, а еще суфлер. Ну, что там у вас такое?

Фрулофф протянул бланк Петрову.

— Нужно взять новый бланк, — пояснил Петров, давайте я возьму.

— Я? — спросил Фрулофф.

— Ну, вы возьмите, все равно.

— Я не возьму, — сказал Фрулофф.

— Что вы хотите, не пойму? Да ну вас, ей-богу, в конце-то концов!

Петров стал раздражаться.

Парнишка в маечке сказал:

— Чего он, действительно, баламутит? Человек для него старается, а он баламутит.

Визгливо сказал, обращаясь ко всем. Но Фрулофф на него никакого внимания не обратил.

Парнишка суетился. Уговаривал:

— Напишут вам. По форме. Ну? Садитесь. Вот сюда. По форме все напишут. Ну?

Тогда Фрулофф повернулся и вышел из конторы. И тут вдруг Петров прочел, что было написано Фрулоффым. Петрова затрясло. От смеха. Он чуть не упал.

Там было написано такое…

И парнишка заглянул. Написанное Фрулоффым его удивило.

— И как это она, в окошечке-то, еще вежливо с ним разговаривала, ничего себе…

Петров сказал:

— Черт знает… слов не нахожу… ей-ей, не могу, ну и ну!

— Да разве можно с таким человеком так долго разговаривать! — не унимался парнишка.

Он выбежал на улицу и крикнул вслед Фрулоффу:

— Ты что, одурел?

— Обиделся… — сказал Петров. — Ну, надо же…

— Да, может, он и не суфлер… — вздохнул парнишка.

— А кто же он?

— Ну и суфлеффф… вот те суфлер… суфлер… — Парнишечка вздохнул.

Другие подошли. Прочли. И контора от смеха перекосилась.

От автора: к сожалению, меня тогда не было в этой конторе, и я не знаю, что там было написано.

Жаль…

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ДЕТИ

Художник писал в саду пейзаж, а дети ему мешали. Они стояли гурьбой за его спиной. Тогда он сказал ребятишкам:

— Полезайте-ка, дети, на дерево и сосчитайте, сколько там листьев.

Дети с радостью убежали.

Когда художник кончил работать, он счистил краску с палитры и собирался идти домой. Но дети опять его окружили. Они кричали наперебой:

— Тысяча!

— Двести!

— Пятьсот!

— Восемьсот!

— Семь тысяч!

— Миллион!

— Шесть — пять!

— Удивительные дети! — сказал художник.

ПРИСТАНИ

В возрасте пяти лет я преспокойно прошел по карнизу пятого этажа. Меня в доме ругали и даже побили за то, что я прошел по карнизу. Я убежал из дома и добрался до города Сыктывкара. Там я поступил на работу в порт. Хотя мне было всего пять лет, но я уже крепко стоял на ногах и мог подметать исправно пристань. Мне едва хватало на хлеб, но через месяц я подметал две пристани в день, затем три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Через год я подметал двести семьдесят пристаней. Мне стало уже не хватать пристаней, для меня срочно строили новые, но я успевал подмести их раньше, чем их успевали построить. Дело дошло до того, что я подметал те пристани, которые были еще в проекте и которых в проекте не было. Папаша, узнав о моих достижениях, не скрывая восторга, воскликнул:

— Молодец! Пробился в люди.

О ЧЕМОДАНЕ

Две старушки беседуют на углу:

— Ну как, твой сынок уехал?

— Чемодан, понимаешь, ему купили, а он взял с собой рюкзак. Чемодан-то ему оказался не нужен, а деньги-то ведь текут… Куда теперь чемодан-то использовать? Ведь в карман не положишь — торчит в углу комнаты, весь пейзаж портит. День и ночь кошка на нем сидит. Будто для кошки его купили. Все дни чемодан у меня в голове. Чемодан, он чемоданом останется — и ничего для него не придумаешь нового. Если бы, например, стол, или шкаф, или, к примеру, диван какой, так на диване сидеть еще можно. А чемодан не пригоден к этому. Горе мне с чемоданом! Напишу Ваське: мол, приезжай, совершенно его пристроить негде. Загонит меня чемодан в могилу.

— А ты под кровать положи.

— Да ты что, с ума? Для того разве мы чемодан купили, чтобы его под кровать пихать? Упаси бог, лучше пусть чемодан на виду стоит, чем под кроватью пылится. Чего доброго, про него забудешь, так он и простоит там тысячу лет. Ничего себе ты придумала! Эдак выходит, их покупай, а потом под кровать запихивай? Спасибо тебе на здоровье!

— А ты попробуй его на шкаф. Со шкафа небось видно будет.

— Чемодан у меня ведь шире шкафа. Тогда шкаф надо на чемодан поставить. Только не принято так у людей, чтобы шкафы ставили на чемоданы.

— Так что же тебе с ним делать?

— В том-то и дело, что нечего делать. Вопрос ведь в это и упирается. Оттого и мучаюсь. Спать не могу. О чемодане все рассуждаю. Потому что ежели он не нужен, так и покупать его было не нужно. У меня во всем должен быть порядок. И чемоданы на месте, и все как положено.

— Да, тяжелый вопрос.

— А я об чем? Конечно, тяжелый. Кабы легкий был — делов-то мало. С чемоданом этим мозгами закрутишь. Поди попробуй управься. Так, глядишь, каждый себе чемоданов накупит… А к чему они? Ясное дело, что ни к чему.

— Так что же ты думаешь делать?

— Право, я и не знаю. Серьезная тема. Ну, приходи вечером, поговорим.

Я ЗАШЕЛ БЫ К ВАМ

Если бы я знал, куда открывается ваша дверь… я зашел бы к вам. Но я не знал этого.

Жена говорит:

— Пойдем сходим к ним…

А я ей говорю:

— А дверь?

Она говорит:

— Что — дверь?

— Ты знаешь, куда она открывается?

— Нет, — говорит она, — не знаю.

— Вот в том-то и дело, я тоже не знаю.

— Как жаль, значит, мы не пойдем к ним в гости.

— Нет, почему же? Мы сходим, надо только узнать заранее, в какую сторону открывается дверь.

Я ТЕБЕ — ТЫ МНЕ

— Дай то-то.

— На, но помни, что я тебе дал.

— Дай теперь ты то-то.

— Не дам.

— А помнишь, я тебе дал то-то?

— А зачем ты дал, ты не давал бы.

СТУК

Я ждал, когда нам починят крышу.

Началось это так:

БУМ! БУМ! БУМ!

Потом по-другому:

БАМ! БАМ! БАМ!

Потом:

ТРАХ! БУМ! БАХ!

Потом:

БИМ! БИМ! БИМ!

Потом деликатно:

ТИК! ТИК! ТИК!

Потом громко и долго:

БУМ! БУМ! БУМ! БАМ! БАМ! БАМ! БУМ! БУМ!

Потом удивительно резко:

ТРРРАХ! ТРРРРРАХ! ТРРРАХ!

Потом несравненно, ни с чем несравненно:

УУУУХ! УУУУУУУУХ!!

Потом выразительно:

БАЦ! БАЦ! БАЦ!

Потом витиевато:

ТРАМБАЛАМБЫМ! ТРЫМБАЛАМБЫМ!!!

Потом сумбурно:

БУМ! БАМ! ТРАМ! БУМ! БИМ! ТИК! ТРРАХ! УУУХ! БАЦ! БАЦ! ТРЫМБАЛАМБЫМ!!!

Через год починили всю крышу.

А я к этому времени уже оглох окончательно.

ФЛАЖКИ, КРУГОМ ФЛАЖКИ

Флажки, кругом флажки, все небо в флажках, и флажками насыщен воздух. Сидит маленький мальчик среди флажков и ест флажок.

СИМПАТИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК

— Приветствую вас, — сказал он, входя и снимая шапку.

— Привет! — сказал я.

— Привет! — сказал он, надел шапку и вышел.

Только его и видели. Он очень понравился мне. Какой-то он был симпатичный и странный. Приятный он был человек.

ЧЕЛОВЕК ИДЕТ ПО РЕЛЬСАМ

Человек идет по рельсам.

Блестят бликами рельсы.

Шпалы, шпалы под ногами.

Рельсы идут в перспективу.

Человек идет в перспективу.

Так, так — отбивают шаги.

Пыль под ногами, пыль.

Насыпи по бокам, по бокам насыпи.

Человек идет по рельсам.

«Где конец рельсам, — думает он, — где конец рельсам?»

Там, где они сходятся, там, где они сходятся.

Дождь идет на рельсы, снег идет на рельсы.

Человек идет по рельсам.

И ТАК ХОРОШО, И ТАК ХОРОШО

Когда я в жаре под солнцем, я хочу на дождь и туман.

Вот дождь барабанит мне по макушке, туман окутывает меня. В тумане мои мечты — о солнце.

На солнце мне жарко.

Пусть лучше дождь барабанит мне по макушке.

ОКНО ПРОТИВ ОКНА

Весело мне, очень весело — я смотрю из окна в окно напротив и опять вижу ее.

Я вижу ее каждый день в окно, и она меня тоже.

Утром расчесывает она волосы у окна, а я ей машу из окна рукой. Днем она улыбается мне из окна, и я улыбаюсь ей из окна.

Вечером она поет у окна, подперев рукой щеку, я смотрю на нее, подперев рукой щеку.

Между нашими окнами целая улица. Но словно нет между нами улицы — так мне кажется.

ПРОХОЖИЙ

Прохожий идет по улице с непокрытой головой.

Мороз и снег на улице. Локти на пиджаке протерты, а воротник пиджака поднят кверху.

Взрывы бомб, плач детей, облака и любовь, цветы и солнце, горе и радость, мосты через реки, моря и горы несет в себе прохожий.

ПОЧЕМУ Я ИДУ АТЬ-ДВА?

Правой ногой, левой, ать-два, ать-два!

Музыка где-то играет марш.

Ать-два! — я иду. Ать-два!

А кто знает, я и сам не знаю, я независимо от себя иду ать-два. Как я ни противлюсь, все равно иду ать-два.

Что же мне делать, раз я не могу не идти ать-два, когда рядом играет марш.

КВАКАНЬЕ

(МОЙ СОСЕД)

Мой сосед квакал. Он квакал самым естественным образом в радиопостановках. Я часто слышал его дивный голос в различных детских сказках. Квакал он прямо-таки виртуозно: «Ква-ква, ква-ква, ква-ква!» Я всегда удивлялся, как человек навострился так ладно квакать.

Он говорил мне за чаем сотни раз: «Жаль, не умею я хрюкать и лаять, а то б зарабатывал втрое больше».

НИЧЕГО ТУТ СТРАННОГО НЕ БЫЛО

Ничего тут странного не было. Вася сел с пилой возле дерева на проспекте и стал пилить ствол. Люди прогуливались по проспекту. На Васю не обращали внимания. А когда дерево рухнуло, все смылись. А Вася пошел домой.

Одна старушка догнала его и спросила, к чему все это. Он сказал:

— О, здрасьте, Первое мая, очень приятно вас видеть!

А потом сказал:

— Пьезонаушники пристроить к скрипке, ка-ак жмыкнешь — о, красота!

ПЯТНО НА СТЕНЕ

Мне показалось, я вижу пятно на стене. И в то же время я не был уверен, что пятно там действительно есть. То есть я его видел и мог бы поспорить с кем угодно, но было сомнение в какой-то малой доле. Я встал и потрогал стену в том месте, где, как мне казалось, было пятно, дабы проверить, не сыро ли здесь.

Но это место не было сырым, и я стал сомневаться гораздо больше в существовании пятна, чем до того, как потрогал стену. Я уже готов был отойти от стены, как вдруг что-то треснуло, поднялась пыль столбом, и зеленая тень легла вдоль стены. Потом тень стала розовой. На месте пятна образовалась дыра. Я разломал края этой дыры, чтобы заглянуть внутрь. Просунув голову в дыру, я понял, что обратно мне ее не вытащить.

В дыру я видел собак и кошек. Кошки вскорости побежали, а за ними также и все собаки.

Видимо, начиналось землетрясение.

МОЛОДЦЫ

Вот где молодцы работнички! Вот где да! Вот где! Вот это да! Молодцы! Вот это они сделали! Здорово сделали! Ох, и поработали! Молодцы молодчики, молодые молодцы! Не просил их никто, никто не просил. Все сами, инициатива все, взялись сами, все сами! Вот бы все так! Вот все бы! Эх, а не все так. Не сделают это. А эти, эх и! Ну и! Ох, молодцы, ох молодчики, честные, любят работу, трудятся, эх, что там, ох и молодцы, ох и, ух ты… Так они ведь не то сделали…

ВЕСЕЛОЕ НАСТРОЕНИЕ

— Веники продаем! Веники продаем! — кричит женщина на углу.

Полная корзина веников. Почему бы мне не купить веник?

— Дайте веник.

Я иду по улице, машу веником.

— Простите, где вы купили веник? — интересуется милая девушка.

— Как где купил, на углу купил…

Я провожаю девушку.

Она тоже купила веник, и мы вдвоем с ней машем вениками и смеемся.

ЭТО БЫЛО ВЧЕРА

Нас разделяла перегородка с обоями с двух сторон. За перегородкой я слышал, как Кошкин кашлял и как смеялся, когда вычитывал в книжках смешное. Он всегда громко смеялся, читая забавные книжки. Иногда он смеялся по целым дням, с перерывами на обед. Это значит, что книжка попалась очень забавная. Он стучал мне в перегородку, приглашая с ним посмеяться. Мы сидели вдвоем на его диване и грохотали что было мочи. Мы смеялись так, что графин на столе выплескивал воду. Я не мог очень много смеяться, я тотчас чувствовал спазмы в горле и уходил к себе. Каждый раз зарекался я смеяться так сильно. Вот и сейчас, я только что лег и улеглись мои спазмы, как вдруг он опять стал звать меня, заливаясь смехом. Но я больше не мог смеяться. Он позвал меня еще раза два. Я притворился спящим.

И вдруг… Он прошел сквозь перегородку, прошел надо мной по воздуху, сотрясаясь от смеха, вошел в другую стенку, вышел из нее, нырнул в потолок и все продолжал смеяться, смеяться, потом он вошел преспокойно в пол, вышел из пола, нырнул в окно, вынырнул из окна, затем пропал на моих глазах, очутился на улице, и оттуда я слышал его непрерывный смех.

Я накрыл голову одеялом. Это все показалось мне слишком странным. Я накрыл голову одеялом и так сидел без движения, но чувствовал, что у меня дрожат коленки. Кошкин звал меня за перегородку.

Я молчал.

Он снова позвал меня.

Я молчал.

— Сережа, — спросил он, — ты спишь?

— Я не пойду, — сказал я глухо.

— Ну и дурак, — сказал он.

— Ну и ладно, — сказал я глухо.

Кошкина хоронили на другой день. Он лежал в гробу с улыбкой. Его провожали с музыкой. На кладбище выступали ораторы. Хвалили Кошкина. Говорили, что зря он умер. Плакала мать его, приехавшая из Пензы. Печально смотрел в одну точку брат его из Мытищ.

На следующее утро Кошкин позвал меня из своей комнаты. Он опять над чем-то смеялся. Это меня удивило, так как он вчера умер. Я вошел к нему. Он сидел на диване и читал книгу.

— Ты же умер, — сказал я ему.

— Это было вчера, — сказал он просто.

Я ЖДУ ВАС ВСЕГДА С ИНТЕРЕСОМ

Такого педагога я не встречал за все время своей учебы. А учился я много. Ну, во-первых, я в некоторых классах не по одному году сидел. И когда в художественный институт поступил, на первом курсе задержался. Не говоря уже о том, что поступал я в институт пять лет подряд.

Но никто не отнесся ко мне с таким спокойствием, с такой любовью и нежностью, никто не верил так в мои силы, как запомнившийся мне на всю жизнь профессор анатомии. Другие педагоги ставили мне двойки, даже не задумываясь над этим. Точно так же не задумываясь, они ставили единицы, а один педагог поставил мне ноль. Когда я спросил его, что это значит, он ответил: «Это значит, что вы — НОЛЬ! Вы ни черта не значите, вы не согласны со мной?» — «Послушайте, — сказал я тогда, — какое вы имеет право ставить мне ноль? Такой отметки, насколько мне известно, не существует!» Он улыбнулся мне прямо в лицо и сказал: «Ради исключения, приятель, ради исключения, я делаю для вас исключение!» Он сказал таким тоном, как будто это было приятное исключение. Этим случаем я хочу показать, насколько все педагоги не скупились ставить мне низкие оценки.

Но этот! Нет, это был исключительный педагог!

Когда я пришел к нему сдавать анатомию, он сразу, даже не дождавшись от меня ни слова, сказал, мягко обняв меня за плечо:

— Ни черта вы не знаете…

Я был восхищен его проницательностью, а он, по всему видно, был восхищен моим откровенным видом ничего не знающего ученика.

— Приходите в другой раз, — сказал он.

Но он не поставил мне никакой двойки, никакой единицы, ничего такого он мне не поставил! Когда я спросил его, как он догадался, что я ничего не знаю, он в ответ стал смеяться, и я тоже, глядя на него, стал хохотать. И вот так мы покатывались со смеху, пока он, все еще продолжая смеяться, не махнул рукой в изнеможении:

— Фу… бросьте, мой милый… я умоляю, бросьте… ой, этак вы можете уморить своего старого седого профессора…

Я ушел от него в самом прекрасном настроении.

Во второй раз, я, точно так же ничего не зная, явился к нему.

— Сколько у человека зубов? — спросил он.

Вопрос ошарашил меня: я никогда не задумывался над этим, никогда в жизни не приходила мне в голову мысль пересчитать свои зубы.

— Сто! — сказал я наугад.

— Чего?

— Сто зубов! — сказал я, чувствуя, что цифра неточная.

Он улыбался. Это была дружеская улыбка. Я тоже в ответ улыбнулся так же дружески и сказал:

— А сколько, по-вашему, меньше или больше?

Он уже вздрагивал от смеха, но сдерживался. Он встал, подошел ко мне, обнял меня, как отец, который встретил своего сына после долгой разлуки.

— Я редко встречал такого человека, как вы, — сказал он, — вы доставляете мне истинное удовольствие, минуты радости, веселья… но, несмотря на это…

— Почему? — спросил я.

— Никто, никто, — сказал он, — никогда не говорил мне такой откровенной чепухи и нелепости за прожитую жизнь. Никто не был так безгранично невежествен и несведущ в моем предмете. Это восхитительно! — Он потряс мне руку и, с восхищением глядя мне в глаза, сказал: — Идите! Приходите! Я жду вас всегда с интересом!

— Спросите еще что-нибудь, — сказал я обиженно.

— Еще спросить? — удивился он.

— Только кроме зубов.

— А как же зубы?

— Никак. — сказал я. Мне неприятен был это вопрос.

— В таком случае посчитайте их, — сказал он, приготавливаясь смеяться.

— Сейчас посчитать?

— Пожалуйста, — сказал он, — я вам не буду мешать.

— Спросите что-нибудь другое, — сказал я.

— Ну хорошо, — сказал он, — хорошо. Сколько в черепе костей?

— В черепе? — переспросил я. Все-таки я еще надеялся проскочить.

Он кивнул головой. Как мне показалось, он опять приготовился смеяться.

Я сразу сказал:

— Две!

— Какие?

— Лоб и нижняя челюсть.

Я подождал, когда он кончит хохотать, и сказал:

— Верхняя челюсть тоже имеется.

— Неужели? — сказал он.

— Так в чем же дело?! — сказал я.

— Дело в том, что там есть еще кости кроме этих.

— Ну, остальные не так значительны, как эти, — сказал я.

— Ах, вот как! — сказал он весело. — По-вашему, значит, самая значительная — нижняя челюсть?

— Ну, не самая… — сказал я, — но тем не менее это одна из значительнейших костей в человеческом лице…

— Ну, предположим, — сказал он весело, потирая руки, — ну, а другие кости?

— Другие я забыл, — сказал я.

— И вспомнить не можете?

— Я болен. — сказал я.

— Что же вы сразу не сказали, дорогой мой!

Я думал, что он мне сразу сейчас же тройку поставит, раз я болен. И как я сразу не догадался! Сказал бы — голова болит, трещит, разламывается, разрывается на части, раскалывается вся как есть…

А он этак весело-весело говорит:

— Вы костей не знаете.

— Ну и пусть! — говорю. Не любил я этот предмет!

— Мой милый, — сказал он, — мое восхищение вами перешло всякие границы. Я в восторге! До свидания! Жду вас!

Он с чувством пожал мне руку. Но он не поставил мне никакой двойки, никакой единицы!

— До свидания! — сказал я.

Я помахал ему на прощание рукой, а уже возле дверей поднял кверху обе руки в крепком пожатии и помахал. Он был все-таки очень симпатичный человек, что там ни говорите. Конечно, если бы он мне тройку поставил, он бы еще больше симпатичный был. Но все равно он мне нравился. Я даже подумал: уж не выучить ли мне, в конце концов, эту анатомию, а потом решил пока этого не делать. Я все-таки еще надеялся проскочить!

Когда я к нему в третий раз явился, он меня как старого друга встретил, за руку поздоровался, по плечу похлопал и спросил, из чего глаз состоит.

Я ему ответил, что глаз состоит из зрачка, а он сказал, что это еще не все.

— Из ресниц! — сказал я.

— И все?

Я стал думать. Раз он так спрашивает, значит, не все. Но что? Что там еще есть в глазу? Если бы я хоть разок прочел про глаз! Я понимал, конечно, что бесполезно что-нибудь рассказывать, раз не знаешь. Но я шел напролом. Я хотел проскочить. И сказал:

— Глаз состоит из многих деталей.

— Да ну вас! — сказал он. — Вы же талантливый человек!

Я думал — он разозлится. Думал — вот сейчас-то он мне и поставит двойку. Но он улыбался! И весь он был какой-то сияющий, лучистый, радостный. И я улыбнулся в ответ — такой симпатичный старик!

— Это вы серьезно, — спросил я, — считаете меня талантливым?

— Вполне.

— Может быть, вы мне тогда поставите тройку? — сказал я. — Раз я талантлив?

— Поставить вам тройку? — сказал он. — Такому способному человеку? Да вы с ума сошли? Да вы смеетесь! Пять с плюсом вам надо! Пять с плюсом!

— Не нужно мне пять, — сказал я. — Мне не нужно! — Какая-то надежда вдруг шевельнулась, что все-таки он может мне тройку поставить.

— Вам нужно пять, — сказал он. — Только пять.

— По-вашему, выходит, вы лучше знаете, что мне нужно?

— Но вы не отчаивайтесь! Главное — не отчаивайтесь! Веселей глядите вперед, и главное — не отчаивайтесь!

— Буду отчаиваться! — крикнул я.

— Не смейте отчаиваться, — сказал он весело, глядя в глаза, пожимая мне дружески руку. — Вам нужно приходить! Еще! Все время приходить!

— Зачем?

— Учиться!

— Я неспособный! — крикнул я.

Он смотрел на меня и улыбался.

— Жду вас! — сказал он. — Всегда! С интересом!

И он поднял обе руки в крепком пожатии высоко над головой, как это делал я совсем недавно.

КУПЧИНСКИЕ РАССКАЗЫ

НЕ ХОТИТЕ ЛИ ВЫСТРЕЛИТЬ ИЗ ЛУКА?

Сижу в новой столовой. Новые жилые дома перед глазами. Реактивные самолеты со свистом проносятся над всем новым. Весь район виден через стеклянную стену.

Какое-то новое вино в меню.

— Свободно?

— Пожалуйста.

— Все вокруг новое, — говорит подошедший, садясь за мой стол.

Я киваю.

— Вилка новая, а вот кончик уже откусили, — говорит он.

Я думаю: выпить мне или не выпить.

Мой сосед тоже что-то задумался.

— Мне поесть, — говорю я официантке.

— Пить не будете? — спрашивает официантка.

— У вас в меню есть неизвестное мне вино…

— Сколько?

Опять задумался; черт побери, не могу сразу сказать, сколько мне вина нужно. Может, совсем не нужно. Нет, пожалуй, немножко можно…

— Вам бутылку принести?

— Нет, нет, милая, бутылку мне не нужно… хотя, если товарищ, мой сосед, со мной выпьет, пожалуй, можно…

— Разве что по случаю возвращения на родную землю, — соглашается мой сосед.

— А я как был на родной земле, так и сижу, но всегда нахожу предлог выпить, — говорю.

— Предлоги всегда найдутся, вы верно подметили, предлог можно всегда найти.

— Я просто так выпью, по случаю того, что я здесь сижу, — вот вам и предлог. Поем и выпью. Вот и все.

— Как вам вид из окна? — спрашивает.

— А вам?

— Я был в скандинавских странах, там, между прочим, тоже — кто бы подумал! — вовсю сейчас строят малогабаритные квартирки, потолки низкие, представьте себе…

Я представил себе такие же низкие потолки, как у себя в квартире, — ну и что? Меня низкие потолки вообще не трогают, я даже их не замечаю, а столько разговоров об этих потолках… Довольно-таки противное новое вино…

— Низкие потолки ужасно давят, — говорит мой сосед.

— Меня не давят, — говорю.

— Удивительно, все жалуются, а вы нет.

— Нет, нет, — говорю, — меня не давят.

Он вздохнул.

— Да бросьте вы, — говорю, — обращать внимание на такую мелочь, что вы, все время вверх, что ли, смотрите? Просто непонятно…

— Вы меня удивляете, — говорит он.

— А вы меня.

— У нас с женой была небольшая лоджия… вид, ну прямо на итальянский манер — пилястры, колонны, финтифлюшки разные по всему дому, а здесь дом от дома не отличишь… эта современная архитектура… потолки низкие, однообразие… Между прочим, в Польше, в Варшаве, в новых домах такая же петрушка… нет, нет, зря вы со мной насчет потолков не соглашаетесь…

— Отчего же тогда вы из своей лоджии сюда переехали?

— Видите ли… как вам сказать… я, может быть, и не переехал бы, так жена настояла.

— Больше комнат вам дали или как?

— Столько же комнат.

— Зачем же тогда переезжать было?

— Жена настояла, я же вам объясняю… заставила переехать— раз, говорит, дают, надо брать, делать ей, видите ли, нечего. Будет хвалиться потом знакомым, мол, в новую квартиру переехала, новую мебель купит, как бы жизнь, сами понимаете, обновляется… Сейчас ведь модно в новые квартиры переезжать, такое громадное строительство разворачивается…

— Та старая квартира у вас не отдельная была?

— Отдельная, что вы, как можно!

— Так зачем же вы тогда переезжали, я вас все-таки никак понять не могу, или вы шутите? Давайте-ка лучше выпьем.

— Если бы не потолки низкие…

— Да плюйте вы на потолки…

— Заплюнуть пара пустяков, вы верно заметили. Помните, в школе такая игра была; кто до потолка доплюнет?

— У нас не было такой игры, что-то не помню.

— Ну как же, как же! Всем классом, бывало, встанем в ряд и начинаем… Нет, на старой квартире до потолка не доплюнешь, знаете, сколько метров было до потолка?

— Сколько?

— Сейчас вам скажу…

Рев, свист самолетов доносится с аэродрома. Сколько метров до потолка будет в этой столовой? Нормальный потолок. Давит он меня или не давит? Ни черта он меня не давит, выпил бы я еще стаканчик нового вина за компанию.

— Четыре метра десять! Вы можете себе представить? — радостно и неожиданно сообщает мне мой сосед, а я уже забыл, к чему он называет мне цифры.

— Четыре метра десять!!!

— Двести тысяч восемьсот четыреста двадцать! — отвечаю я.

— Вот вы смеетесь, а представьте!

Очень мне нужно представлять! Будет он пить еще или не будет? И съел бы я еще. Зачем мне представлять, сравнивать цифры? Мне захотелось даже сказать ему дружески, на ухо: «Товарищ мой дорогой, милый ты мой товарищ, не давят на меня потолки, понимаешь? Не давят!»

Совсем низко летят самолеты, прекрасная картина, лучшего зрелища не придумаешь, отличные самолеты, давай доедай свой шашлык, допивай — и домой! Не надо никакого вина, хватит, вполне достаточно.

— К вашему сведению, это еще не самые высокие потолки, — говорит мой сосед.

— А какие самые высокие?

— Сейчас я вам скажу…

Откуда он знает, какие самые высокие потолки? Сидит, вспоминает, соображает, салфетку взял, подсчитывает, похоже скандинавской, авторучкой…

— Да бросьте вы, — говорю, — ни к чему, не так уж важно…

— Я вам хотел показать одну любопытную цифру…

Опять цифры.

Он скомкал салфетку. Что-то у него с цифрами не получилось.

— Если бы мне сказали несколько лет назад, что на этом месте будет такой вид, — сказал он, задумчиво глядя вдаль через стекло, — я бы не поверил.

— Да, да, многие места буквально не узнаешь через несколько лет, это верно. Такие перемены, колоссальные изменения, темпы сумасшедшие. Я не видел, что было здесь несколько лет назад, но могу представить: была трава, деревья, может быть, маленькая деревушка, домики на курьих ножках, речушка, огороды…

— А я помню, видел своими глазами: здесь ничего не было. НИЧЕГО! Вы не можете себе представить? Земля, и все. Голая земля.

Мы молча поглядели сквозь стекло.

— М-да… в скандинавских странах сплошь ездят на велосипедах… целые велосипедные стоянки… — сказал он.

— Я до сих нор не могу научиться ездить на велосипеде… то есть по тихим улочкам, лесным тропинкам могу, но как на шоссе выеду или на улицу оживленную, сейчас же руль начинает в руках вихлять, особенно если навстречу транспорт.

— Недавно я был в Болгарии, вот где вино! Прекрасное вино! Чудесное вино. В прошлом году, будучи в одной заграничной командировке…

— А я был в Ташкенте во время землетрясения, — сказал я.

— Ну и как?

— Как раз новые дома, которые вы так ругали, стоят крепко, не шелохнутся.

— А мне говорили — старые целы, а новые разрушены.

— Неправильно вас информировали.

— Кстати, как гостиница?

— Представьте себе, вас дожидается.

— Я скоро собираюсь в Италию, а там видно будет. Возможно, на обратном пути заскочу к приятелю. Работа дипломата — континенты.

Он выпил и сказал:

— Жена меня уважает, когда я основательно выпью.

— Как вас понять?

— Буквально.

— Вы шутите?

— Нет, это вы шутите.

— Как нам тогда поступить, если мы с вами считаем, что оба шутим?

— Как поступить? Надо выпить.

— Принесите нам, пожалуйста, девушка.

— За ваше здоровье, — говорю, — за вашу жену.

Он рюмку уже было ко рту поднес, а тут отставил в сторону. Задумался, что-то с ним, в общем, происходит. Тяжело вздыхает, заметно веселеет, начинает рассказывать про скандинавские страны.

— Я сегодня полдня землю таскал в ведре на восьмой этаж, лифт пока не пустили, — говорю.

— Это еще зачем?

— Наполнял ящики на балконе, цветы буду сажать.

— Так много земли было нужно?

— Большой балкон достался, много ящиков.

— Между прочим, в скандинавских странах проектируются такие балконы и строятся, и цветы тоже там сажают… кто сажает, кто не сажает, как у нас, в общем.

— Тоже, значит, землю таскают?

— Таскают, а как же, не будешь таскать — не будет цветов. Кстати, уже зима, какой смысл было вам в это время землю таскать, весной уж…

— Случайно получилось, на девятом этаже у меня товарищ живет, прибегает чуть свет, орет: «Земля! Земля!» Как на корабле точь-в-точь после долгого плаванья. Ну, я вскочил с постели: что за земля, где земля, ничего понять не могу. А он: «Быстрей! Хватай ведро! Землю привезли! Потом поздно будет!»

— Чего это он?

— «Бежим, — говорит, — скорей, а то потом за тридевять земель придется таскать»; может, верно… Ну я не помылся, не побрился, схватил ведро и вниз по лестнице, как бы вроде зарядки…

— Ну и натаскали?

— Натаскал.

— А цветы, значит, весной?

— Цветы весной.

— М-да…

— Да-а… вот теперь сижу с вами. Зайду, думаю, стаканчик выпью после трудов.

— А как вы относитесь к Бакташеву? — спрашивает он ни с того ни с сего.

— К кому?

— Как вам Бакташев?

— Кто это такой?

— Поэт, Господи! Бакташева не читали?

— Не читал…

— Ну, знаете…

— А что он написал?

— Он написал уйму! Массу стихов! Выпьем за него.

Мы взяли выпили.

— Вы еще съели бы? Быстренько, и уйдем, пить больше не будем, — сказал я.

— Почему не будем?

— Так возьмем?

— Возьмем, возьмем, все возьмем…

— Все будет в порядке?

— Вы что-то сказали? Вы сказали: все будет в порядке? А что может быть не в порядке?

— Пожалуй, вам пить больше не надо.

— Нет, буду! Все время буду! И никто меня не остановит! Вам можно, а мне нельзя? Я не люблю спиртное, терпеть не могу! А моей жене, видите ли, не нравится, что я не пью, скучно, говорит со мной в компании, все напиваются, как нормальные люди, а ты один, как балбес, сидишь, глазами зыркаешь, никуда от тебя не скроешься, никуда не отлучишься… поганая, говорит, привычка, не может напиться… А зачем?! На меня, говорит, смотреть противно, а сейчас на меня не противно смотреть? Идиотство, форменное идиотство!!! Я теперь каждый день буду напиваться, я ей покажу!..

— Не стоит вам расстраиваться… выпейте стаканчик, и айда, хватит, достаточно тут с вами прохлаждаемся…

— Вы скажите мне: ваша жена хвалит вас, когда вы пьете, неужели хвалит?

— Напротив… Если переберешь, а поскольку частенько перебираешь… за что же, собственно, хвалить…

— Тогда за что меня ругает? Ума не приложу. Хемингуэй, говорят, пил — это правда? Может, он и не так уж пил, а? Все больше на него ссылается, портрет его приколотила на стенку…

— Действительно, он выпивал… шампанское, красную икру и «позвоним Капусте», помните?

— Читал, читал, жена вслух читала… О Марлен Дитрих идет речь, красивая женщина, актриса и позволяет себя Капустой называть, парадокс!

— Так это же по-дружески, любя.

— Как то есть по-дружески? Что значит по-дружески? Она же женщина!

— Ну и что?

— Вы считаете, ничего?

— А что?

— Нет, вы серьезно?

— Вполне.

— Тогда, значит, меня плохо воспитывали… Почему меня так плохо воспитывали, вы мне не ответите, а? Не выпить ли нам по этой причине?

Он чуть не плакал. Ругал свою жену. И тут же хвалил. Но больше всего он ругал себя. Немножечко неприятно было на него смотреть. Но в общем-то он не самое плохое впечатление производил. Просто, видимо, маленько запутался.

— Бросьте, — говорю, — свою жену в таком случае, раз такое дело, детей у вас нет, не так страшно… ничего я больше посоветовать вам не могу.

— Как не страшно? По-вашему, не страшно? Бросить ее? Да вы что? Как же так?!

— Уходят же другие, если невмоготу, как вам, к примеру…

— Знаете что… Проводите меня домой… Я вас прошу… при вас она не посмеет, сделайте такую любезность… я боюсь… произойдет землетрясение…

— Вы же говорили, она вас ругала за то, что вы не пьете. Сейчас вы выпили. Выходит, жена вас будет только хвалить.

— Вы так думаете?

— Вы же сами говорили.

— Да, да… но я же не с ней выпил… если бы я с ней выпил, нет, я боюсь…

— Первый раз вижу человека, чтобы так своей жены боялся…

— О! Вы ее не знаете! Нет! Вы ее не знаете!

Мне любопытно стало, что у него за жена. Зверски он ее боялся. Буквально дрожал от страха.

— Не волнуйтесь, — говорю, — не выпить ли нам еще, я вас провожу, вы не волнуйтесь.

— Давайте, давайте пить, а потом вы увидите настоящее землетрясение.

Мы выпили. Я расплатился.

Мороз был крепкий, но мы не замечали. Выпили по кружке подогретого пива в новом красивом ларьке на углу. «Мороз и пиво — день чудесный…» — вертелось в голове дурацкое сочетание слов. Я взял его под руку. Путаным жестом руки показывал он мне свой дом. Снег скрипел под ногами. Дом его был где-то рядом.

— Вот мои окна, — сказал он наконец, когда мы не совсем прямым путем подошли к его дому.

Окна светились божественно. Одно окно синевато-голубое, другое — сиреневое.

Мы поднялись по лестнице. Его шаги становились все более неуверенными, по мере того как мы подходили к его квартире.

Он стоял шатаясь, кивая все время на звонок, чтобы звонил я. Я позвонил.

Она появилась в дверях, как богиня.

Он, как вошел, тут же свалился на диван, — скучновато с его стороны.

— До свидания, — сказал я.

— Погодите, — сказала она, — вы любите стрелять?

— Как то есть? — спросил я.

— Из винтовки, из револьвера?

— Как вас понять?

— Вы стреляете из лука? Мне подарили настоящий индейский лук. Вы видите его? — Она кивнула на мужа. — Недавно он отсутствовал пятнадцать суток…

— О да, он мне рассказывал, он всюду побывал, он дипломат…

— Вот его дипломатическое положение! На тахте! Нигде он не был, никуда не ездил! Играет дипломата, конструктора, черта лешего, а люди верят. Если бы ему не верили…

— А кем он работает? — спросил я.

— Артист.

Я так и не понял, артист ли он театра или в жизни артист.

— Вы не хотите пострелять из лука? — спросила она. — Не хотите ли выстрелить из лука в его зад? — Она засмеялась, мотнув головой, и волосы закачались… — Я могу вам принести лук, могу доставить вам такое удовольствие…

— Благодарю вас, — сказал я, — у меня такого желания нету.

— Как жаль! А у меня есть! — Она снова мотнула головой. — Мне вас жаль! Вы получили бы громадное удовольствие!

— Так, значит, он артист… — сказал я. — До свидания!

Я хлопнул новой дверью с силой, на какую был только способен. Сошел по новой лестнице. Вышел на новый проспект Космонавтов.

Дома-то меня жена ждет, дети, а я болтаюсь…

ГУСТОЙ ГОЛОС ВЫШТЫМОВА

Я с ним где-то познакомился, не помню где, да и не важно. Кажется, меня с ним Василевичи познакомили, да вы Василевичей не знаете, да дело не в этом. Вот тогда я у него и спросил, где он работает, что у него за работа и сколько он денег получает. Оказалось, он по радио вещает. Что-то там такое читает, объявляет. Да мне и не важно было, я просто так спросил, раз познакомился. У меня своя работа, свои заботы, какое мне дело до всего этого! Да и спросил-то я его после того, как он поинтересовался, сколько я в месяц денег получаю.

Я забыл о знакомстве.

Вдруг однажды я дома сидел, жена на кухне была, а я сидел у окна, как сейчас помню: дождик накрапывал, погода такая свежая была — и вот тут я и услышал этот голос. Бесспорно, Выштымова, я сразу узнал его голос, — так интересно! Видел человека, с ним беседовал, и вот вам, пожалуйста, — по радио говорит!

Я в кухню помчался, зову жену. «Убей меня, — кричу, — если это не голос Выштымова!» Она терпеть не может, когда я громко слова произношу, некоторое нервное расстройство у нее, конечно, имеется.

Но все-таки она прибежала в комнату, в чем дело, спрашивает, а я ей с радостью на приемник показываю, — вы себе не представляете! Сам не знаю, отчего у меня такая радость появилась, знакомый все-таки человек по радио выступает! Так вот она прибежала, в чем дело, спрашивает, что такое, — она думала, короче говоря, что пожар. Ну, все так говорят, а на самом деле никто так не думает. «Да никакого пожара нету, — говорю, — голос Выштымова по радио передают!» — «Какого, — спрашивает, — Выштымова?» — «Да того самого, — говорю, — с которым нас Василевичи познакомили».

Ну, тут, правда, я от возбуждения опять стал громко слова произносить, скверная все-таки привычка! «Слушай, слушай, — кричу, — внимательно слушай! Голос Выштымова передают!» Она вдруг разозлилась и как закричит: «Плевать я хотела на твоего Выштымова! Не знаю я никакого Выштымова! Дурак ты вместе со своим Выштымовым!» У нее, оказывается (потом выяснилось), котлеты окончательно сгорели, — а я откуда знал? Да ведь и она в то время, когда слова произносила, тоже ведь знать не могла, что у нее там котлеты сгорели. Недопустимое все-таки поведение с ее стороны в таком случае.

Скандал был небольшой, но крепкий. Недолгий, я хочу сказать, но котлеты даже кошка есть не стала, — естественно, скандал. Тарелку она ударила о дужку кровати и разбила — некрасиво!

В другой раз я сидел у окна, смотрел в окно: солнце то вспыхнет, то пропадет; как солнце вспыхнет, все озарит — такая красота! Жена спала, красоты, естественно, не видела, только с работы возвратилась. И вдруг слышу я голос Выштымова! Такой густой голос, я уже говорил, представьте себе, так приятно! Совершенно точно — его! Я стал будить жену, — хорошие чувства у меня были, да и вдвоем приятней знакомый голос по радио услышать. Она никак не просыпалась, спит, черт возьми, такой здоровый, крепкий организм, я ей все повторяю: «Выштымов говорит! Выштымов говорит!» — и в бок толкаю. Надо же так крепко спать, подумать только, потом жди, когда Выштымов по радио заговорит. Я ее все толкал в бок, толкал и повторял, что Выштымов говорит, а она что-то совершенно невразумительное мне отвечает, а Выштымов вот-вот кончит говорить. И вдруг она встает с постели и со всей силы бьет меня по лицу и снова ложится. Как ни в чем не бывало, как будто ничего не произошло. Ни с того ни с сего — представьте себе! Я удивился, а она мне даже отказалась прокомментировать свой поступок, объяснить все по порядку. Женщины, конечно, очень загадочные существа, загадочные люди, я всегда говорил. Как там поется: «Частица черта в нас заключена подчас!» Совершенно точно! До чего верно подмечено!

Мы с ней после этого инцидента три дня не разговаривали, я у ее матери ночевал, она мне тещей приходится, все ей, как есть, рассказал, так она дочку свою осудила. Не все женщины такие. Не все одинаковы, кому какая попадется, раз на раз не приходится, гора с горой не сходится, а человек с человеком сходится. Сойдемся еще, думаю, никуда не денемся. Между прочим, когда я у ее матери проживал, я там тоже услышал голос Выштымова, внезапно тоже все произошло — вдруг слышу! Я как заору: «Вот он, ей-богу, он!!!» Так бабка испугалась, вот потеха, чуть в обморок не упала — надо же! Да все они одинаковые, ей-богу, стала меня крыть на чем свет стоит: мол, теперь она своей дочке сочувствует, теперь она ее хорошо понимает.

Я вернулся к жене, она в это время как раз ужин готовила. А я сел у окна, вечер такой был чудесный, ветра не было, слегка, правда, душно, и вот слышу я голос Выштымова.

Сначала хотел радио выключить — опять, думаю, разные неприятности начнутся, не успел вернуться, а снова голос Выштымова звучит, пусть себе выступает, главное, чтобы жене не напоминать; сижу и слушаю — великолепный голос, бархатный, глубокий, да я об этом уже говорил.

Жена входит в комнату, садится, все время вздыхает, молчит, и я молчу, про Выштымова ей ничего не говорю. Стал тоже вздыхать: как-никак три дня где-то болтался, она где-то болталась, неизвестно еще, где она болталась…

Разные мрачные мысли мне в голову полезли, а Выштымов в это время рассказывает о каком-то заводе, и вдруг я слышу, рассказывает он о моей жене, перечисляет ее передовые опыты, вовсю хвалит, последние известия передает.

Я, естественно, смотрю на нее восхищенно раскрытыми глазами, она у меня молодец баба, все время грамоты получает, дельная такая, толковая, мировая баба, даже Выштымов о ней по радио передает! И я ее тогда спрашиваю:

— А знаешь ли ты, кто говорит?

Она резко встает и уходит неизвестно куда. А на кухне оставляет записку: «Я не желаю жить с сумасшедшим».

Гонора у нее много, тем более по радио похвалили, надулась, как пузырь, а ума-то ни на грош, бестолковая, можно сказать, баба, пустая, как чурбан!

Я ее жду, а она не приходит: наверное, живет у своей матери и разные там поклепы на меня наводит, наговаривает. Женщины, они все одинаковы, да я уже об этом говорил, простите, что повторяюсь.

У меня тоже гордость своя, не буду же я за ней бегать, как собачонка какая, чего я буду за ней бегать, с какой стати, тем более меня сумасшедшим назвала, а я ее никак не обзывал.

И вот я сижу как-то у окна, был закат, люди красные ходят, небо красное такое. Входит она, а в это время как раз Выштымова стали передавать. Я его сейчас же выключил. Да ну его.

А она, представьте, подходит и включает, — вот не ожидал! Ну, думаю, если ей нравится…

Ну, а ей говорю:

— Это ведь Выштымов выступает.

Она подходит ко мне, на ней лица нет, и бьет меня продуктовой сумкой по голове.

Я в отчаянье кричу: зачем же она тогда включает радио, если ей Выштымов не нравится, на что она мне ничего не отвечает, а только хлопает дверью. Загадочные все-таки существа эти женщины, а?

Теперь дальше. Сижу у окна, погоду я уже не помню, да и не так уж важно, сижу, значит, слушаю голос Выштымова, как вдруг она входит, а я, естественно, бросаюсь, выключаю моментально радио.

Она его тут же включает, и тут уж я ничего понять не могу, провалиться мне на этом месте!

И вдруг она, представьте себе, заявляет мне, что она не может слушать мой голос, а не Выштымова.

После чего я надеваю шапку и ухожу. А на кухне оставляю записку: «Я не желаю жить с сумасшедшей».

Мне очень не хочется идти к ее матери, она там про меня кучу разных гадостей наговорила, я знаю, но все-таки иду — куда же я еще пойду! Ее мать (симпатичная, между прочим, женщина, вот все были бы такие женщины!) соглашается со мной, что, как бы там ни было, что бы ни произошло, ни в коем случае нельзя бить продуктовой сумкой по голове.

В это время по радио говорит Выштымов, но я ей об этом не говорю.

Ее мать, моя теща, такая восхитительная женщина, заставляет меня вернуться, и якобы она договорилась с дочкой по телефону, хотя, как потом выяснилось, она ни о чем с ней не договаривалась.

Возвращаюсь. Вхожу в свой дом. Как всегда, по радио говорит Выштымов. Но я ни слова своей жене не напоминаю.

И жена, довольная, поет песню: «Давно мы дома не были», все идет нормально, хорошо, жена идет на кухню, делает голубцы; а я сижу у окна — паршивая была погода, ветер: окно, правда, закрыто, но все равно смотреть неприятно.

Жена входит с голубцами и спрашивает:

— Ты слышишь, кто говорит по радио?

Я вздрагиваю, но молчу. А жена говорит:

— Твой Выштымов говорит.

И так спокойно заявляет, как будто ничего никогда не происходило, ничего не было, ни в чем Выштымов не виноват. Ей, значит, можно произносить эту фамилию, а мне нельзя.

Почти в то же время звонит по телефону теща и удивительно радостным голосом сообщает, что только сейчас по радио говорил Выштымов.

Я подразумеваю, что надо мной специально издеваются, надеваю кепку и ухожу куда глаза глядят, к своему товарищу Василевичу.

Василевич мне сообщает, что по радио говорит Выштымов, и я от него ухожу.

Я стою на вокзале, чтобы уехать от Выштымова, от всех, кто связан с ним. Но на перроне по радио говорит Выштымов, и я понимаю, что он будет говорить в вагоне, везде и всюду, куда бы я ни уехал.

И я возвращаюсь домой привыкать к его голосу, раз все уже привыкли.

ХУДОЖНИК

Зачем я ему был нужен, я не мог понять.

— Я был бы очень признателен вам, — говорил он мне по телефону, — если бы вы посетили мою выставку офортов и монотипий в зале для игры в мяч во Дворце культуры.

Мы с ним когда-то учились в художественном училище — не то он был старше, не то я был старше, я его не очень-то хорошо помнил: мы с ним на разных курсах учились.

Зачем я ему все-таки был нужен? Но, видно, я был ему просто необходим, раз он мне по нескольку раз в день звонил, когда меня дома не было.

Потом он поймал меня; не очень-то хотелось мне ехать на его выставку, дел у меня по горло было, но я все-таки поехал — он бы от меня не отстал, я это сразу понял.

Он встретил меня у двери.

— Я всех своих старых приятелей приглашаю на свою выставку, — сказал он.

Я никогда не был его приятелем. Мало того, я понял, что никогда не видел его и никогда не учился с ним в одном училище. Он совсем другой человек, не тот, за которого я его принял по телефону.

— Почему вы считаете меня своим приятелем? — спросил я его мягко.

Он молча и торжественно раскрыл передо мною книгу отзывов. Попросил подумать, перед тем как написать отзыв о его картинах. Он, разумеется, хотел, чтобы я написал ему туда слова лестные и приятные. Но я не смотрел еще выставку. А это, видимо, его не интересовало. Он протягивал книгу с улыбкой, и опять-таки я не мог понять, зачем ему мой отзыв. Я не представитель Министерства культуры или Академии художеств, не имею влияния в художественных кругах, не имею приятелей в этих сферах, не имею влиятельных родственников и ни в коей мере не мог бы способствовать успеху его творчества или, в крайнем случае, устроить выставку его работ вторично. Я сам, в конце концов, рисую этикетки на различные коробки для нашей пищевой промышленности, ни разу в жизни не выставлял своих произведений, которых, кстати, у меня и нет.

Я прошелся по залу. Работ было много. Все стены были завешаны работами. Если это только можно работами назвать. По моему мнению, здесь была бессмысленная трата времени. Глуповатый модерн, рассчитанный на количество. Я подивился энергии, направленной не в ту сторону таким молодым человеком. Он в люди выбивался любым способом; странное все-таки занятие — в люди выбиваться любым способом.

— Послушайте, — сказал я, — разве мы с вами знакомы?

Он обнял меня. Я попробовал отстраниться, но было поздно. Он цепко обнял меня и сказал:

— Мы с вами встречали Новый год.

— Когда?

— Это было давно… Там было много народу, вполне возможно, вы меня не помните. Вы сами изменились до такой степени, что вас не узнать. Я бы вас ни за что не узнал, встретив на улице, — совсем другой человек! Но этот факт не мешает вам способствовать моему успеху.

— Мы способствовать? — спросил я.

— Вы — мне, — сказал он, улыбаясь.

— Какая-то ошибка, — сказал я, — какая-то путаница…

Он стал стыдить меня.

Он сразу перешел на «ты»:

— Ведь ты мне обещал!

— Я не обещал, — сказал я.

— Когда мы встречали Новый год, — сказал он.

Он наступал на меня, я отступал, а он говорил:

— Тогда вы много выпили, и вы говорили… ваша поддержка… всегда… и всюду… от вас… мы… дружба, поддержать… во что бы то ни стало…

Я, наверно, должен был уйти. Все это выглядело странным. Конечно, я должен был повернуться и уйти.

Но что-то останавливало меня, хотелось выяснить.

— Вы действительно уверены, что мы с вами знакомы? — спросил я.

Он опять кинулся на меня с объятиями, но на этот раз я отстранился, и он чуть не упал.

Вполне возможно, думал я, мы с ним встречали Новый год в какой-нибудь компании и он меня не так понял. Но это не значит, черт возьми… с какой стати?! И между тем мне было интересно. Зачем ему книга, мой отзыв зачем? Ну, книга еще туда-сюда, тщеславный парень, но мой отзыв ему зачем? Да что мне, жалко, в конце концов!

— Давай книгу, — сказал я, — давай…

И я сразу же, с ходу, написал ему размашисто на всю страницу:

«НИЧЕГО ПОДОБНОГО Я НЕ ВИДЕЛ НИ В ОДНОЙ СТРАНЕ».

Я положил ручку на стол и сказал:

— Только я не был ни в одной стране, вот что плохо…

Я даже, кажется, хихикнул после этих слов.

Он сразу резко изменился в лице. Бедняга, он придавал колоссальное значение моему отзыву!

Он разглядывал мою подпись. Шевелил губами и был чертовски сосредоточен.

Потом он взглянул на меня.

Глаза его блеснули недобрым холодным блеском. Этого мне не хотелось. Можно было бы с ним поговорить. Покритиковать его выставку, его неправильные понятия. А он зло и холодно смотрел на меня, а потом сказал:

— Нам больше не о чем разговаривать.

— Ну, не о чем так не о чем, — сказал я.

Я с ним то на «ты», то на «вы» начал, впрочем, и он тоже. Глупости сплошные, оторвали от работы и еще разговаривать не хотят…

Я к нему хорошо относился. Ко всем я хорошо относился. Никогда ничего плохого я к нему не имел. Никогда я его не знал раньше и не видел. Монотипии и офорты, в общем, в порядке вещей. Ерундовые, правда, работы, но человек же их делал, а не обезьяна, непременно там есть что-нибудь хорошее, если их человек делал, если повнимательней, душевней отнестись, хотя, безусловно, такие работы обезьяна тоже может сделать…

Я хотел похлопать его по плечу, успокоить, но он вырвался, отбежал в конец зала и оттуда крикнул:

— Ы-ых! — поднял вверх кулак. — Вы не Федоров! Вы — другой!

А почему он решил, что я Федоров?!

БОЛЬШИЕ ОПАСНОСТИ

В купе были я и он.

Поезд мчался, и за окном, как всегда, все мелькало.

— Несется как бес, — сказал он.

— Это верно, — сказал я, — здорово несется.

— Сто двадцать километров в час, — сказал он.

— Неужели сто двадцать? — сказал я, хотя знал, что сто двадцать.

— Да, да! — сказал он. — Представьте себе! И не то еще будет!

— А что будет? — спросил я. Хотя я-то знал, конечно, что будут поезда когда-нибудь еще быстрее ездить.

— Вы «Технику — молодежи» не читали? — спросил он.

— Не читал, — сказал я. Хотя, конечно, кое-что читал. Он покачал головой.

— С детства не имел никакого влечения к технике, — сказал я.

— М-да… — сказал он задумчиво, — вот возьмите некоторых детей, один возится, к примеру, с разными машинами, колесиками, крутит, отвинчивает, интересуется, что там внутри. А другой ребенок, к примеру, возится с землей, как бы вроде получается — с детства в каждом заложено этакое влечение…

— В земле все дети копаются, — сказал я.

— Не скажите… — сказал он, — не скажите… Вот у вас какая профессия?

— Я с детства все рисовал, — сказал я.

— Значит, художник? — Он с любопытством стал смотреть на меня. — У меня брат художник, — сказал он.

— Как фамилия? — спросил я.

Он назвал фамилию.

— Не знаю, — сказал я, — такого не знаю.

— Простите, а у вас какая фамилия? — спросил он.

Я назвал свою фамилию.

Она ему ничего не говорила.

— А как ваша фамилия? — спросил я.

Он назвал свою фамилию. Она мне тоже ничего не говорила.

— Я инженер, — сказал он. — Инженер по тепловентиляции. Слышали про такое?

— Конечно, слышал, — сказал я. Хотя я впервые слышал, что существуют инженеры по тепловентиляции.

— Напрасно вы не читаете «Технику — молодежи», — сказал он.

— А вы художественную литературу читаете? — спросил я.

— Хемингуэй, — сказал он с улыбкой, — Белль, Фолкнер, Апдайк.

— Сэлинджер, — сказал я, и мы вместе улыбнулись.

— «Особняк», — сказал он с улыбкой.

— «Деревушка», — сказал я с улыбкой.

— «Глазами клоуна», — сказал он с улыбкой.

— «Праздник, который всегда с тобой», — сказал я с улыбкой.

— «Кентавр», — сказал он с улыбкой.

— «Люди на перепутье», — сказал он с улыбкой.

— «Люди не ангелы», — сказал я с улыбкой.

Мы вовсю улыбались.

Он мне так понравился! И я ему, видимо, тоже понравился, иначе бы он так не улыбался.

Мы с ним почти что одинаково думали. Редко я встречал человека, чтобы мы с ним почти что одинаково думали. Это было поразительно! Мы с ним почти что все читали!

Поезд подходил к станции.

— А как вы по части женщин? — спросил он.

В этот раз я не понял его.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Об этом мы еще поговорим, — сказал он. — Не взять ли нам полбанки?

— Водки? — спросил я.

— Ага, — сказал он, и глаза его блеснули.

— Не много? — спросил я.

— Как то есть? — спросил он.

— Не многовато ли?

Он засмеялся.

— Чепуха! Вы сколько можете выпить?

— Как когда, — сказал я.

— И я то же самое, знаете, как когда придется, вы верно заметили.

Он так оживился, просто чудо! И руками вовсю замахал. И слова у него друг на друга налетали, в каком-то он, в общем, был восторге. То ли от меня был в восторге, то ли от того, что выпивка предстояла.

— Когда я был помоложе, — он прямо захлебывался словами, — я выпивал, — ей-богу, не вру… сейчас я вам скажу… однажды было дело в Новочеркасске… на четверых было…

— Кто пойдет? — спросил я.

— Чего? — спросил он.

— За бутылкой сходите вы или я?

— Я схожу, — сказал он. — Так вот… я тогда выпил сразу…

Я опять перебил его. Что-то такое сказал ему насчет денег, насчет того, что, когда он вернется, я ему тогда и отдам, а он мне ответил, что пустяки, что это, пожалуй, только начало, а там видно будет. Я сказал, что в вагоне жарко, то есть душно, а он ответил, что вовсе не так уж душно, как мне кажется.

Что-то он мне стал меньше нравиться. И совсем мне неинтересно было слушать, сколько он выпивал когда-то в молодости в Новочеркасске. Он и сейчас был молодой. Можно подумать, сто лет тому назад было. Не очень-то мне нравятся люди, которые так говорят. И потом мне показалось, что вовсе он не из таких людей, которые пьют до одурения. Знаете, бывают такие типы — безобразно напиваются, все им мало и мало, начинают вас потом оскорблять разными словами ни за что ни про что… Почему я, видите ли, должен выслушивать разную пьяную болтовню, за какие коврижки, в конце концов! Я потому говорю, что знаю, не первый раз со мной такие истории приключаются. А то, что он Хемингуэя читал, — велика важность!

В общем, я о нем как-то нехорошо подумал, без всяких на то оснований. А потом, когда он пошел за водкой и я стал смотреть в окно, он, наоборот, даже очень симпатичным показался, совершенно напрасно, наверное, я о нем всякое такое подумал.

Он пробежал по перрону очень быстро. И скрылся за углом вокзала. Я все смотрел в окно, а он не появлялся.

Потом поезд дернулся, и скоро он мчался уже сто двадцать километров в час. За окном опять замелькало.

Я думал, может, он еще появится. Может, он как-нибудь сел. Хотя я смотрел в окно. Я видел, что он не сел.

Я стал думать о нем. Он купит бутылку, а выпить ему не с кем. Один в городе, с этой дурацкой бутылкой. И, наверно, у него тут нет родственников, иначе они бы его встречали… Он стоит на перроне и видит последний вагон в виде точки.

Сто двадцать километров в час! Не шутка!

И не то еще будет!

БОЧКА С ТВОРОГОМ, КОШКИ В МЕШКЕ И ГОЛУБИ

У Толи летом погибла дочь. Ей было двенадцать лет, симпатичная девчонка, училась старательно. Поехала к бабушке на дачу. В солнечную погоду выехала на велосипеде и, может, перестаралась, нажимая на педали, очень быстро выскочила из-за поворота и навстречу транспорту катила на своем велосипеде по шоссе. А шофер не успел затормозить свой самосвал.

Поехала на дачу и погибла.

Толя дочь похоронил и запил.

День не вышел на работу, второй день, много дней. А работал он тоже шофером, ездил в дальние рейсы в разные города. За прогул его уволили, и с машиной он расстался. И тогда пошел работать грузчиком в продовольственный магазин. Тут он был человеком на подхвате: принесет, подтащит и разгрузит что требуется. Работал он на так называемой эстакаде — площадке, где машины товар разгружают, с легкостью и проворством — здоровья он был отменного, с редкою силой. Когда вспоминал о дочери, что ее нет в живых, — выпивал и забывался.

Через некоторое время дом, где дочка жила, дотла сгорел от молнии. От всего этого жена захворала, и ее отправили в больницу.

Свалилось на Толю столько, что врагу своему, как говорится, не пожелаешь. А он продолжал на своей эстакаде крутиться и вертеться, грузить и разгружать, таскать, возить на тачках товар в разные лотки и палатки. «Сюда, Толя!», «Давай, Толя!», «Быстрей, Толя!», «Нажми, дорогой!», «Вези, да поскорей!» — так каждый день. И Толя вез, бегал, нажимал. Не возражал. Парень честный. К работе привык. Выпивал. Да при его здоровье все как слону дробина казалось.

Дальше. Привезли товар. Как всегда. И вместе с другим товаром бочку с творогом. Вкатить такую бочку на доске на эстакаду одному невозможно. Но тут доски под рукой не оказалось. Поднять бочку на эстакаду руками навряд ли кому удастся. Творог сам по себе вроде легкий товар, да набито его там черт знает сколько. И вот, разозлившись, может хлебнув лишнего, решил Толя эту бочку все-таки перекинуть на эстакаду.

— Да неужто ты один собираешься? — спросил шофер.

— Давай тогда вдвоем, — сказал Толя.

Тут подошел один тип и говорит:

— А сколько тебе, парень, платят?

— Пошел бы ты подальше, — отвечает ему Толя.

— Да я к тебе с предложением и по-доброму, — тип ему отвечает.

— Катись ты со своими предложениями подальше, — говорит ему Толя.

— Да ты ведь не знаешь, какие мои предложения, — говорит тип.

— Подсоби вот лучше с бочкой, — говорит Толя.

Тип руками замахал и отошел в сторонку. Оттуда говорит:

— Чем такие бочки таскать, надрываться, послушал бы меня, чудак.

Шофер говорит:

— Давай, Толя, его послушаем, чего он сказать собирается.

А Толя возмущается:

— Помочь не хочет, гад, болтает тут, пусть-ка лучше он идет, пока я его не разукрасил.

Тот обиделся:

— За что меня разукрашивать, за добрый совет? Да ты умный или нет, скажи на милость?

А бочка с творогом стоит в кузове, дожидается, пока ее перекинут на эстакаду. А вокруг нее разговорчики пока совершенно пустые происходят. То да се, а в общем, ничего. Шоферу ехать надо, да, видно, ему интересно стало предложение типово услышать. Кто знает, а может, такое предложение, что машину свою бросай и на новое дело переходи.

Толя говорит:

— Ну вас, ребята, отойдите, я творог на эстакаду перекину.

Он слушать никого не любил. Упрямый был.

Тип говорит:

— Ну ладно, я уйду, а вы пропадайте, дураки.

— Да погоди, погоди, — говорит шофер, — говори: чего там у тебя за совет.

И Толя сдался. Ждет. Какой ему сейчас совет подадут, какое предложение.

Тип говорит:

— Вот сколько у нас в городе кошек?

Толя с шофером переглянулись: кто знает, сколько их, куда он клонит?

Тот дальше:

— Несметное количество кошек в нашем удивительном городе. Сколько их бродит, сосчитайте, братцы. И невдомек вам, что на самые что ни на есть научные, полезные обществу цели кошки требуются — во! — И тип ладонью по горлу: мол, не хватает кошек научным работникам.

— Ну? — разом не поняли Толя и шофер.

— Мешок кошек научному учреждению, а деньги в карман.

— Какой мешок?

— Кошек… — сказал тип.

— Ну, кошек… кота, что ль, в мешке? Давай дальше. Что ты хитришь?

— Да не хитрю, — обрадовался тип, что его теперь слушают. — Одному мне ловить кошек неохота. Я их уже насдавал государству порядочно. Мне партнеры нужны. Сетки есть. Сачки. Все есть. Партнеров нет. Ну? Уразумели?

Шофер стоял с открытым ртом, а Толя сказал:

— Не чумной ты? С головой у тебя все в порядке? — И вдруг захохотал: — Ну и дает! Кошачник! Ну и ну!

Шофер поинтересовался:

— Да где же ты столько кошек бесхозных видел?

— Ну, в подвалах, например, — очень даже спокойно сказал тип. — Да мало ли где еще.

— И сколько стоит одна кошка? — поинтересовался шофер.

— Смотря какая кошка.

— Ну, в среднем.

— Копеек шестьдесят.

— Вали отсюда со своими кошками, — сказал Толя.

— Эх, вы. — Тип топтался и сплевывал на землю. Склонял голову набок и с каким-то даже презрением рассматривал грузчика и шофера.

— Настроение у меня знаешь какое? — сказал ему Толя. — Сдам твой труп в корзине вместо кошек. И все.

— А часы у меня знаешь какие? — не унимался тип. — Без стрелок. Электронное табло. Новаторство. Гляди. Фирма!

Странный тип был одет хорошо. Все честь честью. Костюм неплохой. Туфли модные. В черных очках. Не снимая с руки, он показал издали потрясающие часы.

Шофер подошел к нему и стал часы разглядывать.

— Угу, — сказал он, удивленный. — Ишь ты… Погляди, Толь-ка! Глянь. Погляди! Неужто на кошках заработал?

— Не только на кошках, — сказал тип загадочно.

Толю часы не интересовали, и он взялся за бочку. Один. Шофер рассматривал часы и удивлялся.

Бочку он поднял, как штангу, но не выжал на вытянутых руках, и она гулко ударилась о землю. Дно вылетело, и творог вывалился из бочки.

— Так я и ожидал, — сказал ловец кошек.

Толя подскочил к нему, взял за грудки и отшвырнул подальше. Ловец кошек на ногах не удержался и упал. Встал, отряхиваясь молча, но уходить не собирался.

— У меня давно плохое настроение, — предупредил его Толя.

Слетелись голуби на творог. Клюют как ошалелые, спешат.

— Кыш! — погнал их Толя.

Они отбежали на некоторое расстояние и тут же налетели снова.

— Голуби тоже бизнес, — сказал ловец кошек.

— Ну, явно не в себе, — сказал Толя.

— Но есть их опасно, — сказал ловец кошек, — жрут разную падаль эти райские птицы и разносят заразу.

— Какой же бизнес на них можно сделать? — поинтересовался шофер.

Вышедший из себя Толя запустил в ловца кошек горстью творога, но тот отбежал только, но не ушел.

— Чего тебе надо, послушай, гад?! — заорал Толя.

— Кошек у вас нет?

— Иди ты!.. — Толя поставил бочку, но много творога осталось на земле. Голуби расхаживали рядом.

— Кыш, кыш, кыш, — гнал их Толя.

— Ну, я поехал, — сказал шофер.

— Валяй, валяй, — сказал Толя.

Машина зафыркала, двинулась задом, развернулась и ушла.

— Спивайся, — сказал ловец кошек, — продолжай спиваться. — И ушел.

«Откуда он тут взялся, — думал Толя, — и где-то я его раньше видел. Но где? Не вспомнить… Где же я его все-таки видел?» Толя сел на ящик и не гнал уже настырных голубей. И они целой стаей клевали творог быстро-быстро — хорошая и обильная им досталась пища. Повезло им здорово. На редкость повезло…

Он закрыл бочку крышкой, переваливая с боку на бок, дотащил до лестницы, ведущей на эстакаду, и таким же манером постепенно приволок ее к грузовому лифту. Небольшая дощечка нашлась, по дощечке он вкатил бочку в лифт.

— Давай! Эй, вы там, поднимай! — заорал он, нажимая на кнопку лифта беспрерывно.

Но там не слышали.

— Эй вы, бабье! Заснули? Поднимай бочку с творогом!

Лифт пошел наверх.

И он тогда вспомнил, где видел этого типа.

«Он рыл яму, могилу для дочки — могильщик, вот он кто! Да я тогда никого и не замечал, — вспомнил Толя, — разбит был и подавлен. До могильщиков ли мне было тогда, разглядывать их лица… Пусть могильщик, но от меня ему чего надо, не пойму. В свою компашку тянет, да не хочу я быть могильщиком и кошек ловить не собираюсь, время пройдет — и вернусь к своей машине. А он меня запомнил. Надо же! Но зачем ему все-таки я нужен, а никто другой? Играет на несчастье или он меня совсем за дурака считает? Могилы, кошки, голуби, кошмар…»

Толя вышел на эстакаду.

Дул ветерок. Крутом громоздились пустые ящики, до потолка. Он облокотился о ящики, и они обвалом полетели ему на голову. Пустяк. Пустые. Поцарапался слегка. Но не беда. Уж это не беда. Жене вроде лучше. Сесть бы опять на машину, а там пойдет по-старому, ну не совсем, ну, все же…

— Эй, Толя, принимай!

Подъехала машина, и Толя начал разгружать.

УВЕРЕННОСТЬ

Диву даешься, как он был в себе уверен! Если бы каждый человек был так уверен в себе! А впрочем, бог знает, что тогда было бы… Может быть, так и надо, так и должно быть — одни люди поразительно уверены в себе, другие не очень, а третьи проживут свой век ни в чем не уверенные, во всем сомневающиеся… Может быть, как раз в этом и есть смысл, гармония, уравновешивание, одни дополняют других, одни по другим равняются, а, в свою очередь, благодаря этим, выделяются. Как раз, может быть, без такого положения вещей, без такой ситуации творилась бы путаница, полная неразбериха. Я на миг представляю: все поголовно дьявольски уверены, гнут свою линию, давят с одинаковой силой друг на друга — неприглядная картина.

О нем все газеты писали, его уверенность границ не знала. Можете представить, что за штука — чемпион мира по боксу, выдающаяся личность, сущий черт!

— А я в любом раунде могу нокаутировать любого противника, — сказал он мне. (Он имел в виду весь мир!)

— Ну, а вдруг, — сказал я, — а вдруг…

— «Вдруг» положи себе в карман, — сказал он мне, улыбаясь своей несравненно уверенной улыбкой.

— Ну, а все-таки, — сказал я, — а все-таки…

— И «все-таки» положи себе в карман, — сказал он, так же несравненно улыбаясь.

— Между прочим… — начал я.

— «Между прочим», — сказал он, — положи себе в карман!

А я ему твердил, что придет время, его все-таки побьют, не надо зарекаться. «Такого не может произойти, скорей луна свалится на землю», — отвечал он мне.

В гениальную личность люди верить не очень-то хотят: такие чудеса не всех устраивают. И я не мог признать поразительную уверенность моего друга детства, с которым мы сидели на одной парте, исходили пешком в юности весь наш родной край…

…Когда-нибудь он проиграет, не может быть, чтобы он никогда не проиграл! Выходит, я желал ему проигрыша? Чертовщина сущая, с этим я никогда бы на свете не согласился, мы прошли с ним пешком весь свой край, плавали по Миссисипи матросами, влюблялись в девчонок, вытворяли бог знает что! Хвалиться он любил… Все уши затыкали, когда он кричал, что всех в мире побьет. Я тоже уши затыкал, но ведь напрасно! Побил всех подчистую, будьте здоровы, мое почтеньице, жители родного штата! С ним спорить без толку, я знаю. «Эх ты!» — скажет он и в плечо толкнет со смехом, дружески, да только тихо у него не получалось, на ногах ни за что не устоишь. Тут же слезы на глазах, извиняется, да у него и вправду нечаянно, непроизвольно выходило, само собой срабатывало.

Надо бы подальше от него держаться, а я не отошел. Ну, он меня в плечо — хлоп! «Эх ты!» — и я в угол комнаты отлетел как миленький. Вскочил ужасно злой, а у него слезы на глазах. Да разве можно на него обижаться, не специально ведь, с детства у него эта дурацкая привычка. На расстоянии от него стоять, на расстоянии!

Стою подальше, уверенность от него так и прет, весь — сплошная уверенность. Вот что значит уверенность, сгусток уверенности, сплошная формула уверенности, абсолютная уверенность…

Есть вещи, в которых я очень даже сомневаюсь, например, каким цветом покрасить цветочные ящики на балконе: желтым, или красным, или разными цветами. И так можно, и так, но я не уверен, какими именно цветами их выкрасить.

— Послушай, а во всем ли ты уверен? — спросил я его однажды.

— Во всем уверен! — заорал он поразительно уверенно.

— Какими цветами покрасить мне ящики? — спросил я его.

— Любыми, — заорал он, — крась любыми! Крась всеми цветами подряд, и ты не ошибешься!

— Но я хочу одним, — сказал я.

— Любым, — заорал он, — крась любым! Что ты пристал ко мне со своими ящиками!

Я выставил навстречу ему руку, показывая жестом: не толкай, не толкай меня, не толкай! Сейчас ведь толкнет, ну и тип!

— Я завтра лечу в Мадрид! — воскликнул он потрясающе уверенно, даже напыщенно. — Завтра я побью Фердинанда Ривьеру! За две секунды до конца последнего раунда, вот именно, за две! — а все пусть думают, будто я не мог этого сделать раньше. Пусть они думают! — Он встал, подошел к зеркалу, любуясь собой, поднял обе руки кверху, как он обычно приветствует публику, и уверенно улыбнулся. Он выглядел прекрасно: этакая фигура, быстрота, стремительность, сила. И еще черт-те чего, всего в нем полно. Побьет он этого Ривьеру, безусловно! Я было уже руку опустил, но снова вытянул ее вперед, почти упираясь в него пальцами, чтобы он невзначай не толкнул. Но сейчас же представил, как он молниеносно может нырнуть под руку и толкнуть меня, если захочет, и я руку опустил.

— Уже завтра летишь? — спросил я.

— Эх ты! — сказал он.

Последует толчок! — решил я и отскочил, а он и не думал.

Он помрачнел: он ненавидел самолеты.

У него сейчас не было желания толкнуть меня в плечо. Ему было не до этого. Он сказал, что не выносит напоминания о самолетах, а я ему напомнил. Да я и не специально напомнил, забыл, что он их не выносит. Он не уверен, что самолет не разобьется. Он не был уверен, что благополучно прибудет на место, а там-то он побьет любого…

— Какая чепуха! — сказал.

— «Чепуху» положи себе в карман, — сказал он.

— Ага, — сказал я, — не уверен!

— Я уверен в том, что не уверен! — сказал он потрясающе уверенно и улыбнулся.

Он был во всем уверен.

КРАСНЫЕ КАЧЕЛИ

Канитель Сидорович вставал в пять утра, шел в лес за грибами. В семь утра он клал их на стол молча и тихо. Жена его Аделаида Матвеевна вставала в семь утра, всплескивала руками при виде грибов и восклицала:

— Фу-ты, Господи, опять!

Она имела в виду, что ей придется опять чистить грибы, жарить или варить. А это нужно было делать так или иначе.

После грибов Канитель Сидорович шел в сад и там мастерил качели для сына.

Потом шел на работу.

Дом стоял на развилке дорог, двухэтажный и нелепый. Больше в окружности, близко, не было домов. В доме кроме семьи Канителя Сидоровича народу было много — разные семьи и одинокие. А там за дорогой начинался поселок, и странным казалось, отчего выстроен здесь дом, словно случайно.

Канитель Сидорович по дороге на работу думал: «Люди только еще идут по делам, а я уже дело сделал: уже, можно сказать, накормил семью завтраком, грибов добыл, провизию добыл. Вот жена там сейчас грибы чистит и кидает в синюю кастрюльку». Он почти физически ощущал, как грибы стукаются о дно кастрюльки один за другим, не целые грибы, а куски грибов, срезанные ножом, такие замечательные грибные ломтики.

Канитель Сидорович шел на работу по дороге, и на душе у него было спокойно. И даже чувствовалась уверенность в себе, но и некоторое однообразие тоже чувствовалось.

Тогда мысли его перекидывались на качели, и однообразие каждодневное рассеивалось, и улыбка обозначалась на его лице. Качели еще оставалось немножко доделать. Они выйдут добротные, крепкие, доски попались отличные, отменные доски. Пусть себе сын качается на них с соседскими детьми, жалко, что ли! Пусть добрым словом поминают Канителя Сидоровича.

Имя такое ему в поселке дали люди. Не припомнить сейчас, кто первый его так назвал. А на самом деле звали его Павлом, да только никто его так не звал, и он не обижался.

Канитель Сидорович шел с работы к качелям, а соседи, глядя, как он там возится под деревьями, говорили: «Опять канителит!» Он слов не слышал, да если бы и слышал, из этого ничего бы не вышло. Слова его не обижали (хоть какие), они для него все равно что ноль значили, мало кто чего скажет.

Работал он в поселковом магазине продавцом, его каждый знал. Да и как не знать, если каждый к нему обращался за покупками. Отпускал он медленно, чем даже в раздражение некоторых приводил. Может быть, прозвище оттуда и пошло, а может, не оттуда.

Он стоял за прилавком, отпускал товар и в это время ничего не думал постороннего, а только что положено: считать, сдачу давать, на весы смотреть. Да иначе оно и быть не могло, раз работа такая, да народу тем более полным-полно, на весь поселок магазин единственный. Правда, еще директор был, он тоже иногда товары отпускал, да только директор — он директор и есть, не будет же денно-нощно стоять за прилавком. Иногда ругал он Канителя Сидоровича за его нерасторопность, бывало, скажет: «Да пошевеливайся ты, мать твою! Как в гробу ворочаешься». Насчет ворочания в гробу — любимое директорское выражение, образно, конечно, выразительно, выпукло. Канитель Сидорович начинал смеяться тоненько и долго, слыша такое по своему адресу, и головой мотал, показывая, что он восхищен директорским словами. А вообще на слова он внимания не обращал, как было сказано.

Про слова директорские он жене рассказывал и стал смеяться, а она махнула рукой, да ну тебя, мол, не до тебя, и ушла за водой, а он долго еще смеялся, и сын подошел к нему и стал тоже смеяться долго и от души.

Выдался самый веселый вечер, веселее, пожалуй, и не было, если не считать одного вечера, когда он со смеху покатывался, узнав, что жена утром грибы на столе искала, да и не нашла, а он в этот день ни одного гриба в лесу не нашел. Иногда хоть один гриб да найдет, а тут ни одного.

Надо сказать, Аделаида Матвеевна все в доме делала справно, по хозяйству хлопотала ревностно, только на грибы сердилась (столько, мол, грибов каждый день!), а на самом-то деле не сердилась, а только перед соседями показывала, вроде ей грибы надоели.

Канитель Сидорович с работы шел прямо к качелям, а потом уж ел.

Качели были готовы, но чего-то недоставало в них. А чего, он не знал, и это так ему запало в душу, хоть помирай. Он качели со всех сторон рассматривал, ходил вокруг и голову вбок клонил, не хватало чего-то… не хватало, а чего не хватало — бог знает!

И вдруг однажды душа его озарилась непонятным доселе светом, новой радостью, — а пришла ему мысль покрасить качели в красный цвет. У него на глазах даже слезы появились от этой мысли. Представил он себе, как будут сверкать качели красным цветом среди зелени деревьев и кустов. Именно этого как раз и не хватало. Да и вправду было бы красиво. Встала перед ним только проблема краски. В поселковом магазине такой краски не было, кое-какая там была краска, но не та вовсе, какая ему представлялась. А представлялась ему краска яркая, такая красная, красней которой и быть не может.

В ту ночь ему снились разноцветные качели, и в крапинку, и в полоску, и в яблоках, и другие. Они медленно проплывали, как лодки, и все плыли и плыли по реке, а в каждой сидело по сыну. Качели были разные, а сын был один и тот же, его сын…

В воскресенье он не пошел за грибами, наверное, впервые за много лет не пошел в самое грибное время, а поехал в город за краской. И жене не сказал зачем, а якобы за грибами.

Он привез краску в полдень, и жена удивленно смотрела на него, когда в дверях появился он с большой банкой.

Он поставил банку на пол, лицо его светилось радостью, а сын стал катать банку по полу в восторге.

И все обыденное перемешалось и спуталось, и не было грибов на столе. А жена была уверена, что это банка тушенки, и смекнула сразу же, что неплохо было бы мясо с картошкой перемешать, раз грибов нет…

Солнце было сквозь деревья на качели. Канитель Сидорович красил их, и они покачивались со скрипом. Качели загорались на солнце, и было радостно. Сын стоял поодаль, наблюдая за отцом восторженно. А мать сидела тут же на траве. Испытывала она тревожное чувство: не было утром грибов на столе, и что-то изменилось, значит.

Появилось торжественное и цветное…

ВЕСЕЛЫЕ РЕБЯТА

Телевизор не работает, вечер пропащий, настроение низкое, пью чай, смотрю в окно, мечтаю вторично жениться.

Звоню в телевизионное ателье на другой день, спрашиваю техника, интересуюсь, почему он вчера не пришел, а он мне весело отвечает, что перепутал мой адрес.

— А вы больше не перепутаете? — спрашиваю.

— Любой человек может перепутать, — говорит он весело, — вы что, никогда ничего не путали?

— На всякий случай я напомню вам адрес, — говорю.

— За кого вы меня принимаете? Если вы будете во мне сомневаться, я к вам вообще не приду.

Я испугался.

— Ладно, ладно, — говорит, — не бойтесь, приду.

— Когда?

— Когда будет время.

— Видите ли, — говорю, — у меня такое положение… Я не женат, один… меня дома не бывает…

— Не хотите ли вы, чтобы я вам невесту подыскал? — смеется.

— Видите ли, я вчера отпросился с работы… вас ждал… а вы… э… как бы вам объяснить… не пришли…

— Я приду, — говорит он весело.

— Видите ли… я сегодня тоже с работы отпросился…

— Ваша работа меня не касается, мой дорогой!

— Так я для того сказал, чтобы вы… ээээ… поняли… что я с работы отпросился.

— Что же, по-вашему, я ничего не понимаю? Не меньше вашего понимаю. Не понимал бы, так меня бы на такую работу не посадили. Ясно? Эх, вы, товарищ дорогой! У вас своя работа, у меня своя. Вы на своей работе — я на своей. Вы за свою работу отвечаете — я за свою…

— Совершенно справедливо… Я, видите ли, к тому клоню, что… э… как бы вам объяснить… я один в том смысле, что никого нет дома.

— Вот и женитесь, раз никого дома нет. Жена будет дома сидеть, и телевизора не надо.

Смеется.

— Я… эээ… имею в виду, когда, в какое время ждать вас?

— Вы, мил человек, или не понимаете, что такое «жди», или притворяетесь?

— Довольно растяжимое все-таки понятие… эээ… разве нет?

— Да что вы все «э» да «э», неужели непонятно?

— Я хотел, простите, только спросить: сегодня ждать или завтра?

— Факт, завтра! А сегодня вы еще жениться успеете!

Смеется.

На всякий случай напоминаю ему, что завтра я в третий раз с работы отпрошусь, а он в ответ продолжает смеяться.

Весь следующий день сижу дома, но он не появляется.

Иду сам в ателье, в четвертый раз отпросившись с работы.

— Где он? — спрашиваю.

— По домам ходит, — отвечают.

— Что-то у меня дома его ни разу не было.

Они смеются.

— Может, он сейчас к вам пришел, а вы к нему пришли…

Я кричу:

— У нас новый район, и обслуживание должно быть новое, на самом высоком уровне!

Просто с ужасом на них смотрю, вот-вот засмеются.

— Идите себе домой, он, наверное, вас сейчас возле дверей дожидается…

— А если его там нету, что тогда? Что тогда должен я с вами сделать?!

Они смеются.

— Всякое бывает, товарищ, сами знаете, всякое бывает…

— Очень странно, — говорю, — видеть вас смеющимися на рабочем месте… Я один, и мне трудно…

Они смеются:

— У некоторых по восемь человек детей, им нетрудно, а вы один и вам трудно? Давно бы сюда притащили ваш ящик, чем портить нам настроение.

— Никакой возможности нет тащить ящик мне одному. Я уже объяснял вашему товарищу технику, что с некоторого времени не женат, и в силу этого ежедневно отпрашиваюсь с работы…

— У вас одного почему-то все не в порядке, вон у него тоже на прошлой неделе жена в армию ушла… Покажись-ка, Алеша, товарищу заказчику…

— Что вы чушь несете!

Они смеются.

— Безобразие, и больше ничего!

— Кричите себе на здоровье! Вы нам телевизор покажите, мы его починим. А то дома сидит, а мы знать должны, что у него там творится. Вон, гляди, бабка приемник принесла. Сама небось тащила, бабуся?

— Сама, родненький, прохожий помог…

— Молодец, бабуся! Прохожий молодец! Человек человеку друг, товарищ! Верно, бабка? Гляди, старуха дряхлая сама притащила, а ты в сто раз здоровей, притащить не можешь, дома сидишь.

— У вас же объявление висит… реклама: черным по белому… то есть красным по белому… не в том суть… звоните, мол, звоните…

— Мало ли что там написано!

— Как это?

— Да что вы все удивляетесь, гражданин хороший? Давай, бабка, приемник, золотая бабуся, небось пережгла? А вам стыдно, товарищ!

Смеются.

— Ишь ты, лодырь какой, — кричит бабка, — трудиться не хочет!..

— Так ведь объявление-то висит, — говорю.

— Я неграмотная, — говорит бабка.

— Но мы-то люди грамотные, — говорю я.

— Больно все грамотные стали, — говорит бабка.

— Правильно, бабуся, так его!

Смеются.

— Ну знаете… — говорю.

— Знаем, знаем. — Смеются. — Нас не хочешь слушать, старого человека послушай, больше тебя на свете старая прожила, не меньше тебя в жизни разбирается.

— Я бы таких заказчиков на порог не пускала! — говорит бабуся.

— Позвольте вас спросить, бабушка, с чего вы так на меня накинулись, разве я не прав?

— Смотри, а то милиционера позову! — говорит бабуся.

— Да ну вас, бабушка, — говорю, — или вы вовсе ничего понять не хотите, или попросту ничего не понимаете…

— Ты мать не оскорбляй, — смеются ребята.

— Сынки меня в обиду не дадут, — говорит бабуся.

Они смеются.

— Вот твой спаситель как раз идет, бери его в оборот, а от нас отвяжись, бога ради, поскольку у тебя никакого телевизора с собой нету.

Вижу: входит в ателье молодой парнишка с чемоданчиком, лицо как из гранита высеченное, волосы торчком, и смеется.

Ребята кричат ему со смехом:

— Тебя тут дожидаются!

— Я к вашим услугам, — говорит он смеясь.

— Что же вы, мил человек, к моим услугам до сих пор не были, — спрашиваю я печально.

— С какой такой стати? — смеется.

— А с той стати, — говорю, — что вы обещали, припоминаете?

— А-а-а! — говорит. — Очень приятно вас видеть, еще не женились? Никак не управлюсь, прошу прощенья, один на весь район, а вызовов много, народ требует, очень приятно вас видеть!

— Не могли бы вы, — говорю, — сейчас пойти со мной телевизор починить?

Он обнял меня и смеется:

— А знаете, какой у меня день сегодня?

— Какой?

— Такой день раз в жизни бывает: человеку — двадцать пять лет! Знаете, с каким человеком я в один день родился?

— С каким?

— Неужели не помните? С Ломоносовым в один день родился.

— Поздравляю, — говорю, — от души вас поздравляю!

— Молоток, что нашел меня в такой день, сам понимаешь, ни по каким вызовам не хожу.

Ну что тут возразить? Не хватает еще вступать в пререкания с человеком, родившимся вместе с Ломоносовым! Незатейливая песенка всплывает в памяти: «…только раз в году…», у всех на виду в этот день играют на гармошке невзирая на лица. Я его понимаю. Нервы мои не выдерживают, и я плачу… Сморкаюсь в платок. Я устал. Нежность к людям, к себе самому переполняет меня и вызывает слезы.

— Слышь, брось реветь, — слышу я отзывчивый голос сегодня родившегося, — испортился, значит, телевизор, говоришь? А я думал, приемник у тебя испортился. Так бы и сказал, что телевизор, а то чуть было не те инструменты захватил… Главное, нас с Ломоносовым не забывай!

А главное — смеется!

Приходим.

Он хлопает меня по плечу, по-дружески, со смехом, с такой силой, что я падаю.

Встаю.

Ставлю обед на плиту.

Он открывает чемоданчик с инструментами, но чемоданчик каким-то образом вырывается у него из рук, и все оттуда сыплется на пол, гремит, катится, закатывается, а он смеется.

— Всякое бывает, — говорит он, долго ползает по полу, а я ему помогаю.

— Да ты тут не вертись, — слышу я его веселый голос откуда-то из-под тахты, — ты не торчи перед моими глазами, я этого не люблю.

Я отхожу, покорно стою в сторонке, смотрю, как он ползает, жду.

Наконец он собирает инструменты, подходит с какой-то штуковиной к моему телевизору.

— В такой день, — говорит он, — можно себе позволить все.

Я невольно сказал:

— Только прошу вас, осторожней…

— Знаете, — сказал он весело, — после ваших слов я могу взять свои принадлежности и уйти. Я уйду, и попробуйте вы потом меня добиться…

— Обед скоро будет готов, — сказал я, бросившись наполнять рюмки.

— Я вам делаю одолжение, — сказал он, — став в какую-то дурацкую позу, — я вам любезность делаю, так?

— Так… — сказал я.

Он выпил рюмку, сел около телевизора и произнес целую речь:

— Моя любезность не знает границ! Как товарищ — я золото. Как мастер — золотой. Между прочим, я работал на заводе, где собирал, да будет вам известно, такой вот марки телевизоры, как ваш. Я могу вытащить у вас из телевизора одну штучку, а другую утопить… (Боже мой!). Я могу так переделать ваш телевизор, что ни один механик в мире не сможет понять, в чем дело! (Он весело смеется). Я могу ваш телевизор разобрать до мельчайших подробностей, а потом собрать в прежнее монолитное целое! И могу его так разобрать, что ни одна душа не сможет его собрать. Но могу и устранить дефект, починить, отремонтировать, и он будет работать как новый! Выбирайте любое. А вы знаете, я могу сделать так…

— Ради бога… — сказал я.

Он выпил еще рюмку, снял крышку с телевизора и ткнул в какую-то деталь какой-то своей деталью.

И в этот момент раздался взрыв. Клубы дыма поднялись кверху, и мы закашляли, и что-то покатилось по полу, повертелось и выкатилось к моим ногам.

— Что-то взорвалось, — сказал я робко.

И в ответ услышал его веселый голос:

— Не беспокойтесь, весь он не взорвется.

— А что там взорвалось? — спросил я.

— Видите ли, — сказал он, — это пока неизвестно.

— И вам неизвестно?!

— Мне известно, но не совсем.

— А кому известно? — спросил я испуганно.

Я открыл форточку. Пахло ужасно.

Он вышел ко мне из дыма. Положил мне руку на плечо. Чихнул, икнул, зевнул и кашлянул. После чего сказал весело и уверенно:

— Привозите его к нам. Мы уточним причину взрыва.

— Один вопрос, — спросил я. — Почему вы все беспрерывно смеетесь?

Он взглянул на меня, засмеялся и сказал:

— Молодые ребята, вот и смеются.

— Веселые ребята, — сказал я.

— Во-во, — сказал он, — точно!

МАЛЬЧИКА ПОЙМАЛИ

Он украл на пляже дарственную ручку, зажигалку с дарственной надписью, нейлоновые японские носки и портсигар из вывернутой оленьей кожи с дарственной надписью. Он украл ключи и платок с инициалами.

И вот он сидит на песке, девятилетний мальчик, попавший в дурную компанию.

Вокруг толпа.

— Как ты дошел до жизни такой? — спрашивают его.

Он плачет.

— Тебе не стыдно? — спрашивают его.

А он плачет, бедняга, попавший в дурную компанию.

— Разве так можно? — спрашивают его.

А мальчик так расплакался, что хоть отдавай ему обратно украденные вещи и пусть он идет домой.

— Отпустите его, — говорит один.

И мальчик плачет тише.

— Я в его годы не такие дела обделывал, — говорит другой.

И мальчик уже не плачет.

— Все равно его не посадят, — говорит один.

И мальчик улыбается.

— Может, он случайно, — говорит один.

А у мальчика такой вид, будто у него самого украли, сейчас он погрозит всем пальцем — так у него поднялось настроение.

— А может, он вовсе ничего не крал? — говорит один.

И мальчик встает, чтоб его пропустили.

— Я его ведь за руку поймал! — говорит пострадавший.

И мальчик садится.

— Я его за руку, товарищи, поймал, а он другой рукой ключи в море бросил.

Мальчик плачет.

— Нужно было его сразу за обе руки схватить!

Мальчик громче плачет.

— Надеть бы на него костюм водолазный, пусть ищет ключи, чтоб знал!

Мальчик жутко плачет.

— Я трусы выжимал, а он в это время у меня ключи вытащил, пусть водолазный костюм теперь надевает, а что…

Мальчик плачет. Он так орет, что все плачут.

— Не бойся, мальчик, никто не собирается на тебя водолазный костюм надевать. Дяди шутят.

И мальчик не плачет.

— Кто тебя, милый ты мой, хороший, в море за ключами пошлет, успокойся, сынок, симпатичный такой парнишка…

И мальчик улыбается.

— Да вытри ты слезки, ишь как разревелся, дурачок, папа с мамой небось сейчас за тебя волнуются, ждут не дождутся, а ты тут сидишь, себе нервы треплешь, умное какое у него лицо, заметьте…

И мальчик вовсю улыбается.

— На ребенка накинулись как сумасшедшие из-за ключей! Да этим ключам паршивым, вместе с вашей ручкой дурацкой, простите, грош цена по сравнению с нервной системой человека! Да я готов вам заплатить сейчас же эту ничтожную сумму, чтобы вы оставили ребенка в покое!

Тогда мальчик смеется и даже хлопает в ладоши. И все вокруг смеются и хлопают в ладоши.

— Вам смешно, а мне в дом не войти, — говорит пострадавший.

— Ему в дом не войти, и вы смеетесь!

— Как же можно смеяться, товарищи, если человеку в дом не войти! Да тут плакать надо!

Тогда мальчик перестает смеяться и начинает плакать.

— Держите его, товарищи, а то он может сбежать!

Мальчика держат, а он с плачем вырывается.

И, глядя на все это, я тоже заплакал.

КНИГА ОТЗЫВОВ

В этот день я был так занят, что целый день не ел. Я даже забыл, что мне нужно поесть. Только к вечеру я забежал в столовую пообедать. Я съел подряд два супа, не замечая вкуса, и два вторых. И тут мне подсунули эту книгу.

— Что это? — спросил я, не поняв, в чем дело.

— Это книга, — сказали люди. — Будьте добры, напишите.

Я оглядел их. Это были работники столовой.

— Что написать? — не понял я.

Работники столовой улыбались. Они улыбались как ангелы и как подхалимы. А один улыбался как кашалот.

— Напишите отзыв, — просили они. — Мы очень вас просим.

Я немножечко удивился и спросил:

— Почему же именно я должен его написать? Или вы каждому так говорите?

— О! — воскликнули четверо хором. — Вы с таким аппетитом ели наш суп… Только вы можете написать!

— Гм!.. — удивился я еще больше. — Вы так думаете?..

— Не только мы, — обрадовались они. — Все так думают. Все смотрели на вас, как вы ели суп.

— Почему? — удивился я еще больше.

— Потому что вы ели суп с аппетитом. У нас редко кто так ест. За последние пять лет никто не ел с таким аппетитом.

— Гм!.. — удивлялся я все больше. — Как странно.

Но они не дали мне размышлять. Открыв книгу, они сказали:

— Факт зафиксирован нами. Ели вы с аппетитом. Отпираться тут бесполезно. Вся столовая видела это. Свидетелей сколько угодно. Так что напишите факт и распишитесь.

Работники обступили меня. К ним подошло подкрепление. Теперь их уже было много. Их стало около десяти. Они окружили меня кольцом и уже не просили, а требовали.

За их спинами были зрители. Лица зрителей говорили о том, что они могут всегда подтвердить, что я ел с аппетитом. Они пялили на меня глаза. В них сквозили удивление и восторг. Они восторгались моим аппетитом и удивлялись вкусу.

Поглядев вокруг, прижатый, изобличенный, я вынужден был написать: «Я с аппетитом ел суп и котлеты».

Книгу буквально схватили и унесли как великую ценность. Повар вышел взглянуть на меня. Он прищурился и сказал:

— Еще вздумал ломаться, писать не хотел, сукин сын!

КАК ЕГО ФАМИЛИЯ?

Я учился в Академии художеств с этим вместе, как его?.. ну, все его знают… фамилию забыл… Он всегда вот так, сбоку со своим мольбертом стоял, поодаль, волосы у него курчавые были, это сейчас он лысым стал, как его?.. фу-ты, ну этот, ну как его?.. Раньше всех, бывало, нарисует, подмалевок сделает, а мы еще только начинаем. Все курсы — похвалы совета, поощрения, поклонения. Так вот я с ним вместе учился, да его теперь каждая собака знает. В культурном мире этот, как его?.. эх, как его?., запамятовал… забыл его фамилию… Вместе, помню, поступали, я первым поступал, а он вторым. За мной шел. Фу-ты, черт, как его фамилия, совершенно забыл! Да все его знают, синий цвет в его живописи преобладает наряду с зеленым. Рисовал он здорово, а живопись у него шла слабей. Но все равно пятерки ему ставили за то, что живопись на рисунке держится. Каркас, мол, есть, основа и скелет. Он, как диплом защитил, сразу в гору пошел. Остановить его никто не мог. Еле ходит сейчас, толстый стал, лысый, кошмар! Я имею в виду, шишка на ровном месте, да черт с ним! Как его фамилия-то?.. вот память, а? Выставка его была: сплошное синее в глаза бьет в сочетании с зеленым. Синька, я имею в виду, в сочетании с черт знает чем! Вместе поступали, потом только меня выгнали. Вместе кефир, помню, пили, а как фамилия — забыл. Да его все знают, а я забыл. Вместе пирожков, помню, накупим и сидим едим. Сахарный песок в воде разболтаем и запиваем. А сейчас он ишь ты! Как его фамилия, вот вспомнить не могу!.. Потом вспомню. Вот так и бывает: со знаменитым человеком, можно сказать, рядом стоял, мольберты соприкасались, в одну столовую ходили, мало того, в одной комнате жили, он однажды луковицу у меня из тумбочки стянул, а я у него — сыр. Тоже мне — великий! А сейчас ходит как барон, тьфу, никак не могу его фамилию вспомнить. Рисовал он хорошо, неплохо рисовал, это верно, это, положа руку на сердце, можно во всеуслышание сказать, не кривя душой, а живопись вот — синяя! Меня когда выгнали, я в Союз художников не стал поступать, очень надо, чтобы меня кто-то там принимал! Экспериментальных работ у меня на чердаке навалом. Буду экспериментальной живописью заниматься, а признание придет. А этот… как его?.. не могу его фамилию вспомнить… Я его синие работы видел — дрянь, только на рисунке и держится. Мне жена говорит: занимайся чистым искусством, чистым творчеством, прославишься, вставим на кухне стекло, а то дует невозможно. А этот, как его?.. фамилию забыл… чего из себя строит, непонятно! Я днем сам себе предоставлен, а вечерами рабочим сцены работаю, поближе к опере, к артистам, к вокалу, к хореографии. Экспериментальных работ у меня на чердаке навалом. Буду экспериментальной живописью заниматься, а слава меня сама найдет! А этот, как его?.. как он там?.. этот-то… тоже мне! А сценическая моя работа отличная. Сидишь себе, встал, декорацию взял, отнес или пронес — вот и вся работа. Носи себе взад-вперед, а то вовсе не носи, сиди да смотри, как другие носят. Или где-нибудь прикорнешь за лесочком намалеванным и храпишь, как на природе. Встанешь весь в пыли и целый час чихаешь. Словно тройка лихая тебя пылью обдала. Так и пронеслась с колокольчиками во весь дух. Живешь, короче, среди лесов, дорог, дворцов, садов, чистого ясного неба и колосящегося поля… Все это есть. Для художника фантазии непочатый край, и поразмыслить можно и пофантазировать. Я бы все эти декорации левой ногой, как говорится, написал бы, да лучше я не буду их писать. Я буду их таскать. А этот, как его?.. фамилию его я все-таки вспомню… хмырь, и все! Ну что его выставка, ну что? Разве это выставка? Какая же это выставка? Нет… это все не выставка. Все синька. Все мазня. Ну кто он такой? Ну кто? Фамилию его даже вспоминать не хочу! Пузырь надутый на ровном месте! Как его фамилия?.. вот черт… Специально не буду вспоминать его фамилию! Нарочно не буду вспоминать! Знаю, а не буду вспоминать. Помню, а не вспомню. Не хочу. Его фамилия и моя фамилия. Две одинаковые фамилии. Мы с ним однофамильцы. Бывало, нас путали. А теперь? Да я рядом с ним стоять не хочу, не то что ходить или сидеть!

ПОТЯНИ КОРОВУ ЗА ХВОСТ

Прочел я о конкурсе в юмористическом журнале и несказанно обрадовался. Мне как раз не хватало денег на одну вещицу. Я, правда, не собирался писать рассказ, или басню, или же фельетон, потому что считал все это сложным. Меня вдохновляло другое.

В самом конце условий я прочел нечто такое, что показалось мне весьма легким, даже чепухой, — придумать веселую подпись к рисунку. И за пустяковое дело предлагалось сто рублей. Я, правда, учитывал, что многие пришлют свои подписи и многие будут претендовать на эту сумму. Но я даже представить не мог, как это не придумать подпись. И веселее других. Нужно только подумать. И поспрашивать других.

Может, кто так придумает, что и сам не придумаешь.

Тем более я человек до крайности веселый. Всю жизнь пробавлялся шутками. В бытность учебы меня за мои остроты часто из класса выгоняли, а один раз даже из школы выгнали.

Вырезал рисунок из журнала, гляжу на него во все глаза и чувствую: он расплывается и превращается в туман. Слишком долго глядел. Отдохну, думаю, и снова буду глядеть на него во все глаза. До тех пор, пока мысль не прискачет.

Пустяшненький рисунок: корова стоит на льдине, а мальчик с берега ее за хвост тянет. Какая может быть тут подпись? Два-три слова, ну от силы — пять.

Но что писать?

И вдруг одна за другой полезли в голову подписи: «Не тяни корову за хвост», «Не тяни ее за хвост», «Зачем тянуть корову за хвост?», «Никого не тяни за хвост», «Корова тебе не кошка», «Не тяни за хвост ни кошку, ни корову», «Хвост не для того, чтобы за него тянуть», «Корова — друг человека, а ты ее за хвост тянешь», «Сам потяни себя за хвост», «Не корову нужно тянуть за хвост, а себя за уши!», «Оставь коровий хвост!», «Брось хвост коровы!».

Все подписи мне нравились. Но я не мог решить, какая подпись лучше и чем она лучше другой

— Скажите, пожалуйста, — спросил я соседа, — как лучше: «Не тяни корову за хвост» или «Зачем тянуть корову за хвост?»

— Гм… затрудняюсь вам ответить, — сказал он, — смотря по какому случаю…

Не стану же я ему объяснять, чтобы он вместо меня премию получил.

— Какое предложение вам кажется смешнее, — спрашиваю, — первое или второе?

— Откровенно говоря, ничего смешного я в ваших предложениях не вижу.

— Вы серьезно?

— Вы же видите — я не смеюсь.

Он действительно не смеялся.

— А как сделать смешно?

Он не понял. Я стал объяснять:

— Представьте себе рисунок: мальчишка тянет корову за хвост. Корова на льдине, а мальчик на земле. Какую смешную подпись написали бы вы под таким рисунком?

— А зачем вам это?

— Нужно.

— А вы сами когда-нибудь тянули корову за хвост?

— При чем здесь я?

— У вас никогда ничего не получится, пока вы сами не потянете корову за хвост.

— А зачем мне тянуть?

— Чтобы вы поняли, что это такое.

— А вы тянули?

— Мне не нужно.

Если бы он знал, в чем дело, не говорил бы, что ему не нужно!

Поступаю проще: посылаю все подписи. Пусть там жюри разберется.

В письме сообщаю, что могу еще прислать в таком духе, если этого недостаточно.

Получаю ответ: присылайте, если у вас хватит духа.

Шлю еще.

Жду денег.

Но не получаю ни шиша.

Неужели недостаточно?

Неужели и в самом деле для этого нужно потянуть корову за хвост?

ПАРФЕНТЬЕВ

Один-одинешенек коротаю новогодний вечер. Жена в гости ушла, я малость приболел.

Звонят по телефону.

— Алло!

— Говорит Парфентьев! — слышу радостный голос.

— Вам кого?

— Парфентьев говорит!

С такой радостью мне сообщает, будто я всю жизнь только о Парфентьеве и думал. Подумаешь, Парфентьев, велика важность!

— Говорит Парфентьев, вы меня слышите?

— Я слышу.

— Нет, вы послушайте, голос мой послушайте… Ну? Как? Он пропел «Будьте здоровы, живите богато».

— Ну, — сказал я.

— Ничего?

— А что?

Он пропел «Капитан, капитан, улыбнитесь!»

— А сейчас?

— Ничего.

— Ну вот видите! — Он ужасно обрадовался.

— Вам, значит, никого не надо? — спросил я. — Ровным счетом никого?

— Я же вам сказал: говорит Пар-фен-тьев!

— А дальше что?

— А дальше песня.

— И все?

— Все.

— Мало.

— Вам все мало, дорогой, вы, наверное, из тех людей, которые едят до отвала до тех пор, пока уже дышать не могут. А ведь с вами Парфентьев говорит. Единственный в своем роде. Парфентьев моя фамилия. Пар — первый слог.

— А второй?

— Фен.

— Третий?

— Тьев.

Тут меня осенило.

— Послушайте, вы к моей жене никакого отношения не имеете? Может, она сейчас с вами рядом стоит?

— Помилуй бог, — говорит, — я к своей-то жене никакого отношения не имею, не то что к вашей. Ни ваша, ни моя жена со мною рядом не стоят.

— Спасибо, — говорю, — за приятную новость, сами понимаете, к своей жене вы можете не иметь отношения, а к моей наоборот.

— А моя жена, — говорит, — случайно там с вами не сидит?

— А как ваша фамилия? — спрашиваю.

— Парфентьев, — заорал он необыкновенно радостно. — Единственный в своем роде! Пар — первый слог!

— Так, — сказал я. — Первая буква какая?

— Пе! — сказал он. — По. Повар!

— Печенка! — заорал я. — Пумперникель!

— Пумперникель — что? — спросил он.

— Эстонская еда, — сказал я. — Прелесть!

— А я Парфентьев! — сказал он.

— А вторая буква какая? — спросил я.

— Артиллерия! — сказал он. — Амбразура. Аврал. Арро.

— Арро?

— Ну, это не важно, — сказал он, — мой шеф Арро, вы его не знаете, ну его к лешему!

— Я забыл, на какой букве мы остановились, — сказал я.

— А вы думаете, я только об этом и думаю? — сказал он.

— А как ваша фамилия? — спросил я.

— На третьей букве остановились, — сказал он сразу, — вспомнил.

— Третья буква какая? — спросил я.

— Р-развернись плечо… — сказал он.

— Радуга! — сказал я. — Румба!

— «Тумба, тумба, тумба, Мадрид и Лиссабон!..» — запел он. Потом поинтересовался, не утомился ли я.

— Нисколько, — сказал я. — Вы как раз напали на человека, которого не сразу утомишь. Тем более мне совершенно делать нечего.

— Это так приятно. Такое совпадение! Мне тоже совершенно нечего делать!

— Давайте, давайте, четвертую букву, нисколько я не устал, и насчет еды вы верно подметили, — ем я крепко. На полную мощность. За обе щеки. Когда ем огурцы, хруст стоит на весь дом. Когда хлебаю борщ, слышно во дворе.

— И кушайте себе на здоровье, говорит, — только соседей не тревожьте.

— Они тоже едят вовсю, друг друга заглушаем.

— Прекрасные соседи вам попались.

— Отличные соседи.

— А как они выглядят?

— Очень уж на меня похожи.

— Как вы ухитрились?

— Как они ухитрились, вы хотите сказать?

— И вы и они.

— Чего ухитрились?

— Да я и сам не знаю, о чем вы толкуете?

— По-моему, ни о чем.

— Споем?

— Споем.

Мы спели «Кавы-кавы-кавылечек».

Я поинтересовался, не устал ли он. Так он даже обиделся.

— Я, — говорит, — не меньше вашего съедаю — две курицы зараз, так что будьте добры, осторожно. Парфентьев моя фамилия.

— А поросенка, — спрашиваю, — можете целого зараз съесть?

— Смотря какого.

— Большого.

— Вдвоем с вами, пожалуй, съедим любого.

— А пива, — спрашиваю, — можете зараз бочонок выпить?

— Могу, — говорит, — ерунда…

— И я могу. А можете ли вы…

— Могу! Могу! — орет. — Не дал договорить. — Парфентьев, — говорит, — моя фамилия.

— Того, о чем я хотел спросить, вы не можете, — говорю.

Он запел песню на стихи «Все мы можем и не можем».

Я подпевал.

Потом спросил:

— Кому же вы все-таки звонили, интересно знать. Любопытно, кому вы звонили?

— А никому. Парфентьев моя фамилия, запомнили? Пар-фен-тьев! Новый год встречаю. Парфентьев встречает Новый год! Ясно?

Он запел: «Море, море, золотая волна».

Я подпевал. Отлично получалось. Дуэт по телефону. Красота!

Мы спели еще: «А нам до них и дела нет», «Любовь моя далекая», «Провожали гармониста», «Эх вы, эх вы!», «Давным-давно», «Привет вам всем, привет, ребята!», «Привет вам, птицы!»

Поздравили друг друга с Новым годом.

Он сказал:

— А фамилию мою вы уж, пожалуйста, запомните, потому что она у меня другая.

И очень деликатно трубку повесил.

МУЗЫКАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Рудольф Ивановский вышел на репетицию к дирижерскому пульту, держа в одной руке дирижерскую палочку, а другой рукой судорожно протирая глаза.

Но сколько он их ни протирал, он не видел знакомых лиц, ни одного своего музыканта.

Он видел нечто странное.

— Где я? — спросил он сам себя.

Да, да, все симпатичные ребята сидят, улыбаются, очень милые люди, но он их всех впервые видел, посторонние личности, незнакомые субъекты, батюшки мои, что у них за инструменты!

Рудольф Ивановский не пил и на отдых заслуженный не собирался. Он хорошо себя чувствовал и вошел в то здание, в которое входил уже много лет. И поднялся по той лестнице, по которой он много лет поднимался. И находился он в зале, в котором столько лет дирижировал. Он, без сомнения, стоял за своим пультом.

Но между тем были сомнения.

Рудольф Ивановский ткнул своей дирижерской палочкой в грудь напротив сидящего музыканта и спросил:

— Кто вы?

— Я музыкант, — ответил тот.

— А где мой музыкант, который сидел на вашем месте?

— На кладбище.

— Он умер?

— Нет.

— Так что же он там делает?

— Играет на трубе.

— Как странно! Ну, а вы? Вот вы. Где Смольников? Где он?

— На кладбище, маэстро.

— А что он там делает?

— Разумеется, играет на скрипке.

— Слава богу, они не умерли, но почему они играют там, а не здесь? И где, позвольте вас спросить, остальные музыканты?

— Остальные на свадьбе, маэстро. Они играют на свадьбе всю ночь.

— Но почему же вы не играете на свадьбе, а они?

— Они нашли себе работу, маэстро, а мы не нашли.

— Что вы называете работой, позвольте вас спросить?

— Я называю работой то, за что платят деньги.

— А здесь им не платят деньги?

— А как же, маэстро! Они ведь нашли замену. Мы их заменяем. Когда мы найдем себе работу, они нас заменят.

— Значит, все мои музыканты на кладбище и свадьбе?

— Кто где, маэстро.

— Где еще?

— Где попало, маэстро.

— Ничего себе музыканты!

— Но ведь мы заменяем их. Мы все готовы. И они нас заменят в нужную минуту по долгу дружбы и товарищества, маэстро!

— Вы все готовы?

— Все.

— Но я вижу одни барабаны! Надо же, чтобы одни барабанщики собрались!

— Это недоразумение, маэстро. Чистая случайность. Какая-то путаница произошла. Такое бывает раз в жизни, маэстро.

— Но это безобразие! Это даже не замена! Бред! Сплошные барабаны, черт возьми! Оркестра нет, а впрочем… Все готовы?

— Все.

— Начнем! Новаторский оркестр! Что в мире не творится! Мы не отстанем, мы тоже пойдем вперед, черт возьми! Яблоко Ньютона, черт возьми! Начнем!

И Рудольф Ивановский взмахнул своей дирижерской палочкой, и барабанный оркестр грянул как гром с ясного неба под сводами театра.

СРЕДИ ПОТОКА САМОТЕКА

Убедившись в том, что я ничего не умею делать, я начал писать рассказы.

Я посылал их во все журналы и везде получал отказы.

Но это меня не останавливало. Многие писатели начинали таким же образом, можно вспомнить Джека Лондона. Он тоже не сразу пробился, не сразу стал великим писателем. Мысль, что я не умею писать рассказы, мне даже в голову не приходила. Невозможно же, в самом деле, даже рассказы писать не уметь!

Глядя на портрет Джека Лондона, я улыбался и говорил:

— Вот так-то, коллега, не сразу нас с тобой поняли!

И вдруг я получаю приятное письмо из солидного, журнала за подписью консультанта. Он пишет: «…среди потока самотека я обратил внимание на ваш рассказ „Яблоки из Гурзуфа“, который не кажется мне неинтересным…» Дальше мне предлагалось зайти.

«Среди потока самотека рассказ ваш взволновал глубоко…» — с радостью насвистываю и напеваю.

Письмо наклеил на картонку. Чтобы раньше времени не истрепалось. Согнул пополам. И в карман. Чтобы те, кто во мне сомневались, изменили свое мнение, когда им ткнут в нос.

Никто до этого не предлагал мне зайти в редакцию. Наоборот: советовали не заходить и даже не писать. А тут колесо фортуны, как говорится, повернулось в обратную сторону. Точь-в-точь, как у Джека Лондона в его романе «Мартин Иден».

Помчался в редакцию, нашел в конце коридора в темном углу консультанта за столиком.

— Это я. — говорю, — написал «Яблоки из Гурзуфа». — И показываю ему письмо, наклеенное на картонку.

Он свой почерк узнал, а рассказ не мог вспомнить.

Мы вместе вспоминали, а потом искали рукопись: она у него куда-то запропастилась, попала не в ту папку. Он все папки перерыл, но рассказа не нашел.

На другой день приношу второй экземпляр «Яблок из Гурзуфа».

Он рассказ прочел и говорит:

— Ну как же, помню! Сразу видно, что вы были в Гурзуфе и все видели своими глазами. Очень точно сказано про жару. Жара там действительно есть. У вас очень хорошо написано: «жжет». Она именно — жжет. А вы не были в Кушке?

И я сказал, что был в Кушке, хотя там никогда не был.

— Вы помните Кушку? — спросил консультант.

— Еще как!

— Я служил там, — сказал консультант. — Вот где жара!

— В Гурзуфе тоже жарко! — испугался я.

— Нет, в Кушке жарче… Там жжет… — сказал он задумчиво.

— Значит, все в порядке?

— В порядке? Там, в Кушке, осталась моя любовь. Она осталась там, а я уехал. Разве это порядок?..

У меня отлегло от сердца.

— Напишите ей письмо, — сказал я.

— Такая загорелая девка… — сказал он откровенно.

— Позовите ее сюда, — сказал я.

— Слово «жжет» меня покорило в вашем рассказе. Меня всю жизнь что-нибудь жжет. То солнце. То работа. То любовь. Очень емкое слово!

— Старался вовсю, — сказал я. — Специально для этого нелинованую тетрадку купил. Не получается — лист рву безо всякого! Долой! Раз не получается!

— Это очень хорошо… Пойдемте к редактору, я вас ему представлю.

Редактор сказал консультанту:

— В таком случае, милый, не возьметесь ли вы сами редактировать рассказ? Вы открыли нового автора, так будьте для начала его редактором, тем более у нас освобождается штатная единица.

— У него точные слова, — сказал консультант. — У него очень точные слова…

— Тем более у него очень точные слова, — сказал редактор. — Я, правда, не читал рассказа, но я думаю, у него точные слова, раз вы говорите, что они у него точные.

Рассказ был напечатан.

А на следующий день моего нового редактора, бывшего консультанта, уволили.

Не думаю, что за меня. Но в то же время у него ведь не было других авторов…

— Как же я теперь буду жить? — пожаловался он мне. — Я ведь не умею ничего делать…

Я подбодрил его.

— Пишите рассказы, — сказал я, — пишите их побольше, рассылайте во все издательства, как Мартин Иден. Действуйте, как я. И все будет в порядке.

— Давайте вдвоем, — сказал он, — у меня одного не получится.

— Давайте, давайте, — сказал я, — у меня уже есть литературный опыт, одна голова хорошо, а две лучше!

А КАК ТЫ ДУМАЛ?

Он мне с самого начала заявил: «Денег, — говорит, — у меня никогда не бывает». В этом смысле он честно поступил, сказал, как есть. Не в деньгах счастье, а в человеке, в дружбе, в порядочности, вот в чем счастье. А денег у меня у самого никогда не бывает, велика важность!

Ну раз так, думаю, раз все так, подумаешь, разные мелочи, стоит ли считаться, копошиться, разбираться, за все сам заплачу. Экая важность, тем более важности у меня никакой нет. Человек я простой, и порядочности во мне хватает, соседи подтвердят. А если у соседей что беру, то тут же отдаю.

Неплохо, леший, зарабатывает, в два раза больше меня. Да только денег у него действительно не бывает — все как есть разлетаются неизвестно куда. Как не посочувствовать человеку, если у него кроме новой жены три старых в разных городах обитают, и он для них из последних сил выбивается. Он, по своей порядочности, может быть, не желает, чтобы его прежние подруги кое-как существовали на свое скудное жалованье. Ничего удивительного, я считаю, нет. Нужно только приветствовать благородные порывы и отмечать.

Или он какую-нибудь вещь в кредит приобрел и теперь за нее выплачивает каждый месяц? И ничего не будет предосудительного, если он снова потом в кредит вступит, когда за эту вещь окончательно рассчитается.

А может быть, он деньги копит на всякий пожарный случай? Хорошая черта в человеке, и больше ничего!

После работы он меня дожидается или я его дожидаюсь. С пива, само собой, на вино переходим. Долги у меня набираются, форменная чертовщина. Завяз в долгах, как в трясине, но духа не теряю. Ничего, не пропадем, все перемелется — подумаешь: долги! Пушкин вон всю жизнь в долгах сидел, а зато какой поэт! Отдам как-нибудь долги, заработаю на сверхурочной.

За спиртное долги не считаются, а то не по-товарищески получится.

Пять рационализаторских предложений внес, пять премий получил, но что они, эти премии, двоим таким здоровым мужикам!

А если мы соревноваться начинаем, кто больше выпьет, то изумительное количество в нас вмещается, трудно даже подсчитать.

Вступаю в кассу взаимопомощи, беру ссуду — продерживаемся некоторое время.

Ссуда кончается, долги набираются, я ему как-то сказал:

— Слушай, — говорю, — Саша, ты иногда-то хоть плати, хоть в месяц раз, я совсем, понимаешь ли, выбился из сил.

А он на меня удивленно посмотрел и говорит:

— Ты ведь знаешь, у меня нет денег.

— Нет-то нет, — я ему говорю, — да только у меня самого сейчас тоже нет.

— Да ты что, — говорит, — серьезно или шутишь?

— Долги, понимаешь, у меня крупные набрались, — я ему отвечаю.

— А ты займи, — говорит, — у одних, а другим верни, так до смерти можно продержаться.

Поблагодарил его, как-никак дельную мысль подал, действительно, так можно продержаться. С таким товарищем, думаю, не пропадешь.

Бегаю с утра до вечера в воскресный день: у одних занимаю, другим отдаю, перезанимаю, перебиваюсь, выкручиваюсь, зубы заговариваю… Этим — половину, тем — полностью, одним — четверть, другим — ничего, выхожу из положения с трудом.

Чувствую, однако, подобная ситуация не есть выход из положения.

Размышляю о новом рационализаторском предложении. Некоторым попросту не нравится, что ихние трудовые сбережения так долго находятся в чужих руках, а другие, не имея сбережений, остаются на бобах.

Одна особа, очень неприятная на вид, заявляет, что хочет купить рояль и чтобы я ей долг поскорее вернул. Я очень деликатно говорю:

— Зачем вам рояль, не понимаю? Бросьте, даже не думайте разной мебелью квартиру загромождать, пройти негде будет с вашей комплекцией, шишек себе набьете.

Она мне заявляет, что внучка подросла и ей незамедлительно нужно учиться на фортепьяно. Сколько детей обходятся без рояля, а ее внучка — особенный экземпляр! Я так ей и сказал.

— Не ваше дело, — говорит. — Вы у меня взяли и потрудитесь отдать. Возвратите в срок по-хорошему. Я ей очень просто отвечаю:

— У меня денег нет.

— Вы неблагодарная свинья. Я вам деньги дала как порядочному человеку, а вы скотина!

— Сами вы, — говорю, — скотина, в таком случае!

Она в плач. Факт неприятный.

— Берите, — говорю, — с меня часы, рубашку, больше у меня ничего не осталось, все берите, грабьте, ешьте свои деньги! — и начинаю скидывать с себя одежду, а она мне мое барахло обратно швыряет, да с такой силой — неприличная вышла сцена, и разные другие вышли сцены, неохота вспоминать.

Как они понять не могут, что не в деньгах счастье, не в них скрыт философский смысл, не деньги делают человека, а наоборот. Неужели они понять не могут, что, поступая таким образом, они обедняют свою душу, падают морально неимоверно низко. Неужели они не чувствуют ничего?

Я все это рассказал своему другу, мы с ним возмущаемся, удивляемся тем людям, которые требуют с нас деньги, когда у нас их нет, ругаем их, выпиваем, энергично себя чувствуем, снова выпиваем, и у нас появляется желание попариться в бане.

Предложение здравое. Я покупаю две мочалки, два банных мыла, два банных билета, добавляю туда же две майки, двое трусов и две пары носков. Идем в баню и отлично паримся, по-русски, как в деревне.

В предбаннике пьем пиво.

Он идет в парикмахерскую, садится в кресло, бреется и стрижется.

Он заходит в спортивный магазин и выбирает себе спиннинг.

Я спрашиваю его:

— Послушай, а за спиннинг тоже я должен платить?

Он повернулся ко мне, уставился на меня своим изумленным светлым взглядом и сказал:

— А ты как думаешь?

НУЖНО БЫЛО ЧИТАТЬ…

Сначала все хорошо было.

Она увидела, что я на нее смотрю, и говорит: — Что вы все время на меня смотрите?

— А что, смотреть нельзя? — говорю. И продолжаю смотреть. Тем более что мне давно жениться пора.

— Можно, — говорит, — только вы так глаза раскрываете, как будто вы слепой.

— Кто, я слепой?

— Вы, а кто же!

Я немного обиделся, но все равно смотреть продолжаю. Тем более у меня намерения серьезные.

Все хорошо было.

А потом я сказал:

— Вот когда я смотрю на вас, мне кажется, Пушкин именно о вас сочинил свои некоторые стихи…

Она возьми да скажи:

— А какие стихи вы имеете в виду?

А я никакие стихи в виду не имел. Я просто так сказал. Должен же я был ей что-то приятное сказать…

Она ждет, что я ей отвечу, а я молчу.

Тогда она говорит:

— «…Передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты…» Это вы имели в виду?

— Во-во! — говорю. — Это самое…

Хотя ничего я в виду не имел. Пушкина я, конечно, знал. Как не знать! В школе еще проходили. Да все забыл. Давно было. Все не упомнишь.

Она говорит:

— Ах, бросьте, ничего вы в виду не имели…

Я говорю:

— Почему не имел? Имел! — И руку на сердце положил, чтобы она лучше поверила.

Она говорит:

— Да знаю я вас всех, всегда врете…

— Ну как хотите, — говорю, — только вы меня этими словами глубоко обижаете… Встретить вот так человека… И вдруг слышишь от человека подобные слова…

Она вдруг ни с того ни с сего говорит:

— Вот вы про Пушкина только что говорили, а Лонгфелло вы читали?

— Кого? — спрашиваю.

— Лонгфелло.

— Читал! — соврал я.

— «Гайавату» всю прочли?

— Всю.

— До конца?

— А что?

— И как вам?

— Хорошо.

Прочел бы эту «Гайавату», думаю, гораздо лучше бы себя чувствовал. Да только разве знаешь, что именно про Лонгфелло будут спрашивать. Хуже, чем на экзамене, ей-богу, получается. Там хоть программа есть. Дадуг тебе перед экзаменом программу, и учи себе все билеты.

Я все боялся: она начнет сейчас спрашивать, что я у этого Лонгфелло еще читал.

А она говорит:

— Олешу вы, конечно, читали…

— Кого?!

Она на это внимания не обратила, что я переспросил, или не расслышала и говорит:

— Хороший был писатель, правда?

— Ну! Этот писал, — говорю, — день и ночь…

— Вы о Бальзаке, наверное, вот кто действительно…

— Вот именно! — говорю.

— Нет, вы согласитесь…

— Я согласен! — говорю. — Согласен! — И чего она ко мне с писателями пристала — не понимаю. Про кино бы спросила. Про лес. Про природу. Про птиц. Мало ли что спросить можно, боже мой!

А она говорит:

— Читали Сименона?

— Читал, — говорю. И волнуюсь, на сплошных нервах держусь. Опять ведь спросит, что он написал!

Она говорит:

— Лэнгстона Хьюза читали?

Тут я не выдержал. Мне показалось, она подробно хочет спросить про Хьюза. Как заору:

— Сдалось вам, что я читал, а что не читал! Какое ваше дело! Что вы пристали?

Она зашаталась вроде. Так мне показалось. Она, может, тоже серьезное намерение имела. Ведь все хорошо так было! Так все шло!

Нет, она не упала. Она только перестала улыбаться и говорит:

— Я к вам пристала?

— Да, вы! — говорю. — Пристали с этими писателями как банный лист. Как… не знаю что!

— Ах вот как! — говорит.

— Да, да! — говорю. — Да, да, да!

А так хорошо было. Так все шло…

Она повернулась и пошла от меня, стуча каблуками. Потом повернулась и закричала:

— Ничего вы не читали!

Это была правда. И я не очень обиделся. А она еще раз обернулась и крикнула:

— Баба!

Это было самое настоящее оскорбление. А ведь все хорошо было. Так все шло…

И какого черта она пристала ко мне с писателями! Какое ей дело до всего этого? Что она мне, преподаватель? Что ей до всего, не пойму! Ну, не читал. Нельзя за меня замуж выходить, что ли? Из-за этого? Чушь какая-то! Разборчивые слишком невесты пошли, вот что я вам скажу… А лучше бы читать все-таки. Сидеть с ней рядом да читать… читать… А так хорошо все было. Так все шло…

НОВАЯ ШАПКА

— О! У вас новая шапка! — удивился я, столкнувшись со своим соседом по лестничной площадке. — А где ваша фуражка с блестящим козырьком? Сегодня я не сразу вас узнал, а раньше, бывало, издали в толпе по фуражечке отличал. Отчего такая перемена? Всю жизнь, можно сказать, в ней топали при любой погоде.

— Да, да… — он с чувством вспоминал, — и летом, и зимой, и когда в техникум пробивался…

— Техникум давно окончили?

— Да не пробился… — Он махнул рукой.

— Неужели из-за этого фуражку сменили?

— Да нет… — он вздохнул, — столько всего передумал, пока решил расстаться с фуражкой, но другого выхода у меня не было.

— Отменная была фуражечка, — сказал я.

— Хлопот она мне много доставляла, возникали ситуации и вообще… Ах, вы ужасно расстроили напоминанием!

Мы спускались по лестнице, а он рассказывал:

— Первая ситуация: летел я самолетом из командировки. Два часа летели, а приземлились в том же месте, в том же городе, откуда вылетели. Спускаюсь по трапу впереди всех пассажиров. Внизу возле трапа летчик вытирает платком потный лоб. Возмущенно спрашиваю: почему я опять здесь очутился? «Пришлось, — говорит, — вернуться, потому что в грозу попали». — «Очень некрасиво, — говорю, — попадать куда не следует, безобразие, и больше ничего». — «Скажите лучше спасибо, — он мне говорит, — что благополучно вышли из грозы». — «Зачем же вы туда входили? — говорю. — Еще не хватало, чтобы мы оттуда не вышли!» Слово за слово. «Сойдите лучше с трапа, — говорит, — и дайте людям спуститься». А сзади напирают и галдят, чтобы я посторонился. А я, пока не выясню ситуацию, никогда на посторонних не реагирую. Вцепился в поручень намертво двумя руками. Стиснул зубы. Как вдруг… Вы не поверите: какой-то тип нахлобучивает мне фуражку на глаза до самого кончика носа!

— Ну, а вы?

— Что я? Руки заняты… поправить не могу… и темнота, как в подземелье.

— А поручень почему не отпустили?

— В такой ситуации не сообразил.

— И не видел, кто вам сделал? — поинтересовался я.

— Конечно, нет. Ловко, паразиты, работают, зафиксировать не удается никогда.

— И в дальнейшем такое с вами случалось?

— Много раз. Еду как-то в трамвае и читаю крупное произведение. Рядом парень сидит. Я стою. Читать трудно. Почему бы, думаю, не подержать здоровенному детине книжечку временно на своей голове? Женщины вон кувшины на головах таскают сколько угодно. И осторожно опускаю книгу ему на голову под предлогом давки в вагоне. Он башкой крутанул влево, вправо. Туда и сюда. Заерзал, завертелся как юла. Хотел освободиться. Но не тут-то было. «Убери», — говорит. Я убрал. Забыл уже о нем, а он встает, натягивает мне на глаза фуражку и выходит.

— А вы?

— Поправил свою фуражку.

— А потом?

— Сел на его место. Уперся книгой в затылок другой головы и читаю.

— Какой другой?

— Человеческой, разумеется, какой же еще? Впереди сидящей.

— Ну и как?

— Несколько страниц прочел.

— Спокойно?

— А тот спал.

— И чем кончилось?

— Проснулся, предложил выяснить отношения на улице. Я отказался. Зачем? Что мне с ним выяснять? Для чего? Он подождал, когда я выйду, — и за мной. Я от него. Догнал — раз мне на глаза фуражку! Ну, что взять с некультурного человека! Поражаешься людям, которые не умеют вести себя на улице…

— Ну и как вы реагировали?

— Поправил фуражку, а он мне ее снова натянул. Я ее поправлять больше не стал, пока он не ушел. Кошмар!.. Еще случай был, когда влюбился. Дарю ей цветы. Покупаю ей разные билеты вплоть до лотерейных. Неожиданно она мне сообщает, что один билет выиграл, на что я, разумеется, не рассчитывал. Потребовал, разумеется, обратно, а она меня спрашивает: «Это вы серьезно?» Билет мне возвращает, и я его кладу в карман. А она в это время вцепилась в мою фуражку и напяливает ее, напяливает мне на глаза…

— И как вы себя почувствовали?

— Никогда не думал, что женщины на такое способны наравне с мужчинами. Было дело. Да что вспоминать!

— И больше вы с ней не встречались?

— Да пока я фуражку поправлял, ее и след простыл. Еще случай: сижу в кино. А сзади мне взяли да на глаза фуражку надвинули…

— Зачем же они это сделали?

— Не видно им было из-за моей фуражки, наверное…

— Без всякого предупреждения, что ли?

— Может, и предупреждали, да я, когда фильмом увлекусь, ничего вокруг не слышу…

— Не сидели бы в кино в фуражке.

— Ну, знаете, многие картиной увлекаются, а головные уборы у них под ногами валяются…

— Неужели весь сеанс просидели в надвинутой на глаза фуражке?

— Назло.

— И ничего не видели?

— А я эту картину, к вашему сведению, не первый раз глядел. Слышу слова актеров и отчетливо себе представляю, что на экране происходит.

Он вспоминал и вспоминал:

— …Мчусь во весь дух, вдруг на полном ходу натягивают мне на глаза фуражку.

— Куда вы так мчались?

— Сдавал ГТО.

— Кто же пошутил?

— Соперник.

— Для чего?

— Чтоб перегнать, наверное…

— Зачем же было в фуражке бежать?

— Ну уж вы скажете, будто нельзя в фуражке бегать…

— Норму все же сдали?

— Второй раз бежать пришлось.

— Без фуражки?

— Снял… С тех пор не надевал. Теперь-то я, как видите, закрыл дорогу любителям подобных шуточек. Навсегда пресек охоту покуражиться над фуражкой. Еще вам рассказать?

Больше у меня не было желания слушать. Единственное желание непроизвольно появилось. Очень сильное. Меня прямо потянуло к его голове. Что за наваждение! Шел снег. Он был в ушанке. Топорщились в разные стороны два меховых симпатичных уха. Только дернуть за уши, и моментально шапка окажется на его глазах…

— Вы первый день надели шапку? — спросил я.

— А что? — спросил он.

— Да ничего…

Искушение дернуть за уши шапку было велико, но я быстро попрощался и ушел от греха подальше.

С УТРА ДО ВЕЧЕРА

Этот современный паренек в расклешенных штанах со всеми своими водопроводческими инструментами не очень-то спешил за краны приниматься.

— Из кранов, значит, каплет? — спросил он в третий раз.

— Да, как всегда, — сказал я в третий раз.

— В квартире, кроме вас, больше никого нет?

— А какое это имеет значение?

— Есть шансы… — сказал он, озираясь по сторонам.

— А что такое?

— Да вы не волнуйтесь… Очень мне нелегко начинать… неудобно человека беспокоить…

— Я сам вас вызвал.

Он топтался на месте. Молчал. Вдруг сказал:

— Вот я здесь встану… Так? А вы там сядьте. Так…

Я сел.

— Дальше что?

— Значит, так… — продолжал он, — с чего бы начать?.. Магомаев, Хиль, Пьеха, Кристалинская, Кобзон… наверно, слышали? Пластинки у вас есть? Ненашева, Вардашева, Пахоменко…

С самого начала он на меня тягостное впечатление произвел.

— Мечтаю поступить на вокальное отделение, — пояснил он наконец, — с детства пою с утра до вечера. Родственники, товарищи сначала меня слушали, а потом взмолились: сколько можно! Меня в общем-то некому слушать, понимаете? Работаю сантехником. Вот и приходится петь с утра до вечера в чужих домах…

— Петь с утра до вечера прекрасно, — сказал я.

— В чужих домах? — спросил он недоверчиво.

— Все равно где, — сказал я, — какая разница?

— Серьезно? Вот вы правильно рассуждаете, сразу меня поняли.

— Лучше спойте, — сказал я.

— А что спеть? Можно начинать?

— Спойте, что у вас лучше получается.

— У меня все одинаково получается.

— Ну, спойте все.

— Во человек мне попался! — сказал он восхищенно. — А соседи ничего?

— Соседи на работе.

— Так. Ладно. Сейчас я начну. — Он прокашлялся. Снова спросил: — А напротив?

— Ну, те далеко.

— Всего через площадку, — сказал он, — не так далеко…

— Да ну их, — сказал я.

— Подряд петь? — спросил он.

— Ну, подряд.

— Без передышки? Я не устаю, — предупредил он. — Ладно. Так…

Он спел несколько песен, и мне понравилось.

— И много у тебя родственников? — полюбопытствовал я.

— Народу полно, — скатал он, — да им радио вполне хватает. Я ведь их ни в чем не обвиняю…

— И товарищей полно?

— Полно.

Даже жалко его стало: не дают человеку петь с утра до вечера.

— Еще спеть? — спросил он.

— Давай, давай, не обращай на меня внимания.

— Как не обращать?

— Как будто меня нет.

— Кому же я тогда пою? — обиделся он. Без слушателей он не мог.

Я его подбодрил:

— На твоем месте я бы непременно пел с утра до вечера.

— До вечера еще далеко, — успокоил он.

— Про мои краны не забудь, — напомнил я.

— Как можно! Спеть еще?

Он в самом деле ни черта не уставал. Рассчитывать на то, что он устанет, никому, наверное, не приходилось. Прослушав подряд песен сорок, я лучше теперь понимал его родственников и знакомых.

В дверь постучали. Он с досадой сказал:

— Ну вот, я же знал…

Я пошел открывать.

— Умерьте телевизор, — сказала соседка.

— Умерю, — сказал я.

— Водопроводчик к вам не приходил? — спросила соседка.

— Он у меня, — сказал я.

— Непременно его потом ко мне пошлите.

— У нее не споешь, — понял он, — да я к ней сегодня не пойду.

— Между прочим, я тоже песен больше слушать не могу, — сказал я откровенно.

— Я-то знаю, — сказал он, — слушать меня никому неохота с утра до вечера. Вот окончу я музыкальное училище, и будут меня слушать все как миленькие за купленные билеты.

— И я приду слушать, — сказал я, чтобы от него отвязаться.

— А сейчас больше не хотите? — спросил он.

— Соседка не позволит, — сказал я.

— Ах да, я и забыл… А как вы думаете, поступлю я в музыкальное училище?

— Отчего же, поступишь, возьмешь и поступишь.

— Возьму и поступлю, — повторил он твердо.

— Возьмись-ка ты пока за краны, — сказал я.

— А как вы думаете, — спросил он неожиданно, — нужно ли мне постричься?

— Нет, вроде…

— А все говорят…

— Ну зачем же, ведь ты артист!

— Во-во! — обрадовался он. — Совершенно верно! Буду продолжать развивать свой голос с утра до вечера и не стричься, пока не поступлю в музыкальное училище! Спою вам еще одну песню и пойду.

Настоящий современный парень, певец по совместительству, поющий водопроводчик со своей мечтой поступить в музыкальное училище, ушел по сантехническим нарядам, забыв исправить краны и оставив меня совершенно разбитым.

В кухне он оставил свой слесарный инструмент.

Зазвонил телефон.

— Я тут недалеко, — узнал я его голос, — в вашем доме! Целая семья меня слушает, чертовски повезло, не хотите ли прийти?

— Нет, нет, я не могу…

— Эх, жаль… здесь все с гриппом лежат… на работу не пошли.

— Ну, хватит, хватит разные там глупости… — разозлился я.

— Я у вас инструмент свой оставил, — орал он, — закончу здесь и к вам зайду.

— Ради бога… — взмолился я, — ничего вы не оставляли…

— Как не оставлял?

Ведь если он вернется, начнет петь…

— Все равно я зайду… Посмотрите. Может быть…

— Я уезжаю, — сказал я в отчаянии.

— Когда? — спросил он.

— Сейчас?

— И надолго?

— Боюсь, насовсем.

— Но мне здесь краны не открутить…

— Ну хорошо, я оставлю ваш инструмент у соседей.

— Нашли, значит? Я же знал!

— Да. Нашел. Но я очень спешу.

— А им можно спеть?

— Кому?

— Тем соседям, которым вы оставите?

— Ах, откуда я знаю!

— За то, что вы нашли мой инструмент, — сказал он, — я вам спою сейчас по телефону.

Я бросил трубку.

Я больше не мог. Он пугал меня. Доканывал. В его репертуаре были песни всех стран, всех народов.

Я от души желаю ему поступить в музыкальное училище, чтобы оставил в покое всех тех, у кого не в порядке краны. Чтобы он навсегда оставил меня в покое.

Чтобы он нашел себе широкую народную аудиторию, достойную его таланта и энергии!

ЛЮБОВЬ МОЯ

Я влюбилась в него, ой как, ой! Голова его на длинной шее изящно покачивалась в толпе, возвышалась над всеми головами на целую голову. Он двигался мелкими изящными шажками не спеша, и это ему придавало солидность. Руки он держал в карманах, а не размахивал ими разгильдяйски, как делают некоторые. Он увидел меня, а я его, и, кроме друг друга, мы никого уже не хотели видеть. Он меня поразил. У него оказались выбиты все передние зубы. И это придавало ему мужественность. Он врезался в оконное стекло, играя в пинг-понг. Он поранил себе все лицо. И я решила, что мне нужен именно такой человек. Когда он смеялся своим беззубым ртом, все женщины пропадали из виду. Ой как, ой, я люблю, когда от моего мужчины шарахаются другие женщины. Да и какая же не мечтает, чтобы любимый принадлежал только ей! Я просила его побольше смеяться, и он поминутно хохотал, разгоняя всех вокруг. Он не жевал, а глотал еду, и я не успевала ему готовить. Да и какая женщина не мечтает беспрерывно готовить для своего любимого! Он был правнук кого-то из друзей Пушкина, ему рассказывала об этом мать, которая слышала от своей бабушки, а та, в свою очередь, от загадочного друга друзей Пушкина. Он любил повторять: «Культуры у меня давно воз, и теперь мне просто приходится ограничивать себя в культуре». — «Но почему же ограничивать?» — спросила я однажды. «Чтобы всех вокруг не обескуражить», — ответил он.

Мы были в Эрмитаже, и он ходил в толпе, а голова его покачивалась, как всегда, в такт, возвышалась над всеми. К нам вдруг подошел смотритель зала и говорит:

— Выведите отсюда вашего приятеля, он совершенно пьян.

— Вы не правы, — сказала я, — так ходить — его манера.

— Тогда мы выведем его сами, — ответили мне, — у вашего друга голова совершенно не держится на плечах.

— Но ведь это смешно, — сказала я, — вы нас смешите.

И мой любимый рассмеялся. Смотритель шарахнулся в сторону, другие люди тоже, и мы остались одни, окруженные со всех сторон шедеврами старых мастеров эпохи Возрождения.

Он был неотразим. Однажды мы сидели в компании, и он хохотал до упаду, близко к сердцу принимая анекдоты. Давно уже не было гостей за столом и рассказчика, а он все не унимался, и я вдруг почувствовала, что мне надо тоже уйти…

И я ушла. Навсегда.

Ну почему, почему… Потому что:

1. Он мог вставить зубы.

2. Не семенить, а ходить.

3. Не глотать еду, а есть, как все люди, и мне не приходилось бы непрерывно торчать у плиты.

4. Он мог не держать в карманах руки и в то же время не размахивать ими по-разгильдяйски.

5. Он мог не врезаться в стекло, оно само никогда ни в кого не врежется.

И вовсе не нужно человеку ограничиваться в культуре.

И что это за смех… и вообще?!

А Пушкин здесь при чем?!

Короче говоря, любила я его три года, ой как, ой, а потом разочаровалась, ой как, ой!

АВРЕЛИКА

(Доктор филологических наук)

— За свою жизнь я сделал выдающееся открытие, — улыбнулся он устало, — пустил по свету слово АВРЕЛИКА. Докторскую диссертацию защитил на это слово. Сотни страниц исписал бисерным, мелким почерком. Старался больше есть, чтобы курить поменьше, поменьше спать, чтобы больше написать. С тяжелыми свинцовыми веками и отяжелевшим желудком бил в одну точку… — Он откинулся в кресле и закрыл глаза, давая понять, что бить в одну точку с тяжелыми веками и отяжелевшим желудком далеко не легкое занятие. — Труд кропотливый, повседневный, повсеместный, постоянный, неисчерпаемый… — продолжал он, но я перебил:

— Аврелика?

— Ударение на первой букве, — поправил он, — вы неправильно произносите. Ударение на «А». Аврелика — вот как следует произносить. Некоторые на ваш манер предпочитают ударение на «ли», будто так красивей, но ведь не в одной красоте дело. Не все красивое имеет чисто практический смысл. И еще: не путайте со словом «Эвридика». Между этими словами нет ничего общего. Эвридика — женщина, мифологическая героиня, надеюсь, вам известно. В то время как аврелика — собственное мое детище, смею вас уверить…

— Так что же эвридика… ах да — аврелика…

Он радостно воскликнул:

— Я так и знал, что вы начнете путать, это со многими происходит! Но я все учел, — он подмигнул мне, — все оговорил в моей докторской диссертации. Путайте себе на здоровье и пеняйте на себя во всех случаях.

Я сделал вид, что понял. Он сказал:

— Когда человек все понимает, он находится на высоте необозримой и недосягаемой.

Оказавшись на «неимоверной высоте», я все-таки спросил:

— Каким же образом вы пустили по свету это свое слово?

Он глубоко вздохнул. Не так-то, мол, все просто было.

— Постараюсь объяснить. Слушайте меня внимательно и не перебивайте. Итак: в любом разговоре вы вставляете постоянно слово АВРЕЛИКА, к примеру:

«Здравствуйте, аврелика; до свиданья, аврелика; передайте привет, аврелика; примите соболезнования, аврелика». Вы все время вставляете это слово в разговоре. Вы меня хорошо поняли?

— Досконально, — сказал я. — Но смысл какой?

— Не спешите, не спешите. Итак, вы нарочно вставляете это слово при любом разговоре, с любым собеседником, так?

— Ну, так, а дальше что?

— Вы проделываете это с серьезным лицом, — выставил он указательный палец перед своим носом, — иначе…

— Что?

— Провал. Воспримут несерьезно.

— Ах, вот что!

— То-то и оно.

— Не вижу здесь вообще ничего серьезного, — сказал я серьезно.

— Вы серьезный человек? — спросил он серьезно.

— Аврелика — имя? — спросил я на всякий случай.

— Не в этом суть.

— Каким же образом слово пошло по свету?

Лицо его стало настолько серьезным, что я усомнился в несерьезности.

— Послушайте внимательно: тот, кому вы вдалбливаете аврелику…

— Зачем мне ее… эту вашу аврелику, кому-то вдалбливать?

— Да не спешите вы! Если вы будете спешить, я не стану… не стану объяснять… и… в конце концов… молчите. Можете вы помолчать? Вы у меня спросили, я вам согласился отвечать… а вы молчите, и все тут.

— Слова вам сказать нельзя?

— Можно! Можно!!! Но не сейчас. Так вот… Итак, тот, кому вдалбливаете аврелику, сам в конце концов начинает произносить это слово, то есть ваш собеседник в свою очередь пересыпает свою речь авреликой, и таким образом аврелика передается друг другу.

— Для чего?

— Мое учение АВРЕЛИКИЗМ, погодите улыбаться, необходимо человеку, как вода. Как воздух. Как стройматериалы, в конце концов, бетонные перекрытия, блочные дома, музыкальные инструменты, автобусы, троллейбусы, балконы, авиационная промышленность, еда, питье, самовары и одежда!

— И вы еще считаете меня нетерпеливым, — сказал я, улыбаясь.

— А что? — Он крутанул головой в одну, в другую сторону и оглядел меня мутным взглядом.

По взгляду этому я понял, что, когда его заносит, он не так быстро останавливается.

Он уселся поглубже в кресло, провалился в него и начал тоненько и визгливо:

— Человеку гораздо легче говорить, пересыпая авреликой свою речь. Он меньше заикается, если раньше заикался, меньше волнуется, если склонен к волнению, меньше спотыкается на словах, имеет возможность найти нить своей речи, если она теряется… аврелика ему помогает сосредоточиться.

Он выполз из кресла, оперся на подлокотники, подался весь вперед.

Я спросил его:

— По-вашему, выходит, засоренная речь лучше чистой речи?

— Не в этом суть. В крайнем случае, можно делать ударение на последнем слоге, слово-то остается. Да и не в ударении дело, если на то пошло. Гибкость всегда хороша. И везде.

— Не о том я толкую, — сказал я с досадой.

— Да вам не втолкуешь, — сказал он с досадой.

— Но почему вы уверены, что ваше слово пошло по свету?

— Здесь у меня целая теория. Сотни страниц, исписанных мелким, бисерным почерком. Все учтено. И оговорено. Возьмите кавказские народы. У них добавляют в разговоре «Э» или «А». К примеру: «Послушай, а… куда идешь, э… домой не приходи, а… хуже будет, э…» и так далее. Так вот. Если аканье и эканье удобно, целесообразно, смягчает интонацию речи, сближает и уравнивает собеседников, то звучное «аврелика», как некое эсперанто, заменит «А» и «Э». Красивей и целесообразней, согласитесь, хоть и длинней. Но зато легче найти нить: произнесешь, к примеру, медленно: «АВ-РЕ-ЛИ-КА…» — и вот уже ускользнувшие слова выплывают, как расписные.

— По-вашему, выходит, все люди теряют нить разговора, в голове у них целый сумбур и сумятица?

— У большинства.

— И вы своей авреликой в два счета устраните сумятицу, и мозги у людей заработают как часы?

— А что?

— Да ничего.

— Вот то-то и оно.

— И вы в этом нисколько не сомневаетесь?

На секунду он задумался.

— Те люди, которые шпарят без запинки и теряют нить, пусть себе шпарят, но… не исключено, что они начнут вдруг шпарить одно лишь слово: АВРЕЛИКА, АВРЕЛИКА, АВРЕЛИКА… ха-ха! Слишком восприимчивые люди, сами понимаете… близко к сердцу все принимают.

— Да ну вас! — отмахнулся я.

— Конечно, некоторые люди вроде вас обрывают меня и смеются, а воспитанные люди в большинстве случаев делают вид, что не слышат аврелики, но на самом-то деле… слышат. Должно привиться. Ведь в диссертации все учтено и оговорено.

— Но почему вы именно это слово выбрали, не пойму. То есть вы его изобрели, прошу прощения. Бессмысленных слов сколько угодно можно изобрести. Любым словом можно «пересыпать», как удачно выразились вы.

— Любым?

— По-моему, любым.

— Гм… — сказал он после некоторого молчания. — Об этом я не подумал… можно подыскать другое слово, но важен принцип.

— Но по свету вы пустили именно это слово?

— Ну, оно еще не успело облететь весь свет…

— Не собираетесь ли вы заменить его другим, пока не поздно?

— Гм… целесообразней оставить старое. Оно начало свое движение и пусть продолжает шествие. Поскольку все оговорено и учтено.

— Не все, — сказал я, — далеко не все. Себя вы не учли.

— Как то есть?

— Забыли пересыпать свою речь авреликой, — сказал я.

Он спохватился:

— О да… Аврелика… тьфу, черт, аврелика… конечно же аврелика, да, да…

(Теория, не связанная с практикой, сотни страниц, написанных мелким, бисерным почерком, — коту под хвост.)

Он все твердил:

— Забыл, забыл пересыпать…

— Из пустого в порожнее, — добавил я с удовольствием.

А он утомленно улыбнулся. Он давал понять, что всю жизнь пересыпать из пустого в порожнее нелегкая работа, тяжкий труд. И от этого сознания улыбка не сходила с его лица, становилась резче, четче, каменным становилось у него лицо и каменной была улыбка.

И легкое слово «аврелика» превратилось у него в камень, тяжелый, громоздкий, брошенный посреди дороги и мешающий проехать и пройти.

НУ-КА ВСТАНЬ, МАЛЬЧИК!

Мальчик Митя был уже в таком возрасте, что вполне мог сказать слово «мама».

Мама Мите говорит:

— Скажи — «мама».

А он молчит.

Папа ему говорит:

— Скажи — «папа».

Так он тем более молчит. Он знал от взрослых, что это слово в самом раннем детстве обычно вторым произносится. И про себя думает: «Для того чтобы произнести хотя бы одно слово, нужно пошевелить языком. А вот как раз этого-то мне и неохота. Поесть мне все равно дадут, попить дадут, так что вполне можно ничего не делать!»

Надо отдать должное: он был очень даже сообразительным, этот малыш. Он, как говорится, с колыбели понял, что его все равно будут кормить, если он даже и просить не будет.

Он еще дальше пошел в своей сообразительности. Он мог предположить, что его переведут на самое усиленное питание. Он так рассуждал: «Родители подумают, будто я нездоров, раз так долго не могу произнести слово „мама“, и будут меня вовсю кормить разными вкусными вещами, чтобы я как можно скорее произнес это слово». И верно. Родители вовсю его кормили, изо всех сил старались — такие порядочные, любящие своего ребенка отец и мать.

Митя тоже старался. Можно только позавидовать его блестящему аппетиту.

Однажды, дело было вечером, папа с мамой сидели за столом и пили чай с вареньем. А Митя смотрел из своей кроватки на прекрасное варенье, ему вдруг захотелось чайку, и он вслух вздохнул:

— Эх, папаша, мамаша, — сказал он, — дали бы и мне чайку с вареньицем, ей-богу, очень хочется…

Он тут же испугался, что теперь ему и впредь придется шевелить языком, если родители услышали, но опять вслух сказал:

— Фу-ты, черт!..

Родители моментально повернули к нему головы. Надо себе представить, как они удивились! Мама выронила чашку с чаем, и чашка разбилась вдребезги. А папа бросился вон из комнаты и долго стоял на лестничной площадке, ничего не понимая. Он никак не мог вернуться в комнату от перенесенного удивления и страха. В конце концов он вернулся на цыпочках.

Родители подошли к Митиной кровати, а сын, не будь дурак, притворился спящим. Чтобы не подумали, чего доброго, будто именно он произнес эти четкие слова.

Родители только пожали плечами, посмотрели друг другу в глаза и моргнули по нескольку раз. Они решили, что им показалось.

Дальше самое интересное! Папа с мамой куда-то вышли, а их сын Митя встал в своей кроватке, попрыгал на подушке, сделал стойку на руках. Он был на редкость здоровый, откормленный, крепкий ребенок.

Он вылез из кровати, пошел в другую комнату, снял трубку телефона, набрал номер и сказал:

— Алло! Как поживаешь, старик?

Писклявый голос ему ответил:

— Твоими молитвами, старик.

— Одними молитвами не проживешь, — сказал Митя.

— Боюсь сорваться, — сказал писклявый голос.

— А я уже сорвался, — сказал Митя.

— Да ну! — испуганно сказал писклявый голос.

— Но все пронесло, — сказал Митя.

— А я еще ни разу не срывался, — сказал писклявый голос.

— У тебя еще все впереди, — сказал Митя.

— Намного ли ты старше? — сказал обиженно писклявый голос.

— На два года, Василий, — сказал Митя.

— Можно подумать, что лет на двадцать, — сказал Василий.

— Твои допотопные не скоро явятся? — спросил Митя.

— Опасно, — сказал Василий.

— Ну, будь здоров, старик!

Митя так рассуждал: «Если я буду ходить при родителях, мне чего доброго, придется самому на горшок ходить, мыть руки, еще, чего доброго, посуду мыть заставят, а то и того хуже, за чем-нибудь пошлют, — нет, лучше я все-таки полежу, не стоит этого делать. Раз никто не знает, что я ходить умею. А если они меня будут ставить на ноги — я буду падать. Никто никогда в жизни не догадается, что я давно могу не только ходить, но и бегать».

Он вышел на балкон и стал смотреть на улицу. Его снова очаровал вид сверху, и он никак не мог уйти с балкона. Надо думать, он не впервые появлялся на балконе в отсутствие родителей.

Несмотря на свою сообразительность, он не рассчитал время.

Возвращаются родители и не находят сына на месте. Они в крайнем отчаянии носятся по комнате, заломив руки. И вдруг они видят своего сынишку на балконе. Он удивительно крепко стоит на ногах, совершенно не держась за перила.

Отец с матерью чуть не свалились, увидев такое, но быстро смекнули, что первым может свалиться их сын, и поэтому остались на ногах, вернее, бросились к балкону.

Состояние у них в этот момент, конечно, было ужасное. Отец, например, закричал?

— Я тебя отдую!!!

А мама сказала:

— Что же делается, а?!

И тут (вот что самое интересное!) сын, совершенно забыв, что ему следует молчать как рыба (если он хочет есть и пить, не работая языком), вдруг крикнул:

— Ничего не делается, подумаешь, какая важность!

Надо опять-таки отдать ему должное, он тут же понял свою ошибку и закричал во всю глотку:

— Ничего я не говорил! Ничего я не говорил!

Но это только усугубило положение. Все-таки, безусловно, он не обладал хитростью взрослого человека. Пожалуй, это самое основное, чего ему недоставало в его изобретательности.

Что происходит с родителями после его слов? Известно что. Мать ложится в постель и тяжело дышит. Отец точно так же тяжело дышит и бежит к телефону.

И самое любопытное, что после всего этого их сын, сколько его ни ставили на ноги, тут же падал. И сколько его ни просили сказать слово «мама», он ни звука не произнес.

Он проявил удивительную твердость и принципиальность в этом отношении.

Приезжает доктор.

Мама встает с постели, оправившись от потрясения, но вид у нее бледный. У сына же краснощекий вид, и он продолжает лежать в кровати, притворяясь, что спит.

— Его нужно разбудить, — говорит доктор.

— Ой, ай, ребенка будить, как же так, как жаль, обидно, невозможно, как же можно, — говорят родители.

Доктор говорит:

— Не могу же я приезжать второй раз, меня ждут другие больные. У меня времени в обрез.

Родители, вздыхая, говорят:

— Может быть, у вас есть хоть немножечко времени подождать, когда он проснется? (До чего же все-таки, заметьте, родители любят своего ребенка!)

Доктор говорит:

— У меня нет времени, я вам уже сказал. А чем, собственно, он болен? Глядя на вашего ребенка, не скажешь этого. Может быть, вы перепутали и у вас кто-то другой болен?

Родители объясняют поведение своего сына, и доктор хмурится. Как будто он не верит. В это время Мите надоело лежать с закрытыми глазами, тем более ему любопытно взглянуть на личность доктора, и он открывает один глаз.

Доктор сразу замечает (на то он и доктор) и строго говорит:

— Ну-ка встань, мальчик!

От такого строгого голоса Митя, к удивлению своих родителей, встает во весь рост и твердым голосом заявляет:

— Я больше никогда не буду…

— Он просто валял дурака, — говорит доктор.

— Не может быть! — говорят родители.

— Быть все может! — говорит доктор и, возмущенный, уходит.

А родители остаются совершенно потрясенные.

Они никогда не ожидали от своего сына такого поступка. Ведь они так хорошо к нему относились!

А он?..

В ГОСТЯХ У СОСЕДА

Стою на лестничной площадке, схожу, думаю, к соседу, давно у него не был.

Звоню, вхожу, вижу: четыре разноцветных попугая ходят бродят вокруг толстого сиамского кота. Кот большой, крупный, а один попугай чуть побольше кота, а три средние, ну как бы это вам объяснить?.. несуразные пропорции у птиц и кота. Кот, скажем, ну… с эрдельтерьера, а тогда можете представить, попугай каков? Кот желтый с черным, а попугаи всеми цветами радуги переливаются вокруг кота.

Ну, здравствуйте, здравствуйте. Узнаю, что четыре комнаты у него перегорожены на шестнадцать.

Стоим в одной из шестнадцати комнат. Кот с попугаем перешли сюда же.

Кот с птицами сидит, а мы стоим. Неохота сидеть. Толкаться. В другую комнату пошли, а те за нами. Кот с попугаями. Осматриваю в основном обои, во всех шестнадцати комнатах обои совершенно разные.

— Мебель менять собираемся, — говорит хозяин, — но беда в том, что старую теперь отсюда не вытащить, а новую не втащить. Старую как бы замуровали, а для новой вход забаррикадировали…

— И как же теперь?

— Думаем. Ну, а общее впечатление?

— Дай пива, — вдруг кот говорит.

Совершенно обалделый, спрашиваю кота:

— А ты-то каким образом разговариваешь?

А он лапой махнул:

— Да бывает, бывает, все бывает… — говорит.

— Жрет пиво ведрами, — хозяин говорит, — и попугаев пугает, как нажрется этого пива! Гоняет их по комнатам, довольно занятная картина, между прочим.

— Кто гоняет?

— Кот.

Вот это номера!

Хозяин говорит:

— Да что вы удивляетесь! Всему всю жизнь удивляетесь, чудак! Ведь есть кот в сапогах, кот на цепи у лукоморья, всех не перечтешь.

— Нет, нет, простите… в сказках! Что вы меня-то путаете? Не удастся провести. Я не могу представить наяву и не буду.

— Можете не представлять. Факт налицо.

— Налицо.

Кот говорит:

— Да бывает, бывает, все бывает.

— Да не может быть!

Попугай говорит:

— Катись тогда отсюда, если не веришь!

Вот нахал!

— Не надо так с гостями, — говорит сосед.

— Да ну его… — попугай ему отвечает.

— Помолчи, Кокоша, — говорит сосед.

— Да заткнись ты, обормот, — попугай хозяину отвечает.

— Ладно, ладно… — хозяин вроде бы его побаивался, что ли…

— Да что же такое, братцы, — говорю, — что же творится, происходит на моих глазах? Вы за кого меня считаете? Ведь не бывает такого и не может быть!

— Да вы не берите в голову, — хозяин говорит.

— Как мне не брать?!

— Вы с этой птицей осторожно, дружище, — хозяин говорит, — с Кокошей лучше не деритесь. Знаю я вашу манеру драться по каждому пустяку. Всегда и всюду лезете на рожон, если чего не поймете.

— Да, может, это и не птица, — говорю, — а черт знает что…

— Смотри мне! — говорит Кокоша.

— Да я этому вашему Кокоше свистну по загривку, чтобы он заткнулся, идиот. Птица, предположим, а ведет себя как человек, и нахально, главное!

В это время паршивец Кокоша подлетает и с размаху бьет меня клювом под дых. Я присел. Не упал. Больно бьет. То есть клюет. Разворачиваюсь и правым хуком ему по морде. Он выпорхнул. Вот гад! Смеется. А я взвыл. Об стенку кулаком!

Хозяин говорит:

— Да оставь ты его. Ну его! Он какаду…

На «ты» вдруг перешел.

— Ну и что, — говорю, — подумаешь, какаду! Велика важность! Что же, выходит, он мне должен под дых давать? Да, может, он и не какаду вовсе, ростом с меня…

— А ты его не оскорбляй. — И хозяин с какаду смеются.

— Ну, компашка собралась! — Я возмущаюсь. — Нашли друг друга, нечего сказать!

— Тебе не нравится? — спрашивает хозяин.

— Кому может нравиться получать под дых?!

— Да я не об этом, — говорит хозяин, — в общем-то тебе как? Нравится?

— А что тут может нравиться? Не пойму…

— В общих-то чертах?

— В общих-то? Да не могу понять, нравится или не нравится, потому что непонятно.

— Да бывает, бывает, — твердит кот.

— И потом, — говорю, — если уж все бывает, как утверждает ваш котяра, то еще мне непонятно: нужно все это или не нужно? С одной стороны, любопытно, интересно. Но с другой — хлопотно. Живность странная. И лабиринт…

— Цифра шестнадцать приводит в восторг моих сослуживцев, — сказал хозяин.

— Какая цифра? — не понял я.

— Шестнадцать комнат.

— Да какие же это комнаты, где повернуться невозможно. Камеры самые настоящие, если уж на то пошло.

— А цифра?

— Да хрен с ней, с цифрой. Пустое число. Абстрактное понятие.

— А я искусствовед-абстракционист, — говорит хозяин.

— Мы абстракционисты!!! — неожиданно заорали все попугаи и кот.

— Но вы ведь кандидат наук.

— Бывает, бывает… — сказал кот.

— А где вы гостей принимаете? — живо поинтересовался я.

— В ресторане. Я современный человек.

Мы прошли в шестнадцатую комнату.

Хозяин быстро вышел, и вся разношерстная компания помчалась за ним вприпрыжку. А я остался.

— Ау! — заорал хозяин откуда-то издалека.

— Ау! — ответил я как идиот.

— Слышно?

Я не ответил. Ну его к чертям! Пусть сам забавляется со своими попугаями и котом. Не хочу я участвовать в его нелепых играх.

— Ау! Иди сюда! — заорал он откуда-то, уж совсем издалека.

— Иду! — ответил я.

Я пошел ему навстречу, надоело там торчать, но тут же пришел на то же самое место.

— Выбирайся! Выбирайся! — заорал он радостно. — Все специально придумано!

— Не могу! — крикнул я.

— Вот видишь? — вопил он. — Ну, каково?

— Выведите меня отсюда сейчас же!

Он хохотал со своими пернатыми, со своим котом.

— В какую сторону мне идти? — орал я.

— В какую хочешь! У нас в этом смысле полная свобода!

— Вы меня сюда привели, вы меня отсюда и выводите!

— Ты сам ко мне пришел! — хохотал он вместе со своей живностью.

Послышался звонок. И тоже вдалеке. И женский голос:

— Прекратите безобразие, что я говорю!

Жена. Узнал голос. Она-то наведет сейчас порядок. И выведет меня отсюда.

— Выпустите меня отсюда, Мария Николаевна!

— Иду, иду! — ответила она, и вся честная компания, видимо, двинулась, похохатывая, за ней.

— Ну вот и мы! — сказал паршивец какаду.

И тут я ему врезал. На этот раз он увернуться не успел.

— Ууу! — завопил он. — Ооо!!! Мне больно… саданул как… Ааа!!!

— А ты не лезь к гостям, — сказал хозяин.

— Вот именно, — сказал я, свыкшись, что он все понимает, как человек… — А вам, Константин Пантелеймонович, не к лицу…

— Да я же пошутил, ну? Эх, и пошутить нельзя!

Какаду хныкал. Кот твердил, что все бывает.

— За такие шутки, Константин Пантелеймонович… приплюсовав сюда вашего какаду…

— Правильно, правильно, Петр Петрович, так его! — поддержала хозяйка. — Он совсем распустился, на докторскую подал. Что же вы нас давно не посещали, что-нибудь у вас случилось?

— Ничего не случилось, — сказал я, — ровным счетом ничего не произошло, работаю на старом месте, десятый ребенок у меня родился, вот только свинкой приболел.

— Ребенок приболел?

— Нет, я.

— Бывает, бывает, — сказал кот.

— А как вам у нас нравится? — спросила хозяйка. — А на мужа я прошу вас не сердиться. Ведь лабиринт устроен специально для воров. Над этим долго думали. Вот вор пришел. Представим… Но… обратно ему уже отсюда ни за что не выбраться. Хитроумная комбинация расположения комнат. Вы меня поняли?

— Ну я-то тут при чем?

Она уже не могла остановиться:

— Вор не только находится в постоянном страхе, что не может оттуда выйти, но он действительно не может выйти. Остроумно? Какаду летают над ним, и ему кажется, что это летучие мыши. Кокоша, если он начинает искать выход, бац его клювом, а? А Митрофан…

— Кошмар, — сказал я, — действительно кошмар.

— Для вора, — посчитала нужным добавить она.

— Но этот кретин, — сказал я, — тем не менее…

— Какой кретин? — не дав мне договорить, она прямо-таки уничтожающим взглядом посмотрела на своего мужа.

— Мерзавец какаду, — сказал я.

Нет, она уже никак не могла остановиться:

— А вы не находите, что у нас в комнатах все-таки немного тесновато? И не много ли дверей, а? Двадцать две. Не многовато? Двадцать две на такую квартиру, сами понимаете…

Откуда я мог знать, сколько полагается дверей на такую квартиру.

Я сказал:

— У вас очень просторно, как нигде, а дверей столько, сколько нужно в данном случае.

— По-честному, давайте по-честному. Сколько бы вы поставили дверей?

— Точно столько же, сколько у вас.

— Ну вот видишь? — На этот раз она совершенно презрительно посмотрела на своего мужа.

— Я все-таки считаю, — сказал муж, — что одной двери могло бы и не быть.

— Я не заметил, — сказал я с видом абсолютного знатока дверей.

— Помолчал бы ты уж, Константин, — сказала хозяйка, — а знаете, мы хотим еще кухню перегородить.

— А кухню зачем?

— Вторую плиту поставить.

— А… зачем?

— Они сами по себе — мы сами по себе.

— Кто — они?

— Какаду и Митрофан.

— А зачем им быть самим по себе?

— Видите ли, Петр Петрович, как вам пояснить, у них свои наклонности — у нас свои, с ростом у них проявляются индивидуальности, а мы, сами понимаете, в возрасте другом. У них развились вкусы, Митрофан сам готовит, никому не позволяет, и создается толчея у плиты…

— Толчея у плиты, — повторил я, чтобы что-нибудь сказать.

— Вот вы меня сразу поняли, а для хозяйки, согласитесь сами…

Я закивал головой в знак согласия.

— Нет, вы действительно согласны? А он… — И теперь она уже каким-то третьим взглядом посмотрела на своего мужа.

— Ну, если Митрофану необходимо… — Я почувствовал, что говорю серьезно и ввязался в разговор потрясающе дурацкий.

— Ну, если вы мне не верите, пусть он вам сам скажет.

— Я люблю одно, а она любит другое, — сказал Митрофан.

— Ну вот видите! Иногда он мне помогает, но сейчас характер у него резко изменился… в сторону эгоизма.

Кот сказал:

— Врет она.

— Ну вот, видите, как он со мной стал разговаривать! Раньше не было.

— Да не слушайте вы ее, — сказал кот, — вечно врет.

— Ну вот, видите, ремизить так свою хозяйку… Ах, Митрофаша, Митрофаша… Вы не поверите, мы его назвали в честь Митрофана, кота из литературы… Ну как фамилия этого писателя?..

— Какого вы имеете в виду?

— Ну, этот… с бородой.

— Хемингуэй, что ли?

— Другой.

— Молодой или старый?

— Вроде совсем средний.

— Плохой писатель, что ли?

— Да мы не знаем… — призналась хозяйка, — нам просто сказали, вот и все. Тот, который про недоросль написал. Ну, бог с ним.

— А кто вас надоумил комнаты так перегородить? — спросил я.

— Один знакомый архитектор, с очень оригинальным мышлением: между прочим, он советует увеличить сумму вдвое.

— Да не сумму, а цифру, — поправил муж.

— Какую цифру? — спросил я обалдело. — Теперь уже я почувствовал, что меня начинает уносить от берега в пустынный океан. Я плыть уже не мог. Стал уставать. Тонуть. Голова моя стала уставать самым серьезнейшим образом. Уходить в середине разговора было неудобно, и я решил: что будет — то и будет.

— Утвердить тридцать две, — услышал я.

— Как то есть утвердить?

— Ну, он так выражается, оригинальный во всем человек.

— Кто — он?

— Да архитектор, боже мой, как вы не поймете.

— Ну?

— До него доходит как до жирафа, — сказал какаду.

«Сволочь», — подумал я.

— Перестань, — сказала хозяйка, — так вот… он нам посоветовал разделить каждую комнату еще на половину, чтобы тридцать две комнаты было, теперь-то вы, надеюсь, понимаете?

Я ужаснулся:

— Он вам серьезно советовал?!

— Бывает, бывает, — сказал кот.

— А вы не советуете? — встревожилась хозяйка.

— Я, знаете ли… просто…. удивлен… архитектор вам такое посоветовал… а может быть, он не архитектор вовсе?..

— Как не архитектор?! — возмутилась хозяйка. — Он и коту имя дал!

— Коту-то ладно…

— Так вы говорите, говорите, не стесняйтесь, мы любим прямоту, а вы любите говорить прямо, нам вовсе не безразлично мнение общественности.

— Какая уж я-то общественность… — Теперь мне уже показалось, что меня уносит в дебри, я очень впечатлительный человек, с воображением. Ни разу в жизни я не представлял общественности — вероятно, это плохо, но почему они принимают меня совершенно не за того человека? Слегка мне стало страшновато, и я ощутил нереальность обстановки, что ли, сюрреализм наяву… Покосился на кота. Он мне подмигивал. Какаду Кокоша, как мне показалось, готовился к прыжку.

— Уберите этого типа… — сказал я.

— Какого типа?

— Вашего мрачного какаду, в конце концов! Если он говорит по-человечески, дерется, как заправский боксер, то можно ведь его назвать типом?

— Ах, вы про Кокошу! Да бросьте о нем думать. Если его как следует стукнуть, он больше не бросается. Вы очень верно в самом начале поступили. Саданите его еще раз крепко по башке, и он утихомирится.

— Гады… — процедил Кокоша.

— Между прочим, он любимец мужа, — сказал хозяйка, — часто с ним тренируется на кулачках, и вот результат: в области солнечного сплетения у мужа частенько побаливает, и постоянно требуется врачебное вмешательство.

— Но вы-то почему разрешаете мужу такие вещи! — вырвалось у меня.

— А что я могу сделать? Мужчины знаете какие… Говоришь ему, говоришь, а он свое… И потом, ведь не могу я уследить: в магазин, парикмахерскую нужно сходить. А дома попробуй найди их, в какую комнату они отправились драться на кулачках.

— Ну и подлец, — сказал я.

— Кто, я?! — удивился хозяин.

— Бывает, бывает… — зевнул кот.

— Не намекай, — сказал коту хозяин. На что он намекал, мне было уже совсем не разобраться.

— Нет, все-таки ума не приложу, — сказал я, — мне кажется более чем странным… Вся ситуация… вы простите меня… не могу понять!

— А чего тут понимать? — сказала хозяйка. — Хочешь — дерись с какаду, не хочешь — не дерись, поступай как хочешь, муж сам виноват в данном случае. Он сам научил его прыжку, или, как у вас называется, апперкоту…

Я встал уходить.

— Погодите, может быть, чайку? — спросил хозяйка.

— А где вы пьете чай, в какой комнате? — поинтересовался я.

— Каждый пьет чай в той комнате, в какой захочет. На этот счет у нас тоже полная свобода выбора.

— По отдельности, что ли, пьете?

— Он в одной комнате, я в другой.

— Зачем?

— Тесновато, я же вам говорила. Со столом и стулом может поместиться только один человек в одной комнате.

— А как же мы все втроем одновременно будем пить чай?

— В кухне. Поэтому я и сомневаюсь, стоит ли кухню перегораживать или не стоит. С одной стороны, Митрофану будет удобно, с другой стороны, мы не сможем втроем с соседом выпить чай. Но можно каждому пить чай в отдельной комнате, согласитесь, что шикарно.

— Да, но… каждому пить чай в отдельной комнате скучновато… невозможно побеседовать…

— Почему невозможно? Через перегородку слышно почти точно так же. Говорите себе через перегородку, а мы вам через ту же самую перегородку будем отвечать.

— А если я в третьей комнате, значит, я через две перегородки должен разговаривать?

— Для этого я и убежал, оставил вас в той комнате, чтобы вы поняли, что слышимость прекрасная, и если бы перегородки не были обиты рубероидом, звукопроницаемость могла бы быть еще лучше.

— Но зачем же вы обивали рубероидом? Им кроют крыши.

— Только дураки им кроют крыши, — улыбнулся хозяин, — насчет рубероида я могу прочесть вам лекцию.

— Не надо, — испугался я.

— Рубероидом надо крыть стены. И знаете, почему?

— Не знаю, — сказал я, чуть не упав со стула.

— Во-первых, обои на них ложатся, как масло на хлеб, и потом, вы заметили деликатную пупырчатость?

— Где? Когда?

— Ну, когда мы с вами ходили по комнатам, вы ничего не заметили?

— А чего я должен был заметить?

— Пупырчатость.

— Этот ваш какаду…

— Да оставьте вы его. Пойдемте, покажу. Обои слегка пупырчаты. И это очень модно и оригинально.

— Верю! — сказал я так неестественно громко, что какаду решил, я собираюсь на него нападать, и вскочил на подоконник.

— Спрячьте вы мерзкую птицу, — сказал я уже в который раз. — Да… и потом… — Нить разговора оборвалась и снова вернулась в мою затуманенную башку. — Если беседовать через перегородку и не видеть собеседника, не кажется ли вам…

— Обедняет беседу, вы хотите сказать? Откройте двери, Господи! Частенько мы с мужем сидим друг против друга и пьем чай у раскрытых дверей. Прекрасно себя чувствуем. Можете проверить: мы надеемся, что вам наш метод чаепития понравится и вы назовете его оригинальным…

— Давай пить пиво, — сказал кот.

— А вы хотите пива? — спросила хозяйка.

Я сразу оживился. Кот начал мне нравиться. Да, только пива, одного только пива хотелось мне, а не чая.

— Мужу запретили, — сказала хозяйка, — пока еще не выяснено, может быть, это дело не какаду.

— Какое дело?

— Врачи ведь тоже не боги, вы прекрасно знаете, так вот, они подразумевают у моего мужа в области солнечного сплетения нарыв от пива.

Опять бред. Или они не хотят меня пивом угощать, чтобы у меня тоже не было нарывов? Неужели таким оригинальным способом они уклоняются от угощения? Можно всего ожидать.

— Так что какаду тут вовсе ни при чем, — закончила хозяйка.

— Понятно, — сказал я.

Намек, решил я. Ну и ну! Да так оно и было, может быть. А может, нет. Вклинился кот.

— Быстрей давай пива, — сказал он.

Хозяйка сказала:

— Можете пить с котом.

— Давай выпьем, — сказал кот.

С котом так с котом.

Сели в кухне, пока ее не перегородили.

— Кстати, вы не можете нам кошку достать? — сказала хозяйка. — Может быть, найдется где-нибудь симпатичная кошечка для нашего Митрофана?

— Да такому коту откуда я могу достать соответственную кошку, вы смеетесь!

— Да любую кошку, Господи, чтобы пивом не увлекался.

— Хватит болтать, старая рухлядь, — сказал кот, — давай пива, а кошку я себе достану, если будет надо.

— Мерзавец! — вдруг выпалила хозяйка. Я даже сразу не понял, к кому относится. Кто мерзавец?! Я подскочил на стуле, и хозяйка заметила: — Муж меня так не оскорбляет, как этот мерзавец.

К коту у меня уже появилась твердая симпатия. Мы нашли с ним общее. Пиво сблизило нас, и я встал на котовскую защиту. И кот почувствовал.

— Скажи этой рухляди, — сказал он, — пусть тащит пиво и помалкивает.

— Да принеси ты пиво, наконец, — сказал хозяин.

— Действительно, принесите пива, — сказал я, — и мы с Митрофаном выпьем с удовольствием.

— И рыбу там, пожалуйста, не зажимай! — хихикнул кот.

— Вы видите, вы видите, как он разговаривает. — Она опять хотела его обозвать, но вовремя остановилась, потому что кот, к моему удивлению, брякнул:

— Тащи, а то худо будет.

— Тащите, тащите, — осмелел я.

Из громадного холодильника хозяева вытащили кишку, и хозяин стал дуть в нее. Подставили ведро. Полилось в ведро пиво из кишки. Кот замурлыкал.

— У нас договоренность с пивным ларьком. Мы платим вперед. Провели трубу через сад в наш холодильник, и все дела.

«Вот это, пожалуй, самое оригинальное», — подумал я.

— Сам кот боится открывать холодильник, — сказал хозяин, — оттуда веет холодом, а он терпеть его не может.

По первой кружке мы с котом выпили сразу.

Я поинтересовался:

— Только что кот пригрозил, что вам может быть худо. А что он может конкретно вам сделать худого?

— Он? Все может, — сказала хозяйка.

Кот выпил вторую кружку, вытер усы и отчетливо предупредил:

— Я могу уйти к соседям и наговорить на вас такое, что вы света белого не взвидите.

— Знаем, знаем, — согласились хозяева.

На четвертой кружке мы стали друг друга похлопывать.

— А ты говоришь, — сказал кот. — Все бывает…

— Так перегораживать нам или не перегораживать?

Этот вопрос хозяйку больше всего интересовал.

— Перегораживайте, — сказал я весело, — все перегораживайте!

— Вы серьезно?

— Абсолютно серьезно! Продолжайте перегораживать и перегораживать!

— Вы думаете, из тридцати двух можно сделать шестьдесят четыре?

— Можно.

— Представляешь, — обратилась хозяйка к мужу, — какой тогда удар будем по всем?

— Атомный удар, — сказал я.

— Вы очень образно выразились, — обрадовалась хозяйка, — ведь действительно будет самое настоящее светопреставление. Спросят: «Сколько у вас комнат?» — «Шестьдесят четыре!» — «Ну!»

— Шестьдесят четыре можно помножить, — сказал я, захмелев.

— На сколько помножить? — заволновалась хозяйка.

— На сколько хотите, на столько и помножайте.

— Ну, уж вы хватили…

— Чего хватил, ничего не хватил, наливайте второе ведро, я вам объясню, как это делается.

Налили второе ведро.

— Ничего ты им не объясняй, — сказал кот, — они тупицы. — Пей, и все.

— Сколько ведер в день ты выпиваешь? — спросил я кота.

— Как когда, — сказал он уклончиво.

Какаду Кокоша сидел, насупившись, в углу.

Три других попугая отправились шастать по комнатам. Оказалось, они не терпят запаха пива. Когда кот пьет, все время они бродят по лабиринту, чертыхаются. Вот и сейчас.

— Черт-те что… это черт-те что… просто черт-те что…

— Так на сколько все-таки помножить? — допытывалась хозяйка.

— Чего помножить? — Я уже забыл.

— Но вы-то сами чего хотели помножать, помните?

— Я хотел? Когда?

— Ну вот только что, недавно, вы собирались помножить, доказывая нам, что возможно. Помните, чего? — спрашивала она таинственным голосом.

— А вам зачем? — Я никак не мог вспомнить, что я собирался помножить.

— Держи рыбу, — хрипел кот, — чисть сам. — Он стал вдруг потрясающе хрипеть.

— Может, тебе хватит, дорогуша? — спрашивали его хозяева. — Когда он начинает, хрипеть, — первый признак, что ему хватит, — объяснили хозяева.

— Не ваше дело, — отбивался кот. — Вы-то откуда знаете, сколько мне надо, если сами никогда не пили?

— А мне, пожалуй, хватит, — сказал я.

— Да брось ты, — уговаривал Митрофан, — знаешь, как одному скучно? Ты ко мне заходи, когда их нету, и открой мне только холодильник, а там я разберусь.

— Не смей этого делать в наше отсутствие! — заволновались хозяева. — Мы за пиво уйму денег платим.

— Смотрите мне! — пригрозил он хозяевам.

— Ну, я пошел, — сказал я. — Все. Хватит. Я пошел.

— Да сиди ты, сиди, — удерживал меня Митрофан когтями за рукав.

— Нет, хватит, — повторял я. — Все. Ну, кружечку еще… И баста! И конец. Все, все…

— Сиди ты! — хрипел Митрофан.

Я сидел.

И обстановка вокруг теперь уже мне не казалась странной и необыкновенной. Только изредка насупленный Кокоша меня настораживал, и я давал ему понять, что, в случае чего, могу его и кружкой садануть. Он дергался. Косил глаза. Пробормотал:

— Ну, погоди…

— Уберите этого пингвина отсюда, — сказал я, — клянусь, совершенно за себя не ручаюсь.

— Давай бить посуду о его голову, — предложил Митрофан.

Кокоша раздраженно, переваливаясь с боку на бок, отправился к своим собратьям. Буркнул:

— Погоди.

Я не выдержал и запустил в него рыбьей головой.

Митрофан захохотал.

Хозяева сказали:

— Ну, Петр Петрович, мы от вас не ожидали, простите за откровенность.

— Ах да, что же я в чужом доме кидаюсь рыбьими головами, пардон, мерси, не имею обыкновения… никак не имел права… извините… извините… не сочтите.

Я извинялся.

Целый час я прощался и тряс руку хозяевам в коридоре.

Исчез в лабиринте и тряс там руки Кокоше и трем попугаям.

И снова я на лестничной площадке.

Как хорошо-то! Светло. Нет штор. Лабиринта. И совершенно нормальный кот шмыгнул за кошкой.

И пиво пей в ларьке на доброе здоровье, без говорящих какаду.

КУДА ПОШЕЛ?.

КАЛЕЙДОСКОП

Не успел я войти в кабинет своего приятеля Шурика, директора мебельного магазина, как вдруг над моим ухом бухнуло, как из ружья, посыпались с потолка осколки электрической лампочки, и наступила темнота.

— Опять в меня бабахнули, — сказал Шурик.

Оказалось, если лопается лампочка, хлопает шина, где-нибудь стреляют, что-то взрывается или вообще раздается резкий звук, похожий на выстрел, Шурик говорит: «Опять в меня бабахнули». Ну мало ли кто как выражается по разным случаям, в конце концов, но я еще не знал, что он выражается так, и спросил:

— Почему в тебя?

— Кто-то все время целит в меня, но пока не попадает.

— У тебя что, много врагов?

— Минторг, облторг, горторг, ОБХСС; кроме того, кому я что-то не сумел достать, и все те, кому надо, чтобы я что-то достал. Вот сколько у меня врагов!

— Почему же так?

— Горячее у меня местечко, — пояснил Шурик.

— Нервный ты какой! Как же ты работаешь с такими нервами?

— Вот нервами и работаю. Эй, где ты там? — спросил он из кромешной темноты. — Ты не ушел?

— Я знаешь зачем к тебе явился? Тумбочка мне нужна для обуви.

— Да брось ты! — засмеялся он.

— А что смешного, если мне тумбочка для обуви понадобилась?

— Нет, ты серьезно? — спросил он.

— Вполне.

Что-то рядом свалилось и разбилось, потекло, мне на ногу закапало, — лучше уж не шевелиться в этой обстановке.

— Да стой ты там на месте со своей тумбочкой! — заорал он. — Разбил мне графин.

Но вздрогнул я оттого, что кто-то навалился на меня и сдавил с диким хохотом:

— Здорово я к тебе подкрался, сукин сын, будешь ко мне приставать со своей тумбочкой! Рад тебе, бродяга, ха-ха-ха! На хрена тебе тумбочка нужна?

Мы закрутились, завертелись, завозились — никак я от него не мог освободиться.

— Ну, складывать ботинки, туфли… — объяснил я, задыхаясь от щекотки, — что объяснять?

— Неужели у тебя в стенах шкафов нет? — грохотал он своим бесподобным голосом. — В любом новом доме шкафы в стенах. Закинь туда свои ботинки, и привет! Да не уминай ты так старательно стекла графина в пол… Где ты вообще тумбочки видел? У сапожников в будках? На кой она тебе сдалась, зачем тебе проход загромождать, если ты не сапожник?

— Какой проход?

— Куда ты ее ставить собираешься? Натыкаться, протискиваться и поминутно задевать?

— При чем тут задевать? Зачем протискиваться? Если мне понадобилась тумбочка, значит, мы с женой уже вопрос обсудили со всех сторон.

— Да ладно тебе, расскажи, как живешь?

Я случайно задел локтем дверь, и она приоткрылась.

— Во-во! — завопил он. — Выходим! Приоткрой, открой ее… о! Все! Светло, как днем! Давай настежь, давай! Раскрой настежь! Молодчик! Гений! Сейчас позвоним.

Он раздумал выходить, решил звонить монтеру. И как он звонил!

Сто слов в минуту. Автомат. Ракета. Атомный заряд. Спортсмен. Растущий кадр. Вот он, молодой, деловой работник Министерства торговли! Вот он, современный, энергичный директор! Но тумбочку почему он мне сразу не устроит? Или со своим размахом на мелочи не реагирует?

Лампочку нашли невероятной величины. Ее ввернули, и она грохнула — нет, этого не передать! На какой-то момент мы оглохли. Засыпались стеклом. Он даже не вспомнил «в меня бабахнули», а монтер свалился с табуретки.

— Вы в порядке там? — спросил его директор.

И монтер ответил, что на его фронте полный порядок.

И директор сказал:

— Вверните новую лампочку для полного порядка, только подождите, когда мы уйдем.

За тумбочкой, решил я.

Новый взрыв новой лампочки саданул меня в спину, и тумбочка моментально вылетела у меня из головы.

— Сын у меня вчера родился, — сказал он мне во дворе, а они мне портят настроение беспрерывной лампочной пальбой.

— Что же ты молчал?!

В окне его кабинета мы увидели наподобие вспышки магния, и свет погас теперь во всем магазине.

— А как же моя тумбочка?!

— Какая уж тумбочка, — сказал он, — света нет.

— А что я жене скажу'?

— Так и скажи.

Он стал хвалить сына.

— Да, твоему сыну, — поддержал я разговор, — предстоит жить в спокойные, безоблачные времена, все к этому идет…

— Сейчас неспокойно?

— Сейчас все же борьба… За мир…

— И он у меня будет бороться изо всех сил: мужик — во! Брось ты свою демагогию, старик! Какая жизнь без борьбы, очумел? Дорогу он себе пробьет, не волнуйся! На его долю хватит разных провокаций! А по этому поводу… — он подмигнул, — вокзальные рестораны привлекают быстротой обслуживания. Непосредственная связь с поездами способствует…

Но что нас там ждало…

Мы сели, заказали. Ничего. Сидим. Выходит тип на эстрадную площадку и гнусным голосом заявляет буквально следующее:

— Дамы и господа! Свэрхсупэрэкспрэсс на воздушных подушках пройдэт сэчас, к вашэму свэдэнию, чэрэз ресторан навылэт! Извэнитэ нэбольшой ляпсус с рэстораном, тэническиеэ расчэты подвэли ынжэнэрный коллэктив… Экспрэсс-супэртэпэр пройдэт сквозь это достопримэчатэльноэ зэркало навылэт в городок…

Что за галиматья!

— …Рэсторанных посэтитэлэй просым сэрэдыну зала освободыть, чтобы супэртэпэр не задэл вас огнэм своых турбын. Просым убэдытэльно отойты к стэнам тех, кто в сэрэдынэ, и захватыть с собой столы с эдой и пытьэм. Танцы прэкратыть на врэмя пуска ы нэ начынать посла прохода машыны в тэчениы нэсколькых сэкунд. Пол может рухнуть, но зэмля выдэржит, а стэны должны удэржаться по расчэтам авторытэтной комыссыы…

Черт знает что! Оказалось, иностранец, а может, и не иностранец, не то дипломат, а может, и не дипломат, не то инженер, а может, и не инженер, не то поднабрался, не то свихнулся, и выдал речь. Бог с ней, с речью, но вдруг наяву обдает нас паром и шипеньем! И вдобавок валится на нас зеркало. В ушах женский визг. Мы как раз в середине. И вот наклоняется на нас зеркало с отражением всего зала…

А вышло вот что: когда этого полоумного выводили, он вырвался и побежал прямо в зеркало. Влетел в него с размаху и зеркало поколебал. Мы не рассматривали, что с ним дальше произошло, потому что закусывали. К тому же он задел официантку, и тарелка с борщом форменным образом взорвалась над нашим столом. Но мы тоже особенного внимания не обратили: привыкли к взрывам лампочек.

Выходим на перрон. И что бы вы думали? Ни за что не догадаетесь, сколько бы ни старались. Когда мы сюда шли, стояла самая настоящая осень. Желтые листья кружились и вертелись. Пивные ларьки функционировали без подогрева. Птички чирикали и летали. Теперь — все в снегу! Все бело. Но и это не все. Возникает сказочная современная картина: спускается прямо на платформу разноцветный вертолет, подбирает того типа, который речь говорил. Он успел с платформы еще свалиться. И честь честью отправляют его воздушным путем в больницу. Вот они, наши дни! Такого бы балбеса сразу в вытрезвитель, а не тратить на него современную технику.

Дальше: покупаю в «Детском мире» вместо тумбочки для обуви плюшевого медвежонка для сына Шурика.

Садимся в первую попавшуюся машину.

Едем по домам.

Но и это не все.

Светофор. Стоп!

— Привет адъютанту его превосходительства! — орет шофер.

— Что ты, брат, очумел?

— Смотрите, адъютант его превосходительства едет!

— Какой адъютант? Какого превосходительства? Впрочем, верно!.. Гляди, Шурик, вон за рулем рядом стоящей машины — адъютант его превосходительства! Тот самый актер. Как с экрана сошел. Точно, он!

— Приветствуем адъютанта его превосходительства!

А он ноль внимания. Привык.

— Ах так, ну погоди!

Рванули за машиной адъютанта его превосходительства.

Завелся наш шофер. Догонит он адъютанта во что бы то ни стало и перегонит, чего бы ему ни стоило!

Жми, старик, вот молодец!

…Скрип тормозов. Удар. Лечу башкой вперед. Трах лбом! Вот те на… Налетели на столб.

Умчался в своем направлении адъютант его превосходительства.

— Жив ты?

— А ты?!

— Вроде да…

— А ты жив, шофер?

— Жив…

— Во, везет! — обрадовался Шурик.

— Куда же ты нас привез, шофер?

— Ладно уж…

— Э-э-э, брат, машину в ремонт…

— Ладно уж…

— Заладил «ладно уж», ну, будь здоров! Разбирайся с адъютантом его превосходительства.

Вылезаем. Идем.

— На этот раз, видишь, целили в тебя, а попали в меня, — сказал я.

— Значит, ты расслабился. А я себе не позволяю, — сказал Шурик.

Но и это не все.

— Эх, медвежонка-то в машине оставили! — спохватился я.

— Не болит голова? — спросил Шурик.

— Ладно уж.

— Не волнуйся, — сказал Шурик, — сделаем в два счета прививку от столбняка.

— Нет ли у вас сотрясения? — спросил доктор.

— Нет у него никакого сотрясения, — сказал за меня Шурик.

— Голова у вас не кружится? — спросил доктор.

— Ничего у него не кружится, — сказал Шурик.

— До свидания, — сказал доктор.

— До свидания, — сказали мы.

— Не волнуйся, — сказал Шурик, — завтра ко мне заходи, тумбочек у нас навалом.

— А деньги-то я на медвежонка истратил.

— Медвежонка найдем и тумбочку найдем, — сказал он. Пальнула шина.

— В меня бабахнули, — сказал Шурик.

— Ладно уж… — сказал я.

Теперь вроде все… Все впереди. Я человек с достоинством, во-первых. Это раз. Живу тихо. Ясно. Пью чай по утрам, а после работы — маленькую кружку пива. Я работаю без суеты, и меня уважают на производстве. Я аккуратный человек, и мне нужна тумбочка для обуви. Но свистопляска с какой стати? Для чего? Удар по башке? Я интеллигентный человек. С незаконченным высшим образованием. Я всякими новинками интересуюсь. Я хотел по знакомству. Удобней, быстрей. А в итоге что? Калейдоскоп! Супэртэпэр, лампочка, столбняк, адъютант его превосходительства, бабах и медвежонок! И деньги… на ветер. Почему? Все Шурик. Он. Он сам заведует магазином, восхищается сыном и гогочет. А я, между прочим… не хочется говорить мою специальность. А он хуже меня в школе учился, простите за откровенность. Вертелся на парте как змей и обменивал на марки конфетные бумажки. Ни одной конфетной бумажки у меня не сохранилось, а марочную коллекцию, он, наверно, до сих пор пополняет…

Я рассуждал и путался. Петлял. Пришел домой.

А в коридоре, между прочим, жена сидит на тумбочке и улыбается.

— Лампочку там, — говорит, какую-то вкрутили, шофера с медвежонком он нашел, и привет тебе от адъютанта его превосходительства…

— Невероятно ведь… как он успел?

— А ты где был?

— Калейдоскоп…

СБИЛСЯ С РИТМА

Мужчины богатырского вида жнут рожь, вяжут снопы, и все так скомпоновано, будто они не работают, а исполняют величественный танец. Неназойливые краски, смело положенные мазки, каким-то образом пережившие вечность. Фрески окружали со всех сторон: сюжеты библейские, бытовые, жития святых. Не было буквально свободного местечка: простенки, косяки, углы — в орнаментах, которые нигде не повторялись.

Я искал пустого места. Ни одного пустого места, черти, не оставили! Размахнулись вовсю и местечка не оставили. Надо же иметь такую натуру! И как написано!

Фрески производят впечатление, но думаю я о своем. Шесть лет я учился в институте, а до этого пять лет в училище. Чего только я не смотрел за это время: всевозможные известные произведения искусства с античности до наших дней. В том числе и фрески разглядывал не раз. Но только сейчас я стою перед ними потрясенный.

Нет, не фресками я потрясен, а тем, что произошло во мне только сейчас, буквально сию минуту. А мне вовсе не кстати.

— Что с вами? На вас лица нет. Вам нехорошо? — это спросила совсем незнакомая проходящая мимо женщина.

— Нет, нет, — поспешно сказал я. — Все хорошо!

— Ах, вы просто задумались! Простите. — Она отошла, ее лица я не успел запомнить.

О чем я задумался?

Институтское преподавание я впитывал как губка. Студенты там разное откалывали: формализм, экспрессионизм, — испытывали влияние со стороны, как у нас выражались. Одних выгоняли, других уговаривали: мол, талантливые ребята со временем исправятся. Таких я не понимал и внутренне осуждал прямо с ходу, без комментариев. Интуитивно я чувствовал, что они мешают мне выполнять как можно лучше то, чему меня учат. А я старался по специальности. Общеобразовательные предметы мне тоже легко давались. Я был отличник и светлая голова. Я так рисовал гипсы, что все удивлялись. Чтобы удивлялись еще больше, я рисовал их иногда по ночам, чтобы с утра услыхать удивленные возгласы.

Я так старался правильно рисовать, правильно писать красками, что сейчас, сию минуту, стоя перед фресками, я об этом жалею.

Сейчас мне вдруг показалось, что правильно надо переходить улицу, и то не все это делают.

На фресках, с точки зрения нашей институтской школы, все сплошь неправильно. Но как по-своему выразительно! Значит, правильно в высшем смысле.

Выходит, я много лет впитывал в себя невыразительные приемы.

Педагоги виноваты? Наверное, я сам. Вряд ли тут можно кого-нибудь винить в столь индивидуальном деле. И только сейчас, сию минуту, я понимаю, насколько оно индивидуально.

Я все года с надеждой смотрел на преподавателей. Я старался угадать, кто выведет меня на верную стезю искусства. Учась, я и чувствовал себя учеником. Но ни один преподаватель не торопился взять меня за руку и вывести в люди. И чем пристальнее я в них всматривался, тем чаще замечал: каждый педагог по-своему изобретательно уклоняется от этого.

Я помню: в училище преподаватель живописи Редкий пользовался среди нас особым авторитетом. Держался с нами вполне доступно, выражался толково и ясно, как нам казалось. Мы так и называли его — Толковый. То Редкий, то Толковый, кому как больше нравилось. Он носил фуражку. И наши ребята утверждали, что в фуражке у него согнутый стальной прут. Прут придает фуражке стабильное положение. Прут своей тяжестью равномерно давит на голову и тем самым способствует постоянно ясному, толковому мышлению.

В мастерскую Редкий конечно же приходил без фуражки, он оставлял ее в деканате, но я продолжал видеть круг над его головой наподобие нимба; именно нимб, по моему ощущению, продолжал способствовать толковому мышлению. Однажды мне представилась возможность там в деканате прощупать края его фуражки, но нащупать прут не удалось.

Так вот только теперь я понимаю, что другие все принимали в шутку, а я всерьез.

Редкий не любил, когда ему задавали вопросы. Всякий вопрос он стремился предупредить, а один раз так прямо и сказал кому-то из наших: «Задавать вопросы — моя задача, а ваша — отвечать. Не я у вас учусь, а вы у меня».

Сам же он вопросы задавать любил, так и стоят они у меня в ушах.

— Это у вас откуда? — Студент растерянно почесывал голову, раздумывая, откуда это у него.

— А тут у вас что? — Студент испуганно вздрагивал, разглядывая, будто в первый раз, что у него там такое.

— А это что такое?

— Тень, — ответил студент на его вопрос.

— Вот зверское зеленое с добавлением омерзительного розового и черт знает какой еще дряни?! Нет, это не тень. Тень делается коричневым с добавлением сажи газовой с охрой.

— Почему? — спросил студент. — Вам так видно?

— Всем так видно. — Кисть, которую он инстинктивно схватил, закрутилась в руке преподавателя, как у жонглера, он заметно раздражался. Студент был вредный тип.

Он сказал:

— Не всем.

— Вам одному неясно, что любая тень берется красками определенными.

— Тени могут быть разные, — сказал студент. — В зависимости от живописи. А не живопись в зависимости от определенной тени.

— Не морочьте мне голову, тень есть тень. На тень есть рецепт.

— Не все тени одинаковые, — сказал студент.

— Не наводите тень на плетень. — Педагог рассмеялся. Он думал, удачно пошутил.

Я думал, он сейчас с кистью, уж раз он ее в руку взял, подойдет к мольберту и перемажет тень на его холсте по рецепту. Замажет ее сажей газовой с охрой темной, добавит немного коричневого, и не будет тогда студент хвастаться, что у него прозрачная тень и светится изнутри, потому что он, видите ли, над ней бился.

Педагог этого не сделал, я услышал его слова:

— Отведу вас в деканат сейчас, доказывайте там свою зелень, задавайте там свои вопросы.

Я ждал, что теперь педагог подойдет к моему холсту одобрить мою тень, сделанную точно по рецепту. Но он почему-то вышел.

Вот сейчас я понял, что только один я видел нимб над его головой всерьез, а все остальные — в шутку.

Выходит, чувства юмора у меня не хватало. Но ни сейчас, ни прежде, никогда я не хотел бы услышать от кого-нибудь, что у меня чего-то не хватает. Как не хватает! Это не мой удел. Ко мне не относится. У меня всего полно, и я еще всем докажу.

Теперь я вижу, ошибка все же была. Но у кого не бывает? К тому же на ошибках учатся.

Преподаватели ставили мне отличные оценки. Преподавателей было много. Они сменяли друг друга. Мне не хватало Учителя.

Если бы я был Талант, я учил бы самих преподавателей. А их роль состояла бы в том, чтобы мне не мешать, а способствовать.

Получается: все претензии к самому себе.

Но есть ли смысл перестраиваться? Пересматривать свою манеру? Не лучше ли продолжать в том же духе?

Я теперь больше понимаю и на месте стоять не могу.

Я не знаю, что мне теперь делать, но я не запутался. Я прозрел.

Здесь стены одухотворены подлинным искусством, которого мне нигде не достичь.

Я крепкий молодой парень, у меня все еще впереди и многое может меняться. Уже меняется. А что ни делается, все к лучшему, как говорят.

Школа в меня въелась и сформировала по своему образу и подобию. А сейчас будто все полетело к чертовой матери. Стоит ли ломаться?

Но ведь что получается: вряд ли я теперь смогу работать в своей привычной манере.

Но другую манеру нельзя к себе искусственно прилепить. Будет неорганично и неестественно.

Но ломка — действительно весьма драматичная ситуация.

Голова моя ходит кругом. Но постараюсь разобраться, собраться…

«Что с вами? Вам нехорошо?»

Я еще сам не знаю, каково мне. Я знаю только, что сбился с ритма, и что теперь будет — дальше посмотрим.

Образ жизни у меня не изменился. Я по-прежнему утром шел в свою мастерскую. Но что-то все же пошло вкось. За завтраком отпускал крепкие словечки. Жена, интеллигентная до предела женщина, при этом выходила из кухни. А я еле сдерживался, чтобы не крутануть ей вслед словцом покрепче.

Гении и таланты, различные школы и течения, движение передвижников, которые прежде приводили меня в восторг, теперь, казалось, засели у меня в кишках. Когда я слышал имена знакомых художников, то весь дергался и запускал нецензурными словами.

На улице я ощущал себя карликом, а прохожих, идущих мне навстречу, гигантами духа, потому что они знают, что делают, и идут уверенно к цели.

Я приходил в мастерскую и решительно не знал, что мне тут делать. Сомнения крепко брали меня в плен. Зачем вообще нужны картины, если их никто не купит и, может быть, никто не поймет? Зачем нужны художники? А их действительно многовато выпускают художественные вузы.

В таком состоянии, если я брал в руки уголь, карандаш или кисть, не мог заставить себя прикоснуться ни к холсту, ни к бумаге.

Пришел приятель, бывший однокурсник, и, довольный, сообщил, что устроился преподавателем в художественное училище.

Я дернулся и выругался.

— Что с тобой? — удивился он.

— Я сбился с ритма. У тебя такого никогда не было?

— Не было, — сказал он.

— Ты никогда не сбивался? — допытывался я.

— Ритма не было, — сказал он. — Ты что, пьешь много? — спросил он.

— Как все, — сказал я.

— А ты пей как не все.

— То есть?

— Сам по себе.

— Сидеть одному и дуть самому по себе?

— В таком состоянии я тебя одного не оставлю, — сказал он.

В другой раз он спросил меня:

— У тебя что, слаба башка?

Насчет слабой башки я возмутился. Он обнял меня и предложил еще выпить.

— Может, тебе с дамой познакомиться? Тогда все забудешь, или, наоборот, все вспомнишь, и дух поднимется?

— Отчего у меня дух поднимется?

— Ну, отдохни. Поспи хорошенько. Поешь рыбы, свинины…

— Свинина при чем?

— Поправляйся. Таешь на глазах.

После мы еще выпили.

А потом он влюбился и перестал меня навещать. Воистину он желал мне того, чего себе желал.

Я остался один и пропил все, что накопил прежде. Теперь надо было умереть или начинать все сначала.

Вот Талант на моем месте давно бы умер. Он, говорят, слишком остро все на своей шкуре ощущает, что в мире происходит и в нем самом; его так глубоко ранит, он не выдерживает и отдает богу душу.

Зато меня сломать не так-то просто. Правильно говорят: нет худа без добра. Кому надо — умирать! Еще чего не хватало!

Я встал на ноги, широко их расставил и что было сил выдохнул:

— Х-х-ха-а-а!!! — будто от всего освободился.

Снова вздохнул. Посмотрел на руки, крепкие, молодые, и взялся за палитру. Счистил с нее давно засохшие краски и выдавил свежие.

Взял в руку кисть.

Автопортрет, часть лица в тени, а другая светлая, как никогда, свободно выходил на холсте. Для моей манеры уже не типично. Одна сторона темная, другая светлая. Все это знают. Пусть знают.

Но я свое лицо покажу.

Я не сомневался, что это кому-то нужно. Всем нужно, без всякого сомнения!

Жаль, пропало много времени, когда я картин не писал.

Совершенно вымотанный работой, но со светлой головой, я шел по улице, встречные казались мне маленькими и слабыми, поскольку вряд ли кому из них удалась сегодня цельная картина, сделанная уверенной рукой…

Но так ли это?

СЕВЕРНЫЙ ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН

Звонок по телефону разбудил меня:

— Что ты сейчас делаешь?

— По телефону разговариваю. Кто это?

— Не можешь угадать? Эх ты…

Зачем мне среди ночи голоса отгадывать? Надоели мне вопросы: «Как дела?» и «Что ты сейчас делаешь?». В данную минуту ведь по телефону разговариваю. Спросонья я плохо соображал.

— Пошел ты… — сказал я.

— Ну вот, интеллигентный человек… зачем же так? Эх, старый друг…

В самом деле, подумал я, наверное, старый знакомый, знает, что я по ночам работаю. Это сейчас я сплю.

— Назвал бы себя, и все тут. Дай поспать. Отстань, отстань… Я положил трубку.

Он не отставал. Звонил.

— Эх ты…

— Ух ты! — сказал я зло.

— Да погоди… — Он очень не хотел, чтобы я трубку бросал, и я не бросил. Далекое, знакомое я ощутил вдруг в его голосе и насторожился.

— Слава звонит, — сказал он. — Твой друг детства, земляк, не узнал?

— Славка! О! Слава! Ты? Ведь прошло столько лет…

— «Двадцать лет пройдет, тридцать лет пройдет…» — запел он знакомую песню.

Его голос. Узнал. В школьном хоре он пел. И теперь я его по голосу узнаю.

— Двадцать лет уж точно проскочило, — сказал я.

— Твой-то голос я сразу узнал, — сказал Слава.

— Тебе легче узнать, ты звонишь ко мне, а не к кому-нибудь другому. Но я твой голос тоже узнаю, окреп он у тебя за эти годы.

— Как ты там?

— Не знаю, — сказал я, чтобы вовсе отвязаться от вопроса.

— Ну вот, опять я тебя узнаю: твой голос и та же прежняя твоя нудность… Слушай, у меня в кармане бутылка коньяка, но я не могу приехать к тебе с дурацкой бутылкой. Я не успею. Я сейчас в Петрокрепости, утром нам отплывать в Северный Ледовитый океан. Ты не знаешь, когда у вас мосты опускают?

— Сначала поднимают, — сказал я.

— А когда поднимают?

— Сначала поднимают, а потом опускают, по очереди один за другим, — сказал я.

— Тогда ты мне вот что скажи: у тебя есть половичок?

— Какой половичок?

— Ну маленький, какой-нибудь симпатичный половичок у тебя найдется?

— О каком половичке ты ведешь речь? Объясни, пожалуйста, своему другу детства.

— Могу ли я прилечь, калачиком свернуться и подремать до утра у своего старого приятеля, как в детстве, пока у вас мосты поднимают и опускают?

— У меня есть кровать, — сказал я просто.

— Э-э-э, друг, кровать и у меня есть, а вот половичок…

— Ты что, издеваешься? В нокдаун бы послать тебя на половичок, — сказал я.

— Нет, серьезно, могу я прилечь там у тебя?

— Да валяйся себе на здоровье по всем моим комнатам и кроватям поочередно, пока мосты поднимаются и опускаются.

— Спасибо, друг, я так и знал: для меня у тебя всегда найдется место. Видишь ли: я иду старшим механиком в Северный Ледовитый океан на прекрасном современном научно-исследовательском судне под названием «ЭС-ЭМ-ПЭ».

— Опять ты? Ты что, перебрал?

— Не без этого… нет… слегка, не в этом дело, дружище. Мы действительно идем в Северный Ледовитый океан, но не знаю точно, когда отчалим и пойдем Северным морским путем. Все путем… А судно действительно новое, и название прекрасное: «ЭС-ЭМ-ПЭ».

— Да, действительно прекрасно, — сказал я.

— Ну вот, видишь, а ты думал что? Я что? А приехал бы сюда ко мне, дружище! Уйдет мой «ЭС-ЭМ-ПЭ» без меня, если опоздаю, придется мне его на вертолете догонять. А у тебя нет вертолета, дружище. Приезжай!

— Я рад бы, но я не один.

Он сразу понял.

— Забирай подружку и жми сюда.

— Нет, нет, Слава, я не могу.

— «ЭС-ЭМ-ПЭ»! — орал он в трубку. — Высший класс! Давай сюда! На «ЭС-ЭМ-ПЭ»!

Я вздохнул.

Он ругнулся, и снова его понесло.

— Все на свете забыл! И парашютную вышку, и бой на первенство Вооруженных Сил!..

Я не забыл. Мы прыгали с ним в детстве, до войны, с парашютной вышки. Он тогда съехал на заду с площадки, чтобы меньше было расстояние до земли, но повис в воздухе: ему недоставало веса. Очень весело было, смешно. А потом в блокаду везли нас по Ладоге. И было не до смеху. А потом служили в армии в разных частях и встретились на ринге на первенстве Вооруженных Сил. Надавали друг другу от души, как старые приятели. После боя обнялись и поцеловались.

Я молчал. Вспоминал.

Он вдруг решился.

— Ладно, — сказал он. — Еду. Откуда мне ехать?

— Где стоишь, оттуда и поезжай, — сказал я.

— А где я стою? — спросил он дурашливо.

— А черт тебя знает, где ты стоишь. Садись, Слава, в такси — и вперед! Слушай адрес внимательно.

— Тьфу, да-да, я и хотел спросить, куда мне ехать?

Подруга дергала меня за рукав: мол, прекрати разговор с бестолковым человеком. Она не знала этого человека. А меня знала? Меня ведь тоже не знала.

Я назвал ему адрес, и он сказал:

— Еду.

И я сказал:

— Валяй!

Я стал ждать Славика, а подруга уверяла меня, что он не приедет. Нет, раз Славик сказал — немедленно приедет, я не сомневался. Я ждал его. Я волновался.

— Зря ты его пригласил, — сказала подруга.

Я отмахнулся. Я был далеко. Был не с ней, а с ним. Она обхватила меня за шею и терлась щекой о мой нос.

— Зачем ты его позвал? — повторяла она.

Я сказал ей, что она затрудняет мне нормальное дыхание.

— Я?! — удивилась она.

— Ну не ты, совсем другая женщина затрудняет мне дыхание.

— Чего-чего? — вскочила она.

— Да, прекрати, не о тебе ведь речь!

— Ах, значит, не я…

— Я, ты, он, мы, вы… — раздраженно отбарабанил я местоимения.

Она стоит у зеркала и расчесывает свои роскошные волосы, и такое теснится в ее голове! Слава богу, молчит.

Звонок в дверь. Я вскочил открывать.

Он запел в дверях своим густым и бесподобным голосом.

И сразу пошел у нас разговор.

— А если я тебе врежу справа? — И он от души расхохотался.

— Тогда я нагнусь, — сказал я, — и врежу тебе слева.

— А живот? — хохотал он.

Да, у меня был живот. Вернее, стал. Раньше не было. Я сказал:

— Живот останется на месте, а ты окажешься на полу.

— Да ну! — сказал он. — Попробуем…

— Ну и разговорчики, — сказала моя подруга.

— Всю жизнь у нас с ним такие разговорчики, — сказал Славик. — С ним только так и можно разговаривать, иначе не понимает.

— Во-во, — сказала подруга, — очень даже верно говорите.

Мы с ним крепко обнялись, как тогда на первенстве Вооруженных Сил.

— Сейчас я тебе картины покажу, — сказал я.

— На кухню давай, на кухню, — сказал Славик, — не нужно мне ничего показывать, ничего мне не надо, кроме песни.

— А я хочу тебе картины показать, — сказал я.

— В художники, значит, записался, — сказал он.

— Записался, — сказал я.

— Споем лучше на кухне, — твердил он. — Самое лучшее место петь — на кухне!

Любил он петь. Я петь не любил. Все поют — я молчу.

Мы, конечно, пошли в кухню, раз он хотел там спеть.

— Ну как твои дела? — спросил Славик, поудобней усаживаясь. — Что ты сейчас вообще делаешь?

Я взглянул на него. Вид он сделал серьезный и многозначительный, будто готов был разобраться в самой судьбе. Будто перешел к серьезному делу и шутить не намерен.

— Хорошо, — сказал я. — А у тебя?

— А мы ходим в разные страны, — сказал он, откупоривая бутылку.

— Немножко надоело? — спросил я осторожно.

— Да нет. Я ведь моряк.

— Все мы слуги бога, — вставила подруга невзначай.

— Не бога, а партии, — поправил Славик.

— Ну это одно и то же, — сказал я.

— Не одно и то же, — сказал Славик.

— Ему-то, конечно, все равно. Что я, что другая женщина, — вставила моя подруга.

Я было прикрикнул на нее, а Славик сказал:

— Давайте лучше выпьем.

Все выпили. Славик запел. Никто ему не подпевал, и он остановился.

— Неужели тебе плавать не надоело? — стал допытываться я.

Он даже не понимал моего вопроса. Плавать он привык. И за жену свою нисколечко не волновался. Пусть она за него волнуется. И дети у него растут, пока он болтается на волнах.

А я на земле сижу без жены и без детей со своим художественным образованием. И совершенно запутался в собственных картинах. Я стал ему рассказывать.

— Сначала я перестал понимать свою собственную жену, очень целеустремленную актрису. Ну ладно, играй себе на сцене и перевоплощайся на здоровье, но ведь она чуть свет встает и орет во все горло: «Эц! Ац! Оц! Уц!» — беспрерывно, подряд, без конца. С ума можно сойти!

Славик меня перебил:

— Зачем она так?

— Упражнения голосовых связок, — пояснил я. — Как будто без них нельзя…

— Без связок нельзя, — согласился Славик.

— Без упражнений нельзя, — поправил я.

— Ну, рассказывай, рассказывай, — сказал он. На самом-то деле я же видел: слушать ему не хотелось, ему петь хотелось.

— Я все сознаю, — продолжал я, — и понять все можно, что ради искусства делается, но практически такую тренировку невозможно переносить. Дальше еще хуже. Отвечает вечно невпопад. Спросишь: «Чай готов?» А в ответ: «Человек всегда должен делать над собой некоторое усилие». Или: «Не хочешь ли сходить в кино?» А то ни с того ни с сего вдруг выдает: «Если бы вы меня слушали, никогда бы не произошло». Я хватаюсь за голову и силюсь вникнуть и понять что-нибудь. А она, оказывается, репетирует роль и ровным счетом ничего вокруг не замечает. Привыкнуть? Я не мог. Мы разошлись…

— Да брось ты, — махнул рукой Славик, — споем!

— …А главное, запутался я в живописных произведениях, — продолжал я.

— Давай лучше споем, — сказал Славик.

— …Перестал понимать, — не давал я ему петь, — чем одна моя работа лучше другой моей работы. Кроме того, мне казалось, что все мои полотна похожи на полотна моих товарищей…

— Чем плохо, я не понимаю, если все работы одинаково хорошие? — сказал Славик. — Давайте лучше споем…

— Одинаковые, а не хорошие! — заорал я. — Совершенно одинаковая живопись у целого коллектива!

— Хорошо, когда вместе с товарищами, — отвечал Славик. И уставился на меня: петь ему не давали.

— …Мучительный вопрос, — твердил я о своем, — тормозил естественное творческое движение вперед…

— А раньше ты куда смотрел? — Наконец-то он вник. — Раньше-то доволен был? Или как?

— Весь кошмар, что раньше не замечал, — говорю.

— Плохо дело, — покачал он головой. — Ну, тогда споем.

— Давайте петь, давайте лучше петь, — поддержала подруга.

— «Ты узнаешь, что напрасно называют Север крайним, ты увидишь: он бескрайний; я тебе его дарю», — пел Славик, и подруга подключилась к нему с удовольствием, а я сидел, обхватив голову руками.

Ловко у них получалось и ладно.

Пошли песни другие. И стало приятно их слушать.

И грустно.

А потом пел один Славик, подруга слов не знала.

— «Он молчал невпопад и не в такт подпевал, он всегда говорил про другое, он мне спать не давал…» — Он вдруг остановился и сказал: — Помнишь, как ты мне спать не давал?

— Когда? — Я не помнил.

— Нас везли по льду, а ты стонал, звал брата, — сказал он с редкой для него сентиментальностью.

— Ты это помнишь! Мы были совсем малыши…

Но он уже дальше пел:

— «Мне не стало хватать его только сейчас, когда он не вернулся из боя…»

Пыталась подпевать на последних строчках захмелевшая подруга.

Застучали в потолок соседи. Светлело за окном. Петь прекратили. Я спросил:

— Расшифровывается как-нибудь твое «ЭС-ЭМ-ПЭ»?

— Да ну тебя, Саша, — махнул он рукой. — Какое сейчас может иметь значение…

— Ну, а все-таки, должно же как-то расшифровываться?

— Отстань ты, — сказал Слава. Он потер себе лоб и мучительно поморщился. — Погоди, расшифруем… А ты можешь со мной рвануть, дружище?

— Куда?

— На «ЭС-ЭМ-ПЭ».

— В Северный Ледовитый океан, что ли?

— О! Догадался! Поселимся вместе в каюте. Работу тебе подыщу. Живи, морем дыши. Найду тебе там дело, и будешь зарабатывать получше, чем своими картинами.

— Сразу? Сейчас? Мне нужно в своих картинах разобраться. Вдруг сразу ехать, что ты?

— Мне пора. Разбирайся тут со своими картинами.

Холсты стояли и висели повсюду. Но виделась мне картина другая, как лежим мы с братом чуть живые от голода, накрытые матрасом. За окном блокадная метель, а на стене географическая карта. Лежим, почти не шевелимся и разговариваем шепотом, чтобы не терять лишних сил. «Прочти-ка, что написано большими буквами?» — прошептал старший брат. «Но я ведь в школу еще не хожу, как же я могу», — отвечал я ему. «Эх ты, неужели ты прочесть не можешь: СЕВЕРНЫЙ ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН… как не понять…» И это были его последние слова.

— А как же я? — растерянно сказала подруга.

На нее внимания не обратили. Славик торопился, а я задумался: блокадное видение заслонило все, и я ей совсем не ответил. Так назойливо звал меня в свои просторы Северный Ледовитый океан, что ничего другого в жизни не оставалось, кроме как махнуть в океан.

Я стал одеваться внезапно, быстро, как по тревоге в армии. Будто представился случай, о котором всю жизнь мечтал. Напялил на себе первое попавшееся.

И Славик хлопнул меня по плечу:

— Найдем там тебе робу, дружище, сейчас главное скорей.

— А я? — продолжала волноваться подруга.

— Да вы не волнуйтесь, — сказал ей Славик, — вы его поймите.

— Не хочу понимать! И с какой стати вы вообще распоряжаетесь? Нечего ему там делать и никуда ему не надо. И понимать нечего.

— Он в любой момент волен вернуться, и никакие обязательства его не связывают, — сказал Славик.

— Ну вот и поезжайте, поезжайте! — Она прямо-таки подталкивала Славика к дверям.

Я не узнавал кроткое создание.

Пришлось выйти втроем.

— Черта с два поймаешь такси чуть свет! Ни души, ни машины, — досадовал Славик.

Тут, будто на счастье, выскочил из-за поворота автобус, правда, с черной полосой вдоль борта. Славик замахал и кинулся наперерез. Шофер затормозил, вылез из кабины с накладной на покойника и спросил:

— Это вы?

— Мне в Петрокрепость, — сказал Славик.

— А я думал, вы родственники покойного, встречаете машину, а я не знаю, куда ехать, это какая улица?

Я сказал.

— А где вот такая? — Он показал накладную.

Я сказал:

— Подбрось сначала до Петрокрепости, — сказал Славик.

— Заскакивайте в салон. А покойничек подождет.

И мы заскочили. Сам шофер уселся в кабину.

— Дай бог здоровья твоему покойничку, — сказал Славик.

Подруга моя тут заявила:

— На этой машине я ни за что не поеду!

— Все сели? — заторопил шофер.

— Все! — крикнул Славик.

И катафалк помчался.

Так и не успел я попрощаться со своей подругой…

— Ведь мы с тобой друзья детства, — успокаивал меня Славик. — Детская дружба никогда не забывается. Вот с кем бы ты хотел поговорить по телефону на том свете? Со мной? Верно ведь? Правильно. Со мной. А я с тобой. А теперь пойдем вместе Северным морским путем. «Мне не стало хватать его только сейчас»…

— Поплывем, значит, — сказал я, — в самый настоящий Северный Ледовитый океан…

— Вон стоит мой «ЭС-ЭМ-ПЭ»! — обрадовался Славик. Успели!

Лишь бы вовремя успеть, а на какой машине, не важно.

НЕПРОБИВАЕМЫЙ

Чего стоит один ее шарф! Шарф — как шлейф. Начинается где-то впереди, а концы вовсю развеваются сзади.

Буквально скачешь за ней некоторое время, любуешься походкой, осанкой, копной волос на голове, посаженной на редчайшую шею. А фигура! Точно вам скажу: попадется такая фигура на глаза — сразу поворачиваешь за ней. И если шел в другую сторону, то непременно теперь пойдешь за ней. Спешишь за ней, тоскливые мечты появляются: хочешь познакомиться. Но трудно. Неудобно. Проклинаешь мысленно разные неудобства, условности…

Первым делом во что бы то ни стало взглянуть ей в лицо!

Догоняешь, ее, опережаешь, но головы пока не поворачиваешь, словно спешишь на троллейбус. Наконец внезапно оборачиваешься и только больше поражаешься красотой.

Но тут же усекаешь: она давно догадалась, что ты хотел повернуть свою голову и взглянуть на нее.

Короче, опять назад отваливаешь, заговорить не решаешься, со своим скудным запасом слов, проклятой стеснительностью пропускаешь счастье.

А она сама, может, была бы не прочь познакомиться. Смотрю на развевающиеся концы шарфа, но и другое замечаю. Еще когда в лицо взглянул, увидел, что смотрит она вдаль. Значит, идет просто так, а не по делу направляется. Туфли самые модные надеты, а ноги как бы сзади остаются — не они ее несут, а она их за собой тянет.

А платье? Не она в платье, а платье на ней. А шарф сзади волнами полощется…

И чего я со своей идиотской стеснительностью? А все моя работа, нет в ней порядочной надежности, не то что будущности, романтичности.

И вдруг тип подлетает запросто, как бабочка, и начинает ей чего-то говорить. И все время поворачивает к ней свое лицо. А лицо-то у него как у того, который последний раз стрелял в американского президента. Можете себе представить? Сами понимаете, не может быть он прелестью, раз похож на убийцу президента!

И стал он с ней разговаривать, а руки в карманах своей моднющей куртки держит, локтем чуть-чуть ей руку подталкивает.

Была бы у меня приличная работа, я бы тоже мог куртку себе купить.

Я, значит, остолбенело на все смотрю, что же мне еще делать? Не мчаться же его отталкивать.

А она сразу вспорхнула, так и воспрянула, встрепенулась, приосанилась. Идти стала совсем по-другому. Будто по облакам ступает и не вязнет в них, представьте себе.

А я, значит, должен сзади плестись, их разговор урывками слушать. А они и не замечают, что их подслушивают, настолько увлечены.

В былые времена выхватывали шпагу на моем месте, и становилось все на свои места. После надо было руки добиваться, в противном случае — лечь к ее ногам, и дух вон.

Но шпаги никакой у меня нет, а что у меня есть, одна моя пустопорожняя работа?

Слышу, этот, похожий на убийцу американского президента, говорит:

— Хотите, я вам книжку подарю? (Ну и нахал!)

— Зачем? — говорит она.

— А что? — спрашивает он.

Она, заинтересовавшись, спрашивает:

— Какую книжку?

— Свою.

Она поворачивает к нему голову, и я вижу ее восхищенное лицо и его гирландайский профиль. На ум пришло, а гирландайский я не знаю что…

— Я поэт. Гм-гм… — И вовсю семенит с ней рядом, похожий на убийцу американского президента.

А я сзади плетусь, как паршивая овца. Она все время смотрит на него, но один зрачок и на меня направлен. Бесспорно, я ее тоже интересую, она уже имеет меня в виду.

— Не верите? — говорит он.

— А где у вас книжка, покажите, — говорит она.

— Хотите, сбегаю? Пошли вместе, — говорит он.

Она смеется.

И болтают себе и идут, — надо же, во дают! И глупость ведь несут, ну и гуси, а главное, вместе.

Облек, окутал, обволок ее своими словесами. Ну и напор, надо же! Улыбки из нее брызжут фонтанами.

Как бы мне к ней все же пробиться через его оболочку, через его сильное влияние и ее внимание на себя переключить?

Я бы тоже мог предложить ей какую-нибудь дефицитную штуку. Достал бы где-нибудь, подумаешь…

И я смело подхожу (наконец-то, смелей же!) к ней с другого бока, и мы шагаем втроем. Пока еще мое положение идиотское, и я как чучело гороховое, но надо же что-то смелое дальше предпринимать.

Если долго идти втроем в ногу, меня или за своего примут, или могут от меня вовсе убежать. Предпринимай же что-нибудь скорее! Скажи ей пару слов.

— Я где-то вас видел… — говорю ей нетвердым языком.

Но все же! Начало положено. Не валяй дурака, не упускай, раз ввязался.

И тут она подарила мне улыбку. Идет гордо, словно плывет, и ей ничего не стоит, голову на своей замечательной шее держит высоко и прямо.

А я иду, словно в жизни никогда нормально не ходил и словно в армии нас не учили.

А она уже глядит по сторонам, ищет глазами, нет ли где еще третьего балбеса.

Но больше никто не идет, это точно.

— Почему я вас должна помнить? — говорит она мне.

— А я вас помню, — говорю.

— Вы — меня?

— Я — вас.

Ужасно примитивно, конечно, но отвлек же я ее от этого типа, похожего на убийцу американского президента.

— Где же? — говорит она.

— Раньше его, по крайней мере! — ору я и смотрю на нее, а потом на него смотрю таким взглядом, какого только и заслуживает убийца американского президента.

А на самом-то деле, он и в тире, наверно, не стрелял. Какая, к черту, пневматическая винтовка или пистолет с оптическим прицелом; он тем более должен уйти.

Она говорит:

— Ну что вы, мальчики?

А он говорит мне:

— Ну что вы к женщине пристали, куда вы лезете? В чем дело, собственно говоря?

Он заметно берет себя в руки, встает в вызывающую позу и спрашивает:

— Вы что? Действительно с ней знакомы? Не были вы с ней знакомы, понятно! И лучше помолчите!

И такую рожу сделал!

Она обоим нам говорит:

— До свиданья, мальчики!

— Я раньше вас был с ней знаком! — кричит он.

Она смеется:

— Ах, рассмешили вы меня, мальчики! Прямо как в оперетте.

Я говорю:

— Ну хорошо, я ее не знаю, приятель, но ведь и вы ее не знаете. Чего же вы голову морочите!

Он отвечает:

— Правильно, я ее раньше не знал, но и вы не знали.

Все втроем начинаем смеяться. Весело, правда? Больше всех смеется она.

— Так почему бы нам не познакомиться в таком случае? — говорю.

Она перестает смеяться и совершенно серьезно говорит:

— Пишите, мальчики, мне до востребования на главпочтамт.

С улыбкой она произносит свое имя и фамилию и уходит так быстро, что остается только писать ей до востребования. Неужели она думает, мне трудно написать ей до востребования? Да написать до востребования ничего не стоит. Для такого напора я вполне созрел.

А он тоже будет писать?

Смотрю на него, а он на меня смотрит точь-в-точь как тот, который стрелял в американского президента.

СЛУЖЕБНЫЙ ТЕЛЕФОН ТОТ ЖЕ

После окончания института мы были с ним младшие научные сотрудники. Сидели в одном отделе. Мы с ним считали себя учеными-физиками, нас там считали мальчиками. Предполагался, правда, научный рост: аспирантура, диссертация, должность старшего научного сотрудника и так далее соответственно. Но в аспирантуру желающих и кроме нас хватало. Число диссертантов ограничивали, а желающих увеличивалось. Диссертация мне попросту не нравилась. Готовить ее полагалось три года, писать не менее ста страниц стилем, похожим на подстрочный перевод с иностранного, иначе его не признавали научным. Был я у них на защите. На банкет меня приглашали. Родственники тащили туда салаты и бутерброды. Потом диссертацию долго аттестовывали, потом еще чего-то ждали. И так всю жизнь надо было ждать и надеяться.

А хотелось, не теряя времени, найти себе такое дело, чтобы я в нем был царь и бог. И чтобы всегда мог сказать: вот тут я сделал все, что мог.

Я стал писать повести и рассказы и вскорости ушел из института.

Вот иду сегодня по улице и вдруг:

— Ух ты, какой стал! — сказал Миша и подергал меня за куртку.

Сам он был одет в костюм, который считался очень модным десять лет тому назад.

— Помнишь, как вместе с тобой сидели? — говорю.

— Я и сейчас там сижу, — говорит.

— Защитил диссертацию?

— Пока нет, но в ближайшем одна тема мне светит.

— Окончил аспирантуру?

— Мы в первую очередь матерей-одиночек пропускаем. Но скоро моя очередь подойдет.

— Женат?

— Конечно. Только моя жена мечтает быть матерью-одиночкой.

— Ты шутишь? — говорю.

— Нет, я серьезно, — говорит Миша.

Он наверняка считает себя преданным науке. В нем видно упорство и самоуважение. Меня же он, видимо, считает в науке неспособным, несостоявшимся. Немного хорохорясь, говорит:

— Я слышал, ты стал писателем?

— Ага, — сказал я.

— Как тебе удалось?

— Напиши повесть или роман, и тебе удастся, — сказал я.

— Так сразу и удастся, что ли?

— Пишешь…

— А дальше?

— Несешь к редакторам.

— И как они? Ничего?

— Первый редактор меня попросту игнорировал. Второй отклонил. А третий сказал: «Молодых почти не печатаем, трудности с бумагой».

— Ну, а ты?

— «Ну и что, — говорю. — Я и без вас это знаю».

— Так и сказал? А дальше что было?

У Миши загорелись глаза. Ему было интересно слушать. И я дальше сказал:

— Следующий редактор встретил меня с неожиданным пафосом: «Голубчик вы наш, жили мы без вас до сих пор, и, как видите, неплохо жили, чего же вы хотите?» — «Хочу, чтобы напечатали», — говорю. «А-а-а, все этого хотят. Но ваши произведения не имеют педагогической подкладки, которая совершенно необходима нашему читателю, о котором, как вы сами понимаете, мы должны заботиться». Упрек основателен. Крыть нечем. Стал перестраиваться. Но трудно давалось. Каждый раз не был уверен, что необходимая «подкладка» появилась. Мучился.

— И что же?! — настаивал Миша.

— Прежде чем нести написанное редактору, я спрашивал домашних, соседей, знакомых, друзей, есть ли тут педагогическая сторона и может ли это воспитывать.

— И помогало? Неужели помогало?

— Ответы были расплывчаты. Что-то вроде: «А да, действительно…» Понимай как знаешь.

Еще раз вдумчиво читаю и с ужасом обнаруживаю: произведение никого не воспитывает и педагогического значения не имеет.

— Ну, и загоревал?

— Я написал новый рассказ о воробьях, описал целое воробьиное семейство, и вроде получилось интересно. Решил показать его еще одному соседу. Про него говорили, что он смышленый старик. Давно нигде не работал, у него было время подумать. Старик прочел и сказал: «М-да… Не пойдет. Морали в нем нет. И придумать ее трудно, но это можно загладить». — «Каким образом?» — «Нужно вот что сделать. Нужно маленькое добавленье. Так сказать, в конце. Лучше в стишках. Примерно так: „А где мораль? Морали нет. Ха-ха. Хе-хе. Привет воробушкам, привет!“» — «Ведь это же белиберда. Разве такое поможет? Чушь какая-то!» Старик похлопал меня по плечу и сказал: «Поможет, вот увидите».

Я долго думал, но подходящего к случаю стиха придумать не мог. Тогда взял и приплел в конце своего рассказа не какой-нибудь другой, а именно этот дурацкий стишок. И пошел узнать, что скажет редактор.

Миша слушал открыв рот. Видно, нравилось ему, что я рассказываю. А мне нравилось, что ему нравится. Встреча радостная получается. Я продолжал:

— «Очень оригинально, — сказал редактор. — У нас пойдет непременно». — «А как тут с моралью?» — спрашиваю на всякий случай. «Здесь, правда, чувствуется отгораживание от морали. Даже пренебрежение ею. Но в то же время и подчеркивается, что мораль необходима». Вот с этого все началось. Так и идет.

— Чудеса! — восхищается Миша. — Здорово тебе повезло! А мне повезет, как думаешь?

— Конечно, повезет, — говорю.

Миша улыбался. Потом серьезно задумывается. И я ему говорю:

— Знаю я тебя. Все равно не сменишь работу. У тебя там в аспирантуру очередь подходит.

— Однако плохо ты меня знаешь! — говорит Миша и хватается за галстук. Его душит волнение.

Что я наделал! Ему, видно, кажется, на деле это так же просто, как на словах. Сорвется человек с места и окажется между небом и землей. И меня уж не похвалит. Спасибо не скажет. Это сейчас он смотрит на меня восхищенными глазами, а потом с ненавистью и злостью станет глядеть, будто во мне сидит самый корень зла. Все уважение его потеряю, если забавное дело нелегким окажется. Врага себе наживать — кому надо!

— Тебе, пожалуй, не стоит, — говорю.

— Чего не стоит?! Тебе стоило, а мне не стоит? Нехорошо с твоей стороны.

Смотрю на него глазами бывшего сослуживца, приятеля, писателя, наконец, и вижу: нечего беспокоиться, черта с два такого с места сдвинешь. Пройдет минутная вспышка, и опять на свое место сядет. Такой характер от места не оторвешь: он всегда за него держаться будет и своей очереди ждать. Хорошо знаю.

— В гости к нам с супругой заскакивай. Вот адрес. Ждем. — И Миша побежал, окрыленный. На ходу уже крикнул: — Служебный телефон тот же…

Вот именно: служебный телефон тот же!

ДАЛЬШЕ ВГЛУБЬ ПЕШКОМ

— Не вас ли я видел по телевизору? — сказал я, столкнувшись с ним в купе. — Не вы ли…

— Да, это я, — устало улыбнулся он, снял пиджак и повесил на крючок.

— Узнал вас сразу! — Я тоже снял пиджак и повесил его на другой крючок. — Простите, что я так… но ведь только сейчас видел вас по телевизору!

— Закройте, пожалуйста, дверь.

У дверей толпились. Не каждый раз увидишь человека, сошедшего с экрана.

Глазели в окно. Известный актер задернул занавеску и сказал:

— Вы знаете, как бывает; идешь по улице и вдруг слышишь: «Где-то я эту рожу видел…»

Мы вместе засмеялись. Сели друг против друга, я не мог на него насмотреться, ведь только что видел его по телевизору…

— Неужели мы останемся вдвоем? — сказал он, с надеждой поглядывая на дверь. — Скорей бы отправление.

Поезд тронулся, и мы остались вдвоем.

Он сказал, что едет на съемки, приходится часто сниматься, все время в движении. А сейчас едет в Горький, там снимается картина.

— А вы зачем едете? — спросил он.

Я сказал:

— Еду в Ярославль, потом через Ростов Великий, Переславль Залесский в Москву. Окончил институт имени Репина. Задумал написать картину на современную тему. Поделаю этюды, порисую. Выдам холст — ахнут.

— Многообещающий художник…

Он вздохнул и полез на верхнюю полку, разделся там, накрылся простыней, а я вышел из купе, потом вернулся.

— Там чай разносят, — сказал я.

— Возьмите и пейте.

— А вы?

— Я поразмышляю, — сказал он.

Как я не догадался: он работает надо ролью, а я ему мешаю.

— Пожалуйста, простите, — сказал я.

— Впрочем, на мою долю тоже чайку, — сказал он.

— Один стакан?

— Можно два. — Он тут же пояснил: — Когда сосредоточишься, плохо воспринимаешь, что творится вокруг.

— Я тоже, когда работаю, ничего вокруг не слышу и не вижу. — Разговор теперь пойдет, подумал я, но в дверь постучали. Миловидная проводница, в каждой руке по стакану, почему-то закричала:

— Опять едете, Михаил Михайлович! — Она протянула оба стакана ему, но он попросил поставить их на стол.

— А мне? — спросил я.

— И вам? Дайте с человеком поговорить! — закричала проводница. — Имею я право спросить у человека, чего хочу? Не можете налить себе сами!

— Господи, в чем дело, берите у меня второй стакан, все равно ведь остынет.

— Зачем мне ваш чай? — сказал я.

— Спрашивайте, спрашивайте, Машенька, спрашивайте, моя душенька, все, — успокаивал Михаил Михайлович проводницу.

— Так ведь не дадут, не дадут! — Она пошла за чаем.

— Заметили ее фигурку? — подмигнул Михаил Михайлович. — А вы к ней с чаем пристали.

— При чем здесь фигурка! Должна же она работать.

— Э-э, не скажите, фигурка у нее прелестная.

— Ну и что?! — завелся я.

— Ну и ничего, а еще художник! Принесет она вам чай…

— И пусть несет!

— Эх, не умеете вы с женщиной разговаривать…

— Во-первых, она проводница…

В этом вопросе мы не сошлись. Вернулась с чаем Машенька.

— В какой картине вы сейчас снимаетесь, Михаил Михайлович?

На меня она даже не взглянула.

— В трех, Машенька, «Горизонт» — раз. «Параллель» — два. «Зебры полосатые» — три, совместно с ДЕФА.

— Как, сразу в четырех?!

— В трех, Машенька, в трех.

— Ой, трудно?!

— Все равно, как если бы вы, Машенька, работали сразу в трех поездах…

Разговор у них катился гладко, пока Машеньку не позвали в другое купе.

Он свесился вниз и отпил глоток из стакана. Поморщился:

— А чай — бурда!

— И охота вам с ней пустое выводить, — сказал я, — чай-то все равно бурда.

— Да что вы, молодой человек, все чай да чай… Для такой девушки простительна бурда. Не пейте, только и всего.

— Ну разве обслуживание? — возмущался я.

Он вновь забормотал у себя на полке, занялся ролью. Я отхлебывал бурду.

— Вылетает текст из головы! — послышалось сверху. — Одна роль путается с другой…

— Сначала бы в одной картине снимались, потом в другой, по очереди.

— Меня же приглашают. Случается, бывает ни одной.

— Тогда что?

— Ничего. Жди приглашения. Вот сегодня вы видели меня в роли белогвардейца. А раньше — тоже. Пока эти типы в кино не перевелись, играю в основном белогвардейцев. И еще подлецов иногда. Режиссеры к этому привыкли, зрители привыкли. В трех новых фильмах играю двух белогвардейцев и одного подлеца. Вот и происходит в голове вполне понятная путаница.

— Неужели так трудно роль запомнить? Пустяк — роль запомнить.

Он обиделся:

— На моем месте вы бы и десятой доли не запомнили. Что с вами толковать…

— Я все запоминаю, — сказал я. — Все, что прочту.

— Да бросьте вы!

— Я вообще все книги, все газеты, которые читаю, запоминаю слово в слово. Почти что все.

Он задвигался наверху, будто собирался слезть, но потом затих, буркнул только:

— Не болтайте чепухи…

Я сказал:

— Давайте ваш текст, я прочту один раз и все повторю без ошибок.

— Мне некогда с вами шутить.

Он сунул свой текст под подушку.

— Но как же мне вам доказать?

— Ну хорошо, только чтобы покончить с этим, возьмите со стола газету и прочтите где хотите. Ну? Что же вы?

Я прочел вслух:

— «Стоквартирный дом площадью четыре тысячи пятьсот квадратных метров сходит ежесуточно с конвейера Московского домостроительного комбината номер один… Миллион рублей осваивают каждые двадцать четыре часа строители и монтажники Волжского автомобильного завода… Это лишь несколько фактов из летописи сегодняшнего строительства…»

— Достаточно, — прервал он, — повторите.

Я дал ему газету. Повторил. Он водил по тексту пальцем, но я не мог ошибиться.

— Действительно, точно все… нет, нет, вы меня не проведете. Газета лежала все время перед вами, скажите мне слово в слово вот что… — и он назвал статью во вчерашней газете.

— Я ее не читал.

— Гм… Может быть. Хитрец! Прочтите вот здесь…

Я прочел в другом месте, текст в два раза больший и без единой ошибки повторил.

— Феномен! — Он крутил в руках газету, как будто в ней таилось что-то загадочное. — Непостижимо….

— Да что здесь особенного. У меня с детства способность запоминать прочитанное слово в слово. В школе одни пятерки получал. В институте то же самое. Другие учили, а я не учил и получал — единственная польза.

— Значит, зрительная память у вас хорошая, потому вы и стали художником.

— Я стал художником, потому что очень живопись люблю.

Михаил Михайлович заерзал наверху, съехала простыня.

— Живопись вам легко дается?

— Нелегко. Я легко только прочитанное запоминаю, а в остальном обычен.

— Мне бы вашу память!

— Да у меня что: одно есть, другого нет. Зато у вас талант! Вначале я даже испугался, будто вы вышли из телевизора.

— Забудьте вы телевизор, он мне вот здесь сидит! — Он хлопнул себя по шее. — Я театральный актер. В театре непосредственное общение с публикой, контакт с залом, играешь в живой обстановке, получаешь отдачу, поддержку зрителей, играешь и живешь. А в кино дубли, дубли…

— Играли бы в театре, в чем же дело?

— Давно мечтаю сыграть в театре Гамлета. Приходится все время зарабатывать: семья…

Я не понимал, что ему мешает сыграть Гамлета, если хочется.

Он сказал:

— А денег все равно не хватает. Машина у меня есть, все есть. Но когда все есть, денег все больше надо.

Он крепко задумался — наверное, о своем Гамлете.

— Теперь можно отдернуть занавеску? — спросил я.

— Да, да, конечно.

Мелькали за окном огни.

— Смотрите, целый новый город! Вон сколько понастроили. Вот вам «факт из летописи сегодняшнего строительства».

Вид из окна его не заинтересовал, потому что, как он выразился, «сам в таком доме живет».

— Современный пейзаж по-своему впечатляет, — сказал я.

— А сами старое едете писать? Я как-то с художниками в одной гостинице жил. Взяли они меня на этюды. Идем по современному городу, будто так и надо, на окраину выходим, и тут все кидаются к старому домишке, окружают его кольцом, располагаются со своими этюдниками и жадно пишут развалюху.

— А знаете, почему происходит? Чем старее дом, тем живописнее. Художники нутром чувствуют. К тому же грустный мотив. Живописным языком трудно передать грусть, а мотив помогает. Не знаю, что была за развалюха, — сказал я, — «но где бы ты ни жил, читатель…»

— Постойте, постойте, — сказал он, — какой читатель?

— «…В больших или малых городах, — продолжал я невозмутимо, — или в сельских районах Советской России, если ты любишь свою родину, свой народ, гордишься его славной многовековой историей, ты не можешь не любить вошедших в наши дни из глубины веков памятников культуры прошлого…»

— Прекратите, — сказал он, — что такое? Для чего мне это слушать? Да что вы мне все цитатами, своими словами говорили бы.

— Вы же сами восхищались. Мне лучше не выразиться, чем в книге написано.

— Не собираетесь же вы оттарабанивать все, что прочли за свою жизнь? Давайте лучше о живописи поговорим. Взгляды у вас какие? Вы не авангардист?

— А вы?

— Слава богу, я в стороне от этого.

— Быть в стороне мне скучно.

— Простое любопытство: как вы считаете, Пикассо художник или безобразие?

— Ну, это теперь не вопрос. Раньше не знали, что Пикассо гениален. А почему вас Пикассо интересует, потому что его картину из-за океана в Европу привезли?

— Он всех интересует. Разрушил живопись. Натворил бог знает чего. Как вы на это смотрите?

— Всем любопытным сказали по телевидению: его «Герника» — шедевр мирового значения. Разве вам мало? Вы хотите знать, как я к абстракции отношусь?

— Пятно как таковое таит в себе нечто? Есть в нем что-то?

— Копаться в «нечто», искать что-то в пятнах — много не найдешь, — сказал я. — Художника Сикейроса знаете? Так вот, когда он был молод, один американский ташист пригласил его в свою студию и сказал: «Друг Сикейрос, по твоим вещам, которые я видел, могу сказать, что из тебя мог бы выйти великий ташист. Давайте попробуем?» — «Что же, давай пробуй», — ответил Сикейрос. Тот повесил холст длиной в три с половиной и высотой в два метра и позвал жену открывать банки с красками: желтой, зеленой, лазурью. Погасили свет, и ташист ласково и даже изящно взялся за краску, не зная, какая она. Вспыхнул свет, и на холсте оказалось несколько пятен любопытной окраски. «Теперь вы, Сикейрос!» Опять погас свет, краски поменяли местами. Там, где была лазурь, поставили охру, где была охра — пурпур. В темноте Сикейрос взялся за губки и тряпки, макал их в краску и бросал на холст. Какое-то время он провел за этим занятием, потом зажгли свет. «Это гениально!» — воскликнул ташист. «Да нет, — ответил Сикейрос, просто в детстве я был подающим в бейсбольной команде».

— Любопытно! — засмеялся Михаил Михайлович, не заметив, что я шпарил из газеты. — Сикейрос большой художник?

— А вы знаете? Сикейрос писал гигантские росписи, многофигурные композиции «Марш человечества», пятна ему было маловато. Я собрал уйму репродукций художника, похвастался я. — Да и не только его.

— А я собираю письма. Если бы вы знали, сколько мне пишут зрители! Вагон корреспонденции, без преувеличения. Рассортировал их по полочкам, составилась целая коллекция.

— По какому принципу вы их сортировали?

— Одни письма толковые, другие менее.

— А бестолковых нет?

— Все письма в мой адрес мне дороги. Не считаете же вы, что есть бестолковые, никуда не годные люди? Каждый человек по-своему интересен.

— О чем вам пишут?

— Хвалят, критикуют, советуют, предлагают…

— Поскольку речь зашла о письмах, — сказал я, — в одной заметке…

— Опять заметке? Я больше не могу. Что в заметке? Давайте в двух словах.

— Там всего-то два слова.

— Ну-ну, что же там?

— «…Журнал опубликовал уникальное письмо… Это письмо информирует почтальона университетского городка Оксфорд о том, что в его услугах больше не нуждаются. Данное письмо, как и судьба его адресата наверняка не заинтересовали бы журнал, если бы этим злополучным почтальоном не был Уильям Гаррисон Фолкнер — американский писатель. В письме об отставке, врученном Фолкнеру, в частности, говорится: „Вы дурно обращались с письмами всех видов, включая заказные… Вы выбрасывали даже корреспонденции с оплаченным ответом… в мусорный ящик…“ Фолкнер сохранил необъяснимую нелюбовь к письмам до старости. Когда он умер, у него в доме обнаружили нежилую комнату, наполовину заваленную нераспечатанными посланиями от почитателей его таланта. Среди них были заказные письма, и с оплаченным ответом…»

— Сукин сын! — возмутился Михаил Михайлович. — Как можно! Возмутительный тип, а еще писатель, и я еще этого писателя читал!

— Человек, может быть, он плохой, но писатель хороший.

— И слушать не хочу! Неужели вы оправдываете его? Интересно, почему он так поступал? Я тоже не пойму, действительно загадка. Что бы значило? Но этим фактом вы мою коллекцию все равно не умалите.

Раскачивался поезд, сползала простыня Михаила Михайловича, он не замечал. Я встал, поправил ее, застелил свое место.

— Вы спать? — спросил он. — А что, если ваш Фолкнер сумасшедший? Задали вы мне на сон грядущий загадку.

— Ну, уж если на то пошло, то могу вам еще загадку…

— Хватит, хватит, — сказал он, — слишком много информации, постараемся заснуть. Спокойно ночи.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Под утро что-то грохнуло, ударило меня в бок, и я вскочил, Михаил Михайлович лежал на полу.

— Что с вами? — спросил я, спросонья ничего не соображая. — Что здесь произошло?

— Я, кажется, свалился сверху, — сказал он растерянно, — действительно, я свалился.

— Что у вас с глазом?!

— У меня? С глазом? — Михаил Михайлович вскочил и бросился к зеркалу. — Вероятно, я ударился об угол столика, но глаз не поврежден… еще немного, и я стал бы похож одновременно на Кутузова и на адмирала Нельсона… Заплывает глаз… Чертовщина!

— Как вас угораздило?

Михаил Михайлович сел, стал вспоминать.

— Мне приснилось, будто я прочел все собрания сочинений, все газеты и журналы от корки до корки и слово в слово запомнил… и вот результат.

— Ну, от того, что прочтешь, не обязательно надо падать. Скорей всего, у вас переутомление от работы, — сказал я.

— Это вы меня переутомили, впервые лечу с верхней полки, никогда со мной такого не бывало.

— Расскажу вам интересный случай по такому поводу…

— Ну уж, увольте!

— Вы же знаете, могло быть хуже. Упали бы виском, и на тот свет. Все-таки благополучно обошлось. Радоваться надо.

Михаил Михайлович немного успокоился и сидел, закрыв глаза ладонью.

— У меня главное — работа. Но как я появлюсь в таком виде? Придется съемки сорвать. — Он опять подошел к зеркалу. — «Где-то я эту рожу видел?»

— Вам же подлеца играть, может, сойдет. Грим положите.

— Ваши шутки неуместны. Если вы не щепетильны, то я не таков. Появляться в таком виде? Сойду теперь с вами в Ярославле, в Горький пошлю телеграмму, что задерживаюсь, и встречным поездом обратно в Ленинград.

Постучала Машенька:

— Чай, Михаил Михайлович!

Михаил Михайлович пробовал улыбнуться.

— Ай! — Она чуть не выронила стакан, подозрительно на меня взглянула.

— Да вот угораздило сорваться вниз. Скажите, когда обратный поезд из Ярославля? А чай не надо, уберите его.

— Упали вниз, ай-ай-ай, как я вас не уберегла! — сокрушалась Машенька.

— Посочувствуйте, Машенька, съемки срываю…

— Сейчас я сбегаю за аптечкой.

Приближался Ярославль.

Машенька прибежала.

— Аптечка куда-то запропастилась… Не знаю, будет ли вам интересно, передаю вам свои дневники. Может быть, мои записи поднимут вам настроение, ведь они вам посвящены. — Она покраснела и выбежала.

— Положите, положите их в мой портфель, — попросил Михаил Михайлович.

Поезд остановился. Мы вышли.

— Вам бы в Сибирь надо, на БАМ, вместо того чтобы писать местные развалюхи, — сказал Михаил Михайлович.

— Почему непременно в Сибирь? Я приехал в самый центр страны, как говорят, «в самое сердце России — Нечерноземье». Тут родня моих предков. А писать я хочу старое на фоне нового. Или новое на фоне старого. Чтобы одно с другим контрастировало и высвечивало одно другое.

— Думаю, на вашу долю тут всего хватит, в том числе и развалюх.

— Разберусь, что к чему. А не пошли бы вы со мной? Пока вам все равно нельзя работать.

— С вами? — удивился Михаил Михайлович. — Нет, нет, я обратно. Потом уж самолетом в Горький полечу. А вы, значит, дальше поедете?

— Дальше. Вглубь. Пешком пойду… До свидания.

Мы разошлись в разные стороны.

КАРТОШКА

Выделили нам участок за городом, жили мы там все лето, посадили картошку, всей семьей трудились по выходным — порядочно картошки посадили. Хорошо. А что, плохо, что ли?

Осенью ее выкопали — несколько мешков. На грузовике отвезли всю картошку в город, из балкона я сделал ящик, картошку туда высыпал — до морозов могла там находиться, это ясно. Но разве мы сможем картошку съесть до морозов? Огромное количество, куда нам столько?

Две сетки картошки я повез своему старому приятелю, он жил в другом конце города, я взял такси, но его дома не оказалось.

Я взял такси, поехал обратно, но вдруг вспомнил другого своего приятеля Василевича.

Василевич принял меня радостно, но косился на мою картошку, он не мог понять, почему я с картошкой. Мне сразу тоже неудобно было всовывать ему картошку, раздеться было нужно, шляпу снять… Я сетки на пол поставил, они на пол свалились, и картошка покатилась по всей комнате, и Василевич спросил:

— Откуда у тебя картошка?

— Да посадил, понимаешь, у себя на даче… — объяснил я, ползая но полу, собирая картошку.

— И много посадил?

— Порядочно, понимаешь, посадил…

— И выросла?

— Вот видишь, выросла…

Я ее всю с пола собрал, протягиваю сетку супруге Василевич, торжественно говорю:

— Вот, от меня, от моего имени, от имени моей супруги, мы счастливы, короче говоря, передать вам картошку, выращенную на нашей собственной земле!..

— Да брось ты, — сказал Василевич, — на кой она мне, вон есть у нас картошка.

— Брось ты, — сказал я, — у тебя не такая картошка…

— Картошка у нас сейчас правда есть, — сказала супруга Василевич, — но если она у вас гниет…

— Почему гниет, — сказал я, — ничего не гниет…

— Привез бы пол-литра, — сказал Василевич, — а картошки мы тебе нажарим.

— Зачем пол-литра, — говорю, — весь мир теперь пить бросает, я читал, в Швеции давно не пьют…

— «Картофка, картофка, родная винтовка…» — сказал он, — хитрый ты! Да отпусти ты свою картошку! Как не знаю за что держишься! Как за парашют держишься! Да сходи за поллитрой, помешанный ты, что ли, на своей картошке?

— За поллитрой я не пойду, — сказал я.

— Это почему же? — удивился Василевич.

— А потому что я не для этого к тебе пришел.

— А зачем пришел?

— Я принес тебе картошку…

— «Я принес тебе цветы!..» — запел Василевич.

— Ты возьмешь картошку?

— Возьму, — сказал Василевич, — если ты за поллитрой сходишь.

— А если не схожу?

— Тогда не возьму.

Нет, я не взял пол-литра, это было бы неправильно. Я взял такси и поехал к своему старому приятелю, его дома не оказалось. Я взял такси и поехал домой. Дома в расстроенных чувствах высыпал картошку обратно на балкон. Посидел с часок дома. Потом насыпал картошку в сетку, взял такси и поехал к своему старому приятелю, должен же он, наконец, дома появиться!

Его дома не оказалось. Я взял такси и поехал домой.

— Поджарь мне картошки, — сказал я жене.

— Ты ее только что ел, — сказала она.

— Хочу еще, — сказал я.

Совсем неплохо, я считаю, нельзя обижать картошку. Вкусно, съедобно, хорошо, все правильно. А что, неправильно, что ли? Картошка есть, пожалуйста, сколько угодно. Но до морозов нам ее все же не съесть. А морозы надвигаются.

Людям приятное сделать хотел, поделиться картошкой а они не понимают, что ли?..

НЕ ВГОНЯЙТЕ ЖЕНЩИН В КРАСКУ

Начиналось красиво.

В это утро я повесил пальто в гардеробе, чтобы не утруждать гардеробщицу. Поднялся по лестнице, чтобы не утруждать лифтершу. Поздравил всех женщин отдела с Женским днем, а уходящая на пенсию Шарова кокетливо спросила:

— А персонально?

— Деньги собраны, — сказал чертежник Муров, — и подарки будут вручены всем персонально, что еще надо?

— Сейчас же извинитесь! — сказал я Мурову.

— За что?! — удивился Муров.

— Некрасиво!

— Что некрасиво? Да я для них деньги неделю собирал, никто давать не хотел!

— Прекратите, Муров! В такой день женщины не должны знать о таких вещах!

— О каких вещах?! — изумился Муров.

— О деньгах!

— Вот те на! Я же с них собирал!

— Да вы что?!

— Собственную инициативу проявил, — похвастался Муров.

— Ах. Муров, Муров, нет у вас такта! Вгонять женщин в краску в такой день…

— Да кто их в краску-то вгонял? Больше я общественной работой заниматься не буду! — Он, как шашкой, резанул рукой воздух.

— И не доверим, Муров, не доверим, — сказал я.

— Испугали!

— Я с вами потом поговорю, — сказал я, садясь за свой стол.

— А чего мне с вами разговаривать! Из-за вас я испортил чертеж!

— Успокойтесь, — вмешались женщины, — не надо. В такой день…

Тогда я сказал:

— Всех женщин, сейчас здесь сидящих, стоящих и идущих… — тут я перевел дух, — наравне с мужчинами, угощаю мороженым и шампанским за свой счет!

— Вы сказали: «наравне с мужчинами», — кокетливо вставила Шаровая, — а мужчин у нас двое…

— Я имел в виду женщин, которые шагают наравне с мужчинами, так сказать, в общем ряду, в одном строю, а не в данном случае…

— Надо выражаться поточнее, — огрызнулся Муров.

Шарова кокетливо сказала:

— Шагать в одном строю с некоторыми мужчинами просто позорно…

— Кого вы имеете в виду? — спросил Муров.

— Да так… — кокетливо сказала Шарова, — завели такую кутерьму.

В кафе развеселились.

Я возмущался Муровым.

— Ах, этот Муров! — вздыхали женщины, поднимая бокалы.

Запели.

Вышли на снежок.

С трудом проводили Шарову. Она вырывалась и опасно скользила.

Коринну провожали вчетвером. Марину втроем, Валентину вдвоем. Стеллу вел один. Я был ко всем внимателен.

Стелла смеялась и закидывала меня снежками.

— Разбегайтесь! — звонко кричала она. — Опля! Расшевелитесь!

— Фу… ну зачем?.. — отмахивался я.

— А вы не стойте! Ловите! Эх вы! Нате вам! P-раз! Оп! Еще!

Она подбежала совсем близко и от нового снежка я зашатался. Крепко бьет, удивился я. Пусть. Женский день.

— Нате-ка вам еще!

— Довольно… — просил я, выплевывая снег. — За что?..

— Ха-ха! Хо-хо-хо! — хохотала она, убегая.

Было поздно. За полночь. Потухли огни. Наступило девятое марта.

Я вдруг заплакал: вспомнил о своей жене.

КУДА ПОШЕЛ? И ГДЕ ОКНО?

Мы с ним сидели в баре в иностранном аэропорту. Наш рейс откладывали. То и дело мы слышали информацию на трех языках. Бармен сказал, что разбился самолет при посадке, выясняли причину, рейсы один за другим отменяли.

Самолеты не летали, народу в баре прибавлялось. Возможность потерпеть катастрофу никого, похоже, не пугала.

Мы с ним пробовали разные напитки, от пепси до виски, потом составляли разные сочетания, пиво в сочетании с виски… Вспоминали Москву, Ленинград, Купчино, улицу Фурманова…

В баре, забитом людьми, появился мальчик-официант в расшитом костюмчике с подносом в руках. Он освободил поднос у столика, взял его, как щит, и показал, что нарисован на нем Моби Дик, белый кит. Потом он появился с другим подносом, на нем был нарисован чемпион мира по боксу Кассиус Клей.

— Кассиус Клей! — говорит мальчик и бьет апперкотом пустой поднос.

Звенит поднос, кричит на мальчишку бармен, но он бьет еще, еще, надоело ему работать, хочется мальчишке поиграть.

Бармен выхватил у него поднос. Стоит смущенный мальчишка, в своем костюмчике похожий на маленького принца.

Потом был еще поднос, на нем тоже что-то было нарисовано, но, может быть, нам только казалось, мы уже плохо различали подносы. Но все время видели мальчика.

— Что за родители — заставляют ребенка работать, — говорю я. — Послушай, мальчик, подойди-ка ты сюда… иди, иди, не стесняйся, на тебе ручку в подарок, держи. Что бы ему еще дать? — говорю.

Мальчик послушал разговор, взял ручку и сказал:

— Я! Учительница сказала: «Куда пошел? И где окно?»

— Что-что? — удивился я.

— «Куда пошел? И где окно?» — радостно повторил мальчик.

Ах, он учится в школе русскому языку и показывает нам свои успехи!

— Кто заставляет его работать? Родители?

Все быстро менялось. В окно уже виден закат на летном поле. Мальчик устал, ему хотелось спать. Но он менял свои подносы и показывал, как они разрисованы. Иногда он звенел подносом. Проходя мимо нас, всегда говорил:

— «Куда пошел? И где окно?» — И смеялся.

— Я этих слов никогда не забуду, — говорю. — Такие смешные слова! Подходят во всех случаях.

Теперь самолеты один за другим взлетали. Мы плохо слушали объявления. Мой друг показал на взлетающий самолет и сказал:

— По-моему, наш самолет взлетел.

— Не может быть, — говорю я, смеясь. — «Куда пошел? И где окно?»

Да, так и есть, самолет улетел, а мы остались.

— Привет! — сказал друг. — Наш багаж в самолете, а мы с тобой здесь, черт бы побрал!

— «Куда пошел? И где окно?» — повторил я слова мальчика, и мне казалось, в словах много смысла, сплошной глубокий смысл, такой глубокий, что дальше уж некуда. Все быстро меняется, а слова остаются незыблемо.

Все действительно быстро менялось.

Мы с другом улетели тогда другим рейсом.

С тех пор тоже все изменилось.

Друга нет.

Сижу я один и думаю: «Куда пошел? И где окно?..»

ПРОГУЛКА

Надел шляпу, пальто и собрался идти. Посмотрел в зеркало, шляпу поправил и глаз почесал. Потом снял шляпу и снова надел, чтобы она, значит, лучше сидела. И пошел.

— Ты чего все забываешь? — окликнула из кухни соседка. — Чайник поставил и забыл.

— Какой чайник? Ах, да! — Ведь и вправду он чайник поставил.

Подошел к плите, газ выключил, отставил в сторону чайник. Чай пить не стал, потому что одет, идти собрался.

Один раз забыл второй носок надеть, весь день проходил, заметил, когда снимать пришлось.

— Я пошел, — говорит.

— Ну, будь здоров, — говорит соседка.

— Я вполне здоров, — говорит он и смотрит на соседку.

— Чайник забыл, — говорит соседка.

— Почему вы думаете: я нездоров? — спрашивает он.

Она кивает на чайник.

— Как хочешь думай, — говорит она.

Что-то смутное приходило в его голову, уходило, возвращалось, расплывалось. Но четкого ничего не было. Одна мыслишка проскочила, не такая уж важная, он ее тут же забыл. Потом еще мелькнула, он и эту забыл.

Соседка, видно, раздумывала. Она муторно на него посмотрела, будто он нездоров, а он на нее смотрит, будто она нездорова. Посмотрели, поняли и в разные стороны пошли.

Он вспоминает год, число, месяц, чтобы ничего не перепутать.

Нет, нет, он ничего не путает, знает, какой сейчас год, число, месяц. Улыбнулся самому себе и вышел на улицу.

На улице жаром охватило, он снял шляпу, держит в руке, другой рукой размахивает. У него так часы заводятся, они с подзаводом, баланс амортизирован. Часы — уточнять время: год, месяц, число. Скрип внутри часов прекратился, завелись. В это время он уже мимо садика проходил по направлению к главной городской магистрали. В садике карусели: кони, слоны, дети, музыка. Взрослые стоят над детьми и смотрят, на лицах улыбки.

И три-ли-линь! Три-ли-линь! Хорошо, как в детстве!

Эх-о-о-о! У него в детстве то же самое было. Тоже был садик, и он там с утра рылся в песке. Совочком копал песочек. Ведерко наполнял. Строил из песка домик.

Потом в школу повели. В институт пошел. После — в армию.

Женился — и вот тебе семья: жена и двое белокурых детишек, с одной стороны. С другой стороны — трудовой коллектив.

Все шло как в тумане, само собой. Не им обусловлено, обстоятельствами. Наверно, так и надо было, кто знает. Родители философии не учили. Теперь это пройденный этап, ничего не выжмешь из пройденного этапа.

А вышло что? Трудовой коллектив и семья требовали непрерывной отдачи. Ничего неожиданного нет: мир любит, когда ему от себя добавляют, и отчаянно сопротивляется, когда от него начинают брать.

Но было бы что отдавать. В семье своих родителей он был третьим ребенком, и ему, как он сам считал, достались одни недостатки. Позже он понял, когда своих детей заимел, что дети всегда считают себя обделенными. А не дай бог что пообещать, да не дать, — запрезирают.

А что взять с родителей? У них что и было, все устарело. А что делать тем, которые с роду не знают родителей? Ведь их число растет год от года на вполне законных основаниях. Не лучше ли быть без роду, без племени — независимо, свободно, хорошо?

Он пробовал отдавать. С утра до вечера преподавал, как когда-то его отец, по стопам которого пошел. Домой уходил, пошатываясь от усталости. Немало зарабатывал. Но все тонуло в семье, как в омуте. А усталость накапливалась.

Один раз вместо воды пришлось выпить стакан вина. И усталость как рукой сняло — чудесно, вот так открытие!

С тех пор вместо воды вино практиковал. Однажды вместе с вином явилась шальная мысль: сколько можно преподавать, как бы не запреподаваться. Отец-то у него на руках умер от этого раньше времени. А дальше пошло: урок проспал, другой урок пропустил. И от этого ему не труднее, а легче — тоже ничего себе открытие.

Жене стал не нравиться винный запах. Оскудевала зарплата. Еще бы понравилось: всем им давай-давай. А ему себя жалко…

Скоро в семье и в трудовом коллективе его сочли несостоятельным. Сопротивляться было бесполезно — где там! — всех много, а он один. Какие бы конструкции ни возводил в свою пользу, все тут же обрушивались на него самого. Значит, покориться? Покорно на работу ходить?

Он предпочел одиночество. Оттого времени у него осталось стойкое впечатление, что много и хорошо работать — трудно.

Как известно, одиноким предоставляется общежитие. Там он и обосновался.

Чувства, конечно, разодраны в клочья, от этого боль нестерпимая. В комнате, где он спит, он не замечает того, что в ней есть, и того, чего в ней не хватает. Душевная боль, дни, ночи, голоса, фразы опутывают с головы до ног. По прямой логике — можно тут же и умереть. Но он, еще когда от всех уходил, понял, что с прямой логикой ему не справиться никогда. И тогда мысль его в обход пошла. Человек не зря рождается с мозгом. Мозг для того, чтобы мысли излучать волнами, лучами, частицами, как бы там ни было, но это есть жизнь. Душевная боль — неизвестно что. Ее не вынешь из кармана и обратно в карман не положишь. Если от нее не умрешь, она сама пройдет. А раз пройдет, значит, взять ее себе на вооружение — это ли не открытие! Боли может вообще не быть. Но кому надо, тот найдет. Человеку всегда может быть от чего-то больно. Если неотчего, он найдет, за что себя пожалеть. В умелых руках душевная боль может стать нищетой и богатством, уродством, благородством и удовольствием. Жалеть себя приятное дело, если хотите знать. Вся жизнь может стать погоней за удовольствием. И не обязательно объяснять. Без слов оно даже лучше получается: как-то значительнее, сложнее, выразительнее. Если бывает, что человек поет без всякого слуха и голоса, а слушать интереснее, чем бельканто, то так и тут.

О работе его теперешней спрашивать не приходится: можно представить себе, как работает человек, который себя жалеет.

Сидеть побежденным в комнате общежития долго нельзя. Одиноким быть можно сколько угодно, но не побежденным. Побежденным долго не просидишь. Человеку надо обязательно побеждать. Кого или что — за этим люди, бывает, всю жизнь гоняются. Ищут, ищут и вдруг — раз! — нашел самого себя! Кроме того, всякому нужны знаки внимания, дань уважения, крупицы любви. Может, за этим он ходит на главную улицу: выяснить отношения с внешним миром? Там постоянный людской поток. Люди, если сталкиваются, искрят, от столкновений вспыхивают молнии и разряды.

Из скорлупы пестро-серого пальто, привязанного к телу поясом, концы которого свисают вниз, как измятые вытянутые уши, вверх и вперед выступает, выдается лицо, четкий, нежный и хрупкий профиль.

У него такое лицо, будто ему хронически не хватает витаминов и свежего воздуха. Ну, дышать свежим целительным воздухом не на главную улицу надо переть, где городской смрад и гарь с разной мутью, а ехать подальше за город. В отношении витаминов что можно сказать: надо больше зарабатывать, чтобы было на что больше витаминов поглощать. Тут помочь невозможно: человек, помоги себе сам, не повреди самому себе — общеизвестно.

А он нырнул в погребок.

Когда оттуда выпорхнул, в лице сразу прибавилось краски. Теперь, если судить по лицу; он чувствует себя поэтом в своем положении и не терпится только услыхать мнение человечества о своей поэме. Нужна маленькая подготовка. Он вдохновенно подходит к газетному киоску и, невзирая на очередь — и это тоже уметь надо, чисто психологическая тонкость, — вдохновенно покупает газеты и расчетливо сует их за борт своего пальто, чтобы сверток красноречиво торчал наружу.

Вот теперь с видом человека, вполне готового к схватке, он врезается во встречный поток. Вовсе не для того, чтобы кого-то толкнуть. В сущности, он никогда никого не толкает, ни от кого не требует ничего, ни на кого не наступает, и потому чист перед всеми. Он лезет вразрез, чтобы его толкнули. И он бы тогда остановил виновного и сказал:

«Зачем же так толкаться? Вы чуть не сбили меня с ног!»

А тот, который толкнул, ответил бы вежливо, робко: «Извините, извините, я вас прошу, извините!»

«Ну то-то! Идите!» — великодушно сказал бы он. И главное — чтобы за ним осталось последнее слово. Ему стало бы легче, что кто-то все же перед ним виноват. Должен же быть кто-то перед ним виноват, в конце концов!

Но будто у толпы проницательный глаз, будто его намерение она видит насквозь. Никто источником сочувствия и вины быть не намерен, будто опасаются, что он жадно прильнет к источнику и сразу осушит. Толпа его не замечает.

И все же удалось на миг удержать того, кто толкнул его чувствительнее других.

— Зачем толкаетесь? Вы чуть не сбили меня с ног! — взвизгнул он готовую обойму слов.

— Идешь неправильно! Сам виноват! — ответили ему сразу несколько голосов из толпы.

Опять то же самое! Черт возьми, то же самое в который раз! До чего неоперативно работает ум человеческий! Годы проходят, и никакого сдвига в мышлении. Все, как попугаи, столько лет твердят одно и то же, никакого просвета в сознании. Ничего другого не могут придумать, кроме как винить его самого.

Он большего от человечества ожидал, был о нем лучшего мнения, надеялся на прогресс. Ему попросту стыдно за него, оно упало в его глазах. Нестерпимо стыдно за человечество, за его убогое, однообразное, не ведающее выхода мышление. За столько лет, пока он живет на свете, оно не выросло, не продвинулось ни на йоту. Ничего нового — одно убожество.

Ничто не способно так утомлять, как подобная безнадежность. Он разбит и потерян враз, не может больше смотреть в глаза идущим навстречу.

Лицо его постепенно гаснет, как будто дотла сгорела его поэма, выветрилось вдохновение, и он вянет на глазах, как обезвоженное растение.

На сегодня довольно он нахватался тумаков, будто вся душа в ссадинах и ранах. «Не троньте меня! Я не выношу, когда ко мне прикасаются!» — болезненно морщится его лицо.

Он сходит с улицы, как с поля боя. И тащится обратно к своему общежитию.

В комнате, которую не замечает, он машинально сбрасывает пальто и кидает на стол газетный сверток. Он так устал оттого, в чем сам виноват, что не в силах читать газеты. Они для того, чтобы их шмякнуть об стол, который и так завален неразвернутыми газетами. Он машинально близится к кровати и валится на нее. И лежит обессиленный, закрыв глаза.

Из-за двери слышится, как люди громыхают бытом. Голоса ударяют в нежные двери его индивидуальной ячейки: «А на работу он все же ходит? А то…» — «Да куда он денется!» — «И то…»

С улицы напирает волнистый городской гул, и оконное стекло едва сдерживает его валы.

Там, на улице, за стенами комнаты, тяжело и неровно вздыхало человечество. Оно сваливало на него всю вину и тем самым вызывало у него ненависть.

От ненависти он так устал, в душе неуют, зябко. Вокруг все претит, глаза бы не глядели.

От обиды он лежал с закрытыми глазами, будто вспоминал день рождения, который когда-то, может быть, считали радостным, счастливым событием.

РУБЕРОИД И КОНДИЦИОНЕР

Он жил этажом выше, подниматься по лестнице не любил. Все на лифте ездил. Туда-обратно. С работы и на работу. В весе заметно прибавлял. Толстел. Я как-то в лифте ему говорю:

— Вам бы пешком по лестнице ходить. — Впрочем, тут же осекся. Он ведь не с пустыми руками, чего-то тащит.

Он мне сразу говорит:

— Два рулона рубероида достал.

Я не понял, отвечаю ему какую-то чепуху:

— Два — мало, больше — лучше.

— Трудновато…

— А вы попробуйте, попробуйте…

— О, конечно, конечно, постараюсь…

Я смотрю на него, на его наморщенный лоб, — о том, что надо достать, он крепко задумался. Мы пожали друг другу руки, и я вышел.

На другой день встретились возле лифта. Он сразу говорит:

— Вы удивитесь: с вашей легкой руки еще рубероида достал!

— Неужели? Вот это да!

— Да, да, представьте, рубероид! Уговорил!

— Трудно… надо же!

— Еще как трудно!

— В магазинах нету? — спрашиваю осторожно.

— Что вы! Ни-ни. С рубероидом сейчас завал.

— Как — завал? — не понял я, ведь завал, по-моему, когда всего полно.

— Полнейший. — Он, видимо, имел в виду полное отсутствие этого товара. Разговор получался не тот, дурацкий. Неловко спрашивать, что за рубероид. На прощанье ему говорю:

— Желаю вам достать еще.

Он успел мне крикнуть:

— Спасибо большое!

Дома я спросил жену:

— Ты не знаешь, что такое рубероид?

Молчит, не знает. Ну ладно. Встречу его — спрошу.

Встречаю его в следующий раз, не совсем у лифта, правда. Я бросился к нему, но вдруг забыл слово. Забыл, и все тут. Вертится в голове, а никак название не вспомню.

Он чего-то тащит, поздоровался со мной и говорит:

— У меня праздник сегодня… — И весь сияет, искрится. — У меня дела — во! — и показывает вверх большой палец — во!

Я молчу.

— Радость-то какая! Третий рулон достал! — Очки его блестели.

Я смотрел на него вопросительно, но мне неудобно было спросить — чего, и я молчал. Потом мы вошли в лифт. Он вдруг запел:

— Три рулона, три рулона, три рулона… — И показал большой палец вверх — во!

Всю дорогу в лифте я молчал. А домой пришел — вспомнил — «РУБЕРОИД!» Ну, думаю, ладно, черт с ним, с рубероидом, в другой раз спрошу. Впрочем, решил посмотреть в словаре, что значит это пузыристое слово. Оказывается, толь — вот что. Значит, что-то строит, крышу кроет. Встречу — спрошу.

А он вдруг пропал, ну не пропал, куда-то делся, в лифте мне больше не встречается. Жду его, жду, все нет. И представьте себе, через год появляется. Да-да, ровно через год. Тринадцатого февраля этого года я опять встретил его у лифта. Он чего-то тащил. Мы пожали друг другу руки, целый год его не видел!

Он говорит:

— Ух, устал сегодня. Кондиционер в жаркие страны отправлял. Теперь мне будет там с ним как в раю.

— С кем?

Он открыл дверцу лифта:

— Прошу!

Я вошел в лифт. Он вошел за мной, втащил чего-то, хлопнул дверцей, поехали.

— Трудно было его отправить, ох и трудно!

— Чего отправить? — спрашиваю.

— Я уезжаю в развивающуюся страну. Приеду, а он уже там. А с ним там как в раю!

— С кем?

— С кондиционером.

Я стал волноваться. Кондиционер мне, в общем, известен, но никогда его видеть не приходилось. Он заметил волнение и говорит:

— Что с вами?

— Да так, — отвечаю. — Давно я вас не видел. Здорово вы загорели!

Лифт остановился. Мой этаж. Я промямлил что-то и вышел.

— Загорел я здорово, вы верно заметили! — крикнул он мне вдогонку.

Как-то мы опять одновременно подходим к лифту. Вижу, он чего-то тащит, большое, тяжелое, для дома полезное. Я открыл дверцу, пропускаю его вперед, он входит в лифт, я закрываю дверцу, а сам остаюсь снаружи. Он удивленно посмотрел на меня, очки блеснули за дверцей. В конце концов он пожал плечами, нажал кнопку и поехал вверх. Вежливость обязывает пропустить человека с ношей вперед.

На другой день я его не встретил. Забыл про него.

И представьте себе, через год встречаю его возле лифта. Он опять чего-то домой тащит. Забавная встреча! Возле лифта стоим и хохочем. Он говорит:

— Слушай, дружище, не помог бы ты мне кондиционер домой принести?

— Как то есть?

— Очень просто. Погрузим кондиционер на мою машину и привезем домой.

— Пожалуйста!

Сели в его машину. Я все хочу спросить, что за штука — кондиционер, на что похож, велик ли, но потом решил не спрашивать, сам ведь увижу. Он молчит, и я молчу.

Приехали в порт. Вылезли из машины. Он предъявляет бумаги, по которым надо получать, а ему говорят:

— Пока нет.

— Как так — нету?!

— Ваш кондиционер еще в море.

— Значит, он еще в море? Очень жаль!

Обратно ехали молча.

Молча поднимались в лифте. Он на меня как-то косо посмотрел и не дал мне выйти на своем этаже. Ведет к себе. Радостно вводит меня в свою квартиру. Усаживает за стол. Вытаскивает графин водки. Я смотрю по сторонам: чего там только не натащено, всего не перечесть. Вижу… кондиционер! Он! Сразу узнал его, хотя раньше не видывал. Большущий ящик размером с телевизор. Он видит, я на кондиционер уставился, и говорит:

— А это кондиционер. За таким мы с вами и ездили. Я с ним как в раю!

Я выпил рюмку, пожал руку и вышел.

Однажды вхожу в лифт один, нажимаю кнопку. Не едет. Ах, не на ту кнопку нажал, перепутал. Ага, поехал. Вдруг остановился между этажами. Ни туда ни сюда. Свет погас, на дворе темно, ничего не видно.

Слышу, кто-то идет по лестнице, тяжело дышит, чего-то тащит. В темноте различаю: это он. Хочу крикнуть, чтобы вылезти мне помог. Да как крикнуть-то, не знаю, как зовут. Что было делать? Я собрался с силами и хотел крикнуть: «Рубероид и кондиционер!» Но все же сдержался, неловко, неудобно.

Он ушел. Я в лифте остался. Потом свет внезапно включили, лифт пошел, я добрался домой.

Вошел в свою квартиру. В сущности, у меня такая же квартира, как у него, разве чуть поменьше. В сущности, все квартиры одинаковы — никаких различий в квартирах, по существу. Да и люди, в сущности, одинаковы, если иметь в виду черты явного сходства. Я имею в виду руки, ноги, нос, два глаза, два уха. В остальном — различие. У каждого свое. Я, например, лет на двадцать его старше, совсем другого поколения. В квартире у меня пустовато по сравнению с ним. У него полно разного добра натащено. Но это именно потому, что я человек другого поколения. В наше время считалось: человеку нужно только самое необходимое. Вот оно так и есть: стол, две кровати — женина и моя — и два стула. Лишнего нет и не надо. У него, видно, считается все наоборот. Это бывает. Но не в том дело.

Подхожу я как-то к лифту. И наша с ним соседка по лестнице тоже подходит. И мне она говорит:

— А вы знаете, того инженера больше нету.

— Какого инженера?

— С которым вы часто на этом месте встречались, на лифте ездили.

Надо же; думал, мы с ним одни ездим, а оказывается, все видят. Короче, я понял, что речь о нем.

— Как — нету? Где же он? — спрашиваю.

— Погиб, — говорит. — На днях в автомобильной катастрофе. Вез что-то на своей машине на свою дачу. Было скользко. Машину занесло. Он врезался в грузовик с подъемным краном. Говорят, краном крышу машины снесло вместе с головой.

Я имени-то его не узнал.

Не такой уж я тупой, чтобы не спросить имя у человека, с которым годами разговаривал при встрече. Все то же знаю, что и другие, теперь не проблема. Как и другие, знаю, что жизнь человека, его положение, самочувствие зависят от движения планет в космическом пространстве, от земного притяжения, от движения воздушных масс в атмосфере. Я много раз пытался с ним познакомиться, протягивал ему навстречу руку, но представиться друг другу как зовут — все было неловко да неудобно. Все, что-то сдерживало. Вдруг спросит: «А зачем вам это?!»

Что я тогда скажу?

Вот теперь его уже нет. Я так и не знаю его имени. «Рубероид и кондиционер» в моей памяти так и осталось.

ОБАЯНИЕ

Он был молодой красавец, любимец женщин, инженер.

А она — веселая, влюбчивая, легкомысленная машинистка. Казалось, любовь между ними так же естественна и несомненна, как естественны в ее рабочей комнате стол, стул и машинка, за которой она сидит.

Но как неестественно вдруг прозвучали в этой комнате ее слова, к нему обращенные:

— Уйди, уйди и закрой за собой дверь!

— Но почему?.. — Видно было, что и другие вопросительные слова вертятся у него на языке.

— Не знаю почему, не знаю… умоляю, умоляю, уйди и закрой за собой дверь… — Кажется, она готова вечно твердить «умоляю», лишь бы он ушел и закрыл за собой дверь.

Он опешил от неожиданности, остолбенел и не уходил. С ней это было впервые, он не сделал ничего дурного, потому стоял и ничего не понимал.

Тогда она вскочила со стула, выбежала из комнаты и закрыла за собой дверь. А он остался с вопросом.

Разве тут не ясно, что любовь превратилась в полную свою противоположность. Неизвестно, как и в какой момент вышло, но именно это произошло. Что бы с нами ни происходило, что бы мы ни делали, что бы ни говорили — все в какой-то момент способно перейти в полную свою противоположность. И не только в противоположность, во что угодно может превратиться.

Если бы молодой человек знал об этом свойстве всего на свете, то не спрашивал бы почему, просто взял бы да вышел, раз говорят, без всякого упрямства и сопротивления.

Стоит теперь один в ее комнате, как в мышеловке. Думает, выйти боится, не хочет никому на глаза попадаться. Вдруг спросят: зачем он туда входил? Разве объяснишь, что ему там было надо?

Смотрит из ее окна, а там голубой воздух, облака, освеченные солнцем, громоздятся, словно белые горы. Так и взлетел бы с ее окна к облакам на дельтаплане. Да как взлетишь, когда так уронили ни с того ни с сего.

Лично мне хочется его поддержать: все равно он хороший парень, молодой и красивый, а главное, никому не сделал зла. Наоборот, гораздо добрее многих. Превращение тут всему виной. Трудно определить момент, когда превращение происходит. И эту меру не почувствовать дилетанту. Во всяком деле профессионалом надо быть. Да где там, пока поймешь, что к чему, жизнь в бараний рог скрутит. Что с ним и случилось в дальнейшем.

Может быть, я ошибаюсь. Если не так, вы меня поправьте.

Как-то вышел он тогда, конечно, из неловкого положения.

А она из института ушла.

Другая на ее месте появилась, еще лучше той. И такая умная, что ей поначалу все в научно-исследовательском институте дураками казались, пока она не остановила свой взгляд на молодом красивом инженере. Это обстоятельство немного смягчило суровость ее взгляда. Такова уж женская логика. Говорят, у нас женская логика достойна внимания. Но все же забористый характер, не правда ли?

Легкомысленных женщин даже среди машинисток теперь все меньше и меньше становится. Они все умнее делаются, каждая знает дело. Взять хотя бы его жену. Он, конечно же, был женат, а как же иначе? А вы как думали? Нашему брату не дают теперь особо в холостяках прохлаждаться, сразу берут за рога, не отвертишься.

Может быть, ошибаюсь, и если не так, то вы меня поправьте.

Жена его тоже, между прочим, из машинисток — все они вышли оттуда, — теперь, как и он, инженер. В это самое время она как раз писала диссертацию. И вправе была ждать от своего собственного мужа конкретной ощутимой поддержки и помощи. Не в писании диссертации, конечно, он должен был ей помогать, что он смыслит! А просто создавать в семье такую обстановку, чтобы ничто не мешало ей в работе, а только способствовало. По хозяйству хлопоты взять на себя, не дергать ее, не волновать.

Да где там: ему уже машинистка попала под руку.

Ходили с ней, веселились. Любовь теперь мгновенно вспыхивает, был бы предмет любви. Машинистка, не будь дура, умудрилась еще в институте учиться на заочном отделении, кто бы мог подумать.

Вскорости мог появиться ребенок. Ребенку семья нужна, а для этого надо за своего возлюбленного замуж выйти. А он женат.

И стала она ему по этому поводу напевать. Сама стала нервная, вздорная, вся какая-то яростная.

Склонить его к чему хочешь теперь уже нетрудно было, поскольку ему обе стали несколько безразличны, и она и жена. Он больше их вместе взятых выпивку полюбил.

Жена, разъяренная предательством вместо помощи, дала ему развод, квартиру разменяла, выделила комнату, все честь по чести, отпустила на все четыре стороны и для него будто в Лету канула.

Эта за него замуж вышла, родила и сразу обнаружила, что зарплаты его явно недостает и никаких перспектив ее повышения у него нет. На правах жены сразу же уколола в самое больное место («Ах, не можешь! А что ты можешь?!»). И сразу его навсегда от себя отвратила. Это теперь у всех инженеров самое больное место. Если я ошибаюсь, не прав, то вы меня поправьте.

Он стал пить еще больше и скоро допился до самых настоящих чертиков.

В его критическом положении она и не думала ему помогать, а только больше пинала, характер свой проявляла на полную мощь. И до того допиналась, что он в больницу попал в критическом состоянии.

Полечился, подумал, время в больнице было, и решил свое питье бросить. Раз и навсегда, как отрезало.

Вышел из больницы, она видит: человек как человек, и опять к нему хвост подкинула. Ему-то она к тому времени со своим пинаньем вовсе опротиветь успела. Главное, он к этому времени успел и спиться и вытрезвиться. А она вовсю выпивку разворачивала, с ним же начинала.

Жили кое-как. Мальчик рос — надежда родителей, теплое живое существо.

Но мальчик-то мальчик. А мужчине женщина нужна, хорошая, ласковая, а не какая-нибудь слезливая истеричка, в которую превратилась его теперешняя жена.

Пока его жена дома с ребенком сидела, на ее месте другая машинистка работала. К тому времени к нему другая и прилепилась. Как говорят, на машинисток повело и по машинисткам пошел. Она тоже в каком-то институте доучивалась. Сначала казалась сослуживцам мрачноватой. А потом расцвела и такой счастливый вид приобрела, что со своим законным мужем (а она, оказывается, замужняя была) в скором времени развелась.

Его жена, слезливая истеричка, повела себя вовсе не так, как его первая, достойная жена. Почувствовала, что ею муж пренебрегает, в то время как она им не намерена пренебрегать, стала так наступать, что он ушел из дома, жить в таких условиях ему, к тому времени тоже порядком нервному человеку, стало невыносимо.

Заикнулся было о разводе, а она как заорет:

— Никакого развода не дам и жизни не дам, не успокоюсь, пока в гробу тебя не увижу! — Вот так дело не на жизнь, а на смерть пошло.

И вот теперь ежедневно ходит к нему на работу с твердым намерением морду ему набить. Всю администрацию держит в крайне напряженном состоянии звонками и кляузными письмами во все инстанции. В административных органах не то что всему верят, но не без этого: раз родная жена заявляет, что же могут чужие сказать!

Она надевает темные очки, чтобы лицо меньше узнавалось, чужую одежду и подстерегает, куда он с работы пойдет.

Только он на ночлег у приятеля обоснуется, она вламывается туда и устраивает скандалище.

Он каждый раз место пытается менять, но редко улизнуть удается, везде настигает.

Общественность усмехается: мол, обычное семейное скандальное дело, пусть сами разбираются.

Но одна сердобольная сослуживица знала его давным-давно как хорошего работника и, видя, что он стал не в себе, посочувствовала. Зато другая живо обрезала ее:

— Нечего, — говорит, — сочувствовать таким, которые семьи бросают. До того добросались, что чуть не каждая семья брошенная. Так ему и надо! За дело! Над ним же все смеются, что вы, не видите!..

— Смеются-то смеются, да уж ему не до смеху, человек не железный, и в самом деле может умереть. Мужчин и так хронически не хватает, все время они куда-то деваются, чего ж вы тут выгадаете?..

— Пускай! Так ему и надо!

— Ну, попал ты, брат, в ситуацию! Слушай-ка, раз все смеются, и ты близко к сердцу не принимай. Относись с юмором, не умирать же, — сказала сердобольная.

— С юмором можно, но только до вечера, а там опять начнется, — говорит инженер.

Но женщина не отступалась:

— Она тебя запугала, почувствовала, что ты отпор не даешь, и давай дальше в угол загонять. Ты не бойся! Тебе служебную комнату от работы дадут, там и живи. На первом этаже, правда, зато на работу близко ходить.

— Да жить-то нельзя, — говорит хмурый инженер. — Она служебную комнату всю вдребезги разнесет.

— Но ведь если с юмором, то, значит, надо обороняться, — говорит доброжелательница.

— Драться с ней, что ли?

— Нет, конечно, не драться. Драться с женщиной неприлично. Ты окно непробиваемым щитом закрой, чтобы в тридцатиградусный мороз она стекла тебе не разбила. Дверь железом обей и запри на хороший замок, чтоб не вломилась. И сиди себе спокойно, как в бетонированной крепости. Поколотится, поколотится, быстро кулаки обломает.

— Она щит на окне подожжет, ей нипочем.

— Ты и щит обей железом, чтобы огнем не взяло. А она пусть вокруг бегает по морозу. Набегается. Надоест бегать. Спать захочет — домой уйдет. Со временем угомонится. Со временем вообще все меняется. С чувством юмора знаешь что значит: необязательно заковыристые приемы изобретать. Захочешь жить — самые первобытные меры помогут…

Лично я на стороне этого хорошего, уже давно не молодого парня, никому не сделавшего зла.

А он представляет себя сидящим в хмурой заколоченной комнате, будто в сурдокамере, куда загнала его женская логика. Едва пробивается к нему лучик света из-под увесистого щита и тут же улетучивается. Уж лучше бы ему самому оттуда улетучиться или испариться. Махнуть бы сейчас на дельтаплане куда подальше.

Чувствуете, мужская логика прорезается, и если это не так, то вы меня поправьте.

Я не из тех, кто называет житейские дела делишками, а каждодневные мысли мыслишками. Любая мысль не зря играет, раз на это уходит жизнь человеческая. Я верю, что мой добрый герой удачно вышел из своего критического положения. Потому что не только хорошее положение может превратиться в дурное, но бывает и наоборот.

И если помечтать о его новом положении, то мне сразу представляется хорошенькая машинистка, благо племя молоденьких машинисток у нас, кажется, не переводится. Все-таки они соблазнительны! Если бы они не были так соблазнительны! Она склоняет голову на плечо красивого инженера. А потом все повторяется. Но повторяется-то повторяется, в нашей жизни все в общем-то повторяется в общих чертах, но не в точности так, как было, всякий раз по-разному варьируется. И если до сих пор все происходило тяжеловато, то теперь может быть все наоборот.

Да и он за это время уж, наверное, приобрел вполне профессиональный жизненный опыт. Многое предчувствует. И многого попросту может заранее не допустить.

Может быть, я ошибаюсь, и если не так, то вы меня поправьте.

БОЛЬШЕ НЕ БУДУ НИКОГДА

Я думал, я один такой. Этим от других отличаюсь. На том и стоял упорно. У меня все в порядке, и всегда и есть что обменять: работу и жилплощадь. За отдельную квартиру я не цепляюсь. Вот почему.

Сидел я выпивал у себя в комнате за столом. А стол был шаткий, и я на него облокотился. И он рухнул. А на столе стояли разные стеклянные банки и бутылки. И я рухнул лицом в посуду, которая разбилась на полу. А банки и бутылки, которые на столе стояли, рухнули мне на голову. Все рухнуло, короче говоря.

Я сразу встать не смог. Пополз по осколкам. Как только глаза у меня целы остались! Хватался за подоконник и соскальзывал. Но все же ухватился, с трудом поднялся, встал.

И пошел спать.

Лицо у меня было как у негра, мне потом сказали. Кровь я не смывал, она на лице засохла, запеклась до черноты. Когда соседи вошли в мою экзотическую чайхану, они отворачивались и закрывались руками, до того перепугались.

— Вставай, — говорят, — нужно встать и помыться, в конце концов.

Ну я встал, пошел мыться. Они мне помогли лицо помыть и голову мне поддерживали.

На полу что было, будто здесь теленка зарезали! Они стекла с пола смели и все убрали. И тогда я снова лег и лежал два дня. Они приходили и промывали мои шрамы водкой. Не то чтоб я встать не мог. Я мог прекрасно встать, ноги-то у меня были в порядке. В это время я как раз работу менял, и мне пока некуда было спешить. Я просто лежал и с благодарностью вспоминал своих родителей и добрых соседей. Я думал, что никакой отдельной квартиры мне не надо в такой обстановке. И другим того желаю…

Но падение на стекла меня угнетало. Рассеяться хотелось. Я встал и пошел на вокзал. У меня поднимается душевное настроение при виде громадного количества народа.

Ходил я там, ходил, потом сел на поезд. Билета у меня, конечно, не было, и я пристроился в тамбуре с незнакомыми людьми. Один спрашивает:

— Курить есть?

— Я не курю.

А он мне в ответ:

— В морду хочешь?

— Хочу! — говорю.

Он говорит:

— Вставай.

Я встал.

И он встал. В тамбуре никто не сидит. Просто он, значит, встал передо мной наизготовку. А я перед ним.

Как только он встал передо мной, я ему сейчас же и врезал, и он тут же сел.

Другой встает.

Я дал ему под дых, и он сел рядом.

— Да что же это! — третий говорит.

Тут третий встает. Рожа — во! Ручищи — во! Башка, сразу видно, ничего не соображает.

— Ты что, — говорит мордастый, — патруль?

— Да нет, — говорю, — я просто еду.

— Первый раз, — говорит, — вижу человека, который просто так едет. — И как мне в зубы даст! Я не ожидал. Он спокойно разговаривал.

Я пошатнулся. Не упал.

Я кинулся вперед, а те все трое на меня кинулись. Не пойму такого, когда трое на одного кидаются. Да в узком месте, в тамбуре…

Поезд стал ход замедлять, подходит к станции. Пассажиры через тамбур поперли на перрон. Шум вокруг. Зовут милиционера.

Короче говоря, выперли нас всех на перрон, а там трое от меня отвязались.

Поезд уехал, а я остался. И так мне хотелось мордастому с полным удовольствием наклепать за то, что зуб мне выбил. Один зуб я выплюнул, а другой шатается.

Попер я по рельсам в обратную сторону, домой захотелось. А насыпь высоченная. Внизу кусты. Насыпь в некоторых местах такая узкая, что удержаться на ней будет трудно, когда поезд помчится и мне придется ему дорогу уступать.

Вижу, поезд с вихрем несется мне навстречу. К столбу бегу. Ухвачусь покрепче за столб, пока поезд проносится. А то так несется, что меня, гляди того, вместе со столбом в пропасть снесет.

Все же сдуло меня, не успел я за столб ухватиться. Я полетел, закувыркался по насыпи. Когда остановился в кустах, на ногу встать не могу, будто она не моя вовсе. Лежу и не могу подняться. Чужие добрые люди помогли.

Попал я с переломленной ногой в травматологический пункт. Нога опухла, что ее и не узнать.

Регистраторша, тощая старуха, меня спрашивает:

— Ничего не пили?

— Пил, — говорю.

— Что пили?

— Чай, — говорю.

— Бросьте шутить, если ничего не пили.

— Он еще молод пить-то, — говорят другие травмированные. Их, между прочим, не так уж мало там сидит.

— Не мешайте работать, — говорит регистраторша.

Но травмированные продолжали обсуждать свои травмы.

— Прекратите шуметь! — вскочила регистраторша. — Я не могу регистрировать в таком шуме.

Травмированные ненадолго замолчали, и всем стало грустно. Все стали вздыхать, видимо вспоминая о пережитых травмах. Гражданин интеллигентной наружности даже застонал от боли, то ли от тоски, но только тихо.

— Вы знаете, очень любопытно, — сказала, осторожно поглядывая на регистраторшу, пожилая женщина, — я все время падаю на голову и получаю сотрясения.

— Вперед или назад? — спросил парень с изуродованным лицом.

— Представьте себе, я все время падаю назад. Иду, и вдруг впереди помутнение, и я падаю назад.

— А вы думаете, вперед падать лучше? — сказал парень с тем же лицом.

— Я ничего не думаю, — сказала пожилая женщина, — но все-таки очень забавно…

— И сколько раз вы падали? — поинтересовался интеллигентный мужчина.

— Раз… — женщина запнулась, — ну, раз, наверно, десять…

— Многовато, — сказал парень с изуродованным лицом. — Вас так надолго не хватит.

— Забавно прямо, — сказала пожилая женщина.

— А я, — сказал парень, — все время почему-то налетаю на заборы.

Один глаз у него был закрыт полностью, а другой слегка открыт. Нос сплющен. Рот сплющен. Все у него, в общем, сплющено. Впечатление такое, будто им выстрелили из пушки в стену, потому что голова у него тоже сплющена.

— Я все время налетаю на заборы, — повторил парень, — и только один раз ткнулся в капот.

— Во что ткнулись?

— В капот проезжающей машины. — Он попробовал улыбаться, но от этого лицо его не стало лучше.

— На машины-то понятно, их сколько угодно. А где вы находите в городе заборы? Их не так уж много осталось, и все меньше становится, — сказал интеллигент.

— Какая-то неведомая сила тянет меня на заборы. Я, как нарочно, попадаю именно в те места, где проклятые заборы еще остались.

— Не говорите так о своем лице, — сказала старушка.

— Какое уж тут лицо! — махнул рукой парень. — Не лицо, а лепное украшение на здании.

— А что там за украшение? — полюбопытствовала старушка.

— Там сатир. Мальчишки его закидали камнями. И он выглядит точно так же, как я сейчас.

— Почему именно сатир, именно на здании? — спросил интеллигентный мужчина.

— Здание построено до революции, — пояснил изуродованный.

— У вас такой вид, будто вы кидались в самое пекло революции, — сказал я.

— Дурак, — сказал мне парень с изуродованным лицом.

— Где уж мне, только умные налетают на заборы! — сказал я.

— Прекратите, мы все тут изуродованные, — сказал интеллигентный. — Но я упал впервые…

— На вас живого места нет, вы весь перебинтованный, — сказала интеллигенту старушка.

— Нельзя же всем падать, — говорю.

— Но я попал под машину, а не под забор, — сказал он таким тоном, будто попадать под машину почетнее, чем стукаться о забор.

Опять все громко заговорили о том, кто куда попал. И тощая регистраторша предупредила, что она не в силах в такой обстановке записывать травмированных.

— В конце концов, мы не ноем и не бренчим на гитарах, а мирно беседуем, обмениваемся информацией друг с другом, — сказал изуродованный парень.

На него зашикали. Он как-то странно зашипел и вдруг упал.

— Поднимите его, — сказала регистраторша, — вы же рядом сидите.

Парня подняли, и он снова сел как ни в чем не бывало.

— Первый раз упал не на забор, — сказал он. — Но даю честное слово, что мне почудился забор и будто я на него полез.

Тут стали вызывать к врачу. Все стали нервничать, боялись пропустить очередь.

— Замолчите вы со своими заборами, — сказал интеллигентный мужчина.

Парень и все травмированные замолчали.

Я заметил, что в тишине регистраторше легче стало записывать травмированных. Какой молодец перебинтованный интеллигент, что приструнил парня с перекореженным лицом. До чего нас тут много, и всех терпеливо принимают.

Слезы покатились у меня из глаз от умиления.

Я и к врачу пошел со слезами на глазах.

— Вам так больно? — сочувственно спросил врач.

— Нет, нет, все в порядке, — сказал я, утирая слезы.

Врач наложил мне на ногу гипс и хотел положить меня в больницу.

— Не надо в больницу, — сказал я. — Я не заслуживаю. Теперь будет все в порядке.

На глазах у меня опять появились слезы стыда и умиления.

Я был рад, что вот прошла наша очередь и старенькая регистраторша может спокойно записывать других травмированных в тихой, спокойной обстановке. А они идут один за другим.

И что их так много падает? Я не ожидал такого количества.

С тех пор у меня всегда слезы наворачиваются, если вижу перед собой пьяного, травмированного или испитого судьбой человека.

Врач готов для меня на все. Даже стыдно. Я опять прослезился.

— Что? — спросил внимательный врач.

— Ничего, — сказал я, — все в порядке.

— Вы упали? — спросил врач.

— Упал, — сказал я, глотая слезы стыда и умиления.

— Больше не падайте, — сказал он ласково.

— Я больше не буду, — сказал я. — Я пойду домой и больше никогда не буду.

ИНТЕЛЛЕКТ

До него я, честно говоря, в глаза не видывал профессиональных спортсменов, кроме как в спортивных телевизионных программах. И один раз столкнулся нос к носу с ним у ларька на «орбите» возле торгового центра. Там кого только нет: встретишь любого в любое время. Все свои соотечественники — приятно.

Белокур, статен, красив, как спортивный бог, — такой простой милый парень. Имя — сама жизнь — Виталий. И парень, видать, с мозгами. То и дело сладостно вворачивает в разговор: «Мы, интеллектуалы… Мы, интеллектуалы…» И меня к ним причислял за милую душу.

Под качественной сорочкой у него бугристо играют мышцы. Как двадцать лет назад, так и сейчас играют. Накачаны что надо.

Это сколько же человек сделал в своей жизни зарядки!

Сейчас-то он поседел. Но седина ровна и красива. Волосы до того крепко торчат в башке, ни один не выпадает. У меня им на голове не сидится, так во все стороны и скачут.

За двадцать лет, конечно, круг интеллектуалов значительно поредел: куда-то они стали «с орбиты» деваться. Но так и быть, не важно. Новые являются. Живет и гудит «орбита».

У иных, бывает, без внешних изменений. Зато черт-те что делается внутри. И по лицу от этого ходят тени. Не лицо, а туча градовая. А у него хоть бы что. Никаких внутренних изменений.

Хотя внешние и у него были. Сын вырос. Здоровенный детина с высшим образованием плюс спортивная школа.

Жена, Евгения, тоже, между прочим, спортсменка, запросто стала ученой за это время. Двадцать лет все ставила эксперименты, эксперименты, писала диссертации: одну, другую — и вот тебе на!

— Надо же, — говорю, — она у тебя, не то что у меня, — доктор!

— Профессор! Интеллектуалка! — говорит он.

Лучший физрук во всем районе. Хоть тебе образцовый спортивный зал, зимой каток, летом футбольное поле — все его рук дело. Все чудеса — своими руками. У него не увидишь, чтобы на засеянный газон перед спортзалом бесцеремонно въезжала машина. «Только через мой труп!» — кричит, и баста. Быть хорошим семьянином он считал для себя делом чести. Естественно, аккуратно приносил жене заработную плату. А на «орбиту» только с дополнительным заработком выходил.

Жена, видать, к этому привыкла, и, по-моему, избаловалась.

И вот к пятидесяти годам, он говорит, заказал себе новый костюм, немыслимо дорогой. И в этот раз принес ей с зарплаты один остаток. Она оскорбилась малым размером остатка, взять отказалась, чем страшно его оскорбила. И тут между ними пошла перепалка.

— Что, у тебя денег нет? — кричит он ей.

А она:

— Сколько угодно! Понадобится сыну машина, пусть мне права принесет, — завтра же станет под окнами лучшая отечественная марка!

Сказала и сама улетела отдыхать к морю.

Его покоробило и заело, и он мне говорит:

— Это сыну-то машину? Возить девчонок? Так и я могу. А чем я хуже?!

К своим пятидесяти годам, конечно, он почувствовал себя обделенным.

— Она не права, — я ему говорю, — тебе она должна машину купить…

И вот теперь по ночам, пока она гуляет на курорте, он голову ломает, строит единоличные планы. С женой разведется. И на собственную зарплату через год-другой сам себе купит машину.

А чем он хуже сына! Здоров, как и сын. Не хуже сына. Ему есть с кем соревноваться. Это у меня дочь, мне к ней и не подступиться. А у него все же сын.

Вот он и стоит сейчас в раздумье, у решительного порога, в руках документ о браке, расторгнуть — один момент.

А так и надо.

Ночью в окно он якобы видел на небе свою звезду. Говорит, светит по-прежнему ярко. И впереди перспектива блестящая, как политое водой утреннее шоссе.

Бедный парень! Жалко его до слез. И завидно в то же время. Живут же люди! Не то что я…

Только это он мне рассказал на «орбите», вдруг обернулся, — и сразу изменился в лице.

Гляжу: с той стороны улицы от его дома сходит с тротуара женское существо. Во вкусе не откажешь: воздушное творение.

Фу-ты, у меня со зрением что-то творится — перешла дорогу женщина средних лет.

Ближе, ближе.

Черт-те что делается у меня с глазами: издали лучше кажется: чем ближе, тем хуже, не пойму, в чем дело.

На «орбиту» отважно вплывает баба. Ну пожилая женщина с крепкими устойчивыми ногами на твердых каблуках. Я же говорил: кого здесь только не увидишь. Женщина ничего особенного, таких мы и дома видали.

Она прямым ходом неумолимо идет на нас. Косит на него сердитым глазом и выжимает из себя пару слов, как командующий на параде:

— Марш домой!

Ну тут уж я догадался: это его жена, хотя за двадцать лет здесь ее ни разу не видел.

Что ему оставалось делать?

Он без лишних слов, скромно, бесшумно заскользил в русле ее интеллекта, вслед за упорными каблуками.

Надо же, как живут согласно! Я бы на его месте и то не сразу пошел. Ну хотя бы для порядка сначала поломался.

И как она оказалась на «орбите», черт ее знает!

Ведь только что на курорте была.

БАНАНОВЫЕ СВАДЬБЫ

Сажусь в такси, называю свой адрес, срываемся с места и несемся.

И шофер рассказывает, что дочка его сегодня замуж выходит. Сто двадцать гостей собираются за свадебным столом. Гулять так гулять при народе.

— Больше тысячи рублей придется гробануть на свадебное дело. Даже если половина гостей не придет. А половина с собой кое-что притащит по привычке. Одно беспокоит меня: жених в последний момент может на свадьбу не явиться, подозрительный, между прочим, тип.

Украдкой смотрю на симпатичную внешность шофера, внешне непримечательную. Всегда таким людям подозрительные типы попадаются в зятья. До чего обидно и несправедливо. А разным прохвостам зятья выдаются на редкость исключительные.

— Эх, — говорит он, — будет мне сегодня по первое число. Достанется мне сегодня от дочки и от жены… Прости мою душу грешную, все как есть на свете забыл…

— Что вы такое забыли, — говорю, — может, я вам чем-нибудь помочь смогу?

— Спасибо, — отвечает, — вам большое за поддержку, но с такой памятью, как у меня, лучше на свете не жить…

— Да что такое у вас стряслось, объясните, пожалуйста, дай вам бог длинной жизни, плюйте на все, берегите свое здоровье.

— Я не могу домой возвращаться без бананов, — говорит он, чуть не плача. — На сто двадцать человек бананов планируем к свадьбе. Знакомый продавец тут недалеко ждет меня сейчас с оставленными бананами до полвторого.

— Так в чем же дело, дорогой! Заедемте, захватим бананы, и дело с концом.

— На сто двадцать человек, поймите! Здесь места не останется! Забьется багажник, сиденья, я сам буду так прижат бананами, что ни дохнуть, ни охнуть, с трудом поведу машину… Со всех сторон бананы, вся машина будет забита бананами до потолка, вы будете задавлены, задушены… я лучше вас к стоянке подвезу. Что вам стоит на другую машину пересесть? Зато сто двадцать человек будут обеспечены бананами. Очень даже благородно с вашей стороны!

И он счастливо машет мне на прощанье рукой, я сажусь в другую машину и называю свой адрес.

И шофер мне рассказывает, что дочка его сегодня замуж выходит. Сто двадцать человек собираются за свадебным столом. С такой памятью, как у него, лучше не жить на свете. Совершенно забыл про бананы…

— …Здесь места не останется, забьется багажник, сиденья, я сам буду так прижат бананами, что ни охнуть, с трудом поведу машину, достанется мне сегодня от дочки и от жены.

— Все верно! — сказал он. — Как точно! Вот догадливый, понятливый человек! Вошел в мое положение! А иной раз такой пассажир, извиняюсь за выражение, попадется…

Украдкой смотрю на его внешность, внешне непримечательную.

— Сплошные банановые свадьбы, — говорю, — хотя бы меня пригласили, черти полосатые, сто двадцать первым гостем.

Виновато улыбается: мол, посторонним нельзя.

— Очень благородно будете вашей стороны, — говорит, — если вы на другую машину пересядете, как раз вон такси возле дома остановилось.

Сажусь в третье такси.

Называю свой адрес.

— Валяйте про свадьбу! — говорю. — Начинайте про бананы! Женитесь, выходите замуж! Но я хочу домой! Вы этого не забывайте.

Он смеется.

Свирепо смотрю на его внешность, внешне непримечательную.

— Неужели вы не видите, — он мне отвечает, — что я без колеса? Машина на домкрате. Неужели вы не видели, когда садились?

— Простите, — говорю, — на двух свадьбах я уже отгулял… И малость притомился…

ЮБИЛЕЙНАЯ РЕЧЬ

«Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив. Не верится, что он ходит по улицам вместе с нами. Кажется, будто он умер. Ведь он написал столько книг! Любой человек, написав столько книг, давно бы лежал в могиле. Но этот — поистине нечеловек! Он живет и не думает умирать, ко всеобщему удивлению. Большинство считает, что он давно умер, — так велико восхищение этим талантом. Ведь Бальзак, Достоевский, Толстой давно на том свете, как и другие великие классики. Его место там, рядом с ними. Он заслужил эту честь! Он сидит передо мной, краснощекий и толстый, и трудно поверить, что он умрет. И он сам, наверное, в это не верит. Но он безусловно умрет, как пить дать. Ему поставят огромный памятник, а его именем назовут ипподром, он так любил лошадей. Могилу его обнесут решеткой. Так что он может не волноваться. Мы увидим его барельеф на решетке.

Позавчера я услышал, что он скончался. Сообщение сделала моя дочка, любившая пошутить. Я не скрою, почувствовал радость и гордость за нашего друга-товарища.

— Наконец-то, — воскликнул я, — он займет свое место в литературе!

Радость была преждевременна. Но я думаю, долго нам не придется ждать. Он нас не разочарует. Мы все верим в него. Мы пожелаем ему закончить труды, которые он еще не закончил, и поскорее обрадовать нас».

(Аплодисменты.)

ЧТО-НИБУДЬ НОВОЕ

ПШИК

— Вы с ним не договаривались? — Она, этакая фото-кино-видео-модель, снимает детские пальчики с компьютерной клавиатуры и переводит влажный взгляд с мелькающего экрана на меня…

— Нет, нет, мы с ним не договаривались.

Сижу как на иголках.

Офисная черная мебель, кресла на ножках, просторные черные столы бумагами не завалены… А прежде он хоть и ворочал крупными делами, но жил холостяком в пустой комнате н спал на раскладушке. Дикую энергию направлял не на баб, не на пьянку, не на диссертации — он из всего-всего выколачивал деньги. Мы вместе с ним в школе учились. Ни для кого это был не секрет.

Никудышным человеком, ничтожным типом считал я его. По-моему, направлять энергию стоило на благо людей, на обогащение души.

Но теперь изобретать и делать открытия на благо людей невозможно — все неплатежеспособны…

Я пришел к нему.

Он говорит:

— Если изобретешь, как из ничего сделать деньги, я на это пойду. Иначе — нет никакого смысла.

Я хочу внедриться в его коммерческую систему. Он соглашается держать меня на подхвате. А что это значит, сегодня я сделал открытие для себя.

— Кофе хотите? — Компьютерная девушка качнула выбеленными волосами.

— Я пошел, пошел.

— Что-нибудь передать?

— Привет ему передавайте огромный. Вот такой привет, до неба, и больше ничего!

— Непременно передам. А от кого привет передавать?

Своего имени мне не хотелось ей называть, а другое в голову не пришло, и я сказал:

— Он знает.

— Ну раз знает так знает. — Она облегченно вздохнула.

Я не успел уйти, как открылась плотно запертая дверь кабинета и… явился он сам — Завеса. Если бы я знал, что он здесь!

Костюм и бородка, выстриженная, как газон, на малюсенькой челюсти, претендуют на звание «господин Завеса». Просто так и не подступишься, голыми руками не возьмешь.

— Чтобы больше в меня не стреляли! — заорал я, подбегая к нему вплотную.

— А что случилось? Что случилось? — наморщил он лоб, дико побледнел, втянул меня в кабинет и как следует притворил дверь.

— Что ты мне дал? Отвечай. За мной гнались все время. Что ты мне дал?

— Все в порядке? — спросил он вежливо. Но бледный — жуть. — Не видели, что ты сюда свернул?

— Бросил я чемодан. И больше меня на такие штучки не затащишь. А в общем, все в порядке.

Он вдруг обнял меня, но я вырвался.

— Золотой ты человек, — сказал он. — Правильно, что бросил. На то и рассчитано. Если бы не бросил, тебя бы догнали. Тяжести больше — бежать труднее, так? Догадливая у тебя головенка, хотя и наивный.

— Зачем они все-таки за мной бежали?

— Перепутали. Думали, воришка, а перед ними ученик ногами сучит. Перепугался? Да брось, ерунда.

Я рассказал ему, как мне удалось смыться. А он в восторге ходил среди офисной мебели и говорил, что меня случайно с кем-то перепутали.

— Чемодан-то не жалко? — спросил я.

— Тебя мне жалко, а не бросовый дипломат. (Жалко ему меня, как же!)

— Почему бросовый? (Чемодан действительно был потерт, а что в нем? Открывать-то не велено!) Что в нем было?

— Да брось, ерунда.

— Как?!

— Ну как, как? Надо так!

— Плати сейчас же! — вышел я из себя.

Я смотрю на него и вижу, что думает он о том, об этом. Вдруг ощущаю, постигаю его мысли по поводу сказанного мной, и мне хочется, чтобы он это мне вслух не говорил. Я не могу это слушать.

Он сказал:

— Дипломат принесешь — получишь.

— Где я его теперь возьму?

— Где бросил, там и подними.

Он же знает, что там его подняли другие. Издевается. Дурачит.

— Я пошел, — бессильно сказал я, как можно безнадежнее махнув рукой.

— Ну, давай. — Он внутренне обрадовался, что на сегодня избавился от проблем, и проводил меня до самой двери. И когда он встал в проеме, опираясь руками о косяки, я неожиданно для него обернулся и пшикнул ему по глазам слезоточивым газом.

Он охнул, а я спокойненько прикрыл за собой дверь.

Этот умный думал: я буду убивать его пронзительными взглядами, презрительными словами, изощряться остротами, а ему — тьфу! Я успел понять, что «тьфу».

Раз такая теперь мораль — соответственно.

НИ ОДНОГО СЕРЬЕЗНОГО ЧЕЛОВЕКА

Было весело. Смеялись до упаду. Но вот гости ушли. И вдруг она неожиданно сказала:

— М-да… Ну и типы к нам ходят… — Такого от нее слышать не приходилось.

— В чем дело? Это мои сослуживцы.

— Ни одного приличного человека, — сказала она.

— Как? А Эрнест?

— К сожалению, Хемингуэй к нам еще не заходил, — усмехнулась она. Рот ее от злости перекосился.

— При чем здесь Хемингуэй? Он вообще-то Эрнст, но разница не столь серьезна.

— Совсем несерьезна.

— Он давно умер. Он не мог к нам заходить…

— Будь уверен, он бы не зашел к нам, если бы был жив.

— Почему — не зашел? Кто знает, может, он заходил бы ко мне каждый день и мы бы с ним сидели, ездили бы на рыбалку, болтали…

— Тебе бы только болтать! — Рот ее опять начал кривиться, прежде за ней такого не водилось.

— В чем, собственно, дело? Чем тебе не нравятся мои сослуживцы, ума не приложу. Они такие же, как и твои приятели, других приятелей у меня нет.

— Какого черта у тебя такие приятели?

— Чего ты хочешь, в таком случае?

— Хочу, чтобы к нам хоть раз зашел стоящий человек… — Рот ее от злости кривился, ходуном ходил в разные стороны.

— Ты кого-нибудь конкретно имеешь в виду?

— …Настоящий серьезный порядочный человек…

— Хемингуэй, значит? А больше ты никого не имела в виду?

— Отстань от меня.

— Напрасно, между прочим, ты не заметила Эрнста Жохова, он интересный человек, приятный парень.

— Твой Жохов ни с кем не считается.

— А ты с ним считаешься? Эрнст рассказывал о себе, но никого не задевал. Чем плохо? Он всех немного заслоняет, он очень энергичный человек.

— Возмутительно! — Она вдруг хватает тарелку и кидает в стену.

Осколки брызнули в разные стороны и звонко упали на пол.

Дальше говорить бесполезно. Всякое возражение пресекается тарелкой в стену. Звон посуды заставляет умолкнуть окончательно.

Моду взяла: чуть что не по ней — сразу бац! Хорошо еще, в стену, не в лицо кидается.

А я находчивый! Купил металлические тарелки взамен разбитых. Может, отучится кидаться посудой. Пусть теперь попробует разобьет!

…Было почти двенадцать. Ее все не было. Придет. Никуда не денется. Вот-вот должна появиться.

Прошел еще час. Пестрый гул города проходит сквозь двери и окна, назойливо лезет в уши. Шум небольшой, децибел сорок, не больше, но беспокойство усиливается. В голову полезли разные мысли. Лезут и лезут.

Новая металлическая тарелка вдруг оказалась под рукой, свирепо сжал ее в кулаке, она превратилась в бесформенный жалкий комок.

Раздался стук в дверь. Дверь не была заперта.

— Войдите.

Входит громадного роста мужик, свежепобритый, постриженный, держит фуражку в руке, знаки пожарной части на шинели в петлицах.

— Здравствуйте, — говорит. — Меня зовут Эрнст. Я от Любы. Она скоро будет.

— Вы откуда?

— Мы вдвоем с ней ловили такси на проспекте. Она завернула по делу, тут неподалеку. Просила ее подождать, скоро будет.

— Раздевайтесь, снимайте шинельку, пожалуйста, снимайте…

— А вы кто будете?

— Муж!

— Тогда извините. Не ожидал. Извините меня. Уж вы извините. — Он надел фуражку, вышел и прикрыл за собой дверь.

Люба заставляла себя ждать.

На другой день вечером раздался звонок. Дверь не была заперта. На пороге появился бойкий мужчина.

— Мне нужна Люба, — сказал он. Вошел и стал окидывать цепким взглядом квартиру.

— Ее нет, — сказал я.

— А где она?

— А вас зовут Эрнст?

— А вы меня знаете? Откуда?

— А вы хотите мне досадить? Вы бы хоть выпивку с собой принесли.

— А Люба где?

— Ушла.

— Куда?

— Домой.

Он решительно направился к двери.

— Куда же вы? Куда? Садитесь. Her выпивки, в карты сыграем. — Я широким жестом приглашаю к столу.

— Я за выпивкой, — подмигнул он и торопливо вышел. И вряд ли я когда еще встречу этого рэкетира.

Но даже если она подошлет еще рокера, брокера, докера или парашютиста, ни в какой проделке ничего веселого уже больше не будет. Шутка себя исчерпала. Плотнее закрыл за ним дверь и повернул ключ в замке до упора. Для безопасности.

ХОХОТУШКА

— Посмейтесь! Ну, еще! Смейтесь, смейтесь!

Он с удовольствием слушает ее смех. Он говорит ей:

— Ваш смех — чудо!

Она отвечает:

— О! можно и дальше валять дурака?

— Валяйте, валяйте! — умоляет он.

Он, интеллигентный человек, после длительной работы в большом городе приехал в отпуск отдохнуть на юг. Жара, море огромное перед глазами. Утром солнце выкатывает из моря, будто горящий шкаф. Вечером лунную дорожку раскачивает вода. Можно на все смотреть и не торопиться. Фрукты свисают с деревьев. Ягоды на грядках, не на прилавках. Все рядом. В саду. Рви и ешь. Поправляйся. Женщины за всем хозяйством ухаживают, бодро беседуют между собой. Ходят, бродят неторопливо, переговариваются райскими голосами. Не спорят. Не шумят. Не требуют. Сразу видно, находятся в своей тарелке, а не в какой-нибудь чужой.

На юге он ест, пьет, ни о чем тяжелом, серьезном не думает. Он расслабляется на жаре. Смотрит в небо. Ходит в горы. Собирает у моря камешки, ракушки. Лежит на теплом песке. Прыгает с камней в море. Все хорошо. Он холост. Молод. Полон сил.

И вот уже ходит под руку с хохотушкой. Может быть, строит планы с ней.

— Где ваш веселый смех? Дайте мне его еще раз послушать!

Она весело хохочет просто так, и он доволен.

То был смех не над ним. И он с радостью его слушал.

Вдруг ночью, когда он спал у открытого окна, наслаждался свежим морским воздухом, какая-то летучая жужжащая тварь влетела в окно. Покружилась. Пожужжала. И укусила его прямо в зад.

Он вскочил, взвыл, возмутился, бросился за ней, но ее след простыл. Она беспечно улетела в сторону моря, откуда прилетела, только ее и видели. А может, не в сторону моря, кто ее поймет.

Какой тут сон! Какой отдых! Зачем прилетала эта гадина? Чего ей у себя не хватало?

Укушенное место вздулось. Болело. Все сильней, сильнее.

Укус летающего гада испортил настроение, а если дальше посмотреть, то, может быть, перевернул жизнь.

Большую роль, конечно, сыграла хохотушка: она беспрерывно смеялась над пустяками и умиляла его.

Но то был смех отвлеченный, ничего не затрагивающий, скорее от здоровья, от живости, чем но существу. Вдруг теперь она узнает о ночном происшествии, станет заливаться, хохотать? Теперь уже над ним.

А натура у него тонкая, чувствительная, скрытная. Нет, нет, ему такого не снести, не пережить! Он все же кандидат наук, и для него это важно, он себя уважал. И вдруг такое! Нет, нет.

Он потерял всякий интерес к окружающей природе. Возненавидел всех летающих, жужжащих, кровососущих — стрекоз, бабочек, жуков и прочих разных. Теперь он не выносил даже вертолеты. Хотя вертолеты при чем? Летают, понимаешь, жужжат…

Тончайшая ведь натура. Обидно. Кандидат. Вес в обществе. Знаток. И вдруг такое…

Собрал быстренько вещи и уехал, не попрощавшись с девушкой. Решительность, воля — все для того, чтобы себя уважать! Взял себя изо всех сил в руки, жестко держал в тисках.

Любил он свою хохотушку или просто был временно увлечен — какая теперь разница, раз уехал.

Когда девушка поняла, что друг от нее сбежал, по привычке громко рассмеялась от удивления. Смех теперь как бы повисал в воздухе. Смеялась она теперь, выходит, над самою собой. Поняв это, здорово расстроилась.

Но не надолго.

Потом решила не сдаваться, найти молодого человека и выяснить, почему уезжают, ни слова не говоря. На отдыхе сил прибавилось, куда их девать, и своим удачным мыслям она снова улыбалась.

У парня, наверно, была некоторая неловкость в отношении девушки, но ведь он все равно никогда больше ее не увидит.

Не тут-то было!

В один тоскливый день раздался робкий звонок. За дверью стояла знакомая хохотушка.

Она преодолела расстояние, выдержала характер и нашла, кого искала.

— А вот и я! — улыбнулась она.

Он испугался ее внезапного появления и пригласил войти. Она заметила испуг, но чего тут бояться! Она засмеялась.

От ее смеха он будто сжался, съежился и его передернуло.

Она чувствует: делает что-то не то, что надо бы делать. Но другого не знает и смеется, смеется. Надо же так настойчиво смеяться!

Он сделался мрачен. Стал рассказывать о тучах крылатых насекомых, которые облепляют дома, о пчелиных роях, которые садятся прямо на голову, путая ее с сучком дерева, о несметных полчищах саранчи.

Она не поняла, зачем он говорит все это, и смеялась.

— Я сейчас приду, — внезапно говорит он и уходит, хлопнув дверью.

Она ждет, а он не приходит.

Подходит она к двери. А дверь вся сверху донизу усажена засовами, запорами, замками, даже смешно. А на самом деле дверь захлопнута на единственную защелку. Легко выйти. Но не войти! До чего умно придумано, как не засмеяться!

В это время парень подкреплялся в ресторане. Обычная пошлая, жухлая муха начала виться над его столом и села ему прямо на нос.

Он схватился за нос, взвизгнул и пулей вылетел из ресторана.

От всего убегать становится стойкой чертой его характера.

Но девушка не узнала, почему он от нее сбежал. Ей стало еще любопытнее. И вот в квартире парня снова раздается звонок. Он так испугался, увидев ее, что готов был залезть под кровать. Но ведь он ее не в первый раз видит, не во второй и не в третий и говорит:

— Извините!

— «Извините» — здравствуйте или «извините» — до свидания? Может, мне в другой раз прийти?

«В другой раз» — еще не хватало! Разделаться сразу, и ладно.

— Войдите, — вежливо говорит он (воспитанный же человек!) — Я болен!!! — пугает он ее с ходу таинственным голосом, и в голос такой запал заложил, будто страдает от того вируса, который под корень косит.

Что тут началось — боже мой! Она так сочувствовала его нездоровью, сокрушалась, смеялась и плакала, что он скоро осмелился открыть ей, какая муха его укусила. Оба здорово хохотали над малюсенькой тайной.

Она ему будто камень с души своротила. От хорошего настроения у него скоро зажил укус. Он перестал быть мрачным типом.

И смеются, хохочут, обнимаются, целуются и прочее в том же духе.

Главное, он смеется, укушенный недавно вредным насекомым.

Неплохо быть укушенным, между прочим, и позавидуешь даже…

ТРЕТЬЯ ПАРА

Дочка моего знакомого выкинула поразительную штуку. Когда отец уехал в командировку, а мама слегла в больницу, эта особа ухитрилась продать половину вещей из дома, включая шкафы и стулья. На вырученные деньги приобрела моднейшие туфли на высоком каблуке. Самым поразительным в туфлях были каблуки. Они были на редкость высокие. И хрустальные. Внутри каблуков что-то светилось, переливалось, мигало радужным цветом. Если повнимательнее вглядеться в каблук, посмотреть на него в упор, можно увидеть пару крошечных человечков — они моргали и раскрывали при ходьбе рты.

Крошечные игрушки, вмонтированные в каблуки, постороннему взгляду почти незаметны, но при желании их можно было рассмотреть.

А если туфли снять и поглядеть на каблуки в упор, упираясь чуть ли не носом, вполне можно было оценить фантазию мастера и необычайный вкус молодой особы. Как я понимаю, подобной фантазией она пыталась усилить интерес прохожих к себе.

Абсолютно бесполезная, на мой взгляд, диковинка. Но это на мой взгляд — мало кто с моим взглядом считается. Женская мода штука капризная, не я первый сказал. На мой взгляд, например, дочь не должна была ничего делать без спроса родителей. Она проявила к ним неуважение, нанесла моральный и материальный ущерб.

В таком случае я сочувствую отцу. Сочувствую матери. Сочувствую другим, попавшим в подобную ситуацию. Себе сочувствую, если кто со мной не согласен…

Отец является из командировки домой, входит в свою порядком опустошенную квартиру. Застает свою дочь в наимоднейших туфлях. И поскольку место расчистилось, она отплясывает под чудовищную музыку невероятный танец с лохматым парнем, которого здесь прежде не видели. Надела удивительные туфли и дружка себе завела?

Она спешно выпроваживает дружка. Объясняться с родителем, естественно, лучше без посторонних.

Отец в бешенстве:

— Как ты могла?

— С большим трудом себя заставила. Так волновалась! Как лист тряслась…

— Без нас?! — возмущается отец.

— Я всю жизнь мечтала оказаться без вас! Вы все время перед глазами торчите. Не даете сосредоточиться…

— Ты не своим добром распорядилась!!!

— Своего добра у меня сроду не было, — отвечает дочка.

— Ты нас не спросила! — Он имеет в виду домашнее имущество, которого не стало.

Он возмущен. Схватился за сердце. Шатается.

— Не падай. Держись! — говорит девица.

Отец устоял и постепенно стал успокаиваться.

— Я-то ладно, — говорит. — Но что будет с матерью? Она в больнице.

— Сначала ее потрясло, потом заинтересовало. Появился стимул, пошла на поправку. Теперь рвется на выписку.

— Покажи туфли. — Сам он на вид бледный, руки дрожат.

Дочка снимает нехотя туфли.

— Нельзя без спроса! — грозно кричит он. И туфли превращает в труху.

— Ты лишил туфель свою жену!

Она достает другие, такие же туфли, проворно надевает их на ноги и убегает из дома.

Отец остается обалделый и еще больше озадаченный. Не сочувствовать ему невозможно. Я и дочке начинаю сочувствовать.

И тут отца осенило: может, у нее туфли для бизнеса и есть еще?

И он лихорадочно начал искать третью пару.

НИ НА ЧТО НЕ ПОХОЖЕ

Мы с ним жили в одном доме, вместе росли. В доме было соседей полно, но, кроме него, никто не оставил у меня сколько-нибудь значительных воспоминаний.

Еще в школе он сказал мне банальную фразу, и я помню ее до сих пор:

— Не нужно делать того, что тебе не нравится. Или стараться делать меньше. А лучше вовсе не делать.

Я не успел спросить, что он конкретно имеет в виду, он уже пошел в другую сторону. И так всю жизнь — невозможно было спросить что-нибудь разъяснить, он всегда уходил в сторону. Оттого, наверно, и производил на меня устойчивое впечатление. Сказанные им короткие хлесткие фразы как бы навечно западали мне в мозг и долго сверлили своей энергией и загадочностью…

Я только было собрался читать роман знаменитого классика, как он будто приговорил меня:

— Я не терплю толстых книг. Они не для меня. Они для толстых. Пусть заплывшие салом читают их в гамаках. Кому тяжело носить свой жир, легко прочесть толстую книгу. Для меня толстая книга тяжела. Нет, толстые книги не для меня…

Верите ли, под влиянием его речи я так никогда и не прочел той книги…

Он вылетал из школы, ветер широко раздувал полы его плаща.

— Ты куда? — попался я ему навстречу.

— Старик, — сказал он, едва задержавшись (в то время модно было говорить друг другу «старик»), — ничего не могу учить. Никогда ничего не учил и не собираюсь впредь этого делать. Не понимаю, зачем нужно что-то учить? Склоненные над книгами головы меня пугают. Ведь потом они все тараторят одно и то же, как попугаи. Потом станут считаться умными и награждать друг друга учеными званиями.

Оказывается, в тот момент он навсегда уходил из школы. Он бросил школу без сожаления.

Как ни странно, позже мы оказались с ним на одном факультете. Случайное совпадение сильно меня удивило: как же так вышло? Но спрашивать, я знал, было бесполезно — отмахнется, отговорится, слукавит.

Мое удивление не проходило, а в один прекрасный миг встречи с ним на факультете усилилось.

— Для меня многое мука, старик. И особенно лекции. Я посылал бы на лекции провинившихся. А приговоренных заставлял бы слушать их с утра до вечера — уверен, это их в миг бы доконало. Лекция журчит назойливо. Вливается в мозг и оседает там копотью. Я вижу немало людей с копчеными мозгами. Меня удивляет их юркость. Они всегда знают то, что можно не знать. И не знают простого и главного. Я не мог не принять сказанное на свой счет…

Случайно я проходил мимо городского спортивного зала. Окна зала выходят на улицу и облеплены десятками приплюснутых к стеклам лиц. Люди с удивлением глядят с улицы в зал. Я тоже заглянул.

Боксеры прыгают и носятся по залу, бьют по воздух, по грушам, бьют друг друга — идет тренировка. Один голый и мокрый — из душа — влетел прямо на ринг. Он знает, что в зал смотрят люди, потому корчит уморительные гримасы, пляшет как ненормальный. Играет на губной гармошке. С него стекает вода, он прыгает и корчится, словно чертик. То, на что уставились люди, отчаянно болтается между ног. Прижатые к стеклам глаза расширяются от удивления. Вероятно, думают, он сумасшедший. Кто бы, вы думали, это был? Это был он. Темперамент увлек его на ринг. И он, я слышал, выступал на ринге за любое спортивное общество, которое его приглашало. Большей частью он выигрывал схватки. У него была уйма грамот. «Я могу своими грамотами обклеить все стены», — весело бахвалился он и раздавал значки во дворе восторженным ребятишкам, сам радуясь как ребенок.

В ту пору он любил гонять на мотоцикле и мелькал во всех концах города под милицейский свист, всегда не вовремя бешено урчал во дворе. Он любил свой мотоцикл и перекрашивал его в различные цвета — в зеленый, красный, синий, фиолетовый…

А мне снилось каждую ночь, будто мне вышибают зубы. Сон был дурной, и я ждал, когда настанет худо. Каждую ночь я со страхом шел спать. Я боялся сна, который повторялся уже которую ночь. Вставал утром и, таращась в зеркало, проверял свои зубы. Сон отравлял мне жизнь. Я старался больше сидеть дома, никуда не ходил. Страх овладел мною. Лицо у меня похудело, поблекли глаза, одна щека стала нервно дергаться. Большую часть времени я лежал, слушал завывания его мотоцикла. Страшные мысли лезли мне в голову.

А ночью я видел тот же сон. Я видел себя с беззубым ртом. Утром дергал зубы, сомневаясь в их крепости. Как мне казалось, некоторые уже шатались, чего раньше не было.

У меня пропал аппетит, навалилось унынье. Я ждал чего-то ужасного.

Вот затарахтел мотоцикл, я проснулся, встал с кровати, хотел одеваться. Я потянулся за рубашкой, висевшей на спинке стула, сделал резкое движение и, потеряв равновесие, упал. Моя челюсть лязгнула о спинку кровати. Я вышиб себе передние зубы. Вот она, беда, пришла наконец — прошла. Я почувствовал облегчение и даже улыбнулся…

В душе была пустота, я вышел на улицу.

Фонарные столбы мчатся в перспективу, скрипят фонари на столбах от ветра, пересекая небо. Мелькают между столбами люди. В тумане силуэтятся мосты. Бороздится река огнями. Рябится вода. Волнуется небо. Хлещет дождь.

Его мотоцикл у пивной, желтый на этот раз. Спасаясь от дождя, вхожу в пивную. Там музыка, перекошенные лица. Дым. Смех. Веселье.

Он подзывает меня, и я подхожу. Ангелок сидит за столом рядом с ним. По бокам будто крылышки. Лицо как у барашка. Волосики курчавые, носик вздернут. Сидит, отпивает пиво и слегка сопит. Взглянула на меня — слегка смутилась, опустила в кружку глазки.

Я старался не открывать свой беззубый рот, но все равно получил от него непременную отповедь.

— Не смотри на нее волком. Мы с тобой ведь тоже пиво пьем. Только у нас желудки железные. Скулы будто из бронзы и крепко присобачены челюсти. Пиво конечно же не для ангелов.

Ангелица смутилась, опустила головку.

— Мне, видишь ли, захотелось рвануть с ней в небо, — шутил и смеялся он.

Ангелица скоро встала, он мгновенно двинул за ней, едва успел кивнуть мне. Мотоцикл просвистел мимо окон.

Разговаривал в тот период он только в шутливом гоне. Например, вот так: «Улыбка красотки меня волнует. Улыбки десятка женщин проходят по мне рябью. Сотни улыбок охватывают меня волной. Больше улыбок — больше волн у меня в крови. От моря улыбок тело мое штормит. Кровь бесится, словно в бурю.

Атакой иду на все улыбки. Сам излучаюсь весельем. Беру в объятия всех. Всем открываю свои объятья!»

По поводу женщин пути наши с ним еще пересекались. Один раз я продал ему женщину. Дело было так. Мы с ним были на вернисаже. Она выделялась формами на радужном фоне картин. Ее зад пышно круглился. Груди рвали платье. Ало выворачивались губы. Я глянул в ее глаза — они туманились из-под век. И я и он ею очаровались, под руки проводили ее до дома. Договорились встретиться через час. За этот час я ее ему пропил.

— Я не буду тебе мешать, — сказал я. — Бери ее. Я тебе ее продаю.

Я напился как сукин сын, и сквозь хмельной туман она все представлялась мне на фоне картины. На самом деле я больше не встретил ее никогда.

Но даже хождение на вернисаже не было для него случайно. Через некоторое время он уже обретался в художественном институте.

И слышали бы вы, что он тогда говорил. Патетика казалась мне сногсшибательной, без преувеличения.

— Я художник нашего времени. Я художник из всех художников, которых я не считаю художниками. Все эти сотни художников — чепуха, самые «значительные» из них — кастраты. Я говорю совершенно нагло и совершенно уверенно: я сверкну солнцем среди этой грязи, мне подражать будут сотни. Я СОВРЕМЕННЫЙ художник. Я выдаю искусство СВОЕГО времени. Я глубоко уверен в своем самобытном, кипучем, бурном, необузданном, неправильном, неверном, гремящем, звучащем, мощном, не всем понятном искусстве.

И я говорю вам и всем: я буду писать вас, исполосовывая в бешенстве холст. Пусть видят мой мощный дух. Мой могучий темперамент. Я пишу экспрессивно и бешено. Моя форма— огромный дар. Я кручу форму в экспрессии как хочу. Пусть, кто хочет иметь свой ординарный портрет, идет к другому художнику, а еще лучше пусть идет в фотографию. Я еще не видел темпераментных художников. Я не видел настоящей экспрессии в холстах. Все художники скованы по рукам. Лишь малую долю они отдают творчеству. Они жалкие кастраты! Меня не трогает их искусство. Сегодняшним искусством я заглушаю звонки и гудки, грохоты и шумы былых времен. Я волную кровь современности своим беспредельно светящимся искусством.

Наши дворовые кошки, сбегаясь из всех углов под ноги всякому проходящему в надежде получить еды, оказывается, не были оставлены без его всеобъемлющего внимания. Тоже, так сказать, попали под горячую руку гения. Дело в том, что однажды он бросил в мой почтовый ящик шутливое письмо.

«Дорогой друг!

Как там сейчас наши кошки? Как Мурки, Пушки? Где Пушок? Я не могу вспомнить, умер он или жив. Если не умер, то где он? А если умер — жаль. Если он живой, принеси мне его в ящике или в корзине. Я устрою его в институт, и он у меня будет чудесно рисовать, как все. Я научу его рисовать гипсы и тыкать маленькой кисточкой в маленький холстик. Он у нас будет жанрист и лирик. И я уверен в том, что он обгонит здесь всех, всем утрет нос и покажет, где раки зимуют. Он все же способный парень и дурак. Помнишь, как он однажды плакал, растроганный видом луны, протяжно и горько, окапав слезами весь асфальт. Из него получится тонкий лирик, и он даст сто очков вперед всем, кто задумает с ним тягаться.

Впрочем, если он умер — тем лучше для него. Он словно сказал своей смертью: „Дудки вам! Ушки вам! Не придется вам учить меня, я не так уж глуп, как вы думали, и вам не удастся сделать из меня форменного идиота!“

А может, он все же не умер? Ты принеси его мне, пожалуйста, в ящике или в корзине, если он живой».

Дальше шла приписка.

«Меня удивительно учат. Учат рисовать на бумаге, а потом переводить на холст. Удручающая система вышибает живость. Но это все же система — ею может овладеть каждый, даже кот. Только очень тупая система».

Я подключился к его шутливому тону и бросил ему в почтовый ящик ответное письмо.

«Дорогой друг, Пушок был жив до твоего письма. Но я сказал ему: „Пушок, полезай-ка в ящик, пойдешь учиться искусству“. И он сейчас же умер…»

Еще монолог, словно стих, навечно врезался в мою намять.

— Можно писать и так и этак.

Нужно писать только так.

Нужно писать себя.

Писать себя в ветре и буре, в морях, в дожде, в снегах и на солнце. Писать себя ожесточенно, атакующе, бешено, не думая, не рассуждая, не прислушиваясь, не вникая, — пусть на мне, как погода на барометре, отражается время.

Можно писать так и этак.

Нужно писать только так.

Пришло чудесное искусство — субъективное.

Я считаю прекрасным то, что нравится мне. Я всегда плевал на то, что мне скажут другие. Пусть прослыву нескромным и наглым. Я сейчас в настроении взвинченном. Это настроение как раз для работы.

Однажды он выходил с чемоданом. Я провожал его на вокзал. — Я не жалею покидать город, не боюсь далекого пути, не чувствую в душе пустоты, никогда не боюсь неизвестности. Только повторяю про себя одно и то же: «Н-да, очень странно!»

Глаза мои глядят вдаль, уверенность, нетерпение бродят в теле, страсть пути охватывает дрожью, и я повторяю одно и то же: «Н-да, очень странно!»

Женщины вообще очень странные. «Я люблю тебя, — говорила она, — и буду любить тебя всю жизнь». Я каждый миг рвался к ней… И вот встречает меня у двери и спокойно мне говорит: «Я вышла замуж. Заходи, если хочешь, сыграем в домино. Мой муж любит играть в домино».

Я вылетел с лестницы…

«Ты думаешь, — говорит, — я тебя за твое творчество любила, милый ты мой дурачок? Да мне плевать на твое творчество, начхать».

Словно я отдельно от своего творчества, словно дух в человеке — ноль, ничто. А есть нечто улыбающееся, пустое, сердящееся, смеющееся… Выходит, одно и то же, когда ты работаешь гениально и пишешь бред, халтуру. Лишь бы ты деньги зарабатывал, халтурил — портреты, стенды, панно писал. Ничего себе подруга жизни, спутница…

Короче, проводил я его на поезд, хотя он, видно, сам толком не знал, куда едет. «Я вихрем пронесусь по городам и странам!» — был его последний возглас.

Времени прошло много, для кого сто, а для кого, может быть, и тысяча лет. Одни ровесники умерли, другие постарели. Лично мне неохота на себя смотреть — время не пощадило.

Теперь он возит по городам и странам выставку своих художественных работ. Водит меня по своей выставке. Подумать только — целая выставка!

Уезжал он большого роста, широкоплечий и крепкий красавец парень. Сейчас сутул и тонок, как прут, у него будто выедено нутро под оболочкой. Бессчетные изощренные композиции порядком его иссушили. На щеке широкий розовый шрам — раньше такого не было — приобретен на чужбине. Волос без седины — покрашен или парик. В одежде старательно выдержан стиль.

— Скажи, старик, что-нибудь, не стесняйся.

Сколько помню себя, я всегда уступал его бешеному напору. Мне непривычно высказывать мнение о его поступках. С таким, как он, иметь дело не просто. Быть несогласным — попробуй! Тут же получишь отпор. Да и язык не повернется сказать плохое — вся жизнь положена на это, уж стоит чего-нибудь.

Нельзя не уважать энергию, с отчаянием и злостью вложенную в работы. Конечно, всякий, не только он, платит жизнью, естеством, плотью и кровью. Но ведь у других-то посмотреть не на что. А тут — такая энергия! Энергия направлена не на драку, не на воровство, не на баб, не на преступления. Но энергия, направленная на открытие, на обогащение души человека, для его блага… ведь это же хорошо!

Есть люди, у которых ум работает, как по линейке. Такой человек более или менее знает, что, куда, откуда и зачем, и с какой стати, и даже в некоторой степени почему. То есть он может немножко взять отсюда, немножко оттуда, и все будет в порядке. Он будет вовремя уходить, когда не нужно задерживаться. Будет говорить то, что нужно в данный момент, а чего не нужно, не станет говорить. И дружить будет с теми людьми, которые ему нужны, то есть небескорыстно. Все будет у него в порядке, да и только. Да порядок-то в один день может развалиться к чертовой матери. Как у бывших «больших» людей, взять, к примеру, какого-нибудь государственного деятеля, который провалился в тартарары. Так вот у них может быть некоторый порядок. Но великое, удивительное разве можно сделать по линейке? Порыв, хорошая голова, пылающее сердце нужны. В таком деле бесполезно работать по линейке, тем более если хочешь быть художником, показать людям новое, красоту…

Он, по сути дела, без пощады выворотил наизнанку человека, выпотрошил его, лишил лица. Понравилось ему лишать человека всяких иллюзий по поводу самого себя…

Хоть отбавляй злости в лаконичной изысканной форме. Нарочно! Чтобы зрители, привыкшие искать симпатии к себе, с отвращением отворачивались…

Ишь ты, гений, разложил человека на части — собери его теперь, попробуй, пощади. Природа создала человека в целости как самообразующуюся систему. А тут конец всему…

Впрочем, по-моему, в искусстве дойти до конца, до самого края — не страшно. Именно в искусстве всегда можно начать все сначала…

Пока свежо, в первый раз, — интересно. Безобразие, если подобным заполонят. А обычно так водится.

В длительное мирное время появилось на свете много художников. А когда художников СЛИШКОМ много, они затаптывают друг друга, подражанием буквально превращают в ничто. А СЛИШКОМ много идей и мировоззрений делаются мусором. Вот почему главным критерием времени было — делать ни на что не похоже. Мало кому удавалось, потому что очень трудно. В погоне за своеобразием обычно забывали об органике средств выражения — чего попало и как попало громоздили.

— Не опасайся говорить мне, что думаешь, старик. Мне не надо похвал, они меня не прельщают, но я хотел бы избавиться от недостатков, — говорит он, глядя мне прямо в глаза.

Но я опасался. Во-первых, он не заслуживал беспощадного мнения. Я уважал его могучий темперамент, его битвы со временем и с людьми.

— Ты сам все про себя знаешь, — сказал наконец я.

— Ты уходишь от разговора… Скажи мне, что плохо. Помоги мне! Как никогда прежде, я хочу учиться и совершенствоваться.

Противоречивые мысли бродили у меня в голове, в то время когда я бродил по его необъятной выставке.

Но язык у меня будто к небу прирос, не ворочался. Знал бы он, в каком трудном я сейчас положении, не стал бы приставать. Но ведь он обыкновенно прет.

— Старик, мы с тобой знакомы всю жизнь. Кто же еще мне скажет? Я тебе доверяю. Скажи, какие у меня недостатки.

Не хотел я ему говорить о пресловутых недостатках. Прямо не знал, что делать, как выйти из безвыходного положения. И за свое «не знаю» тоже себя презирал. Подумаешь, удивил — «не знаю», вечно никто ничего не знает или не хочет говорить…

И тогда он начал очередной свой монолог, будто читал навсегда выученное стихотворение. Он ведь и прежде разговаривал со мной монологами.

— Конечно, я грешен. В детстве обсикивал бабкино платье, регулярно, до двух с половиной лет. Ходил по карнизу пятого этажа, когда не хотел слушаться матери. Связывал хвосты собакам. Выдергивал перья у петухов. Смотрел в замочную скважину женской уборной. Стрелял в квартире из украденного автомата. Взорвал порох на балконе, сам не взорвался, но взрывной волной снесло полбалкона, стол улетел в коридор, от книжного шкафа остался пшик, и дверь на балкон исчезла, пропали кошка и старый кот.

Без всякой разумной цели пробил в полу дыру. И всякий раз, когда мать мыла пол, с нижнего этажа нас крыли матом.

Украл писсуар из уборной и продал соседу. Когда отец узнал, он сказал, что я деловой человек и мне будет в жизни легко.

Украл алюминиевый чайник и сделал из него самолет. Самолет кинул с крыши в толпу людей.

Сжег в печке отцовские штаны, клеенку со стола, ножки от стульев, на стульях стало невозможно сидеть. Сжег карту мира, свидетельство о браке отца и матери, бабушкин паспорт, дедушкин паспорт. Сжег в печке пластинки: арию Ленского, арию Канио, арию Фауста, арию мельника, арию Германна, арию Игоря, много дуэтов, пять вальсов. Пластинки горели здорово. Я прыгал вокруг и пел. Меня заперли дома в тот день. Родители уехали хоронить папину тещу. Вернувшись, они побили меня: я тискал в печку сундук, он никак не влезал в дверцу.

Разбил стекла в Доме ученых, в консерватории и в филармонии. Вбил гвоздь в стул учительницы. Свернул шею скульптуре в саду. Сикал с балкона на граждан. Одна женщина, взглянув вверх, сказала: «В таком возрасте и так велик!..»

Положил на спину многих женщин, замужних и незамужних, горячих южанок и нежных блондинок, спортсменов и балерин, фабричных работниц и официанток, лирических девочек и полных дам, представительных матерей и дочек, печальных вдов и бедных сирот, любивших меня и не любивших, знавших меня и не знавших, бежавших ко мне и от меня. Я их клал на кровать, на диван, на раскладушку и на тахту, на диван и на траву, на цветистое поле с маками, васильками, ромашками, кашками, колокольчиками, куриной слепотой и колючками.

Я скверно вел себя в обществе. Стоял задом к дамам. Громко разговаривал. Зевал, широко открывал рот. Сморкался на пол. Неприлично урчал животом. Перепортил уйму воздуха.

Спал, когда все работали, и работал, когда не спал.

Больше ел, чем работал. Когда ел, чавкал.

Никогда ничего не учил.

Беспрерывно хвалил свой несравненный ум.

И наконец, запорошил весь мир композициями, от которых у всех с души воротит.

— Молодец! — сказал я со смехом.

— Ты искренен? Правда? — громко засмеялся он и крепко пожал мне руку.

— Правда, — сказал я. — Правда. Ведь этого с тобой никогда больше не повторится!

Никогда больше с ним этого не повторится. Слава богу! Как жаль!..

БЫСТРЕЙ, БЫСТРЕЙ!

СЕРЕБРЯНЫЕ ТУФЛИ

Я свою подметку каждый день по утрам пришивал, а к вечеру она у меня отваливалась. Как сапожник пришивает подошвы, что они долго не отлетают? Этот вопрос меня тогда очень интересовал. И ходить-то я старался осторожно, чтобы подошва раньше времени не отлетала, а когда в футбол играли, стоял только и смотрел, до чего обидно! Но она все-таки отлетала, не дождавшись вечера, и хлопала как выстрел при ходьбе. Если издали видел знакомых, останавливался и стоял, чтобы, чего доброго, не заметили моей ужасной подошвы.

Пришло лето, я эти свои ботинки выкинул и шлепал босиком. Раз лето. Раз война. Нужда. Отец на фронте. Да мы, мальчишки, могли и без ботинок обойтись. В такое-то время! Только в школу босиком не полагалось. Да я и в школу приходил. Когда меня учитель спросил, неужели у меня нет каких-нибудь старых ботинок, чтобы в приличном виде явиться в школу, я ему ответил: «Нет, Александр Никифорович». Он пожал плечами и сказал: «Ну, раз нет, значит, нет». Так просто тогда было с этим делом!

И вдруг Васька в своих серебряных туфлях появился во дворе. Вот была картина! Самые настоящие долгоносики, остренькие, длинные носы, а блестят-то как! А как они скрипели! Васька Котов вышел в этих своих серебряных потрясающих туфлях, а я открыл рот и долго не мог закрыть его.

— Такие туфли носят только на балах и только в Аргентине, — сказал Васька. — Вовнутрь-то, вовнутрь посмотри!

Он снял туфлю, и я ошалело смотрел внутрь туфли на аргентинское клеймо. А Васька стоял на одной ноге, держась за мое плечо, важный и довольный.

Еще бы! Там, в далекой Аргентине, пляшут на балу аргентинцы в серебряных туфлях, а теперь в них будет ходить по нашим бакинским улицам Васька Котов.

Собрались ребята, охали и ахали и трогали руками серебро.

— Купили на толкучке, — рассказывал Васька. — Совершенно случайно. Абсолютно по дешевке достались, просто-напросто повезло…

Кто-то попросил померить, и Васька сразу ушел. Померить он никому не хотел давать.

В этот вечер мы с ним пошли в оперетту. Я босиком, а он в своих долгоносиках.

Некоторые оперетты мы раз двадцать видели, а тут новую оперетту показывали. Честно говоря, мы только потому и ходили на спектакли, что через забор лазали. А так с гораздо большим удовольствием в кино пошли бы.

Рядом с его серебряными туфлями нелепыми и безобразными казались мои собственные пыльные ноги, а пальцы, казалось, смешно топорщатся во все стороны.

Да и другие мальчишки в оперетту босиком ходили, никто на них особого внимания не обращал. Ничего такого в этом не было, тем более оперетта в летнем саду помещалась.

Васька меня на забор подсадил, снял туфли и мне протянул. Ему в них на забор никак было не забраться. А мне с туфлями сидеть на заборе тоже неудобно. Одной рукой туфли держать, а другую ему протягивать.

Кричу:

— Давай скорее руку, а то свалюсь!

Он замешкался, стал почему-то носки снимать, хотя и в носках можно было лезть спокойно. Как раз ребята подошли, торопят, никому неохота в оперетту опаздывать.

В общем, он мне руку подать не успел, я не удержался и на ту сторону свалился вместе с туфлями. Хорошо еще, удачно упал, ничего такого не приключилось. Только в рот земля попала.

Я землю выплюнул, встал, отряхнулся и жду когда Васька появится. Ребят-то там много, помогут ему на забор подняться.

А он все не появляется.

Мимо прогуливаются люди по широкой аллее в ожидании звонка и, как мне кажется, на меня поглядывают.

Тогда я надеваю Васькины туфли на свои ноги и отхожу в более темное место.

Но Васька все не появляется.

Я еще немного постоял и пошел к выходу. А прямо мне навстречу милиционер ведет Ваську за руку. На одной ноге у него носок, а другим носком он вытирает слезы.

Васька, как только увидел меня в своих туфлях, заорал не своим голосом на всю оперетту:

— Свои грязные ноги засунул в мои туфли!!! Аааааа!!!

Даже милиционер растерялся.

— Ты мне смотри вырываться! — говорит. — Ишь ты! В одном носке в оперетту собрался да еще вырывается!

— Это правда! — кричу я, — на мне его туфли!

— Не суйся не в свое дело! Тоже мне, защитник нашелся!

Милиционер меня и слушать не хотел. Вокруг говорят:

— Смотрите-ка, смотрите, у парнишки носок на одной ноге…

— А по-вашему, если бы он в двух носках явился сюда, было бы лучше?

— Ему бы на сцену в таком опереточном виде!

Я стал снимать туфли, чтобы Ваське отдать, но меня оттеснили.

Ведут Ваську в пикет. Впереди большущая толпа. Ну и дела!

Пока Ваську вели, он все время оборачивался и повторял:

— Снимай мои туфли! Снимай мои туфли!

Он только о туфлях и думал, смелый все-таки человек, совсем не думал о том, что попался.

Я старался в пикет пройти, но меня не пустили.

И чего он за свои туфли расстроился? Не мог же я их все это время в руках держать! Подумаешь! Как будто бы их помыть нельзя!

Я подхожу к фонтану и тщательно мою его туфли. Все старался поглубже засунуть руку в носок, чтобы как можно лучше вымыть.

И вдруг замечаю, как прекрасные туфли расползаются, а блестящая серебряная краска слезает, как чешуя с рыбы…

В это время из пикета выходит Васька и направляется ко мне.

Подходит.

Я стою опустив голову, держу в каждой руке по туфле.

Его лицо бледнеет при свете фонарей.

— Ты стер мое аргентинское клеймо?! — спрашивает он сдавленным голосом.

Васька Котов выхватывает у меня свои туфли.

— А почему они мокрые?! — вдруг кричит он и бежит к фонарю.

Там, у фонаря, он сразу замечает всю эту ужасную непоправимую перемену со своими туфлями…

— Это не мои туфли!!! — кричит он.

— Все смылось… смылось… смылось… — твержу я.

— Как это смылось?! — орет он визгливо.

Распахнулись двери зала. Народ хлынул из дверей и увлек нас к выходу.

Я потерял в толпе Ваську, но при выходе он снова оказался рядом со мной и прошипел мне в самое ухо:

— Отдавай мне новые туфли… слышишь? Отдавай!

Я понимал его.

— Какие были! — прошипел он.

В это же самое время мне наступили на ногу, я скорчился от боли и крикнул ему со злостью:

— Пошел ты от меня со своими долгоносиками!

— Ах так! — крикнул он и, рывком вырвавшись из толпы, помчался вверх по улице по направлению к дому, а я пошел за ним.

Всю ночь мне снились танцующие аргентинцы в серебряных туфлях, а когда под утро мне стали сниться танцующие крокодилы в серебряных ботинках, я в ужасе проснулся.

Пришел Васька. В каких он был рваных сандалиях! Трудно даже себе представить. Каким-то чудом эти сандалии держались на его ногах,

— Мне нечего надеть, — сказал он тихо.

Я смотрел на его сандалии, вздыхая и сочувствуя ему.

— А те никак нельзя зашить? — спросил я тихо.

— Никак, — сказал он.

— Неужели никак нельзя зашить?

— Они не настоящие, — сказал он, опустив голову.

— А какие же они?

— Они картонные, — сказал Васька.

— Как?!

— Они театральные, — сказал Васька. — Все равно бы они развалились…

— Как то есть театральные?

— Ну, специально для театра, на один раз… у них там делают такие туфли на один раз…

— Зачем же тебе их купили?

— Случайно купили…

— Значит, они театральные?!

— Театральные… — сказал Васька.

— Тогда черт с ними! — сказал я.

— Черт с ними… — сказал Васька.

— Замечательно, что они театральные! — сказал я. Хотя ничего замечательного, конечно, не было. Но все равно это было замечательно!

— Снимай сандалии, — сказал я, — зачем тебе сандалии! Снимай их и пойдем в оперетту!

В ЛЮБОМ ДЕЛЕ НУЖНО УМЕТЬ РАБОТАТЬ

У нас в школе открылась секция бокса. Туда записывали самых смелых. Подающих надежды. Я сейчас же пошел записаться, потому что давно подавал надежды. Так все ребята считали. После того как я хотел Мишку стукнуть и промахнулся. И кулаком попал в стенку. И кусок штукатурки отбил. Все тогда удивились. «Вот так дал! — говорят. — Вот это удар!» Я ходил с распухшей рукой и всем показывал: «Видишь? Вот у меня удар какой! Не выдерживает рука. А то я, пожалуй, и стенку пробил бы!» — «Насквозь?» — удивлялись ребята.

С тех пор за мной пошла слава сильнейшего. Даже после того, как рука прошла. И показывать было нечего.

И вот я пришел первым в секцию. И записался. И еще ребята пришли. И Мишка тоже записался.

Начались занятия.

Я думал, нам сразу наденут перчатки и мы будем драться друг с другом. Я всем дам нокаут. Все скажут: «Вот это боксер!» А тренер скажет: «Эге, да ты чемпионом будешь! Надо тебе шоколад больше есть. Мы попросим у государства, чтоб государство тебя бесплатно кормило. Шоколадом и разными там сладостями. Раз такой редкий талант появился».

Но тренер не дал перчаток. Он выстроил нас но росту. Сказал: «Бокс — дело серьезное. Пусть все об этом подумают. А если кто из вас по-другому думает, то есть что бокс несерьезное дело, пусть тот спокойно покинет зал».

Зал никто не покинул. Построились в пары. Как будто бы не на бокс пришли, а на урок физкультуры. Потом разучивали два удара. Махали руками по воздуху. Иногда тренер нас останавливал. Говорил, мы неправильно делаем. И начиналось сначала. Один раз тренер сказал кому-то:

— Вон там, в широченных штанах, что ты делаешь?

Я вовсе не думал, что это мне, а тренер ко мне подошел и сказал, что я бью левой рукой вместо правой, в то время как все бьют только правой, и неужели нельзя быть внимательней.

Я обиделся и не пришел больше. Очень мне нужно, думал я, заниматься какой-то глупостью. С моим-то ударом! Когда я стенку могу пробить. Очень мне нужно! Пусть Мишка там занимается. И другие. А я приду, когда будут драться. Когда наденут перчатки. И тогда мы посмотрим. Очень мне нужно просто руками махать! Прямо смешно.

Я перестал ходить в секцию.

Только Мишку спрашивал:

— Каково? Все руками машете?

Я смеялся над Мишкой. Дразнил его. И спрашивал:

— Ну, каково?

Мишка молчал. Иногда говорил:

— Никаково.

Однажды он мне говорит:

— Завтра спарринг.

— Чего? — говорю.

— Приходи, — говорит, — сам увидишь. Спарринг — это учебный бой. Мы, в общем, драться будем. То есть работать. По-нашему, так.

— Ну, работай, работай, — я говорю. — Зайду завтра к вам, поработаем.

Захожу в секцию на другой день. Тренер спрашивает:

— Ты откуда?

— Я, — говорю, — здесь записан.

— Ах, вот оно что!

— Я в спарринг хочу.

— Ну! — сказал тренер.

— Ну да! — сказал я.

— Все ясно, — говорит тренер. Он надел мне перчатки. И Мишке надел перчатки.

— Слишком ты боевой, — сказал он.

Я сказал:

— Разве плохо?

— Хорошо, — сказал он. — Очень даже.

Мы с Мишкой вышли на ринг.

Я размахнулся и как ударю! Но мимо. Я второй раз размахнулся — и сам упал. Значит, снова промахнулся.

Я смотрю на тренера, а тренер говорит:

— Работай, работай!

Я встал и снова замахнулся, вдруг Мишка мне как стукнет! Я хотел его тоже стукнуть, а он мне как трахнет в нос!

Я даже руки опустил. И не пойму, в чем дело.

А тренер говорит:

— Работай, работай!

Мишка говорит тренеру:

— Мне с ним неинтересно работать.

Я разозлился, на Мишку кинулся и упал снова. Не то споткнулся, не то от удара.

— Нет, — говорит Мишка, — я с ним работать не буду. Он все время падает.

Я говорю:

— Я не все время падаю. Я ему дам сейчас!

А он мне в нос как даст снова!

И я снова на пол сел.

А Мишка уже перчатки снимает. И говорит:

— Нет, просто смешно мне с ним работать. Он совсем не может работать.

Я говорю:

— Ничего нет смешного… Я сейчас встану…

— Как хочешь, — говорит Мишка, — можешь и не вставать, вовсе не важно…

ПАРА ПУСТЯКОВ

Как только учебный год кончился, весь класс во дворе собрался. Обсуждали, что будут летом делать. Все разное говорили. А Володя сказал:

— Давайте Анне Петровне письма напишем. Где кто будет, оттуда напишет. О том, что увидел летом. Как провел время.

Все закричали:

— Правильно! Правильно!

На том и порешили.

Разъехались все кто куда. Клим в деревню поехал. Он там сразу письмо написал — пять страниц.

Он написал:

«Я в деревне спасал тонущих. Они все остались довольны. Один спасенный мне сказал: „Если б не ты, я бы утонул“. А я ему сказал: „Для меня это пара пустяков“. А он сказал: „А для меня не пара пустяков“. Я сказал: „Конечно, для тебя не пара пустяков, а для меня пара пустяков“. Он сказал: „Спасибо тебе большое“. Я сказал: „Совсем не за что, потому что для меня это пара пустяков“.

Я спас человек пятьдесят или сто. Далее, может быть, больше. А после они перестали тонуть, и спасать стало некого.

Тогда я увидел лопнувший рельс. И остановил целый поезд. Люди выбежали из вагонов. Они обнимали меня и хвалили. А многие целовали. Многие просили мой адрес, и я им давал свой адрес. Многие дали свои адреса, и я брал с удовольствием их адреса. Многие мне предлагали подарки, но я сказал: „Только, прошу вас, без этого“. Многие меня фотографировали, со многими я фотографировался, многие мне предлагали ехать сейчас же с ними, но бабушку я не мог оставить. Я ведь не предупредил ее!

Потом я увидел горящий дом. Он горел вовсю. А дыму было сколько угодно. „Вперед! — сказал я сам себе. — Непременно там кто-нибудь есть!“

Кругом меня падали балки. Несколько балок упало сзади меня, а несколько — впереди. Несколько балок упало сбоку. Одна балка упала мне на плечо. Две или три балки упали с другого бока. Пять балок упало мне прямо на голову. Несколько балок еще где-то упало. Но я не обращал внимания. Я рыскал по всему дому. Но никого, кроме кошки, там не было. Я выбежал с кошкой на улицу. Хозяева дома были тут. В руках они держали арбузы. „Спасибо за Мурку, — сказали они. — Мы только что из продмага“. Они дали мне один арбуз. Потом все тушили дом…

Потом я увидел старушку. Она переходила улицу. Я сейчас же пошел ей навстречу. „Разрешите, пожалуйста, — сказал я, — перевести вас на другую сторону“. Я перевел ее на ту сторону и вернулся обратно. Подошли еще старушки. Их тоже я перевел на ту сторону. Некоторым старушкам не нужно было на ту сторону. Но я говорил: „Пожалуйста, я переведу вас туда и обратно. И вы снова будете на этой стороне“.

Они все говорили мне: „Если б не ты, мы не перешли бы“. А я говорил: „Для меня это пара пустяков“.

Две или три старушки не хотели переходить. Они просто сидели на лавочке. И смотрели на ту сторону. Когда я спросил, не нужно ли им на ту сторону, они сказали: „Нам туда не нужно“. А когда я сказал, почему бы им не прогуляться, они сказали: „Действительно, почему бы нам не прогуляться?“ Я их всех перевел на ту сторону. Они там сели на лавочку. Обратно они не хотели идти. Как я их ни упрашивал».

Клим много всего написал. Он был очень доволен своим письмом. И отправил письмо по почте.

Потом лето кончилось. Начались занятия. На уроке Анна Петровна сказала:

— Очень многие написали мне письма. Хорошие, интересные письма. Некоторые я вам прочту.

«Сейчас начнется, — думал Клим. — В моем письме много геройских поступков. Все будут хвалить меня и восхищаться».

Анна Петровна прочла много писем.

А его письма не прочла.

«Ну, тут все ясно, — подумал Клим. — Письмо в газету отправили. Там его напечатают. Может быть, будет мой портрет. Все скажут: „Ой, это он! Смотрите!“ А я скажу: „Ну и что же? Для меня это пара пустяков“».

ПРЕМИЯ

Оригинальные мы смастерили костюмы — ни у кого таких не будет! Я буду лошадью, а Вовка рыцарем. Только плохо, что он должен ездить на мне, а не я на нем. И все потому, что я чуть младше. Видите, что получается! Но ничего не поделаешь. Мы, правда, с ним договорились: он не будет на мне все время ездить. Он немножко на мне поездит, а потом слезет и будет меня за собой водить, как лошадей за уздечку водят.

И вот мы отправились на карнавал.

Пришли в клуб в обычных костюмах, а потом переоделись и вышли в зал. То есть мы въехали. Я полз на четвереньках. А Вовка сидел на моей спине. Правда, Вовка мне помогал — по полу перебирал ногами. Но все равно мне было нелегко.

К тому же я ничего не видел. Я был в лошадиной маске. Я ничего совершенно не видел, хотя в маске и были дырки для глаз. Но они были где-то на лбу. Я полз в темноте. Натыкался на чьи-то ноги. Раза два налетал на колонну. Да что и говорить! Иногда я встряхивал головой, тогда маска съезжала, и я видел свет. Но на какой-то миг. А потом снова сплошная темень. Ведь не мог я все время трясти головой!

Я хоть на миг видел свет. Зато Вовка совсем ничего не видел. И меня спрашивал, что впереди. И просил ползти осторожнее. Я и так полз осторожно. Сам-то я ничего не видел. Откуда я мог знать, что там впереди! Кто-то ногой наступил мне на руку. Я сейчас же остановился. И отказался дальше ползти. Я сказал Вовке:

— Хватит. Слезай.

Вовке, наверное, понравилось ездить, и он не хотел слезать. Говорил, что еще рано. Но все же он слез, взял меня за уздечку, и я пополз дальше. Теперь мне уже было легче ползти, хотя я все равно ничего не видел.

Я предложил снять маски и взглянуть на карнавал, а потом надеть маски снова. Но Вовка сказал:

— Тогда нас узнают.

Я вздохнул и пополз дальше.

— Наверное, весело здесь, — сказал я. — Только мы ничего не видим…

Но Вовка шел молча. Он твердо решил терпеть до конца. Получить первую премию.

Мне стало больно коленкам. Я сказал:

— Я сейчас сяду на пол.

— Разве лошади могут сидеть? — сказал Вовка. — Ты с ума сошел! Ты же лошадь!

— Я не лошадь, — сказал я. — Ты сам лошадь.

— Нет, ты лошадь, — ответил Вовка. — И ты знаешь прекрасно, что ты лошадь. Мы не получим премии!

— Ну и пусть, — сказал я. — Мне надоело.

— Не делай глупостей, — сказал Вовка. — Потерпи.

Я подполз к стене, прислонился к ней и сел на пол.

— Ты сидишь? — спросил Вовка.

— Сижу, — сказал я.

— Ну ладно уж, — согласился Вовка. — На полу еще можно сидеть. Только смотри, не сядь на стул. Тогда все пропало. Ты понял? Лошадь — и вдруг на стуле!..

Крутом гремела музыка, смеялись. Я спросил:

— Скоро кончится?

— Потерпи, — сказал Вовка, — наверное, скоро…

Вовка тоже не выдержал. Сел на диван. Я сел рядом с ним.

Потом Вовка заснул на диване. И я заснул тоже.

Потом нас разбудили и дали нам премию.

Я СМОТРЮ В ОКНО

Я жду окончания урока. Смотрю со двора в окно класса. Мой папа стоит у доски, что-то пишет.

Я вижу весь класс. Вон сидит толстый мальчишка. Я вижу, как он лезет в парту, берет булку и сует в рот. Правда, булка не очень большая, но как мог он ее запихать всю в рот? Это очень меня удивило. Он даже не смотрит на папу. Он смотрит куда-то в сторону и все жует и жует.

Вон рыжий стучит крышкой парты. Он стучит не так чтобы сильно, но я слышу стук…

Вон скорчил рожу мальчишка, потом вдруг запел. Поет он не очень громко, но я слышу, как он поет:

С моей родною конницей

Связался я навек…

А папа стоит к ним спиной. На доске что-то пишет. Он не слышит, наверное, ни стука, ни песни, не видит, как толстый ест булку…

Мальчишка поет все громче:

С моей родною конницей

Связался я навек…

Вот папа кончил писать. Он повернулся к классу. Убрал со лба волосы. Положил мел.

Стук и пение прекратились.

Только толстый мальчишка жует. Он не может сжевать свою булку. Еще бы! Правда, булка не очень большая, но сразу ее не сжуешь.

— Вы поняли? — говорит папа.

— Поняли! — кричит толстяк. Он почти что сжевал свою булку.

Я не думаю, чтобы он понял. Он ведь ничего не слышал. Он совсем не смотрел на доску.

— Все списали? — говорит папа.

— Все! — кричит толстый мальчишка. Хотя он ничего не списал. Я же видел.

— Запишите задание на дом.

Папа диктует задание. Но записывают не все. Я же вижу, кто записывает, а кто не записывает.

Я отхожу от окна. Мне не хочется, чтоб меня папа увидел. Не знаю сам почему.

Сейчас будет звонок, папа выйдет.

Я жду папу возле дверей. Я часто сюда прихожу. Жду здесь папу. И мы с ним идем домой. Правда, дом наш напротив школы. Но что ж из этого? Так веселей мне и папе.

Скоро и я пойду в школу. Неужели и я точно так же не буду слушать учителя, а только буду стучать крышкой парты и вот так на уроке пихать булку в рот и петь песни?

Нет, ни за что на свете!

А вот и папа!

Мы с ним обнимаемся. И вместе идем домой.

КАК Я ПИСАЛ СТИХИ

Иду я как-то по пионерлагерю и в такт напеваю что попало. Замечаю — получается в рифму. Вот, думаю, новость! Талант у меня открылся. Побежал я к редактору стенгазеты. Женька-редактор пришел в восторг.

— Замечательно, что ты стал поэтом! Пиши и не зазнавайся.

Я написал стихотворение о солнце:

Льется солнца луч

На голову мне.

Эх, хорошо

Моей голове!

— Сегодня с утра идет дождь, — сказал Женька, — а ты пишешь о солнце. Поднимется смех и все такое. Напиши о дожде. Мол, не беда, что дождь, мы все равно бодры и все такое.

Стал я писать о дожде. Правда, долго не получалось, но наконец получилось:

Льется дождь

На голову мне.

Эх, хорошо

Моей голове!

— Не везет тебе, — говорит Женька, — дождь-то кончился — вот беда! И солнце пока не показалось.

Сел я писать о средней погоде. Тоже сразу не выходило, а потом вышло:

Ничто не льется

На голову мне.

Эх, хорошо

Моей голове!

Женька-редактор мне говорит:

— Смотри, вон солнце опять показалось.

Тогда я сразу понял, в чем дело, и на другой день принес такое стихотворение:

Льется солнца луч

На голову мне.

Льется дождь

На голову мне,

Ничто не льется

На голову мне.

Эх, хорошо

Моей голове!

КАРУСЕЛЬ В ГОЛОВЕ

К концу учебного года я просил отца купить мне двухколесный велосипед, пистолет-пулемет на батарейках, самолет на батарейках, летающий вертолет и настольный хоккей.

— Мне так хочется иметь эти вещи! — сказал я отцу. — Они постоянно вертятся у меня в голове наподобие карусели, и от этого голова так кружится, что трудно удержаться на ногах.

— Держись, — сказал отец, — не упади и напиши мне на листке все эти вещи, чтоб мне не забыть.

— Да зачем же писать, они и так у меня крепко в голове сидят.

— Пиши, — сказал отец, — тебе ведь это ничего не стоит.

— В общем-то ничего не стоит, — сказал я, — только лишняя морока. — И я написал большими буквами на весь лист:

ВИЛИСАПЕТ

ПИСТАЛЕТ-ПУЛИМЕТ

САМАЛЕТ

ВИРТАЛЕТ

ХАКЕЙ

Потом подумал и еще решил написать мороженое, подошел к окну, поглядел на вывеску напротив и дописал:

МОРОЖЕНОЕ

Отец прочел и говорит:

— Куплю я тебе пока мороженое, а остальное подождем. Я думал, ему сейчас некогда, и спрашиваю:

— До которого часу?

— До лучших времен.

— Да каких?

— До следующего окончания учебного года.

— Почему?

— Да потому, что буквы в твоей голове вертятся, как карусель, от этого у тебя кружится голова, и слова оказываются не на своих ногах.

Как будто у слов есть ноги!

А мороженое мне уже сто раз покупали…

НЕ-А…

Неимоверная челка закрывала глаза мальчишки и половину носа.

— Не мешает тебе челка? — спросил я.

— Не-а.

— Меня видишь?

— He-а.

— Значит, ты даже не видишь человека, с которым разговариваешь?

— А я изредка дую на нее, и она подпрыгивает. — Скривив рот, он дунул снизу вверх, и челка подпрыгнула.

— И часто дуть приходится?

— А что?

— Не устаешь?

— Не-а.

— С утра до вечера дуть на свою челку — с ума можно сойти!

— Зато когда бежишь во весь дух, она сама разлетается в разные стороны, — похвастал он.

— Ну, а когда спокойно идешь?

Он пояснил:

— Тогда встряхиваешь головой в такт шагам, и челка назад отлетает.

— И обратно не прилетает?

— Я вам серьезно говорю.

Но нельзя ведь все время трясти головой!

— Почему нельзя?

— Голова заболит от беспрерывных трясок.

— Не-а.

— Да и неудобно. Сзади, предположим, волосы тебе не так мешают, а за столом, наверное, в тарелку твоя челка попадает?

— Два раза в суп и три раза в кисель…

— Ну и как?

— Смешно.

— Нежели?

— А что?

— А если ты читаешь, пишешь за столом, тебе челка не мешает?

— Не-а.

— Как же ты с ней обходишься в это время, опять дуешь?

— Читаю я в кровати, а когда пишу, одной рукой челку придерживаю.

— Ну и ну!

— А что?

— А телевизор когда смотришь, дуешь, держишь одной рукой или головой все время трясешь?

— Тогда я высоко поднимаю голову, затылком упираюсь в стену и сверху вниз смотрю, что показывают.

— И видно?

— Ну, не очень. А что?

— Тряс головой бы тогда и дул.

— От тряски экран мелькает. А дуть к вечеру я уже больше не могу…

— Сознался хоть.

— А что?

— М-да… много у тебя хлопот.

— Не-а.

— А что? — передразнил я.

— Это вы меня спрашиваете?

— Не-а, — сказал я. — Хватит с меня.

КАК Я БОЯЛСЯ

Когда я впервые шел в школу первого сентября в первый класс, я очень боялся, что меня там будут сразу что-нибудь сложное спрашивать. Например, спросят: сколько будет 973 и 772? Или: где находится такой-то город, который я не знаю, где он находится. Или заставят быстро читать, а я не смогу — и мне поставят двойку. Хотя родители меня уверяли, что ничего подобного не произойдет, я все равно волновался.

И вот, такой взволнованный, растерянный, даже напуганный, я вошел в класс, сел за парту и тихо спросил своего соседа:

— Писать умеешь?

Он покачал головой.

— А девятьсот семьдесят три и семьсот семьдесят два можешь сложить?

Он покачал головой и испуганно на меня посмотрел.

— А быстро умеешь читать?

Он совсем перепугался, чуть под парту не полез. Читать он совершенно не умел.

Я кое-как читать умел, но все равно боялся.

В это время учительница спросила меня, как моя фамилия, а я решил, что меня сейчас заставят быстро читать или слагать большие цифры, и сказал:

— Я ничего не знаю!

— Чего не знаешь? — удивилась учительница.

— Ничего я не знаю! — крикнул я испуганно.

— А как зовут тебя, знаешь?

— Не знаю! — сказал я.

— Ни фамилии своей, ни имени не знаешь?

— Ничего не знаю! — повторил я.

В классе засмеялись.

Тогда я сквозь шум и смех класса крикнул:

— Свою фамилию и свое имя я знаю, но больше я ничего не знаю!

Учительница улыбнулась и сказала:

— Кроме имени и фамилии, никто вас больше спрашивать ни о чем не будет. Пока еще никто из вас почти ничего не знает. Для этого вы и пришли в школу, чтобы учиться и все знать. Вот с сегодняшнего дня мы и начнем с вами учиться.

Тогда я смело назвал свою фамилию и свое имя.

Мне даже смешно стало, что я сначала боялся.

А сосед мой назвал свое имя и фамилию раньше, чем его об этом спросили.

У НИКИ НОВЫЕ ЛЫЖИ

Лыжи — очень хорошая вещь! На лыжах можно с трамплина прыгать. Можно бегать наперегонки… Замечательная вещь — лыжи!

На дворе зима. Прелесть. Снежок летает. На лыжах девочки с гор съезжают. И Ника с лыжами ходит. Он их на плече носит. Ходит и носит.

Походил, походил, постоял, посмотрел.

И снова ходит.

Потом посидел на лавочке.

И опять стал ходить. И лыжи с плеча не спускает. На лыжах кататься можно. С гор съезжать. Не у каждого есть свои лыжи.

Вот он с ними и ходит. Ходил, ходил, трудно лыжи носить. Переложил их на другое плечо.

И снова ходит.

Ходит и думает: «На меня все смотрят. Все видят: я настоящий лыжник. У меня совсем новые лыжи. Красивые. На них можно с гор кататься. Можно бегать наперегонки. Замечательная вещь — лыжи!»

И продолжает ходить. Как ни в чем не бывало.

Ходит и думает: «Как хорошо! Папа мне купил лыжи. Захочу — встану на них и поеду. Захочу — с горки спущусь. Хорошо иметь лыжи!»

И продолжает ходить.

Ходит себе и ходит. По сторонам посматривает. Носит лыжи на плече. И думает. Он думает, как хорошо иметь лыжи. И прочее.

А на дворе уже солнце садится. Все кончают кататься. Все кладут лыжи на плечи. Идут домой. Наконец-то!

У Ники лыжи давно на плечах.

Идет Ника домой со всеми. Несет на плече свои лыжи.

И думает: «Лыжи — хорошая вещь. На них можно с гор кататься. Можно бегать наперегонки. И прочее».

ПОСЛЕ ЗИМЫ БУДЕТ ЛЕТО

Ника учился плавать давно. Еще зимой. Он быстро ходил по комнате и разводил перед носом руками. Вот так: раз-два. И получалось совсем неплохо — стиль брасс. При этом он фыркал, будто в воде, — ну, как настоящий пловец! Он не раз видел, как плавают, даже видел, как чемпион плавал. Чемпион точно так же фыркал и разводил точно так же руками. Чемпион, правда, плыл в бассейне, а Ника ходил по комнате, — но надо же научиться когда-то? Не сразу же начинать!.. Постепенно надо…

Бабушка, видя, как Ника старается, говорила:

— Вот так. Во-во!.. Хорошо! А ну, еще!

И Ника вовсю старался. Ходил и фыркал.

Но вот и лето пришло. Поехал Ника в деревню. В деревне пруд. Большущий такой, пребольшущий.

Пошел Ника к пруду. Замечательный пруд. Стоит Ника, смотрит. А в воду влезть не решается. Ребята плескаются, плавают, а он стоит и смотрит.

Ему кричат:

— Ты чего рот разинул? Иди сюда. Вода теплая.

— Я потом, — отвечает Ника.

А про себя думает: «Еще рано. Нужно еще подучиться зимой. Потренироваться. Дома как-то спокойней. Спешить-то некуда. Не последнее лето. Будет ведь лето еще!»

И верно. Будет зима. Потом будет лето. Потом снова будет зима. Потом опять лето… Что верно, то верно!

КОМАНДА

Скоро выйдем на лед в боевом составе!

Коля и Витя выздоровели от гриппа. Митя выздоровел от коклюша. Андрюша тоже выздоровел. Гена приехал из Москвы, где он жил с родителями три года. Саша, загорелый как черт, вернулся с отцом, послом, из Индии.

Сашу мы никак не ожидали. Хоккейная команда из шести человек состоит, а он седьмым оказался, то есть лишним. Мы ему спокойно объясняем:

— Ты нас извини, но ты седьмой. Мы тебя не можем включить в свою команду. Откуда мы знали, что ты приедешь!

— В какую команду? — спрашивает.

— Известно в какую, не в пожарную же!

— А зачем мне в команду? — спрашивает.

Мы как заорем:

— Да ты что?! В команду не хочешь?!

Он перепугался и говорит:

— Хочу, хочу!

— Но мы тебя взять не можем.

— Почему?

— Вот чудак, потому что ты седьмой!

— А вы какие? — спрашивает.

— Мы укомплектованная команда.

Он в затылке почесал и говорит:

— А я?

— А ты седьмой.

— Ну и что?

Мы ему говорим:

— Раз ты русских слов не понимаешь, мы тебя даже запасным не возьмем.

Он рот скривил, весь задрожал от злости, сплюнул в нашу сторону и говорит:

— Катитесь-ка вы все от меня колбаской!

Красный стал. Так ничего и не понял.

Оказалось, мы еще забыли Толика. Он такой тихий, и мы его из виду выпустили.

— Может быть, шахматами займешься? — спрашиваем.

— Могу, — говорит, — и шахматами заняться.

— А мы тебя хотели в команду взять.

— Ладно, — говорит, — берите.

— Только у нас места нет.

— Ну и не надо, — говорит, — не берите.

— Ты ведь даже не знаешь, какая у нас команда!

— Берите, мне не жалко, — говорит.

— И нам не жалко, только ты, пожалуйста, не переживай.

— Да я и не переживаю.

— Знаем мы тебя. На вид не переживаешь, а внутри с ума сходишь.

— Тогда берите, — говорит.

— Сознайся, правда ведь с ума сходишь по нашей команде?

Он молчит.

Мы к нему вовсю пристали, чтобы сознался.

Он молчал, молчал, а потом головой мотнул — сознался.

Мы его запасным взяли.

Настал день встречи с соседним двором.

Солнце светит. Тепло. С крыш каплет. Настроение у нас боевое. Спортивная форма на высоте. А вместо катка лужа…

Саша, загорелый как черт, ходит вокруг лужи и улыбается.

Коля говорит Вите:

— Когда мы с тобой гриппом болели, лужи не было. Может быть, это Сашина работа? Может быть, он солью посыпал?

Ни с того ни с сего над Митей стали смеяться:

— Эх ты, из-за своего коклюша весь хоккей прокашлял!

Он разволновался и снова закашлял.

Андрюша встал в лужу и говорит:

— Тут еще немножечко льда осталось, может быть, все-таки удастся сыграть?

Хотя ясно, что не удастся.

Гена говорит:

— Если бы я знал, я бы из Москвы не уезжал, там совсем другая обстановка, — и со всей силой швырнул сосулькой в смеющегося Сашу.

Мы долго вели разговоры, все в таком же духе, никак не могли от лужи отойти.

Вдруг Витя говорит:

— Ребята! Давайте футбольную команду собирать, раз так вышло.

Его все поддержали, даже обрадовались.

Мы стали тут же футбольную команду собирать, чтобы в долгий ящик не откладывать. По всем правилам — одиннадцать человек.

Гена кричит Саше:

— Иди сюда! Не бойся!

Тот не идет.

Мы ему кричим:

— Иди сюда, мы тебе ничего не сделаем!

Он не идет.

— Я! — кричит. — Могу! Вас всех! Такой сосулькой забросать! Что вы у меня вдребезги разлетитесь!!!

— Да никто в тебя сосулькой бросать не собирается, у нас к тебе дело есть!

— Я с вами никаких дел иметь не желаю! — отвечает. — Я вас еще сосульками не так закидаю, подождите!

— Да отстань ты со своими сосульками, — говорим, — закидай, пожалуйста, у нас к тебе серьезное предложение.

А он громадную сосульку оторвал от водосточной трубы и грозится.

С трудом его уговорили, он сосульку бросил, и мы к нему подошли. Зовем его в нашу футбольную команду, а он упирается.

— Так, так… — говорит, — теперь у вас положение изменилось, так вы ко мне пришли? Катитесь вы колбаской!

— Смотри, — говорим, — потом пожалеешь! Мы тебя даже запасным не возьмем!

А он свое:

— Не выйдет у вас это! Не пройдет!

Толик очень удивился, что он теперь футболистом будет.

— А раньше кем я был? — спрашивает.

— Раньше хоккеистом.

— Когда же я им был?

Он, оказывается, не знал, в какую команду мы его вначале включили. Ему, оказывается, все равно было: состоять в какой-нибудь команде или не состоять.

Пошли по квартирам собирать недостающих.

Сплошная морока с недостающими!

Если бы мы в футбол уже играли, они бы умоляли взять их в команду, а когда мы к ним заранее пришли, они упираются. Мы даже к малышам обратились.

Одни малыш говорит:

— А вы мне в копилку положите пять копеек?

Мы ему обещали, и он дал свое согласие.

Другой малыш сказал:

— Сейчас у меня со временем туго. Я способный пианист, усиленно упражняюсь на рояле. Обещать вам не могу, но постараюсь. Только не вратарем. Не имею права портить руки о мяч.

Витя возьми да скажи:

— А ноги тебе портить можно? — Взял способного музыканта за уши да потянул.

Малыш завыл, а Коля сказал:

— Я его, кажется, по телевизору видел, он на рояле играл.

Витя говорит:

— Подумаешь! Нас тоже скоро по телевизору покажут! Всю команду.

Пенсионер дядя Петя Макагонов выразил желание стоять в воротах, раз у нас такое критическое положение. Хотя он и пошутил, но мы ему вполне серьезно отказали.

Забавный инцидент произошел с Галей Хорошайловой. Она узнала, что мы футбольную команду собираем, за нами увязалась, претендует на роль центра нападения.

Мы ей объясняем:

— Ну кто ты такая, посмотри на себя!

Она говорит:

— Я центр нападения.

Мы смеемся, а она в ответ:

— А вы дураки!

Еле-еле от нее отвязались.

Одиннадцатого игрока мы долго найти не могли, как вдруг появляется во дворе бывший хулиган Николай Богданов. Я сразу ему предложил встать на воротах.

А он мне как щелкнет в нос, да с такой силой, что слезы из глаз потекли.

— Я, — кричит, — тебе покажу! Как надо мной издеваться!

Мы от него разбежались в разные стороны и за сараем собрались.

Неожиданно дядя Петя появился, схватил Богданова за руку и говорит:

Вместе того чтобы исправиться, ты опять за старое!

Богданов задрожал и говорит:

— Буду, буду стоять на воротах!

Дядя Петя говорит:

— Я и то согласился, а ты кривляешься, ишь ты какой важный!

Но как только дядя Петя его отпустил, Богданов отбежал на почтительное расстояние и стал орать:

— Ловите! Ловите! — и но водосточной трубе полез на крышу.

Дядя Петя вздохнул и говорит:

— Пропадет человек, а жаль. Ничего, мы за него возьмемся. А вы не печальтесь, ребята, я вам своего внука из пятнадцатого дома приведу, он будет счастлив.

— Только вы никому ни слова, что он не из нашего двора, а то скандал будет.

Дядя Петя сначала не понял, почему скандал будет, а когда разобрался, что подлог получается — чужих игроков переманиваем, а сами от имени своего двора выступаем, засмеялся и говорит:

— Никому на свете не скажу, можете на меня положиться.

Мы на него целиком положились и всей командой пошли есть мороженое.

А потом Саша вынес свой новый индийский мяч во двор, и мы его гоняли по лужам, лупили что есть силы по сосулькам, вовсю тренировались.

Устали и отправились в соседний двор договариваться о встрече.

БЫСТРЕЙ, БЫСТРЕЙ!

Наши шефы, шестой «а», соревновались с шестым «б» — кто лучше и быстрее поможет одеться в раздевалке своим подшефным. И вот после звонка мы помчались в раздевалку, и тут началось это одевалочное соревнование. Два шестых уже ждали своих первоклассников. Очень строгое жюри устроилось на подоконнике, чтобы лучше видеть. Пятьсотсвечовые лампочки вкрутили дополнительно к дневному свету. Самодеятельный школьный струнный оркестр расположился невдалеке. Оркестр грянул — и пошло! Ох, что тут было!

Моим шефом был Светик Костров. Он очень волновался. Как только я подбежал к нему, он заорал:

— Давай ногу! Ну! Ногу давай! Суй в ботинок ногу и не рассуждай, малыш! Нужно быстрей! Ты быстрей можешь? Ну! — С трудом он запихивал мою левую ногу в правый ботинок, и я не рассуждал.

— Не везет, вот напасть! — ворчал он и тряс меня за ногу изо всех сил.

Но я держался за вешалку и не падал. Вешалка качалась, и сверху падали шапки.

— Давай другую ногу! Побыстрей! Ну! И не рассуждать!

— Как же я тебе другую ногу дам? — сказал я. — На чем же я тогда стоять буду?

— Не рассуждай, малыш, много ты понимаешь!

— Отпусти мою ту ногу, — сказал я, — тогда я тебе дам эту.

— Ну, быстрей давай, не рассуждай!

Теперь он стал напяливать левый ботинок на мою правую ногу. И я ему сказал об этом.

— Не заметят, — отвечал он, — раньше нужно было говорить, малыш! Не время рассуждать, пойми. Где шапка? Шапка где твоя?

— Да вон Васька ее нацепил.

— Чего это он? Ну, дает! Ладно. Некогда тут рассуждать. Бери Васькнну! И побыстрей!

— А Васькину вот только что сейчас Пчелкин надел…

— Хватай тогда Пчелкина шапку. Быстрей! Где она? Какая? Покажи мне. Вот не ожидал… никак не ожидал, что может так с шапками получиться!

— И Пчелкиной уже нет, — говорю, — ни одной шапки нет, все расхватали…

— Без шапки иди! На авось! Выручай своего шефа! Что творится! Мы пропали! Проиграли! Вот досада… Э-э-э-эх! — Он очень суетился и вспотел.

Светик ловко надел на меня пальто, и пальто было тоже чужое. И я сказал ему об этом.

— Не снимать же его, малыш! Где мы тут сейчас найдем другое? Бодрей держись! Не дрейфь! Улыбайся жюри! Как будто ты в своем пальто! Давай!

И я побежал. На авось.

Пальто толстяка Вовки Ивина висело на мне мешком. Нестерпимо жали мои собственные ботинки.

— Здравствуйте, — сказал я жюри.

— У тебя с одеждой все в порядке? — спросил член жюри.

— Так точно, все в порядке, — сказал я по-военному.

Он смотрел на мое пальто, а я ему улыбался.

— А где шапка? — спросил он.

— А я закаленный, — сказал я, улыбаясь.

— Как это понять?

— Я в школу без шапки пришел, — сказал я, улыбаясь.

— Ишь ты, предусмотрительный, — сказал член жюри.

— Так точно, предусмотрительный, — сказал я по-военному.

— И всегда ходишь в школу без шапки? — спросил член жюри.

— Всегда, — сказал я, улыбаясь.

— Ишь ты, — повторил член жюри. Он не знал, как со мной поступить: засчитывать или не засчитывать, и внимательно посмотрел на мои ботинки: — Зашнурованы неплохо, ишь ты!

— Неплохо, — сказал я.

— Так все без шапок придут, — сказал он.

— Придут, — сказал я.

Тогда он сказал (в какой раз!):

— Ишь ты!.. — и добавил: — Иди.

Но другой член жюри спросил:

— Ты свое пальто надел?

В это время подскочил Вовка Ивин в моем пальто. И все члены жюри зароптали на своего придирчивого товарища, чтобы он не задерживал молодцов, которые чуть ли не самыми первыми оказались одетыми. И тогда придирчивый член жюри тоже мне улыбнулся понимающе.

Я нашел Ваську и сказал ему:

— Побольше бы таких соревнований — тогда бы все мы научились надевать свои собственные вещи быстро, как военные по тревоге.

И Васька согласился.

— Быстрые, Костров, у вас ребятки! — сказал придирчивый член жюри моему шефу.

Светик застеснялся, надо же! Слезу даже смахнул. Подбежал ко мне, руку пожал. И то же самое сказал: побольше бы таких соревнований, в другой раз не подкачаем.

— Ни за что не подкачаем в другой раз, — сказал я.

Вдруг объявили:

«Представителям шестого „а“ вместе с подшефными выйти на середину круга, и пусть ваши ловкие и быстрые ребятки пройдут под гром оркестра, чтобы мы все могли на них полюбоваться».

Самодеятельный струнный оркестр из всех своих балалаек грянул марш, а мы зашагали по кругу.

Жали мои ботинки ужасно, и Вовкино пальто болталось на мне и крутилось. С Вовки валилась шапка, и он поминутно ее поправлял. И с другими нашими ребятами тоже творилось невообразимое. Ведь я был не один в жалком виде.

— Шагай, не рассуждай, малыш, — сказал мне Свет Костров.

Кругом все хохотали.

И тогда мы с Вовкой засмеялись со всеми вместе.

КОГДА СПОТКНЕТСЯ ДЕД МОРОЗ

Новогодняя сказка

Шел снег, а в снегу шли Деды Морозы.

Они шли не спеша, оживленно беседуя. Заполнив все улицы, шли Деды Морозы, и не было им конца и краю.

Снег кружился и блестел; если внимательно присмотреться, то можно увидеть мохнатые брови, длинные бороды. Только лиц совсем не видно, сколько ни присматривайся. Только Деды Морозы могут так ходить, чтобы их лиц не было видно.

Но если внимательно прислушаться, то можно было услышать приглушенный говор, кашель, смех и как они шмыгают простуженными носами.

Каждый из Дедов Морозов нес под мышкой подарок. Но этого уж, конечно, не было видно. Этого никогда не видно, хотя каждый раз в Новый год все Деды Морозы проходят по улицам всех городов с подарками.

Иногда, когда снег не идет, Дедов Морозов вообще не видно. Даже бород и бровей не видно. Но это бывает редко. Потому что в новогоднюю ночь снег почти всегда идет.

Каждый раз в Новый год поздно ночью в дом к мальчикам и девочкам заходит Дед Мороз, с которым они познакомились во сне. Ведь не может быть, чтобы ты никогда не встречался во сне с Дедом Морозом! Любой мальчик, любая девочка встречаются во сне со своим Дедом Морозом — одни раньше, другие позже, но обязательно встречаются. А если дети находят подарок у своей кровати, но уверяют, что они никогда не встречались во сне с Дедом Морозом, то они просто этого не помнят. Непременно встречались. Раз утром нашли подарок у своей кровати. Откуда же он мог тогда взяться, сами посудите!

Так вот, во время одного новогоднего шествия один Дед Мороз споткнулся, выронил подарок, и очень хорошая детская игрушка, которую он нес в подарок, сломалась об лед, а конфеты и печенье рассыпались по снегу.

Ему некогда было идти за новым подарком, утро Нового года уже подходило, и он все равно бы уже не успел. И этому Деду Морозу пришлось только потереть ушибленное колено и отправляться обратно к себе домой.

Он побрел обратно печальный и расстроенный, потому что никак не мог выйти из своего положения.

Все Деды Морозы шли в одну сторону с подарками, а он шел в другую пустой. Это было, безусловно, печальное зрелище. Хотя этого никто не видел.

У него даже слезы капали из глаз; ему было очень тяжело, что он не может принести подарок своему маленькому приятелю, с которым он познакомился во сне. Это был неудачливый Дед Мороз, как бывают и неудачливые люди. Но неудачливые люди не все же время бывают неудачливыми. И Деды Морозы — то же самое. Если он в этом году споткнулся, то не споткнется же он в следующем году! И он твердо решил, что на следующий год он принесет своему малышу не одну, а две игрушки, конфет и печенья в два раза больше.

Так что тот мальчик или девочка, которые, проснувшись, не нашли своего подарка, получат его непременно в следующем году. И притом в двойном размере.

Я никак не думаю, что этот Дед Мороз еще раз споткнется, да так неудачно. Если уж споткнется, то какой-нибудь другой Дед Мороз. А может, никто не споткнется.

Тогда всем будут подарки.

МОЙ ДОБРЫЙ ПАПА

(Повесть)

Моему отцу посвящается

1. Я НЕ ХОЧУ ОБЕДАТЬ

Я никогда не хочу обедать. Мне так хорошо во дворе играть! Я всю жизнь бы во дворе играл. И никогда не обедал бы. Я совсем не люблю борщ с капустой. И вообще я суп не люблю. И кашу я не люблю. И котлеты я тоже не очень люблю. Я люблю абрикосы. Вы ели абрикосы? Я так люблю абрикосы! Но вот мама зовет меня есть борщ, мне приходится все бросать; недостроенный дом из песка и Раиса, Расима, Рамиса, Рафиса — моих друзей, братьев Измайловых. Мой брат Боба любит борщ. Он смеется, когда ест борщ, а я морщусь. Он вообще всегда смеется и тычет себе ложкой в нос вместо рта, потому что ему три года. Нет, борщ все-таки я могу съесть. И котлеты я тоже съедаю. Виноград-то я ем с удовольствием! Тогда и сажают меня за рояль. Пожалуй, я съел бы еще раз борщ. Только бы не играть на рояле.

— Ах, Клементи, Клементи, — говорит мама. — Счастье играть Клементи!

— Клементи, Клементи! — говорит папа. — Прекрасная сонатина Клементи! Я в детстве играл сонатину Клементи.

Папа мой музыкант. Он даже сам сочиняет музыку. Зато раньше он был военный. Он был командиром конников. Он скакал на коне совсем рядом с Чапаевым. Он носил папаху со звездой. Я видел папину шашку. Она здесь у нас в сундуке. Эта шашка такая огромная! И такая тяжелая! Ее даже трудно в руках держать, не то что махать во все стороны. Эх, был бы папа военный! Весь в ремнях. Кобура на боку. На другом боку шашка. Звезда на фуражке. Папа ездил бы на коне. А я шел бы с ним рядом. Все мне бы завидовали! Вон смотрите, какой Петин папа.

Но папа любит Клементи.

А я не люблю. Я люблю строить дом из песка, и друзей люблю, четырех братьев: Расима, Рафиса, Раиса, Рамиса. Что мне Клементи!

Я играю. И спрашиваю:

— Не хватит?

— Играй еще, — говорит мама.

— Играй, играй, — говорит папа.

Я играю, а брат сидит на полу и смеется. В руках у него заводная машина. Он оторвал от машины колеса. И катает их по полу. И это ему очень нравится. Никто ему не мешает. Не заставляет играть на рояле. И потому ему очень весело. Плачет он очень редко. Когда у него что-нибудь отнимают. Или когда его стригут. Он совершенно не любит стричься. Он так и ходил бы всю жизнь лохматый. На это он не обращает внимания. В общем, ему хорошо, а мне плохо.

Папа с мамой слушают, как я играю. Брат катает по полу колесики. За окном кричат четыре брата. Они кричат разными голосами. Я вижу в окно: они машут руками. Они зовут меня. Им одним скучно.

— Ну все, — говорю я, — все сыграл.

— Еще разик, — просит папа.

— Больше не буду, — говорю я.

— Ну пожалуйста, — говорит мама.

— Не буду, — говорю я, — не буду!

— Ты смотри мне! — говорит папа.

Я пробую встать. Убираю ноты.

— Я сотру тебя в порошок! — кричит папа.

— Не надо так, — говорит мама.

Папа волнуется:

— Я учился… я играл в день но пять-шесть часов, сразу после Гражданской войны. Я трудился! А он?.. Я его в порошок сотру.

Но я-то знал! Он меня не сотрет в порошок. Он так всегда говорит, когда злится. Он даже маме так говорит. Как может он нас в порошок стереть? Тем более что он наш папа.

— Не буду играть — говорю я, — и все!

— Посмотрим, — говорит папа.

— Пожалуйста, — говорю я.

— Посмотрим, — говорит папа.

В третий раз я играю Клементи.

Наконец-то меня отпускают! Мой брат Боба идет за мной. Он растерял все колесики. И ему теперь скучно.

На дворе меня ждут четыре брата. Они машут руками, кричат. Мой дом из песка разрушен. Весь труд мой пропал даром. И все из-за борща и Клементи! Дом разрушил Рафис — младший брат. Он плачет — братья его побили. Нечего делать! И я говорю:

— Ничего. Новый дом построим.

Я веду всех в магазин к дяде Гоше. Дядя Гоша — папин знакомый. Он нам все отпускает в долг. Он записывает на листке наш долг, а потом папа платит ему. Так хорошо! Папа так и сказал: отпускай им все. Что они захотят. Сколько им угодно.

Вот приходим мы в магазин. Дядя Гоша нам отпускает конфеты. Мы можем есть их сколько хотим. Потом папа за все заплатит.

Раис говорит:

— Я уже все съел.

Мы опять идем к дяде Гоше. И набираем еще конфет. Он говорит:

— Не много ли? Приходите еще.

— Непременно придем, — говорим мы.

Во дворе нас окружают ребята. Мы раздаем всем конфеты. Нам не хватает на всех конфет. Например, Керим без конфет. Маша Никонова и Сашок.

Мы опять идем к дяде Гоше.

— Пожалуйста, — просим мы, — извините. Но нам тут не хватило конфет. Что же делать? Мы очень расстроены. Нам нужно еще чуть-чуть конфет. Чтобы всем хватило.

— Зачем чуть-чуть! — говорит дядя Гоша. — Берите! И приходите еще.

Он дает нам конфет, и все довольны. Теперь всем ребятам хватило конфет.

На улице стало уже темнеть. Фонари зажглись. Скоро небо все будет в звездах. Такое в нашем городе небо. Наш город самый красивый. Хотя я не был в других городах. В нашем городе есть бульвар. Там море, корабли и лодки. И виден остров вдали. И нефтяные вышки в море. Я пошел бы сейчас на бульвар, но вы слышите? Мама зовет нас на ужин.

И я иду ужинать. Так целый день. Целый день должен я есть!

Я съел ужин, но это не все. Меня снова ведут к роялю. Папы нет дома, и я говорю:

— С меня хватит.

— Вот отсюда начни, — просит мама, — вот с этой строчки.

— Хватит с меня — говорю я, — и все!

— Будем ждать папу, — говорит мама.

Приходит папа. Он весел. Он держит два больших ящика. В этих ящиках мандарины.

— В июне — и вдруг мандарины?!

— С трудом достал, — говорит папа. Он открывает ящики.

— А ну! Налетайте, ребятки! Хватайте!

Мы налетаем, хватаем, смеемся. Папа смеется вместе с нами. Ест мандарины. И говорит:

— Позовите всех.

Я зову братьев Раиса, Рафиса, Расима, Рамиса. И мы угощаем их мандаринами. И ящики быстро пустеют.

Потом братья уходят. И мама уносит пустые ящики. И говорит папе:

— Как с деньгами? Сумеем ли мы все же съездить на дачу? Хотелось бы. Лето уже проходит.

Я вижу, папа задумался. Он говорит:

— Может, мы сумеем. Но может быть, и не сумеем. Но если мы даже и не поедем, то не беда — жизнь и так прекрасна!

Но я-то знаю. На даче прекрасней. Там нет рояля. Там гранаты, айва, виноград, инжир… Там море без конца и края.

Я так люблю купаться в море! Я так хочу на дачу! Там рядом станция. Там гудят паровозы. Там проходят разные поезда. А когда машешь им вслед — тебе тоже машут из окон вагонов. И еще там горячий песок, утки, курицы, мельницы, ослики… Потом я засыпаю на стуле.

Сквозь сон слышу я голоса, все про дачу, про море, про лето…

А утром я просыпаюсь в кровати.

2. СОСЕДИ

Фатьма — ханум — это тетя Фатьма, мама братьев Рамиса, Рафиса, Расима, Раиса. Как видит меня, каждый раз говорит: «Ах, Петька, Петька, совсем большой!» Она помнит, когда я был маленький. И теперь удивляется, что я большой. Разве можно так удивляться! Я ведь рос постепенно. Вот и сейчас, вышел я в коридор, а она говорит:

— Очень быстро растешь!

— Все растут одинаково, — говорю я.

— Расти, расти, — говорит она.

— Вас мама ждет, — соврал я.

Мама любила беседовать с Фатьмой — ханум. А Фатьма — ханум — с моей мамой. Они могут беседовать часами.

— Тетя Фатьма, пойдемте к нам!

В который раз мама рассказывает! О том, как я потерялся. Они смеются. Но я не смеюсь. Что мне смеяться! Я это много раз слышал. Раз сто или двести. Очень странные взрослые люди! Рассказывают одно и то же. Разве со мной так бывает? Каждый день у меня куча новостей. Что мне вспоминать старое? Когда кругом одни новости!

Я слышу их разговор.

М а м а. Помню, он у меня родился, у него глаза были синие. А потом они стали совсем не синие. Какие-то серые. Так обидно! Вот ведь как бывает!

Ф а т ь м а — х а н у м. Быстро растет…

М а м а. Да, да, да, вот я и говорю… А когда он был маленьким, он был маленьким — вот таким… он тогда отправился гулять, он открыл сам дверь, вышел на улицу, он прошел весь город, вот так наискосок весь город, и остановился в скверике; как сейчас помню, была суббота, играл оркестр и под оркестр плясали взрослые. Ему понравилось! Он стал вместе со всеми плясать, его и нашли в таком виде — руки в боки и пляшет!

Ф а т ь м а — х а н у м. Очень веселый ребенок!

М а м а. Горе мне с ним.

Ф а т ь м а — х а н у м. У меня четыре.

М а м а. Я и забыла!

Они смеются. Но я не смеюсь. Ничего нет смешного. Тетя Фатьма говорит мне:

— А ну расскажи, как ты там танцевал?

— Я маленький был, — говорю, — и не помню.

— Очень быстро растешь, — говорит она.

— Сыграй-ка Клементи, — просит мама.

Но я не хочу играть Клементи.

— Твой папа учился, — говорит мама. — Сразу после Гражданской войны… Он играл по семь-восемь часов…

— Это я знаю, — говорю я.

— Ну хорошо, — говорит мама, — ну хорошо, тогда спой Фатьме песню.

Мама играет, а я пою:

Солнышко ясное,

Наша жизнь прекрасная!

Я пою с удовольствием. Я ору

— Подожди, подожди! — кричит мама. — Сначала начнем, три… четыре!

Солнышко ясное.

Наша жизнь прекрасная!

Я пою во все горло.

— Нельзя ли потише? — просит мама. — Я даже не слышу рояля.

— Конечно, можно, — говорю я, — но тогда какой смысл?

— Сначала, сначала! — кричит мама. — Нас ждет Фатьма!

Хорошо, что в дверь постучали. Это старик Ливерпуль.

Я сразу узнал. Только он так стучится. Он, когда пьяный, стучит тихо-тихо. Почти что не слышно.

Он крутит перед лицом руками. Как будто делает мельницу.

— А где Володя? — говорит он.

— Он не пришел еще. — говорит мама.

— Он мне страшно нужен…

— Но его нет.

— Я хотел угостить его…

— Вы же знаете, что он не пьет.

— Я знаю, но вдруг… он ведь мой сосед… он мне страшно нужен…

— Ливерпуль, Ливерпуль… — вздыхает мама.

— Здрасьте! — говорит он Фатьме — ханум.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуй, старик, — говорит он мне.

— Я не старик, — обижаюсь я.

— Это не важно, — говорит он.

— Как же не важно? — говорю я.

— Извините, — говорит он.

— Пожалуйста, — говорит мама.

— Я должен вам денег, — говорит он, — не могли бы вы мне одолжить еще?

Мама дает ему бумажку.

— Я вам верну, — говорит Ливерпуль.

— Конечно, конечно, — говорит мама.

И старик Ливерпуль уходит.

У Ливерпуля тонюсенький детский голос, бородка крючком и лысая голова. Это мама прозвала его Ливерпулем, хотя он имел другое имя. Он, кажется, был из Перу, каким-то случаем попал в Россию и навсегда остался здесь жить.

Не люблю я, когда он пьяный. Он тогда машет руками, качается. Словно вот-вот упадет. Стариком вдруг назвал меня. Вот еще новость!

Мама беседует с Фатьмой — ханум. Я смотрю в окно. Вижу брата. Он строит дом из песка.

— Что ты торчишь тут? — говорит мама.

— Так, ничего, — отвечаю я.

Я жду папу. Вот сейчас выйдет он из-за угла. У него полные руки гостинцев. Чего только нет там! И мандарины, большие оранжевые мандарины!

А папы все нету. Всегда так. Всегда его нету, когда я его жду. Но стоит мне отойти от окна — он появится.

3. НА БАЛКОНЕ

Я иду на балкон. Вижу девочку с бантом. Она живет вон в том парадном. Ей можно свистнуть. Она глянет вверх. И увидит меня. Это мне и нужно. «Привет, — скажу я, — тра-ля-ля-ля, три-ли-ли!» Она скажет: «Дурак!» — или что-то другое. И дальше пойдет. Как ни в чем не бывало. Как будто бы я не дразнил ее. Тоже мне! Что мне бант! Будто я ее жду! Я жду папу. Он мне принесет гостинцев. Он будет рассказать мне про войну. И про разное старое время. Папа знает столько историй! Никто лучше не может рассказывать. Я все слушал и слушал бы!

Папа знает про все на свете. Но иногда он не хочет рассказывать. Он тогда грустный и говорит: «Нет, не то написал я, не то, не ту музыку… Но ты-то! — Это он мне говорит. — Ты-то уж не подведешь, я надеюсь?» Мне не хочется папу обидеть. Он мечтает, чтоб я композитором стал. Я молчу. Что мне музыка? Он понимает. «Это печально, — говорит он. — Ты даже представить не можешь, как печально!» Почему печально, когда мне совсем не печально? Ведь папа мне не желает плохого. Тогда почему так? «Кем ты будешь?» — говорит он. «Полководцем», — говорю я. «Опять война?» — Папа мой недоволен. А сам воевал. Сам скакал на коне, стрелял из пулемета…

Папа мой очень добрый. Мы с братом однажды сказали папе: «Купи нам мороженое. Но побольше. Чтобы мы наелись». — «Вот тебе таз, — сказал папа, — беги за мороженым». Мама сказала: «Они ведь простудятся!». — «Сейчас лето, — ответил папа, — с чего бы им простудиться!» — «Но горло, горло!» — сказала мама. Папа сказал: «У всех горло. Однако мороженое все едят.» — «Но не в таком количестве!» — сказала мама. «Пусть едят сколько хотят. При чем тут количество! Больше они не съедят, чем смогут!» Так сказал папа. И мы взяли таз и пошли за мороженым. И принесли целый таз. Мы поставили таз на стол. Из окон светило солнце. Мороженое стало таять. Папа сказал: «Вот что значит лето!» — велел нам взять ложки и сесть за стол. Мы все сели за стол — я, мама, папа, Боба. Мы с Бобой были в восторге! Мороженое течет по лицу, по рубахам. У нас такой добрый папа! Он столько купил нам мороженого! Теперь нам не скоро захочется…

Двадцать деревьев посадил папа на нашей улице. Сейчас они выросли. Огромное дерево перед балконом. Если я потянусь, я достану ветку.

Я жду папу. Сейчас он появится. Мне трудно глядеть сквозь ветки. Они закрывают улицу. Но я нагибаюсь и вижу всю улицу.

4. МОЙ ПАПА ИДЕТ ДИРИЖИРОВАТЬ

Я слышу в комнате папин голос. Он дома, а я все торчу на балконе!

А на столе-то! Печенье, два торта, две банки компота, замечательная любительская колбаса, ветчина и яблоки, еще какие-то коробки и другие вкусные вещи. Просто целый магазин!

— Вот так да! — говорю. — Как ты здесь очутился?

— Отстань от отца, — говорит мне мама, — он сегодня идет дирижировать.

Я видел однажды, как он дирижировал. Папа тогда взял меня с собой. Я сидел в большущем зале. Все глядели на сцену. Там на сцене был папа. Он стоял спиной к залу, лицом к оркестру. И кругом было тихо-тихо. Потом папа взмахнул вверх руками — и весь оркестр как грянет! Я даже вздрогнул. Я глядел на люстры, на всех людей. Я вертел головой и все время вставал. «Что ты скачешь?» — сказали мне. «Я не скачу», — сказал я. Меня вывели силой из зала. «Я с папой, — сказал я, — он там дирижирует». — «А ты не врешь?» — «Что мне врать, — сказал я, — там мой папа». Меня привели прямо к папе. Спросили: «Ваш сын?» Мой папа был мокрый от пота. И волосы папины были мокрые. Я смотрел на него и не мог понять: почему папа мокрый? Папа снял пиджак. Вся рубашка была тоже мокрой. Как будто его водой облили. Он сказал: «Вот какая работа…» Я был так удивлен, что не знал, что ответить. Все время твердил: «Пошли… пошли…» — и тянул папу за руку.

Громко плачет сейчас мой брат Боба. Он хочет, чтобы папа его взял с собой. Но папа его брать не хочет. Папа уже брал меня. С него хватит.

П а п а. Я сегодня иду дирижировать!

М а м а. Да, но эти заплатки…

П а п а. Какие заплатки?

М а м а. Ты забыл? Твои брюки с заплатками.

П а п а. Я ведь стою спиной к людям!

М а м а. Я ни при чем. Ты прекрасно знаешь! Помешанный на своих мандаринах! Всю зиму таскал ящики! Люди думают, ты сумасшедший!

П а п а. Кто думает? Ты мне его покажи!

М а м а. Все думают! Разве одни мандарины? Зачем два приемника? Два патефона?

П а п а. Но их же двое? Пусть слушают музыку…

М а м а. Очень им нужна твоя музыка!

П а п а. Всем нужна музыка.

М а м а. Но не в таком количестве!

П а п а. Я ведь спешу… я сегодня иду дирижировать…

М а м а. Ну так иди дирижируй!

П а п а. Выходит, что я не могу дирижировать!

М а м а. Хоть раз в жизни купил бы кастрюльку!

П а п а. Зачем мне кастрюлька? Сама покупай!

М а м а. А, значит, я виновата?.. С моим больным сердцем… с таким человеком… как можно! Дай, Петя, воды…

Я бегу за водой в кухню. Даю маме пить. Ей становится лучше.

М а м а. Пусть все соседи скажут!

П а п а. Я ведь иду дирижировать…

М а м а. Пусть все соседи скажут!

П а п а. Я ведь иду дирижировать…

М а м а. Пусть все соседи скажут!

П а п а. Что скажут?

М а м а. Пусть они скажут!

Папа вздыхает. Он говорит:

— Придется штаны одолжить у соседей.

М а м а. Кто одолжит тебе свои штаны?

П а п а. Ко мне все прекрасно относятся. Все, абсолютно все! Например, Ливерпуль… нет, лучше я пойду к Али, он ко мне неплохо относится…

Мама мне говорит:

— Петя, слышишь? Вот твой папаша! Не будь таким! Будь толковым. А то, вот точно так же, пойдешь в заплатках… куда-нибудь там… дирижировать…

Я говорю:

— Я никуда не пойду дирижировать.

— Еще неизвестно, — говорит мама.

Папа мой говорит:

— Пойдем, Петя со мной за штанами.

Мы идем с папой к дяде Али. Дядя Али — это папа Измайлов. Он только что пришел с работы. Я видел его с балкона. Он даже мне улыбнулся. Конечно, он папе даст штаны. И папа пойдет дирижировать. Мне тоже нужно к дяде Али. Он обещал меня взять с собой, показать мне вышки, как бурят нефть и фонтан нефтяной. Хотя, правда, фонтан — редкость. Но, кто знает, может быть, мне повезет.

5. ПАПА ТАМ, А МЫ ЗДЕСЬ

Я, мама, Боба, старик Ливерпуль, дядя Али, Фатьма — ханум, Рафис, Расим, Раис, Рамис — все сидим у приемника. Сейчас папу объявят по радио. И заиграет оркестр. Хотя папу не будет видно, но мы-то знаем: он там на сцене; он дирижирует оркестром. Мы все думаем здесь о папе, а он думает там о нас. Хотя там ему некогда думать, но это ведь ничего не значит! Папа мой выступает по радио. Такого еще никогда не бывало!

— Долго ждать, — говорит Ливерпуль.

— Сейчас, сейчас, — волнуется мама.

— Молодец Володя, — говорит Фатьма.

В какой раз мама рассказывает:

— Я и не думала, он звонит вдруг по телефону, так и так, говорит, только что я узнал, меня будут транслировать. Я кричу: «Что транслировать?» Он отвечает: «Меня транслировать». Я говорю: «Каким образом?» Он говорит: «По радио». А я все не пойму, ведь впервые… Когда поняла, так волновалась!

— За такого человека, как Володя, — говорит Ливерпуль, — я с удовольствием выпил бы. За него я готов всегда выпить.

— Опять все про то! — возмущается мама.

— Нет, за успех, — говорит Ливерпуль. — Я за успех… Я не просто так…

— Да прекратите вы, — говорит мама.

— Сейчас начнется!

— Нету там ничего, — говорит мой брат Боба.

— Там твой папа, — говорит мама.

— Где же папа, раз там его нет?

— Суета сует, — говорит Ливерпуль.

— Вы опять пьяный? — говорю я.

— Тебя не касается, — говорит он.

— Так-то так, — говорю, — но все же…

— Понимаешь, со мной бывает. Не то чтобы каждый день. Но довольно часто. Я не скажу, что все это здорово. Наверное, даже плохо…

— Отвратительно! — говорит мама.

— …но тут, брат, ничего не поделаешь. Тут такое, брат, дело. Привык я — и все тут! Ну, ты не поймешь…

— Понимать-то нечего! — говорит мама.

— …ты, брат, не думай, что я несчастливый. Я видел свет, много разных людей, а теперь я здесь с вами… Твой отец плавал на шхуне «Мария»… Это шхуна была, я вам скажу! Таких шхун поискать на свете! Твой отец там плавал юнгой. До великих событий. Потом эти события — он на коня. Командир эскадрона! Как в сказке!..

— Замолчите вы! — кричит мама.

— Таких людей, — говорит Ливерпуль, — как твой отец, очень мало на свете.

— Что такое, — вдруг говорит Али, — шкала на Париже?

— О! Париж! — говорит Ливерпуль, — Я там не был…

— Почему шкала на Париже? — говорит дядя Али.

— О каком Париже вы говорите? — говорит мама.

— О самом французском, — говорит он.

— Ой, — кричит мама, — шкала на Париже! Приемник совсем на другой волне!

Мой брат Боба куда-то исчез. Конечно же это его рук дело! Каждый крутит приемник. Все ищут волну. Наконец-то! Мы слышим гром оркестра.

— Какая досада! — волнуется мама. — Володю уже объявили.

— Ура! — кричу я. — Ура!

— Уррра!! — кричат братья Измайловы.

— Какая досада, — говорит мама. — Как можно! Ведь самое главное! — Маме обидно. Она ищет Бобу.

Боба лежит под кроватью. Он чувствует что-то неладное.

— А ну, выходи! — кричит мама. — Сейчас же!

Он не думает вылезать.

— Я жду! — кричит мама. — Давай вылезай!

— Оставьте его, — говорит Ливерпуль. Он подходит к кровати и спрашивает: — Ты вареные калоши не ел?

— Не ел… — отвечает Боба.

— Тарелки в суп не крошил?

— Не крошил…

— Затылком ничего не видел?

— Ничего не видел…

— Какой же он ненормальный?! Вы слышите? Дай ему бог здоровья!

— Ливерпуль, Ливерпуль, — говорит мама, — вы мне ребенка калечите.

Братья Измайловы поют песню. Под мощный гром оркестра.

6. ВОСКРЕСЕНЬЕ

В стену к нам постучали Измайловы. Мы всегда стучим к ним, а они стучат к нам. Это наша связь.

Я бегу к ним узнать, в чем дело.

Рамис, Рафис, Расим, Раис — в белых рубашках, в панамках и в синих сандалиях. Дядя Али говорит:

— Как Володя? Не хочет ли он прогуляться с детьми? Такой вечер! Вот мы все готовы.

Мой папа спал. Но он встал сейчас же.

— Да, да, да! — сказал он. — Немедленно! Мы идем прогуляться!

Это так неожиданно!

Я ищу свой костюмчик. Мой брат Боба плачет. Он сам не может одеться.

— В чем дело? — говорит мама.

— Скорей, — говорит папа, — вечер чудесный, Али ждет нас, дети ждут, я пойду умоюсь…

Мой папа идет умываться.

— Я не пойму, — говорит мама, — он же спал…

Папа мой одевается. Я одеваю Бобу.

— Сумасшедшие! — говорит мама.

Вот и тетя Фатьма. Она нас торопит. У них разговоры с мамой. Им гулять некогда. Им нужно поговорить. Все кругом им мешают. Всегда не дают разговаривать.

Мы идем на бульвар всей компанией. У нас замечательная компания! Разве лучше бывают компании? Четыре моих лучших друга — все в белых рубашках и синих сандалиях. А я в красных сандалиях, а Боба в коричневых. Боба несет заводной паровоз, а Рафис винтовку. У него замечательная винтовка. Ее сделал дядя Али. Он все может сделать — стул, стол, табуретку… У нас в прошлом году была елка огромная. Мы стали ставить ее — ну никак! — елка все время падает. «Крест надо, — говорит папа, — где я возьму его?» Мы опять ставим елку в бочонок, а елка все время надает. Входит дядя Али, говорит: «У вас доски есть?» Мы говорим: «Какие доски?» — «Деревянные», — говорит он. Я принес две дощечки. А он говорит: «Толще есть?» Я говорю: «Толще есть». Он говорит: «Тащи их». Он берет доски: раз-два— и крест готов. Мы так удивились! Соседи у нас просто редкие. Мы к ним ходим. Они ходят к нам. Папа учит музыке Раиса, Рамиса, а Расим, Рафис еще маленькие. А то их папа тоже учил бы.

Мы идем на бульвар всей компанией.

А на бульваре народу! Море как зеркало. Играет музыка. Папа держит меня крепко за руку, а я иду по барьеру. А за барьером море. Там катают на катере.

— Кто со мной? — говорит папа. Он идет первый на пристань.

Мы садимся в катер. Мотор тарахтит, и мы едем. А я сижу с гармонистом. Он вовсю играет. И поет здорово:

Любимый город может спать спокойно…

Я тоже пою, поют братья Измайловы. Все поют.

С моря город наш весь в огнях. Будто фейерверк. Очень красиво!

Только жаль, мало катались.

— Еще хотим! — кричат братья Измайловы. Катер подходит к пристани.

Брат мой Боба схватился за поручни. Еле-еле его оторвали.

Он идет и ревет на весь бульвар.

— Прекрати, — кричит папа, — мне это не нравится!

Мы заходим в тир.

Папа с дядей Али стреляют. А нам не дают. Мы стоим смотрим, даже не просим. Мы знаем: нельзя мешать, раз люди целятся.

— Все в десятку, — говорит папа.

Они снова целятся, а мы смотрим.

— А где Боба? — говорит папа.

Мы выбегаем из тира. Папа даже забыл свою премию. Возле тира толпа.

— Что случилось? — говорит папа.

— Да вот, мальчик тут потерялся. А где живет, не знает. То есть он номер дома помнит. А улицу он забыл.

— Где этот мальчик?

Да разве увидишь здесь мальчика! В такой толпе! Мы, конечно, его не видим. Зато мы слышим, как он говорит:

— Я забыл свою улицу…

Ну конечно же это Боба!

Ему говорят:

— Вспоминай, мальчик, ведь важно.

— Сейчас, — говорит Боба, — вспомню…

Ему говорят:

— Ты не торопись. Вспоминай без волненья.

А он говорит:

— Я совсем не волнуюсь.

Ему говорят:

— Ты кушать хочешь?

— Хочу, — говорит Боба.

— Сыр хочешь?

— Сыр не хочу.

— А конфету?

— Конфету хочу.

— Тебя хорошо кормят?

— Плохо.

— Товарищи! Мальчика плохо кормят! Тебя очень плохо кормят?

— Очень.

— А чем тебя кормят?

— Всем.

— Значит, ты не бываешь голодным?

— Бываю.

— Как же ты бываешь голодным, если тебя всем кормят?

— А я не бываю голодным.

— Ты же сказал, бываешь.

— А я нарочно.

— Зачем же ты нас обманываешь?

— Просто так.

— Ты всех обманываешь?

— Всех.

— Зачем же ты это делаешь?

— Просто так.

— Смотри какой! Просто жуть! Ну и ребенок!

Тогда папа сказал чуть не целую речь. Он сказал:

— Товарищи! Это мой сын. Он сбежал из тира. Давайте-ка мне его сюда! Я его отец. А болтает он здорово. Уж верно. Вы сами заметили. И где только он научился болтать! Просто диву даешься! Я вижу, он вам понравился. Но я вам его не оставлю. Раз уж он мой сын.

Тогда все расступились. Мой папа взял Бобу на плечи. Пожелал всем успехов в работе. И мы пошли домой.

А премия в тире осталась. Тут все на свете забудешь!

7. МОЙ ПАПА ПИШЕТ МУЗЫКУ

Наш папа сегодня дома. Сегодня он не идет в музыкальную школу где он обычно преподает. Сегодня у папы свободный день. Сегодня он пишет музыку. В это время у нас дома тихо. Мы с мамой ходим на цыпочках. Брат мой боба уходит к Измайловым.

Наш папа пишет музыку!

— Тру-ру-ру! — напевает папа. — Та-та! Та-та-та!

Это правда, я не люблю Клементи. Не очень люблю я музыку. Но когда папа вот так за роялем, поет, играет и пишет ноты, — мне кажется, он сочиняет марш. Музыку я не люблю, это верно. Я люблю разные песни. Те, что поют солдаты. И марши люблю, что гремят на парадах. Если бы папа мой написал такой марш! Я был бы очень доволен. Я папу просил об этом. Он мне обещал. Может быть, он сейчас пишет марш для солдат? Может быть, я увижу когда-нибудь целый полк — все с винтовками, в касках, раз-два! — все шагают под громкий папин марш! Как было бы здорово!

— Ты пишешь марш? — говорю я папе.

— Марш? Какой марш?

— Самый военный, — говорю я.

— Убери его, — говорит папа.

— Марш отсюда! — говорит мама.

Я иду на балкон. Я вижу девочку с бантом. Подумаешь, бант! Папа мой пишет музыку! Может быть, марш!

— Тру-ру-ру, — поет папа.

Ага, слышит, наверное! Пусть она знает. Все делает вид, что не слышит!

— Трам-там! — стучит папа но крышке рояля.

Это нельзя не услышать.

Она поднимает голову. Но я смотрю в сторону. Пусть она знает!

Бам! — Папа стукнул по крышке рояля. С такой силой, что я даже вздрогнул.

Бам!!! Бам!!! Бам!!! — Он стучит кулаком по крышке.

— Ага! Ну, каково?

А она только бантом махнула.

Тогда я разозлился и крикнул:

— Эй, ты! Нечего здесь проходить! Слышишь! Нечего! Расстроенный, я ушел с балкона. Я вижу, и папа расстроенный. Он сидит, подперев рукой щеку. Такой весь печальный.

— Мама на кухне, — говорит он.

— Зачем мне мама?

— Тогда как хочешь, — говорит он.

Вот и мама. Она говорит:

— Брось ты это… Володя…

— Что бросить-то? — говорит папа.

— Эту твою… симфонию…

— Я же чувствую… тут вот не то… тут не то… а тут — то!

— Ну и брось, раз все не то…

— Не все не то…

— Все равно.

— Как это так — все равно?!

— Я-то тут при чем? — говорит ему мама.

— Ты ни при чем, верно…

— И Петя ни при чем, и Боба.

— И Петя и Боба… — говорит папа.

Он смотрит на нас, а мы на него.

— Дайте мне отдохнуть, — просит папа.

Но ему не дают отдохнуть. К нам звонок. Это Олимпиада Васильевна. Со своим сыном Мишей. Папа будет с ним заниматься.

8. ОЛИМПИАДА ВАСИЛЬЕВНА И ДЯДЯ ГОША

Миша кривляется, строит рожи, показывает всем язык. А папа сидит с ним рядом, считает в такт: раз — и, два — и, три — и… Занимается папа бесплатно. Потому что знакомый.

— Вы золотой человек, — говорит Олимпиада Васильевна.

— Баловник он у вас, — отвечает ей папа.

Она кричит сыну в ухо:

— Где совесть? Где совесть? Где совесть у человека?!

Он перестает строить рожи. Но ненадолго.

— Бессовестный! — кричит Олимпиада Васильевна.

— Они все такие, — говорит папа.

— Все бессовестные, — говорит Олимпиада Васильевна.

Почему, думал я, его учат музыке? Почему меня учат музыке? Почему всех кругом учат музыке? Если никто не хочет? Я не мог понять!

— Вот тут вам подарок, — говорит Олимпиада Васильевна.

— Бросьте вы, — говорит папа.

— Нет, пожалуйста, я вас прошу.

— Я вас тоже прошу, — отвечает папа.

— Нет уж, вы позвольте…

Папа смеется.

Мама моя говорит:

— Он странный. Вы не обращайте внимания.

— Я-то вижу… — вздыхает Олимпиада Васильевна. Она почему-то все время вздыхала.

За ней приходил ее муж — дядя Гоша.

Миша тотчас же вскакивал и во всю глотку вопил: «Конец!» Он хотел скорее домой.

Дядя Гоша ходил по комнате.

— Где сейчас моряки? — орал он. — Нет сейчас моряков! Это точно. Это ведь факт!

— Что факт? — спрашивал папа.

— Слушайте дальше. Не перебивайте. Вы знаете голубку «Куин Мери»?

— Не знаю, — говорит папа.

— Так вот я плавал на этой голубке, на этой старой посудине. Под парусами, нет, на всех парах! Мы неслись, я вам скажу, как черти! Сто восемьдесят миль в час! Как вам это кажется? Как поется: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, го-го-го!» — так, кажется? Чудесная песня! Мда… так вот было зрелище!

— Как интересно! — говорит мама.

— Я был в Африке, крокодилы так, можно сказать, и лезут, но наш брат, ему карты в руки… ребята с нашей калоши…

— Чего? — спрашивал я.

— Ты помолчи, — говорил он мне. — Так вот, значит, о чем это я? Да! Наш корабль возил опоссумов. Для разных там зоопарков. Вы видели опоссумов? Они вылезали из ящиков, гуляли по палубе, как матросы. Мы кормили их. Вместе с ними резвились… Милейшие звери!

— Как они выглядят?

— Очень мило, чертовски мило, носик кнопкой, хвостишко, — чудесные! А когда я был в Марселе…

— Вы были и там? — удивилась мама.

— Я был везде! — отвечал дядя Гоша.

— Интересный вы человек! — говорила мама.

Он продолжал задумчиво:

— Я был в Лондоне и Амстердаме… Забыл, кстати, про опоссумов! Они, черти, жрут шоколад, ха-ха-ха!

Смеялся он долго. Потом вдруг прекращал внезапно. И начинал говорить очень быстро:

— Каир, Стамбул, языки мне даются легко, всем обязан морю, поездки, лианы, магнолии, кактусы… сербский, немецкий, французский…

— Хватит, — просил папа, — дальше не надо.

— Нет, почему же, я не устал.

— Я понял все, — говорил папа.

— Ну, хорошо, — соглашался он. — Дети ваши всегда пусть заходят. Прошу! Им нужны сласти. Конфеты и прочее.

— Спасибо, — говорил папа.

— Счет — как в банке!

— Спасибо, — говорил папа.

Олимпиада Васильевна не слушала. Она ушла на балкон. Она не слушала дядю Гошу. Ей было неинтересно…

Я смотрю, а папа такой усталый! У него глаза закрываются. Он хочет спать.

Дядя Гоша все ходит по комнате. Он бьет по шкафу ладонью:

— Как вы так живете?

П а п а. Как?

Д я д я Г о ш а. Но у вас, например, нет шкафа.

П а п а. Как нет, а это что?

Д я д я Г о ш а. Вот этот старый ящик?

П а п а. А что?

Д я д я Г о ш а. Нет, я вас не пойму, как так можно жить!

П а п а. Как?

Д я д я Г о ш а. Вот так.

М а м а. Да, да, да… Я ему говорила…

Д я д я Г о ш а. Правда, тут роль играет хозяйка.

М а м а. Я виновата?

Д я д я Г о ш а. Я уж не знаю…

М а м а. С моим больным сердцем…

П а п а. Я вас прошу, прекратите!

Д я д я Г о ш а. Ведь вам карты в руки… Новейший шкаф… я в одном доме видел… Я вам добра желаю. Я от души, так сказать. Мне-то ведь все равно. Но на вашем бы месте…

П а п а. Что на нашем месте?

Д я д я Г о ш а. Я купил бы отличный шкаф.

П а п а. Еще что?

Д я д я Г о ш а. Купил бы отличную люстру. Ведь вам карты в руки!

П а п а. Скажи, пожалуйста, почему мне карты в руки? Я совершенно не понял.

Д я д я Г о ш а. Ведь ты музыкант. Так сказать, эстетически музыкальное движение души. Правильно я говорю? Я, брат, все понимаю. Я вашего брата знаю. Культурный ты человек или нет? Ведь у тебя есть деньги. Ты тратишь их не туда. Понимаешь? Они не туда идут, не туда! Ты подумай, ведь я для тебя, для твоей же пользы, ведь я тебе только добра желаю!

А папа спит. Он уже ничего не слышит. Так и не узнает он этого! Так и будет он тратить их не туда. Так и не купит шкафа мой папа. И люстру тоже не купит. Он спит. И ничего не слышит. А то, что слышал, — забыл. Что же делать. Такой человек мой папа!

Наши гости уходят. Вздыхает Олимпиада Васильевна. А папа спит.

Я иду закрывать за ними дверь. Даю на прощанье щелчок Мише. Он кидается дать мне ответный щелчок. Но поздно. Я быстро захлопнул дверь.

— Красивая женщина, — говорит мама. — А Гоша такой романтичный!

А папа спит.

9. СТАРИК ЛИВЕРПУЛЬ И ПАПА

Папа курил свою трубку. Дым из трубки шел вверх, к потолку. Старик Ливерпуль дул на чай и грыз сахар. У него все зубы целые. Мама спрашивает всякий раз: «И как вы сохранили зубы?»

Он постукивает по зубам ногтями и говорит, что ел крабов, омаров и желуди.

Папа мой говорит, что он тоже ел желуди.

Мама машет рукой и смеется. Не верит она в то, что папа ел желуди.

— Дорогой Ливерпуль, — говорит мама, — что за чушь?

Они думали, что я сплю, но я не спал, а приоткрыл даже чуточку дверь, чтобы видеть их лица.

Старик Ливерпуль любит папу. Когда папа мой плавал юнгой (было совсем давно), он был в краях Ливерпуля. И хотя это было давно, папа помнит, какие там были деревья, дома, даже небо…

С т а р и к Л и в е р п у л ь. Да, да, да, точно такое небо!

П а п а. Я помню.

М а м а. Гоша там тоже был.

П а п а. Гоша просто болтун.

М а м а. Ничего подобного!

С т а р и к Л и в е р п у л ь. Где был Гоша?

М а м а. Там, где и вы.

П а п а. Никогда он там не был.

М а м а. Как можно…

П а п а. Я совсем забыл. Он там действительно был, успокойся.

С т а р и к Л и в е р п у л ь. Был, и слава богу!

М а м а. А я что говорю?

П а п а. То же самое.

М а м а. Ну так вот!

Все молча пьют чай. Только слышен хруст сахара.

Л и в е р п у л ь. В мире сейчас тревожно. А когда Гесс перелетел в Англию…

П а п а. Это было давно. А вот Гитлер — уже не Гесс…

М а м а. У нас мир с фашистами.

П а п а. Какой может быть мир с фашистами! В этот мир я мало верю.

М а м а. Как ты не веришь? Мир есть мир.

П а п а. Что верно, то верно…

Почему в мире тревожно? Кто такой Гесс? И еще этот Гитлер… Все было так интересно! Но понять я не мог ничего.

Ворочается мой брат Боба. Он лежит рядом со мной в комнате. Он встает вдруг с кровати, идет к дверям. Приоткрыв дверь, говорит Ливерпулю:

— А вы можете съесть песок?

Все смеются. Боба бежит обратно.

Мама плотно закрыла двери. Теперь я ничего не вижу. Только кое-что слышу:

— «Мария» утонула в тысяча девятьсот семнадцатом…

— Если Гесс перелетел в Англию, то, значит…

— Черт его знает, что это значит, но факт, что он туда перелетел…

Я слышу хруст сахара, вижу омаров в больших красных шапках, шхуну «Марию», Гесса, который летит в свою Англию, сыплет сверху песок на шхуну, и шхуна «Мария» тонет…

10. НА ДАЧУ

Мы все-таки едем на дачу!

— В Москву бы поехать, — говорит папа.

— В какую Москву? — Мама не понимает.

— Мы сошли бы в Москве на Казанском вокзале… что, разве было бы плохо?

— К чему это все? — Мама не понимает.

Мой папа в Москве родился. Он хочет в Москву. Он давно там не был. Он каждый год в Москву хочет. А мама не хочет. Она здесь родилась. Она любит дачу. И я люблю дачу. Кто дачу не любит! Я люблю и Москву. Кто Москву не любит! Но что же делать! На дачу мне тоже хочется.

Мы стоим возле машины на улице. Все наши вещи в кузове. Мама с Бобой сели в кабину. Папа все говорит про Москву. Это с ним бывает.

— Я спешу, — говорит шофер.

Мама вдруг говорит:

— Где подушка и чайник?

Я бегу за подушкой и чайником.

— Не забудь закрыть дверь! — кричит мама.

Подушка огромная. Трудно бежать. Я теряю крышку от чайника.

— Она где-то звякнула, — говорю я.

— Поищите ее! — кричит мама.

Нас провожает вся улица. Здесь, конечно, братья Измайловы. И другие мальчишки. Они все бегут на лестницу. Ищут нашу крышку. Шофер говорит:

— Это мне надоело.

— Вы же видите, — говорит папа.

— Я-то вижу, — говорит он.

— В чем же дело? — говорит папа.

Наконец крышка найдена. Я лезу в кузов. Любой хочет ехать в кузове! Братья Измайловы едут завтра. Они едут в пионерлагерь. Но их повезут в автобусе. Они не поедут в кузове.

— Отойдите! — кричу я. — Ведь это машина! А не какая-нибудь там повозка!

— Ой, — кричит папа, — ведро забыли!

Я бегу за ведром. Подаю ведро папе.

— Ничего не забыли? — кричит шофер.

К нам спешит Ливерпуль.

— Чуть-чуть не опоздал, — говорит он.

Старик Ливерпуль всем жмет руки.

Мы трогаем с места.

Все мальчишки бегут за нами. Кричат и машут руками. Один Ливерпуль остался. Он стоит, смотрит нам вслед…

А мы вовсю едем! Ветер свистит. Волосы у папы растрепались. И у меня растрепались волосы. Уже нашего дома не видно. И всех мальчишек, и Ливерпуля…

Папа вдруг посмотрел на меня — я на папу. И мы рассмеялись. Не оттого, что растрепаны волосы. Не потому. А просто так. Здорово — ехать на дачу, когда папа рядом, вот здесь, на вещах, — вы себе не представляете!

Жаль, что днем едем. Лучше бы ночью. Тогда наши фары горели бы. Но днем светло. Тоже неплохо. Очень трудно сказать, что лучше!

Вдруг я вспомнил про девочку с бантом… Эх, был бы я пиратом! Вот так мчался бы я на своей шхуне… Бьют волны, и шхуна качается… Вдали виден корабль… В нем едет девочка с бантом… Со мной целый отряд… Я беру в плен корабль… «Ах, это вы! — скажу я, — ну, что ж, здравствуйте!» — «Ой! — вскрикивает она. — Дайте мне воды…» Я скажу: «Я вас всех отпускаю. Плывите себе на здоровье! Куда ваши глаза глядят…» Она скажет: «Ой, вы такой благородный! Просто дальше уж некуда! Я остаюсь с вами. Я влюблена!» — «Хорошо, — скажу я, — пожалуйста, как хотите…»

Стучит ведро о кастрюлю. Звенят ложки и вилки в мешке. Звенит крышка чайника.

Мы выезжаем из города. Куда ни глянь — вышки. Целый лес вышек. Где-то здесь должен быть дядя Али. Может быть, он меня видит.

Мы едем берегом моря. Лодки в море и на песке. И белые чайки над морем. И сети. И скалы.

Мы едем сквозь виноградники. Блестит дорога на солнце. А по бокам виноградники.

Мы едем совсем рядом с поездом. Мы мчимся, и поезд мчится — кто кого перегонит!

Едут навстречу нам машины. Мы едем навстречу машинам.

Идут навстречу нам люди. Мы едем навстречу людям.

Орет осел.

Кричат бараны, и блеют козы.

Кудахчут куры, кричит петух.

Наша дача уже совсем рядом!

11. НА ДАЧЕ

На даче у нас виноградники, инжирные и айвовые деревья, а за деревьями и виноградниками море синее, иногда зеленое, а когда дождь и ветер, — серое. Вот какое море! А песок под ногами горячий. Но к этому я привыкну. В прошлом году мне так жгло ноги — вы себе не представляете! А потом я привык и ходил себе сколько влезет. У нас на даче есть бык. Он в сарае. Его звать Алеша. Я видел его только в щелку сарая. Огромный бык. Рога — во! Говорят, очень злющий. Тетя Эля, хозяйка наша, рассказывала. Он сломал два забора, двоих забодал, много бед натворил. Бык страшнейший, ну просто жуть! Иногда он протяжно ревет. Тогда мне становится страшно. Я бегу от сарая подальше. Я хватаю палку и жду. Я готов его встретить отважно. Мы только вчера приехали, а тетя Эля уже нам сказала:

— Смотрите, наш бык опасен!

Мама сказала:

— Как опасен?

— Свирепый он. Не допускайте детей. Чтоб они дверь в сарай не открыли.

Мама сказала нам:

— Слышите?

Я-то дверь не открою. Вот Боба — он может. Что ему бык! Ему все равно. Странный он человек! Я не верю, что я был таким, как он. Хотя мне говорят, что я был таким.

Я сейчас стою в винограднике. Вижу поезд вдали, белый дым. Слышу стук колес. Кричат, кружатся в небе птицы. А солнце-то словно костер горит! Вся голова моя теплая. Мне бы в море сейчас!

Но мама меня одного не пускает. Очень жаль, что нет со мной братьев Измайловых!

Вон сидит на заборе мальчишка — весь черный. Нужно с ним познакомиться. Непременно я загорю, как он. Чего бы мне ни стоило!

Я стою в винограднике. Здорово, что мы на даче! Скоро наш виноград поспеет. Мы будем есть его сколько хотим. Пока не наедимся. Папа меня так учил: «Ты берешь в руки кисть. Вот так, а другой рукой ягоды рвешь. И кладешь их в рот. Ты набираешь их полный рот. Как можно больше. Потом — раз! — надави все зубами. Ты понял? Вот так едят виноград!» Каждый год он повторял: «Погоди, пусть он только поспеет! Я покажу тебе, как это делается. Пусть он только поспеет!» — «Это замечательно!» — говорил я. «Еще бы! — говорил папа. — К тому же ты можешь его сушить. Вон на той плоской крыше. Брезент расстели и суши. Зимой всех угостишь». Каждый год я собирался сушить. Но не сушил ни разу. В этот год я насушу два мешка, или три, или даже четыре…

Сейчас папа в городе, что же делать! У нашего папы работа. Он не может все время быть с нами. Приедет он только к вечеру. Я увижу издали поезд. Со всех ног я помчусь к калитке. Чтобы встретить его на дороге.

Я стою в винограднике. Скоро весь виноград поспеет, инжир поспеет, айва поспеет, гранаты поспеют…

Я даже стих сочинил:

Солнце светит, и море сверкает,

Инжир и айва поспевает,

И растет, и растет виноград,

Как я рад! Как я рад! Как я рад!

Мама ищет меня по саду. Она держит за руку Бобу. Вы слышите? Мама зовет меня.

Я иду маме навстречу.

12. МОЙ ПАПА И АЛЕША

Таким я не видел папу. И мама его не видала таким. Он шел странной походкой, весь в пыли, а в портфеле, в руках и во всех карманах — не сразу мы поняли, что это!

— Это редиска! — сказал я.

— Редиска?!

Зачем папе столько редиски? Тут было чему удивиться! Мы стоим на веранде и смотрим на папу. Он нас тоже видит. Кричит нам:

— Я был на базаре!

Он очень веселый. Машет портфелем. Редиска летит во все стороны.

Мой папа был пьяный. Мы это с мамой увидели.

— Что это значит? — кричит ему мама.

А папа — он был таким веселым! — прошел весь двор прямо к двери сарая, открыл дверь и позвал быка.

Мама так испугалась! Еще бы! Тети Эли нет дома, ее мужа нету, они оба в городе — что же делать?

— Иди-ка сюда, — зовет папа быка.

Бык не идет.

— Эй, Алеша! — кричит ему папа.

Бык выглядывает из дверей.

— Алеша! Кому говорю!

Тогда бык пошел прямо к папе.

Он идет прямо к папе, а папа кричит и ногой даже топнул, и снова редиска попадала.

Бык спокойно подходит к папе. А папа к земле нагнулся. И собирает редиску.

Бык ждет, когда он поднимется.

— Эх, Алеша, Алеша, — говорит папа.

— Уходи! — кричит мама, — скорей уходи! Пока он ест!

А папа — он даже не слышит. Он и не думает уходить.

— Ешь, ешь, — говорит он Алеше.

Алеша ест с удовольствием.

— Теперь прогуляемся, — говорит папа. Он берег за один рог быка и тащит его прогуляться. И бык идет следом за папой.

Папа делал круги по двору. Бык шел за ним и ел редиску.

— Люблю лето, — говорил папа, — замечательное здесь лето. И солнце здесь замечательное. Но в Москву все же хочется. Я там родился… Там тоже есть солнце… конечно… но не в таком количестве…

— Ты же пьяный! — кричит ему мама.

— Сейчас я приду! — отвечает папа.

Я хочу бежать к папе. Но мама меня крепко держит за майку.

— Что он делает!!! — кричит мама.

А папа не слышит. Он ходит по кругу. Бык ходит за ним. Ест редиску. И слушает папу:

— Охота в Москву… Там зимой много снегу… А летом? Ну… летом там тоже тепло. Ну не так, как здесь… Это верно…

Бык смотрит на папу. Редиска вся кончилась.

— Нет, — говорит папа, — ты пойми: солнце там тоже есть… но не в таком количестве…

Мне почему-то смешно стало. Что папа все повторяет? Любой поймет, даже бык. Что он все повторяет?

Бык как заорет! А папа его хлоп ладонью по шее. И бык замолчал.

— Тоже мне, — говорит папа, — вздумал орать! Мы все орать можем. Ты лучше послушай. Тебе человек говорит, так ты слушай… И не ори! Так и знай. Что орешь? Тоже мне разорался!

Бык внимательно смотрит на папу.

— Ну, что уставился? — говорит папа. — Не написал я хорошей музыки. А почему? Сам не знаю… Хотя мне всегда хотелось… И даже сейчас очень хочется! А солнце здесь есть, это верно… А там не в таком количестве…

Тут во двор входят дядя Багир, тетя Эля и кто-то еще.

— Вай! — говорит тетя Эля.

Дядя Багир кричит:

— Бык! Смотрите!

— А! — говорит папа. — Это вы!

— Осторожно! — кричит ему дядя Багир.

— Чепуха, — говорит папа — все чепуха…

Он бросает портфель и идет прямо к нам. Бык рвет папин портфель. Летят ноты по ветру…

— Что с тобой? — Моя мама плачет. Она первый раз видит папу таким. — Что с тобой сегодня?!

— Ничего, — говорит папа, — все Ливерпуль… Ливерпуль меня угостил… он меня угостил. За успех… он не просто так…

— За какой успех?!

— Ну… как, то есть? — сказал папа, — я за успех…

Папе вдруг стало плохо.

13. ОЧЕНЬ МАЛЕНЬКАЯ ГЛАВА

Я пошел поглядеть виноград. Я-то знал, что он еще зеленый. Но я хотел еще раз поглядеть. Вдруг я вижу — бежит по дороге мальчишка, вокруг пыль столбом и жара такая, а он орет:

— Война! Война!

Мама тоже вышла из дому. Слышит это и мне говорит:

— Вот негодный мальчишка! Вчера тоже кричал: «Пожар! Пожар!» А никакого пожара не было.

14. ЕЩЕ ОДНА МАЛЕНЬКАЯ ГЛАВА

Папе к вечеру стало лучше. Он пошел на вокзал прогуляться. Он всегда ходил на вокзал прогуляться. Уж очень любил он вокзалы! Сядет там где-нибудь на перроне и все сидит, отдыхает. Вернулся он очень быстро. Мой папа вошел и сказал одно слово:

— Война!

Он не любил говорить много слов. Такой был человек мой папа!

15. ДОМОЙ

Мы уезжаем с дачи.

Мне очень жалко дачу. Жалко мне виноград — он еще не поспел… Жалко мне расставаться с морем…

Но мы уезжаем. Завтра едет на фронт наш папа. Мы будем его провожать. А сейчас мы садимся в машину. И едем в обратную сторону.

Мы едем по той же дороге. Опять еду я с папой в кузове. Но почему мне невесело? Мне даже неинтересно. Хотя еду я в том же кузове. И мне могут опять все завидовать…

— Дождь будет, — говорит папа.

— А как же мы?

— Так же, как и сейчас.

— Но ведь дождь…

— Ну и что же?

— Но мы ведь промокнем…

— Промокнем…

А небо совсем серое. И дождь пошел.

Папа мой достает одеяло. И мы накрываемся. Мы сидим под одеялом. А дождь хлещет и хлещет на нас. Всюду льется вода. Наши вещи, наверно, промокли…

Мы почти в темноте. Я гляжу в щелку и вижу дождь — больше я ничего не вижу.

— Дурацкий дождь, — говорит папа, — черт бы его побрал…

— Плохо, — говорю я, — когда едешь и ничего не видишь.

— Это верно, — говорит папа, — не очень хорошо…

— И когда дождь, тоже плохо.

— Тоже плохо, — говорит папа.

— И когда ноги мокрые.

— Тоже верно, — говорит папа.

— Почему ты мне так отвечаешь?

— Как?

— Ну, как-то скучно…

— А тебе весело?

— Нет, мне почему-то невесело.

— Потому что дождь?

— И дождь и война. Все вместе.

— Но мы победим? Ведь верно?

— А как же!

— Эх, — говорю, — интересно все же! Трах-бах! — самолеты, танки…

Одеяло с нас чуть не свалилось. Папа поправил его и сказал:

— Ну, ну, ну, не махай руками.

— Тебе каску дадут? — говорю.

— Дадут, — говорит папа, — все дадут.

— Она ведь железная. Даже стальная. Как ты думаешь, каска стальная?

— Стальная, — говорит папа.

— Ты ходи в каске, — говорю, — раз она вся стальная.

— Обязательно, — говорит папа.

А дождь льет и льет.

А мы все едем.

16. ДО СВИДАНИЯ, ПАПА!

Я, мама, Боба стоим на балконе.

Мы глядим в темноту — вокруг темно, в нашем городе затемнение. Там в темноте мой папа. Мы слышим папины шаги, мне кажется, я его вижу, вот он обернулся, махнул нам рукой… Он только что вышел из дому. Только что с нами простился. Он уходит все дальше, туда в темноту.

— До свидания, папа! — кричу я.

— До свидания, папа! — кричит Боба.

Только мама стоит с нами молча.

Я кричу в темноту:

— До свидания!

Боба машет двумя руками. Темнота-то какая! А он все машет. Будто папа его увидит..

…Шагов папы не слышно. Наверно, он свернул за угол. Мы с Бобой кричим:

— До свидания, папа!

Мой папа ушел на войну.

Мы уходим с балкона.

17. ПАПЫ НЕТУ

С утра наш телефон звонит. Все спрашивают: «Уехал?» — «Вчера, — говорю, — уехал». — «На фронт», — говорю. «Как жаль, — говорят, — не успели проститься!»

Быстро мой папа уехал. Никто не успел с ним проститься. Звонят и звонят. Мамы нету. Я всем отвечаю. «Как, — говорят, — уже уехал?» — «Вчера, — говорю, — уехал». — «На фронт?» — говорят. «На фронт, говорю».

Опять звонок.

— Ваш отец дома? — спрашивают.

— Нет, — говорю, — он уехал.

— А когда приедет?

— Нескоро.

— А куда он уехал, если это не секрет?

— Это совсем не секрет. Он на войну уехал.

— На какую войну?

— Вы что, не знаете, что сейчас война?

— Некрасиво с его стороны, некрасиво!

— Что некрасиво?

— То, что он уехал.

— Почему же некрасиво?

— Он мне должен, а сам уехал.

— Чего должен?

— Кое-что должен.

Тут я прямо растерялся. Просто не знал, что ответить. Словно папа сбежал на войну от него. Просто меня зло взяло.

— Кто, — спрашиваю, — говорит?

— Не узнал, карапуз? Ну, будь здоров!

Теперь узнал. Это дядя Гоша.

Когда меня раньше спрашивали: «Ты кого любишь?» — я отвечал: «Папу, маму и дядю Гошу».

Но это было раньше.

18. Я ВИЖУ ПАПУ

Мы с Бобой едем в поезде. Мы едем с ним в Баладжары к папе. Все так быстро случилось! Так неожиданно! Вдруг звонит папа. Я сразу не понял, кричу:

— Что вам нужно?

А он говорит:

— Мне нужен Петя.

Я кричу:

— Петя вас слушает!

А он говорит:

— Папа вас тоже слушает.

Я как заору:

— Где ты, папа?

Он говорит:

— Недалеко.

Я кричу:

— Как на фронте?

А он смеется.

— Мы еще, — говорит, — не на фронте. Мы по дороге на фронт. Эшелон наш пока в Баладжарах. Мы здесь пока задержались. Как там у вас? Все в порядке?

— Конечно, — кричу, — все в порядке!

Папа все маму ждал. А ее не было. Тогда папа сказал, что он всех нас целует, чтоб мы были дружны, чтоб я слушал маму и Боба чтоб слушал, и папа повесил трубку.

Значит, папа от нас совсем близко! То есть на первой станции. Там, наверное, пушки и танки. Целый поезд военных. Папа не был военным, когда уезжал. Он был в своей старой одежде. И пистолета у папы не было. И никакой каски не было. А сейчас он, наверно, в каске. И пистолет на боку. Поглядеть бы на папу!

Но папа сейчас в Баладжарах.

А я здесь сижу. Просто глупо, когда папа там, а я здесь. Тем более он с целым войском. Тем более он в Баладжарах. Прямо, можно сказать, совсем рядом!

Я говорю Бобе:

— Слушай, ты можешь спокойно сидеть?

— Где сидеть? — спрашивает Боба.

— Ну, ничего не трогать?

— Чего не трогать?

— Ничего, — говорю, — не хватать и не трогать, а просто сидеть, можешь ты или нет?

— Почему? — говорит Боба.

— Я к папе еду!

— И я хочу к папе, — говорит он.

— Ну тогда, — говорю, — собирайся! Быстрей!

…И вот мы с ним едем в поезде. Правда, мы с ним разбили копилки — его мопса и мою кошку. Попадет нам за это от мамы. Но зато мы купили билеты. Мы едем с настоящими билетами. Как настоящие пассажиры. Нам совсем не жалко копилок.

Очень медленно едет поезд. Ползет еле-еле. Скорей бы! А то папа нас не дождется. Уедет он со своим войском.

Боба заснул. Пусть спит, раз человек хочет спать.

Я смотрел в окно, а потом перестал, просто мне не до этого. Здорово, что мы сейчас едем к папе! Он, наверное, удивится, скажет: «Как это вы вдруг здесь?!» Я скажу: «Я уже вовсе не маленький. Ты мне сам говорил. В чем же дело?» Папа, когда уезжал, сказал, что я, в общем, уже вполне взрослый, поскольку война и поскольку я старший. Что уж тут нас ругать! Тут ругай не ругай, все равно. Раз приехали.

Я стал думать про папу. Как папа мне рисовал корабли, такие замечательные, с парусами. Лучше всех кораблей была шхуна «Мария». Тут папа вовсю постарался. Ведь он плавал на этой шхуне. Он ее точь-в-точь знает. «Я не художник, — говорил папа, — но я постараюсь». Он так всегда говорил, когда мне рисовал. Но лучше шхуны он ничего не нарисовал. Когда он рисовал ее, я подумал: «Вот так не художник! Настоящий художник». Вы бы видели рисунок. Замечательный был рисунок. Я его променял на мяч. Если бы был плохой рисунок, разве мне дали бы мяч? Ни за что бы не дали. Вот какой был рисунок!

Потом я про другое вспомнил. Как папа войну рисовал: идут в бой солдаты, палят пушки и много убитых. Он всех солдат рисовал в больших касках. В большущих таких зеленых касках. Но ведь их все равно убивали. Хотя они были в касках. Называл это папа «Баталией».

Я долго думал про это.

Как-то я не могу не думать. Я все время чего-нибудь думаю. Правда, чаще всего чепуху разную, иногда сам удивляюсь — как я такое думаю. Какой-то я, в общем, задумчивый. Только когда я в футбол играю, или когда в воду прыгаю, или когда пою песни, тогда я ничего не думаю. Я тогда просто прыгаю в воду, играю в футбол и пою себе песни.

Я думал и думал, и Боба проснулся.

— Это что, — говорит, — куда мы едем?

— Мы, — говорю, — едем к папе.

— А куда, — говорит, — мы к папе едем?

— Мы, — говорю, — едем в Баладжары к папе. Я посмотреть хочу, как мы подъезжать будем. Я папу в окошко увижу.

Он посидел, посидел, а потом говорит:

— Баладжары какие?

— Большие, — говорю.

Тогда он совсем успокоился. И стал в окно смотреть.

Смотрел он, смотрел и опять заснул.

Качается поезд ужасно. Любой тут заснет. Это я такой, в общем, выносливый. Как Чапаев погиб, слыхали? Часовые-то все уснули. Белые к ним подкрались и всех — раз! раз! — закололи. И на Чапаева бросились. А Чапаев-то спал, и чапаевцы спали. Проснулись — кругом стреляют. Совсем близко белые. Оттого и погиб Чапаев. А то он никогда не погиб бы. Он до сих пор бы жил. Может быть, он пришел бы к нам в гости. Чтоб побеседовать с папой. Спросил бы меня: «Ну как живешь?» — «Хорошо живу, товарищ Чапаев», — сказал бы я. «И живи на здоровье! — сказал бы Чапаев. — Еще лучше жить будешь!» — «Товарищ Чапаев, — сказал бы я, — как бы мне стать таким, как вы? Очень хочется мне стать Чапаевым!» Ч то бы он мне ответил? Он, может быть, стал бы рассказывать про разные конные атаки. Как скакали они вместе с папой, впереди всего конного войска.

Мне спать нельзя. Я могу Баладжары проехать. Как-никак — все же первая станция. Я в общем-то очень выносливый. Эх, быть бы мне часовым! Дали бы мне винтовку. Глядел бы я вдаль. Я бы зорко глядел. Никогда не подвел бы Чапаева…

…Вон дядька в углу спит. Рядом с ним корзины. Я стал думать, что в корзинах. Сейчас все набирают продукты. Несут и везут что попало. Там может быть: индюки, мыло, сахар, гуси, курицы, утки, зайцы и поросята, маленькие козлики (хотя они могут туда не поместиться), варенье, печенье, яблоки, груши, конфеты, колбаса, лук, огурцы, селедка…

…Надоело мне думать. Откуда я знаю, что там может быть!

Поезд стал подъезжать к Баладжарам. Я разбудил Бобу, и мы пошли.

Рельсов-то сколько! Гудки, свистки. Играет где-то гармошка. Поют песню:

Любимый город может спать спокойно…

Мы с Бобой идем вдоль большого состава. Во всех вагонах военные. Очень трудно найти здесь папу!

Скоро нас окружили военные. Один дал нам кусок колбасы. Замечательная колбаса! Я такой колбасы никогда не ел. Настоящая военная колбаса! Мы с Бобой ее сразу съели.

Мы хотели дальше идти. Искать папу. Но паровоз загудел что есть силы. Все стали садиться в вагоны. Поезд тронулся и пошел, сначала тихо, а дальше быстрей и быстрей…

И тут я увидел папу.

Это был папа, честное слово! В военной форме, в пилотке. Боба не видел его, а я видел. Мой папа стоял на подножке вагона. Он, кажется, нас заметил, даже крикнул нам что-то. Но я не расслышал, что он крикнул. Вагон быстро промчался мимо. Я уверен, что это был папа. Он махал нам, и я побежал за вагоном, а поезд уже вовсю мчался…

19. ОБРАТНО ДОМОЙ

Обратно мы шли по шоссейной дороге. Я думал, так будет быстрее. Сначала я пел: «Солнышко ясное, наша жизнь прекрасная!» Потом на спине тащил Бобу.

Я не мог его долго тащить, и мы сели на камень. Кругом желтая степь. Вся трава сгорела от солнца. Мчатся мимо машины. Проехал танк.

Боба как заорет:

— Папа едет! Вон папа едет!

Он решил, что папа в танке. Почему он так решил, я не знаю. Он стал так орать, что я думал, он лопнет. Хотел бежать следом за танком.

Вы бы видели, как он орал, — грузовик даже остановился. Шофер говорит:

— Вы, ребятки, чего?

— Мы, — говорю, — домой идем.

— А малыш чего?

— Папа наш в танке уехал, — говорит Боба.

— Врет он все, — говорю, — ни в каком танке он не уехал. Он в вагоне уехал.

Шофер говорит:

— Все ясно, хотя не совсем. Ну, садитесь, живо!

Мы сели к нему в кабину. И во весь дух помчались.

— Значит, вы здесь одни, — говорит шофер.

— Мы, — говорю, — к папе ездили. Мы провожать папу ездили.

— Ах вот оно что! — говорит шофер. — А мама где?

— Мама дома, мы сами пошли.

— Ну и ну! — говорит шофер.

— Папа наш капитан Красной Армии, — говорю.

— Совсем хорошо, — говорит шофер.

— Он с Чапаевым воевал, — говорю.

— Да ну! — говорит шофер.

— Честное слово! Воевал он с Чапаевым, а Чапаева потом убило…

— Прямо с ним рядом и воевал?

— А как же, — говорю, — отдельно, что ли, конечно, рядом!

— Интересно, — говорит шофер.

Ему очень понравилось, что мой папа с Чапаевым воевал. Только он немножко не верил.

— Что, не верите? — говорю. — Очень даже напрасно! А еще папа был моряком. Он на шхуне «Мария» плавал. Он эту шхуну мне рисовал. Замечательная была шхуна! Парусов — тысяча! Мачты — во! — громадные такие мачты, а нос длиннющий-длиннющий… Только это давно было…

— Ну и ну! — говорит шофер.

— А вообще папа мой не военный. И не моряк. Раньше он был моряком. А сейчас папа мой музыкант. Он даже музыку пишет. Только у него не очень получается. Но он все равно пишет. А мама говорит: не стоит, раз не получается. А как вы думаете, стоит?

— Ну и врешь же ты все, — говорит шофер. — Вроде маленький, а врать горазд. И шхуну приплел, и Чапаева, а тут еще музыка…

— А вы, — говорю, — у Ливерпуля спросите, он вам скажет.

— У кого?

— У Ливерпуля.

— Что за Ливерпуль?

— Как, — говорю, — кто такой Ливерпуль — это Ливерпуль…

— Я, — говорит, — с тобой разговаривать не буду, если ты мне будешь глупости говорить…

Я говорю:

— Вот приедем, я вас с ним познакомлю.

— С кем?

— С Ливерпулем.

— Что это, попугай какой, что ли?

— Не хотите, не верьте, — говорю, — как хотите.

— Да ладно уж, — говорит шофер.

— Вы что везете? — спрашивает Боба.

— Песок, — говорит шофер.

Боба его про песок стал расспрашивать: что за песок, есть ли там ракушки, куда песок везут.

Шофер ему отвечал все в шутку, и Боба был очень доволен.

— Я, — говорит Боба, — хочу туда, в кузов, в песок, а вы здесь поезжайте, разрешите мне, пожалуйста, в песок.

Ему, конечно, не разрешили, и он все дулся.

Шофер нас довез до дома. Пожал мне и Бобе руки, передал привет Ливерпулю. И мы домой побежали.

Ой, что тут было! Наша мама вся совершенно бледная. Сидит и плачет.

В это время мы входим.

М а м а. Где вы были?

Я. У папы. Там нас колбасой накормили.

М а м а. Какой колбасой?!

Б о б а. Ливерной.

Я. Там нас ливерной колбасой накормили.

М а м а. Кто накормил?

Я. Мы ездили к папе.

М а м а. Каким образом?

Я. На поезде.

М а м а. Боже мой!

Я. А обратно мы шли пешком…

М а м а (кричит). Откуда вы шли пешком?!

Я. Из Баладжар.

М а м а. Из Баладжар?!

Я. Я видел папу…

Б о б а. Я видел танки!

Мама просит воды. Маме плохо. Я бегу за водой в кухню.

20. В КИНО

Целый день мы возились в песке. Хотя мне надоел песок, но что же делать? Нас не пускают дальше двора. Все за то, что мы ездили к папе.

Мы были грязные, это правда. И мама нас стала ругать.

— Неужели нельзя, — говорила она, — так играть, чтобы оставаться чистыми, опрятными и культурными детьми, тем более отец на войне?

Это было неинтересно. Мы сто раз слышали.

«Играть целый день в песке, когда война и отец на войне… Разве нельзя, — думал я, — играть в песке, если даже война?»

А мама продолжала:

— Этот маленький — понятно, но ты-то что там нашел?

Что я там нашел? Ничего не нашел. Что там можно найти? Не берут же меня на фронт!

Наконец мама сказала:

— Вот что. Я дам вам деньги. Идите в кино.

Это было другое дело. Мы с Бобой сейчас же помчались в кино.

Мы сели с ним в первый ряд. Я люблю первый ряд — как-никак не последний.

Сначала журнал показывали. Интересный журнал, про войну — стрельба, взрывы, танки, — война, в общем, самая настоящая.

Показывали красных конников.

Показывали, как горит город.

Показывали военных в землянке.

И вдруг смотрю — папа!

Сначала я не узнал его, он стоял, нагнувшись над картой, а рядом еще военные, и все на карту смотрят, потом папа взглянул на меня, и я сразу узнал его и на все кино крикнул:

— Папа!

Вокруг меня зашикали. «Тише, — говорят, — не мешайте смотреть картину, какой тут может быть папа!» А один говорит: «Очень даже возможно; напрасно вы, граждане; может, и впрямь он отца увидел. Может, отец его киноартист». Но тут опять зашикали. «Что вы, — говорят, — глупости разные говорите, какой тут может быть киноартист, когда это самый натуральный киножурнал и никаких киноартистов нет». Тогда тот дядька сказал: «А может быть, наоборот, может быть, он отца увидел, и не киноартиста, как я предполагал, а самого что ни на есть, как вы давеча сказали, натурального, фронтового отца». Тут все опять зашумели. «Прекратите, — говорят, — безобразие, что за шум, где директор и все такое». И стало тихо. Я все глядел, может, папу опять покажут. Но больше не показали. Потом журнал кончился, свет зажегся. Тот дядька, который меня защищал, говорит:

— Ты правда там отца увидел?

— Ну да! — говорю. — Ну да!

— Вот это интересно, — он говорит, — любопытный случай! Просто, можно сказать, исключительный случай. Сын видит отца в кино. А отец на фронте. Нет, это редкость, товарищи! Ты, сынок, вот что сделай. Картина кончится, а ты останься. Еще раз на отца погляди. А я там объясню, в чем дело. Чтоб тебя, значит, не трогали.

Мы с Бобой, конечно, остались.

Позже мы пришли с мамой. От папы ведь не было писем. Мы волновались за папу!

Один раз я шел мимо кино. Меня подозвал контролер.

— Прости, мальчик, — сказал он, — не твой ли отец…

— Да, да, да, — сказал я, — мой, мой… — Я сразу понял его.

— Так вот что, — сказал он, — прошу, милый, в любой день, в любой час дня и ночи — прошу! — и он показал рукой в зал.

С тех пор я ходил каждый день в кино. Каждый день я видел папу. Папу видел не только я. Все мальчишки со всей нашей улицы, и конечно, братья Измайловы, все ходили со мной смотреть папу.

— Зови еще, — говорил контролер, — всех зови, пускай смотрят!

Это был замечательный контролер!

21. ПРО ОТЦОВ И ПРО НАС

Я уже в третьем классе. У нас теперь новый учитель. Он похож на Ливерпуля. Он тоже лысый, но без бороды.

Мы сидим и глядим на Пал Палыча, а он ходит по классу с речью.

— …Таким образом, дети, идет война. Отряды наших бойцов бьются на всех фронтах; рабочие, интеллигенция помогают фронту. Что требуется от вас, когда ваши отцы с оружием в руках бьются с врагом, чтобы дать вам возможность вот так сидеть здесь, как вы сейчас сидите, и учиться? Что требуется от вас? От вас требуется взять от меня те знания, которые я накопил за свои долгие годы. Это все, что от вас пока требуется. А что требуется от меня? От меня требуется, разумеется, передать вам эти знания, которые я накопил. Я думаю, вы меня поняли. Я думаю, мы с вами создадим рабочую обстановку, которая нам для этого потребуется. Вы должны помнить, что ваши отцы, ваши старшие братья сдерживают несметные орды захватчиков, которые рвутся сюда, в наш город. Ваш фронт — здесь, в тылу, вот эти парты — ваши позиции. Только своей учебой, а не кривляньем и ленью вы добьетесь уважения. Этим вы помогаете фронту, своим отцам и старшим братьям. Вы должны чувствовать ответственность. Ваш враг не только Гитлер, не только фашиствующее отребье, посягнувшее на нас, ваш враг — лень, кривлянье, безответственность, беспринципность, безволье, безалаберность, бездумье и так далее. Вы должны помнить это.

Пал Палыч подошел к окну.

— Что я вижу там? — спросил он.

Мы стали смотреть в окно, но ничего такого там не увидели.

— Я вижу нашу землю. Ваши отцы бьются насмерть за эту землю. Отцы ваши не заслуживают этих, с позволения сказать, подарочков в виде, как вы сами понимаете, двоек и единиц, и я могу надеяться, могу думать, что это будет у нас редчайшим явлением в нашей практике.

— Могу я надеяться? — спросил он.

— Можете! — закричали мы вразброд.

— Очень хорошо, — сказал он, — приступим к уроку.

Я как раз заканчивал рисунок: отцы наши мчатся на конях, с шашками наголо, а Гитлер от них удирает. Я видел, как рисуют Гитлера в газетах, и, по-моему, здорово похоже получилось…

22. ДВОЙКА

Двойку все-таки я получил. Хотя я вовсю старался. Почти все у Мишки списал.

Двойки я получал и раньше. Но то было раньше, а то теперь. От папы давно нет писем. С того дня, как он уехал. Я все боялся: придет письмо, папа спросит в письме, как там Петя, как учится, что я отвечу?

Нужно было исправить двойку. Ждать я больше не мог.

Я решил объяснить все Пал Палычу.

— М-да… — сказал он. — Семь ошибок в одном изложении. Но выход есть. Вот возьми книжку. Вот этот рассказ. Ты прочтешь его дома. Разок или два. Но не больше. Закроешь книжку и будешь писать. Только, чур, не заглядывать. Понял?

— А кто будет смотреть, заглядываю я или не заглядываю? — сказал я.

— Никто не будет смотреть. Не такой ты уж маленький. Взрослый парень. Что за тобой смотреть!

— Как же так? — удивился я. — Я ведь буду смотреть.

— Не думаю, — сказал он.

— Почему же?

— Потому что на честность. Такой уговор. Как же можно смотреть! Тогда будет нечестно.

— Вот это да! — удивился я.

— Я тебе верю, — сказал Пал Палыч. — Я доверяю тебе — вот и все!

— Так-то так, — сказал я, — но кто будет знать?

— Можно считать, — сказал Пал Палыч, — что разговор у нас закончен.

— Конечно, конечно, — сказал я, — конечно…

Я, наверно, был очень растерян. Такого еще я не видел. Прямо-таки удивительно!

Я прочел рассказ только два раза. Больше я не открыл книжку. Хотя мне очень хотелось. Я писал с трудом. Так хотелось мне заглянуть в рассказ! Даже в классе писать было легче. Там можно было спросить у Пал Палыча. Можно было списать у соседа. А здесь было все на честность.

Я все написал, как запомнил. Пал Палыч прочел и сказал:

— Человек ты, я вижу, честный. Так и пиши отцу.

— А как же двойка?

— Это не самое главное. Можешь считать, что исправил.

— А откуда вы знаете, — спросил я, — честный я или не честный?

— Сразу видно, — сказал Пал Палыч, — по изложению видно.

23. ДВА ПИСЬМА

Смотрю я на наш почтовый ящик и вижу: там что-то белеет. Что-то есть в нашем ящике, что-то лежит там…

— Мама! Мама! — кричу. — Что-то в ящике есть!

Я ведь могу посмотреть, что там есть, а сам на месте стою и кричу:

— Мама! Там что-то есть!

И вот мама подходит к ящику, вынимает оттуда одно письмо и второе письма — целых два письма! Она прижимает к груди письма и говорит: «Боже мой… боже мой…» — идет быстро в комнату. Я говорю: «Это все от папы?» А мама говорит: «От папы, да… одно письмо от папы, боже мой…» У мамы вовсю дрожат руки, она с трудом рвет конверт и читает. «Ты читай вслух, читай вслух», — прошу я. И мама читает вслух, мамин голос совсем не похож на мамин, глухой и тихий, будто издалека слышу я мамин голос:

«…Чертовщина у нас тут получилась, очень скоро мы попали в окружение, ушли в лес и болтались по лесам и болотам довольно долго, а потом прорвались и соединились с нашими войсками. Сейчас я жив и здоров. Здесь меня орденом наградили — Красного знамени. Теперь вы понимаете, почему от меня не было писем — по этой простой причине…»

Дальше папа спрашивал, как мы живем, как наше здоровье, что он о нас очень соскучился, очень хотел бы увидеть нас, но война — ничего не поделаешь!

Потом мама читает второе письмо от знакомой старушки. Она пишет без запятых и без точек, она не училась в школе, и маме трудно читать.

«Здравствуйте дорогие моему сердцу Валентина Николаевна и ребятки уведомляю вас что жива и здорова того и вам желаю дорогие мои с того дня как вы у нас гостили тем летом новости дюже вредные то есть немцы нас захватили и все у нас отбирать стали, а дядю Гришу немцы повесили и вот все у нас немцы поотбирали а один дюже злющий у нас в нашей хате поселился и револьвером мне все грозит что я вроде припрятала кур и яйца а я ничего спрятать-то не успела так вот мои милые спешу вам сообщить какое у нас горе самое настоящее на наши головушки свалилось а в следующих строках своего обстоятельного письма сообщаю новость а ту именно что Володя отец вам и муж твой Валентина Николаевна как снег на голову вдруг объявился а с ним наши солдатики дюже все похудавшие и не скрываю я от вас от родных что и Володя был похудавший и уставший а погода была у нас скверная ветры сильные и дожди со снегом пополам а Володя-то с солдатиками моего жильца лютого враз застрелили и тут такая пальба пошла страшнейшая и немцев всех они тут перебили всех окаянных уничтожили а Володя-то ваш и говорит ну Марья Петровна живи спокойно а я говорю как же вы-то здесь очутились касатики когда наши-то все далеко отсюда а он говорит такие бабуся обстоятельства сложились не горюй бабуся вернутся все обязательно никуда бабуся не денутся а после они ушли в лес обещали вернуться ты не горюй говорят бабуся а как же тут не горевать дорогая моему сердцу Валентина Николаевна когда горе-то вон какое на нас свалилось и дай-то им бог к своим дойти так вот и пишу а ежели Володя тут еще объявится то я вам еще напишу а других новостей пока нету только Васютки племянник Николай капсюль все ковырял и ему палец-то и оторвало а так наши пока что все живы и тебе Валентина Николаевна и детишкам твоим приветы шлют остаюся жива и здорова бабушка Мария Петровна и что плохо написано не гневайтесь разбирайте уж как-нибудь».

Мама читала и читала письма по нескольку раз и все плакала, а я сел писать ответ папе.

«Дорогой папа! — писал я. — С отметками у меня хорошо. Меня даже хвалили за честность, и вот как это произошло…»

И я написал, как было с отметкой и с изложением.

24. ДО СВИДАНИЯ, ДЯДЯ АЛИ!

Рамис, Рафис, Расим, Раис сидели на верхней ступеньке, я стоял рядом.

— Мой папа, — говорил я, — убил самого главного фашиста одним выстрелом вот с такого расстояния, как отсюда, вот от этих перил, до той трубы, вон на той красной крыше…

— Он убил Гитлера? — спросил Рафис.

— Гитлер сидит во дворце, — сказал я, — как там его убьешь.

— Значит, не самого главного, — сказал Расим.

— Как же не самого, — говорю, — когда самого, только не Гитлера, вот и все…

— А дальше что было? — спросил Расим.

— Потом папа берет автомат и ка-ак пошел чесать — тра-та-та! — вкруговую…

— И в него не попали? — спросил Расим.

— Как бы не так! — говорю.

— Как же так, — сказал Расим, — раз он не нагибался! На фронте все нагибаются. Я в кино видел.

— Слушай дальше, — сказал я. — Сначала он не нагибался. Он так специально делал. Чтоб фашистов запутать. Вот они все и запутались. Все нагибаются, а он нет. Тут можно любого запутать…

Братья Измайловы раскрыли рты, а я был очень доволен, как будто я, а не папа, палю в фашистов, вот здесь, прямо на лестнице. Мне даже стало жарко.

— Так вот, он не нагибался сначала, а после стал нагибаться, он видит, в него кто-то целится, прямо из пулемета, он сразу — раз! — и нагнулся. И все пули мимо. Потом видит: в него из винтовки целятся, он снова — раз! — и нагнулся. Он-то знает, когда нагибаться! А когда не нагибаться. Потом он давай вовсю из автомата — как из поливальной машины — жжжжх! А немцы-то, немцы один за другим так и валятся, так и валятся, целые горы… потом в папу гранату кинули — он ка-ак отпрыгнет в сторону… — Тут я хотел показать, как отпрыгнул мой папа в сторону, но забыл, что стою на ступеньке, и полетел вниз по лестнице…

А дядя Али поднимался.

— Что ты, Петя, — сказал он, — куда летишь?

Он схватил меня за рубашку. Поставил на ноги и сказал:

— Поздравь, Петя, еду и я на войну, на подмогу Володе…

Я растерялся и говорю:

— До свидания, дядя Али…

25. НА КРЫШЕ

Когда дядя Али уезжал, он сказал маме: «Встречу Володю, привет передам. Еще что передать?» Мама стала столько передавать, что дядя Али сказал: «Хватит, зачем столько передавать?» А мама сказала: «Нет, передай, пожалуйста, все передай». Тогда дядя Али сказал: «А как же, обязательно передам».

Я просил передать папе, что, когда вырасту, тоже приеду на фронт, на подмогу, а дядя Али сказал: «Ну, дорогой, тогда война кончится». Я говорю: «А может, не кончится?» Он говорит: «Дорогой, зачем я тогда еду?» — «Ну и что же, — говорю, — что вы туда едете, вы же один ничего не значите». — «Как так, ничего не значу? Один не значу, а вместе с Володей значу».

Мы проводили дядю Али. Все на фронт уезжают, один за другим. Только я остаюсь, да старик Ливерпуль, да еще мама, Боба, Фатьма — ханум…

Все на фронт уезжают. Старик Ливерпуль говорит:

— Я теперь не пью. Не могу пить, и все. Я пью, когда у меня прекрасное настроение. А сейчас у меня может быть прекрасное настроение? Как бы не так! Нету у меня такого настроения!

— Хорошо, — говорю, — что вы не пьете. Моя мама очень довольна.

— А-а-а… — говорит Ливерпуль, — при чем тут твоя мама… что ты понимаешь…

Старик Ливерпуль идет на крышу. Он там сегодня дежурит. Теперь все дежурят на крышах. На крыше ящики с песком и бочки с водой, и лопаты, и большущие клещи, чтобы хватать этими клещами зажигательные бомбы и топить в бочке с водой. Правда, бомбы пока что не падали, но упадут же когда-нибудь! Для чего тогда клещи? Вчера Лия Петровна сказала: «Я не могу дежурить, у меня появляется слабость…» Тогда Ливерпуль говорит: «Давайте я буду за вас дежурить». Позавчера тетя Майя сказала: «У меня голова кружится…» Ливерпуль говорит: «Давайте я буду за вас дежурить».

Я бы тоже за всех дежурил. Но мне не разрешают. Детям нельзя на крышу Мы с Бобой должны сидеть дома, а если тревога, скорей одеваться, бежать в подвал, то есть в бомбоубежище. Кто захочет сидеть в подвале, когда есть в нашем доме крыша?

Мама моя у Фатьмы — ханум. Они там сейчас беседуют. А я бегу на крышу. Там на крыше старик Ливерпуль. Он будет гнать меня, я знаю, но я не очень-то слушаюсь.

Вон он стоит, освещенный луной. Звезд на небе полно. И прожекторов полно. Небо словно живое — колышется. Где-то гудит самолет. Бьют зенитки. Старик Ливерпуль смотрит вверх на небо. Вот он надевает очки. Опять смотрит на небо. Блестит при луне его лысина. Бородка крючком еще больше загнулась. Я крадусь сзади к нему. Но он слышит мои шаги. Обернувшись, старик Ливерпуль говорит:

— Ну-ка, Петя, домой!

— Вам можно, — говорю, — а мне нельзя?

— Я суровый человек, — говорит Ливерпуль.

— Поймайте меня, — говорю, — если можете.

— И не подумаю, — говорит он.

— Как хотите, — говорю.

— Отца нет, — говорит Ливерпуль, — распустился…

— Вы, — говорю, — напрасно меня гоните, мне здесь больше нравится, чем в душном бомбоубежище. Что там сидеть, не пойму! Немцы, что ли, на нас наступают?

— А ты думал, нет? — говорит Ливерпуль. — Наступают.

— Что-то не видно. Где же они наступают?

— Не дай бог, чтобы ты их увидел.

— Кто их пустит сюда? Никто не пустит. Вот и дядя Али поехал. Они с папой дадут им жизни!

— Дай бог, чтобы Володя вернулся, дай бог, тяжело там сейчас, тяжело…

— Почему он не вернется?

— Нет, он вернется, он безусловно вернется…

— А кошкам зимой холодно? — спрашиваю я.

— Нет, сынок, не холодно, — говорит Ливерпуль.

— А почему?

— Потому что их шкура греет.

— А у людей, — говорю, — шкуры нет, только кожа..

— Вот еще, — говорит Ливерпуль, — зачем людям шкура?

— Как зачем, — говорю, — очень странный вопрос! Если б я имел кошкину шкуру — не шутки ведь!

— Отстань от меня! — говорит Ливерпуль. — Ты что пристал ко мне с этой шкурой? Какое мне дело до кошек.

Я говорю:

— Верно, зачем людям шкура…

— Отвяжись от меня! Убирайся домой!

Я подождал, пока он успокоится. Он успокоился и говорит:

— Ты ведь знаешь, сынок, у меня болит сердце… иди-ка ты спать, смотри, как зеваешь!

Мне совсем не хотелось спать. Мало ли что я зеваю!

— Зачем люди воюют? — говорю я.

— Война — несчастье всем людям. Начать войну… Разве есть в этом здравый смысл? Нет, сынок, в этом нет здравого смысла… А между тем люди — самые развитые существа на земле…

— И я самый развитый?

— И ты, только ты еще мал.

— И дядя Гоша самый развитый?

— Наверно, и он, а как же.

Я хотел еще что-то спросить, как вдруг слышу голос Бобы. Мой брат Боба открыл люк на крышу, но влезть на крышу не может.

— Уйди отсюда! — кричу я.

— Мне интересно! Мне интересно! — кричит Боба.

Я с трудом тащу Бобу домой. Он, как всегда, упирается.

— И я тоже, — кричит он, — хочу тушить бомбы!

Мама еще у Фатьмы — ханум. На крышу уж мне все равно не уйти, Боба следом увяжется. Мы раздеваемся. Ложимся спать.

Я вижу во сне старика Ливерпуля.

…Он стоит одиноко на крыше. А вокруг страшилища. Они хотят съесть Ливерпуля. Это самые неразвитые существа на земле.

Старик Ливерпуль берет клещи.

— Я суровый человек! — говорит Ливерпуль.

А страшилища все наступают.

— Убирайтесь домой! — говорит Ливерпуль.

Он кидается с клещами на страшилищ. Но страшилищ много. Они ползут к Ливерпулю. Куда ни глянь — всюду страшилища.

Я бегу на подмогу. Хватаю ящик с песком. И кидаю в глаза страшилищ. Все страшилища ослеплены. Теперь мы победим. Вперед! Ура! Ливерпуль ловит клещами страшилищ — раз-два! — и прямо в бочку с водой! Я ему помогаю лопатой.

— Вот так! — кричу я. — Вот так! Вот тебе! Вот тебе! Всех страшилищ в бочку с водой!..

26. БЕТХОВЕН! БАХ! МОЦАРТ!

— Просто удивительно, — говорит мама, — что нам нечего продать! Как можно было так жить! Вот сейчас война, а нам нечего даже продать! У каждой порядочной семьи, на случай войны или на другой худой случай, безусловно, всегда что-нибудь есть продать. А нам — ну просто нечего, разве только рояль и ноты… Все кругом дорожает, а деньги где взять? Ваш отец виноват, безалаберный был человек, вот кто жить не умел! У Рзаевых сервизы, они могут их продать. А чего только нет у Добрушкиных! У всех есть что продать! Володя не мог жить, как живут умные люди. У каждой уважающей себя семьи есть что продать на случай войны или на другой худой случай…

Я все время хочу обедать. Все время мне хочется есть. Я съел бы сейчас не только борщ. Не только суп и котлеты. Я съел бы большой кусок хлеба.

Хлеб можно купить на базаре. Он очень дорого стоит. Мой брат Боба плачет, когда хлеба нет, — тогда мы идем на толкучку.

Пыль там всегда столбом, и солнце печет, и галдеж, — просто жуть! Мы с мамой расстилаем коврик, на коврик кладем наши ноты (папины ноты), и мама кричит:

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Втроем мы сидим на коврике.

— Клементи! Клементи! — ору я.

Я теперь не играю Клементи. Я теперь вообще ничего не играю. Когда папа уехал, я, правда, играл, но все меньше и меньше. Мама, правда, ругала меня, а потом перестала. Она просто устала меня ругать. Мама хочет продать рояль, а раз так, то зачем ноты. Все равно мама продаст рояль.

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Толкотня-то какая! Мы, правда, неплохо устроились. Мы пришли рано. Расстелили свой коврик. Все, кто рано пришел, расстелили здесь свои коврики. Часто коврик наш топчут ногами. Тогда я кричу:

— Осторожно!

Но в общем-то мы хорошо устроились. Попробуй-ка проходи целый день!

— Клементи! Клементи!

— Сахар! Сахар!

— Кофточки! Кофточки!

— Пирожки! Пирожки!

— Бетховен! Бах! Моцарт!

— Американские штаны! Чистейшие американские штаны из английского материала!

— Не рваная, не новая, отличная рубашка!

— Сто отдашь — пятьсот выиграешь!

— Купите! Купите! Купите!

— Клементи! Клементи! Клементи!

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Когда хлеба нет, я не плачу. Вернется мой папа, он мне привезет много хлеба. И мандарины, большие, оранжевые мандарины…

27. ОЛИМПИАДА ВАСИЛЬЕВНА И МАМА

Моя мама теперь курьер. Я помогаю маме. Мы вместе с мамой разносим бумажки, разные документы. Боба сидит с Фатьмой — ханум. Целый день разносим бумажки, сдаем почту, ходим по учреждениям. А в воскресенье идем на толкучку. Там мы продаем наши ноты. У мамы замечательная работа. На работе дают обеды. Можно брать сколько хочешь супов. Мы взяли двенадцать супов! Целая огромная кастрюлька. Мы несем кастрюльку и радуемся. Слышно, как булькает суп. Это суп с лапшой. Мы сольем жидкость и вынем лапшу, а из лапши спечем пышки. Пышек выйдет, наверно, немало. Как-никак — двенадцать супов! Порядочно. Каждому по три пышки. Или же по четыре. По скольку же выйдет пышек?

— Не плескай, — говорит мама, — будь осторожен!

— Дорогу! — кричу я. — Дорогу!

Никто не знает, что мы несем. Все думают, это простой обед. А это двенадцать супов! Видел бы нас сейчас папа. «Вот молодцы, — сказал бы он. — Столько супа! Неси, Петя, не выплескай, ну, молодчага, Петя. Я вижу, ты мальчик хороший. Ты помогаешь маме. Ты молодчага, Петя!»

Мы подходим к нашему дому. Нас ждет Олимпиада Васильевна.

— Здравствуйте, — говорим мы.

— Здравствуйте, — говорит Олимпиада Васильевна.

Мы проходим в комнату.

— Вот тут, — говорит Олимпиада Васильевна, — я принесла ребятам…

Мы смотрим на сверток в ее руках.

— Что это? — спрашивает мама.

— Две буханки… вот пусть ребята возьмут… хлеб…

— Две буханки, — говорит мама, — так много… так дорого стоят…

Мы с Бобой берем по буханке.

— Я вам еще принесу, — говорит Олимпиада Васильевна.

М а м а. Ну как там Гоша?

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Вы скажите мне, как Володя…

М а м а. Опять не пишет…

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Ну ничего, напишет.

М а м а. Беспокоюсь я.

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Ну, это вы зря.

М а м а. Да вот только несчастье у нас. Мы ноты продали. Свои и чужие. Так вот там были ноты Добрушкиной… вы не знаете Добрушкину… Так вот она в суд подать хочет… «Отдайте, — кричит, — мои ноты! Где мои ноты?» А я их продала случайно…

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Я одолжу вам денег. Вы ей отдайте, и все…

М а м а. Вот спасибо! Но я не могу вернуть скоро… Если вашему сыну, Олимпиада Васильевна, нужно заниматься, пусть он приходит, я кое-что покажу ему, я ведь тоже училась, хотя консерватории не оканчивала…

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Спасибо, Валентина Николаевна, он у нас бросил музыку. Не любит он музыку… А вернете потом. Вот приедет Володя…

М а м а. Ой, только бы он вернулся… Мой Петя тоже не любит музыку. Они все не любят. Нечего у них спрашивать, нужно учить. А то потом скажет: «Я был тогда ребенком, я не понимал, нужно было меня заставлять». Сейчас-то война, не до музыки…

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Может, вы и правы.

М а м а. Безусловно права.

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Володе привет от меня. Не забудьте. Он золотой человек. Мне ваша семья очень нравится.

М а м а. Это правда. Семья у нас хоть куда! Продать нечего…

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Нет, вы напрасно…

М а м а. Пусть будет напрасно. А что Гоша? Что он не зашел? Мне ваш Гоша нравится. Он такой энергичный!

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Наболтал он тогда. Он всегда болтает, болтает, потом говорит: «И зачем я тогда болтал?»

М а м а. Чего болтал?

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. По-вашему, он ничего не болтал? (Смеется). Вот видите, а он переживал.

М а м а. Что вы, Олимпиада Васильевна! Я просто вас не пойму. Вы меня расстраиваете…

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Зачем вам-то расстраиваться? Мне нужно расстраиваться. А вам нечего расстраиваться. Не забудьте привет Володе. Я очень прошу, не забудьте. И не расстраивайтесь…

М а м а. А вам-то чего расстраиваться, Олимпиада Васильевна?

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а (задумчиво). Когда началась война, мой Гоша отправил все вещи, всю мебель куда-то родным. Он боялся налетов. «Наш город будут бомбить в первый день!» — орал он. А вышло наоборот. Все вещи его там сгорели. Все шкафы разбомбили…

М а м а. Какая досада!

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Я не за вещи расстраиваюсь. Что мне вещи! Я за Гошу расстраиваюсь. Ну что за человек!

М а м а. Просто ошибся…

О л и м п и а д а В а с и л ь е в н а. Ошибся? Ах он ошибся? Она надевает перчатки.

— До свидания, Валентина Николаевна, — говорит она. — До свидания, дети. Привет от меня Володе.

28. Я ВСТРЕЧАЮ ДЯДЮ ГОШУ

Мы стояли на углу улицы. Дядя Гоша хлопал меня по плечу: — Вот так встреча! Давно не видать! Ты, Петро, не сердись, небось сердишься? Ты приходи. Я конфет дам.

— Я не сержусь, — говорю, — а конфет не хочу.

— Ну и не сердись. Мал еще сердиться. А я скоро, брат, катану!

— Как катанете?

— Не как, а куда. В бой, конечно, куда же еще! В бой пора, в бой! Ну как отец? Все воюет? Он боевой человек, боевой. Вояка! Ты письма-то пишешь отцу? Ты пиши ему письма. Отец ведь. Скажи: так, мол, и так, встретил Гошу… А мать как? Ничего, жива? Мда… Вот такие дела, а я скоро отправлюсь… Мы ведь с тобой мужчины. Защита отечества есть что? Есть священный долг. Не так ли? Мы понимать должны. А разве мы не понимаем? Мы все понимаем. И то, что отступают наши. И то, что германец давит. Когда я плавал на голубке «Куин Мери»…

— Это вы рассказывали, — говорю.

— Неужели рассказывал? Значит, запамятовал. Так вот. Долг есть долг. Мы должны выполнять свой долг. В бытность свою моряком помню случай… лианы, магнолии… то есть мы, значит, крепко застряли…

— Где застряли?

— Известно где, на мели, — где же можно застрять! — и ни с места. Тогда капитан говорит (старый волк был!): «Всю команду на мель!» — говорит. Ну, мы все вышли на мель. И стоим на мели. Все по горло в воде. А нужно сказать, вода — лед. «Толкать корабль!» — кричит капитан. И представьте себе, парень, мы взялись и поднажали как следует, и наш корабль пошел… Сила, брат коллектива! А если мы будем сидеть сложа руки, что будет? Что будет тогда, мой друг? Тем более если война. И защита отечества?

Все время он хлопал меня по плечу. Даже мне больно стало. Все хлопает, хлопает.

— Неправда, — говорю, — что большой корабль с мели столкнули. Разве такое может быть?

— Я разве сказал, что большой корабль? Кто сказал, что большой корабль? Корабль был небольшой, но порядочный. Ты мне, что, не веришь? Мал еще старшим не верить!

Я молчал.

— А у меня, брат, несчастье, — сказал вдруг он. — У меня большое несчастье.

— Слышал я про ваше несчастье.

— Ты слышал? Где ты слышал?

— Слышал, и все.

— Где ты мог слышать?

У него был испуганный вид.

— Все говорят, — соврал я.

— Не может быть!

Он сильно расстроился. Стал какой-то печальный. Мне даже его жалко стало.

— Никто не говорит, это я так.

Он на меня покосился и говорит:

— Как тебе не стыдно! Дурацкая привычка!

Мне совсем не было стыдно. Но я молчал. Я думал, если я буду молчать, он скорее кончит рассказывать. Я мог и так уйти, но как-никак он разговаривал.

— Мда… — сказал он задумавшись. Потом вдруг махнул рукой: — Ну, беги домой…

29. КАРНАВАЛ

В зале стоит наша елка — большущая, яркая. Занятий сегодня не было. Потому что вечером праздник — большой карнавал. У кого есть костюмы — наденут костюмы. У кого нет — так придут. Я люблю карнавал. Все вокруг ходят в масках, интересно! Только жалко, что редко бывает. Целый год ждать приходится.

Когда мы выходили из класса, Пал Палыч меня подозвал и сказал:

— У тебя, Петя, есть костюм?

— Нет, — говорю, — у меня нет костюма.

— Школа тебе даст костюм. Я там сейчас смотрел, есть чудесный костюм.

Я обрадовался! Еще бы! Мне школа даст костюм, и я приду в костюме!

— А какой, — говорю, — костюм?

— Костюм замечательный, — говорит Пал Палыч, — настоящего клоуна. И жабо и все такое.

— Какое жабо? — говорю.

— Ах, ты не знаешь, что значит жабо! Это, Петя, такой воротник, как у клоунов, да ты сейчас увидишь…

— Ой, — говорю, — я хочу жабо!

— Ну и чудесно! Пошли за мной.

Мы прошли с ним в кладовую. Пал Палыч выбрал костюм — вот это был костюм! Первым делом — колпак, весь в серебряных звездах. Вторым делом — штаны, не какие-нибудь штаны, а все в клетку, как будто бы шахматы. И еще куртка в красных кругах. И жабо. У меня прямо дух захватило, когда я жабо увидел. Вот это я понимаю — жабо! Хоть сейчас прямо в цирк выступать. Я цирк люблю. Люблю циркачей и военных! Даже трудно сказать, кого больше. Но циркачей я люблю, это точно. Когда вырасту — в цирк пойду, буду работать там клоуном. Буду знаменитый клоун. Как наш знаменитый Гормаз. Правда, он не совсем знаменитый. Ему весь цирк хлопает…

— Ну как? Не велик? — говорит Пал Палыч.

— Что вы, говорю, — как раз! — Я испугался, что вдруг он мне будет велик и мне не дадут его.

— Ну, я очень рад. Забирай свой костюм. Ты ведь знаешь, когда начало?

Конечно, я знал, когда начало. Как можно не знать!

Я забыл даже сказать спасибо.

Когда я надел дома костюм, и жабо, и колпак и стал смотреть в зеркало, я стал строить рожи, кривляться — и смотрел, смотрел на себя, удивляясь все больше, какие замечательные бывают на свете костюмы!

Я обедал в костюме. Даже колпак не снял, так в колпаке и обедал.

— Сними малахай-то свой, — сказала мама.

Она про колпак так сказала.

Я все быстро съел и колпак не снял.

Потом я вышел во двор. Мой костюм всех поразил. Правда, кто-то сказал из окна:

— Да ты что, одурел! Ведь зима на дворе!

Но я не обратил внимания. Мне совсем не было холодно. Я ходил, высоко подняв голову. За мной шли братья Измайловы. Весь двор смотрел на меня.

Я еще долго ходил бы. Не так уж мне холодно было. Но мама взяла меня за руку и притащила домой.

Весь день я не снимал костюм. Выступал перед мамой, кривлялся, прыгал через скамейку, снимал колпак и становился на голову. Что я только не делал!

В три часа я надел пальто, шапку, колпак взял под мышку и вышел.

У входа в школу надел маску. Никого еще не было. Я пришел раньше всех.

Я ходил по школе. По этажам, по всем лестницам, по пустым классам.

В одном классе была тетя Даша. Она убирала класс. Тетя Даша меня не узнала. Еще бы! Ведь я был в маске. Но костюм ей, наверно, понравился. Потому что она улыбнулась.

Я стоял и стоял в дверях. Может быть, что-нибудь скажет, похвалит костюм. Тогда тетя Даша сказала: «Иди, милый, отсюда, гляди, пыль какая…»

Я пошел в зал, где елка. Там уже было много ребят. Играл оркестр. Летел серпантин. Пели песни. Карнавал уже начался. Каких только костюмов не было! И Буратино с длинным носом, и три мушкетера, и Золушка, и Карабас Барабас, и казак в бурке. Правда, бурка была из картона, зато шашка что надо! Как настоящая шашка. Шашка тащилась по полу, а сам казак ходил осторожно, чтоб бурка с него не свалилась, он все поправлял ее. Потом в зал въехал конь со всадником. Я вовсю смеялся. Тем более что тот, кто был лошадью, вдруг маску снял и сказал: «Мне так не видно!» И мы все узнали Гришаткина. Вот так лошадь! А тот, кто сидел на Гришаткине, слез с него и говорит: «Эх ты, Колька, не мог потерпеть! Может быть, нам бы премию дали!» Но маску не снял, и мы его не узнали. Гришаткин встал и ушел, а всадник за ним пошел. Ну, смеху было!

Пал Палыч увидел меня и спросил:

— Ну как?

— Очень смешно, — говорю.

Кто-то сказал Пал Палычу:

— Подумать только: где-то война, а здесь все своим чередом…

Я пошел казака искать.

Народу еще прибавилось. Я не нашел его сразу. Вдруг слышу, кто-то зовет меня. Да это же сам казак!

Мишка, сын дядя Гоши! Я по голосу сразу узнал.

— Это ты? — говорит. — Ишь ты какой!

— Я, — говорю, — знаменитый клоун! Сын Горхмаза!

Он говорит:

— А я знаменитый казак! Ты мою шашку видел?

— А это видел? — говорю. — Жабо!

— Жабо?

— Вот именно, — говорю, — жабо, а не что-нибудь!

Он засмеялся и говорит:

— Жаба! Жаба!

— Не жаба, а жабо! — говорю. — Дурак ты!

— Как ты смеешь мне так говорить! — и за шашку хватается.

Потом мы помирились, и он говорит:

— А ну покажи жабо! Хорошее жабо.

— А у тебя, — говорю, — шашка хорошая. Мне твоя шашка нравится.

— Да бурка у меня неважная, все время валится. Поплясать хочется, а нельзя. Можно только ходить, и то медленно…

— Да сними ты ее, — говорю, — и все!

— Какой же тогда, — говорит, — я казак буду!

— Был, — говорю, — казаком, и хватит.

— А ты жабо свое снимешь?

— Зачем мне жабо снимать, если оно не мешает.

— Как хочешь, — говорит, — а я свою бурку сниму. Надоела мне бурка!

Он отдал ее первокласснику. А тот ее бросил. Тогда он позвал Золушку и говорит:

— Вот тебе, держи…

И мы с ним побежали к елке.

У меня стало такое хорошее настроение! Мы так плясали, что даже игрушки попадали. Не все игрушки попадали. Но две-три игрушки упали. Потом их обратно повесили. А какие мы пели песни! Мы пели: «Елка, елка, зеленая иголка», и «В лесу родилась елочка», и «Елки, елки, какие елки!», и «Новый год, Новый год, много счастья принесет»…

Веселый был карнавал!

Обратно мы шли вместе с Мишкой. Он мне про отца рассказывал, про дядю Гошу. Про то, что он хочет уехать куда-то, совсем в другой город, поскольку он здесь засыпался, а как засыпался, Мишка не знал, он только знал, что засыпался. А мать его ехать не хочет. Поскольку она не засыпалась. А Мишка ждет не дождется. Он путешествовать любит.

Мы всю дорогу смеялись. Карнавал вспоминали. Столько я никогда не смеялся. Я про все на свете забыл. Я даже забыл снять колпак. Так и шел в колпаке.

Радостный, я вбежал в комнату. Я все не снимал колпак. С него стекала вода. На улице шел мокрый снег. На столе я увидел записку. Не записку, какую-то просто бумажку. Я стал читать:

…Войсковая часть № 15/40 извещает вас, что ваш муж геройски погиб в боях под Москвой… числа… года. Похоронен в деревне Дубки.

………………………………………………………………………..

30. 1 ЯНВАРЯ

Папа мой украшает елку. Сначала мы украшали все вместе — я, мама, Боба и папа, потом мы пошли спать, а папа остался. Он ходил вокруг елки на цыпочках и говорил сам с собой. Но я слышал, что он говорил, хотя он говорил очень тихо, я видел его и слышал: «Вот этот заяц пойдет сюда, нет, пожалуй, сюда… а вот этот шар перевесим вот так… ну, а это уже никуда не годится — три шара вместе! Куда ни шло — два, не три же! Мы их перевесим…» — «Иди спать», — говорит ему мама. «Спите, спите, — говорит он, — я хочу шар перевесить. И вот эту грушу…» Потом он садится на стул. Долго смотрит на елку…

Это было в прошлом году.

Больше я не увижу папу.

Мой папа убит.

Мне казалось, война — это что-то такое, где палят пушки, и мчатся танки, и падают бомбы, и ничего не случается. Просто пушки палят, танки мчатся, бомбы падают, и ничего не случается. Кричат «ура» и побеждают.

Я стою на балконе. Гляжу сквозь ветки на улицу. Вижу снег, и людей, и машины, и мне кажется, я жду папу… Вот сейчас выйдет он из-за угла…

Но мой папа убит.

Папа мой похоронен.

Я ухожу с балкона. Тревога. Воет сирена.

Мама, Боба, я идем в бомбоубежище.

31. ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА (ЧЕРЕЗ ПЯТЬ ЛЕТ)

— Папа! Папа! — кричали братья Измайловы.

Дядя Али пришел с войны. Сверкали его ордена и медали. Он обнял меня.

Потом обнял маму.

— Прошу всех на крышу! — сказал Ливерпуль.

Все пошли на крышу.

Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море…

— Ура! — орал Боба. — Ура!

Возвращались домой солдаты.

Но мой папа, мой добрый папа, он никогда не вернется…

Content

Голявкин Виктор Владимирович Избранные

Виктор Голявкин ИЗБРАННЫЕ

От редактора

АРФА И БОКС (Роман)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

РАССКАЗЫ

УТРЕННЯЯ ПРОГУЛКА

ЯРМАРКА РАССКАЗОВ

УТРО

ВСЕ ОДНО

ДВЕРЬ

925

УДАРЫ ЖИВОТАМИ

АРБУЗ

ПИСЬМО, КОТОРОЕ НЕ ДОШЛО ДО МЕСТА

СТРАННОЕ ПИСЬМО

ЧЕРТ-ТЕ ЧТО

ПУГОВИЦА (МОЙ ДЯДЯ)

Н2 +? =!

ВЕДРО ВОДЫ

ВЫБРАЛИ — НЕ ВЫБРАЛИ (ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР)

ИЗ НЕВЫ В НЕВУ

ЛЕЙТЕНАНТ

РАССКАЗ ОБ ОДНОЙ КАРТИНЕ СЕЗАННА, МАЛЬЧИКЕ И ЗЕЛЕНЩИЦЕ

ЛЮБОВЬ И ЗЕРКАЛО

ВСЕ РАВНО

ПРИВЕТ ВАМ, ПТИЦЫ!

Я НАЛЕТЕЛ НА СТОЛБ

ОН ГОВОРИТ — Я ГОВОРЮ

ТУДА И ОБРАТНО

ЭНЕРГИЯ И ТЕМПЕРАМЕНТ

НЕ ДАВАЙТЕ РЕБЕНКУ КУШАТЬ ИЗВЕСТКУ

ЧЕРТ МЕНЯ ДЕРНУЛ ТУДА ПОЛЕЗТЬ

ДВА МОСТА БЕЗ ТРЕТЬЕГО

ВИЗИТ

НИКАКОГО КРЕСЛА ТАМ НЕ БЫЛО (Рассказ маленького мальчика)

СПОКОЙНОЙ НОЧИ

МАНДАРИНЫ

МЫ БЕСПОКОИМСЯ ЗА ПАПУ В 2000 ГОДУ

ЭТО БЫЛО ВЧЕРА

«СКАЧКИ В ГОРАХ»

ВСЕ БУДЕТ НЕПЛОХО

ГВОЗДЬ В СТОЛЕ

ЛЮБОЙ ЧЕЛОВЕК В ЛЮБОМ ДЕЛЕ УСТАНЕТ

ЛИРИЧЕСКОЕ ПИСЬМО

ФУ-ТЫ… ФУ-ТЫ…

А ЭТО ВИДИШЬ?

БУДЕТ СУП

ПЕТЛЯНЬЕ

КАКОВО

ФРУЛОФФ

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ДЕТИ

ПРИСТАНИ

О ЧЕМОДАНЕ

Я ЗАШЕЛ БЫ К ВАМ

Я ТЕБЕ — ТЫ МНЕ

СТУК

ФЛАЖКИ, КРУГОМ ФЛАЖКИ

СИМПАТИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ЧЕЛОВЕК ИДЕТ ПО РЕЛЬСАМ

И ТАК ХОРОШО, И ТАК ХОРОШО

ОКНО ПРОТИВ ОКНА

ПРОХОЖИЙ

ПОЧЕМУ Я ИДУ АТЬ-ДВА?

КВАКАНЬЕ (МОЙ СОСЕД)

НИЧЕГО ТУТ СТРАННОГО НЕ БЫЛО

ПЯТНО НА СТЕНЕ

МОЛОДЦЫ

ВЕСЕЛОЕ НАСТРОЕНИЕ

ЭТО БЫЛО ВЧЕРА

Я ЖДУ ВАС ВСЕГДА С ИНТЕРЕСОМ

КУПЧИНСКИЕ РАССКАЗЫ

НЕ ХОТИТЕ ЛИ ВЫСТРЕЛИТЬ ИЗ ЛУКА?

ГУСТОЙ ГОЛОС ВЫШТЫМОВА

ХУДОЖНИК

БОЛЬШИЕ ОПАСНОСТИ

БОЧКА С ТВОРОГОМ, КОШКИ В МЕШКЕ И ГОЛУБИ

УВЕРЕННОСТЬ

КРАСНЫЕ КАЧЕЛИ

ВЕСЕЛЫЕ РЕБЯТА

МАЛЬЧИКА ПОЙМАЛИ

КНИГА ОТЗЫВОВ

КАК ЕГО ФАМИЛИЯ?

ПОТЯНИ КОРОВУ ЗА ХВОСТ

ПАРФЕНТЬЕВ

МУЗЫКАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

СРЕДИ ПОТОКА САМОТЕКА

А КАК ТЫ ДУМАЛ?

НУЖНО БЫЛО ЧИТАТЬ…

НОВАЯ ШАПКА

С УТРА ДО ВЕЧЕРА

ЛЮБОВЬ МОЯ

АВРЕЛИКА (Доктор филологических наук)

НУ-КА ВСТАНЬ, МАЛЬЧИК!

В ГОСТЯХ У СОСЕДА

КУДА ПОШЕЛ?.

КАЛЕЙДОСКОП

СБИЛСЯ С РИТМА

СЕВЕРНЫЙ ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН

НЕПРОБИВАЕМЫЙ

СЛУЖЕБНЫЙ ТЕЛЕФОН ТОТ ЖЕ

ДАЛЬШЕ ВГЛУБЬ ПЕШКОМ

КАРТОШКА

НЕ ВГОНЯЙТЕ ЖЕНЩИН В КРАСКУ

КУДА ПОШЕЛ? И ГДЕ ОКНО?

ПРОГУЛКА

РУБЕРОИД И КОНДИЦИОНЕР

ОБАЯНИЕ

БОЛЬШЕ НЕ БУДУ НИКОГДА

ИНТЕЛЛЕКТ

БАНАНОВЫЕ СВАДЬБЫ

ЮБИЛЕЙНАЯ РЕЧЬ

ЧТО-НИБУДЬ НОВОЕ

ПШИК

НИ ОДНОГО СЕРЬЕЗНОГО ЧЕЛОВЕКА

ХОХОТУШКА

ТРЕТЬЯ ПАРА

НИ НА ЧТО НЕ ПОХОЖЕ

БЫСТРЕЙ, БЫСТРЕЙ!

СЕРЕБРЯНЫЕ ТУФЛИ

В ЛЮБОМ ДЕЛЕ НУЖНО УМЕТЬ РАБОТАТЬ

ПАРА ПУСТЯКОВ

ПРЕМИЯ

Я СМОТРЮ В ОКНО

КАК Я ПИСАЛ СТИХИ

КАРУСЕЛЬ В ГОЛОВЕ

НЕ-А…

КАК Я БОЯЛСЯ

У НИКИ НОВЫЕ ЛЫЖИ

ПОСЛЕ ЗИМЫ БУДЕТ ЛЕТО

КОМАНДА

БЫСТРЕЙ, БЫСТРЕЙ!

КОГДА СПОТКНЕТСЯ ДЕД МОРОЗ Новогодняя сказка

МОЙ ДОБРЫЙ ПАПА (Повесть)

1. Я НЕ ХОЧУ ОБЕДАТЬ

2. СОСЕДИ

3. НА БАЛКОНЕ

4. МОЙ ПАПА ИДЕТ ДИРИЖИРОВАТЬ

5. ПАПА ТАМ, А МЫ ЗДЕСЬ

6. ВОСКРЕСЕНЬЕ

7. МОЙ ПАПА ПИШЕТ МУЗЫКУ

8. ОЛИМПИАДА ВАСИЛЬЕВНА И ДЯДЯ ГОША

9. СТАРИК ЛИВЕРПУЛЬ И ПАПА

10. НА ДАЧУ

11. НА ДАЧЕ

12. МОЙ ПАПА И АЛЕША

13. ОЧЕНЬ МАЛЕНЬКАЯ ГЛАВА

14. ЕЩЕ ОДНА МАЛЕНЬКАЯ ГЛАВА

15. ДОМОЙ

16. ДО СВИДАНИЯ, ПАПА!

17. ПАПЫ НЕТУ

18. Я ВИЖУ ПАПУ

19. ОБРАТНО ДОМОЙ

20. В КИНО

21. ПРО ОТЦОВ И ПРО НАС

22. ДВОЙКА

23. ДВА ПИСЬМА

24. ДО СВИДАНИЯ, ДЯДЯ АЛИ!

25. НА КРЫШЕ

26. БЕТХОВЕН! БАХ! МОЦАРТ!

27. ОЛИМПИАДА ВАСИЛЬЕВНА И МАМА

28. Я ВСТРЕЧАЮ ДЯДЮ ГОШУ

29. КАРНАВАЛ

30. 1 ЯНВАРЯ

31. ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА (ЧЕРЕЗ ПЯТЬ ЛЕТ)