Иван Дорба.

«Третья сила».

Роман

Глава первая.

«ОХРАННЫЙ КОРПУС» БЕЗУМНОГО ГЕНЕРАЛА

Никто не бывает от природы ни высоким, ни низким — лишь собственные дела ведут человека к почету или презрению.

Древнеиндийская мудрость

1

Январь 1942 года в Белграде выдался холодным и снежным. Угля не было, дрова давали только в дома, где жили немцы или высокие чиновники и штаб-офицеры генерала Недича.

Жора Черемисов ухитрялся иногда раздобыть вязанку-другую дров и протапливал печи в квартире у себя и у Хованского. В комнатах было зябко и сыро. И все-таки настроение и у того, и у другого оставалось хорошим. Согревали душу добрые вести: Красная армия перешла в наступление и гонит фашистов от Москвы. Держится и Ленинград. Вступила в войну Америка.

По случаю своего дня рождения Хованский ожидал гостей. Зорица испекла торт (неслыханная роскошь!) и даже покрыла его глазурью. Иван Зимовнов раздобыл две бутылки «трофейного» вина, а Черемисов — целый литр «лютой сливовицы» и копченую баранью ножку. Собраться должны были в два часа. И вдруг около полудня кто-то чужой постучал в дверь.

Алексей крадучись подошел и посмотрел в глазок. На лестничной площадке стояла женщина. Видимо, у нее был очень тонкий слух, потому что она, повернувшись лицом к глазку, тихо произнесла:

— Алексей, генацвале, отворите, это я, Латавра. «Надежда»!

Горячая волна радости в сердце охватила все существо. Алексей быстро отдвинул задвижку.

— Ну вот и я, дорогой, — она, весело глядя, положила на стул узелок, протянула обе руки и окинула, как показалось Алексею, его материнским взглядом, в котором сквозили и нежность, и беспокойство, и женская ласка.

А он не выпускал ее рук, смотрел в эти глаза, и ему чудилось, будто приветствует его сама Родина, и, едва сдерживая слезы, только твердил:

— Здравствуйте, Латавра! Здравствуйте, дорогая! — и все крепче сжимал холодные пальцы женщины.

— Рады? Я тоже. Помните нашу последнюю встречу? И наш спор? Вы оказались правы, — словно стряхнув с себя что-то, заговорила она уже по-другому и принялась снимать простенькое коричневое пальто, напоминавшее крестьянскую домотканую сермягу, и развязывать платок.

Через несколько минут она сидела в столовой у камина и, зябко потирая руки, рассказывала, как в середине января прилетела на У-2 в Рогатицу, что в Восточной Боснии.

— А в это время четники вместе с фашистами нанесли внезапный удар по одному из батальонов 1-й Пролетарской бригады. И мне с батальоном в тридцатиградусный мороз пришлось совершить переход через заснеженный горный хребет Игман. Было очень тяжело и холодно, но все-таки интересно: с высоты хребта полюбовалась минаретами Сараева. Потом побывала в Черногории, в Колашине, Бабаячах. — Латавра невольно поеживалась, сдержанно жестикулировала. — Четники открыто призывают к уничтожению коммунистов. А в Боснии против четырех с половиной тысяч партизан воюют тридцать тысяч немецких и итальянских солдат и немало усташей; и только наше наступление под Москвой вынудило перебросить на Восточный фронт немецкие войска. Вот, Алексей… Алексеевич, прочитайте партизанскую листовку. — Она потянулась к своей простой крестьянской торбе, покопавшись в ней, вытащила скомканную в шарик бумажку, разгладив, подала ему: — Тут шифровка из Центра, ее нужно проявить. — Потом она достала из торбы другую бумажку: — А вот и листовка. Прочитайте!

— «Героическая Красная Армия победоносно гонит и уничтожает злейшего врага свободы малых народов и всего человечества. Она несет свободу всем порабощенным народам. Поднимайтесь, люди, и помогайте бить кровавых фашистских оккупантов. Будем достойны наших героических братьев!» — прочел Хованский.

— Советское правительство вопреки настояниям Англии отказалось поддерживать связь с генералом Михайловичем и помогло создать на территории СССР радиостанцию «Свободная Югославия», — ласково глядя в глаза Алексею, продолжала Латавра.

Она родилась в Кахетии. Но больше походила на черкешенку. «В ней течет не только кавказская кровь,— думал с нежностью Алексей, — она слишком женственна для грузинки и в то же время слишком самостоятельна. Руки маленькие, хотя сразу видно, что сильные. Впрочем, — спохватился он, — я ведь много лет не видел советских женщин!»

— Что вы так меня разглядываете, Алексей? Я очень изменилась?

— Нет, Латавра, — вспыхнул как мальчишка Хованский, вскочил с места и поцеловал ей руку. Он почувствовал, как ее пальцы вздрогнули, словно от электрического разряда, напряглись и обмякли. И когда он посмотрел ей в глаза, увидел, что они излучали призыв и одновременно страх, будто она боялась разбить что-то драгоценное, хрупкое. Опустив пушистые ресницы, она тихонько освободила руку.

Первый раз Хованский влюбился, когда ему было девять лет. А предмету его любви, наверное, пятнадцать. Девушка не обращала на него никакого внимания, а он, подобно Дон-Кихоту, готов был сразиться за свою Дульсинею с ветряной мельницей в лице семнадцати-восемнадцатилетнего парня. Первую сердечную рану залечило мореходное училище. Вторая его любовь, взаимная, когда ему исполнилось лет девятнадцать, тянулась недолго, лишь летний сезон. Алексей гардемарином ушел в плавание, девушка вышла замуж за чиновника с собственным домом, выездом и уехала в Петербург. В «чайльд-гарольдовом плаще» и чине мичмана он с успехом ухаживал за дамами и платонически влюблялся в девушек, опасаясь, как бы они его не женили на себе. Потом началась война и все то, что ей сопутствует. Алексею удалось сохранить в себе внутреннюю чистоту. В нем крепко сидела порядочность, разборчивость, доходящая до брезгливости. В отличие от многих мужчин он выбирал женщин сам, а не они его. Теперь, на склоне жизни, как ему казалось, в пятьдесят лет, он почувствовал себя вдруг опять девятилетним юнцом, маленьким Дон-Кихотом, готовым снова вступить в бой. «Вот оно, настоящее, большое! Совсем непохожее на все прежнее, это то, что случается раз в жизни, да и не с каждым! Какое это счастье!»

Латавра смотрела на него и, словно читая мысли, вполголоса, с едва уловимым грузинским акцентом, мягко заговорила:

— Я происхожу из дворянского рода. Мой отец, офицер лейб-гвардии его величества конвоя, перешел на сторону большевиков и был убит, сражаясь с войсками Юденича под Петроградом. Мать в двадцатом году умерла от тифа. Как было принято во многих княжеских и дворянских семьях Грузии, меня отдали грудным младенцем в крестьянский дом: «Чтобы не терять связи с народом». Так в нем я и осталась. У меня было два молочных брата и сестра… К вам стучат! Если это друзья, я рада буду с ними познакомиться.

Хованский встал со стула и прислушался. Раздался условный стук, и, когда Алексей отпер, вошел Жора Черемисов:

— Жратвы привез целый чемодан и ворох новостей. Виноват, я не знал… — Заметив женщину, Черемисов поклонился и пробормотал: — Добар дан, господжица!

— Это наша гостья… Латавра, — представил Хованский.

— Черемисов Георгий! — щелкнул каблуками Жора и повернулся к Хованскому. — Ребята уже ждут. Как? Задержать?

— Нет. Латавра хочет со всеми познакомиться. При ней можно говорить все.

Черемисов удивленно поглядел на своего любимого мэтра и подумал: «Чего же он так сияет? Какая красавица! Неужто из Центра? Карамба!» — Он повернулся к двери, где уже появился Граков, как всегда, в хорошем отутюженном костюме, веселый и жизнерадостный, и успел шепнуть: «Дама — свой человек!»

Граков положил большой сверток на стол, церемонно поклонился гостье и кинулся обнимать Хованского:

— Ну вот и я! Задание выполнено! — Он достал из бокового кармана блокнот и передал Алексею, затем протянул сложенный вчетверо лист: — А это Байдалаков — Георгиевскому… А теперь разрешите вас поздравить с днем рождения! — И снова обнял Алексея.

Потом появился Буйницкий и тоже обнял Хованского.

— А я и не знала, что попала на день рождения! — удивилась Латавра, с любопытством наблюдавшая за пришедшими. Потом подошла к «новорожденному», заглянула ему в глаза и хотела поцеловать его в щеку, но их, казалось, подтолкнула неведомая сила, и их губы соединились в поцелуе.

Никто, кроме наблюдательного Гракова, этого не заметил. «Эхма, любовь! И настоящая!» — заключил он и, чтобы отвлечь товарищей, указав на сверток, весело сказал:

— Вы только посмотрите, что я привез! — И принялся, развернув бумагу, доставать берлинские гостинцы: бутылку «Редерера», пражский окорок, лиможский сыр и еще какую-то снедь. — Вот так мы и живем на иждивении Околова, нашего руководителя «Закрытого сектора» и начальника «Зондерштаба Р» города Смоленска. Конечно, когда люди вокруг пухнут с голоду, все это и в горло не лезет… Но три четверти из этой жратвы, как деликатно выразился месье Черемисов, я уже передал Зорице,— Граков, искоса взглянув на Хованского, продолжал: — Завтра еду к Георгиевскому, а дня через два возвращаюсь в Берлин. Оттуда, как договаривались, в Гамбург к «Радо», в Варшаву, Витебск, Локоть.

— На эту тему мы поговорим позже, — вдруг вступила в беседу Латавра, и в ее голосе прозвучали властные нотки. — А сейчас отметим день рождения нашего хозяина. Хочу быть с вами откровенной, предстоит решить весьма сложную задачу: наладить радиосвязь и так обеспечить регулярные передачи и прием информации, чтобы быстро менять местоположение радиостанции, избежать радиоперехватов и усложнять пеленгирование. У меня есть кое-какой опыт в этом, постараюсь вам его передать. Поживу здесь несколько дней, — она бросила мимолетный взгляд на Алексея. — Как вы считаете?

— Разумеется, согласен, — живо отозвался Алексей, и глаза его молодо и задорно сверкнули. — Мы познакомим вас с нашими белградскими делами. Прошу всех к столу.

Обед прошел оживленно. Хозяин был в ударе, сыпал шутками, острил, смеялся, легко, по-молодому двигался и даже станцевал лезгинку. Провозглашали тосты за здоровье «новорожденного», за гостью, за Гракова, за победу над фашизмом, за Россию, за Грузию, пили за Сталина и за Красную армию. Жора Черемисов спел несколько романсов.

Наконец все уселись вокруг камина и, уставясь в огонь, притихли.

— А скажите, — прервала молчание Латавра, — почему был снят со своего поста генерал Скородумов?

Черемисов глянул на Хованского, как бы испрашивая разрешение на ответ:

— «Русский охранный корпус» должен был вроде возглавить генерал Туркул, командир «Дроздовской дивизии», однако, рассчитывая на пост главнокомандующего так называемой «Русской армии», уехал в Берлин. И ничего не получилось: вы знаете, как Гитлер относится ко всему этому? А то, что немцы отстранили Скородумова и посадили Штейфона, — это дело рук Алексея Алексеевича.

— Позвольте мне, — подал голос Граков. — Корпус! Курам на смех, откуда можно набрать корпус, если во всей Югославии двадцать пять тысяч русских вместе со стариками, женщинами и детьми! В «Русском национальном союзе участников войны», который возглавляет Туркул, не более четырехсот человек, добавьте сотню-другую фашистов Вансяцкого да РОНД — это так называемое «Русское освободительное народное движение» Бермонд-Авалова, которым на самом деле руководит немец, граф Тизенгаузен. Я был недавно у них в особняке Гартен-Вильгельмхаузе в Берлине. Сейчас их организация называется «Дейче-Русише-Штандарт» Дест. Нечто на манер штурмовых отрядов. Ну, кто еще? — Граков посмотрел на Черемисова.

— Ну, преуменьшать силы не следует, — вмешался Буйницкий, — в него вошли «штабс-капитаны» Солоневича, кое-кто из энтээсовцев, некоторая часть офицеров РОВСа и, главное, казаки из Кубанской дивизии…

— Все равно, это еще никакой не корпус! — загорячился Граков. — И мне непонятно, Алексей Алексеевич, зачем было устраивать так, чтобы немцы сняли этого дурака Скородумова? Ведь на его место, как мне известно, посадили волевого генерала Штейфона, который сумел каким-то чудом уже сформировать целых три полка, правда, жиденьких, но это уже дивизия!

Хованский, казалось, даже не слышал заданного ему вопроса и только перевел, улыбаясь, взгляд на пылающие в камине дрова. А Буйницкий заговорил, обращаясь к Латавре:

— Командует корпусом инспектор учебной части полковник немецкой армии Шредер. И все хозяйственные и административные должности заняты солдатами и офицерами Третьего рейха. При штабе корпуса есть курсы по переподготовке офицерского состава, батальон с ротой связи, караульная и обслуживающая роты. Эти подразделения кроме выполнения своих функций несут охрану военных объектов в районе Белграда. При штабе существует активно действующий контрразведывательный орган «1-Ц», возглавляют его бывший полковник кутеповского корпуса Иордан и его заместитель, некий Лосев. Основной костяк, около пяти тысяч, — белоэмигранты. Затем в него входят около шести тысяч бессарабов и буковинцев, военнопленные, уголовники из Одессы. Большое количество эмигрантов объясняется тем, что немцы, заинтересованные быстро создать эту воинскую часть — «Шюцкор», — предложили соглашательскому югославскому правительству уволить с государственных должностей всех русских, оставив их тем самым без средств к существованию. Дал на формирование «Шюцкора» благословение и митрополит Антоний. Потому сотни русских людей, хочешь не хочешь, пошли в «Шюцкор». Не следует забывать РНО с его дружинами. А их пять: «Суворовская», «Скобелевская», «Атамана Платова», пожалуй, самая многочисленная, состоящая из казаков; потом нечто вроде политических комиссаров — дружина Достоевского и, наконец, женская — Святой Ольги. Таким образом набрался корпус. Самого Скородумова, конечно, никто всерьез не принимал. В свое время его даже из РОВСа выгнали. Сейчас он сидит под арестом.

— О Скородумове расскажите, если можно, подробнее, — попросила внимательно слушавшая Латавра. — Что еще вам о нем известно?

— Да все известно… Мне даже больно за него, — глядя в огонь, заговорил Хованский. — Боевой офицер, на фронте с четырнадцатого года, георгиевский кавалер, одиннадцать раз ранен, вместо правой руки протез. Немало энергии употребил, чтобы воздвигнуть памятник русским воинам, расстрелянным австрийцами в Первую мировую войну, и ста пяти русским солдатам, павшим при защите Белграда в тысяча девятьсот шестнадцатом году во главе с их командиром, полковником Петром Приходько! Помню обращение Скородумова к сербскому народу: «Я полагал, что это сделают сербы. И потому ждал целых двадцать лет, а сейчас я убедился, что из шести тысяч солдатских русских могил осталось триста восемьдесят семь, другие же уничтожены, перекопаны. Честь русского офицера велит мне собрать оставшиеся, чтобы не стерся последний след русских героев, отдавших свою жизнь за объединение Югославии…» Скородумов добился, чтобы ему выделили участок на кладбище в Белграде… Он по-своему честен… Но жаль, что этот человек совершает, сам того не понимая, величайшую подлость! Задумал вместе с немцами идти походом на Россию! — Хованский медленно поднялся и подошел к окну.

На улице бушевала лютая метель, раскачивая ветви деревьев и мешая идти прохожим. Все было бело…

— Мы сделали так, чтобы его убрать… и, кажется, не ошиблись…

— Оправдывает свою фамилию! — засмеялась Латавра. — Торопится думать.

— Я собственными глазами видел, как он гонялся с палкой возле русской церкви за каким-то своим «политическим противником». Вы бы поглядели на эту тощую длинную фигуру с поднятой в левой руке тяжелой тростью. Умора, и только! Этот одуревший полковник, произведенный «царем» Кириллом в генералы, считает РОВС, евразийцев, младороссов гнилыми либералами, а эсеров, меньшевиков, «Крестьянскую Россию» — трусливыми бабами, а то и большевистскими агентами. Объявил святого Владимира основателем русского фашизма. Не все дома у генерала! — Черемисов подошел к камину и подбросил в него несколько поленьев. Сырые дрова зашипели, потом по ним запрыгали маленькие язычки пламени. Запахло дымком. — Скородумова, вероятно, надо было оставить командовать корпусом?…

— Мне тоже непонятно, зачем было устранять с поста этого, как вы говорите, безумца. — Латавра глянула на Хованского. — Новый генерал с немецкой фамилией, полагаю, гораздо опасней? Объясните, пожалуйста…

— Генерал-лейтенант Борис Александрович Штейфон — выходец из немцев, — кивнул Буйницкий и поглядел на Хованского. — А это играет большую роль.

Хованский повернулся к Латавре:

— Нам стало известно, что Скородумов готовит приказ о формировании на территории Югославии «Шюцкора». Это было в сентябре, когда началась вся эта история с нашим Аркадием Поповым в Бледе и когда приезжал Васо Хранич. Я его спросил, как отнесутся черногорцы к формированию корпуса из белоэмигрантов. «Как к предателям, которые сначала предали свой народ, а теперь предают народ, их приютивший! И очень плохо, что это делает русский генерал, инвалид войны, кавалер многих русских и наших орденов, проведший всю войну на германском фронте!» И я согласен с Храничем: даже воевавшие с Деникиным и Врангелем белоэмигранты, прежде чем записаться в корпус, возглавляемый выходцем из Германии, задумаются… Ну а прочие, убежденные, что Россию большевики поработили, все равно пойдут «освобождать» ее хоть с чертом. И нет той силы, которая разубедит фанатиков. Сторонники генерала Недича, тоже героя войны, и, конечно, четники —этот некогда цвет сербской нации, легендарные борцы за освобождение Сербии от турецкого ига, — тоже, к сожалению, считают, что нужно уничтожать коммунистов, тем более что Михайловича поддерживают король Петр и Англия. — Хованский взял кочергу и подтолкнул в глубь камина полуобгоревшее полено.

Все молча смотрели на него и ждали, что он продолжит свои объяснения.

— Вы, Алексей, «заботясь» о беляках, слишком оторвались от задач фронта, — заговорила мягко Латавра. — Они сотрудничают с фашистами, а вы вникаете в нюансы их переживаний.

— Простите, чика Васо мне еще говорил: «Дорогой мой друг, я хорошо знаю свой народ, с одной стороны, великодушный и добрый, с другой — неблагодарный, злопамятный и изменчивый. Вчера они, заблуждаясь, радушно встречали белоэмигрантов, называя их братьями; плакали, как дети, по убитому королю Александру, гордились своими четниками, вступали охотно в профашистские организации вроде летичевского "Збора" или "Гарде" Стоядиновича. Сегодня они прозрели и пошли с коммунистами, для них ныне кумир "бачушка Сталин", и они пойдут до конца, если даже вырежут народ до половины». И я подумал тогда, Латавра, что и белоэмигранты в огромной массе заблуждаются… Но если они прозреют, поверят нам, коммунистам, то будут стоять насмерть за нашу Советскую державу в борьбе с фашистами…

— Улита едет, когда-то будет, — с сомнением покачала головой Латавра. — Война жестока, нам некогда сейчас заниматься психологией…

— Время просветит, образумит, — сказал Хованский тихо. — Знаете, в каком тяжелом материальном и неравноправном положении очутилась основная масса русских беженцев, какое жалкое существование влачили те четыре тысячи врангелевцев, которые были направлены на строительство горного шоссе Вране — Босильград — Гостивар — Дебаль?!

— Простите, Алексей Алексеевич, — вмешался Граков. — Руководил этим строительством русский инженер-путеец Сахаров, возглавлявший несколько лет югославское управление строительства горных дорог. В Югославии в привилегированном положении были только бывшие царские сановники, сумевшие привезти с собой значительные состояния; да еще лица из белогвардейской элиты, имевшие доступ к огромным ценностям ссудной кассы Петербурга и выданным Врангелю Англией и Францией кредитам и займам.

— Граков! — перебил его Хованский. — Вы не совсем правы, у живущих здесь мнение несколько предвзятое. Да, известно, белые эмигранты подняли в Югославии медицину, геологию, химию, естественные науки и военное дело… Они внесли свой вклад, и немалый, однако наряду с этим оставались ядовитыми источниками, отравляющими неискушенные души ненавистью к Советской России, в результате чего была поколеблена многовековая традиционная дружба между нашими государствами. Конечно, многие в эмиграции, испытав на собственной шкуре, как живется простому люду, изменили свой взгляд на жизнь и политическое мировоззрение. Одни отошли в сторону и превратились в обывателей, другие уже стали понимать, на чьей стороне правда. Яркий пример тому — Федор Евдокимович Махин, полковник царской армии, выпускник императорской Академии генерального штаба, кавалер многих орденов, в том числе высшей военной награды сербской королевской армии — ордена Белого орла, — в 1939 году вступил в компартию Югославии, а теперь руководит отделом пропаганды Верховного штаба НОАЮ[1]. Или, пожалуйста, другой пример — начальник технического отдела Верховного штаба НОАЮ Владимир Смирнов, прозванный партизанами Влада Рус-Мостоубийца. Да и все вы — такой же пример! Начиная с Аркадия Попова, который шлет вам всем привет!

Все зашумели, заговорили наперебой, заволновались. Алексей вкратце рассказал, что произошло в Бледе, как Аркадия живьем закопали в землю, как гестаповец приказал его вырыть и Попову чудом удалось бежать…

— Теперь Аркаша здоров и воюет вместе с партизанами в Словении!

— А где Зорица? — вырвалось у Гракова.

— Зорица молодец! Испекла нам торт, — засмеялся Хованский. — Родила сына. Весь в Аркашку. Около пяти килограммов! Горластый и лобастый, как ухватится за палец, не вырвешь! Иваном решили назвать, в честь деда. Иваном Аркадиевичем его величаем! А глаза — матери…

Латавра, внимательно наблюдая за всеми и особенно за Алексеем, думала: «Иной мир, иные люди! Трудно нам их до конца понять, а им трудно войти в нашу среду… Они еще не столкнулись с самым страшным, где так нужны отвага и жертвы…»

— Прошу все-таки внести ясность, почему в наших интересах было снять с поста и устроить арест Скородумова? — строго спросила Латавра.

Хованский остановился посреди комнаты и, почти докладывая, объяснил:

— Укажу только две основные причины: первая чисто пропагандистская — нельзя было допустить возглавлять антисоветский сброд герою Первой мировой войны, русскому патриоту, воздвигнувшему памятник воинам, погибшим за Югославию. Вторая причина, самая важная, — генерал фон Штейфон, остзейский немец, барон, близко знаком с нашим «другом», тоже остзейским бароном фон Берендсом. К тому же главнокомандующий немецкой армией в Сербии генерал Вейш, доверяя Штейфону, делится с ним своими планами.

— И как же вам удалось заменить Скородумова Штейфоном? — заинтересовалась Латавра, а в глазах ее светилось: «Ну и молодец, Алеша!»

— Это оказалось не так уж сложно. Действовали с разных сторон. Суть была в том, что Скородумов и иже с ними не читали «Майн кампф» Гитлера и не знали его патологически высокомерного отношения к России и всему славянству, полагая, что фашисты будут считаться с ними как с союзниками. Кстати, на этом погорел не только Скородумов, надеюсь, погорят еще многие. Мы нашли людей, которые подсказали Скородумову написать манифест о формировании «Русской армии», которая под его командованием двинется на Москву! И «Великая, Единая и Неделимая Россия будет освобождена от большевизма…» И все в таком духе. Генерал Вейш взбеленился, он вызвал Скородумова к себе «на беседу», которая окончилась тем, что «главнокомандующий "Русской армией"» оказался в тюрьме!

— Теперь все ясно, — дружелюбно сказала Латавра.

— Ну, ребята, — поднялся Черемисов. — Пора и честь знать, да и гостье надо отдохнуть, тебе тоже не мешает, Шурка, — обратился он к Гракову. — Николай, ты будешь ночевать у меня, комендантский час давно наступил, а нам только во двор войти. Доброй ночи, Алексей Алексеевич, доброй ночи, уважаемая Латавра, — и подумал: «Бестолковая баба! Сто раз ей все повторяй!»

Когда все ушли, Алексей сказал:

— Милая и строгая Латавра, вам следует отдохнуть. Располагайтесь в спальне, а я еще поработаю в кабинете, мне предстоит читать шифровку из Центра и то, что привез Граков.

— Спокойной ночи, Алексей Алексеевич! — с грустью произнесла она, опустив глаза, и направилась в спальню. А он, глядя ей вслед, тут же понял, что не может, не в силах совладать с собой, из его груди вырвался тихий, похожий на вздох или стон призыв: «Латавра!» Она быстро повернулась, бросилась к нему, нежность озарила ее лицо, а из широко раскрытых глаз хлынула радость…

2

Утром, сильные, бодрые, омоложенные, словно напившись «живой воды», они принялись за работу. Шифровка из Центра гласила:

«1.42. Центр. Ивану: Ускорить предполагавшуюся отправку "Красавчика" в Локоть. Связь с источником в Витебске, который даст все указания, обеспечит "Могучая", Подготовить список и характеристики агентов НТС, ведущих подрывную работу с военнопленными в лагерях под Берлином. Описать внешний облик старших и радистов диверсионных групп, готовящихся для переброски в наши тылы. Ученые-физики, имеющие отношение к атомному оружию, приезжают на отдых в Блед под чужими фамилиями, учтите. Поздравляем с пятидесятилетием и награждением орденом Красного Знамени. Граф. 1.»

— Эту шифровку, Алешенька, мне дали на всякий случай, если не доведется с тобой встретиться. А о награде я ничего не знала. Поздравляю от всего сердца, ты это заслужил! Я дала бы тебе Героя, мой милый Алеша! — Она, нежно обняв его за шею, поцеловала.

Вторая перехваченная шифровка Байдалакова к Георгиевскому:

«19 января 1942 года. Рекомендую оставаться на месте и не прерывать связь с бывшими друзьями. Имеет ли успех пропаганда наших идей в "Охранном корпусе"? Профессор Ильин находится в данное время в Цюрихе. Адрес: Цюрих, Женевьевы, 12, желательно наладить заблаговременно с ним связь. Посланец подробно объяснит. Посылаем 10000 марок. Магу. Победа.»

— Александр Граков все нам объяснит! А вот и он, легок на помине, — сказал Алексей Алексеевич, услышав стук в дверь, и направился в прихожую.

Свежевыбритый, румяный от мороза Граков, весело и плутовато поглядывая на Хованского и Латавру, пожелал им доброго утра и вдруг, став серьезным, поглядел на часы:

— У меня в запасе один час. Полагаю, успеем.

— Прочтите шифровку вашего «Победителя» Байдалакова. — Алексей протянул Гракову записку.

Тот пробежал глазами по строкам:

— Все ясно. В связи с разгромом немцев под Москвой Байдалаков впал в панический страх. А профессор Ильин, сами знаете, фигура в эмиграции видная, ярко выраженный англоман и наверняка связан с Интеллидженс Сервис и Си-ай-си. Зная лавирующую позицию Георгиевского, они там, в Берлине, на всякий пожарный случай хотят закинуть «первую удочку», поэтому и денег столько ему отвалили.

— А откуда у них деньги? Фашисты вроде не так уж щедры — заинтересовалась Латавра.

— Крупные суммы поступают из Смоленска от Околова: золото, драгоценности, картины, безделушки.

— Грабит население?

— Конечно! Посылает добрую часть в Варшаву Вюрглеру, а тот, в свою очередь, не оставаясь сам в обиде, шлет в Берлин Байдалакову и всей его шатии. Драгоценности храним как неприкосновенный запас, а деньги тратим, — отрапортовал Граков.

— Неужели один Околов содержит всю организацию в Берлине? — удивилась Латавра.

— Не совсем. Занялись спекуляцией. Из Парижа по нелегальным каналам переправляются кофе и духи — этим занимаются Поремский и еще кто-то. Из Праги привозят шерсть и хлопчатобумажные ткани. Все это перепродается в Берлине.

— А почему в шифровке они интересуются «Охранным корпусом»? Не проще ли было вам об этом сказать?

— Думаю, это надо понимать так: «Успешно ли работает разведка НТС в "Охранном корпусе"?…» Они ведь все носятся со своей «третьей силой». Мы это выясним, расшифровав ответ Георгиевского.

— Ну ладно, поглядим. А как с вашей предстоящей поездкой в Советский Союз в соответствии с заданием «Радо»? — Латавра внимательно, с нескрываемым любопытством наблюдала за каждым жестом Гракова.

— Под Берлином, в деревеньке Цитенгорст, организован особый лагерь для военнопленных, наиболее пригодных для разведывательной и политической подготовки и засылки в оккупированные области в качестве немецких пособников в административные, хозяйственные, пропагандистские и прочие немецкие органы, а также дли шпионско-диверсионной работы в тылах Красной армии. — Граков вынул трубку, набил ее. — Вы разрешите? Подготовкой ведают Поремский с компанией, а засылку осуществляют Шитц, Редлих и отныне ваш позорный слуга. Впрочем, Редлих недавно уехал.

— Меня интересует программа, которую вы проводите, — пояснила Латавра.

— Я ездил дважды в Гамбург и встречался там не то с «Радо», не то с его представителем. Рассказал ему все наши берлинские дела и ваше, Алексей Алексеевич, предложение. Его заинтересовал лагерь советских военнопленных Цитенгорст и большой лагерь за Кепенигом, откуда мы переводим военнопленных, согласившихся работать с немцами. «Радо» предложил мне связаться в том лагере с одним человеком, который порекомендует мне «выбрать» подходящих людей для Цитенгорста. Я так и сделал, взяв пятнадцать военнопленных. Часть из них поедет со мной, а остальных пристроил к Редлиху. Первая группа с одним нашим человеком и тремя сволочами должна пересечь границу за Витебском. Вторая группа прибудет в Локоть для переброски к партизанам. Там рядом брянские леса, царство партизан. Вот немцы и хотят иметь среди них своих людей. Ха-ха-ха! Эти четверо — настоящие ребята, их «дядя Назар» особенно рекомендовал.

— А как же вы нашли в огромном лагере под Кепенигом этого «дядю Назара»? — Латавра пристально смотрела на Гракова.

— По описанию: одноглазый и хромает на левую ногу. Живет в бараке номер семьдесят один, член подпольного комитета лагеря. Они там всех знают, кто чем дышит. Удивительные люди, голодные, оборванные, холодные, в чем только душа держится?! Помочь им ничем нельзя.

— «Дядя Назар» — это бывший офицер нашей армии? Так? — спросила Латавра и заметила: — Жаль, конечно, пленных, но они сами виноваты…

— Вы меня простите, Латавра, нельзя объявлять «врагами народа» людей, которые по неопытности своих военачальников попали в плен, — возбужденно бросил Граков.

— Не говорите глупостей! — вспылила Латавра. — Как смеете вы осуждать действия товарища Сталина!

— Он не осуждает, — положив ей руку на плечо, мягко произнес Хованский. — У себя в кругу мы привыкли обсуждать все, что угодно. А вам, Александр, скажу: не спешите с выводами. Пленных немцы берут все меньше и меньше.

— Спасибо, что Красная армия и ее командиры научились воевать, — не сдавался Граков, сердито попыхивая трубкой.

— Мы тоже Красная армия, — улыбнулся Алексей, — и тоже кое-чему научились. «Лучше смерть, чем иноземное иго!» — некогда сказал Кузьма Минин, а старая русская пословица гласит: «Русский терпелив до зачина».

— Побываю на Руси, все своими глазами увижу, а покуда отправлюсь к Георгиевскому, и в обратный путь с вашего, Алексей Алексеевич, благословения. — Граков начал прощаться. Потом хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул: — Господи! Совсем из ума вон, я при ребятах не хотел открывать. Объявился Чегодов! Приезжал Вюрглер из Варшавы в Берлин и рассказывал, будто Олег сидел в черновицкой тюрьме, бежал оттуда, скрывался, потом пришел во Львов, явился к Брандту. Тот втянул его в какое-то грязное дело, как я понял, быть «подсадной уткой» в тюрьме, чтобы выведать сообщников какого-то видного партизана. А кончилось дело тем, что партизан сбежал, скрылся из Львова и Олег,чтобы оказаться в Витебске. Он ездил в Смоленск к Околову, потом они вместе отправились в Кишинев за спрятанной там типографией. Фантастика какая-то! Брандт ему, как я понял, не очень доверяет, но за Чегодова заступился Околов. К тому же обнаружилось, что в черновицкой тюрьме Олег сидел вместе с Гошкой Кабановым… Я получил шифровку от Лесика Денисенко. Пишет: «Мы с Олегом не бездельничаем!»

Хованский многозначительно посмотрел на Латавру. Его глаза, казалось, спрашивали: «Ну, что скажешь на это? Кто был прав?»

Граков ушел. Заперев за ним дверь, Алексей вернулся в кабинет. Латавра сидела в кресле и задумчиво смотрела в окно, на улицу, где по-прежнему бесновалась метель. Повернувшись к нему, она тихо, с грустью прошептала:

— Я попала в иной мир. Мне до конца вы все не понятны, вы так далеки от нашей действительности, у вас своя, выдуманная Россия. Тяжело вам будет у нас… Даже тебе, мой друг, будет поначалу непросто, ты ведь тоже привык к другому укладу жизни, к людям с чуждой для нас психологией…

Глядя в окно на мечущиеся белые хлопья, Хованский заговорил, подчеркивая каждое слово:

— Каждому разумному и мыслящему существу судьба подарила три якоря спасения — Родину, семью и дар улавливать звуки мира и связь своего «я» с человечеством… Ты, моя любимая, мой второй, надежный якорь спасения. Мне не страшны теперь никакие бури. Им всем нужно помочь. — Он взял ее за руку. — Помочь, потому что мы чекисты! А чекист — прежде всего человек! И если ты хочешь оказать влияние на других людей, ты должна оставаться человеком. Трагедия эмигрантов в том, что у них один якорь спасения — Родина, но и у этого якоря цепи проржавели.

— Остались одни «березки да российские широкие просторы», — грустно сказала Латавра. — Но Чегодова следует проверить!

— Проверим, — согласился Алексей, но заговорил о другом: — Конечно, этим людям до конца не понять, не пустить глубокие корни в народную толщу. Даже Алексею Толстому, махине, талантищу, сколько потребовалось чуткости и ума, прежде чем найти правильный путь и загореться пафосом созидания нового государства, этой неоспоримой притягательной силой идей социализма. Недаром свой лучший роман он назвал «Хождение по мукам». А вот Куприну уже не хватило времени найти себя… А Федор Иванович Шаляпин? Как быть с ним?

— Шаляпин все еще сводит счеты с большевиками, — кивнула Латавра. — Великий талант, но алчный самодур!

— Обижен на советскую власть за то, что реквизировала у него коллекцию холодного оружия, боится, что если придется петь в Большом театре «Фауста», то ему не подадут во втором акте настоящего жареного поросенка.

— Поросенка? — удивилась Латавра.

— Помнишь, когда на пиру Мефистофель начинает петь «На земле весь род людской…», вносят на блюде бутафорского поросенка; так вот, Федор Иванович, подписывая контракт, вставляет требование подавать ему настоящего жареного поросенка и в случае невыполнения этого пункта контракта требует неустойку. Таковы причуды гения.

— Причуды гения… — как эхо повторила Латавра.

— Ты сейчас думаешь о Сталине, — угадал Алексей. — После своего пятидесятилетнего юбилея Владимир Ильич говорил: «…наша партия может теперь, пожалуй, попасть в очень опасное положение, — именно в положение человека, который зазнался. Это положение довольно глупое, позорное, смешное». Вот так-то, моя дорогая!

— Я грузинка и горжусь тем, что с именем Сталина идут в бой, ложатся под амбразуры, что его имя гремит на весь мир! Горжусь тем, что советский народ уже переломил ход истории нашей страны. Но для победы, Алеша, нужны силы каждого из нас. Страшна измена, потому… Семь раз перепроверь, Чегодов может всех вас провалить…

Хованский не сводил с нее глаз, она вся была как натянутая струна; высоко подняв руки и вскинув гордо голову, горячо и вдохновенно говорила, ее гортанный, чуть хрипловатый голос звучал пророчески, взгляд устремленных на него больших черных глаз излучал уверенность и силу. Он любовался ею и думал про себя: «И эта чудесная женщина принадлежит мне! Она боится за меня, за всех нас… Но Олег Чегодов, я уверен, надежен…»

3

В Берлин Гракову уехать не удалось. Он пришел на квартиру к Хованскому вместе с Жорой Черемисовым только на третий день. Алексей его встретил, провел в кабинет. Граков объяснил, что побывал под Белградом, в Земуне, у Георгиевского, который в последний момент заменил служивший ключом шифра сборник стихов Гумилева «Белый жемчуг» на «Черный жемчуг».

— Пришлось задержаться, съездить в Нови Сад к приятелю за этим проклятым «Черным жемчугом». — И Граков достал из кармана зашифрованное послание «Мага» Байдалакову в Берлин, в котором тот рекомендовал председателю просить балерину Рклицкую, нелегально приехавшую во Францию, связаться через Игоря Сикорского, конструктора «летающих крепостей», с его близким приятелем Алленом Даллесом, руководителем политической разведки Соединенных Штатов в Европе.

«У меня есть возможность, — писал Георгиевский, — связаться с Рклицкой и самому, но дама эта практичная и, хоть и является членом нашей организации, даром делать ничего не станет. Да и в наших интересах без липы снабдить Рклицкую заслуживающим внимания материалом для Даллеса». Далее Георгиевский писал, что торопиться к сотрудничеству с американцами не следует, надо подождать, как будут дальше развиваться события на Восточном фронте.

Прочитав шифровку, Хованский взял вторую. Вторая копия шифровки Хованского обеспокоила. Генсек сообщал Байдалакову, что начальник «1Ц» при «Шюцкоре» полковник Иордан поручил Павскому провести расследование: «В Белграде действует несколько подпольных групп большевистски настроенной русской молодежи и лиц среднего возраста. Их вожак — бывший кадет Иван Зимовнов. Красная агентура, вероятно, работает и у вас в Берлине. Павский полагает, что на днях упомянутые лица будут арестованы, как только обнаружится их связь с резидентурой». Известить о результатах «Маг» обещал через две недели, поскольку в Берлин едет член НТС Ара Ширинкина.

Хованский знал, что на всей территории Югославии, в том числе и в Белграде, действуют разрозненные подпольные группы, они помогают партизанам и распространяют сводки Совинформбюро, устраивают саботаж на производстве, составляют прокламации, готовят побеги русским военнопленным. Но его сильно обеспокоило, что в числе «засвеченных» оказался Иван Зимовнов…

— Зимовнов — член одной из подпольных групп, слившихся с другими в «Союз советских патриотов», — объяснил Алексей Латавре. — «Союз» возглавил комитет в составе Голенищева-Кутузова, Лебедева и Алексеева. Их желание войти в контакт с югославами осложнялось недоверием местных подпольщиков к бывшим белоэмигрантам. Зимовнов закончил вместе с Аркадием Поповым военное училище, пользовался доверием коммунистического подполья Земуна еще до войны. Ему поручено тщательно проверить «Союз советских патриотов», куда немцы могли направить своих соглядатаев. И вот Зимовнов на грани провала…

— Надо срочно принимать меры! Скажите, Александр Павлович, — обратилась Латавра к Гракову, — какое впечатление у вас оставила встреча с «Магом»?

— Георгиевский встретил меня любезно, взял пакет с деньгами и письмо Байдалакова, отправился в кабинет расшифровывать… Жена накрывала на стол и расспрашивала о Берлине, жаловалась на рыночные цены, на то, что «Михаил Александрович хандрит», что многие друзья их забыли. Потом пошла в кабинет и спросила: «Ивана Ивановича и Николая Ефимовича будем ждать?», а Георгиевский ей ответил: «Ты все путаешь, дорогая, Иван Иванович придет в среду. Кстати, вот деньги на расход, прислали, черти, немного!» Мы сели обедать. Он расспрашивал, особенно о Вюрглере, Окожь не и Вергуне. После обеда в кабинете он, не прячась от меня, взял книгу Гумилева, и я сразу понял, что это не «Белый жемчуг», а «Черный жемчуг». У меня была когда-то такая книга. И часа два, а то и больше, шифровал.

— А вы что в это время делали? — допытывался Хованский.

— Мы перекидывались словами с мадам… Прощаясь, генсек интересовался, не встречался ли я с Зимовновым, и сказал, что с ним далек и не видел его с апреля, как началась война. Он спросил, у кого я брал разрешение на проезд в Земун, не у Губарева ли? И когда я подтвердил, воскликнул: «Умная бестия! Если что потребуется, обращайтесь к нему, сославшись на меня. Он многое может». Вот вроде и все. Только не знаю, кто такой Николай Ефимович, который должен обедать у них в среду вместе с Иван Ивановичем.

— Иван Иванович? Это Павский! — воскликнул Черемисов. — А вот Николай Ефимович?

— Губарев все еще заведует в полиции русским отделом? — вступила в беседу Латавра.

— Он правая рука самого Драгомира Йовановича, близок с комиссаром гестапо Гансом Гельмом и вхож к майору Гольгейму, шефу здешнего абвера. Бывает у Берендсов. Главное его занятие — по-прежнему ловить «красных» любого толка. В методах неразборчив, жесток. Являлся одним из организаторов убийства Ивана Абросимовича. — Хованский повернулся к Латавре. Никто, кроме нее, не знал, что Иван Абросимович был руководителем Алексея Алексеевича до 1939 года.

— Карамба! Я знаю, кто тот Николай Ефимович! Это ведь ехида Бабкин. Он, подлец, однажды меня провоцировал в беседе, дескать, немцы — сволочи, надо объединяться, напустил туману и ждал, что я отвечу. Ну я его послал, извините, к соответствующей матушке. Неужели Ванька Зимовнов не раскусил эту сволочь? Беда! Надо к нему бежать, предупредить, или, может, привести сюда? Что скажете, Алексей Алексеевич? — заволновался Жора Черемисов.

— Телефона у них нет, а если бы и был, то прослушивается. Придется с ним незаметно связаться и дать адрес нашей конспиративной квартиры. Проверить, действительно ли Бабкин провокатор, и, наконец, провести операцию по ликвидации Павского, но так, чтоб комар носа не подточил. — И Алексей, глядя куда-то в окно, резко бросил: — Пора с ним кончать!

Латавра посмотрела на него одобрительно. Таким она его еще не видела — волевого, сильного, злого.

На обсуждение плана операции пошло более часа. Рассмотрели всяческие варианты. В городе установлен комендантский час, немцы в случае малейшего неповиновения стреляли. Действовать среди бела дня было рискованно.

Предупредить Зимовнова о грозящей опасности взялся Буйницкий, появившийся в последний момент их совещания. И тут же отправился на операцию. Жил Иван в бывшей квартире Драгутина и Зорицы на Баба-Вишниной улице в большом дворе. Надев на себя рваную хламиду и перекинув полупустой мешок через плечо, убедившись по задвинутым занавескам, что Зимовнов дома, Буйницкий вошел во двор и, останавливаясь перед каждым крыльцом, кричал: «Старудию купуемо! Ста-а-ру-у-удиююю!»

Услыхав знакомый голос и увидав в окно Буйницкого, Зимовнов схватил первый попавшийся ему под руку ношеный пиджак, вышел на крыльцо и окликнул «старьевщика». Буйницкий артистически сыграл свою роль: окидывал презрительным взглядом вещь, давал мизерную цену, клялся и божился, голосил на весь двор, что вещь и половины не стоит, клал ее в мешок, вынимал обратно, уходил и возвращался и хищно выспрашивал, есть ли еще что-нибудь.

Любопытные соседи смотрели в окна или, чуть приоткрыв дверь, слушали, заключая про себя: «Этот старьевщик хуже цыгана, обманет, бестия, молодого парня ни за понюх табаку!»

А Буйницкий тем временем вошел в прихожую и вкратце объяснил положение, в которое попал Иван.

— Павскому, по-видимому, поручено тебя арестовать.

— Чувствовал я, что Бабкин — провокатор, он в глаза мне не смотрит! А на днях у нас во дворе в комнате пьяницы, которого недавно похоронили, поселились два типа, — возмущенно говорил Зимовнов. — Эх, я кое в чем доверился Бабкину!

— Ну ладно. Договаривайся с Бабкиным на завтра в два часа дня на встречу. Скажи, что с ним хотят познакомиться товарищи из руководства. Назови ему этот первый адрес, Бабкин наверняка сообщит его Павскому. А сам поезжай с Бабкиным по второму, — и протянул записку. — Ясно? Теперь быстро собирай самые ценные вещи, складывай ко мне в мешок, и я уйду. Твоя задача, Иван, заманить Павского в нашу ловушку!

Через минуту-другую «старьевщик» вернулся на крыльцо. Мешок его увеличился в объеме. Обходя неторопливо оставшиеся во дворе квартиры, он заметил в одном окне русопятое лицо, голубоглазое, скуластое и курносое: «Дежурит кубанец. Наблюдают люди из "Шюцкора", а не гестапо или абвер, и даже не молодчики из полиции». В этот момент отворилась дверь крайнего домишки, на пороге показалась старуха и махнула ему призывно рукой. Буйницкий направился к ней и купил старье.

Убедившись, что за ним не следят, Буйницкий двинулся в сторону улицы Кнеза Милоша, а еще через десяток минут страхующий его Граков подтвердил: «Опасности нет», — и они оба шмыгнули во двор, где жил Жора Черемисов.

Место первой встречи — Дубоки поток на окраине Белграда — в пору ненастья было непроезжим для машин, а в эту снежную зиму добираться до разбросанных по сторонам речки домиков можно было только по протоптанным в снегу дорожкам.

На другой день Павский проехал на своей машине до самого конца улицы Мали вук и остановился у крайнего дома за час до встречи. Потом, сообразив, что его черный «рено» снизу заметен, отогнал его назад и поставил впритык к кирпичной стене какой-то конюшни; захлопнув дверцу и нахлобучив на глаза шапку, из-под которой торчал его длинный нос, замаршировал, как журавль, в сторону Дубоки поток — никогда не замерзающей, узкой, но глубокой речушки, вытекавшей из-под горки. Постояв на берегу, он уверенно свернул направо, дошел до небольшого стога сена, уселся под ним, сунув перед собою в снег сломанную ветку. Вытянул ноги, обутые в высокие охотничьи сапоги, вытащил из-под бортов теплого пальто бинокль и принялся изучать домик со двором, где, как ему доложил Бабкин, назначена его встреча с руководством «Союза советских патриотов».

Прошел час. Ничто не свидетельствовало, что в доме напротив есть люди. Минул еще час. Павский продрог, мерзли руки, ноги, а тут еще поднялся лютый ветер… Поземка срывала с сугробов и наметов сыпучий снег, вздымала его вверх, закручивала вихрями и с бешеной быстротой мчала по долинке. Наконец кто-то показался на крыльце дома. Это была закутанная в платок женщина. Она поглядела на затянутое серыми тучами небо, сбежала с крыльца и пустилась бегом к стоявшему в глубине двора отхожему месту. Павский плюнул, поглядел на часы и окинул взглядом всю близлежащую долинку Дубоки поток. Кругом ни живой души. Даже собаки, не привыкшие к таким морозам, куда-то попрятались. Время приближалось к трем. «Что-то случилось? Неужели провал? Скорей всего отложили свидание. Терпение! Никуда они не уйдут». И Павский по привычке вытянул подбородок, отбросил в сторону ветку, поднялся и зашагал к своему «рено». Когда он подходил к машине, из ворот двора, где находилась конюшня, вышли двое. Они возникли неожиданно, словно его поджидали. «Оглянись, — подсказало ему "шестое чувство", — за спиной враги, берегись!» Но дворянская честь офицера Измайловского лейб-гвардии полка не позволяла показать трусость. До машины оставалось несколько шагов, когда он увидел сидящих в машине людей… Попытку сунуть руку во внутренний карман пальто за пистолетом остановили шедшие сзади.

— Спокойно, полковник! — приказал знакомый голос.

«Капитан Хованский? Он всегда был мне подозрителен! Как же я промахнулся?» — мелькнуло в мозгу в те секунды, когда его обезоруживали и вталкивали в машину, ловко завернув руки назад. Ему вспомнились Билеча, кадетский корпус, застолье у гостеприимного старого Гатуа, генерал Кучеров, Скачков, красавица Ирен и Людвиг Оскарович Берендс с его фальшивой улыбкой, шаркающими ногами и непрерывно кланяющийся. Еще ключ от сейфа… — все это промелькнуло молниеносно, монтажными кадрами и сгинуло, заслоненное липким страхом и предчувствием роковой, неизбежной смерти…

Его заставили спуститься с сиденья на пол, накрыли голову черной тряпкой и, приставив нож к затылку, предупредили, что пустят его в ход, если он хоть пикнет. Последнее, что он увидел, была спина Черемисова, который в немецкой шинели сидел за рулем. Машина постояла еще с полчаса и тронулась. Ехала долго. Павский догадывался, что его везут в сторону Смедерова. Сидеть, согнувшись в три погибели, ему, высокому, длинноногому, было больно, ног своих он уже не чувствовал, трудно было дышать. Наконец машина остановилась.

— Ну вот и прибыли! — отворяя дверцу и выходя, громко сказал Граков. — Николай, помоги полковнику увидеть божий свет. Здесь ему разрешается кричать.

Буйницкий снял с головы Павского тряпку, втащил его на сиденье и беззлобно, даже со снисхождением и грустью произнес:

— Посидите, отдышитесь, господин полковник…

К машине подошли какие-то люди в крестьянской одежде, с карабинами за плечами. Один из них, высокий, черноволосый, положил большую, тяжелую руку на плечо Буйницкого и поприветствовал:

— Здрав био, Никола! Како си? «Ымынынык»!

— О! Давненько тебя не видел, Любиша Стаменкович! «Ы» научился произносить, молодец! Никогда не забуду, как в кафане «Код Далматинца» на Ташмайдане вы с Зорицей спектакль с портфелем Вергуна проводили. Артисты!

— А как Зорица?

— Зорица сына Аркадию родила!

«Они не стесняются при мне обо всем разговаривать. Значит, это конец?» — холодея, подумал Павский.

Полузанесенная снегом хижина рыбака на сваях стояла неподалеку от замерзшего Дуная, ее высокая черепичная кровля прикрывала деревянную пристройку для хранения сетей. В довольно просторной комнате, обшитой досками, куда все вошли, на очаге горел огонь. Пахло ракией. Варили «шумадийский чай»[2].

За большим столом на скамейках и треногих табуретках уселись Хованский, Зимовнов, Черемисов, серб, которого Буйницкий назвал Любишей, и еще двое незнакомых, тоже, видимо, сербов. В стороне, в углу, опустив голову, съежился Бабкин. Павскому предложили сесть с ним рядом. У двери остались стоять Буйницкий и два серба.

— Товарищи! — поднимаясь, начал Хованский. — Нам предстоит выполнить долг патриотов, борцов с фашизмом, покарать предателей Родины, предателей страны, которая их приютила, предателей своих сотоварищей по эмиграции… Бывший полковник Павский, сотрудничая с фашистами…

— Я не бывший полковник! Не вам лишать меня чина, в который произвел меня государь император! Я не предатель! Это вы предали Россию! Вы отдали ее на откуп синедриону и на разграбление дикому хаму! Вы загубили Россию, разрушили и расхитили ее богатства, вы отняли у ее народа здравый разум, лишили веры в Бога! Вы… — Глаза Павского вылезли из орбит, нос побелел, на губах пузырилась пена. Он выкрикивал слова громче и громче, переходя на визг. — Именем Всевышнего Бога, именем нашей Святой Руси… — Павский поднялся во весь рост, поднял левую руку, которая коснулась деревянных стропил, сунул правую за пазуху, словно хватаясь за сердце, — проклинаю…

У Буйницкого, стоявшего возле двери в двух шагах от «скамьи подсудимых», слова полковника вызывали только жалость, он слышал подобное и только думал: «Истерик! Чего доброго, кондрашка стукнет, за сердце вон хватается!» Но рука полковника сжималась в кулак, и Буйницкий догадался, что у того за пазухой, наверное, спрятан другой пистолет, рукоятку которого он сжимает. «Мы ведь его толком не обыскали!» — И кинулся к нему.

В тот же миг Павский выхватил из-за пазухи руку с зажатым в ней браунингом и, направив его в сторону Хованского, крикнул:

— Умри же! — и выстрелил…

Полковник попадал в брошенную монету с двадцати шагов и не промахнулся бы сейчас, если бы на мгновение его не опередил Буйницкий, оттолкнув резко руку в сторону. И тут же подоспевшие на помощь стоявшие у двери сербы вырвали пистолет.

Остальные, как завороженные, следили за происходящим, никто подобного не ожидал. Никто поначалу не заметил, что сидевший на скамье Бабкин завалился назад, и, только когда он рухнул на пол и начал биться в предсмертных судорогах, поняли, что пуля попала в него. Павский безвольно, как мешок, опустился на скамью и тупо уставился на своего осведомителя, из шеи которого фонтанчиком била кровь.

Бабкина унесли, наспех вытерев образовавшуюся лужицу. Павский сидел неподвижно, уставясь в пространство, плечи его опустились, лицо побледнело, осунулось, кожа на лбу и висках собралась в морщины, глаза посоловели, он лишь вяло шевелил пальцами и, казалось, о чем-то сосредоточенно думал. Но он ни о чем не думал, в голове было пусто, перед глазами вставали, как сквозь дымку, далекие картины прошлого, и вдруг ему померещился сон, который он видел еще в детстве: он сидит, как сейчас, в мрачном темном помещении, смотрит в черную пасть чердачного люка и видит серую волосатую спину… Так вот он, страшный, вещий сон, так крепко засевший в его памяти. Такой же унылый закут, черный чердачный проем и та же страшная волосатая спина, чуть покачивающаяся из стороны в сторону, на этот раз не во сне, а наяву!…

Он опустил глаза, во рту стало горько, по спине пробежали мурашки, тело налилось ужасом. Все существо, каждый нерв, каждая клеточка кричали: «Смерть!» Вся воля была сосредоточена на том, чтоб больше не посмотреть в черный проем, на волосатую серую спину. Он не знал, что «сатана» на чердаке — всего лишь покачивающаяся на сквозняке рыбачья сеть…

Бывший адъютант Корнилова рассказал, что в январе 1940 года тремя выстрелами в спину убил Ивана Абросимовича; организовывал это убийство начальник русского отдела УДБ[3] Губарев, а выследила Абросимовича немецкая разведка, агенты абвера, в частности Людвиг Оскарович Берендс. С каким-то тупым равнодушием Павский рассказал о деятельности «1Ц» «Охранного корпуса», назвал сотрудников отдела и тайных агентов. Словно сквозь сон, едва шевеля губами, он безвольно называл фамилии:

— Андриевский Борис Георгиевич, штабс-капитан белой армии, член НТС, сорока лет, светлый шатен, среднего роста, нос прямой, глаза карие, особая примета — шрам на шее слева; Кавердынский Павел Нилыч, советский гражданин, ранее учитель в Одессе, около пятидесяти лет…

С таким же безразличием сообщил, что в РОК действует комиссия по вербовке добровольцев из числа русского населения Румынии, которую возглавляет полковник Пивник…

Допрос длился до глубокой ночи. Безучастно принял Павский слова приговора: понурив голову, с отвислой челюстью шагал по заснеженному берегу Дуная в ожидании пули…

Георгиевский так и не дождался его на обед. Хватились его только через день. Потом оказалось, что нет и Бабкина. Началось следствие. Молодчики Губарева кинулись на квартиру Ивана Зимовнова, но того и след простыл.

А полковник лейб-гвардии Измайловского полка Павский медленно плыл подо льдом к Черному морю, завершая круг своих скитаний на чужбине. За ним, как на буксире, следовало тело Бабкина.

4

На другое утро, в понедельник второго февраля, на рассвете, распрощавшись с Зимовновым, которому нельзя было возвращаться в Белград, Хованский, Граков, Буйницкий и Черемисов уселись в «рено», доехали до пригорода и поставили машину в сарае сгоревшего, полуразрушенного бомбой или снарядом дома.

— Тут никто ее, голубушку, не найдет. Кругом развалины, одни трубы, деревья и те обуглены, точно в мертвом царстве. Карамба! Ванька Зимовнов рассказывал, вся Сербия такая. У мостов и железнодорожных будок проволочные ежи, спирали, бетонные бункеры с амбразурами, пулеметные гнезда, торчат стволы пушек. Страшно смотреть! Вдоль всей дороги ходят часовые, установлены посты, наблюдательные пункты с оптическими приборами. — Черемисов повернулся к Гракову. — А в Хорватии тоже так?

— Там Анте Павелич с сербами расправляется. В лагерях лучшая смерть для серба, самая «гуманная», — если умрешь, забитый палками. Ни женщин, ни детей, ни стариков не щадят. Если православный, значит, бей его! Хорватия пострадала меньше. — Граков посмотрел на сарай, где они оставили «рено», и удовлетворенно проговорил: — Снежком все следы запорошит, а метелица подметет.

— На обратном пути будешь проезжать через Словению, верно? Интересно, как там? — спросил Черемисов.

— Белград — Загреб — Марибор — Вена — Берлин, виноват, Загреб — Любляна, а потом уж Марибор, — и Граков посмотрел на Хованского.

— А на черта тебе делать крюк? Где Любляна, где Марибор? — удивился слушавший их беседу Буйницкий.

— Он едет по делу, — вмешался Хованский. — Завтра все узнаете. А сейчас разойдемся. Ты, Жора, идешь на квартиру Павского, ключи у тебя, входи не с улицы, в парадную дверь, а со двора, с черного хода. Николай тебя подстрахует. Не торопясь, разберитесь с бумагами, в чемодан — и домой. Только осторожно, чтобы следов не оставлять. Мы же с вами, Александр Павлович, — обратился он к Гракову, — пойдем к Зорице, это недалеко, на Крижаничевой.

Было морозно. Порывы свирепой кошевы били в спину и, казалось, пронизывали насквозь, с воем раскачивая висевшие на верхушках редких столбов фонари. Одиночные прохожие, подняв воротники и надвинув поглубже шапки, ни на кого не глядя, спешили по своим делам. Наконец вышли на улицу Господара Вучича и свернули на Крижаничеву, тут все казалось как в сказке: маленькие, занесенные снегом домики, палисады, деревянные и каменные ограды; кругом полное безлюдье, слышно только, как под порывами ветра поскрипывают калитки и ворота да покачиваются под его напором верхушки пирамидальных тополей…

Зорица жила в небольшом доме у вдовы умершего от туберкулеза рабочего чулочной фабрики, той самой, где работал до войны Черемисов.

С тех пор как Хованский последний раз видел ее, прошло около трех месяцев. Потерянная и обессиленная, сидела она тогда в стареньком кресле и сначала не поняла, что он читает ей письмо Аркадия, и только потом вскинула на него большие лучистые глаза, в которых вдруг заискрилась ликующая радость. Она брала сына на руки и, приподняв его, казалось, хотела произнести: «Поглядите, какого сына я родила!»

— Пишите, Зорица, письмо мужу. Мы сможем его скоро передать. Обрадуйте Аркадия рождением сына, успокойте; впрочем, вы лучше знаете, что написать. — И Хованский, усаживаясь возле окна небольшой комнаты, служившей гостиной, столовой и кабинетом, добавил: — А за торт спасибо! Очень был вкусный.

Граков подошел к старинной люльке, где, тараща глазенки, посасывал соску запеленутый младенец, и засмотрелся на синеглазое маленькое чудо. Порылся тут же в карманах пиджака, вытащил несколько цветных карандашей, взял со стола лист бумаги и весь ушел в рисунок.

«В этом человеке неистребимо сидит талант художника, он никогда не расстается со своими карандашами. Разведчик, пожалуй, должен быть художником с острым глазом, — размышлял Хованский. — У него феноменальная зрительная память!»

Алексей Алексеевич терпеливо ждал, пока Зорица напишет письмо, и, глядя в пространство, с нежностью думал о Латавре, о ее признании, о том, что она настояла на своем вылете в Югославию ради него.

Вложив исписанный лист в конверт, поцеловав его украдкой, Зорица протянула Хованскому.

— Вот, пожалуйста. Не увижу я Аркадия больше…

— Ну, ну, Зорица, не унывайте. — И Граков положил перед ней на стол свой рисунок. — Эскизно, но, увы, нет времени. Я надеюсь еще написать и ваш портрет, и Аркадия, и маленького Иванчика.

На рисунке были изображены люлька с ребенком и Зорица за столом. Сходство было так разительно, что подошедший Хованский восхитился:

— Чудесно! И с настроением.

Зорица долго разглядывала рисунок, потом взяла его и прижала к груди:

— Господин Алекса, миленький, я вас очень прошу, нельзя ли передать этот рисунок Аркаше? Ну пожалуйста!

— Можно, конечно! — Граков опередил Хованского. — Только кое-что надо добавить.

И через пять минут он изобразил стоящего над колыбелью Аркадия Попова.

— Аркаша, милый… — Зорица залилась слезами.

— Этот рисунок останется у Зорицы, а вы пишите другой, — повернулся Алексей Алексеевич к Гракову.

Скоро они уже шагали по заснеженным улицам домой. А в полдень сидели втроем в кабинете Хованского в ожидании Черемисова и Буйницкого. Те явились с тяжелым, полным бумаг чемоданом.

— Карамба! Все забрали: тайник обнаружили, даже в сейф проникли. — Жорж ткнул в сторону чемодана: — Документы, списки, деньги, копии донесений Губареву, Иорданскому, Летичу, какому-то немцу и Георгиевскому.

— Полковник, гад, недаром в разведке у Врангеля служил! — выругался Буйницкий и осекся, заметив укоризненный взгляд Латавры.

— А квартиру чин-чинарем привели в порядок, заперли. Уехал полковник, и все тут. А на нет и суда нет! — Жора раскладывал бумаги на столе.

Провозились, просматривая документы, до вечера и вычитывали вслух самое интересное. Первым не выдержал Черемисов:

— Вот послушайте из дневника полковника! Здесь он подробно изложил разговор с вновь прибывшим в Белград шефом гестапо в Сербии группенфюрером Майснером.

«Этот весьма решительный человек, — писал Павский, — мне заявил прямо, что миндальничать здесь не собирается, индивидуальная вина не берется в расчет как мерило, поскольку ответственность несет весь народ Сербии, подлежащий уничтожению. На это я заметил, что основная культурная масса Югославии, вернее Сербии, остается пассивной. Что касается партизанских отрядов, то они состоят из неграмотных крестьян, а интеллигентов там единицы». А вот еще: «Генерал Милан Недич связался с немецкой разведывательной службой через Дмитрия Лётича в 1940 году. А Лётич имел непосредственный контакт с резидентом VI Управления РСХА, скрывавшегося под маской директора транспортного агентства "Шенкер А.Д…"[4]».

«Драже Михайлович тайно сотрудничает с немцами и итальянцами. Свидетельство тому — факты: убийство командира отряда в Пожеге Милана Благоевича, передача немцам пленных партизан в Вальеве, об этом же свидетельствует поведение четников на боевых позициях под Кралевом и Крагуевцом, а также засылка к красным партизанам диверсионно-террористических групп, которые успешно расправляются с их вожаками. Таким образом, общими усилиями удалось избавить Сербию от коммунистов. А сейчас, насколько я понял из разговора с Лётичем, немцы договорились с Драже Михайловичем посылать своих инструкторов для обучения террористических групп, состоящих из четников, так называемых "командосов", для засылки их в Боснию, Черногорию, Словению. См. № 3, с. 127, список кандидатов…

Около девяноста процентов офицерского состава воюет на стороне четников, недичевцев, летичевцев против партизан. Самое интересное, что Драже Михайловича король Петр Второй произвел в генералы и что Англия и Америка признали и поддерживают Михайловича. И понятно, они боятся красных. Это первая трещинка в альянсе СССР — союзники!»

«Черткову известно, что золотой запас Югославии был перехвачен итальянцами. См. № 2, с. 8…»

«С наступлением лета некоторые подразделения предпримут карательные экспедиции против сербских партизан. И, судя по всему, РОК будет включен в состав немецкой армии. Однако русские солдаты наденут форму царской армии. Жаль, что русское офицерство не пошло с нами, а в своем большинстве осталось пассивным, даже сочувствующим Советам и безграмотному сербскому крестьянству, в отличие от офицеров-сербов, оставшихся верными королю и престолу…».

В отдельной папке были собраны характеристики виднейших деятелей эмиграции. Занявшись ими, Жора Черемисов то и дело распрямлялся и читал вслух:

«Бывший начальник штаба Корниловской дивизии Евгений Эдуардович Месснер держится в тени, служит в белградской "Општине" и руководит отделом "Русского информационного агентства" "Галиполиец". Во всех обществах и союзах, русских колониях и офицерских объединениях у него свои осведомители. В начале тридцатых годов через находящегося в Румынии генерала Геруа вел переговоры с румынскими властями о разрешении допуска в их порты приобретенной РОВСом шхуны для переброски агентуры. Месснер — участник переброски членов НТС, так называемых салидаристов Ирошникова и Фроловского. Часто ездил в Париж, сейчас служит в редакции недичевской газеты "Време". Пишет комментарии о военных событиях на Восточном фронте под псевдонимом "Вегециус". Видел его 13 апреля 1941 года на Теразии, после вступления в Белград немецких подразделений дивизии СС "Рейх" в форме немецкого офицера. Он работает над созданием "Охранного корпуса". Связан с гестапо. Умен. Осторожен. Подозрителен. К Георгиевскому относится отрицательно. Бывает изредка у фон Берендса».

— А вот свеженькое: помечено декабрем 1941 года. Грак, погляди-ка, что там, на восемьдесят девятой странице?

— Потом, Жора, надоело! — отмахнулся Граков. — Впрочем, подожди. Тут действительно интересно! — И Граков сам громко зачитал: — «Генерал Головин — представитель Врангеля при английском военном министерстве, личный консультант Черчилля по русским вопросам, специальный советник генштаба Франции, близкий друг Гувера, Детердинга, Петена и Розенберга. Живет в Лондоне и Париже, часто гостит в Белграде. При помощи «Државной комиссии»[5] организовал «Военные курсы». Написал книгу о «Будущем устройстве русской армии».

«Профессор Владимир Давац — главный идеолог РОВСа, председатель общества "Галиполийцев" и Югославии, редактор газеты "Новое время", связан с некоторыми финансовыми кругами Соединенных Штатов…»

— Что-то вроде картотеки, — заметила Латавра. — Это очень ценно! Разве Скоблина там нет?

— Вот и Скоблин! — порывшись в бумагах, проговорил Граков. — «Бывший председатель общества "Галиполийцев", правая рука исчезнувших генералов Кутепова и Миллера, подозревался в их похищении. Скоблин вступил в Добровольческую армию унтер-офицером и в двадцать шесть лет стал самым молодым генералом в армии Врангеля и командиром Корниловской дивизии. Человек необычайной смелости, талантливый полководец… Пример тому — Каховка, где он был ранен, но где ему удалось на какое-то время не только отразить натиск красных, но и разбить наголову целый полк; тогда же он взял в плен известную певицу Надежду Васильевну Плевицкую и ее мужа — командира батареи, который перешел на сторону белых и после разгрома очутился вместе с женой в Галиполи. Там Скоблин и отобрал у него жену и вместе с ней уехал сначала в Болгарию, потом в Югославию и наконец во Францию, где впоследствии возглавил общество "Галиполийцев", насчитывающее пятнадцать тысяч человек. После исчезновения Кутепова Скоблин фактически направлял всю деятельность РОВСа. Он же возглавил и "внутреннюю линию" после генералов Шатилова и Эрдели, а это значило — знал все не только о деятельности различных эмигрантских обществ и союзов, но и следил за проникновением большевистских агентов в их среду, а также руководил засылкой своих в СССР. Я напомнил Месснеру о том, что после исчезновения Кутепова капитан Федосенко обвинил Скоблина, утверждая, что он был завербован еще в Турции советским военным атташе в Анкаре Соболевым и что каждая группа террористов, засылаемая в СССР, с тех пор как он возглавил "внутреннюю линию", неизменно проваливалась, в связи с чем совет проводил следствие и учинил Скоблину суд, на котором тот оправдался. Месснер вспоминал лишь, как во время последних боев за Крым они вышли вместе, чтобы выяснить обстановку боя, как он вынес из-под огня раненого Скоблина и, хотя в дальнейшем их пути разошлись, он, Месснер, не верит в причастность к этому делу генерала Скоблина. Вероятнее всего, его впутали в аферу, а он потянул своего начальника — Миллера».

Граков оторвал глаза от бумаги и спросил:

— Продолжать? Тут еще много о Скоблине, Кутепове, Миллере.

— Нам интересны выводы, зачитайте концовку о похищении Кутепова и Миллера, — попросила Латавра.—Я плохо знаю эту историю.

Граков перелистал пару страниц и потряс листками в воздухе:

— Вот! «Я встречался с сыном генерала Миллера, Николаем, который живет в Славонском Броде, на улице Пашича, семь. Он не сомневается, что его отца похитили большевистские агенты. Первое время после исчезновения Кутепова отца охраняла французская полиция и постоянно сопровождал дежурный офицер. Последний год отец ходил всегда один. Вкратце произошло вот что: двадцать второго сентября тысяча девятьсот тридцать седьмого года в двенадцать ноль-ноль Миллер, покидая канцелярию РОВСа на улице Колизе, сказал перед уходом своему ближайшему помощнику, генералу Кусонскому: "Распечатайте, если не вернусь". Кусонский, поскольку это делалось всегда, отнесся к заявлению спокойно. Но когда Миллер не пришел домой на обед и вечером (а он никогда позже десяти не задерживался) и не появился в РОВСе, Кусонский вскрыл конверт: "Сегодня в двенадцать тридцать у меня свидание с генералом Скоблиным на углу улиц Жасмен и Рафе, мы вместе отправляемся на встречу с немецким военным атташе в Латвии г. Штроманом и их атташе в Париже г. Вернером. Они хорошо говорят по-русски. Это свидание состоится по инициативе генерала Скоблина. Допускаю, что они агенты гестапо. Поэтому и оставляю записку". Кусонский тут же созвал совет. Послали и за Скоблиным, началось бурное собрание. Скоблин все отрицал, утверждая, что в двенадцать обедал с женой в ресторане на улице Лоншар. В два часа ночи решили обратиться в полицию. Скоблин вызвался пойти с генералами Кедровым и Кусонским. Быстро оделся и вышел первым. Кедров и Кусонский почти тут же последовали за ним, но Скоблин исчез, улица была безлюдна».

— Старые вороны, пока выползли! — засмеялся Черемисов.

— «Один из первых очевидцев этой истории, капитан Ленц, рассказал, что около двух ночи видел, как Скоблин, выйдя из помещения РОВСа, быстро направился к стоявшим машинам, подергал за ручку дверцы одной и, убедившись, что она заперта, подошел к другой и уехал. Лично зная генерала, Ленц не придал этому значения, полагая, что тот в темноте ошибся. В тот же день, согласно заявлению в полицию хозяина газетного киоска, около трех ночи к нему на квартиру явился Скоблин, попросил в долг двести франков и тут же удалился.

Правая французская печать утверждала, что это дело рук Москвы, и ссылалась на показания свидетеля: будто двадцать третьего сентября в порт Гавр прибыл автомобиль с дипломатическим номером. В нем было три человека, а обратно в Париж отбыла с двумя! Полиция опровергла газетную "утку", заявив, что в машине находились четыре известных им лица, из коих два вернулись, а два остались и поднялись на пароход "Мария Ульянова", который тут же отчалил.

Левая и умеренная печать, в том числе и некоторые эмигрантские газеты, считали, что Советы никакого отношения к афере не имеют, скорей к ней причастно гестапо. Французские власти подняли всех на ноги. Похищение Миллера стало сенсацией дня. Пестрели заголовки: "Кто, в сущности, генерал Скоблин?", "Сомнительная роль жены Скоблина, известной певицы Плевицкой", "Шпионка в монашеской рясе", "Таинственные апартаменты" и так далее. Скоблины, согласно данным прессы, жили широко. На окраине Парижа у них была роскошная вилла, в городе два апартамента. Они часто устраивали вечеринки, на которые собирались дипломаты и военные высокого ранга.

Полиция в первую голову кинулась на поиски Скоблина и его жены, но никто из них за последние двадцать дней ни в одной из трех квартир не ночевал. Разыскали Плевицкую лишь на следующий день. На допросе она заявила, что всю ночь бродила по Парижу в поисках мужа, а где он, не имеет понятия. "Вчера, в двенадцать, — утверждала Плевицкая, — мы вместе обедали в ресторане на улице Лоншар, в час дня я взяла туалеты в доме моды, заплатив две тысячи семьсот франков. В два мы поехали на Северный вокзал проводить госпожу Корнилову; в пять вечера отправились с друзьями в Булонь к генералу Деникину, а оттуда поехали к себе на виллу в Озуар…" При выяснении оказалось, что время, указанное Плевицкой, не совпадало. Не было у Плевицкой и алиби для Скоблина от одиннадцати тридцати до тринадцати тридцати, поскольку "она находилась в доме моды". И уже не вызывало сомнений, что Скоблин сыграл главную роль в похищении или убийстве генерала Миллера».

«План, как утверждала пресса, был построен умно. Не будь разоблачительного письма, никто не смог бы заподозрить Скоблина. Все бы сошло, как семь лет назад, при исчезновении Кутепова. Французский суд осудил Плевицкую на пятнадцать лет как соучастницу преступления. В тысяча девятьсот тридцать девятом году в португальской газете была напечатана короткая заметка: "Сегодня при таинственных обстоятельствах убит бывший генерал белой армии Скоблин". Ни подтверждения, ни опровержения не последовало. Тайна осталась неразгаданной».

«Генерал-лейтенант Абрамов, получив телеграмму об исчезновении Миллера, тотчас издал приказ: "Двадцать первого сентября тысяча девятьсот тридцать седьмого года в Париже исчез начальник Русского общевоинского союза генерал Миллер. Допуская возможность предательского покушения на генерала со стороны наших врагов, я как первый заместитель вступаю в исполнение должности начальника Русского общевоинского союза с сегодняшнего дня. Одновременно оставляю за собой пост начальника третьего отдела в Болгарии и Турции с резиденцией в Софии"».

Граков откашлялся и продолжал:

— «Однако в марте тридцать восьмого года Абрамову пришлось передать дела РОВСа генералу Архангельскому. Причиной тому был сын Николай Абрамов, который оставался в России до тысяча девятьсот тридцать первого года. Служил он матросом на советском судне, в Гамбурге сошел на берег и попросил убежища. Оттуда приехал к отцу в Софию, где вскоре включился в работу "внутренней линии". И вот теперь полностью разоблачен как большевистский агент. Николая из Болгарии выдворили, а генералу пришлось уйти в отставку».

«Все эти события вызвали в эмигрантской среде большой переполох. Мямля Архангельский не был популярен в офицерской среде. Началось брожение, кончившееся расколом…»

Граков поднял голову и поглядел на Латавру: «Нужно ли читать дальше?»

— Раскол в РОВСе, — сказал Хованский, — намечался давно. В основном образовалось два лагеря: приверженцы франко-английского альянса и сторонники Гитлера, так называемые «нейтралы» и «активисты», кроме того, разделились на старшее и младшее поколения. С приходом Миллера в тридцатом году, который, в общем-то, ничем себя не проявил, ближайшие сподвижники генерала Кутепова не раз выражали недовольство инертностью Евгения Карловича Миллера, которая, по-видимому, была вынужденной, поскольку зависела от политики Франции и Англии. Генерал Туркул, командир Дроздовского полка, отделился от РОВСа первый и создал свою организацию, связавшись с немецкой, японской и румынской разведками, когда Миллер не согласился с его требованием обратиться с воззванием к белому офицерству ориентироваться на Германию. Выражали недовольство и Скоблин, и ряд начальников отделов РОВСа — Абрамов в Болгарии, генерал фон Лампе в Германии, видные деятели РОВСа — генералы Штейфон, Скородумов, полковник Месснер и многие другие. В общем, грубо говоря, вся «внутренняя линия» в какой-то мере перешла на службу к немецкой разведке. Недаром Миллер не раз высказывал опасение за свою жизнь и все-таки придерживался французской ориентации. А выражалось это прежде всего в отказе посылать в Испанию своих офицеров и близко сотрудничать с немцами.

— Ему ничего не оставалось делать: Сюрте и Интеллидженс Сервис шутить не любят, — отметила внимательно слушавшая Латавра, — вот почему участь генерала Миллера была предрешена.

— Если мы начнем разбирать операцию «похищения» или скорей убийства Миллера, то прежде всего подозрительна сама записка генерала: «Мы отправляемся на свидание с немецкими военными агентами Штроманом и Вернером». Миллер знал в совершенстве немецкий язык и, конечно, знал, что слово «штроман» означает «страшилище», «пугало»; знал генерал и то, что атташе Германии в Париже не Вернер и что Вернер — фамилия югослава, убитого неизвестными лицами при таинственных обстоятельствах сразу же после исчезновения Кутепова. И еще: зачем эта фраза — «они хорошо говорят по-русски»? И, наконец, самое главное: почему господа генералы заседали до двух часов ночи, допрашивая Скоблина, и каким образом ухитрились дать ему возможность бежать? Проще было бы тут же вызвать полицию, обратиться, наконец, в Сюрте.

— Да, туману напустили господа генералы, ничего не поймешь. И почему так строго судили Плевицкую? Вина ее не доказана, и она в преступлении не созналась. Тоже очень странно! — вздохнул Черемисов. — Хорошая была певичка, я слушал ее с пластинки…

— Спрашивается, почему Миллер, получив такое сомнительное предложение от Скоблина, не взял с собой охраны?! И почему обвиняют Москву, когда они пошли на свидание с немцами? — недоумевал Буйницкий.

— Москва у них во всем виновата, это ведь проще. РОВС в Европе насчитывал более трехсот тысяч активных членов. Около ста тысяч во Франции — целая армия, готовая вести бескомпромиссную борьбу против Советского Союза! Материал и дневник интересны, их ценность в том, что они актуальны сейчас, когда мы подбираем ключи ко многим людям, описанным в его большом списке. Ниточки вьются с тех пор. Держать их в руках — значит управлять действиями наших врагов. — Хованский умолк.

Наступила пауза.

— В разведке, как в жизни, без прошлого нет ни настоящего, ни будущего! — прервал молчание Граков. — Я постараюсь в Берлине кое-кого подергать за эти ниточки. Павский собирал материалы обстоятельно, ссылаясь на факты, документы, компрометирующие целый ряд лиц, все, «что слышал собственными ушами, видел собственными глазами, щупал собственными руками». — И снова принялся листать страницы.

— С какой целью он это делал? И для кого? — пожал плечами Хованский. — Пока неясно; впрочем, задумываться не приходится. Материал заслуживает внимания, его следует переправить в Центр, кое-что должны также знать партизаны.

— Задал нам Павский работенки! — вздохнул Черемисов.

— Сграффито[6]! — воскликнул Граков. — Вы только послушайте, что он тут в этой папке номер один пишет: «Я, полковник лейб-гвардии Измайловского полка, Иван Иванович Павский, клянусь честью офицера и дворянина, что собранный здесь материал, раскрывающий предысторию уничтожения коммунизма в Югославии, правдив и объективен». И дальше подпись. Полюбуйтесь, каким каллиграфическим почерком написано! Колоссально!

— Рано собрался нас хоронить! Так его растак! — не выдержал Буйницкий и, взглянув на Латавру, с виноватым видом опустил голову.

— Ничего, ребята, я уже наслушалась и у наших бойцов, и за эти несколько дней у югославских партизан, — отмахнулась Латавра. — Мне придется отложить отъезд, надо как следует изучить материал, переснять на пленку в двух экземплярах: один возьму я, другой — Александр Павлович. Для страховки.

— А мне завтра приказано выехать, — сказал Граков. — Впереди еще Любляна! Но я прочту основной материал. Память у меня хорошая. — И Граков полез в карман за трубкой. — Алексей Алексеевич, вы разрешите, мы сейчас пойдем к себе, время позднее: все, что отложили, я возьму с собой и сфотографирую для себя, Латавры и, как понимаю, для югославских партизан. Им это очень пригодится. — И, увидев, что хозяин не протестует, начал собирать бумаги в портфель.

— Тут не так уж много. — Черемисов помогал ему. — Мы быстро управимся! Айда, ребята! Быстрота и натиск решают битву, как сказал Суворов.

И оба направились к двери.

— Какие они славные! — сказала Латавра, протягивая Алексею руки, когда он запер за ними дверь. — Вот мы и одни…

* * *

В полдень пришел Граков. Он был одет по-дорожному.

— Все в порядке, Алексей Алексеевич, вот пленки, а это вам подарок на память. — Протянул Алексею и Латавре по рисунку, написанному гуашью. Это были их портреты. Особенно удался портрет Латавры — глаза были как живые, а выражение лица чуть напряженное, счастливое, оно светилось…

Затем они сидели втроем в кабинете и обсуждали предстоящую встречу Гракова на конспиративной квартире в Любляне со связным партизанского отряда, подразделением которого командовал Аркадий Попов.

— Соблюдайте предельную осторожность, явка может быть провалена и на квартире устроена мышеловка, — наставлял Алексей.

— А разве нет никаких предупреждающих знаков?

Неужели человек, которого берут, не может предостеречь товарищей? Закрыть, скажем, форточку, отодвинуть по-особому штору, поставить на окно что-нибудь, оставить какой-то знак на улице или во дворе?

— Немцы не идиоты, прежде чем брать связника или ворваться в конспиративную квартиру, они фотографируют ее со всех сторон и обследуют все кругом и, конечно, оставят так, как было… Но кое-что сделано: в соседнем дворе под аркой, в нише, в левом углу, где стоят мусорные ящики, будет записка под камнем, в которой поставлены число и месяц. Связник каждое утро выбрасывает мусор и меняет записку. Таким образом, риск несколько уменьшен. Но помните — лишь в какой-то мере! Чуть что покажется подозрительным, уходите. Впереди у вас много крупных дел в Берлине, Витебске, Локоте.

— Значит, так: в Берлине я опущу это письмо, вложив туда свою записку. Адрес: Гамбург, Зееуферштрассе, двадцать один, фрау Батте. Потом забираю своих «молодцов» и еду в Витебск. Дальше все вроде обговорили. Теперь благословите меня и пожелайте удачи, Алексей Алексеевич, и вы, Латавра.

— Погоди, еще раз все проштудируем сначала.

Через полчаса Граков распрощался со всеми и отправился на вокзал. Латавра видела в окно, как он оглянулся на их дом и бодро зашагал по улице.

Несколько дней пролетели; настал час расставания. Хованский проводил Латавру далеко за пределы города, где их уже поджидал Любиша Стаменкович, проверенный опытный боец, не раз побывавший в «Главняче» на допросах самого Драгомира Иовановича.

— Любиша, поручаю тебе товарища из Москвы, доведи до партизанского отряда, а там по цепочке до самой Боснии, куда время от времени прилетают советские самолеты.

Отведя Алексея в сторону, Латавра зашептала:

— А не лучше ли скрыть, что я «товарищ из Москвы», ради элементарной конспирации?!

— Нет, не лучше. Верь людям из народа. Подозрительность до добра не доводит, милая Латавра.

Латавра смотрела на него с удивлением.

— Мы встретимся, не может быть, чтобы не встретились… — прошептала она. — Увы, наверное, только после победы. Мы поедем с тобой в Грузию, в мою любимую Кахетию!…

День выдался на редкость солнечным, метель утихла, но мороз держался. В загородном парке Топчидер, на небольшой лесистой горке, солнечные блики отражались на снегу бриллиантовой россыпью, тишину нарушал только дятел на сосне, постукивая клювом. Природа создала все условия для прощания — голубое по-весеннему небо, смеющееся солнце, сверкающий разноцветными блестками снег, — и даже послала огненного снегиря на ветку. Казалось, все свидетельствовало: «Будет у вас еще встреча, будет!»

5

В Любляну поезд прибыл с опозданием часов на семь — около полудня. Едва ли не на каждой узловой станции приходилось стоять и пропускать немецкие воинские эшелоны, которые мчались на восточный фронт.

Узнав, что состав простоит по меньшей мере часа три, Граков с вокзала направился пешком по узким улочкам искать Петрошково Набрежье, где на берегу реки, неподалеку от Водниковой площади, находилась конспиративная квартира. Через полчаса Граков вышел к Тромостовью и залюбовался открывшимся видом: занесенная снегом Замковая гора, на вершине старинный белый Град, обнесенный стенами, восьмиугольная башня с остроконечным шпилем… В нем проснулся художник, захотелось запечатлеть каждую деталь. Бой часов на башне церкви Святого Франциска заставил его обернуться… и он увидел освещенный зимним солнцем, возвышающийся на каменном постаменте собор с фигурами святых, стоявших в нишах, а над входными воротами, сверкающими позолотой, голубь — Святой Дух. А рядом небольшую изящную колоколенку в стиле барокко…

«Любляна — древний город, возникший кто знает когда на перекрестках водных путей». Граков вспомнил когда-то прочитанное и вдруг заметил, что на колокольне стрелки часов отстают на пять минут; что широкая лестница, ведущая к распахнутым вратам церкви, по которой поднимается монах в черной сутане, подпоясанный веревкой, выщерблена разрывом снаряда… Спохватившись, быстро направился вдоль по улице, свернув в первый же переулок, и, пройдя три дома, шмыгнул в подворотню, отыскал камень и записку со свежей датой. Потом неторопливо зашагал в соседний двор, поднялся по каменной, стертой многими тысячами ног лестнице на третий этаж старинного средневекового дома и, остановившись у единственной низкой, обшитой железом двери, на которой намертво был прикреплен железный петух — колотушка, постучал условленным кодом. В дверях показался рослый человек с копной густых седеющих волос и подозрительно уставился на него:

— Что вам угодно, сын мой?

Правая его рука висела на черной повязке, была скрыта и, видимо, сжимала пистолет. Граков произнес слова пароля…

В небольшой кухне, за чашкой дымящегося кофе-суррогата, Граков завел разговор об Аркадии Попове. Лицо хозяина просветлело, он вдруг весь переменился, встал, полез в старинный буфет и, достав оттуда бутылку, налил в бокалы густое красное далматинское вино.

— Мы ведь с Аркадием партизанили! Сейчас он командует отрядом: воюет неплохо. А я лечусь, сын мой, — и он поднял правую руку на повязке. — Прости, Господи, прегрешения наши… Будьте здоровы! — И патер Йоже поднял бокал.

Выслушав рассказ патера-партизана о том, как его ранили, когда отряд вырвался из облавы, Граков передал патеру письмо Зорицы, свой рисунок и шифровку. Патер достал с полки молитвенник.

— Здесь замурована шифровка из Бледа. — Положил молитвенник перед Граковым. — Рад за Аркадия. — Патер Йоже сел в кресло, положив поудобнее раненую руку. — А теперь на словах: из подслушанной Марией Хорват в отеле «Топлица» беседы профессора, доктора Рудольфа Ментцеля, обладателя «золотого партийного знака», и бригадного генерала войск СС, возглавляющего имеющие военное значение научные работы в университетах Германии, удалось узнать интересное… — Патер поправил повязку. — Ментцель отдыхал в январе в Бледе. «Немецкие ученые, — говорил доктор, — пришли к убеждению, что следует привлечь внимание Гитлера к проекту "ядерная физика как оружие"». Понимаете? Я плохо в этом разбираюсь. В феврале в Берлине соберется совещание, вопрос ставится о «дебюте уранового проекта».

Вдохновитель проекта — Вернер Гейзенберг, талантливый физик, убежденный в великом значении своей личной миссии для победы Третьего рейха.

В молитвеннике еще один листок. Советские и союзные разведки должны это знать, сын мой, я же буду молить Бога не допустить свершиться козням антихриста, чреватым уничтожением всего живущего. Буду молиться и за Страну Советов…

Они проговорили еще около часа и расстались. Граков, прохаживаясь по городу, размышлял над рассказом патера. «Что еще за урановое оружие? Передам в Гамбург "Радо", пусть физики в Москве думают».

На другой день, к вечеру, Граков без всяких приключений прибыл в Берлин.

Байдалаков сидел у себя в кабинете за письменным столом. Оторвав взгляд от газеты, он с любезным выражением лица поднялся и, расширив руки, принял Гракова в объятия. Долго расспрашивал о положении в Югославии, о Георгиевском, о «Шюцкоре», четниках, летичевцах…

Прослушав доклад Гракова, вождь НТС приосанился и успокоительно заметил, что некоторые успехи Красной армии — это лишь последние ее предсмертные судороги. Но по его бегающим глазам можно было догадаться, что в своих словах он не уверен. Помолчав, он опасливо прошептал, наклонившись к уху Гракова:

— Гитлер совершает ошибку. Вздумал сразу поставить русский народ на колени… Без нас, без «третьей силы»?! Дудки! Он видит в эмиграции лишь резерв для «зондеркоманды». Дудки! Население Советского Союза свирепеет против немцев! Мы, «третья сила», закончим эту войну! — Байдалаков опасливо погрозил кому-то пальцем, отошел к окну, включил радио, стал в позу и, заглушая голос диктора, громким баритоном объявил:

— Для вашего путешествия в Витебск и Локоть все оформлено. Подготовленные вами военнопленные проверены немцами и лично мной. Это настоящие офицеры нашей революции, преданные «солидаризму». Несколько сот их, переброшенных в советские тылы, через год обрастут тысячами. А на освобожденных территориях мы создадим до окончания войны целые армии, которые и станут костяком нового государства!

Слушая Байдалакова, Граков вспомнил предупреждение Хованского о коварстве вожаков НТС, которые принуждением и обманом вербуют ослабевших от голода и невыносимой лагерной жизни советских военнопленных.

На другой день Граков выехал «по делам фирмы» на встречу с одним из агентов «Радо» в Гамбург; а через неделю сидел в купе вагона, который шел в Варшаву; в поезде ехала группа из бывших военнопленных. Из Варшавы ему предстояло ехать через Витебск в Локоть.

Глава вторая.

«СОЛИДАРИСТЫ» В СМОЛЕНСКЕ

Человек, умертвляющий свет, становится зверем.

Рука, испепеляющая очаг, — беспала.

Глаза, наполненные местью, — незрячи.

Лицо, перед мукой немое, — лишь камень.

Сапог у головы ребенка — что может быть страшнее?

Р. Кутуй

1

Уже много дней Георгий Околов приходил домой в плохом настроении. Его супруга Валентина Разгильдяева, в прошлом счетовод Смоленского облисполкома, неглупая, но легкомысленная (ей это нравилось) женщина, догадывалась, что нового ее мужа расстраивает не столько то дождливый, то снежный октябрь, сколько вести с фронта. Она не читала прессу, хотя Околов приносил домой газеты на русском языке, в которых командование вермахта утверждало, будто советские войска в наступающую зиму не окажут серьезного сопротивления. Однако слухи, ходившие по городу, свидетельствовали о том, что немцы переходят к обороне.

Услыхав звонок, Валентина вздрогнула и, подойдя к зеркалу, крикнула сидящему в соседней комнате сыну:

— Толя, отвори Георгию Сергеевичу дверь! — И принялась поправлять прическу и приводить в порядок лицо.

Сын сделал вид, что не слышит, и отвернулся к окну. Он терпеть не мог своего отчима. Это была не одна лишь обычная ревность сына к чужому мужчине. Маленький Толя ревновал и сестру Гальку, готовую повиснуть ради любого пустячка на шее у этого очкарика: тряпки, шоколадки, не говоря уж о колечке, часиках, браслетике. Очкарик почти каждый день что-нибудь приносил в дом, но Толе отчим все равно был противен…

Сейчас Околов пришел на обед. Взглянув с укором на сына, Разгильдяева пошла открывать дверь. Два коротких и один длинный звонки повторились…

По злым, бегающим глазам и по тому, как поздоровался, как повернулся, и еще по многим едва уловимым признакам она поняла: муж чем-то расстроен и даже напуган.

«Наверно, кто-то из "берлинцев" нашкодил либо партизаны кого-нибудь убили». «Берлинцами» местные жители прозвали прибывшую прошлой осенью группу энтээсовцев, которые тут же заняли руководящие посты в Смоленске. Тогда Разгильдяева и познакомилась с Околовым, и, хотя он был назначен всего лишь начальником транспортного отдела городской управы, многоопытная и проницательная вдова ныне покойного командира Красной армии быстро смекнула, что тихий и скромный Георгий Сергеевич — не тот человек, за которого он себя выдает. И сам бургомистр Меньшагин, и его помощник Ганзюк, и начальник секретно-политического отдела смоленской полиции Николай Алферчик весьма почтительно здоровались и даже заискивали перед Георгием Сергеевичем.

Раздумывать было нечего: ей с двумя детьми на шее — четырнадцатилетней дочерью Галей и десятилетним сыном Толей (упрямым, непослушным), — Околов вполне подходил; и она умело пустила в ход сперва глазки, а затем полный набор своих чар, чтобы покорить, как она полагала, не искушенного в «амурных делах» мужчину.

Околову Валентина понравилась. «Баба дошлая, красивая, всех в Смоленске знает, такая мне сейчас и подойдет, а там поглядим!»

И вскоре они зажили в просторной квартире на Годуновской, 17. Мужем он оказался поначалу внимательным, предупредительным. Однако вскоре Разгильдяева разгадала, что под его вкрадчивыми манерами, в голосе, в походке, жестах таится нечто другое, подобное сладкому и коварному запаху ядовитого цветка.

Желая понять нутро мужа до конца, Валентина внимательно прислушивалась к его словам, задумывалась над каждым неосторожно брошенным словом, устремленным на кого-то взглядом. Когда же он прямо стал выспрашивать ее о «красных», о коммунистах или им сочувствующих, настойчиво прося собирать сведения для НТС, Разгильдяева стала его побаиваться.

Сейчас она заметила в вошедшем муже растерянность и несвойственную ему суетливость. Околов, не вытирая ног, сбросил пальто и шапку, быстро прошел в столовую, налил в рюмку водки, выпил, потряс головой и снова налил.

— Что случилось, Георгий? — Разгильдяева ласково глядела на мужа.

— Служба безопасности разгромила смоленское подполье. Арестованы и казнены руководители: Попов, Дуюн, Жеглинский, командир подпольного отряда Витерский — всего сто шестьдесят пять человек! Они имели своих людей в полиции и городской управе. Подпольщики занимались изготовлением фальшивых документов, использовали штемпеля и подписи ответственных лиц смоленской комендатуры. Разгромили, а партизан вроде еще не убавилось. Из лагеря «Шталага — сто двадцать шесть» бежало двести шестнадцать военнопленных! — Околов искоса поглядел на рюмку, вновь наполненную женой, взял ее двумя пальцами и, поморщившись, поднес ко рту, отхлебнул раз-другой и медленно выпил.

Разгильдяева не видела, чтобы кто-то так пил водку. Все знакомые мужчины, да и женщины, опрокидывали ее сразу в горло, словно старались от нее поскорей избавиться.

— Большевистское подполье, — Околов поискал глазами закуску, — вначале создавалось по принципу строго законспирированных пятерок, причем во главе каждой ставились руководящие работники из других районов.

Многих выловили… Рассчитывали в течение одного года прикончить всех! Уже рапортовали, что партизанского движения на Смоленщине нет! А теперь узнаем другое… В августе и сентябре коммунисты изменили тактику. Подпольные группы возглавили местные вожаки… Вроде недавно арестованного Егора Дуюна.

— Ну и что ж ты, Георгий Сергеевич, загоревал? — прислонилась к его груди Валентина. — Немцы во всем виноваты: они обозлили население, вот люди и помогают партизанам…

— Дура! — грубо оборвал ее Околов. — Почему они помогают ВКП(б)? Она несет им крепостное право! Зачем им советская власть? Мы, солидаристы, несем людям свободу!

— А кто вас знает, — виновато вздохнула Валентина.

В этот момент в прихожую вошли учительница Елизавета Николаевна и дочка Галя. Околов настороженно вскинул голову.

— Это учительница, — успокоила его жена.

— Учительница? — Глаза его забегали. — Почему у нее ключи от квартиры?

— Она ходила с Галей, я посылала их.

Околов, ощерясь зло, смотрел на учительницу, намереваясь, видимо, сказать что-то резкое, но помешала подбежавшая падчерица:

— Папочка Жоржик, миленький, такой интересный идет фильм с Евой Браун, купи нам билеты, ну, пожалуйста! — И, ласково обняв его, прижалась всем телом; он почувствовал ее уже налившуюся молодую упругую грудь и размяк.

— Галина! Оставь Георгия Сергеевича в покое! — строго прикрикнула мать.

Заметив настороженно-ревнивый взгляд жены, Околов мягко отстранил Галю, потрепал по щеке хмуро стоящего возле сестры Толю.

— Ладно, куплю вам билеты… Лучше дам записку администратору, он все устроит. — И перевел взгляд на Елизавету Николаевну. — Вы чему детей учите? Я слышал, вы внушали им, что у коммунистов появилось отечество — Россия? Это чушь! Большевики — интернационалисты! И церковь им не нужна! Недаром храм Христа Спасителя, построенный на народные деньги, в честь победы в Отечественной войне тысяча восемьсот двенадцатого года, разграбили и срыли! А сейчас кричат о священной Отечественной войне! Не получится! — Околов погрозил пальцем перед лицом Елизаветы Николаевны.

— А я слышала, будто все подпольщики Смоленска арестованы, — заметила учительница. — Так что грозить уже некому…

— Они пока еще орудуют, — зло махнул рукой Околов. — За четырнадцать месяцев партизаны убили полторы тысячи наших старост и полицейских. Ведут войну против нас, истинных русских патриотов… Вы тоже, кажется, Елизавета Николаевна, нас недолюбливаете? Смотрите! — И, снова погрозив пальцем, налил себе еще водки. — Пойдемте обедать.

Обед прошел почти молча. Все поглядывали с опаской на хмурившегося хозяина. Разгильдяева видела, что Елизавета Николаевна нервничает: на ее вопросы отвечала невпопад, уронила со стола стакан, такого с ней никогда не бывало. Околов ухмыльнулся:

— Обиделись, Елизавета Николаевна?

— Нет, нет, пустяки. Ко мне вчера приехал двоюродный брат из Витебска, вот и беспокоюсь. Он еще совсем мальчик. Учился здесь в техникуме…

После обеда дети с учительницей отправились в кино, Разгильдяева решила «на минуточку» зайти к подруге, а Околов, соснув часок, уселся за письменный стол. Его отвлек звонок. Это пришли из кинематографа дети.

— Елизавета Николаевна встретила знакомого, задержалась. Она скоро придет. А фильм совсем неинтересный, — сообщила Галя, снимая берет и стряхивая с него дождевые капли.

«До чего похожа на мать, те же карие глаза, черные брови, пышные волосы, то же кокетство, покуда еще неосознанное», — промелькнуло у Околова, и он буркнул:

— Как всегда, липовый ажиотаж! — И ушел в кабинет.

Он пробыл там около часа. К их дому подкатила машина, за ней другая. Из окна, к которому он подошел, было видно, как из машин выскочили гестаповцы, кинулись к их подъезду, и тут же послышался топот сапог по лестнице. Продолжительный, настойчивый, как пулеметная очередь, звонок, сопровождаемый тяжелыми ударами в дверь, озадачил Околова. Не теряя хладнокровия, он отворил дверь, жестом левой руки пригласил гестаповцев войти, а правую сунул за борт пиджака, нащупывая рукоятку пистолета.

— Господа, чем обязан столь шумному вторжению? Вам известно, к кому вы пришли? Я вас слушаю, господин лейтенант!

Лицо лейтенанта показалось Околову знакомым. «Где я его видел? — вспоминал он. — Ага! "Ревкомовцы"!»

— Господин Околов, я не знал, что вы дома, а мои ребята любят пошуметь, — опешив слегка от подобного приема, лейтенант поднес два пальца к козырьку своей фуражки. — У вас проживает в качестве гувернантки некая Елизавета Николаевна Соколова. Я получил приказ ее арестовать и доставить к нам, а также произвести обыск в ее комнате, в помещениях, куда она имела доступ. Есть данные, что она член большевистского подпольного комитета. В Смоленске и области действуют более тридцати таких комитетов.

«Неужели, — подумал Околов, — эта женщина копалась в моих бумагах? Снимала копии? Я видел у нее ФЭД. Какой скандал! Неужели ей удалось проникнуть ко мне в сейф? Разгадать секрет шифра легко, от домашнего вора не убережешься!»

— Господин лейтенант, ее сейчас нет дома; если все то, что вы говорите, правда, нельзя позволить, чтобы она ушла. Надо быстро убрать машины от крыльца, чтобы подпольщица ничего не заподозрила. Пусть двое из ваших парней отправятся на перекресток направо, а два других — налево и берут ее. Не хотелось бы, чтобы из моего дома выводили под конвоем кого бы то ни было. На нас, «берлинцев», и без того всех собак вешают.

— Как учительница одета? Как выглядит?

— Пойдемте! — Околов пригласил лейтенанта в комнату Соколовой. — Она в синем суконном пальто и в синем берете. Выше среднего роста, пепельная блондинка, глаза серые, большие, нос прямой. Вот ее фотография. — И передал вставленную в рамку карточку, где Елизавета Николаевна была снята с детьми.

Пока лейтенант отдавал распоряжения, хлопнула наружная дверь, и Околов понял, что кто-то вышел. Он поспешил в прихожую. Там стояла Галя. На его немой вопрос она пропела:

— А Толя к товарищу пошел, я ему говорила, чтоб подождал, но разве он послушает?

Вошедший следом лейтенант, укоризненно поглядев на Околова, отдал распоряжение быстро занять в машинах посты-засады на углах и проследить, одна ли учительница, и тут же хватать ее. Снова по лестнице затопали тяжелые сапоги, а еще через минуту загудели моторы. Лейтенант с двумя помощниками принялся за обыск. Начали с мебели, открыли все ящики комода, письменного стола, тумбочки и вывалили все на пол.

— Потайных ящиков не существует. Только круглый идиот может пропустить потайной ящик, для этого нужно иметь лишь линейку, — усмехаясь, заметил гестаповец. Потом принялся осматривать стулья, кресла, ножки кровати, отыскивая следы в виде крохотных царапин, опилок, оставленных буравчиком, трещинок, зарезов ножом. С таким же вниманием они исследовали люстру, простучали пол, стены. Казалось, все было тщательным образом рассмотрено и ощупано. Оставалась полка с книгами. Принялись за книги. И в этот момент в комнату вошла Разгильдяева и уставилась испуганно на пришельцев и груду вещей.

— Что случилось? Жорж, кто эти люди и что они делают?!

— Твоя Елизавета Николаевна оказалась большевистским шпионом! — с досадой бросил Околов. — Они обыскивают ее комнату…

— Придется обыскивать всю квартиру, — нерешительно протянул лейтенант.

— Подождите, подождите! Кажется, я знаю, где ее тайник. Месяца два тому назад я заглянула в наш сарай и застала ее там. Тогда я подумала, что там учительнице понадобилось? А спросить постеснялась. Она сказала, что ищет молоток. Там у нас инструменты. — Разгильдяева махнула рукой лейтенанту. — Пойдемте, я видела, что она стояла в другом конце сарая, где не было инструментов, да и зачем вдруг ей понадобился молоток?…

— Зер гут, фрау Околова, — оглядывая ее пышный стан, заулыбался немец, — покажите мне сарай. — А вы, — обратился он к гестаповцам, — посмотрите все книги и приступайте к осмотру детской. Вас, господин Околов, я попрошу, если эта особа вдруг явится, задержать ее. Мы ее стережем на перекрестках, а она, может, сидит у соседей. А где ваш сын?

— Толя? Галя, куда девался Толя?!

— Пошел к Завадским, к Витьке.

Разгильдяева хотела возразить дочери, потому что сама только что пришла от Завадских и знала, что Толи у них нет, но спохватилась. «Неужели побежал спасать свою учительницу? Он, глупенький, так ее любит! И зачем Галя врет?! Заподозрят и впутают нас в историю…» Пригласив еще раз лейтенанта, внимательно за ней наблюдавшего, следовать за собой, она направилась черным ходом во двор.

В сарае лейтенант быстро обнаружил тайник. В нем были прокламации, воззвания и разведывательные данные. Причастность Соколовой к коммунистическому подполью уже не вызывала сомнений.

— Фрау Околова, от лица германский командования выражаю вам благодарность, — закивал обрадованно лейтенант. — Вот копия секретного приказа Кейтеля «Ночь и туман». — Лейтенант стал читать вслух, чуть коверкая русские слова:

— «Седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года. Разрешается тайная депортацион гражданских лиц — участникоф сопротифления с оккупированных территорий ф Германию для расправы над ними ф концлагерях: Ерсте. Политические деятели и руководители (комиссары) подлежат ликфидации. Цвайте. Если они будут захвачены ф плен армией, то любой официир, имеющий прафо дисциплинарного наказания, долшен прийнять решение о ликвидацион данного лица. Дритте. Политический комиссар не признается фоеннопленным и подлежит ликвидацион…»

Околов стоял рядом с женой и слушал лейтенанта. Тот, перебирая кипу бумаг, опять начал зачитывать вслух:

— Фот копия указа рейхминистер по делам оккупированных фосточных областей Розенберга: «Двадцать третьего афгуста тысяча девятьсот сорок перфого года. Предписывается карать смертной казнию кашдого софетского чеайвека, не согласного с нофым порядком… Богатстфо софетской страны и личное достояний грашдан объяфляется германский собстфенность…» Где партизанка Соколофа взяла этот документ, господин Околоф? Ф фашем сейфе?

— Нет, нет, — заторопился Георгий Сергеевич, — это не из моего сейфа! У меня таких документов никогда не было…

— Я-а, данке шён, спасибо, — вежливо кивнул головой немец, — фот отчет группенфюрера СС фон Бах-Зелефского о дейстфиях оператифных эйнзацгрупп А, Б, С, Д.

«Эйнзацгруппы делятся на зондеркоманды и состоят из профессиональный убийц…» Ай-ай-ай, — лейтенант опять посмотрел на Околова. — Где партизанка выкрала такой отчет? Фи не знаете, господин Околоф? Тут еще копия сфешего донесений группенфюрер СС Наумана об уничтожении ф город Смоленске с апреля по пятнадцатое ноября тысяча девятьсот сорок фторого год одной тысячи восьмисот восемнадцать коммунистоф, а фот сфодка о катастроф немецких войск под Сталинград… Вот еще приказ Сталина от пятого сентября сорок второго года «О задачах партизанского дфижения». Как фее оказалось ф фашем доме, господин Околоф?

— Не в доме, а в сарае, — хмуро поправил Околов.

— Гут, гут. Мне этих материалоф достаточно.

Разгильдяева стояла на пороге широко распахнутой двери сарая и, принуждая себя улыбаться немцу, думала: «Слава богу, кажется, пронесло! — И тут же вспомнила о сыне: — Ой, где же Толик?» Но произнесла другое:

— Мы всегда во всем готовы помочь Третьему рейху. — В отличие от Околова она плохо говорила по-немецки. — Мы не прятали этих документов…

2

Выбежав из дома, Толя шмыгнул незаметно во двор, подскочил к забору соседнего двора, отодвинул доску, протиснулся сквозь узкое отверстие и, убедившись, что кругом никого нет, направился к калитке; выйдя на улицу, пустился со всех ног в сторону центра, откуда, по его мнению, должна была идти Елизавета Николаевна.

Промчавшись квартала три, Толя, запыхавшись, остановился и беспомощно огляделся: учительницы нигде не было видно.

«Подожду в сквере, подойдет, куда ей деться?» Он спрятался за дерево и стал наблюдать. Темнело, вечер переходил в ночь. Шел мокрый снег. Мучительно долго текли минуты. Чтоб не так мерзли ноги, он топтался на месте. Когда стало совсем невтерпеж, вдали показалась женщина в знакомом пальто и берете.

— Елизавета Николаевна! — кинулся он к ней. — Нельзя вам домой, к нам немцы за вами пришли!

— Тише, Толя, не кричи так, — вздрогнув и оглянувшись по сторонам, спокойно предупредила она. — Давай отойдем в сторонку, расскажи толком, что там случилось?

Все еще волнуясь, он сбивчиво передал, как приехали гестаповцы, как они колотили сапогами в дверь и как офицер произнес: «Их хабе ейн бефел ире гувернанте Сокол офу ин гестапо беглейтен!».

— Ну а я сказал Гальке, что иду к Завадским, и бегом к вам навстречу. Мамы не было дома. А фриц крикнул что-то мне вслед… — Глаза мальчика сердито сверкнули.

— Ты будешь настоящим человеком! — подавляя волнение, Елизавета Николаевна потрепала его по щеке. — Ты смел, а смелость — это величайшее достоинство. — Она торопливо обняла Толю, а он прижался к ней, растроганный, и прошептал:

— Я клянусь… Я ненавижу фашистов!

— Тихо. Сейчас беги домой. По дороге зайди к Завадским и побудь там с полчасика. Скажешь родителям неправду, но это благородный обман. Будь осторожен с Георгием Сергеевичем, не груби ему и не смотри на него волчонком. Если он заподозрит тебя, то все выведает. Ни перед чем не остановится… Пойдем!

— Нет, вам в ту сторону нельзя, там они вас будут ждать! Скажите, я все сделаю, честное пионерское!

— Хорошо! — Она порылась в своей сумочке, достала блокнот и карандаш, быстро написала несколько слов, верней, букв: «Пр-ал в 17. Св-зь 2. К.К. Кости. Лиза. 11.XI.42».

— Положи эту записку, мой мальчик, в тайник. В пятом номере на Годуновской, рядом с Завадскими, глухая кирпичная стена…

— Где сгоревший дом?

— Точно! Вдоль стены дойдешь до конца. Четвертый кирпич сверху шатается, ты его вынешь и положишь эту записку. Если в тайнике окажется какая-нибудь бумажка, уничтожь ее не читая; порви на мелкие кусочки уже на улице. А сейчас прощай, спасибо тебе, мой дорогой мальчик! — И, поцеловав его крепко, зашагала в противоположную от Годуновской улицы сторону.

Елизавета Николаевна торопилась, чтобы успеть до комендантского часа на конспиративную квартиру, почти в другом конце города, где жил малознакомый и несимпатичный ей человек по кличке Костя. Внутри у нее все дрожало. Она шла быстро, обходя лужи, поглядывая по сторонам, озираясь на каждом углу, как привыкла это делать в последнее время.

«В чем причина провала? И почему немцы не арестовали меня в кинотеатре или когда я шла с "племянником"? Или хотели его выследить? Нет, хвоста не было. Это точно. И нас страховали! Кто же предал? Может быть, Разгильдяева обнаружила тайник в сарае? Она меня там как-то чуть не застала врасплох. Что же, пусть знают, что нам известны все их преступления. В тайнике ничего такого нет, за что бы они могли зацепиться. Провалилась только я!»

Когда она вышла на улицу Крупской, появилось томительное чувство опасности и, по мере того как она приближалась к цели, усиливалось. А у самого дома, где находилась конспиративная квартира, у Елизаветы Николаевны почти отнялись ноги. «Что это со мной? — думала она, подавляя в себе желание повернуть обратно. — Только что наставляла мальчика, а сама трушу! Толя и Галя — какие они разные! Неужели прав Мендель, утверждая, что наследственные факторы переходят к нам от предков в свободной независимой комбинации, образуя случайную мозаику свойств? Неужели смелым, умным, талантливым можно только родиться? Неужели нельзя воспитать в себе эти качества?»

Она миновала дом № 4, явочную квартиру подпольщиков: «Туда мне нельзя!», поглядела на темнеющее слева здание художественной галереи и свернула в глухой темный переулок. Вот и калитка. «Нужно войти во двор, повернуть направо, подняться по лестнице на второй этаж и постучать два раза по два в двустворчатую дверь», — вспоминала она…

Лестница грязная, полутемная, небольшой мрачный коридор, освещаемый тусклой, засиженной мухами пятнадцатисвечовой лампочкой, с затоптанным, давно не мытым полом, заляпанными серовато-бурыми стенами. Она подошла к облупившейся двери и прижалась к ней ухом. За дверью тихо, слишком тихо. Елизавете Николаевне почудилось даже, что кто-то стоит с той стороны двери и слушает. Ее все больше охватывал страх, казалось, беспричинный, внезапно пробудившийся, непонятный. Еще мгновение, и она повернулась бы, опрометью кинулась из дома… Но, пересилив себя, постучала два раза и потом еще два…

Дверь тут же отворила свою черную пасть, из темной прихожей послышался хриплый блеющий мужской голос, в котором звучала напряженность, а может быть, затаенное злорадство, опасение или какая-то вкрадчивость, неприятно и неожиданно режущие фальшью слух.

— Входите, пожалуйста! Вы одни?

— Вы Костя? А я Лиза! Мы с вами встречались у Егора Дуюна незадолго до его провала. Помните?

— Как же, как же, садитесь, озябли, сейчас я вас чаем напою. Устраивайтесь поудобней, посидите минуточку, я к соседке сбегаю… возьму… — Он пошарил глазами по старинному, видавшему виды дубовому буфету. — Возьму у нее заварочки! Располагайтесь, как у себя дома. — И быстро вышел.

Хлопнула дверь, и тонкий слух Елизаветы Николаевны уловил щелканье замка. Она вздрогнула и невольно подошла к окну. «Он меня запер. Не надо было мне сюда приходить!» — мелькнула у нее первая мысль, потом вспомнила, как Костя, странно сутулясь, избегая ее взгляда, нерешительно топтался на месте перед буфетом, словно выискивая повод, чтобы отлучиться, и шарил глазами по полкам…

Учительница подошла к буфету, и первое, что увидела, была железная коробочка из-под чая. Отворив ее, обнаружила недавно распечатанную пачку настоящего чая… «Откуда здесь настоящий чай?! Он меня обманул! Неужели провокатор?! А кто же еще?! Он меня запер… Бежать!» Убедившись, что дверь заперта, кинулась к окну. Рама была старинная, дубовая. Шпингалет испорчен, его заменяли большие, вбитые почти по самую головку ржавые гвозди. «У него должны быть клещи. Или разбить стекло?… Шум… И как потом прыгать?» — лихорадочно шарила глазами, прижимая рукой маленький браунинг, спрятанный под кофтой.

Сосредоточившись и стараясь быть спокойной, она принялась искать клещи или подходящую железину, чтобы вытащить гвозди. Текли минуты… Она уже не сомневалась, что Костя — провокатор: от соседки он давно должен был вернуться… И когда она потеряла всякую надежду, клещи нашлись в прихожей на полке.

Взобравшись на подоконник, она довольно легко вытащила верхний гвоздь, зато нижний не поддавался никак. А минуты текли…

С нечеловеческим усилием, которое придали ей злость и отчаяние, она нажала на клещи, сорвала с гвоздя шляпку, но согнула его. Рванула раму, и та отворилась. Предстояло вытащить еще два гвоздя в наружной раме…

В этот момент до ее слуха донеслось щелканье замка в наружной двери. «Не успела!» — Елизавета Николаевна спрыгнула с подоконника, кинулась за дверь, которая вела в прихожую, вытащила пистолет и спустила предохранитель…

Сквозь щель она видела, как отворилась дверь, как вошел Костя, как, увидев распахнутую раму, полагая, что она выпрыгнула, крикнул:

— Она ушла, поглядите, окно!

— Ферфлюхте вейб! — вваливаясь вслед за Костей в переднюю, прорычал широкомордый, плотного сложения гестаповец.

«Я покажу тебе сейчас, кто эта "проклятая баба", и тебе тоже, предатель!» — и сразу успокоилась. Прекратилась противная внутренняя дрожь, не тряслись больше руки… Стреляла Елизавета Николаевна сквозь щель, стреляла в живот, чтоб не промахнуться, сначала в Костю, потом в гестаповца — по пуле, потом еще по две пули…

«Ну вот и все… Путь свободен!» И она вышла из-за двери, ступила в прихожую. В этот же миг ее прострочила автоматная очередь. Она хотела поднять руку с пистолетом, оставалось еще два патрона, но рука не слушалась, в глазах потемнело, Лиза сделала шаг, другой и рухнула лицом вниз на пол. Последняя ее мысль была: «Осталось два патрона… жаль…»

3

Толя неторопливо шагал по скользкой дороге, сжимая в руке записку Елизаветы Николаевны, которая так неожиданно для него из строгой, уважаемой и по-своему любимой учительницы вознеслась на пьедестал подпольщицы, партизанки, большевички, такой, каким был бы его отец, если бы он дожил до этих дней.

На Годуновской Толю знали все мальчишки. Сверстники называли его уважительно Соколиным Глазом, парни — забиякой, которого надо еще проучить, а взрослые — драчуном, хулиганом, дурно влияющим на их детей. Он был рослым, живым, ловким парнишкой, вожаком «шайки краснокожих», наводившей свои порядки на улице.

Пятый номер на Годуновской сгорел от зажигательной бомбы в начале войны. Остались одни стены с черными глазницами окон. Дом стоял в глубине сада. Деревья уцелели, и теперь вдруг поднявшийся ветер завывал в их голых кронах. Было темно и страшно. Ноги вязли в размокшей, присыпанной снегом листве и рыхлой земле. Вот наконец и край стены. Нащупав шатающийся кирпич, Толя положил записку. В тайнике, как и предполагала Елизавета Николаевна, оказалась другая. Вытащив ее, он вложил кирпич на место, вышел на улицу и побежал к Завадским, но приостановился: вспомнил, что надо порвать записку на мелкие кусочки не читая… это было выше его сил! При свете тусклого уличного фонаря Толя с трудом, но все-таки разобрал — да и как могло быть иначе для Соколиного Глаза:

«Костя — провокатор, подлежит уничтожению.

Всем! Всем!

10.Х. 42. Старик.

Лизе КК у Вани».

«Елизавета Николаевна пошла, наверно, к этому Косте! Если он провокатор, ее надо скорей предупредить!» — сообразил в ту же минуту мальчик и кинулся со всех ног обратно. Долетев пулей до сквера, пустился бегом в ту сторону, куда она пошла; пробежав квартал-другой, понял, что отыскать ее безнадежно. «Полз как улитка! Эх, ты! Она ведь просила: "Беги! "» — и уныло побрел обратно…

У Завадских Толя узнал, что у них была и недавно ушла его мать. Домой он пробирался прежним путем, через соседний двор, отодвинув доску, и через черный ход.

В кухне — никого. Пахло жареным мясом. И Толя почувствовал, как ему хочется есть. В столовой раздавались чужие голоса. Говорили по-немецки. «Хоть бы вышла мать!» — подумал он, и, точно по волшебству, в кухню заглянула Разгильдяева.

— Ну, слава богу! Ты уже здесь! Голодный? Сейчас я тебя покормлю. Если спросят, где был, отвечай: «У Завадских», — она усадила его за кухонный стол.

Толя всегда удивлялся, каким образом мать угадывала все его желания, проникала каким-то непостижимым образом в самые сокровенные тайники его души, читала его мысли и знала наперед, что он «вытворил» намеренно, а что ненамеренно.

— Елизавету Николаевну ты не видел. Понятно? — строго наставляла она.

Он кивнул, понимая, что мать готова была ради него пойти на все… На десерт мать подала ему два печеных яблока, полив их горячим молоком. Потрепала по щеке:

— Ешь, сынок, а я пойду туда, — войдя в столовую, плотно закрыла за собой дверь.

Голоса зазвучали глуше. Толя доедал второе яблоко, когда раздался телефонный звонок. Вскочив из-за стола, он приблизился к двери и прислушался. Сначала говорил «он» — мальчик всегда называл Околова «он», потом телефон взял немец.

— То есть как убиты? — заревел он. — Лейтенант Фейнрих и еще кто? Ах, этот идиот Костя! И она тоже? Она нужна была мне живая! Проклятье! Вы все там кретины и болваны! Сейчас я приеду! — И немец с шумом повесил трубку. Толя услышал еще: — Господин Околов, эта большевичка Соколова убила моих людей и сама, видимо, убита в перестрелке. Я уезжаю. Какая досада! Ниточка опять оборвалась! Вам я советую выбирать в дальнейшем проверенных людей. Мне придется обо всем доложить господину группенфюреру Наумену. Вас же, фрау Валентина, благодарю за оказанную помощь. Кстати, где ваш сынишка?

— Давно пришел, бегал к товарищу. Он недолюбливал эту учительницу и вечно убегал к Вите Завадскому. Я от них пришла.

Толя понял: мать его выгораживает, понял также, что она чем-то помогла гестаповцу, — недаром он ее поблагодарил. Неужели она виновата в смерти Елизаветы Николаевны?! Или он сам?! Не поторопился, не прочел вовремя записки, не смог разыскать учительницу!

Толя кинулся в чулан, прижался к мешку с картошкой и глухо зарыдал…

Когда мать отыскала его там и хотела ласково прижать к себе, он истерически крикнул:

— Уйди! Убийцы вы! Убийцы!!!

4

Обыск в квартире Околова и разоблачение гувернантки его приемных детей, оказавшейся большевичкой-подпольщицей, не могли остаться незамеченными всеми энтээсовцами Смоленска; среди них быстро распространились слухи, будто Околов теперь на особом подозрении у гестапо, что дни его как представителя «Зондерштаба Р» в Смоленске сочтены, поскольку немцы таких ошибок не прощают…

Около месяца Георгий Сергеевич вел тайные переговоры то с гестаповцами, то с обер-лейтенантом имперской службы безопасности (СД), прославившимся убийствами евреев, Алферчиком, то с заместителем начальника полиции Смоленской области Виноградовым, то с помощником бургомистра Смоленска Ганзюком и многими другими лицами, успевшими выслужиться перед фашистами. Околов понимал, что теперь ему срочно следует отличиться не только перед немцами, но и своими энтээсовцами в какой-то особой роли, может быть, даже вождя «третьей силы». Замысел зрел в его голове адский. Почти каждый день к нему на квартиру наведывался кто-либо из единомышленников. Пришло длинное, полное упреков письмо от Вюрглера, одного из руководителей всего «Зондерштаба Р», дислоцированного в Варшаве, на улице Хмельная, 7, с вывеской: «Восточно-строительная фирма Гильген».

Околов терпеть не мог Вюрглера, считая, что ему больше подходит амплуа хозяина бакалейной лавки; но покуда приходилось принимать письма из Варшавы как приказы… Вюрглер настаивал на установлении контактов с профашистски настроенной так называемой бригадой Каминского, требовал послать туда группу своих людей для «внедрения». «Нужно создать нам армию солидаристов, как это сделали Бандера и Мельник на Украине, свою "третью силу", которую возглавит Байдалаков», — писал Вюрглер.

«Когда еще мы успеем создать свою армию? — вздыхал Околов. — Прежде всего мне нужно выпутаться из недавней истории…»

В последнем письме Вюрглер угрожал: «До руководства дошли слухи, Георгий Сергеевич, что вы, забыв о нуждах Центра, увлеклись меркантилизмом. Мы покуда смотрим на это сквозь пальцы; немецкое командование высоко оценило ваше личное участие в блестяще проведенной операции "Ревком" против смоленского подполья. Но мы знаем, что там отличились и Алферчик, и Шестаков, и Ширинкина…»

«Ага! Он меня стращает! — зло подумал Околов. — Но я выкручусь из этой истории! Я знаю, что мне сделать…»

В конце ноября, вечером, к нему на квартиру пожаловали отличившиеся в операции «Ревком» Ширинкина с друзьями.

Околов встретил их весело.

— Мы пришли по поручению госпожи Либеровской пригласить вас, Георгий Сергеевич, с супругой на вечер «Под зеленой лампой», — заговорила осипшим голосом Ширинкина. — Это у Никольских ворот. Вера Либеровская — чудесная артистка, вам понравится. Там будут читать стихи, петь романсы… — рассыпалась она в похвалах будущему вечеру.

— И кухня у нее — первый класс! — в тон им добавил Околов и понимающе заулыбался. — Мы обязательно будем. Правда, Валя? И надеюсь, я тоже всех повеселю…

Околов давно знал об этой «вечеринке» и готовился к ней по-своему, чтобы навсегда смыть с себя «пятно гувернантки».

Разгильдяева заметила, что муж и гости как-то с полуслова понимали друг друга. У нее возникло ощущение, что они заранее обо всем договорились.

— Часикам к девяти приходите! — кланяясь и щелкая по-офицерски каблуками, приглашал Радзевич.

— И театральное представление будет, — подмигнула Околову Ширинкина.

— И солисты выступят, — подхватил Георгий Сергеевич.

— А ты, Ара, что-то вроде похудела, — ласково обнимая за плечи Ширинкину, произнес Околов и тут же пояснил жене:

— Мы с Ариадной Евгеньевной старые друзья, Валюша, не ревнуй! Романа у нас никогда не было, хотя мы и любим друг друга. А в салон Либеровской мы пойдем, это будет… — он сделал паузу, — весьма поучительно.

Чутье подсказывало Разгильдяевой, что муж, принимая приглашение на вечер, сам готовит что-то необычное и… жуткое.

5

Народу в апартаментах фрау Либеровской собралось много: пришли почти все «берлинцы», явилась элита во главе с двумя какими-то важными господами в штатском, — все, начиная с обер-бургомистра Смоленска Меньшагина, начальника политического отдела городской полиции Алферчика, а также Ольгского и Ганзюка. За «штатскими» все ухаживали, перед ними лебезили. Хозяйка усадила их на самые почетные места и следила за тем, чтобы на тарелках у них лежали лучшие кусочки мяса, а в бокалах пенилось французское шампанское.

Потом Разгильдяева узнала, что один из них, пониже ростом, непосредственный начальник ее мужа — Александр Эмильевич Вюрглер, прибывший из Варшавы, а другой — немец из отдела группенфюрера Наумена.

После ужина перешли в гостиную. Пела, читала стихи Либеровская. Потом начались танцы. К Разгильдяевой подошел и пригласил на танец Ганзюк, высокий шатен, тщательно прикрывавший свою лысину. Ей нравились его выразительные карие глаза, орлиный нос и военная выправка. Все это производило неотразимое впечатление на местных дамочек. Был он неизменно галантен и вежлив.

— Простите за смелость, Валентина Константиновна, — начал он, чуть грассируя, — пользуясь случаем, пока Георгий Сергеевич ведет серьезный разговор с Вюрглером, признаюсь, что вы самая интересная дама на сегодняшнем вечере.

Разгильдяева, вальсируя, наблюдала за мужем: Околов, одетый в полувоенный костюм, напряженно глядел почему-то в окно, а Вюрглер оценивающе поглядывал на нее сквозь золотые очки, заложив большие пальцы рук в нижние карманы жилетки и выпятив животик, на котором поблескивала массивная золотая цепочка от часов. Поймав ее взгляд, он шевельнул тараканьими усами: видимо, пытался улыбнуться. И тут же его заслонила танцующая пара.

«Противный тип! Навозный жук! — подумала она.— И какая ухмылка!»

Разгильдяева заметила, что Вюрглер кивнул головой мужу, небрежно сунул два пальца стоявшему неподалеку Алферчику, направился к хозяйке, неуклюже потоптался перед ней, изображая поклон, приложился к ручке и двинулся к выходу.

Танец закончился, и Разгильдяева направилась к мужу. Околов стоял с Алферчиком и, тыча указательным пальцем ему в грудь, где поблескивал немецкий орден, едва раздвигая губы, что-то выговаривал. Беседа была не из приятных, это можно было прочесть по их лицам: злому и агрессивному у Георгия Сергеевича и растерянно-глупому, даже напуганному, у Алферчика.

Женское любопытство взяло верх, и ей захотелось узнать, за что муж распекает «дружка». Они стояли за колонной, что позволяло незаметно к ним подойти.

— …катал, пьяный был, вот и катал, хорошенькие цыганки, пели, плясали, потом поиграли немного с ними… — Алферчик жадно выпил содержимое стакана, который держал в руке, пролив несколько капель на новый, с иголочки, темно-серый костюм. — А расстреляны они со всеми прочими цыганами согласно приказу генерала Наумана, при чем тут я? Ты просто срываешь на мне злость!

Он оглянулся и встретился глазами с Разгильдяевой.

— Весь город видел, как ты с ними на тройке раскатывал! — прошипел Околов и тоже обернулся.

— Не пора ли нам домой? — проворковала Разгильдяева, обращаясь к мужу. — Третий час…

— Господа! Прошу к столу, кофе, чай, шоколад! Милости просим в столовую, — громко провозгласила хозяйка.

— Рано еще, Валюша, мы с тобой досидим до конца, и ты посмотришь «театральное представление». Всем это полезно! — Он взял жену под руку и повел в столовую.

Стол был уставлен сластями и бутылками. Разгильдяева никогда в жизни не видела таких красивых бутылок с винами, коньяками, ликерами, ромом, виски и шнапсом.

Началась пьянка. Женщины разомлели, раскраснелись, глаза их стали маслеными, губы влажными, а у мужчин в глазах загорелся похотливый огонек.

Сидевшая напротив Ширинкина поводила оголенными плечами, смеялась грудным, волнующим смехом, томно поглядывала то на статного Алексея Радзевича, то на соседа слева, рыжеватого нахального Шестакова.

Глядя на них, Разгильдяева тоже сделала глазки Ганзюку. А тот, опасливо косясь на Околова, принялся подливать ей в бокал.

Шум нарастал, гости постепенно забывали о приличии, веселье переходило ту грань, которая отличает людей от животных.

— Господа! Внимание! Внимание! Прошу всех перейти в гостиную, — внезапно, заглушая громкий говор и смех, во всю глотку заорал обер-бургомистр Меньшагин.

— Представление начинается! — со зловещим торжеством провозгласил Алферчик, поднимаясь из-за стола, и пьяным жестом пригласил притихшую компанию в гостиную.

Там было темно, свет проникал из отворенной в столовую двери, из сереющих окон, шторы которых были раздвинуты. Впереди полукругом в два ряда стояли стулья.

— Садитесь, господа, а кто помоложе, может и постоять! То, что мы сейчас увидим, трагично и страшно: в окне появится богиня судьбы — Немезида! — громко объявил, выступая вперед, Околов, поправляя на носу очки-пенсне. Он был, как сразу поняла Разгильдяева, почти трезв.

— Сейчас вы увидите акт возмездия евреям. Заявляю, что сионисты, начиная с Троцкого и К°, хотели захватить власть в России. Издавна они ковали крамолу, замышляя уничтожить русскую интеллигенцию, вызвать голод, обесценить золото, наше национальное искусство… Их американские миллиардеры под видом благотворительности везли и раздавали населению хлеб, взамен получая лицензии на беспошлинный вывоз музейных редкостей и антиквариата. Наша богатая страна стала нищей… Она погибает в этой войне по вине сионистов…

За окнами в сером предутреннем рассвете открылась кое-где припорошенная снегом глухая унылая поляна. Чуть подальше, навевая жуть, темнел ров… И вдруг тишину рассек пронзительный женский вопль, потом послышался собачий лай и громкая ругань. И тут же вопль прервался выстрелом…

Все сидевшие в гостиной бросились к окнам.

По оледенелой дороге гнали голых мужчин, женщин, подростков, детей. Они шли под ветром босые, с искаженными лицами, с трудом волоча ноги; останавливались по приказу, вобрав голову в плечи, извиваясь под ударами, падали… поднимались и шли, точно под гипнозом, дальше к вырытому ими же накануне глубокому рву…

— Глядите! Их настигла Немезида! — зло, жестко, словно хлестнул кнутом, крикнул Околов.

— «Всех жидов не перебьешь и Россию не спасешь», — насмешливо заметил молодой красивый мужчина с выразительным лицом.

— Спасем! — оборвал его Околов.

— Мы не черная сотня! — возразил ему тот же мужчина. — К чему это издевательство над людьми? Зачем нам, «солидаристам», быть прихвостнями фашизма?

— Но евреи помышляют о мировом господстве! — закричал Околов. — И вы, Горемыкин, слишком еще молоды, чтоб поучать!

— Каждый человек, каждая нация, племя, народность имеют право на существование, на соблюдение своих обычаев, на свои убеждения, веру, если хотите, и на своего бога… НТС, к которому мы все принадлежим, как я понимал до сих пор, является союзом народов, содружеством равных. — Он поднял угрожающе руку и воскликнул: — Господа! Господа! Опомнитесь! Не забывайте: «Взявший меч от меча и погибнет!»

Кто-то закричал, затопал ногами…

— Опомнитесь, господа! Это зрелище недостойно нас! Мы себя унижаем! Одумайтесь! — не унимался Горемыкин, обращаясь к присутствующим. — Что с вами?!

А голые люди за окном все шли, молча и покорно, пара за парой. Казалось, глядя в небо, они молились своему грозному богу Иегове, имени которого даже не смели произнести. Их тела не ощущали холода морозного утра, побоев озверелых гестаповцев, и лишь когда на людей спускали овчарок, в толпе раздавались вопли… У рва их убивали выстрелами в затылок… Вот и последняя пара. Они с трудом волокут за ноги труп женщины — это ее истошный вопль донесся до пирующих гостей Либеровской.

Все будто оцепенели. Лишь один осмелился возразить Околову и Алферчику. Разгильдяева знала о Горемыкине, что этот подававший надежды артист выступал под псевдонимом Илья Горин. На фронте он попал в плен, смалодушничал и поступил на службу к немцам, в отдел «В» — культурной пропаганды. Теперь сотрудничает с «солидаристами», выступает в группе «Веселые друзья».

Околов глядел на побледневшие лица собравшихся и читал в их глазах испуг, смешанный с возмущением.

— Чего это у всех губы трясутся? — насмешливо обратился к гостям Алферчик. — Сейчас получит возмездие вторая партия. Это уже не евреи, а «ревкомовцы». Они бы вас не пощадили! Это наглые большевики. — Голос его взлетел до фальцета.

Их было человек тридцать. Впереди, гордо подняв голову, сцепив руки на груди, шла голая молодая женщина, остальные, казалось, равнялись по ней.

— Любуйтесь, это красная гвардия! — обратился Алферчик к стоящей рядом с ним Ширинкиной. — А как Маруська вышагивает! Ни дать ни взять под венец идет! Глупая девка, но стать как у Дианы, торс, ноги… Здорово ты, Ара, ее вокруг пальца обвела! Сколько с ней в камере просидела?

— Почти три недели, — шепотом промолвила Ара, отводя глаза в сторону. Кончик ее носа побелел, а нижняя губа едва заметно подрагивала. «Какой разительный контраст между одними и другими. А ведь они все советские люди, казалось бы…»

— Вот, вот! Видите! Эти не сломлены! — вдруг закричал Околов. — Их всех надо убивать, убивать! Они хуже евреев! Тех обманули раввины и цадики, а эти сами ведут за собой других. Убивать!

— Ты вроде боишься, просила не увечить ту большевичку… Жаль, не разглядел я ее на допросах. Вроде баба как баба… но фанатично предана большевикам.

— Оставь ты Ару в покое! Неужели ей приятно вспоминать всю эту грязную историю, — раздраженно прервал Алферчика Горемыкин.

— А ты в белых перчатках хочешь с большевиками бороться? — окрысился Алферчик и потрогал почему-то свой орден на груди. — Большевиков и евреев будем стрелять!

— Господа! Господа! — остановил их Меньшагин. — Как известно, группу из неблагонадежных элементов, которая попала на удочку благодаря ловкой и рискованной работе Ариадны Ширинкиной, решили отправить в лагерь, однако стало известно, что негласным предводителем этой банды была недавно обезвреженная Соколова. В подобных обстоятельствах оставлять их живыми было бы опрометчиво…

Тем временем за окном, скользя по ледяной дороге, девушка поднялась на небольшой пригорок, приостановилась, дрожа, поглядела на розовеющее небо с голубыми оттенками пробивавшегося из-за тучи лунного света. В тот же миг к ней подскочил офицер, что-то крикнул, замахнулся хлыстом, но ударить не успел: могучего роста мужчина, которому, видимо, товарищи распутали скрученные проволокой руки, заслонил ее и, выхватив на лету хлыст, ударил рукояткой гестаповца по голове… тот упал, а голый мужчина кинулся к шагавшему на обочине конвойному, но, встреченный автоматной очередью, рухнул на землю. Пули задели еще пятерых, двое упали как подкошенные, трое, пробежав несколько шагов, тоже уткнулись в землю… На пригорке осталась только голая девушка. Она стояла, пошатываясь, дрожа всем телом, но вскинув голову в небо… И тут послышалась автоматная очередь. Все стихло.

Ширинкина, дико вскрикнув, выбежала из комнаты. Разгильдяева кинулась за ней. Грубо выругавшись, Горемыкин тоже пошел за ними, но в дверях задержался:

— До чего докатились! Строители Великой России, со звериной жадностью, горящими глазами, искаженными лицами смотрят, как убивают людей, убивают женщину… — Он догнал Ширинкину, хотел высказать все до конца, но только махнул рукой.

А та, прочитав на его лице брезгливость, молча подошла к буфету, налила себе в стакан водки, выпила разом; одернула платье, будто оно было замарано чем-то, и направилась обратно в гостиную.

— Избрала свой путь… впрочем, к нему тропы давно уже были проложены… — пробормотал вслед ей Горемыкин.

— Валентина Константиновна, хотите, я провожу вас домой, я ведь тоже на Годуновской живу. У меня пропуск на двоих, — обратился он к Разгильдяевой.

Она, потрясенная виденным, ничего толком не понимая, закивала головой. В ее сознании еще шла вереница беззащитных людей, которых били, травили собаками, и, как апофеоз в этой страшной картине, — стоявшая на небольшом заснеженном пригорке обнаженная девушка с высоко поднятой головой…

Она не помнила, как покинула салон Либеровской, как шла под руку по улице и почти ничего не запомнила, о чем возбужденно говорил ей рядом шагавший Горемыкин. Она только вздрагивала от выстрелов за Никольскими воротами.

— Мы сами виноваты, Валентина Константиновна, — оправдываясь, нервно говорил Горемыкин, вовсе не думая о том, что обращается к жене Околова, который, наверное, с каменным лицом смотрит на казнь еще одной партии людей. — Околов — вожак энтээсовцев на Смоленщине… Он это зря придумал…

Горемыкин уже не мог остановиться.

— Мы погибнем, мы обречены, — бормотал он. — Нам надо вернуться к своему народу. Дворянину сейчас больше пристало стоять на пригорке рядом с той девушкой, чем смотреть в окно…

— Я не дворянка, Илья, — прошептала Разгильдяева. — И вас не понимаю…

— Что тут понимать! Ваш муж… ваш муж… Это ужасно! Всякая безграничная власть или, верней, упоение этой властью растлевает душу, совесть, сердце, ум, порождая пьянство, разврат, желание поживиться, зависть, недоверие, злобу. О! Гордыня — мать всех пороков! У нас атрофируется элементарное, присущее каждому существу чувство любви к Родине… — Горемыкин вдруг опасливо посмотрел на Разгильдяеву, но та, казалось, настороженно прислушивалась к чему-то другому. — Ваш муж… Чудовище!

— Извините, — словно проснувшись, виновато сказала она, — я задумалась и никак не могу прийти в себя после всего виденного. Не простят нам русские люди, и евреи не простят… Я заметила, в колонне шел седой старик, это наш лучший портной, Наум Маркович, он шил мне костюм… теперь я не смогу больше его надеть… Я ведь не знала… — И она виновато опустила голову. — Что мне делать?!

6

Разгильдяева больше не ходила в салон Веры Либеровской. Когда-то любимая ее артистка Смоленского театра стала ей противна. После той вечеринки между ней и мужем будто черная кошка пробежала. В то утро он вернулся домой полупьяный, с налитыми кровью глазами.

— Почему меня не дождалась? Не понравилось? — ощерившись и прищурив глаза, набросился он на жену.

— Не женское это дело… Я мать двоих детей, я не могу этого видеть!

— А доносить на них можешь? Это женское дело? Тебя интересуют только деньги, колечки, браслетики, сережки, золотишко! Да? Чтоб дом был полная чаша и чтобы «ручки были чистенькими»? Не выйдет!

— Не могу я, Жорж, пойми! Видеть такое я не в силах…

— Убежала с этим трусом… Горемыкиным… предателем, он и нас предаст!

С тех пор Околов ходил «посидеть под зеленой лампой» в салон Либеровской без жены. А она металась по ночам в беспокойных снах, просыпаясь на заре от стрельбы, доносившейся от Никольских ворот… Ей казалось, что там мучают и убивают людей каждые сутки, беспрестанно. Она шептала в подушку: «Ты уже избрала свой путь, возврата нет. Знала, на что идешь, теперь терпи и благодари Бога, что муж не поднимает на тебя руку… Насмотрится казней, и пройдет у него сатанинское наваждение… Галюша к нему привязалась, и Толя вроде больше не смотрит волчонком. Я мать, кто о моих детях позаботится?»

Все смешалось в сознании Валентины Константиновны, все перепуталось. Она боялась Околова, но видела в нем спасителя своих детей от голода; она боялась немцев, но при них ей жилось не хуже, чем до войны, хотя тысячи советских людей голодали, умирали, их сажали в лагеря. «Что же творится на белом свете?!» — спрашивала она себя…

Кошмары мучили Разгильдяеву каждую ночь…

Глава третья.

ВИТЕБСК УМИРАЕТ, НО НЕ СДАЕТСЯ

Синеет обрыв над рекой.

Стоит обелиск на вершине,

На нем, обагренный зарей,

Орел свои крылья раскинул.

Он в памятник когти вонзил,

Недвижим и залит зарею,

И, крылья раскинув, застыл

На страже уснувших героев.

Максим Танк

1

Ксения Околова отвела Олега Чегодова на конспиративную квартиру и представила широкоплечему сероглазому блондину, одетому по-крестьянски в рубаху-косоворотку и обутому в кирзовые сапоги.

— Знакомьтесь: это наш товарищ, Яков Иванович Боярский!

Олег, почувствовав его крепкое рукопожатие, тут же вспомнил 1940 год и встречу в Бухаресте со связным Хованского: «Та же военная выправка, так же чисто выбрит, только взгляд построже и похудел — Сергеев! Конечно, Сергеев! Почти не изменился, не то что я после ареста, допросов, тюрьмы, бегства, жизни в подполье в Черновцах, Залещиках, смерти Анны, убийства, верней, расправы с тремя немцами, Львова и его страшной тюрьмы и, наконец, разрушенного, полусожженного Витебска…»

Да, все пережитое очень изменило внешность Олега: заострились черты лица, взгляд стал жестче, голос тверже, жесты решительней; Олег стал совсем другим человеком.

Боярский пристально всматривался в его лицо. Олег сухо шепнул слова пароля:

— «Я из Ясс к Сергею». — И, подождав, добавил: — А вот «Марошеште» у меня нет. Куда вы тогда запропастились? Чревато было это ваше исчезновение…

Скоро они уже беседовали, сидя за столом. Сергеев признался, что в Бухаресте был самоуверенным, делил мир на две половины — белую и черную, а к черной прежде всего относились эмигранты и недобитые прихвостни буржуазии. Но все оказалось не таким простым. Особенно с началом войны: классовые враги вдруг становятся союзниками, церковь возносит молитвы за советскую власть и победу Красной армии, а белоэмигранты создают в Европе Сопротивление, собирают деньги и организовывают общественное мнение в пользу Советов…

В ответ на откровенность Боярского-Сергеева Олег чистосердечно рассказал, как он долго метался в поисках «своей России», как всегда, чувствовал себя ее «малой толикой», но никак не мог слиться с тем большим Я, утерянным «по заграницам» двадцать лет тому назад, и как постепенно он подчинил себя покуда еще непонятной, но уже родной стихии — борьбе с фашизмом за освобождение Родины, какой бы она ни была, лишь бы свободной от немецкого порабощения!

Эта исповедь понравилась Боярскому-Сергееву. Он увидел в суровом лице и строгом взгляде дворянского отпрыска глубокую искренность и преданность Советской России.

Боярский, в свою очередь, рассказал, что, как только началась война, он по заданию Центра остался в оккупированном немцами Витебске для подпольной работы в тылу врага…

— Мне приятно сообщить, что вам доверяют, — продолжал Боярский. — И прежде чем отправить на ответственное задание, которое, кстати, по месту исполнения совпадает с заданием Околова, я давно хотел поговорить с вами по душам.

— А теперь, Олег, расскажите все, что вы знаете об этом деле, — вмешалась Ксения Околова.

— А для ясности, Олег, Центр интересуют все детали о профашистском воинском формировании Каминского, в частности, о том, какие надежды возлагает на эту бригаду исполбюро НТС, — добавил Боярский.

— Понимая, что блицкриг с Россией затянется, руководство НТС пришло к убеждению, что следует создавать свою армию — «третью силу», которая после разгрома немцами Красной армии и победы союзников над фашистами скажет свое слово. Эта идея усыпляет совесть и аргументирует борьбу против Родины вместе с немцами. По этой причине исполбюро НТС направило поначалу в бригаду Каминского одного из опытных вожаков из германского отдела, тесно связанного с гестапо, Романа Редлиха, а вслед за ним — довольно многочисленную группу энтээсовцев для ведения пропаганды идей «солидаризма». Кроме того, Околов вызвал меня в Смоленск, чтобы с ним поехать в Кишинев за «Льдиной» и передать ее Каминскому с целью заслужить доверие и проникнуть в святая святых — подспудную деятельность бригады, в разведку и контрразведку, возглавляемую начальником окружной полиции Масленниковым.

— Нам известно, Яков Иванович, — вмешалась Ксения Околова, — что с согласия заместителя командующего 2-й армией генерала Шмидта Воскобойник и Каминский сколачивают в поселке Локоть так называемую «Национал-социалистскую партию России» и создают бригаду из крупных полицейских сил и целых военных формирований. Эта бригада состоит из военнопленных, обманутых крестьян, бывших меньшевиков и эсеров, отъявленных бандитов, уголовников, оказавшихся на свободе в результате внезапного наступления врага.

Боярский-Сергеев продолжал инструктировать Олега:

— Надо отыскать путь к внедрению в руководящие органы бригады. Твой будущий начальник, врач Незымаев, свяжет с партизанами, поможет добыть сведения о дислокации отделов бригады, ее составе и вооружении; тебе будет легче проверить надежность направленных в бригаду наших людей, работающих ездовыми, поварами, конюхами, санитарами. Всем им, занимающимся разложенческой работой, нужна связь и содействие. Все запомни, Олег, но перед твоим отъездом еще поговорим.

Во вторую встречу Боярский, сделав некоторые уточнения, жестковато, но по-товарищески добавил:

— У тебя, Олег, будет прямой доступ к типографии, товарищи помогут подобрать двух-трех типографов и наладить печатание листовок-сводок Совинформбюро о зверствах фашистов в области… Но главное — мешать формированию банды, так называемой «Русской народной армии»… Таков приказ Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандующего…

— С кем я буду связан, кроме врача? — уточнил Олег.

— Все решит Незымаев.

— Лучше бы уж мне в партизаны податься, — вздохнул Чегодов, — с оружием я обращаться умею…

— Ты это брось! — строго оборвал Боярский-Сергеев, закуривая самокрутку. — Отводи еще вечерок-другой душу с Алексеем Денисенко да с сестричкой Леоновой. И прощай, Витебск! Ни пуха тебе, ни пера!…

«Сдам ли я этот экзамен? Хватит ли у меня выдержки? Главное, выдержки! Самообладания, ума и смелости, не той, что "города берет", а той, которой когда-то учил Алексей Алексеевич Хованский?» — задавал себе вопросы Олег, чувствуя свою идейную неподготовленность. Он поднялся по лестнице к себе на Ветеринарную.

На стук — звонок не работал, не было электричества, — дверь отворил Леонид Евгеньевич.

— Олег Дмитриевич, как приятно вас видеть! — обрадовался он, протягивая дряблую руку и взирая с высоты своего роста через очки на Чегодова. — Пришел поболтать! Блинков поесть! Прелестно. Раздевайтесь! — И, взяв Олега под руку, направился в столовую. Потом одернул пиджак, поправил галстук и, хитро щурясь, спросил: — Как вы относитесь к Ницше?

— Как к сумасшедшему, Леонид Евгеньевич, — усмехнулся Чегодов.

— Мой дядя любит пофилософствовать, как вам известно, — улыбнулась, в свою очередь, Ксения Сергеевна, показывая глазами на Леонида Евгеньевича, — скажу по секрету: его не следует опасаться, однако и доверяться тоже необязательно. Он ненавидит Гитлера, но и не совсем согласен со Сталиным…

Ксения Сергеевна пошла на кухню смешивать подошедшее жидкое тесто. Вскоре запахло блинами. А Леонид Евгеньевич вытащил из чемоданчика бутылку водки.

— Жена не сможет прийти, у нее инфлюэнца, или, как теперь модно говорить, грипп, — мягко выговаривал Леонид Евгеньевич. — Все меняется, смещается: заповеди Господни, законы, обычаи, традиции, честь дворянская и девичья…

— Какая уж теперь честь, — засмеялся Чегодов, — коли нечего есть?… Война… Действует закон силы!

При этих словах Леонид Евгеньевич встал в воинствующую позу, вышел из-за стола, поправил очки и, уставясь на Олега внимательными близорукими глазами, торжественно произнес:

— А вот вы и не правы! Да-с, не правы… Людьми в любых условиях правят инстинкты, но сознание контролирует их, поэтому и произошло несчастье: в сознание миллионов людей попал вирус злой идеологии, она разрушает сознание и превращает людей в зверей… Но это пройдет, люди одумаются…

— Нет, не одумаются, — быстро возразил Чегодов. — Только сила приведет в чувство фашистов. Только новая сила! — И он, сжав кулак, погрозил в окошко…

Денисенко разлил по рюмкам водку, подняв указательный палец:

— Позвольте мне слово? Года четыре назад я гостил в Черногории в доме чудесного старика, любящего зверей и птиц и все живое. Я говорю о чико Васо Храниче, — обратился он к Чегодову. — У него на лесном участке поселилось семейство фазанов. Гнездо свое они свили у самой дороги, в то время пустынной. С наступлением лета дорога оживилась, сновали люди и телеги. Старик перенес гнездо на несколько метров в сторону, чтоб сберечь уже вылупившихся птенцов. И представьте себе: фазаниха не захотела кормить своих птенцов на новом месте, а, сделав вираж там, где было гнездо, улетела прочь. Чико Васо вернул гнездо на прежнее место, но мать не пожелала признать своих птенцов… Они умерли бы с голоду, если бы старик не принес их домой и не подсадил к курице. Таковы загадки природы. Так и с людьми. Никогда нельзя повернуть историю вспять…

В прихожей раздался продолжительный звонок, потом два коротких.

— Вроде Яков Иванович? — замерла у плиты Ксения Сергеевна.

— Я открою! — предложил Чегодов и направился в прихожую.

Капитан Боярский-Сергеев крепко пожал Олегу руку, потом, обняв за плечи, повел в столовую.

«Что-то произошло серьезное, — подумал Олег, — капитан никогда еще сюда не приходил, ведь мы час как расстались». И, как ни в чем не бывало, шепнул:

— Телогрейка, Яков Иванович, вам не к лицу. На крестьянина вы все равно не похожи. Вот в Бухаресте у вас было пальтишко что надо!

Боярский предупреждающе нахмурил брови и сжал рукой плечо. Потом, не раздевшись, вошел в столовую, сделал общий поклон, улыбнулся одними губами и сразу посерьезнел.

— Прошу прощения, но придется прервать ваш пир.

— Что-нибудь случилось? — заволновалась Ксения.

— Случилось! — Он сделал небольшую паузу. — Час тому назад Владимир Владимирович Брандт, или, как его сейчас называют, Вилли, встретился в бывшей ризнице старой церкви на Марковщине с вахтером Игнатом, который сообщил, что в больнице прячут раненых партизан; поступили они, дескать, совсем недавно, вчера или позавчера, а может, и третьего дня, когда у пристани была стрельба.

— Там взорвали склад горючего! — напомнил Чегодов.

— Брандт велел Игнату осторожненько наблюдать за всеми врачами и сестрами; куда кто отлучается и где прячут раненых, и поинтересовался здоровьем полковника Тищенко, — продолжал Боярский-Сергеев. — Так что вы, Ксения Сергеевна, на подозрении.

— Значит, Игнат не один! — испуганно охнула Околова. — Куда же девать раненых?…

— Игната давно следовало гнать из больницы под любым предлогом, я сколько раз говорил, — нервно буркнул Денисенко, закуривая немецкую сигаретку. — И с Вилли давно пора разделаться, впрочем, как и с его родичами замбургомистра Львом, или Лео, Брандтом, и его сынком Александром Львовичем, редактором фальшивой газетенки «Новый путь»…

— Ладно, об этом после. А сейчас что делать? Вилли убрать не просто, у него охрана, он заместитель начальника полевой жандармерии! Завтра, чего доброго, обо всем доложит в абвер или Дольфу. — Боярский поглядел на Чегодова: — Знаю, что тебе неприятно с ним встречаться, но ты лучше всех его знаешь. Каково твое мнение?

— Вилли — соня, любит поспать. Часикам к одиннадцати, когда прибывает большое начальство, он пойдет на Успенскую горку. — Чегодов поглядел на часы и поднялся. — Скоро семь, до комендантского часа осталось шестьдесят восемь минут. Время у нас есть. Что, если с Брандтом поговорить?

— Яснее, Олег! — Боярский поднялся и тоже взглянул на часы.

— В больнице всего три раненых партизана, никто не знает, что они из отряда особого отдела Ефимова, а обычные партизаны — не великие птицы для Брандта, у него повышенные амбиции, ему снится пост большого начальника! — вмешалась в разговор Ксения Околова.

— И что вы предлагаете?

— Выиграть время, хотя бы несколько дней, чтобы выявить всех его осведомителей и поманить, скажем, дядей Минаем, тут он наверняка заинтересуется. Или полковником Тищенко, я убежден, что и обер-лейтенант неспроста нагрянул так внезапно в перевязочную, когда там был Павел Никандрович Тищенко. Игнат действует там, полагаю, не один.

Боярский задумался. Неторопливо оторвал от газеты клочок, свернул цигарку, насыпал в нее махорки. «Какая выдержка! — подумал Чегодов. — Руки ничуточки не дрожат. Сейчас все обдумает и скажет. И так тому и быть!»

— Брандт хитер, его планы нам неизвестны, и потому рисковать нельзя, надо его либо заманить, либо силком, под любым предлогом, как сумасшедшего, больного холерой, чумой, тифом, доставить на Марковщину. Что скажете, Ксения Сергеевна?

— Как раз сегодня Брандт посетил меня и жаловался на недомогание. Наверно, это был предлог, чтобы встретиться с Игнатом. Когда я уходила, он оставался еще в больнице. А «заболеть» ему лучше всего тифом! Немцы боятся сыпняка пуще чумы.

— Что, всерьез заболеть? — нахмурился Боярский-Сергеев.

— Можно ввести вакцину, и у него появятся все признаки, хоть и ослабленные, но к этому можно придраться…

— Согласен. — Глаза Боярского-Сергеева чуть прищурились. — Вы с Олегом отправитесь на Марковщину, возьмете вакцину, и к Брандту. Ты, Алексей, ступай на квартиру к Леоновым, скажи Любе, пусть завтра пораньше придет к Брандту сделать у него на квартире дезинфекцию, позвонит в управу и предупредит соседей, чтобы во избежание заразы с ним не общались, а самого успокоит: профилактическая, дескать, дезинфекция. Вилли будет рад отдохнуть. Ведь начальник просто замучил его.

— Может, у него на квартире еще и телефон испортить? — спросил Чегодов.

— Ни в коем случае! Ты останешься в его квартире до прихода Любы, чуть попугаешь его, и на том твоя миссия заканчивается. По дороге поговорим. Завтра, как условились, уедешь в Локоть. — Капитан повернулся к Околовой: — А вот вы, доктор, утром сами позвоните в городскую управу и скажете, что у заместителя начальника полевой жандармерии Брандта подозреваете тиф; хотя полной уверенности нет, все же необходимо провести профилактическую дезинфекцию и изоляцию. Учитывая слабое сердце больного, не рекомендуете его беспокоить, вы сами будете информировать управу о состоянии здоровья Вилли. Впрочем, доктор, вы лучше знаете, что сказать… Ну вот, с ним все ясно. А полковнику передайте, чтобы завтра в одиннадцать зашел к «старухе».

— А кто Игнату помогает, ума не приложу?! — заметил Денисенко.

— В том-то и дело, дорогой! Игната мы прощупаем! Раз он связан с Брандтом, значит, и с Дольфом! — Боярский достал из кармана белый носовой платок и утер лоб. — Зная одного агента, обнаружим и других. Плохо наблюдаем. Надо ловить малейшие детали, каждый брошенный на кого-то взгляд, случайное слово, жест. Узнать, к кому Дольф обращается за лекарствами, за медицинской помощью.

— Гм, — фыркнула Ксения Сергеевна. — Он здоров как бык, этот начальник абвергруппы триста восемнадцать. Надменный, кичливый болван! Задрав нос, обходит все палаты и потом отправляется в парк «дышайт свежи люфт».

— А я видел, как этот «болван», сначала погуляв по парку, заходит во двор, заглядывает во все окна и двери сараев, складов, кухни, а потом уж садится в свою машину. Он очень хитрый, с ним надо быть осторожным. — И Денисенко погрозил указательным пальцем.

— Ума у него я не заметила, — оскорбилась Ксения. — Ну да бог с ним! Наркотики и вакцины находятся в сейфе лаборатории. Как-то придется объяснять нашей лаборантке Кате Дроздовской, зачем понадобились тифозные вакцины. Она за них ответственна. Все регистрируется в журнале… Может быть, посвятить ее в наше дело? Меня смущает, что Катя однажды рассказывала, будто ее вызывали в НКВД для выяснения ее отношения к белому генералу с той же фамилией…

— Придется, Ксения Сергеевна, искать обходной путь. Новых персонажей пока вводить на сцену не будем, — покачал головой Боярский.

— «Из Румыни-и-и по-о-оходом шел дроздовский ко-о-онный полк. На спасение-е народа, выполня-я-а тяжкий долг», — промурлыкал вдруг Денисенко. — Я знаком с Екатериной Дроздовской. Ее дедушку зовут так же, как моего отца, Гордеем. В Белграде у «дроздовцев» я видел портрет генерала, помнится, у него тоже золотистые вьющиеся волосы. Я еще спросил у Кати: уже не дочка ли она знаменитого белого генерала? Она рассмеялась и спрашивает: «Вы хоть расскажите, кто он был, этот генерал? Помню, мать в НКВД вызывали, допытывались, потом в управе бургомистр расспрашивал, в Германию ехать предлагал, и этот немец долговязый приставал как банный лист: "Ви красифи дефочка, фрейлен Дростофф"». Мне кажется, Катя — очень порядочная девушка, не продаст! — И все отметили, как Денисенко покраснел.

— Лесик, милый, ты, значит, к ней неравнодушен! — Чегодов улыбнулся. — Но знай, ямочки на щеках, коралловые губки, жемчужные зубки, фигурка, ножки — всего лишь кукла из дорогого магазина в немецком вкусе! На нее заглядывается обер-лейтенант Дольф! Ферштанден? — И Олег скорчил рожу. — Будь осторожен.

— Погодите, погодите! Вспомнил! — Леонид Евгеньевич вдруг выскочил из-за стола, хлопнул себя ладонью по лбу и взволнованно заговорил: — Катя прохаживалась с высоким немецким офицером в гестаповской форме на задах больничного парка! Я спрятался за дерево, и они не заметили меня, почти рядом прошли. Она довольно сносно говорит по-немецки. Это было недели три тому назад. Тогда как раз к нам погостить из Смоленска приезжала Соколова.

— А о чем они беседовали? — насторожился Чегодов. — Дело в том, что примерно месяц тому назад гестапо подготавливало для Витебска чуть ли не триста осведомителей, вербуя их из разного отребья.

Леонид Евгеньевич заерзал на стуле, приподнял очки, протер их и, видя, что на него все смотрят, заговорил:

— Катя с немцем, я понял, беседовали о Генрихе и о его девушке Александре из деревни Вороны. И еще о какой-то лесопилке «зегемюле», как мне послышалось… Увы, война! Гулящие девицы не брезгуют ничем ради легкой жизни. Больше я ничего не помню. — Леонид Евгеньевич виновато поглядел на Боярского, потом перевел взгляд на племянницу и, уже словно оправдываясь, добавил: — Бедные, несчастные существа. Когда-то за стенами Марковского монастыря творили молитву Богу, убивали себя постом схимники, призывая к добру, смирению и правде, а сейчас под его темными сводами таится измена, куется предательство, черное, отвратительное! Сестра милосердия выдает своих раненых палачам!…

— Не торопитесь, профессор! — прервал его Боярский. — Мы еще не знаем роли Дроздовской. Это подлежит проверке. Сейчас идите домой, завтра я зайду к вам. Надо будет укрыть полковника Тищенко у «старухи». Времени осталось немного. Разойдемся, товарищи, только не все сразу, и, как условились, соблюдайте меры предосторожности. До свиданья, Ксения Сергеевна, простите, что испортил вечеринку, вы так по-семейному уютно собрались справлять наш чудный русский обычай… — И Боярский первым шагнул к двери.

На улице было уже темно. Шел небольшой снежок. Боярский взял Чегодова под руку и, отстав немного, вполголоса произнес:

— Из поселка Локоть сногсшибательные новости: убит Воскобойник, ранен Каминский, разгромлен гарнизон в Локоте и Трубчевске. Еще неизвестно, кто возглавит сейчас НСТПР (национал-социалистскую трудовую партию всея России): Каминский или начальник полиции Масленников? У них соперничество. Запомни, Олег, еще раз — Незымаев Павел Гаврилович, начальник окружной больницы в Комаричах, молодой врач-терапевт, высокого роста, блондин. Ему можешь верить, ему будешь передавать все, что узнаешь о намерениях этих сволочей. Там, конечно, последует ряд жесточайших репрессий. Поедешь в бригаду, главное — войди в доверие к самому Каминскому.

2

Дроздовскую вызывали в городскую управу еще в декабре сорок первого, задолго до того, когда ее, прогуливающуюся с обер-лейтенантом Дольфом, видел Леонид Евгеньевич Околов.

Подружка перекрестила ее перед уходом, дала на всякий случай узелок и, утирая набежавшую слезинку, бодро напутствовала:

— Ничего, Катюша, обойдется. Будь что серьезное, сами бы пришли. Не боись!

Поднимаясь на второй этаж здания городской управы, Катя дрожала от страха.

Встретили ее у открытой двери кабинета двое мужчин — один довольно плотный шатен с мясистым носом, маленькими прищуренными глазами неопределенного цвета, большим ртом и словно обрубленным подбородком, над которым свисала пухлая заячья губа, другой — седовласый, высокий, хмурый, с пронзительным взглядом.

— Всеволод Федорович Родько! — представился первый. — Очень приятно с вами познакомиться, Екатерина Михайловна; а это наш Вилли — Владимир Владимирович Брандт — сослуживец вашего батюшки, Михаила Гордеевича.

— Когда дивизия его превосходительства дислоцировалась в Румынии, я имел честь нести службу при штабе. Пойдемте в кабинет. — И Брандт взял Дроздовскую под локоть.

Катя не была дочерью известного белого генерала. Отца своего она не помнила; по словам матери, он был землемером. «Бродяга был наш Гордеич, царство ему небесное, все на охоту за утями ходил! Вот в болоте и утоп, тебе только годик миновал».

Это совпадение имени и фамилии смущало и чекистов, и ныне покойную мать не раз приглашали в ЧК, а в тридцать девятом году вызывали и ее…

«В ту пору мать и я доказывали, что мы не те Дроздовские… А что, если сейчас мне стать дочерью легендарного белого генерала?» — вдруг мелькнула у нее озорная мысль.

— Как только вам удалось спастись от большевистской расправы? — почтительно прикладываясь к ее руке, спросил Вилли, усаживаясь вслед за ней на диван.

— Матушка перед смертью сказала мне под величайшим секретом, что папа был генерал. Официально, по документам, я дочь землемера.

— Землемера?! Молодец ваша матушка, обвела вокруг пальца чекистов! Болваны, с первого взгляда видна белая кость, благородная кровь! Какие ручки! Какая осанка! Очень, очень приятно, что мы вас разыскали! Сенсация! Дочь героя белой армии!

— Господа, мне бы не хотелось пока… — замялась девушка, подумав про себя: «Кажется, я сваляла дурака, полезла в авантюру».

— Мы повезем вас в Берлин и представим влиятельным лицам из русской эмиграции. Может быть, самому Розенбергу и, конечно, нашему вождю Байдалакову…

— Извините, — Катя испуганно сжалась. — Я никуда не хочу ехать, и вообще…

— Екатерина Михайловна, это ваш долг! — заволновался Вилли Брандт, вскакивая с дивана и наклоняясь над сидящей в кресле девушкой. — Вы прелесть и умница, подумайте, какая у вас перспектива! Я скоро зайду к вам…

На этом разговор и кончился. Дроздовская отправилась к себе на Марковщину, а Брандт — в абвер.

В абвере творилось непонятное. Никто не работал. Брандту с трудом удалось разыскать знакомого обер-лейтенанта Дольфа. Вилли, захлебываясь, рассказал, что лично он нашел дочь генерала Дроздовского!

— Господин Вилли, ваше донесение не стоит и выеденного яйца. Господа офицеры из РОВСа не желают вступать с нами в контакт. Зачем нам ваша девчонка? Черт побери, сейчас Америка объявила нам войну!…

— Как «войну»? — чуть не поперхнулся Вилли.

— Сегодня, одиннадцатого декабря, Америка, а точнее, мы объявили войну Соединенным Штатам Америки! Ясно? А идиоты японцы, вместо того чтобы нанести удар по Советскому Союзу, напали и разгромили американский флот на Пёрл-Харборе! Понятно? А вы суетесь к нам с девкой.

НКВД подсунет вам и дочь Дроздовского, и сына Корнилова, и дочь Николая Второго… Черт знает кого! Вас, эмигрантов, большевики водят за нос, как хотят… Вспомните Булак-Булаховича, Савинкова, Шульгина, «Братство русской правды», ваших «солидаристов»! Вы даже своих вождей не сумели уберечь: Врангеля отправили на тот свет толчеными алмазами, Кутепова и Миллера у вас украли из-под самого носа в Париже. Вы бездарны, ленивы и дезорганизованны. Только мы, немцы, сможем управлять вашим диким народом. Русские цари это понимали. Недаром Петр Великий и Екатерина Великая так опирались на нас! Ясно? Где ваша девица? Я сам займусь этой особой. На днях… — и торопливо выбежал из кабинета.

Последовавший за ним Брандт, видя переполох в коридорах абвера, вернулся в городскую управу поделиться новостью с Родько. Он был оскорблен: «Мальчишка, обер-лейтенантик, смеет так унижать меня, старого полковника! Самодовольный, глупый, нахватался газетных "уток", что яблок в чужом саду наворовал, и пыжится!» Брандт и без этого немца знал, что жадная к сенсациям европейская пресса комментировала смерть барона Врангеля, умершего от туберкулеза в Бельгии, по-своему, утверждая, что это дело «рук Москвы», что генералу систематически подсыпали в еду толченые алмазы и делал это подкупленный НКВД денщик Врангеля. «Дурак этот Дольф!»

Поднявшись на второй этаж в кабинет бургомистра, Брандт застал там своего однофамильца, а может быть, и дальнего родственника, Лео Брандта — заместителя бургомистра Витебска, и начальника телефонного узла Кабанова. Все трое уставились на него.

— Что-нибудь срочное, господин Вилли? — спросил бургомистр.

— Соединенные Штаты Америки объявили войну Германии, Италии и Японии! Война затягивается…

Родько вскочил и ударил кулаком по столу, взглянув на портрет Гитлера, рявкнул:

— Вот тебе и «блицкриг»! Ясно, что миссия Гесса сорвалась! Война с Америкой! — И снова ударил кулаком по столу. — Вот тебе и фунт! Плохо…

— Сейчас я был у Дольфа в абвере, он курирует больницу на Марковщине. Здоровая стоеросовая дубина! Обругал меня, когда рассказал ему о Дроздовской.

— Почему?

— Мы, эмигранты, мол, ленивы и бездарны, не умеем бороться с большевиками, позволили украсть Кутепова и Миллера, ругал РОВС, дескать, отказался с ними сотрудничать, и так далее…

— Он прав, Вилли, в те годы я жил в Париже, — заметил Кабанов, — работал у Рено. Помню, это случилось в конце января тридцатого года, все агентства мировой печати сообщили об исчезновении генерала Кутепова. Сгинул среди бела дня, когда шел из русской церкви, уже в ста пятидесяти метрах от дома. Поначалу писали, будто люди видели, как он уселся в автомобиль, из окошка которого якобы генерала кто-то позвал. Потом…

— У нас в польских газетах сопоставляли исчезновение Кутепова с таинственным исчезновением его ближайшего помощника, генерала Манкевича, согласно одной из версий, брошенного убийцами в Сену. А спустя три месяца оказалось, что Манкевич в Москве, что он работал на большевиков и предавал офицеров, направляемых РОВСом в Советский Союз. ГПУ, разумеется, следило за ними, выявляло их пособников, конспиративные квартиры и потом арестовывало.

— Об этом я ничего не знаю, — заикнулся было Родько, — так нас всех выкрадут…

— Разведке красных было известно, — перебил Вилли бургомистра, — что генералу Кутепову симпатизировали некоторые влиятельные круги Франции и Америки…

— Ну и что? — повысил голос Кабанов. — Я помню, газеты писали об анонимном служителе больницы Сен-Жан, который, выбивая на плоской крыше пятого этажа ковры, обратил внимание на стоявший черный лимузин у самого тротуара: когда из-за угла показался генерал, к нему подошли два здоровенных парня и силой затолкнули в машину, которая тут же покатила в сторону бульвара Инвалидов. Потом напечатали интервью некой женщины из той же больницы, которая «собственными глазами» видела два автомобиля: серый и красный; у первого стояло двое мужчин — один высокий, с сединой на висках, другой — молодой, очень беспокойный, в отличие от пожилого он то и дело выбегал на улицу Удино и смотрел в сторону бульвара Инвалидов; потом появился полицейский, которого она видела у больницы и раньше. — Кабанов откашлялся и поглядел на Вилли Брандта, перевел взгляд на портрет Гитлера и продолжал: — Согласно заявлению начальника парижской полиции там никогда постоянного поста не было. Так вот, эта женщина еще заметила, что к людям, стоявшим у автомобилей, несколько раз подходила молодая стройная женщина в бежевом пальто с меховым воротником и разговаривала с полицейским…

Телефонный звонок прервал рассказ. Родько взял трубку; по его выражению и квакающему из трубки повелительному голосу все поняли, что говорит начальство.

— Яволь! Яволь, герр майор! — рявкал, в свою очередь, в трубку Родько, поглядывая на сидящего напротив него Кабанова. Потом бережно положил на рычаг трубку и вполголоса, словно опасаясь, что тот, по ту сторону провода, может его услышать, сообщил: — Да… Америка напала на Германию… Однако нас прервали. Речь шла о Кутепове. В советской печати, помнится, тоже было какое-то заявление. Мы вас слушаем, Георгий Родионович, — обратился он к Кабанову.

— Шума вокруг исчезновения начальника РОВСа было много, вранья тоже. Но тайна так и осталась неразгаданной.

— Исчезновение его преемника, генерала Миллера, заставляет думать, что это дело рук генерала Скоблина. Важно, кто стоял за его спиной. — Вилли Брандт опасливо оглянулся. — Кутепов как раз получил от французского правительства субсидию в семь миллионов франков для организации военного путча и «массового восстания крестьянства в России» и якобы к этому времени наладил связь с советскими командирами; мало того, его субсидировали мультимиллионеры Детердинг, Хувер, Крупп, Манташев, Рябушинский и другие.

— А с другой стороны, если помните, — шепотом произнес Кабанов, — согласно интервью супруги генерала она выражала сомнение, что французская полиция когда-либо раскроет это преступление, поскольку сама принимала в нем участие. Будь у Кутепова малейшее подозрение, он оказал бы отчаянное сопротивление. Физически он был очень сильным и справился бы и с четырьмя бандитами. РОВС был связан с разными разведками. И Кутепов неизменно принимал в их игре то или иное участие. Около четырехсот тысяч организованных людей, в ту пору их было столько, привыкших подчиняться одной воле и прошедших «огонь, воду и медные трубы», не шутка! Конечно, РОВС был лакомым кусочком и для французов, и для американцев, и для англичан, и, наконец, для немцев!

— Куда же делся генерал? — вздохнул Родько.

— Трудно сказать, каждая разведка хотела прибрать к рукам «внутреннюю линию». Иметь свои филиалы во всех уголках мира. — Вилли откинул со лба непослушную прядь. — Генерал Скоблин был начальником этой «линии», и, если бы являлся агентом ГПУ, ему незачем было бы похищать Кутепова и Миллера. Зачем? ГПУ было интересней, чтоб РОВС оставался на прежних франкофильских позициях и держался в стороне от немцев.

— Положим, РОВС все время балансировал между одной и другой стороной. Правая французская печать примерно спустя неделю после исчезновения вдруг как по команде стала распространять невероятные шпионские рассказы о деятельности ГПУ. Так, кажется, в «Журналь де Пари» писали, что «организация похищения Кутепова была поручена военному атташе СССР в Берлине Витовту Путно и его помощникам Вейсману и Янеку, которые заманивали Кутепова в Берлин, обещая свидание с представителями Красной Армии для налаживания контактов…»

— Всех нас постигнет Немезида, — уставясь тупо в окно, вдруг произнес Вилли, а перед его глазами встал Львов, следственная тюрьма на улице Лонского, камера, избитый большевик Федор, его горящие, полные надежды глаза… «Товарищ уходит на свободу, надо скорей передать тайну», — и нет сил больше глядеть в эти жгучие глаза, нет сил слушать его жаркий шепот… он хватает ватник, набрасывает на лицо большевика и душит, душит, душит… «О, там знают о моих делах…» Он невольно посмотрел на застывшего в кресле «родственника» Лео Брандта и заметил, что у того дергается бровь. «Тоже небось страшится Немезиды!»

— Вилли, что с вами? — донесся до ушей Брандта голос Родько.

— В отеле «Бонер» полиция, — спохватился Кабанов, — обнаружила русского шофера, твердившего в бреду без конца, что он увез генерала Кутепова, однако шофер оказался «психически больным», потом «сошла с ума» и та женщина, которая видела похищение «собственными глазами», а служитель, выбивавший ковры, бесследно исчез. Кто знает? Может, все это были газетные «утки». А возможно, убирали свидетелей? Полиция патрулировала у портов Гавра и Шарбура, следила за движением советского судна «Карл Маркс», дрейфовавшего в этих местах и внезапно ушедшего в неизвестном направлении… Потом заговорили о Тулоне, где якобы видели генерала и куда прибыл капитан Садуль, поднявший бунт во французском флоте в девятнадцатом году под Одессой. Наконец, уже спустя месяца два в печати появились высказывания свидетелей-беженцев: одни видели, как генерала Кутепова везли в Петропавловскую крепость, другие — на Лубянку.

— Нет, нет! — занервничал вдруг заместитель бургомистра Лео Брандт. — Я беседовал с Олегом Чегодовым, он занимался в вашем союзе разведкой, верней, контрразведкой, он утверждал, что похитили Кутепова немцы, немецкая разведка!

Все удивленно посмотрели на него: «Что это с ним? — подумал Родько. — Как он переменился после расстрела у Иловского оврага!» Но тут вошел долговязый Гункин, боком, словно стесняясь, приблизился к столу и, поправив очки, извиняющимся голосом объявил:

— Приходила Ксения Сергеевна… Вы велели мне после этой истории с Александром Люцко докладывать, если она будет обращаться ко мне за паспортами своим больным…

— Какого Люцко? — заинтересовался Вилли, глядя на Родько.

— Это целая история. Недавно был арестован гестапо работник областного управления НКВД города Калинина, некий Александр Станиславович Люцко, которому, как выяснилось, Околова дала справку о болезни, благодаря чему его не задерживали на улице. Обер-лейтенант Дольф велел ему, — Родько кивнул в сторону Гункина, — докладывать мне, кому Околова еще продлевает аусвейсы. — И, обратившись к начальнику паспортного стола, спросил: — Так что? Кому она еще продлила аусвейс? Эх, господин Гункин, не будьте так подозрительны, вы уж слишком усердствуете.

— И не забывайте, что она сестра Георгия Сергеевича! — возмутился Вилли.

— Продлила некоему Бугузову, будто у него туберкулезное поражение сустава, коксит, кажется… — И Гункин подумал про себя: «Черт бы вас побрал, сами ударяетесь из крайности в крайность», — и подавил в себе возникшее было чувство настороженности, вспомнив, что доктор Околова брала фиктивный аусвейс для какого-то Боярского.

Заместитель бургомистра Лео Брандт пропустил разговор мимо ушей, хотя обычно дотошно вмешивался во все дела своего начальника. Сославшись на то, что надо готовить для газеты статью о вступлении Америки в войну, он поднялся и, пожимая всем руки, с безнадежностью произнес:

— Надеюсь, господа, что нас с вами не похитят, как Кутепова и Миллера. Они занимали ложную позицию, считая, будто свержение большевиков — внутреннее дело русских и нельзя в него вмешивать иные государства. У нас другое мнение!

Родько уставился на своего заместителя:

— Да, да, могучая германская армия разрубит этот узел. Не так ли? — Бургомистр прошелся по кабинету и остановился перед Вилли. Тот откинул назад свою пышную шевелюру:

— Вы правы, в нужный момент немаловажную роль сыграет армия, которую сколотим мы, «солидаристы». Уже около сотни наших людей ведут серьезную пропагандистскую работу в бригаде Воскобойника и Каминского, уничтожают в лесах партизан. Многие награждены Железным крестом. Сейчас в бригаде насчитывается несколько тысяч человек — это ядро нашей армии, нашей «третьей силы»! «Русской силы»!… — И понизил голос почти до шепота: — Никто не знает, чем кончится война. Немцы топчутся под Питером и под Москвой. Теперь пустила в ход свою военную машину Америка, да и с Англией шутки плохи. Поэтому нам следует крепко думать… Надо себя беречь…

Кабанов и Гункин закивали головами, а про себя подумали: «Вилли Брандт, заместитель начальника полевой жандармерии Смоленской и Витебской областей, трусит и ведет странные разговоры. Провоцирует, что ли?»

3

Заместитель бургомистра Лео Брандт последнее время чувствовал себя подавленно. Его томило внутреннее беспокойство, напоминавшее те тревожные дни перед арестом в 1937 году в Ленинграде. Тогда все как-то обошлось, его выпустили. В неразберихе и путанице, царивших в то время, следователь, перегруженный другими, «более важными делами», не докопался до его нутра и прохлопал настоящего шпиона.

Лео Брандт вместе с сыном и женой уехал в Витебск и нашел пристанище в небольшом уютном доме на тихой улочке. Вскоре его сын, Александр, устроился преподавателем русского языка в школе № 10, переселился на Пролетарский бульвар.

С приходом немцев Брандт-старший стал заместителем бургомистра, а младший — редактором профашистской газеты «Новый путь». Все, кто пошел к немцам на поклон, получали посты.

С первых же дней оккупации Витебска гитлеровцы виселицами и голодом принялись устанавливать «новый порядок». Город превратился в тюрьму, в камеру пыток. Зондеркоманды СС № 9, карательные органы контрразведки — абвергруппа-113 («Гриш»), абвергруппа-318 («Рабе»), абвергруппа-210 («Лагерь Анна»), тайная полевая полиция — ГФП-103, ГФП-717, жандармерия войск СС, охранная полиция, штурмовые отряды включились в «работу».

Окружной комиссар Фишер по прибытии сразу же издал приказ, каждый пункт которого заканчивался угрозой: «Будет повешен», «Будет расстрелян», «Будет наказан по законам военного времени».

Командир полицейского полка полковник фон Гуттен заявил по радио: «Витебск — немецкий город, в ознаменование этого здесь будет построена крепость "Цвинбург" во славу великой Германии!»

Разграбленный, сожженный, разрушенный Витебск, казалось, умирал: лежали в руинах фабрики и заводы, прекратилось трамвайное и автобусное движение, закрылись школы, клубы, театры, в квартирах вместо электролампочек по вечерам мерцали лучина и самодельные свечи, закрылись двери магазинов и столовых.

Голодные люди заболевали туберкулезом, тифом, дизентерией. Население сгоняли в лагеря: «трудовой» и более страшный — «изоляционный». Люди спали на грязном полу или просто на земле, а за свой каторжный труд получали сто пятьдесят граммов мякины и кружку воды. В лагере для военнопленных, обнесенном колючей проволокой, ежедневно умирало от истощения до двухсот человек и столько же расстреливалось. К ноябрю 1941 года в городе было уничтожено почти все еврейское население.

Теперь Лео Брандт очень переменился. Стал нервным, рассеянным, его глодал червь страха и сомнения. Произошло это после одного страшного «мероприятия». Однажды в управу зашел оберштурмфюрер СС Герхард Бременкампф, без которого не мог быть издан ни один приказ их «независимого гражданского управления». Не снимая фуражки, зло поблескивая из-под козырька глазами, оберштурмфюрер уселся в кресло, положил ногу на ногу и, похлопывая по сапогу стеком, бросил:

— Позови-ка, дорогой Лео, нашего «Рака».

Зная, что бургомистр Всеволод Родько, член Белорусского комитета в Варшаве, как агент немецкой разведки носит кличку «Рак», Лео кинулся на второй этаж в кабинет Родько; спускаясь по лестнице, они увидели, что Бременкампф ожидает их в дверях у входа.

— Отцам города следует принять участие в одном интересном мероприятии. Пойдемте, — отрубил немец.

Машина покатила. Оберштурмфюрер молчал и как-то странно, нехорошо улыбался. Вот уже и Задуновская улица. Автомобиль завернул налево в сторону лесосада и остановился неподалеку от Иловского оврага. Осень тронула золотом листву дубов и кленов; осины пожухли, почернели и почти совсем осыпались; пожелтели, осыпались тополя, и только те, что стояли в затишье, оставались еще зелеными. Под холодными лучами солнца зеленела трава на большой лужайке. По ней в одних платьицах и костюмчиках бегали дети, гонялись друг за другом, чтобы согреться. Старшенькие чуть в сторонке играли в жмурки. Вокруг лужайки редкой цепочкой стояли солдаты СС в черной форме.

Выйдя из машины, Лео Брандт все понял: это еврейские дети… И они еще не подозревают о своей участи.

— Все готово, господин оберштурмфюрер! — подскочил к важно вылезшему из машины Бременкампфу плотный, перетянутый ремнем военный, в котором Лео узнал тюремщика, виденного им раньше в Суражской тюрьме. — Прикажете начинать?

— Господин лейтенант, изменим программу, пощекочем нервы наших гостей, разденьте их! — И Бременкампф с жадностью наблюдал, как солдаты принялись сгонять детей к большой яме, торопливо срывать с них одежду, хватать детей за волосы и бросать их в яму…

— Подойдем ближе, господа! Еще ближе!

Дети плакали, кричали, вырывались из рук. А палачи «работали», злясь на непослушных малышей, ругаясь и зверея…

Брандт смотрел с ужасом, не в силах оторвать глаз от извивающихся детских тел; смотрел, как свирепо, с каким-то сладострастием, красномордый унтер огромного роста методично выхватывал из сгрудившихся возле него детей очередную жертву, обязательно девочку, зажимал ее ногами, стаскивал платьице, хватал за горло, волок к яме, с остервенением бросал вниз…

Плач и визги сливались в разноголосый вопль страдания и отчаяния. Ужас звенел в ушах, будоражил все существо, и вдруг Брандт почувствовал, что в нем тоже просыпается зверь, что ему самому хочется хватать, терзать, душить эти беззащитные существа…

И когда одна девочка, чудом вырвавшись из рук красномордого унтера, кинулась к нему, ища защиты, охватила его ручонками, прижавшись маленьким голым тельцем, умоляюще прошептала: «Дяденька, спасите! Спасите!» — и подняла на него полные слез, большие карие глаза, он в страхе, что унтер увидит его сочувствие девочке, что Бременкампф уличит его в трусости, объявит, что он не выдержал испытание в преданности немцам, схватил девочку за плечи и в растерянности не знал, что ему делать.

— Держите ее покрепче, Брандт! Сейчас мы ее проучим, как кусаться! — заревел Бременкампф, ударив хлыстом прижавшуюся к ногам Брандта девочку, а затем воздух рассек новый свист хлыста…

Кровавая пелена застилала Брандту глаза, он чувствовал себя трусом и соучастником садистов, зверей, но липкий страх сковал его разум, он трусливо поволок трепещущее тело девочки ко рву…

На другой день бургомистр Родько встретил его холодно, не протягивая руку и с отвращением морщась, бросил:

— Господин Брандт, вы вчера, говорят, задушили девочку… То, что разрешено немецкому солдату, не дозволяется заместителю бургомистра! В городе могут узнать, как вы отличились у Иловского оврага. Хотя полковник фон Гуттен и уверяет нас, что нужно держать население в постоянном страхе, не забывайте, что уже появились отряды партизан Шмырева, Бирюкина, Пархоменко… Зашевелилось и витебское подполье. Вот, прочитайте! — Он отодвинул ящик стола и, вытащив лист бумаги, протянул Брандту.

«Я, гражданин Советского Союза, верный сын героического белорусского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока на нашей Белорусской земле не будет уничтожен последний фашистский гад…»

Брандт зажмурился, показалось, что за спиной кто-то стоит и целится ему в затылок…

«…Кровь за кровь и смерть за смерть!» — вспыхнуло в его мозгу.

«Я клянусь всеми средствами помогать Красной Армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя крови и своей жизни.

Я клянусь, что скорее умру в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь белорусский народ в рабство фашистам».

Резко оглянувшись, он увидел на стене портрет Гитлера и ужаснулся: показалось, будто Гитлер строит ему рожу.

«Если же по моей слабости, трусости или по злой воле я нарушу эту свою присягу и предам интересы народа, пусть умру позорной смертью от руки своих товарищей».

Брандт зажмурил глаза, кивнул головой и положил бумагу на стол, отступил на шаг, провел рукою по жиденьким волосам и виновато улыбнулся:

— Вы правы, Всеволод Федорович. Сам не знаю, что со мной случилось: какой-то психоз, трусость, пароксизм… и эта… девочка… — Брандт уставился в одну точку, лицо его исказилось, глаза остекленели…

«Обалдел после вчерашнего! Слабак! И как только немцы выдерживают? — размышлял Родько. — Противно смотреть». Он встал, прошелся по кабинету и хлопнул Брандта по плечу:

— Ну, ладно, Лео, не переживайте, скажите лучше, что будем делать?

— Установить за Миная Швырева высокую денежную награду, арестовать в качестве заложников его детей. Он очень привязан к своей дочери Лизе. — И глаза Брандта вдруг налились бешенством. — Надо стрелять, вешать! — взвизгнул он. — За нами-то они, как за зверями, охотятся…

— Тихо! Не паникуйте. В городе нет единого руководящего центра, в подполье действуют отдельные, не связанные друг с другом и с партизанами группы. — Радуясь своему хладнокровию, Родько с гадливостью наблюдал за этим охваченным страхом рыжим человечком. — Не бойтесь, Лео, мы их выловим, жесточайшим образом разделаемся. Только запомните, надо сотрудничать с немцами, не афишируя этого. И самому ухо держать востро. И подумайте об охране.

— Я не верю нашим полицаям. — Заместитель бургомистра не замечал, что у него дергается щека. — Того и гляди убьют… Уголовники! А в своем особнячке сижу, как в крепости: высокий забор, крепкие ставни, дубовые двери, железом обитые, запоры надежные. Вот, глядите. — Он полез в карман и вытащил замысловатой формы ключ. — Дома у меня оружие, телефон. Еще собаку завел… Недалеко комендатура. Но партизаны ходят по городу…

— Это верно, — вздохнул Родько. — В прошлый вторник мы взяли комсомольца Владимира Виноградова. Следили за ним с начала сентября. Когда пришли его арестовывать, он выхватил у немца-жандарма винтовку и заколол его штыком, а сам кинулся бежать. Пытался переправиться через Десну. В пятницу, двадцать шестого, будем его вешать. Звонил Бременкампф, чтобы подготовили соответствующую листовку. Напишете, Лео?

Леон Брандт его не слушал, смотрел в окно и вертел в руках ключ. На его душе было муторно. Перед глазами всплывали страшные сцены на зеленой лужайке у Иловского оврага: большие, полные слез, умоляющие детские глаза, бессвязный лепет, судорожное вздрагивание прижавшегося к нему тела… Он представил себя со стороны. «Я озверел или струсил? Это могли и другие наблюдать… Партизаны мне отомстят!» И липкий страх охватил все его существо…

Прошел день, другой, неделя, месяц. А страх оставался…

Лео сошелся с энтээсовцами, с Анатолием Куницыным, переводчиком в Сурожской тюрьме, начальником телефонного узла Кабановым и его женой, довольно легкомысленной особой, с Алексеем Денисенко, который изредка бывал в доме Кабановых, с Александром Туровским, возглавлявшим отдел уголовной полиции.

Собирались обычно вечером после комендантского часа то в его особняке, то у Кабановых; засиживались до полуночи, чтобы с хмельной головой разъехаться по домам или на «работу» в тюрьму на Сурожском шоссе, или на Успенскую горку в СД, или в комендатуру на Ветеринарную.

Лео Брандт, никогда раньше не пивший, стал оглушать себя водкой. Однажды он так напился, что Денисенко пришлось тащить его волоком в машину. Отпирая калитку, потом дверь с секретным замком, укладывая в постель Брандта, Алексей внимательно изучил обстановку в квартире, особенно в кабинете, убедился, что дверь на половину жены заперта.

На другое утро, в воскресенье, Лео Брандт впервые почувствовал боли в сердце. Он долго лежал в постели, стараясь вспомнить в подробностях проведенный у Кабановых вечер… Перед тем как гости стали расходиться, появилась красивая девушка. Она сама подсела к нему. Большеглазая, веселая, ласковая. Заставила «Левушку» выпить на брудершафт водки. «Вот я и окосел. Даже не припоминаю, как ехал на машине. Кто меня привез? Сам ли хозяин Кабанов или Анатолий Куницын? А может быть, начальник уголовной полиции Туровский, с которым ездил на Ветеринарную в комендатуру и присутствовал при допросе и "обработке" коммуниста? — Брандт напряг память. — Как же звали эту девку? Люба, кажется. И пришла она с Алексеем Денисенко. Неужто он меня провожал? С какой радости? Этот человек относится ко мне с антипатией, я это чувствую… Какого черта ему от меня надо? Ключи!!! Где ключи?» Лео вскочил и кинулся в прихожую. Дверь оказалась незапертой. Ключ торчал снаружи. Как был в тапочках на босу ногу и в халате, он спустился с крыльца и заторопился к калитке. И там ключ торчал снаружи. «Значит, дело не в ключах!» Заперев калитку, он направился обратно. В прихожей его встретила жена.

— Я ухожу на весь день к подруге, — процедила она холодно. — Обед разогреешь сам. — И, поджав презрительно губы, выскользнула во двор.

«Она что-то знает о брошенной мною в ров девочке, — мелькнуло в его голове. — Игнорирует меня. Замкнулась».

После расправы с еврейскими детьми в Иловском овраге их семейная жизнь расстроилась, вдруг между ними пролегла пропасть, которая ширилась с каждым днем. Супруга внезапно увидела в муже совсем другого человека, отвратительного типа, готового на низкую подлость, на любое преступление, а он — озлобленную, поблекшую, преждевременно состарившуюся женщину. «Кто ей рассказал? — Голова разламывалась, подташнивало; душу сковал страх. Брандт осмотрел окна, ставни. — Нет, никому сюда ночью не забраться!»

«День, да мой!» — подумал он, глядя с ненавистью вслед идущей по двору жене. Ему захотелось догнать ее, ударить и потом бить, бить… Невольно нащупав в кармане халата тяжелый ключ, зажал его в ладони и даже спустился с крыльца…

Жена уже была у калитки, отперла ее и, не обернувшись, захлопнула дверь за собой.

На дворе было ветрено и морозно, раскачивались ветви берез. Содрогаясь от холода и какого-то нехорошего предчувствия, он вошел в дом, запер дверь и направился в столовую опохмелиться. Поднеся рюмку ко рту, почувствовал запах воска. «Откуда такой запах? Пальцы пахнут воском. Почему воском?… Я держал ключ… неужели?…»

Резкий телефонный звонок прервал его мысль.

«Скажите, дорогой Лео, — узнал тотчас голос обер-лейтенанта Дольфа, — что собой представляет Околов Леонид Евгеньевич? Это какой-то родственник врача Околовой. Преподавал историю в пединституте. А? Вы с ним знакомы? Говорят, ваша жена дружит с его супругой. Нельзя ли его привлечь к нашему делу? Сообщу вам по секрету: врач Околова мне не нравится!»

Напоминание о жене вызвало новое раздражение. Она и ее подруги казались теперь людьми ненадежными. Едва сдерживаясь, чтоб не раскричаться, он процедил сквозь зубы:

— Господин Дольф, умонастроение господ Околовых мне неизвестно, однако я сомневаюсь в их лояльности к Великой Германии.

«Благодарю вас, господин Лео!» — раздалось в трубке.

Услышав сигнал отбоя, Брандт опустил трубку на рычаг, поглядел на пустую рюмку и налил еще. Запах воска его больше не занимал, голос Дольфа подействовал успокаивающе.

В последующие дни он, как обычно, отправлялся на работу, сочинял угодные немцам приказы, хватающие за горло доведенных до отчаяния жителей Витебска; ездил на экзекуции и с каким-то тайным садизмом смотрел, как дергается на виселице тело или корчится в муках недостреленный… И каждый раз ему чудилось трепещущее в его руках тело девочки…

Глубокой ночью Лео проснулся от глухо щелкнувшего замка наружной двери и услышал крадущиеся шаги нескольких ног… Отворилась дверь в спальню… «Галлюцинации», — холодея от страха, подумал он.

— Лежать спокойно! — прозвучал из темноты грубый голос, и яркий луч электрического фонарика ослепил его.

«Партизаны пришли убивать!» — молнией мелькнуло в голове; он хотел сбросить одеяло и протянуть руку к ночному столику, где лежал пистолет, но ужас, неодолимый, отвратительный, липкий, сковал тело, исказил лицо, бешено заколотилось сердце. Ему почудилось, что ледяная рука сдавливает горло…

— Выслушай приговор! — чьи-то сильные руки заставили встать, но у него подкосились ноги и он упал на колени. Перед ним стояли двое незнакомых мужчин в ватниках. До его ушей долетали страшные фразы: — К смертной казни через повешение… изменник Родины… фашистский гад…

Он покорно позволил надеть на шею петлю, и вдруг из горла его прорвался сдавленный вопль, в котором ему почудилась мольба той девочки о помощи… И тут петля стянула ему горло…

— Товарищи, забирайте из стола и сейфа все бумаги, и будем сматываться. Уходим, как договорились, задами, — тихо проговорил кто-то, но этих слов Лео Брандт уже не услышал.

4

Обеспокоенный отсутствием заместителя и молчанием его домашнего телефона, Родько послал к особняку Брандта своего шофера. Вскоре тот позвонил по телефону и доложил, что заместитель бургомистра висит в петле у себя в спальне, а жена лежит на полу не то мертвая, не то без сознания. На столе обнаружена записка: «Подпольный Витебский обком предупреждает, что так будет со всеми предателями Родины!»

Страх охватил работников городской управы. Полиция, жандармерия, служба немецкой безопасности рыскали по городу, арестовывая подозрительных.

Шестого февраля газета «Новый путь» вышла с заметкой: «30 января 1942 года глубокой ночью на своей квартире зверски убит заместитель бургомистра Л.Г. Брандт. Вместе с ним погибла и его жена».

В тот же день было повешено несколько заложников, случайно задержанных горожан Витебска. В отместку на окраине полусожженного города, на берегу Западной Двины, патриоты напали на немецкий патруль. Воодушевленные контрнаступлением войск Калининского фронта, подпольные группы провели несколько ночных операций против оккупантов, дав понять, кто истинный хозяин на Советской земле.

Прошло два месяца, но лиц, убивших заместителя бургомистра, обнаружить не удалось.

Оберштурмфюрер Бременкампф, заехав как-то в управу, долго расспрашивал Родько и Кабанова о круге знакомств Брандта. И рассудительно подытожил:

— Это дело рук людей, которые его близко знали. Замки на калитке и входной двери не поцарапаны отмычками; на замках найдены остатки воска. За день или несколько дней до убийства преступники сняли слепки ключей. У нас три версии — первая: слепок сделан с ключа мадам Брандт; жизнь она вела уединенную и выходила только к своей подруге Околовой, жене Леонида Околова, профессора истории…

— И человека сомнительного, — заметил Родько.

— Затем слепок мог быть сделан с ключа Брандта недели три тому назад, когда он напился у Кабанова, как говорят у русских, «до положения риз», и его форменным образом отволокли домой мужчина и некая девица. Мы выясняем, кто они. И наконец, третий вариант: Лео мог забыть ключи в пальто на вешалке в управе, в гостях, в любом общественном месте… Вопрос — кто этим воспользовался?

Родько развел руками.

— Брандта отводили домой, кажется, Денисенко и Леонова, — заговорил Кабанов. — Добавлю, что Денисенко не способен на подобное. Что касается Любы, то я полагаю, что это медсестра Леонова, работает в больнице у Ксении Сергеевны Околовой. О Леониде Евгеньевиче Околове и его супруге ничего сказать не могу. — И, потоптавшись на месте, Кабанов умолк.

— Мне кажется, — пробасил внушительно Родько, — нашей управе надо изменить тактику воздействия на жителей Витебска. Они озлоблены и ожидают прихода Красной армии, взорвали водопровод, разжигают костры во время воздушных налетов, подожгли склад с горючим, убили нескольких полицейских…

— Сказывается контрнаступление советских войск на Калининском фронте; прорвавшись к Велижу и Суражу, они уже недалеко от нашего города. Нет, мы не станем менять тактику! Будем ловить и вешать партизан! — рассердился Бременкампф.

В дверь постучали, и вошел обер-лейтенант — начальник абвергруппы-318 Дольф. Он держал фуражку в одной руке, другой поправлял волосы. Потом положил перед Родько на стол лист оберточной бумаги и без приглашения уселся в кресло напротив.

— Этот прокламацион я сорваль с фаш стена ин коридор! Вас ист лос?

Родько, взяв прокламацию, громко прочитал:

«Не взяли немцы Москву на таночках, возьмем Берлин на саночках!» Тупо уставился на листовку. Опасливо оглянулся на Бременкампфа, на красного от гнева Дольфа и виноватым, сиплым от волнения голосом прохрипел:

— Будем искать!

Бременкампф молча разглядывал переданную ему листовку, написанную большими печатными буквами…

Обер-лейтенант Дольф, перейдя на немецкий, раздраженно начал:

— В больнице на Марковщине лечится раненый советский полковник. В свое время он был доставлен в больницу в безнадежном состоянии. Это начальник штаба двадцать девятого стрелкового корпуса! Что же у нас творится под носом?

— Срочно доставить его к нам в абвер! — загремел Бременкампф.

— Он, по словам врачей, нетранспортабелен, еще месяца на полтора. Гноится рана… Костыли…

— Хватит и месяца! На днях сам к нему зайду, будет сговорчивее. — И оберштурмфюрер зло ухмыльнулся.

Ветер завывал за окнами, тонко, надрывно и нагонял тоску. Редкие прохожие, подняв воротники и ежась от холода, торопливо мелькали, опасливо обходили стоявшего у ратуши часового.

— Господин обер-лейтенант, — грузно поднимаясь с места, заговорил Бременкампф, — пора с делом нашего Лео кончать, сегодня у нас среда, восемнадцатое марта. — Он подошел к настенному календарю. — До седьмого апреля двадцать дней, вам вполне достаточно, чтобы установить все связи и знакомства Леонида Околова и его супруги, а также Ксении Околовой. Да, да! Ксении Околовой! Не забудьте и Алексея Денисенко, и медсестру Леонову! Какие разговоры ведут, каково их настроение… Да, я и забыл! Прощупайте и Олега Чегодова.

— Чегодов сегодня утром уезжает в Локоть; его направляют в бригаду Каминского с вашего благословения. — Обер-лейтенант Дольф недоуменно кашлянул.

— А почему изолировали Вилли?

— Подозрение на тиф. Звонила медицинская сестра из его квартиры. Сейчас, кажется, отвезли на Марковщину, — пробасил Родько.

— Черт побери! Он обещал сегодня после обеда ко мне зайти рассказать кое-что интересное. Ай-ай-ай! — Бременкампф покачал головой. Попрощался за руку с бургомистром и обер-лейтенантом. Подойдя к вешалке, надел шинель и, натягивая глубоко на голову фуражку, замер: — Поеду-ка я на Марковщину! — и быстро вышел, хлопнув дверью.

— Оберштурмфюрер, кажется, напал на след! — Дольф, откозырнув, тоже вышел из кабинета.

Поднялся Кабанов, сердито прокомментировав:

— Заволновались фрицы! Их песенка вроде спета! Уж очень народ против себя настроили. Разве можно расправляться с военнопленными, с заложниками, уничтожать целые деревни, жечь, грабить, разрушать ценности, убивать людей только потому, что они «другой расы»? Прав Байдалаков, надо создавать «третью силу»!

Родько слушал Кабанова, вытаращив глаза, и тут же, замахав руками, крикнул:

— Да замолчите вы! Как вы смеете? Немцы ведут борьбу с большевиками! Коммунисты погубили Российскую империю, убивали, грабили нас…

Кабанов покраснел, приблизился к Родько, потрепал снисходительно по плечу:

— «И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блуд одеянии своем, ни в воровстве своем». Помните, Откровение Иоанна, глава десятая, стих двадцать первый? А может быть, нам следует раскаяться?…

5

Нахлобучив на голову шапку-ушанку и накинув на плечи полушубок, Кабанов перебежал площадь, кивнул стоящему у входа в ратушу полицейскому и поднялся к себе в кабинет. За его столом в кресле сидел, развалившись, незнакомый мужчина в добротном штатском костюме. Он неторопливо поднялся с места навстречу:

— Ну вот и хозяин! Я из Берлина. Капитан СД Алексис Шульц! Привез вам привет от Байдалакова. А на самом деле моя фамилия Граков. Слыхали про председателя германского отдела «солидаристов»? Вот это я и есть! Однако запомните, сейчас я Шульц! Да вы не беспокойтесь, высшее немецкое командование в курсе…

Разбитной, красивый, жизнерадостный гость озадачил Кабанова.

— Рад познакомиться! Какими судьбами вас занесло к нам в захолустье, Александр Павлович, кажется? — пожимал его протянутую руку Кабанов.

— Дела, дела, Георгий Родионович! Проездом. Везу своих подопечных в Локоть. Слыхали про Каминского, Воскобойника? А сейчас…

— Наша «третья сила»! Как не слыхать?! Сегодня беседовали с бургомистром. Уж слишком, говорят, они там зверствуют! Война на истребление… А Воскобойник на днях убит…

— Убит? Ну что же… Помните, у Пушкина: «Орел бьет сокола, а сокол бьет гусей; Страшатся щуки крокодила; От тигра гибнет волк, а кошка ест мышей. Всегда имеет верх над слабостию сила». Вот так-то, хлопцы-запорожцы, как говорит мой знакомый…

— Оберштурмфюрер СС Бременкампф подозревает вашего знакомого как участника убийства Брандта… Денисенко…

— Вилли убили? Не может быть!

— Убит не Вилли, а Лео Брандт, заместитель бургомистра.

— А при чем тут Лесик Денисенко?

— Немцы просто с ума сходят! Красная армия прорвала оборону на стыке между их группами армий «Север» и «Центр». Образовались «витебские», или «суражские ворота», — сорокакилометровый коридор! Войска Калининского фронта вошли в соприкосновение с партизанскими отрядами, а те, в свою очередь, заняли ряд пунктов, образовав настоящий партизанский край. Нас тут допекают группы Райцева, Бирюлина, Швырева. Про «батько Миная» слыхали? Поэтому в городе все ходят с пропусками полевой комендатуры. На окраинах полицейские посты; к паспортам выдаются специальные вкладыши разных цветов… Вот так мы тут и живем! Не то что вы в Берлине!

— В Берлине, конечно, жить можно! А на Смоленщине тоже партизаны! А кто тигр и кто волк — увидим… Лучше скажите, за что ваш Бременкампф хочет съесть Денисенко?

Кабанов рассказал про вечеринку, где напился Лео Брандт, где с ним кокетничала Люба Леонова, и потом втроем — Брандт, Денисенко и Люба — уехали на машине. Спустя дней десять кто-то проник при помощи искусно подделанного ключа в особняк Лео и повесил его.

— Что же Бременкампф на наших накидывается?

— Оберштурмфюрер подозревает и дядю, Георгия Сергеевича, и его сестру, Ксению Сергеевну. Лютуют немцы. Лютуют и партизаны. Ходим по улицам и оглядываемся: того и гляди пулю в затылок пустят. Каждый день убивают то солдата, то офицера. Даже Чегодову не верят, а уж он-то сюда из застенков НКВД бежал. Мы с ним в одной тюрьме сидели. Сегодня уехал в Брасово к Каминскому.

— Олег был здесь? Жаль, что его не застал. Алексея Денисенко надо поддержать. Где он сейчас работает?

— У меня. В соседнем кабинете.

— Ух ты! Георгий Родионович, вы Господь Бог связи! Позвоните Околову, пусть заступится за сестру и за Алексея. Он в Смоленске большая шишка! Дозванивайтесь немедленно, а я загляну к Денисенко, и потом мы зайдем к вам. — И Граков удалился.

Узнав в вошедшем без стука в кабинет Гракова, Алексей Денисенко вскрикнул и кинулся ему в объятия.

— Без эмоций, нас могут подслушивать! — прошептал ему на ухо Граков и громко продолжал: — Ну, старина, как ты тут живешь-можешь? Привез тебе приветы от Байдалакова! Из Берлина, из Варшавы!

— Один прибыл?

— Нет, с восемью хлопцами! Я ведь работаю в лагере для военнопленных неподалеку от Берлина, Вустрау называется. Внушаю им идеи «солидаризма» и «третьей силы». А ну-ка пойдем к твоему Кабанову, пусть он тебя отпустит. Проводишь меня к сестре Жоржа Околова? Мне в абвере ваш зондерфюрер Клетке предоставил машину. Засвидетельствуем почтение фрау Околовой.

Кабанов расхаживал по кабинету из угла в угол и явно нервничал.

— Безобразие! Замучили партизаны! Только и занимаемся тем, что чиним телефонную сеть. Меня жучит начальство, а при чем тут я? Со Смоленском связь нарушена. У Заольшины партизаны спилили чуть ли не двадцать телеграфных столбов, оборвали все провода. Линия через Оршу тоже молчит. Везде одно и то же… Наверно… — он махнул рукой.

— Ну ничего, Георгий Родионович, время терпит. Отпустите со мной Алексея Гордеевича? Мы махнем к Околовой в больницу, поклоны ей из Берлина везу.

— У нее сейчас Бременкампф и Дольф. Их интересует советский полковник Тищенко, которого в больнице прячут врачи. И потом… — Кабанов глянул на Денисенко и осекся.

— Давно они туда уехали?

— Только что, господин Шульц, вы еще их застанете. Стоит ли ехать туда Алексею Гордеевичу? — засомневался Кабанов.

— А почему бы нет? Ха-ха! Там, Алексей, и расскажешь, как убивал заместителя бургомистра!

— Да вы что, господин Шульц! Не шутите!… — зло ощерясь, прорычал Кабанов. — Я пооткровенничал с человеком из Центра, а вы меня продаете!…

— Выйди-ка, Алексей, на минутку! — Граков подтолкнул в плечо Денисенко. И когда за ним закрылась дверь, надвинулся на Кабанова и, глядя ему в глаза, строгим шепотом спросил: — Вы считаете себя «солидаристом» или работает на немцев? Против России? Вы передаете нам сугубо секретные сведения: о предстоящих административных мерах, о готовящихся против партизан действиях немцев, негласных предписаниях для полиции и даже о дислокации и перегруппировках гарнизонов. Вы это считаете порядочным? А заступиться за своего товарища у вас смелости уже не хватает? Не выйдет!

— Это ложь. Ничего я не передаю, разве лишь то, что непосредственно касается НТС, — сбавил тон Кабанов, доставая из кармана платок и утирая вспотевшее лицо.

— Бросьте! Вюрглер, поручившийся за вас и рекомендовавший немцам, ценит вас. Мы в Берлине благодаря вам в курсе событий, происходящих на Витебщине. Мне поручено поблагодарить вас от лица исполбюро. Но я вынужден сделать вам серьезное замечание и напомнить: Денисенко — наш человек…

Кабанов, бледный и растерянный, стоял перед Граковым опустив голову и думал: «В случае провала моего заместителя Алексея Денисенко мне тоже придется отвечать. И немцы узнают, что при помощи условного кода наши ребята читают их совершенно секретные документы… Как же быть?»

— Успокойтесь, Георгий Родионович! — улыбнулся Граков. — Дозванивайтесь в Смоленск Околову или в Варшаву и попросите о помощи Александра Эмильевича.

Вюрглер сам позвонит в витебский абвер по поводу Ксении Околовой и Алексея Денисенко. Договорились? Часов в шесть мы к вам зайдем. — И, строго нахмурившись, быстро покинул кабинет.

Денисенко нервно ходил по коридору, ожидая Гракова.

— Звонил в больницу, хотел предупредить о приезде Бременкампфа и Дольфа, а они, оказывается, уже там. Боюсь, арестуют сестер Леоновых и произведут у них на квартире обыск. А там сейчас скрывается советский разведчик Яков Иванович. Я слыхал, как он назначил свидание полковнику Тищенко у «старухи».

— Ничего не понимаю. Кто это — Яков Иванович? Тищенко? «Старуха»? Объясни толком.

— Яков Иванович Боярский, капитан НКВД, живет на нелегальном положении, связан с партизанскими отрядами и руководит подпольными группами в Витебске. А полковник Тищенко, тяжело раненный под Невелем, доставлен нетранспортабельным немцами в Волихскую больницу, а оттуда переправлен в Витебск на Марковщину. Находится под наблюдением. Он был начальником штаба двадцать девятого стрелкового корпуса, и немцы им очень интересуются. Мы решили его срочно переправить через «витебские ворота» на Большую землю.

— Уразумел. А при чем тут старуха?

— «Старуха» — квартира сестер Леоновых, старенький покосившийся домишко на Марковщине. Туда надо срочно заехать и предупредить капитана.

— Поехали! — Они быстро спустились по лестнице, сели в большой черный «мерседес», предоставленный Гракову в абвере.

Через четверть часа, «чтоб сбить с толку шофера», Граков приказал остановиться на углу переулка у полуразрушенного кирпичного дома. Выйдя из машины, Денисенко процедил:

— Водитель наверняка доложит своему начальству, где были, куда заходили, о чем разговаривали… — И повел товарища за угол.

— Заморочим ему голову! — весело пообещал Граков.

— Это место запомни, — сказал Денисенко. —За углом шестой дом слева, во дворе невзрачная избенка. От шести до семи вечера соберемся и будем тебя ждать. А сейчас едем дальше.

«Мерседес» петлял по переулкам Марковщины, часто останавливаясь; они выходили, осматривались и снова ехали. На одном из подъемов машина забуксовала. Шофер, тихонько выругавшись, принялся надевать на задние колеса цепи.

— Мы пройдемся и подождем вас вон там, у церкви, — бросил Граков шоферу.

Когда они преодолели подъем и свернули за угол, Денисенко показал на деревянный домик:

— Тут живут Леоновы! — И, подойдя к калитке, заглянул во двор. — Одну минуту. — И пошел внутрь.

Граков видел, как Денисенко вбежал на покосившееся крылечко, постучал в дверь, как появился плотный мужчина среднего роста в холщовой рубахе и в треухе. Перекинувшись несколькими словами, Денисенко побежал обратно.

— Все в порядке! Слава богу, успели. Пойдем!

Скоро «мерседес», громыхая цепями, их нагнал. Шофер с виноватым видом отворил дверцу, извинился.

— Я не знал, что поедем по этим скользким дорогам и господа захотят осматривать трущобы.

— В этих домах-развалюхах, парень, пять веков тому назад жили немцы, — брякнул беззаботно Граков.

Шофер осекся, его потряс не столько смысл сказанного, сколько чистейший берлинский выговор Гракова.

Поколесив еще с полчаса, они наконец выбрались на Лабазную и подкатили к больнице. Когда прошли по коридору к приемной, Граков увидел двух немцев, разговаривавших с высоким мужчиной в белом халате и небольшой худощавой женщиной с энергичным лицом.

— Новый главврач больницы Нестор Иванович Чертков, наш человек, — шепнул Гракову Денисенко. — Женщина — Околова, а блондин — Дольф, плотный брюнет — Бременкампф.

Граков, оставив Денисенко у двери, направился к группе обернувшихся к ним людей.

— Господа, прошу прощения, мне сказали, что к вам в больницу направлен Вилли Брандт, у меня к нему конфиденциальное поручение от полковника РСХА Вольфа. — Граков говорил по-немецки, подчеркивая свой берлинский акцент, обращаясь к Бременкампфу и Дольфу. Потом, поклонившись Околовой, продолжал уже на русском: — Вам, Ксения Сергеевна, привет от брата из Смоленска.

Немцы подтянулись, с почтением смотрели на человека из Берлина, который, конечно, уже побывал у их начальства и непосредственно связан с самим Вольфом, правой рукой рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера!

Бременкампф, одернув китель, выпятил грудь, подобострастно представился и отрекомендовал своего товарища.

Граков ответил тем же:

— Фон Шульц! Алексис Шульц!

Начальство ради пользы дела выдало ему в лагере документ на имя жителя Берлина, капитана СД Шульца, чтобы на периферии ему было легче работать.

— Вы прекрасно владеете русским языком, — с восхищением заметил Бременкампф.

— Не хуже, чем английским и французским, — голосом самодовольного аристократа бросил Граков, потом отвел оберштурмфюрера в сторонку: — У меня к вам просьба, герр Бременкампф: на днях я заеду к вам, а вы подумайте, по каким каналам направить группу людей в тыл Красной армии. Полагаю, через «витебские ворота».

— Я уже советовался с зондерфюрером Клетке. Он порекомендовал посоветоваться с Вилли и с вами, господин оберштурмфюрер.

— У Вилли Брандта обнаружены все признаки сыпного тифа, и потому он полностью изолирован. В Витебске будьте осторожны: свирепствуют тиф, дизентерия, не говоря о партизанах и предателях. Вы приехали с русским Денисенко, а мы подозреваем его в причастности к убийству заместителя бургомистра Лео Брандта.

— В Берлине на свары русских эмигрантов не обращают внимания. Какая разница, кто кого из них убил… Они ненавидят большевиков и потому временные наши союзники. Плюньте, не тратьте время!… В эмигрантских склоках сам дьявол не разберется. Сейчас я работаю с военнопленными. Переубеждаю… Они пойдут с нами, немцами, до конца. До своего, разумеется, конца…

— В больнице лежит нетранспортабельный тяжелораненый советский полковник, начальник штаба корпуса, и я тоже надеюсь его переубедить, но пока никак не поддается… Твердый орешек!

— У нас в Берлине идет обработка красных генералов. Вот это орешки! Читали Достоевского, этого знатока русской души, исполненной противоречий и загадок, на которую действуют одновременно сердце, прозорливая мысль и какое-то таинственное мистическое начало? Трагический роковой элемент проявляет себя в конгломерате резких контрастов ненависти и любви, звериной жестокости и подвигов самоотречения, а порой и ангельской чистоты. — Граков сделал долгую паузу и добавил: — Денисенко я знаю по Берлину и даже но Белграду. Служили вместе у Сименса. Он вряд ли способен убить нашего человека. Это, поверьте, недоразумение. Не спешите, господин оберштурмфюрер. Зачем возбуждать «солидаристов» против себя? Они воображают себя силой…

— «Третьей силой»! — шутливо добавил немец и захохотал.

— Совершенно точно. Верят в бригаду небезызвестного нам Каминского.

— Хулиганское отребье, сборище бандитов у этого Каминского. Заводит в округе «русские» порядки. Мнит себя русским фюрером!

— Зато успешно ведет борьбу с партизанами! Побольше бы таких «бригад», и мы перекрыли бы все леса. И в наш тыл не проникали бы советские агенты, связники, вожаки подполья и не переправлялось бы оружие. Пусть Каминский пока разбойничает. Этот маленький русский фюрер нам не повредит. Часть своих людей я переправлю через эти самые «витебские ворота», с остальными поеду к Каминскому в Локоть. Надо быть в курсе дела…

— У вас берлинский масштаб мышления, господин Шульц, — вытягиваясь, ответил Бременкампф. — Мне нужен надежный русский агент. В окрестностях Витебска орудует весьма опытный подпольщик, командир партизанского отряда, некий Минай Шмырев, по кличке «батько Минай», хотелось бы заманить волка в капкан. Может быть…

— Я зайду к вам на Успенку, — пообещал Граков. — А сейчас засвидетельствую свое почтение мадам Соколовой, есть и кое-какие дела, — многозначительно заключил он. И щелкнул каблуками. — Хайль!

Бременкампф вытянулся, вскинул руку, поклонился стоявшим в стороне Околовой, главврачу Черткову и Дольфу, повернулся и зашагал к выходу. Заметив у двери Денисенко, бросил:

— Господин Денисенко, загляните ко мне как-нибудь на днях. К вам есть интерес!

Алексей молча поклонился. «Операция» со слепком ключа Лео Брандта, значит, еще не кончилась. Он вспомнил, как заместитель бургомистра блевал в машине, как вытащил его перед домом, взял из кармана ключи, отперли калитку, как не хотела поддаваться входная дверь, как наспех делали на мягком воске слепки и, наконец, отпустив шофера, который на чем свет стоит ругал слабаков, не умеющих толком пить, пробирались задами на конспиративную квартиру, где их ждал капитан Боярский. Делалось все грубовато, торопливо, вот оставили против себя улики!

Пристальный взгляд Дольфа отвлек его от навязчивых мыслей. «И этот что-то знает!» Денисенко с тревогой проводил взглядом прошедшего обер-лейтенанта и направился вслед за главврачом Чертковым, Граковым и Околовой в кабинет. Там, быстро посовещавшись, они разошлись, чтобы не привлекать внимания персонала.

6

Боярский назначил свидание Гракову на четверг, 2 апреля. Чувство неприязни к белякам, убившим его отца в бою под Перекопом, крепко засевшее в нем еще с детства, так и не покидало его до конца. Прибывавшие на оккупированную территорию белоэмигранты, члены пресловутого НТС, тщатся сохранить некое достоинство. Денисенко и Чегодов уверяли, будто основная масса русских за кордоном не пошла с немцами и даже как-то им противостоит. «Но что значит противостоит?» Порой с оружием в руках! Главное, что в голове у них бродят свои особые, для советского человека крамольные, мысли!

Боярский не опасался пригласить Гракова на конспиративную квартиру, но все-таки решил встретить его на улице, чтобы в случае чего повести в другое место.

Однако, увидев крепкого, уверенного, веселого парня, проникся сразу к нему симпатией: «С таким хоть в разведку! Надежный хлопец!»

Проведя Гракова узкой тропинкой через парк в безлюдный, с разрушенными домами проулок, он предложил подняться на пригорок, где стояла покосившаяся изба. И спустя пять минут они, сидя друг против друга, вели задушевную беседу, будто были знакомы сто лет. Граков рассказал о психологическом сдвиге в Европе, о движении Сопротивления, инициаторами которого зачастую становятся белоэмигранты, о РОКе и казни Павского, о работе «солидаристов» в спецлагерях для русских военнопленных, об их деятельности на оккупированной территории…

Потом Граков снял сапог, отвинтил каблук, достал пленки и шифровку:

— Это для вас. В Белграде, Яков Иванович, уже много лет работает советский разведчик «Иван»; от него важное сообщение в Центр. — Граков извлек из кармана бумажник и вынул фотографию уже немолодой женщины, на обратной стороне было написано несколько слов. Боярский прочел: «Дорогому сыночку от любящей мамы. Храни тебя Бог!»

— Эту фотографию и пленки нужно доставить в Центр на Большую землю. Приехал я не один. Со мной еще две группы диверсантов, по четыре человека в каждой. Задание первой группы: а) проникнуть через «витебские ворота» в тыл Красной армии; б) связаться с агентурой, оставленной немцами при отступлении, и активно использовать ее в шпионских целях; в) собирать и передавать по радио сведения о передвижении войск, для чего под маской находящихся в командировке офицеров фланировать на ближайших железнодорожных и шоссейных коммуникациях Брянского и Калининского фронтов, ведя визуальное наблюдение и прислушиваясь к разговорам на станциях и в местах скопления военнослужащих; г) передавать все по радио, меняя каждый раз место во избежание пеленгации. Это я вызубрил, Яков Иванович. — Граков вынул кисет, трубку и принялся набивать ее табаком.

— Где и когда они пойдут? — Боярский взял ручку и бумагу и принялся записывать.

— Надо сделать так, Яков Иванович, чтобы они в лесу «не пустили пузыри». Радист — наш человек, младший лейтенант Новиков. Раненым был взят в плен, просидел в тяжелейших условиях в лагере, где-то под Варшавой. По приказу подпольного комитета дал согласие сотрудничать с немцами и был переведен в Цитенгорст, недалеко от Берлина. Мне подсказали дать ему направление в «Свободный лагерь Вустрау», где он закончил школу радистов и разведшколу абвера. Его считают антисоветски настроенным сыном белого офицера, имеет военный опыт и хорошее физическое развитие.

— Он действительно сын белого офицера? — насторожился Боярский.

— Легенда ему придумана подпольным лагерным комитетом, — засмеялся Граков. — Да вы не бойтесь! Я сын белого офицера, ну и что?

— М-да… — покачал головой Боярский. — А какое задание ему дал комитет?

— Этого я не знаю. Ему же я верю, как себе. Что касается остальных, то они отъявленные негодяи. Петруся Шлихова следовало бы тут же прикончить. Но у него ключ от шифра. Это крепкий мужик, белорусский националист. Немцы его в последний момент подсунули.

Боярский молча пил чай. «Пропускать в тыл Красной армии вражескую группу без разрешения — опасно, а времени для запроса нет. Розыскники военной контрразведки, имея все приметы, конечно, их изловят, но придется вслед за ними посылать наблюдателей из партизанского отряда "батьки Миная" или Бирюлина. Хлопотно…»

— А другие двое? Как они настроены?

— Пожалуй, поддержат Новикова. Они ведь запуганы, боятся, что их расстреляют как изменников. Фашисты их прикормили, обработали, вот и все… Плен — штука ужасная…

— Да, в плен лучше не попадаться! Этих хлопцев, если будут вести себя достойно, сурово не осудят. Ну а остальных? Зачем вы их привезли?

— Вторая группа — надежные ребята. С ними я еду в Орловскую область в бригаду Каминского создавать «третью силу»! Задача — связаться с партизанами, перетягивать заблудших на свою сторону, а гадов — уничтожать!

— Хорошо… В Локоть поехал Чегодов. Его самого вы знаете? Он ведь тоже из Югославии.

— Олег был любимчиком того самого разведчика «Ивана». Самолюбивый, но славный парень. Бежал из Черновицкой тюрьмы! И зачем только НКВД упрятало его туда? Мне Лесик Денисенко рассказывал…

— Стоп! Вы, значит, от «Ивана»? Да это же Хованский! Вы лично его знаете? — изумился Боярский.

— О! И вы с Алексеем Алексеевичем знакомы? — удивился, в свою очередь, Граков. — Из Белграда я выехал в феврале. Был понедельник. Мы слушали радио: постановление Комитета обороны мобилизовать, помимо призываемых НКО[7] на общих основаниях, сто тысяч коммунистов и двести тысяч комсомольцев для доукомплектования дивизий, бригад, военных училищ и полковых школ, а также в ПВО. Нас все это радует!

— С Хованским я знаком заочно. Не знаю, придется ли нам встретиться? Время военное, все, как говорится, под Богом ходим, но надеюсь, что на обратном пути из Локотя вы зайдете в соседний двор. Вон видите то большое дерево?

— Этот вяз? — глянул в окно Граков.

— Да. Под ним с этой стороны будет зарыта жестяная коробка. Я надеюсь к тому времени получить для Хованского ответ из Центра. Учтите, у нас тут назревают события. По возвращении будьте предельно осторожны. Немцы рвут и мечут, расстреляли детей Миная Швырева, действуют подкупами, угрозами, провокациями. Совсем в зверей превратились! Рыщут, стараются найти тех, кто казнил заместителя бургомистра. Подозревают Алексея Денисенко… Дядю Ксении Сергеевны, профессора Леонида Евгеньевича… На Орловщине держите ушки на макушке и передайте привет Чегодову. Он связан с нужными людьми — вам поможет. Вот для него письмецо. А теперь поподробнее о белградских делах.

— Добро, — принимая малюсенький бумажный шарик и пряча его в карман, кивнул головой Граков и принялся за рассказ…

Вдруг вбежал без стука Денисенко. Запыхавшись от быстрого бега, с трудом переведя дух, выпалил:

— Арестованы Леонид Евгеньевич Околов и его жена. А Владимир Брандт вроде при смерти…

— Ну что же, в Витебске останется еще один Брандт! — хмуро предупредил Боярский. Потом огорченно покачал головой и, не выдав ни единым движением своего волнения, сухо произнес: — Эх, Леонид Евгеньевич, Леонид Евгеньевич! Предупреждал же, поменьше болтать! Что теперь сделаешь? — И уставился в окно. — Теперь вам, Алексей, с Ксенией Сергеевной и Любой Леоновой придется быстренько сматываться из города. Надо захватить и полковника Тищенко, да и вы, Граков, лучше уезжайте подобру-поздорову… Тут такое начнется! Немцы не идиоты. Докопаются. Особенно после смерти Вилли Брандта!…

— Но, Яков Иванович…

— Без всяких «но»! — строго прервал Денисенко Боярский. — Максимум через неделю чтоб и духа вашего здесь не было! А с третьим Брандтом мы уже разделаемся сами.

— Да, унд дер дритте Брандт верде аух фебрант! — скаламбурил Граков.

— Что? — не понял Боярский.

— Чтоб сгорел и третий Брандт, — пояснил Граков.

— Яков Иванович, — не унимался Денисенко, — я знаю и Дольфа, и Бременкампфа как облупленных: они, прежде чем брать, будут по крайней мере месяц устанавливать наши «подпольные связи». Тем более в субботу предстоит «операция» с Игнатом, а Дроздовская клянется и божится, что не скажет ни слова. Понимает, чем это пахнет!

Боярский ничего не ответил, но видно было, что решение его твердо.

— Ну что ж, Александр Павлович, ни пуха ни пера вам! Очень, очень рад, что среди белоэмигрантов есть такие люди, как вы… — И крепко обнял Гракова.

7

Арест Леонида Евгеньевича Околова спутал Бременкампфу и Дольфу карты. Сначала профессор, близоруко щурясь, то и дело снимая и протирая очки, недоуменно пожимал плечами и уверял, что ни о чем не имеет понятия; но когда принялись его бить, профессор тут же «признался», что вытащил у пьяного заместителя бургомистра ключ из кармана, сделал слепок и передал высокому мужчине, настоящему великану, широкоплечему большеголовому человеку с пронзительными глазами, как он полагает, командиру партизанского отряда «батьке Минаю».

— Какого дьявола ты это сделал? — рявкнул Дольф.

— В тот вечер, когда они пили, ко мне подошел на улице человек в маске, по фигуре и жестам напоминавший переводчика вашего отдела СД Куницына. Но я не уверен. И, пригрозив пистолетом, потребовал зайти к Кабановым, взять из пальто Лео Брандта ключ и сделать слепок… и сунул мне в руки воск…

Этой же ночью арестовали Куницына, но у него было неопровержимое алиби…

В течение нескольких дней Околов изменял свои показания, все больше запутывая следствие. Через неделю никто из допрашивающих уже не понимал профессора.

Бременкампф и Дольф поняли, что этот с виду слабый русский интеллигент силен духом и умом, тянет время, надеясь на заступничество своего племянника, начальника «Зондерштаба Р» Смоленска.

Действительно, вскоре пришел запрос из Варшавы.

— Сообщите в Варшаву, особо не вдаваясь в подробности, что Евгений Околов расстрелян, — приказал Бременкампф.

А на Марковщине произошли новые события: умер Вилли Брандт. В то же утро под мостом был обнаружен труп сторожа Игната и, наконец, исчез полковник Тищенко.

Дольф осмотрел место убийства служителя больницы Игната: тот лежал, раскинув руки, в груди торчал немецкий штык-нож; за ворот заткнута записка: «Каждому предателю — смерть!»

Врачи и медсестры на Марковщине уверяли, что понятия не имеют об убийстве сторожа. А о полковнике Тищенко давали разноречивые ответы: одни клялись, что такого вовсе не знают, другие — будто живет он в городе и является на костылях только на перевязку, третьи — будто пришла немецкая машина и его увезли… Но самым подозрительным был ответ врача, Ксении Сергеевны Околовой:

— Ей-богу, господин обер-лейтенант, я просто не помню, о ком идет речь! Каждый день через мои руки проходят десятки лиц… Тищенко? Фамилия знакомая, но я смутно себе его представляю. И зачем калека вам понадобился?

— Черт возьми, мадам, нас интересует этот полковник и его политическая позиция. Мы ведь с вами уже вели разговор о господине Тищенко, — улыбаясь и пристально всматриваясь, какова будет реакция, сказал Дольф.

— Все они для меня больные, и только, будь это маршал или рядовой боец.

«Она не сказала: фельдмаршал и простой солдат! — подумал обер-лейтенант. — Изменилась она, очень изменилась. Самоуверенней стала! Как и все эти русские… чует, что наши дела плохи. Слушает сводки Совинформбюро о наступлении красных на Калининском и Западном фронтах. И Дроздовская меня избегает, отмалчивается, отнекивается: ведать, мол, ничего не ведаю, не слыхала, не видела… Трусит, наверняка знает, кто убил Игната… боится, что убьют, если проговорится. До чего стало трудно работать…» И, как обычно, обойдя кругом больницы, отправился к Бременкампфу.

— Хайль, Отто! — встретил его тот. — Какие новости на Марковщине?

— Хайль Гитлер! Полагаю, врач Околова связана с партизанами.

— Я тоже, Отто, склонен так думать. А где доказательства? Не забывайте, что ее брат — наш человек. Резидент в Смоленске. У нас уже возникают неприятности из-за его дядюшки, профессора. Поторопились мы с ним… Доподлинно известно, что в больнице помогали бежать военнопленным, преимущественно офицерам; один из них недавно был убит в бою, при ликвидации в Должанской волости группы партизан; при нем обнаружена справка-отношение Витебского горздрава, напечатанная на машинке от имени врача Околовой, удостоверяющая, что больной в сопровождении шофера (фамилия и номер машины написаны от руки) направляется на дальнейшее лечение в Рубу. Почерк, я почти не сомневаюсь, принадлежит ей. Аналогичная фальшивая справка, если помните, была у проживавшего в Витебске на нелегальном положении партизана Люцко; у него обнаружены пистолет, взрывчатка, и, как выяснилось, он прибыл в город с диверсионным заданием. Тогда мы поверили Околовой…

— Помню, помню!

— Еще не все, господин оберштурмфюрер! — победоносно улыбнулся Дольф. — На днях на Ветеринарную, где проживает Околова с матерью и небезызвестным вам Денисенко, заходил среднего роста плотный мужчина, хромавший на левую ногу…

— Неужели Тищенко? Разыскиваемый нами полковник Тищенко? — прервал Дольфа Бременкампф, вскакивая из-за стола. — И его не взяли?

— Примерно через час неизвестный хромой вместе с Денисенко вышел из подъезда и через парк — на Задуновскую… и тут следовавший за ними агент потерял их из виду. «Как сквозь землю провалились».

— Большевики думают, что им позволено у нас под носом убивать безнаказанно преданных нам людей! — возмутился Бременкампф. — Усилить наблюдение за больницей и за домами Околовой и Леоновой. Следите, Дольф, за каждым их шагом, но с арестом не торопитесь: взять их надо тепленькими, господин обер-лейтенант. — И по привычке закинул ногу на ногу, уставился в свои начищенные до блеска сапоги.

Через три дня в абвер на Успенскую горку Бременкампфу позвонил агент:

— В больницу пришел хромой человек, чей словесный портрет совпадает с разыскиваемым полковником Тищенко.

Оберштурмфюрер тут же выбежал, вскочил в свой «мерседес» и велел шоферу гнать машину на Марковщину.

Через двадцать минут он вошел в приемный покой и быстро направился в кабинет. На топчане лежал полковник Тищенко… Бременкампф узнал его сразу. Околова двинулась ему навстречу с намерением закрыть простыней своего пациента, но было поздно…

— Господин полковник, наконец-то я вас нашел! — отстраняя Околову, со скрытым злорадством воскликнул оберштурмфюрер. — Где вы пропадали?

— Да вот никак не заживает рана. Похожу немного на костылях, и снова открывается. Прямо беда, — спокойно пожаловался Тищенко и лихорадочно подумал про себя: «Что делать? Если предложит поехать с ними, застрелю…»

— А я давно хочу поговорить с вами по поводу РОА.

— Так говорите!

— Нет, не здесь! Завтра я заеду за вами, подумайте и дайте окончательный ответ, согласны ли вы сотрудничать с нами, как мудро поступил генерал Власов. И, кстати, скажите, почему доктор Околова заявляла, что вас не знает?!

— Господин офицер, ничего в этом удивительного нет. Доктор видит меня лишь второй раз, я ведь, откровенно говоря, удрал из госпиталя: тяжко находиться среди увечных людей, да и сердцу не прикажешь — пленила меня одна сестричка… К ней перебрался…

— И кто же, если не секрет, счастливый предмет ваших нежных чувств? — И Бременкампф решил: «Если соврешь, возьму тебя сейчас же! Посмотрим, как будешь выкручиваться?!»

— Любовь… одно имя чего стоит! Любовь Леонова! Ваша, доктор, медсестра. А вы и не знали! — спокойно улыбнулся он Околовой.

— Вот уж не думала про Любу! — удивилась Ксения Сергеевна.

«Любовница Денисенко? Та, что на квартире Кабанова спаивала Лео Брандта? Не она ли сняла отпечатки ключей? Возьмем ее сегодня же ночью! А сейчас усыпим бдительность. Накроем всю банду! Как этот полковник на меня смотрит!» — напряженно размышлял Бременкампф. И, повернувшись к Околовой, щелкнул каблуками и осклабился:

— Прошу прощения за внезапное вторжение, меня не предупредили, что у вас пациент. Хотел посоветоваться. Зайду в другой раз, время терпит. Лучше завтра, впрочем, завтра не получится, занят… Я заеду в понедельник: посоветуюсь с вами, доктор, а с вами, полковник, встретимся здесь и поедем в СД. Познакомлю вас с самим Адольфом Хойзингером, он приезжает завтра в Витебск. Еще раз прошу вас хорошенько подумать о моем предложении. И ваша карьера обеспечена! Ауфвидерзеен! — И вышел.

Приехав в СД, он тут же вызвал Дольфа и отдал распоряжение: на рассвете, «когда сладко спится», арестовать «всю банду». Не трогайте только мать Околовой. Сын… Сами понимаете…

* * *

Когда дверь за Бременкампфом затворилась, Тищенко, поднявшись с топчана, прихрамывая, подошел к окну; увидев выруливающую машину оберштурмфюрера, вздохнул с облегчением:

— Пронесло! Но наша городская подпольная деятельность закончилась. Сегодня вечером, в крайнем случае ночью, наша группа должна покинуть Витебск.

— Павел Никандрович, так сразу? Он ведь сказал — в понедельник… Надо как-то подготовиться, всех предупредить… — начала Ксения и осеклась, поняв, что это приказ, который не обсуждается!

— Неужели не поняли, что это игра, дорогая Ксения Сергеевна? Они давно уже нас выследили и теперь, подняв небольшой переполох с отсрочкой, хотят выяснить до конца наши связи. Дадут нам несколько часов времени, в расчете на промахи, будут неустанно следить. Поэтому надо обязательно сбить их с толку. Но как?

— Какая я глупая! За последнюю неделю ведь трижды видела на Ветеринарной, у нашего дома, двух подозрительных типов, которые, как только я выходила из подъезда, скрывались за угол. Но за мной вроде не шли. Я проверяла.

— Они передавали вас другим либо следили за вашим «запорожцем» Денисенко. А он дважды в неделю бывает у Боярского. Неужели и тут провал?

— Вряд ли! Лесик заходит сначала к Любе Леоновой, а оттуда уже задами отправляется к капитану.

— Кто еще знает, где живет Боярский?

— Тамара Бигус, Кузнецова… Больше никто.

— Значит, так: я остаюсь в больнице до вечера. Леонова сегодня, к счастью, кончает дежурство в двенадцать и отправляется домой; там пусть дожидается Денисенко и вместе с ним, соблюдая осторожность, идут к Боярскому. Все ему доложат и немедля уходят. Дорог каждый час. Маршрут они знают. А вы, Ксения Сергеевна, тоже собирайтесь, навестите несколько пациентов, тех, которые связаны с немцами. Это собьет с толку Бременкампфа. Оглядывайтесь, хитрите, делайте вид, что опасаетесь слежки. Если она будет нахальна, звоните в больницу: сообщите дежурной Тамаре Бигус, что к матери зайти не сможете. Потом постарайтесь оторваться от слежки.

— Оторвусь! Не сомневайтесь, оторвусь!

— Вот и отлично! Зайдите к Тамариной маме и предупредите, чтоб на несколько дней покинула дом.

— Павел Никандрович, а как быть с вашими однополчанами?

— Завтра утром их «арестуют» наши партизаны: явятся в форме полицаев. Намечено было провести эту операцию на будущей неделе; форсируем события и проведем на рассвете. Для этого случая в партизанском отряде припрятан грузовичок и сфабрикован путевой лист. А сейчас позовите Леонову.

Вскоре в кабинет вошла Люба, в белоснежном халате, невысокого роста, плотная, круглолицая, с живыми карими глазами, и протянула руку полковнику:

— Прозевала я подлеца Бременкампфа, тихой сапой, гад, проскользнул, а когда выходил, морда довольная, идет, улыбается. Уехал, а за воротами, чуть подальше, машина в сторонке стояла — чую недоброе… Как бы сейчас за нами не нагрянули. Утекать надо, товарищ полковник!

— Погоди, Любаша. — И он рассказал план операции. — Запомни: Якову Ивановичу надо скрыться из города. Предупреди и нашего доктора — пусть тоже уходит. А потом как ни в чем не бывало ступай домой и жди Алексея. — Тищенко повернулся к Околовой: — А вы?…

— У меня с чердака можно сойти в любой подъезд. Черным ходом я ночью спущусь во двор, оттуда через сарай, задами в парк, пересеку Задуновскую и мимо церкви Александра Невского доберусь часам к двенадцати до «Старика». Люба и Лесик будут ждать, и вместе все двинемся к вам, Павел Никандрович! Договорились?

— Хорошо, Ксения Сергеевна! Но как же предупредить Денисенко? Он ведь, ничего не подозревая, явится прямо ко мне. Чтоб потом ему на Ветеринарную не заходить, вы уж сами его соберите, — попросила Люба.

— Соберу, Любаша, обязательно соберу! Как его предупредишь? Каждая встреча, каждый шаг у них на виду. А Лесик у них на особом подозрении!

— Это точно, соглядатаев немало, — вмешался в разговор Тищенко, — установить их трудно. Бременкампф с Дольфом поставят опытных ищеек. И все-таки надо постараться отвлечь их внимание. Разошлите сестер «делать уколы» и сами отправляйтесь «по больным». Вы, Люба, прямо домой. Если даже заметите хвост, из дому не показывайте носа. А я выйду, малость прогуляюсь. К моему возвращению чтобы никого тут не было, а в два часа ночи — встреча на берегу Двины у Лесного переулка.

— А доберетесь одни? Далеко ведь!

— Доберусь, Люба. Моя дорога не как у вас, не по городу… Ну, до свидания! В добрый час!

* * *

Алексей Денисенко собирался уходить, когда его вызвали к начальнику телефонной станции Кабанову. Чертыхаясь и поглядывая на часы, он вошел в кабинет. Там сидели Гункин из паспортного стола и новоиспеченный энтээсовец бургомистр Родько. Речь шла о смерти Вилли Брандта и убийстве сторожа больницы Игната. Высказывались разные предположения. Кабанов жаловался на то, что вокруг них образовался вакуум, нет верных людей. И в голосе его звучала тоска.

На столе вскоре появились бутылка водки и немецкие консервы. Денисенко сидел, как на иголках. Прежде чем идти к Любе, он хотел побывать дома и убедиться, что кольцо-перстень, с которым никогда не расставался, он оставил вопреки обыкновению у себя на умывальнике. «Не мог же я его потерять! И с какой стати его снял?» Вспомнилось, как, надевая кольцо на палец во время венчального обряда, Маруся сказала: «Пусть будет тебе оно талисманом, хранителем счастья и жизни!»

Вскоре в кабинет пришли какие-то девицы, среди них Дроздовская, потом явился лейтенант Дольф. И Алексею волей-неволей пришлось задержаться. Телефонную станцию он покинул, когда все уже порядком подвыпили и никто, как ему казалось, его исчезновения не заметил. Теперь о том, чтобы зайти домой, не приходилось и думать. Он уже опаздывал на конспиративную квартиру.

Люба встретила его в глубине двора, в руках у нее был узел. Кинувшись к нему навстречу, она с беспокойством тихо спросила:

— Что случилось? Хвоста за тобой нет?

— Вроде не замечал! Погоди… — И, согнувшись, прячась за кустами, тихонько прокрался к калитке. Сначала он ничего не увидел. Потом его острые глаза разглядели три серые фигуры, почти сливающиеся с черным забором соседнего двора. Одна из фигур отделилась и двинулась вдоль забора в противоположный конец, застыла на другом углу.

Денисенко вернулся и рассказал об увиденном.

— Я так и думала! — Люба вкратце объяснила сложившуюся обстановку и приказ полковника Тищенко.

Осмотревшись еще раз, они убедились, что двор с четырех сторон стерегут полицаи.

— Будем выбираться. Надевай! — И Люба вытащила из узла два больничных халата, сунув один Алексею.

Ползком они проникли в соседний двор, потом перебежали на другую сторону улицы и через пустырь, поросший мелким кустарником, проваливаясь в рыхлом, ноздреватом снегу, добрались до ограды церкви Александра Невского, а оттуда глухим переулком к Боярскому — «Старику».

Дверь была не заперта, в условленном месте нашли записку. Люба громко прочитала: «Будем ждать до четырех. Далее по маршруту В-о. С».

На столе, собранные аккуратно, лежали вещи Денисенко. Рядом пистолет, компас, карта. «А кольца нет!» — огорчился он.

Алексей машинально взял из рук Любы записку и сунул в карман.

— Ну что ж, пойдем! До четырех вполне успеем добраться до Лесного переулка. У нас в запасе почти два часа. По дороге я на минутку заскочу на Ветеринарную: с Евгенией Ивановной попрощаюсь, она мне как мать; не спит, бедняжка, успокою ее, скажу, что дочь добралась благополучно, и, кстати, амулет свой возьму. Как-то не по себе мне без талисмана!

— Не рискуй, Лесик. Немцы могут уже знать, что ни Ксении, ни меня нет. Я ведь лампу не гасила, когда мы уходили…

— Не бойся, я через сарай — там дыра, — и с черного хода; ты в кустах посидишь, а я мигом. Пяти минут не пройдет. Пошли!…

8

Его сознание то скользит по гладкой, накатанной лыжне в бесконечную муть тяжелого липкого мрака, то вдруг пробуждается от прикосновения когтистой лапы на плече, и сама смерть шепчет горячо ему на ухо: «Погоди, это еще не конец, еще только начало конца!» Красная молния пробегает сквозь закрытые веки, и тут же ярко, выпукло проносятся перед глазами запечатлевшиеся неизгладимыми рубцами отрывки его жизни. Чаще всего два, случившихся с ним в разную пору и, видимо, связанных где-то зрительной памятью, два удара судьбы. Эмоции эти не подчинены его «я» и возникают сами по себе многомерно и вне времени. Вот он, недавно закончивший кадетский корпус, Алексей Денисенко, красивый, статный и волевой казак.

Бог знает почему женился на кафешантанной певице Марии Ждановой, которая, окончив Донской Мариинский институт благородных девиц, устроилась в женский оркестр вслед за старшей подругой, известной всему Белграду красавицей Ларой Побединской. Поначалу она пела, вызывая пьяный восторг публики. Пела «Соню», о которой вспоминает в далекой Сибири влюбленный жених-серб, а потом темпераментом, голосом и нежной красотой завоевала популярность в ночных кабаках Белграда. Женился на ней Лесик без особой охоты, пришлось… Маруся родила ему сына, к тому же она была круглой сиротой и самоотверженно его любила. Привязался к ней и он. Так и прожили они счастливо несколько лет…

Но случилась беда. Перед Рождеством они зашли в игрушечный магазин купить сыну подарок от Деда Мороза… И вдруг загорелись целлулоидные игрушки, которыми были завалены стеллажи, прилавки и полки…

В один миг узкое, напоминавшее коридор помещение с одним выходом наполнилось черным, густым, удушливым дымом. Обезумев от ужаса, толпа кинулась к двери, сминая все на своем пути… Алексей, стоявший у кассы, различив среди дыма знакомые пальто и берет жены, кинулся к ней, схватил ее сзади под мышки и, задыхаясь, с невероятным усилием, по лежащим и горящим людям проложил путь наружу…

И тут он увидел, что спас… другую женщину! Вне себя, он бросился к двери, но у порога был сбит взрывной волной и лишился сознания. Это взорвались ящики с хлопушками, пистонами, пробками для пугачей и бенгальскими огнями… Магазин с его хозяином, приказчиками и двумя десятками покупателей сгорел в течение минуты…

Среди них была, как писали газеты, «известная "кафанная" певица Маруся Жданова…»

Много дней Алексей Денисенко был на грани потери рассудка, ему все чудился беспомощно стоявший за прилавком старик хозяин: он был объят пламенем, глаза выражали ужас и мольбу, из горла вырывался хриплый стон или крик, руками он крепко держался за стойку, наверное, чтобы не упасть… А сзади ревело пламя, и его то темно-багровые, то ослепительно-зеленые языки лизали извивавшихся, казалось, в смертельных муках голых ребят-кукол.

Самое страшное наступило, когда Алексей мучительно, секунду за секундой, анализировал все происшедшее: ему мерещилось, что он слышал стон жены, что она даже тихо окликала его…

Сводило с ума и то, что Маруся умирала одна, брошенная в минуту смертельной опасности трусом мужем!

Может быть, она даже видела его или простонала, когда он наступил на нее, спасая незнакомую женщину! Или покорно ждала, беззаветно в него веря?!

А сын, глядя на него полными затаенного страха глазами, спросил, даже не спросил, а рыдающим голосом воскликнул:

— Папа! Ты испугался? Почему ты не спас маму?! Ты такой сильный!!!

И вдруг в то далекое, пережитое врывается близкое, животрепещущее, очень страшное, от чего человек превращается либо в изверга, либо сходит с ума:

…глушь, маленькая белорусская «вёська» у «витебских ворот», окруженная карательным отрядом. Гитлеровцы, со штыками наперевес, сгоняют перепуганных стариков, женщин и детей в коровник, затворяют за ними широкие двустворчатые ворота, подпирают их кольями… Звучит громкая команда оберштурмфюрера Бременкампфа, и очеретовую кровлю коровника обливают с нескольких сторон бензином и поджигают… Наступает мертвая тишина, слышно лишь потрескивание огня, потом из объятого пламенем костра несется нечеловеческий рев, визг, проклятия, глухие удары… с шумом падают ворота и обваливается часть стены… В проломе показываются люди, впереди могучий старик с двумя детьми на руках — его встречает автоматная очередь, но он стоит… и смотрит горящими ненавистью глазами, а за его спиной бешено ревет огонь, языки которого лижут извивающихся в смертельных муках не кукол, а живых белорусских детей… женщин… стариков…

* * *

— Во дворе, у самой входной двери, его взяли, — рассказывала Люба Леонова, утирая слезы, угрюмо слушавшим ее Ксении Околовой, полковнику Тищенко, капитану Боярскому. — Оглушили, он и пикнуть не успел. А что я могла сделать? Я и стрелять толком не умею… И меня бы схватили. Очень я испугалась… Или надо было стрелять? А? Скажите? — Ее глаза наполняются слезами.

— Нет, ты все правильно сделала, Люба, не имела права иначе, — успокаивал ее Тищенко. — Они еще получат по заслугам!

— Я как чувствовала, недаром просила не ходить… — уже не сдерживая рыдания, повторяла Люба. — И надо же… талисман…

К вечеру того же дня они были среди партизан.

* * *

Денисенко пришел в себя только к утру. Огромный рыжий фельдфебель Герман Рух перестарался, ударив его резиновой дубинкой по голове.

Бременкампф расхаживает по кабинету.

— Сервус, господин Денисенко! Садитесь и рассказывайте, куда это вы собрались бежать?

— Никуда и не собирался! — зло щерится Денисенко.

— И вещички забрали. Только колечко оставили. Какое интересное, сразу видать — старина! — И Бременкампф надевает его на палец. — Ха-ха-ха! Прелесть… Куда ходил с Леоновой? Советую говорить правду!

— Никуда! — отшибает взглядом взгляд оберштурмфюрера Алексей.

— Что тогда означает найденная в кармане записка? — И он читает: «Будем ждать до четырех. Далее по маршруту В-о. С». Учтите, только чистосердечное признание избавит вас от петли, господин Денисенко! Так или иначе, все нам расскажете… Лучше так, чем иначе! Зовизо!

Алексей понял, что погиб… Перед глазами замелькали лица, причастные к партизанскому движению в Витебске. Вспомнились Граков, Чегодов, Буйницкий, Аркаша Попов, Зорица, Хованский, Боярский, Околова… — Приподнявшись со словами: «Записка? Какая записка? Покажите!» — протянул руку, но вместо записки схватил со стола тяжелое пресс-папье и пустил его в голову Бременкампфу…

Тот громко вскрикнул, схватившись за голову. В тот же миг вбежали двое подручных. Алексей запустил в одного из них огромную чернильницу, а другого ударил ногою в пах.

— Дороже продать свою жизнь, дороже продать!… Дороже… — твердил он, бешено отбиваясь от насевших на него гестаповцев, руками, ногами и даже зубами. Он уже не чувствовал боли и, когда наконец ему заломили руки, понял: битву выиграл, смерть победила, сердце остановилось… идет последний процесс в умирающем мозгу…

Из каких-то атавистических глубин всплыл его пращур-запорожец: сидит на колу, ругается и норовит плюнуть на глазеющих турок… Когда-то маленькому Алеше рассказывал эту далекую быль его дед, и богатая фантазия ребенка навек запечатлела картину, кто знает почему пришедшую в меркнущее сознание… И Лесику захотелось плюнуть, но уже не было сил… Денисенко был мертв.

* * *

Кольцо не принесло счастья Бременкампфу: через неделю в его кабинете взорвалась адская машина, разнеся оберштурмфюрера в куски. Лейтенант Дольф, «унаследовавший» это кольцо, проносил его дольше: он после занятия Витебска Красной армией попал 26 июня в «котел» и застрелился.

Кольцо перекочевало на палец фельдфебеля Германа Руха, но и тот понес после суда заслуженное наказание…

Талисман мстил за Алексея Денисенко.

Глава четвертая.

«ТРЕТЬЯ СИЛА»

«Цезари» стоят у своего Рубикона

1

Стекла вагона обмерзли, в купе холодно, Чегодов поглядывал в окно, за которым белели поля и неширокая полоса реки.

Поезд опаздывал, долго стояли перед мостом через Десну. По степи гулял буран. Вдали виднелся словно покрытый дымкой лес. У пулеметных гнезд пританцовывали от холода немецкие часовые. Кругом пустынно и тихо. Каркают только вороны…

Предстоящая встреча с Каминским и Редлихом тревожила Олега. Романа Николаевича Редлиха Олег лично не знал, слышал, что его отец, крупный помещик, выехал из СССР в 1928 году с семьей в Берлин как лицо немецкой национальности. Роман закончил Берлинский университет и уже в качестве агента гестапо вступил рядовым членом в «Национально-трудовой союз нового поколения» (нынешний НТС) и вскоре стал одним из его руководителей в Германии.

Боярский-Сергеев, характеризуя Редлиха, предупреждал:

«Будь с этой сволочью осторожен, он умен, опытен, изощрен. Из министерства пропаганды его перевели в Восточное министерство, назначив старшим преподавателем пропагандистских курсов при лагерях Цитенхорст и Вустрау, с поручением выбирать из числа предателей кандидатов в шпионские школы. Теперь Роман Редлих послан в бригаду Каминского заниматься фашизацией личного состава и заодно присматривать за самим начальством. В его руках заброска агентуры в тылы Красной армии и карательные экспедиции…»

Поезд тронулся и медленно, словно крадучись, пополз мимо дзотов, сторожевых будок, полузанесенных снегом зениток к первым пролетам моста. В купе ехали трое.

— В лесу партизан тринадцать на дюжину! Недавно напали на бригаду, Воскобойника убили, Каминского ранили, — опасливо поглядывая на Чегодова, вполголоса поделился со своим соседом, бородатым крестьянином, высокий тщедушный парень лет тридцати с красным обмороженным носом. — Мост взорвали. Немцы с ног сбились. Где уж укараулить такую облавину… А кому, как не нам, опять мост строить?

— Этакая ползуха! Не дай Господь! — не слушая красноносого, повернувшись к окну, пробормотал бородатый. — Часика через три будем в Локоте. Чай, скоро полдень? Ась? Как, господин хороший? — обратился он к Олегу.

— Начало первого! — поглядев на часы, насмешливо отозвался Чегодов, догадываясь, что бородатый хитер…

— Ты, чай, не орловский? Со всех концов люди едут, кто в Локоть, кто в Брасово, кто в Севск… И все ненашенские. Не дай Господь! — и погладил широкую седеющую бороду.

— Из Витебска еду, там тоже партизаны орудуют. А про Воскобойника даже у нас гуторили, больно, говорят, свирепый был, точно какой царь, с манифестом к народу будто обратился, карать все грозил… Вот свое и получил… Верно? А?

— Кто его ведает? Каждый свою правду несет, — покосился крестьянин и принялся крутить козью ножку.

— Правда одна, дядя! — не вытерпел Чегодов.

— Эх, парень, нынче за правду плати и за неправду тоже плати… Скоро шесть десятков мне стукнет, много я перевидал, смолоду конюхом у великого князя Георгия Александровича в Брасове служил, двадцать пять целкашей в месяц платили, женился, избу-пятистенку с пристроем поставил, лошадок, корову, овец завел, а тут война объявилася, а там и революция… У каждого своя правда была, люди метались, ровно цыгане на ярмарке… Пришел с войны — ни тебе лошаденки, ни коровенки — одна коза! Затевай сказку сызнова! Пока окреп хозяйством, ан третья правда пришла!… Теперь последнего боровка солдатики из вашего РОНА забрали, кур последних порезали… Еду у господина Каминского защиты искать. Батюшку его, Владислава Павловича, знал, и матушку, госпожу Матильду, и самого Бронека не раз к себе в седло саживал. Тихий тогда был мальчик, воды не замутит. Из Добржины они приехали, город такой на Висле Полоцкой губернии… А теперь, гляди, фюрер!…

— Тихий?… — фыркнул красноносый. — В детстве, значит, Ананья, а подрос — каналья! — И, поднявшись, подошел к двери.

— Вот к Брониславу Владиславовичу и еду, — попыхивал козьей ножкой бородач, словно не замечая язвительности красноносого. — Вдруг пособит? Ась?… В флигельке они тогда жили, что направо от дворца…

— Чей же дворец?

— Апраксиных был дворец, графа Антона Степановича, того генерала, что воздушный корабль строил. Погорел его превосходительство и продал дворец великому князю.

— Корабль? Когда?

— Давно уже. Умер граф, поди, лет сорок тому. Сказывали, девяносто годков прожил. Преставился в ту пору и царевич Георгий.

— Он ведь не в Брасове жил, а в Абастумане! О нем писала роман Ольга Бебутова — «Сердце царевича» называется.

— Романов мы не читаем. А его высочество к нам приезжал, своими глазами видел. Как звать, спросил, молодцом обозвал… Убей меня бог, правда! — И, уставившись в окно, задумался. — А старого графа и вовсе не видел. Ба-альшие были бары, ба-альшие…

«Зачем он все это рассказывает? — подумал Олег. — Странный мужик, сам вроде из Брасова, а едет из Карачева. И сосед его подозрительный, нос и щеки явно обморожены, верно, впроголодь живет. Уж не партизаны ли какие?»

— А вы в Брасово едете? — обратился Олег к красноносому.

— Мы из Комаричского района, слыхали про деревню Угреевщину? Так я лесник, в трех километрах живу.

С пригорка все слыхал, знаю, как вы людей стреляли, как девчат насильничали, как дома жгли и как Данилу Тимофеевича живым в огонь бросили… — Его белесые глаза налились кровью, рука потянулась за пазуху.

И большие жилистые руки бородатого конюха напряглись, а сам он «безразлично» отвернулся к окну. «Такие могут убить! — мелькнуло в сознании Олега. — Заметили, наверное, что я разговаривал с немцем в Карачеве, когда к вагону подходили. Приняли меня за другого!» И тут же почувствовал удар в живот, от которого перехватило дыхание…

Щелкнул замок, резко растворилась в купе дверь, и в проеме появилась фигура здоровенного немца в форме полевой жандармерии.

— Вас ист лос? — почуя что-то необычное, подозрительно уставился он на лесника, который стоял, держа руку за пазухой.

— Гар нихц, зо шреклих! — Едва переведя дух и прижимая рукой живот, Олег указал на бородача и уже по-русски пояснил: — Упал мужик, ауф ден боден цу фаллен, на землю свалился, руку вывихнул. — И, схватив руку старика, дернул изо всех сил. Тот громко застонал. — Все в порядке, только перевязать потуже надо.

Нанося удар под дых, кулак бородача налетел на пистолет, который по методу Околова висел у Олега на ремнях на левом боку за полой двубортного пиджака. Чегодов тут же решил: «Охотились они за другим: ошиблись. Они мне пригодятся». Он протянул свой аусвейс, подписанный группенфюрером СС Науманом.

— Эти люди со мной, дизе менше мит мир.

Жандарм пощупал аусвейс, посмотрел на подпись, взял под козырек и, покинув купе, задвинул дверь.

— Ну, садитесь и признавайтесь, за кого меня приняли? За немецкого холуя? За карателя? А тебе, старому дураку, так и надо! — Олег кивнул в сторону уже вздувшейся кисти бородача, которую тот поглаживал. — Чуть не убили, болваны!

Крестьяне глазели огорошенно. Лесник почесывал затылок:

— Кличут тебя не Романом? Ты вроде из немцев… и по росту, и шапка не наша, и пальто заграничное… Издалека вроде на тебя смахивал: с пригорка я глядел, как в Угреевщине катовали…

— Олегом меня звать. А вас как?

— Евстафий Калиникович, из Губиных мы! — с достоинством, чуть кривя губы, проговорил бывший княжий конюх. — А его, — ткнул пальцем в сторону лесника, — Степкой Карнаухом.

— Степаном Трохимычем! — поправил лесник.

— Охотились вы за Романом Редлихом, так я полагаю, а?

— Точно! Кто разболтал? — насторожился Губин.

— Знаю! У Сабурова одиннадцать отрядов, верно? Но Редлих вам сейчас не по зубам. Из берлинского гестапо послан, стерегут его, как самого сатану, черти. Вы из отряда? Или кустари-одиночки? Можно хоть на вас положиться в серьезном деле? Разыграли вы простачков плохо и ни за понюх погибнуть могли. В соседнем купе паспорта проверяли, а вы тут возню со мной затеяли… И ты, Степа, еще у двери стоял. Эх!

— Контуженый я, инда слышу, как трава растет, зверь крадется, а то накатит, как теперича, совсем тугой на ухо становлюсь. — Он широко ухмыльнулся: — На твое и наше счастье…

— Я ведь понял, зачем ты полез за пазуху. За гирькой, думаю, или за ножом. Ну и мог бы вас обоих уложить… Не верите?

— Не-е, не уложил бы, — засмеялся Степан. — У нас тоже сила есть.

— Ладно, нехитрое дело — убить фрица. А как взять его живьем? Даже сильного, вооруженного, оказывающего сопротивление? Наши «волкодавы» натренированы бороться с немецкими «фланерами», «маршрутниками» и парашютистами на железных и шоссейных дорогах и в лесах, используют джиу-джитсу, «суплес», умеют «не пускать пузыри», впрочем, последнему вас учить не надо. В лесу вы не заблудитесь. Остальному натренирую.

Оба вытаращились, явно ничего не понимая. Приемам и жаргонным обозначениям научил Олега в Витебске «волкодав» партизанского отряда.

— В толк тебя не возьму! — пожал плечами Степан.

— Время есть, пока доедем, объясню, слушайте. Ширина линии фронта — примерно триста километров. Немцы засылают в тыл «фланеров», которые собирают разведывательные сведения о передвижении войск и техники, перекочевывая со станции на станцию. «Маршрутники» ведут визуальное наблюдение в пути, при следовании в поездах и эшелонах; наилучшая их маска — форма и документы военнослужащих или местных граждан. А «паршами» называют сильного противника, по большей части агента-парашютиста. Ясно? Что же касается «джиу-джитсу» и «суплеса», то я вам покажу на примере. Ну, нападайте на меня!

— Не шали, — старик предупредительно помахал рукой.

— Надо свою школу проходить: «стрелять по-македонски» — значит из двух пистолетов по движущейся цели; уметь «качать маятник», то есть быстро и безошибочно реагировать на любое поведение вооруженного врага при его силовом задержании: быстрей его выхватить оружие, с первых же секунд сбить его с толку и давить на него психически. Ясно?

Чегодов поглядел на внимательно слушавших его крестьян. Те закивали неопределенно головами. Потом лесник, потирая обмороженную щеку, виновато заметил:

— Больно мудрено ты, парень, гуторишь. Нам бы попроще…

— Это значит стрелять в руки, ноги, «отключать конечности». Ясно? Вот тебя, Степан, уверен, скоро научу…

Так незаметно они доехали до Брасова.

2

Отец Бронислава Каминского служил до революции в управлении имениями великого князя Георгия Александровича в Орловской губернии. Это было крупное поместье Брасово, неподалеку от города Севска. Детские годы Брони протекали в одном из флигелей запущенного, но все еще сверкающего былым великолепием дворца графов Апраксиных.

Мать Бронека, Матильда, красивая и веселая полька из мелкопоместной шляхты, певунья и хохотушка, хвасталась тем, что ее муж Владислав приходится пусть далеким, но все-таки родичем знаменитого композитора Николая Каминского, и делала все, чтоб сынок «чудовне дзецко» (вундеркинд) стал так же «знакомит» (знаменит). Однако, несмотря на все старания, музыканта из Бронека не получилось.

Некрасивый, тихий, застенчивый мальчик, усевшись в огромной гостиной дворца за рояль, глядел на высокие лепные потолки, затянутые по углам паутиной, на почерневшие, давно не чищенные бронзовые канделябры, висевшие на черных цепях, и с тайной завистью всматривался в потемневшие лики фамильных портретов графов Апраксиных, в генеральских и фельдмаршальских мундирах и треуголках, с палашами на боку или жезлами в руках, восседавших на великолепных скакунах перед выстроившимися полками на поле предстоящей битвы. И ему хотелось не сидеть за роялем и барабанить без конца скучные гаммы, а гарцевать на коне в окружении свиты перед построившимися полками…

Окончив в Брянске институт, Бронек, после революции — инженер Бронислав Владиславович, переехал с родителями в возникший неподалеку от Брасова большой рабочий поселок Локоть и начал свое поприще инженером-технологом на спиртзаводе. Щуплый и хворый в детстве, он к совершеннолетию раздался в плечах, погрузнел, но по-прежнему оставался нелюдимым и мрачным. Рыжеволосый и уродливый, он служил вечной мишенью для насмешек товарищей, звавших его не иначе как Собакевич. И в самом деле, натура недолго мудрила над отделкой его лица. Жил он, обозленный на весь мир, чуждаясь мужчин и особенно женщин, в глазах которых читал брезгливость.

В 1938 году Бронек неожиданно подружился с отсидевшим срок и освобожденным из лагеря бывшим белым офицером Воскобойником, человеком иного склада и образа мыслей, яростного ненавистника советского строя. В июле 1941 года немцы оккупировали Локоть и назначили бургомистром Брасовского района, переименованного в уезд, Воскобойника, а тот взял в помощники Каминского. Уездную управу, полицейский участок возглавил другой дружок Воскобойника — сын сосланного попа Семен Масленников. Вскоре была создана и «партия» со своим печатным органом «Голос России».

Абвер еще до войны готовил из буржуазных националистов и белоэмигрантов руководителей будущей местной администрации на оккупированных территориях, с тем чтобы умиротворить местное население и привлечь его к сотрудничеству. А когда партизанское движение благодаря большевистскому подполью стало массовым, административные и военные власти рейха позволили им сколачивать свои «партии», как это случилось в Брасове — крупном селении в центре лесного массива, прилегающего к Десне и ее притокам Неруссе и Навле.

* * *

Поезд прибыл в Локоть часа в четыре дня. Сговорившись с новыми знакомыми о встрече, Чегодов зашагал к обнесенной высоким забором с колючей проволокой территории гарнизона. Сначала ему показалось, что это лагерь военнопленных.

Часовой у ворот проверил документы, и вскоре Олега обрадованно встречал высокий подтянутый Роман Редлих — начальник политического отдела бригады.

— Приятно познакомиться! — шагая по территории гарнизона, чеканил чопорный, педантичный Редлих. — А это наши помощники, — кивнул он в сторону привязанных у забора больших овчарок. — Ловим партизан. — И самодовольно усмехнулся.

Следуя за ним, Олег с первых же минут почувствовал, что в гарнизоне-лагере царит дух пресмыкания перед немецкими порядками. Опекуном «партии» был находящийся в Смоленске полковник СС Шперлинг, а непосредственным наблюдателем за действиями здешнего «русского фюрера» Каминского — Роман Редлих — агент гестапо. Олег знал, что партизаны сильно досаждают немцам, что в ночь с 7 на 8 января опергруппа из партизанского отряда Сабурова по разработанному лейтенантом Енюковым плану атаковала фашистский гарнизон в Локоте, уничтожила пятьдесят фашистов, в том числе был смертельно ранен Воскобойник. В ночь на 2 февраля боевая группа шести партизанских отрядов разгромила гарнизон в Трубчевске. После смерти Воскобойника «партию» и бригаду возглавил Каминский, который по случайности оказался в схватке лишь легко ранен.

И вот теперь, устроив Олега в отдельном номере гостиницы, Редлих повел его по вытоптанной на снегу тропинке к зданию, где находилась «ставка фюрера» Каминского. Было дико сознавать, что марширующие на плацу солдаты — русские люди, что они готовятся к операциям против русских, украинцев, белорусов, сражающихся насмерть с фашистами…

У крыльца часовые козырнули Редлиху и Олегу.

В кабинете, куда они вошли, за огромным столом восседал грузный мрачный «фюрер». Олег знал, что Каминскому сорок два года. На ковре у его ног лежал огромный дог. Он поднял настороженно голову, но, узнав своего, тут же успокоился. «Все, как у большого немецкого чина!» — отметил Чегодов.

— «Солидарист» Олег Чегодов, — отчеканил Редлих. — В сороковом году переброшен в Совдепию с заданием наладить в Кишиневе подпольную типографию. Был схвачен органами НКВД, бежал. Типографские станки в начале января направлены к нам через Смоленск в Локоть. Те самые, которые потом во время налета уничтожили партизаны.

Каминский неторопливо поднялся. Вскочил, сердито рыкнув, и дог, готовый, казалось, броситься по первому знаку хозяина на чужого. Плотный, с дисгармоничными чертами лица, в зеленовато-серой немецкой форме, с двумя немецкими орденами на груди, со знаком РОНА на рукаве, Каминский недоверчиво сверлил гостя своими почти круглыми глазами-буравчиками; огромный бесформенный нос, щелевидный рот, синяки под глазами, углообразный подбородок выражали нечто неясное, аномальное. Показав редкие желтые зубы, он по-военному поклонился и протянул Олегу холодную потную руку.

«Как у лягушки, — отметил Олег. — И глаза змеиные!»

Каминскому нравилось, когда мужчины смотрели на него с опасливой неприязнью, а женщины — со страхом. «Главное, фраппировать человека, сорвать с него маску и заглянуть в нутро!» Однако он ничего не прочел на лице Чегодова: «Сильный или натренированный!»

Не двигаться, спокойно глядеть на собеседника, не смеяться, когда смешно, не моргать глазами, нанести внезапный удар или отразить его — искусство, требующее долгого и постоянного упражнения, и всему этому когда-то учил Олега Хованский. О хладнокровии и выдержке напоминал и капитан Боярский-Сергеев.

Олег спокойно, даже с каким-то безразличием, разглядывал сейчас Каминского.

— Я привез вам письма от Виктора Михайловича Байдалакова и Георгия Сергеевича Околова, а также записку от господина группенфюрера Наумана.

Каминский жестом пригласил сесть, сам опустился в кресло, зашелестел конвертами.

— Они не запечатаны, и я знаю их содержание, — предупредил Чегодов и тут же одернул себя: «Спокойно, мальчик».

Прочитав и отложив письмо Байдалакова, хозяин кабинета проворчал:

— Господа, человек, пишущий зелеными или красными чернилами, хочет выделиться среди прочих мира сего. — Судорога язвительности искривила его губы. — Виктор Михайлович предпочитает зеленые чернила, а я — красные. Будущим диктатором России будет тот, у кого сила! Не так ли, господин Чегодов?

— Будущим правителем Российского государства станет тот, кто, опираясь на собственную идеологию, скажем, «солидаризм», поведет за собой массы. Соберет вокруг себя грамотных последователей, умеющих решать теоретические вопросы.

— Болтовня! — грубо оборвал Каминский. — Я — практик. Наш колхозник или рабочий смотрит на вещи практически. Я реорганизую городское и сельское управление! Немцам там делать нечего! — Каминский выкрикнул все это и невольно покосился на Редлиха. — Я сброшу ярмо немецкой цензуры с местных газет, журналов, брошюр, листовок! Мы привлечем интеллигенцию, священнослужителей»! Тут уж, надеюсь, вы, «солидаристы», мне поможете?

Редлих холодно склонил голову перед местным фюрером:

— Мы готовим диверсионные, разведывательные, террористические группы для засылки в тыл Красной армии и к партизанам. Отлично работают наши энтээсовцы Жеделягин, Гацкевич…

— Гацкевич здесь? — спокойно спросил Чегодов.

— Здесь! Вы его знаете? — повернулся к Олегу Редлих.

— Он до войны был моим связным с польским отделом НТС.

— А-а-а! Все понятно! Дело в том, что Олег Дмитриевич в ту пору ведал контрразведкой при исполбюро НТСИП.

— Гацкевич подчиняется Масленникову, — сердито бросил Каминский; хлопнув ладонью по столу, вскрыл письмо Околова. Читал он медленно, словно искал в тексте тайный смысл. В тягостной тишине он изучал короткую записку генерала СС Наумана. Потом спрятал в ящик стола, молча подошел к окну, повернулся к сидящим, сложив на груди руки, набрал в легкие воздух и выкрикнул, повышая до истерических нот голос, который, казалось, отдавался во всех уголках большого кабинета:

— Командовать русской освободительной народной армией буду я! Я возглавляю партию всея России! Я…

Олег невозмутимо ждал.

— Немцы предложили, кажется, Деникину возглавить русское движение, но тот отказался. Национал-социалистская трудовая партия России создана, по-моему, в декабре… — напомнил почтительно Редлих.

— Плевать мне на Деникина! Генерал еще до войны, выступая в Праге, разглагольствовал, что Красная армия не побежит от немцев. Ха-ха! Жалкий пророк! — Каминский загрохотал деревянным смехом. — А сейчас, после приезда адмирала Канариса и отзыва в Берлин полковника Шперлинга, нашего партийного опекуна, на Брянщину направлены члены союза, созданного еще в двадцать втором — двадцать четвертом годах генералом Врангелем. Вот и вы, Роман Николаевич, прибыли от Байдалакова, зачем? — И Каминский нахально уставился на Редлиха, и его глаза стали еще круглей.

— Пятый отдел РОВСа в Германии возглавляет фон Лампе, я встречался с ним в Берлине, а прибывшие сюда граф Смыслов и полковник Сахаров, думается, помогут нам умиротворить местное население, — спокойно объяснил Редлих.

— А где эти господа? Предпочитают иметь дело с начальником окружной полиции Масленниковым? Вы, разумеется, тоже побывали у него? — Тон его слов, обращенных к Чегодову, был допрашивающим.

— Нет еще! Разве это обязательно? — Олег невозмутимо поглядел на Редлиха, потом на Каминского. — Мне хотелось…

— Что вам хотелось? — живо прервал Олега Каминский.

— Мне довелось ехать с двумя крестьянами. Один из них служил конюхом в имении под началом вашего батюшки, уверял, будто не раз катал вас на рысаках или в седле на скаковых. Зовут его Евстафий Калиникович Губин. Помните такого? Жилистый мужичок, благообразный, хоть икону мученика с него пиши: борода черная с проседью, глаза иконописные…

— Не помню, — после минутного молчания буркнул Каминский. — И что же дальше?

— Ваши молодцы взяли у него поросенка; он приехал жаловаться в полицию Масленникову. «А почему, — спрашиваю, — не к самому Каминскому, если так хорошо его знаешь?» — «Потому, — отвечает, — что начальник полиции все равно по-своему изделает, понарошку, наперекор Брониславу Владиславовичу изделает». — Олег виновато улыбнулся и закончил: — Вы уж извините, что вмешался в чужие дела, но сами понимаете… Я этого мужичонку уговорил к вам обратиться. Он может нам пригодиться…

— Правильно, Олег Дмитриевич. Вы умны и мне нравитесь! Мы с вами сработаемся и общими силами разгромим партизан в нашем округе! Прикончим их и на всей Брянщине и Орловщине! О! Мне нужны люди, подобные вам! Роман Николаевич введет вас в курс дела… Желаю удачи! — и протянул Чегодову руку. — Лорд, это хороший человек, — обратился он к догу, который в ответ вильнул хвостом.

У порога, пропуская вперед Редлиха, Чегодов обернулся и встретился с недобрым, испытующим, мрачным взглядом Каминского. Едва они вышли за дверь, Редлих презрительно фыркнул:

— Ну как вам, Олег Дмитриевич, понравился наш будущий правитель Российского государства?

— Энергичен, неглуп, болезненно самолюбив, с сильной волей, но самодур и тиран. В областном масштабе пока сгодится. На большее не способен…

— Пока преуспевает! Награжден Железным крестом и медалями, представлен к чину бригадного генерала. Вы хитрей, чем я предполагал, нащупали его слабое место — Масленникова.

— Пощадите, Роман Николаевич. Какой из меня хитрец?

— Знаю, знаю. Пришел, увидел, победил! Прислушайтесь к моему совету, не верьте коварному мужичку, которого вы расхвалили: все они оболыпевиченные, это лесные волки, мы для них немецкие шкуры…

— Против мужиков, Роман Николаевич, воевать нельзя!

— Бросьте! Партизаны кто? Мужики! А мы против них сколачиваем роты и батальоны из голодных военнопленных. К нашему счастью, Сталин отрекся от попавших в плен солдат. А мы их обрабатываем, вооружаем и сначала бросаем против партизан, чтобы малость упились кровью. Она что водка — хмелит! А там пошлем и на фронт!

— Однако партизан все больше и больше! Увеличивается сопротивление на фронтах; Красная армия переходит в наступление. Москва и Питер стали неприступными крепостями…

Остановившись в полутемном коридоре, Редлих зыркнул глазами в оба конца, приставил палец к губам и тихо, язвительно произнес:

— Стратегия и тактика меняются. Получена директива фюрера отторгнуть от Советского Союза промышленные и сельскохозяйственные районы, вырвать в первую очередь кавказскую нефть. Группа наших армий «Юг» превосходит численностью и снаряжением советские войска на юго-западном направлении. Ферштанден? — Он прищурился. — А что там, в Витебске, творится? Кто-то убил Вилли Брандта? Это правда?

— Брандта? Знаю, убит Лео Брандт, а наш Владимир Владимирович, заместитель начальника полевой жандармерии Витебской и Смоленской области, серьезно заболел тифом. — И подумал про себя: «Неужели и с ним уже разделались? Не зевают ребята!»

— Заболел? Какая досада! — понизил голос до шепота Редлих. — Он уже несколько дней не выходит на связь. У него агенты на Брянщине и у нас на Орловщине… Оказывается, заболел. По нашим сведениям, красные сосредоточивают силы в районе Брянского фронта. Сталин опасается немецкого удара на орловско-тульском, курско-воронежском направлениях с целью захвата Москвы с юго-запада. — Редлих смолк, озираясь по сторонам.

— Военного образования я не имею, в стратегии и тактике не разбираюсь, — признался Олег. — И секретными данными не интересуюсь, дорогой Роман Николаевич.

— Тайн я не выдаю, Олег Дмитриевич. Но вы приехали к нам в Локоть, а тут идет война. Придется кое-что осваивать. — Потрепав Олега по плечу, Редлих повел его к выходу.

Сойдя с крыльца, они направились по очищенной от снега аллее к воротам, где расхаживали двое часовых.

У караульной будки топтались Степан Карнаух в ватных штанах и стеганой куртке и бывший графский конюх, бородатый Евстафий Губин в тулупе и валенках.

— А вот и мои протеже! — воскликнул Олег. — И обратился к ним: — К господину Каминскому пришли?

— Стража не пущает. Ежели, грит, по частному делу, то к заместителю, грит, ступайте, — сипло прохрипел Карнаух.

— Ты чего, Степан, простудился? — Олег коснулся его лба. — У тебя жар! У вас есть лазарет? Парень горит, ему хоть таблетки бы какие, — обратился Олег к Редлиху. — Прикажите пропустить.

Тот подал часовым знак, они отступили от калитки. Из караулки выскочил разводящий и откозырнул.

— Спасибо, барин, век не забуду вашей милости, дай вам Бог… — бородач низко поклонился Редлиху.

— Оба к врачу, пусть что-нибудь даст от простуды. — Редлих сунул руки в карманы шинели и поежился от холода. — Ну и типы! Тьфу! — сплюнул вслед побредшим по дорожке мужикам. — Волки! А вы таблетки… Где их взять, эти таблетки?

— Для полезных людей найдутся! — раздался позади них приятный баритон.

Чегодов оглянулся. Высокий красивый мужчина в валенках, распахнутом полушубке и шапке-ушанке оценивающе разглядывал его с головы до ног.

— Здравствуйте, Роман Николаевич. Честь имею! — поклонился он Олегу. — Позвольте познакомиться? Незымаев — главврач окружной больницы в Комаричах, — и схватил за руку Чегодова.

— А я хотел и себе попросить аспирина, — обратился к нему Чегодов, — или как там у вас по-медицински — ацеленой, что ли, кислоты. Знобит что-то!

— Ацетилсалициловой! Зайдите ко мне перед обедом, часика в два. — Незымаев заспешил к калитке, которую часовой предупредительно перед ними распахнул.

— Вроде неплохой парень, — похвалил Олег доктора. — Приятное впечатление производит. — И решил: «Пароль понял!»

— Каждая селедка выдает себя за осетрину, — съязвил Редлих. — Гражданские у вас замашки. А у нас тут военная дисциплина. Как при Павле Первом. Сразу впрягайтесь в работу. Выправлю вам документы, снабжу конспектами. Подготовьтесь и начинайте обучать кадры для нашей РОНА и разведчиков для заброски к красным на ту сторону фронта. И еще: не доверяйтесь никому! Эмигрантов здесь, как и в Смоленске, называют «берлинцами», за нами охотятся ночью и среди бела дня, на улицах, площадях и в квартирах. Ауфвидерзеен! — И, козырнув Олегу, направился к воротам большого дома, перед которыми расхаживал часовой с автоматом за плечом.

«Опасный тип, — подумал Олег. — Таких субъектов, разрушающих психику советских людей, коварно искажающих правду, носителей страшной заразы, надо уничтожать, как бешеных собак!» Олег свернул за угол и остолбенел: на стене разрушенного дома ярко выделялась свежая надпись углем: «Смерть немецким оккупантам!», а внизу более мелко: «Бiць, рэзаць, знiшчаць, тр'ба немчуру — абараняць свае калгасныя порядкi, сваю савецкую зямлю ад грабежнiкау!»

Хотелось захохотать, но он заторопился в сторону от этого дома.

3

На другой день Олег зашел в больницу к Незымаеву и, пользуясь тем, что в кабинете никого из персонала не было, передал записку от Боярского и шифровку в Центр. Незымаев провел Олега в изолятор, завязалась беседа. Чегодов поделился методами борьбы на Витебщине, подпольной работы под носом СД; рассказал о том, что немцы, боясь партизанского движения, открывают в городах школы для подготовки диверсантов и шпионов из разной продажной сволочи…

Незымаев был высок, почти на полголовы выше Чегодова, но уже в плечах. В молодости товарищи звали его Гаврюша-высокуха. Блондин с голубыми глазами, лет двадцати пяти, он производил приятное впечатление. Располагала какая-то на первый взгляд наивная доверчивость, казалось, это был человек, у которого «что на уме, то и на языке». Он тут же рассказал Чегодову, что прислали его в Локоть из партизанского отряда имени Дзержинского. Здесь удалось создать подпольную группу из комсомольцев-санитаров и медицинских сестер, которая ведет разведывательную работу и распространяет листовки.

— В поселок Локоть уже наехало более сотни «солидаристов»; народ пестрый. Одни ведут в бригаде пропаганду своих путаных идей, другие «куют» диверсантов. Стараемся их инактивировать. Недавно я раздобыл радиоприемник, и мы регулярно слушаем сводки Совинформбюро. Печатаем листовки в собственной типографии, — с гордостью сказал Незымаев.

— Откуда же у вас типография?

— Партизаны разгромили руководящий центр «Всея России», убили Воскобойника; воспользовавшись суматохой, мы утащили из недавно прибывшей из Кишинева типографии кассу со шрифтом и печатный станок, припрятали в подвале больницы.

— «Льдина» дрейфует! — невольно вырвалось у Олега.

…Чегодов вспомнил всю эпопею «Льдины»: как в день эвакуации она прибыла в Кишинев, как везли ее в машине на окраину города и свалили в подвале старого дома. Вспомнил, как после многих мытарств он приехал в Витебск под чужой фамилией и встретился с Денисенко, а тот привел его к Боярскому, в котором узнал Сергеева. Вспомнил, как после долгих обсуждений ему было предложено поехать в Смоленск и рассказать Околову об аресте, о бегстве из Черновицкой тюрьмы, о том, что ему удалось спрятать «Льдину» и таким образом реабилитировать себя.

Тогда же он убедил Околова отправить типографию Воскобойнику в Локоть, дабы создать впечатление, что направляемые энтээсовцы, подобно настоящим представителям «третьей силы», едут во всеоружии…

— Ну а как вам, Павел Гаврилович, понравились мои мужички? Колоритны? — поинтересовался Олег.

— «Ошибочка» у них получилась. Охотились за другим, налетели на вас и влипли: у Евстафия Калиниковича перелом двух пястно-фаланговых костей. Гипс накладывал, терпеливый мужик. А вас уважительно величает чекистом.

— Какой я чекист! — отмахнулся Чегодов. — Позволил себя ударить. Мне повезло. Могли и кокнуть. — Он отвернул полу пиджака и показал плоский вальтер, который защитил его от удара под дых.

Незымаев встал, двинулся к шкафчику, достал бутылку с надписью «Spiritus Rectificati» и две мензурки, подошел к крану, налил два стакана воды и, наполнив мензурки спиртом, поднял одну со словами:

— За ваше здоровье!

Они чокнулись, глотнули спирт и запили водой. В шкафчике нашлась банка с мясными консервами и кусок немецкой булки в целлофане выпечки 1937 года, когда Гитлер призывал «создавать вместо масла пушки».

«Пьет чрезмерно, — отметил Олег, наблюдая за Незымаевым, — становится болтлив: может накликать беду! Чертово зелье! Жаль…»

Изрядно подвыпивший доктор похвалялся, что «спиртяги хватает»… Чегодов собрал со стола мензурки и бутылку, поставил в шкаф и, тяжело положив удивленному Незымаеву руку на плечо, по-дружески строго произнес:

— Вести подпольную работу и пить спирт такими порциями, дорогой доктор, нельзя. Категорически протестую. За здорово живешь все провалите!

Незымаев вскочил и угрожающе поднял руку, но тут же спохватился и опустился на табурет.

— Простите, — ударив себя в грудь кулаком, воскликнул: — Уж очень расслабился, встретив настоящего человека!

* * *

Спустя несколько дней Чегодов отправился с визитом к Масленникову. Высокий мужчина с порочным лицом и хитринкой в глазах, поднявшись навстречу, протянул два пальца, сухо бросив:

— Здрасьте! Из Смоленска пожаловали? — и, указав на стул, сам сел в кресло.

Олег молча поклонился, неторопливо опустился на стул и с подчеркнутым любопытством уставился на начальника полиции.

— Вы католик? Вроде на поляка не похожи… —вежливо начал Олег.

Масленников вытаращился и сердито буркнул:

— Православный! Больше вас ничего не интересует? Извините… Я занят… Думал, по делу пришли.

— За бестактность простите. Мне сказали, будто вы католик. Маркс говорил, что бытие определяет сознание. Гегель, наоборот, сознание — бытие. Сознание и бытие — штуки весьма неопределенные, однако, зная примерно, какова у человека вера, можно судить о его мировоззрении.

Масленников молча, с недоумением взирал на Чегодова. Олег сложил руки на коленях, не собираясь уходить.

— Я прожил много лет в Югославии. Народы этой страны в силу сложившихся исторических причин были порабощены другими государствами, — продолжал Олег. — Мне кажется, что влияние различных культур сказалось не столько на языке народов Югославии, сколько на религии, характере и даже на обычаях, в результате чего, к примеру, хорваты, будучи под влиянием Австро-Венгрии, приняли наряду с католичеством многие их черты — присущую немцам пунктуальность, отсюда ограниченность мышления, послушание, любовь к абстрактному философствованию. Зерно «протестантизма» и некоторую легкость нравов они позаимствовали у венгров, а также смелость, сопряженную порой с жестокостью и мстительностью. А сербы, будучи под турецким игом, не стали мусульманами, но приняли свойственные туркам патриархальную чистоту, правдивость, внутреннюю порядочность, пренебрежительное отношение к женщине и многое из того, что предписывает Коран. Все это, конечно, мои предположения…

— К чему вы клоните? — хмуро поглядев, свел мохнатые брови Масленников.

— Сейчас вам станет ясно! Во времена царя Алексея Михайловича ученый серб-католик Крижанич писал: «Во всем свете нет такого безнарядного и распутного государства, как польское, и нет такого крутого правительства, как в России». Это преувеличение, разумеется. Крижанич смотрел со своей колокольни, католической… Я подчеркиваю: католической!

— Я историю не изучаю, я ее делаю! — резко заметил Масленников.

— Как велят ее делать католики?… Такого же мнения о православных и католический архиепископ Хорватии Алойзо Степинац, митрополит Львовский граф Шептицкий и, разумеется, ваш шеф Каминский. Мне известны кое-какие суждения о вашей бригаде, и далеко не лестные. «Этой Русской освободительной народной армией командует поляк Каминский и немец Редлих!» — так говорят люди…

— Может быть, скажете, кто?

— Какая разница? Вы шеф осведомительной службы, сами все знаете… Немцы сплетничать не станут… Но если мы создаем «третью силу», то зачем призывать варягов «володеть и править нами»?

Резко очерченные губы Масленникова расплылись в жесткой улыбке. «Кажется, попал в точку, — отметил про себя Олег, — на первый раз хватит!»

Покинув кабинет, Чегодов столкнулся в коридоре нос к носу с Граковым. Они бросились друг другу в объятия.

— Из Берлина?

— Из Витебска, тебе привет от Якова Ивановича, Лесика и всех наших. Только приехал. — Граков полез во внутренний карман пиджака, вытащил конверт и, передавая Олегу, шепнул: — Там записка от Алексея Алексеевича и Жоры.

Обрадованный Олег намеревался тут же вскрыть конверт, но Граков жестом остановил его. Невозмутимо сунул трубку в рот и полез за кисетом.

— Грак, дорогой друг, до чего рад тебя видеть! Так мне не хватало кого-то из вас! — И Олег опять крепко обнял его.

— Ух! Пусти, медведь, задавишь! — взмолился Граков.

— Ты куда? К Масленникову?

— К заместителю Редлиха по подготовке диверсантов.

— Успеешь. Пойдем поделимся опытом. — И Чегодов подхватил его под руку и потащил на улицу.

* * *

К началу весны, в распутицу, предстояла переброска диверсантов Гракова в советский тыл и к партизанам.

Вечером Незымаев собрал группу подпольщиков в «кабинете» (кабинетом они называли подвал, где был спрятан типографский станок и радиоприемник). На повестке дня — выполнение требования Центра: проведение более организованной разведывательной и диверсионной деятельности в тылу врага и налаживание четкой, бесперебойной связи с Центром.

— Командованию, — говорил Незымаев, — в первую голову необходимо знать о количестве дислоцируемых войск в районе, их оснащенности, тыловых резервах и, конечно, переброске их. Это основные наши задачи.

— …Особенно важно сейчас, — горячо вклинился Граков, — поскольку фронт к первому апреля стабилизировался! Теперь стоит вопрос: обрушит ли враг свой удар на Москву? Таким образом, исход летней кампании сорок второго года либо будет решаться под Москвой, либо немецкие войска двинутся на юг…

— На юг, на юг, — сказал Чегодов, — это мне известно от Редлиха…

Было много дельных высказываний и смелых планов. Засиделись допоздна. Перед тем как разойтись, Незымаев предложил решить еще один вопрос: использовать скрытую вражду Каминского и Масленникова.

— Натравить на них немцев. Каминский явно глупее Масленникова; строит из себя хозяина округа! Повелевает встречать его колокольным звоном, хлебом-солью. Ни дать ни взять царь-батюшка! — Незымаев хохотнул. — А Масленников дьявольски хитер, его вокруг пальца не обведешь… Хорошо бы их стравить и «сбросить с престола» Каминского!

— Нет, Павел Гаврилович, — горячо возразил Чегодов, — гораздо важнее ликвидировать Масленникова. Он опытен, ловко организует операции против партизан, карательные экспедиции, его бандиты зверски расправляются с населением деревень. Лесничий Степан Карнаух был свидетелем, как «масленниковцы» в деревне Угреевке насиловали женщин и девушек, а детей и стариков в огонь живыми бросали… Масленников рвется на место Каминского, выслуживается перед немцами. У него блестящая память. Вы заметили, что свои архивы он держит в голове. Эта голова опасна!

— Он сын сельского попа, и в свое время весьма уважаемого в Брасовском уезде, — подала голос худенькая девушка, сестра милосердия Надя. — Мне отец рассказывал, как в начале коллективизации, в двадцать восьмом году, крестьяне не торопились сводить своих саврасок и буренок в общий загон… В село прибыла чоновская часть, пришлось согнать скот в барские конюшни, хлевы и овины и свалить небогатый инвентарь — плуги, сохи и бороны — на колхозный двор… Но стоило чоновцам отбыть за околицу, как на другое же утро мужички разобрали скотинку, сохи да бороны по домам… Так повторялось несколько раз… А воду мутил поп: читал в церкви проповеди, а миряне слушали отца Порфирия: «Батюшка сказал. Божья воля!…»

— И что же стало с попом? — заинтересовался Граков.

— Его, разумеется, арестовали, — ответила Надя, —а попович Сеня остался с матерью; из дома их выселили. Уехали они, кто знает куда. Объявился Семен Порфирьевич Масленников уже с приходом немцев. И где только его черти носили столько лет?! — заключила Надя, кинув быстрый взгляд на Чегодова. — Вот и лютует, точно зверь какой. Рогов только нет.

— Бездомный пес! Такие опасны! — холодно прокомментировал Чегодов. — Вид у него неприятный: петлистые уши, крючковатый нос… В нем сидят патологический садизм, жажда к убийству в силу атавизма или исподволь накопившейся ненависти к людям. Говорят, он убивает людей сам, хладнокровно, без всяких угрызений совести.

— Да, — закивал Незымаев. — Он именно так зверствовал в Тарасовке и Угреевщине; окружают его такие же садисты, бандиты, уголовники… которые от вида крови пьянеют и звереют… Какая уж там совесть? А мы сейчас разве не готовим убийство?

— Ну, ну, товарищ Незымаев, — остановил его Граков, — в вас заговорила медицина, гуманизм врача…

Чегодов встал и прошелся по сводчатому подвалу, поглядел на зарешеченное окошко, стекло которого было замазано краской.

Наступила пауза.

— Ты, Павел, не прав! — сказал Олег Незымаеву. — Ты устал… Это понятно — лечишь убийц.

— Лучше бы уйти в партизанский отряд, — признался доктор.

— Да, но философствовать будем на досуге, — откашлявшись, заметил Граков. — Перед нами задача: как убрать Масленникова?

Незымаев вдруг выпрямился:

— В бригаду в разное время были внедрены агенты из оперативных групп НКВД, «Дружные», «Боевой», «Сокол». У каждой группы свои задачи. Им поручено отколоть часть бригады. Теперь нам предстоит проверить еще и людей, прибывших с Граковым.

— Вот это по-деловому! — обрадовался Граков.

— Масленников настаивает, чтобы в ближайшее время подготовить новичков и направить в партизанский отряд Сабурова с заданием его убить. Ведь начальнику полиции хочется отомстить за Воскобойника. Нам в руки дает козырь Каминский — ему очень понравились Карнаух и Губин. — Незымаев повернулся к Чегодову: — Уже дважды келейно уговаривал их внедриться в отряд Сабурова с тем же заданием. Каминский хочет выслужиться перед немцами, обойти Редлиха и Масленникова. Какие есть соображения? Прошу высказываться. — Теперь Незымаев уже держал в напряжении собравшихся.

— Бронек боится, что помимо него проводятся разведывательные и диверсионные мероприятия, — заметила Надя. — Он ведь кичлив и вечно ударяется в амбицию.

— Ну и что? Давайте предложения! — неумолимо требовал Незымаев.

План операции был наконец разработан во всех деталях. Чегодову поручалось проинструктировать Карнауха и Губина, а Гракову — своих людей.

Разошлись уже ночью.

4

Апрель начался снегопадом. Потом потеплело. Подмораживало только к ночи.

Каминский, пользуясь тем, что Редлиха вызвали в Берлин, тайком отправил Карнауха и Губина в отряд Сабурова. Спустя день-другой ушли люди Гракова.

Редлих вернулся из Берлина 20 апреля.

На другой день, встретившись с Чегодовым, Граков, посмеиваясь, сказал:

— Пока наш Роман Николаевич напичкан распирающими нутро берлинскими новостями, надо к нему зайти, узнать, как поживают наши «вожди».

— Правильно, — подхватил Олег.

И они вдвоем направились к нему в кабинет. Редлих встретил их у порога с притворным восторгом:

— О! Мои друзья! Меня вызывает шеф. Пойдемте к нему, вам нужно быть в курсе. — И, взяв их под руки, потащил в кабинет Каминского. Тот восседал за письменным столом, будто на троне. Граков и Чегодов присели на диване, а Редлих устроился в старинной качалке с бархатным, изрядно потертым, стеганым сиденьем. Дог лежал слева у стола.

— Вам, Бронислав Владиславович, — начал Редлих, глядя на Каминского, — берлинский привет от бывшего заместителя 2-й немецкой армии генерала Шмидта. А всей нашей бригаде шлют наилучшие пожелания Виктор Михайлович Байдалаков, Кирилл Вергун и многие другие. В Варшаве я встречался с Александром Эмильевичем Вюрглером. Он очень похудел, у него неприятности с Околовым…

— Вюрглер меня не интересует, — перебил его Каминский. — Где сейчас генерал Шмидт?

— Я встретил его на квартире у бывшего военного агента в Петербурге графа Лансдорфа.

«Ого! Наш Роман близок с одним из покровителей генерала Власова!» — отметил про себя Граков и спросил:

— Уж не вернулся ли наш рейхсминистр Восточных областей к своим первоначальным взглядам? Тем, которые он проповедовал до войны?

Господин Розенберг предлагает после разгрома Красной армии создать самостоятельные государства: Украину, Белоруссию, Грузию, Армению, Туркестан, считая, что разбить русского колосса, который вечно будет угрожать Германии, можно, лишь использовав сепаратистские течения. Украине он хочет отдать Галицию. Он полагает, что триста тысяч немецких колонистов на Украине и сорок тысяч немцев Поволжья вместе с немецкими солдатами оккупационной армии составят фундамент для дальнейшей германизации Украины, которая примет форму немецкого протектората и постепенно превратится в независимую страну типа английского доминиона.

— Однако Геринг и Гиммлер не согласны с Розенбергом, — закончил рассказ Редлих.

Бронислав Каминский нахмурился, постучал костяшкой указательного пальца по столу.

— А что думает сам Гитлер? — деревянно проговорил он.

— Гитлер встал на сторону последних и сказал так: «Оставьте догмы. Через два месяца после победы на Востоке этнографические границы не будут играть никакой роли. О восточных границах — германской или европейской империи — сейчас я не могу думать. Возможно, что японцы распространят свои притязания на всю Сибирь, до Урала. А мы должны уважать своих союзников. Украину устраивайте как хотите, но без националистической политики. Меня же Украина интересует как резервуар, который нам нужен как колония. Национальные претензии нам только мешают, и вы держитесь от них подальше».

— А как же мы? — Каминский угрожающе поднял бровь.

— Ваша бригада создана келейно, без разрешения высокого начальства, — объяснил Редлих, покачиваясь в качалке. — Генштаб и немецкая интеллигенция считают, что мысль победить Россию самостоятельно — весьма опасная иллюзия; безжалостное использование природных богатств русских земель как колонии не даст победы. Советский Союз можно захватить и укротить только с помощью масс русского народа. Немецкий генералитет хочет иметь поддержку таких бригад, как ваша, Бронислав Владиславович. Но если Гитлер узнает, что есть русские войска в немецкой форме, то нам с вами не поздоровится…

Каминский вскочил, резко ударил кулаком по столу; дог зарычал.

— Гитлер нас не понимает? — но, спохватившись, уселся на место.

— Большинство немецких офицеров считают, что делают огромную милость нам, грязным русским, разрешая воевать с партизанами, — холодно заметил Граков.

Редлих, продолжая качаться в своей качалке, согласно кивнул:

— Армия «Юг» скоро захватит нефтеносные районы Кавказа и перейдет через Кавказский хребет. Гитлер рассчитывает на восстание в Грузии и в Армении, а также на вступление в войну Турции, после чего Советский Союз встанет на колени, и Гитлеру не понадобятся наши вспомогательные силы из русских или украинских бригад. — На лице Редлиха играла лукавая улыбка, будто он издевался над Каминским. — Сейчас Гитлер поставил своим вооруженным силам задачу: на центральном участке фронта сохранить положение, на севере взять Ленинград и установить связь на суше с финнами, а на южном фланге фронта прорваться на Кавказ. Что и сделано! Поэтому немецкая печать, радио, да и наши газеты на оккупированной территории столько пишут о блестящих победах на южных участках фронта и о скором разгроме советских соединений западнее Дона.

— Ну, положим, Ленинград еще не взят! — зло бросил Чегодов.

— Возьмут! — наступив незаметно Олегу на ногу, категорично заявил Граков.

Каминский мрачно смотрел в потолок.

— Пусть немцы берут Москву и Ленинград! — закричал он исступленно. — Пусть! Мы исподволь накопим армию здесь, в оккупационной зоне, перевербуем всех партизан: поначалу внедрим опытных пропагандистов в их подразделения, а затем создадим фиктивные партизанские отряды и постепенно приберем к рукам все партизанское движение! — Каминский неприятно ощерил свои редкие желтые зубы и, повернувшись к Гракову, продолжал: — Говорят, в Югославии генералу Михайловичу и его четникам таким путем удалось повести за собой массу крестьянства!

— Увы, не удалось! — вмешался Граков. — Я недавно был в Белграде и в других городах Югославии: инициатива там переходит в руки коммунистов, и должен признаться…

Каминский вскочил, грохнул по столу кулаком:

— Гитлер идиот!

В приемной послышались громкие голоса, дог с остервенением, оглушительно залаял; распахнулась дверь, и в кабинет ввалились три человека — вахтер пятился, все еще стараясь удержать наступавших мужиков, Губина и Карнауха.

Сдерживая собаку и сделав знак вахтеру уйти, Каминский вытаращился на с трудом переводивших дух людей и рявкнул:

— В чем дело? Какого дьявола не выполнили моего приказа? Расстреляю!

— Бяда, ваше превосходительство!

— Повешу! — угрожающе размахивал руками Каминский и ткнул пальцем в сторону лесника: — Говори!

— Ваше превосходительство, барин, пришли мы, как вы велели, в деревню Панки, в третью хату с краю, где лес начинается, к Митрофану… Как его?

— Ладно, неважно! Почему ушли из отряда Сабурова?

— Так вот-а, ваше превосходительство, барин, явились, значица, мы к энтому Митрофану в сумерки и говорим ему паролю: «Сенца для козы не дадите?», ну он чин чином: «У меня и соломы для коровы нету». Цельных три дня сидели. А в ночь на четвертый разбудил он нас, посадил в сани и повез. Беретов этак с двадцать.

— Интересно! — встрепенулся Каминский. — И что дальше?

— Завязали нам глаза и повяли, значица, к главному. Зда-равенный жеребец, ей-богу! Как закричит он, дак как кулаком вдарит: «Откуда пришли?» Так и так, гавару: «Ронавцы нашу вёску Угреевку зусим разграбували, попалили, гэтульки народу забили. Страх!» А он гаварыт сваму помочнику: «Пока тех, что послал Масленников, не постреляли, приведи-ка сюды!»

«Ай-да Карнаух! Просто артист, — восторгался про себя Чегодов, глядя на Карнауха. — Вошел в свою роль холопа, умеет барина дурить».

Далее, с не меньшим мастерством, инициативу рассказа взял Губин. Он объяснил, как к партизанскому командиру в землянку привели четырех избитых людей (Губин их видел в Локоте, когда они приходили в больницу).

Один из них, здоровый битюг, как закричит: «Какое ты, Сабуров, командир отряда, имеешь право, до конца не разобравшись, судить людей по навету палача и убийцы, поповского выродка Масленникова?» — и, опасливо глядя на дога, Губин продолжал:

— А Сабуров как гаркнет, как ткнет пальцем в бумагу: «Да знаешь ли ты, твою мать, вражина, что Масленникову я верю, как самому себе?!» Поглядел я на ту бумагу, мать родная, а там подпись нашего начальника полиции! — Губин покосился в угол, сделал поясной поклон, крестясь; его иконописное лицо стало строже и отрешенней.

Карнаух тут же добавил, что, когда уводили тех людей и никто на них внимания не обращал, Губин стащил со стола бумагу, разорвал ее пополам, и они начали скручивать козью ножку.

— Ну а тут пришел наш угреевский, аж с сорок первого он в партизаны подался и вроде у них за комиссара отряда, — продолжал Губин. — «Знаю, — говорит, — их, товарищ командир; а вы, земляки, хорошо изделали, что пришли. Не боись, садись закуривай». Закурили мы. — Губин полез в карман и вытащил замусоленный остаток козьей ножки и протянул его Каминскому.

Тот взял осторожно, двумя пальцами, обгоревшую с одного конца бумажку, на которой среди расплывшихся чернильных потеков проступали буквы; отыскав на столе лупу, он поднялся, подошел к окну и принялся внимательно рассматривать написанное… Потом повернулся к Карнауху и протянув руку:

— А где твоя часть бумажки?

— У моей ничего не було, — виновато потоптался на месте лесник.

— Посмотрите, Роман Николаевич! — Каминский протянул бумажку Редлиху, в утробном голосе его звучали и затаенная угроза, и злобное торжество. — Это, несомненно, почерк Масленникова!

«Судьба начальника полиции предрешена. Одна гадина пожрет другую!» Чегодов бросил многозначительный взгляд на Гракова.

Каминский оцепенел, лицо побледнело, змеиные глаза-буравчики поблескивали, а по левой щеке пробегал нервный тик…

— Какие причины, Бронислав Владиславович, побудили вас послать к Сабурову этих людей? — поморщился насмешливо Редлих, которому были хорошо известны взаимоотношения между командиром бригады и начальником полиции; ему не хотелось верить в рассказ крестьянина и лесника.

Каминский выдвинул ящик, вынул из него пистолет и, размахивая им перед Губиным и Карнаухом, разразился торжествующим хохотом:

— У меня нюх лучше, чем у этой собаки, я давно уже чувствовал, что Масленников — враг! Извините, господа! — обратился он к Чегодову и Гракову. — Придется вызвать немецкое начальство! А вы, мужики, пока можете идти. Спасибо за верную службу! Представлю вас к награде! — И почти вытолкал Губина и Карнауха за дверь. За ними покинули кабинет Граков и Чегодов.

Очутившись вчетвером на улице, они направились в сторону больницы. Мимо них прокатил черный лимузин.

— Ну, пошла писать губерния! Не завидую я Масленникову! — усмехался Граков. — А как мои ребята? Как Сабуров? Одобрил наш план?

— Людей, сказал командир, переправит на Большую землю. И велел еще передать, чтобы не спешили с «Першая мая».

Чегодов лишь краем уха слышал, что в недалеком будущем готовится операция «Первое мая» — массовый переход солдат из бригады Каминского к партизанам. Провокацию же с Масленниковым Олег проводил с Незымаевым и уборщицей Дусей, которая, убирая кабинет начальника полиции, выбирала из корзины, куда обычно Масленников легкомысленно бросал (правда, весьма редко) разорванные на три-четыре части черновики. Эта привычка и сыграла роковую роль в его жизни.

В тот же день по Локотю поползли слухи о предательстве начальника полиции Масленникова; говорили, что засланные им к партизанам люди расстреляны, что готовилось покушение и на самого Каминского, а убийство Воскобойника — дело рук Масленникова…

Немцы тоже поверили в принесенные Карнаухом и Губиным доказательства вины начальника полиции Брасовского округа. На клочке бумаги, черным по белому, написанное его почерком, стояло:

…абурову предлагается…

…дником Первомая…

…ен ликвид оватъ груп…

…и т… использовав…

…бригад… Каминского незам…

…лное уничтожение.

Согласно плану Масленникова, в который он посвятил людей Гракова, следовало действовать так:

По прибытии к Сабурову предлагается, воспользовавшись праздником Первомая (самогон в отряд будет доставлен), ликвидировать группу, окружающую Сабурова, и таким образом, использовав сумятицу, обеспечить бригаде Каминского незаметное и полное уничтожение партизан.

Заставив дважды прочесть задание группы, Масленников, как обычно, полагаясь на свою память, разорвал и выбросил в корзину написанное.

Через трое суток Масленников был повешен…

В бригаде начался раскол. Одни говорили: «Грабь, режь, насилуй, день, да мой», другие: «Пока не поздно, искупать надо свою вину!»

Каминский же с каждым днем становился все злей и мрачней, и порой в его глазах вспыхивало безумие. На ночь он запирался и долго сидел, обняв верного дога.

Однажды в начале мая, собрав подпольщиков, выступил Незымаев:

— Если бы не успехи немцев на южных фронтах, бригада при первом же ударе рассыпалась бы; ее сохраняет только круговая порука, которая подобна засасывающему болоту, а «солидаризм» энтээсовцев — отрава, дурман, освящающий любое кровавое дело.

— «Солидаризм» — в некотором роде эскиз круговой поруки, — заметил Граков, посасывая трубку. — Недавно я слушал, как читал из курса политграмоты НТС «Национальный вопрос» ваш врач, вновь испеченный энтээсовец, некий Филипп Никитович Заборов…

— Забора! — поправил Гракова Незымаев. — Высокого роста, полный шатен. Он личный врач Каминского с самого начала в госпитале.

— Слушал я этого Забору и видел, как он отводит от слушателей свои карие глаза, и мне стало понятно, что не верит он в «солидаризм». Почему же перешел в стан врагов своей Родины, которая воспитала, обучила его, дала высокое звание врача?

— Ему близка «солидарность» волчьей стаи, — отрубил Незымаев.

Граков, позабыв все на свете, принялся увлеченно что-то рисовать в блокноте… Все примолкли…

«Интересное чувство заложено в людях, — подумал Олег, заглядывая в блокнот Гракова, — какое-то не поддающееся объяснению уважение к подлинному творчеству. Мы останавливаемся и как завороженные следим за руками ваятеля, за резцом скульптора или за тем, как бросает на полотно мазки кисть художника».

Через десяток минут Граков задумчиво отошел в сторону. Незымаев, Чегодов, медсестра Надя, уборщица Дуся, лесник Степан Карнаух, Губин склонились над листком, вырванным из блокнота, — на картинке слева было изображено вспаханное и уже покрывшееся первыми зеленями поле, справа краснело ржавое болото, затянутое ряской. А над ним, на небольшом пригорке, чернела огромная, слегка покосившаяся виселица. Верхняя ее перекладина уходила далеко в небо, с нее свисала петля. Внизу, на земле, среди чертополоха, лежала продырявленная каска, а на ней, точно черный паук, свастика…

Рисунок навевал жуть своей мрачностью.

— Есть старинное поверье, будто под ногами повешенного вырастает альрауна, или мандрагора; это растение считается волшебным и дурманящим средством, его корень, полагали в Средние века, точная копия тела, воплотившегося в повешенного, беса, — произнес Граков. — Что же может вырасти под этими свастиками, трезубами, знаками РОНА, НТС?

«А ведь Грак — настоящий талант! И кто знает, что еще его ждет? В нем заложен необычайный дар провиденья настоящего художника. Он глубоко верит в то, что написал», — думал Олег Чегодов.

Граков тем временем доставал из кармана один, другой пастельный карандаш и то резкими, то волосяными, едва заметными штрихами поделил эту картину на две части — слева ее зеленя казались живее, ярче, радостней и небо светлело, а справа — становилось все мрачней, безнадежней…

* * *

Граков уехал в Берлин 20 мая. Его провожал Чегодов. И у того, и у другого было тоскливо на сердце. Обстановка на фронте усложнялась с каждым днем. Гитлеровские части рвались неудержимо к Волге. Немецкое радио вещало о победах над сталинскими армиями, о десятках и сотнях тысяч пленных, о неожиданном ударе армейской группы Клейста в районе Краматорска, в результате чего окружены 6-я и 57-я армии и группа Бобкина.

Но Москва и Ленинград упорно держались.

Глава пятая.

У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ

Да будет выслушана и другая сторона!

1

Жаркий засушливый август 1943 года в поселке Локоть отсчитывал свои последние дни. Душно было в гарнизоне даже по ночам. Олег Чегодов с наступлением темноты, захватив рядно и подушку, отправился за хату в «садок» на свою скамейку «под вишню» и улегся, сунув под голову пистолет. Какое-то время, глядя на далекие звезды, он вспоминал своего преподавателя в корпусе — Чикомасова, который стоял перед картой звездного неба с указкой и вдохновенно рассказывал, закрыв глаза, древний миф о стрельце и его луке, об утках или о таинственной звезде Альдебаран…

Уже сон начал его одолевать, как чуткое ухо уловило приближавшиеся шаги. Это был доктор Незымаев.

— Что-нибудь случилось? — спросил Олег, поднимаясь со скамьи.

— Тебе, Олег, надо готовиться к отъезду. Сегодня слышал: немцы смекнули, что зря расстреляли начальника полиции Локотя Масленникова. Начали новое следствие. Спрашивали твоих Карнауха и Губина. Массовый переход восьмисот человек из бригады Каминского к партизанам их взбесил! К тому же и весточка от Боярского пришла…

— Куда же мне податься? В отряд к Сабурову?

— Нет, приказ Боярского — ехать в Киев. У меня, кстати, там родичи — тетка Гарпина с дядюшкой. Люди они добрые, если живы, конечно.

— Какое же задание?

— А вот держи, читай!

В конверте письмо Боярского и еще какие-то бумаги. Он писал, что руководство НТС, обеспокоенное ростом «сепаративного» движения на Украине, формирует в противовес «самостийникам» сильную группу НТС. В ближайшее время в Киев направляет людей. В прилагаемом списке Чегодов обнаружил несколько знакомых фамилий.

Далее в письме говорилось, что положение немецких войск на Восточном фронте ухудшилось, в Берлине возникла идея создать «самостоятельную» русскую армию под началом бывшего советского генерала Власова. Дальше давалась подробная информация о драчке в исполбюро НТС между Байдалаковым, Вюрглером, Околовым и Поремским…

Светя фонариком, Павел Незымаев стоял молча, пока Олег читал письмо.

Ссылаясь на просьбу Хованского, Боярский рекомендовал Чегодову срочно отправиться в Киев — разрешение на поездку подписано самим генералом Науменом; там необходимо сойтись поближе с сотрудником контрразведки НТС Николаем Шитцем, возглавляющим сейчас украинскую резидентуру «Зондерштаба Б»; установить, является ли Шитц родственником гауптштурмфюрера СД Эбелинга? Находясь в Берлине, Шитц был весьма близок к Байдалакову и принимал косвенное участие в попытке наладить связь НТС с англичанами. Надо, писал далее Боярский, узнать: 1) работает ли Шитц в гестапо? 2) каковы его взгляды на связь с англичанами? 3) насколько он близок с Эбелингом? 4) известно ли что-либо Эбелингу об англичанах?

Наконец давалась явка в Киеве на крайний случай и «ящик» на Подоле в женском монастыре.

Были копии донесений и записка Вюрглера Байдалакову, где он сетовал на то, что в Киеве НТС представлен весьма слабо…

— Все понятно, — проговорил Чегодов, поджигая спичкой письмо, пряча записку Вюрглера в карман.

Фонарик погас, они сели на скамейку, помолчали.

— Уезжать в Киев нужно немедленно, — не торопясь проговорил Незымаев. — Повезло тебе, вовремя подоспела командировка… А то пришлось бы уходить к партизанам…

— Мой отъезд похож на бегство, Каминский заподозрит неладное. Чего доброго, арестует! Он ведь с немцами не очень считается!

— Вырваться из заколдованного круга нам помогут Редлих и разрешение Наумена; покажи Роману записку Вюрглера.

— Это только записка, а не официальный приказ о моем переводе в Киев, который должен поступить из Берлина, или Варшавы, либо из Смоленска от Околова… Редлих не дурак!

— Если Редлих не поможет, позвони в Смоленск Околову, скажи, что имеются особо важные сведения, и уезжай, а тем временем Граков в Берлине подготовит приказ о твоей официальной командировке в Киев…

— А если ему это не удастся?

— В любом случае оставаться здесь больше нельзя.

— Хорошо, Павел, поеду. И спасибо тебе за все! Прощай!

Незымаев крепко пожал Олегу руку и скрылся в темноте. А Чегодов до утра не мог уснуть…

2

В начале сентября 1943 года Чегодов уже был в Киеве. Он разгуливал с дочерью тетки Гарпины и дяди Никифора по разрушенному Крещатику, с недоумением читая его новое название — Эйгорнштрассе; любовался с Владимирской горки темным плесом Днепра Славутича, далекой Русановкой, Оболонью и размышлял о предстоящих встречах с подпольщиками.

Смоленск, Витебск, Локоть… — все это уже было позади.

Что ждало в Киеве теперь?

Сегодня Олег попросил Оксану проводить его на бульвар Шевченко. Дочь тетки Гарпины, чернобровая и черноокая хохотушка, звонко смеялась, показывая белые зубки, рассказывала на своей певучей «украинской мове» о том, что килограмм хлеба в Киеве теперь стоит двести пятьдесят карбованцев, стакан соли — двести карбованцев, что бульвар Шевченко назвали Ровноверштрассе…

— А теперь, Оксана, — Олег легонько тронул девушку за плечо, — идите домой, спасибо, что довели до бульвара, — и ласково поглядел в ее глаза.

Удивление мелькнуло в ее глазах.

— Да, да! Идите, идите, я сам найду дорогу домой.

— Не понимаю, Олег Дмитриевич, — покачала она головой, — вы же сами просили меня показать Киев…

— Простите, Оксана, — замялся Чегодов, — хотелось бы одному научиться ориентироваться в городе. — Он глянул на наручные часы, время показывало, что скоро должен появиться из присутствия его бывший помощник по контрразведке Николай Шитц.

— Ну, смотрите сами, — обиженно фыркнула девушка.

Бульвар Шевченко выглядел малолюдным. Олег зашагал к полуразрушенному дому. И тут из-за угла появился высокий, тощий Шитц с унылым лицом, под руку с блондинкой, в которой Чегодов узнал его жену.

Увидав Олега, она первой кинулась к нему.

— Олег!

— Здравствуйте, Татьяна и Николай! — Он обнял их. — Вас я никак не ожидал увидеть вдвоем! Георгий Околов говорил, что сюда направили только мужчин.

В поцелуе, которым Татьяна обожгла Олега, он почувствовал зов о помощи… В тот же момент он заметил, что кто-то наблюдает за встречей, и, повернувшись, встретился глазами с грузным мужчиной, типичным украинцем, который стоял чуть в сторонке и внимательно его разглядывал…

Протянув Олегу руку, незнакомец отрекомендовался:

— Вадим Майковский.

Шитц, указывая глазами на Чегодова, проговорил:

— Это мой бывший начальник контрразведки НТС в Белграде, Олег Дмитриевич Чегодов. — Затем перевел взгляд на Майковского: — А это — шеф криминальной полиции Киева, мой нынешний начальник.

— Какими судьбами ты, Олег, попал в Киев? Впрочем, погоди, мы тут живем за углом, зайдемте в дом. Ты из Берлина? Или от этого «Кругом-да Околова»? — спросил Шитц, не скрывая неприязни к начальнику «Зондерштаба Р» города Смоленска.

— «Кругом-да Околова»! Интересно бы на него посмотреть. Надо же! — засмеялся Майковский.

— Нет, я не от Жоржа. Я приехал из провинции, из поселка Локоть. Слыхал про бригаду Каминского? Так вот, я оттуда. Приказали: «Срочно ехать в Киев».

— Мне Байдалаков писал, что направляет группу наших ребят в Киев. Но тебя, Олег Дмитриевич, никак не ожидал… А о Каминском… Целые легенды еще в Берлине ходили. Байдалаков на его войско сильно рассчитывает. Бригадный генерал, награжден Железным крестом, кучей орденов, создал самостоятельный округ, свою газету выпускает! — вспоминал Шитц.

Олег усмехнулся.

— Тысяча человек из этой «железной бригады» переметнулись к партизанам. Расстрелян как предатель руководитель его разведки и начальник полиции Брасовского округа Масленников!

— Масленников? — от удивления вскинул голову Вадим Майковский. — Мы вместе учились на юридическом факультете! Неужели он предатель? Невероятно!… — И погладил ладонью свой сразу вспотевший лысеющий череп.

— Немцы расстреляли. Уж очень они подозрительны… — Чегодов вздохнул. — Но тысяча солдат из бригады ушли к партизанам! Это точно.

— Точно, не точно, какая разница? — перебила вдруг Олега Татьяна и, взглянув предостерегающе, крепко сжала ему руку. — Помните, Олег Дмитриевич, как вы учили меня тайнописи? И остальным хитрым наукам? Как приезжали к нам в Земун?…

Олег не забыл, как Таня принимала его в своей уютной квартире, когда мужа не было дома; и ее экзальтированную любовь к нему, и то, как перед его отъездом в Румынию рыдала у него на плече, понимая особым женским чутьем, что это их последняя встреча. Тогда он отмахивался от всей этой «сентиментальщины», чтоб не раскисать из-за «бабских слез»…

— Вот тут мы и живем, заходите, — и Шитц жестом указал на отворенные ворота, где стоял часовой.

Квартира, обставленная «с бору, с сосенки», показалась Олегу неуютной: большая столовая, гостиная, кабинет, спальня, какие-то прихожие, гардеробные, коридорчики, кладовки… В ней чего-то не хватало, словно из нее вынули душу. На стенах висели картины в овальных и квадратных рамах, в углу перед образами в серебряных окладах теплились лампады; на подоконниках совсем нелепо стояли в кашпо какие-то цветы…

Прислуга тотчас принялась накрывать на стол. Поставили шесть приборов. Шитц, поглядывая на большие стенные часы, стрелка которых приближалась к пяти, пригласил гостей в гостиную.

Воспользовавшись этим, хозяйка шепнула Олегу: «Будь осторожен в словах!» — Потом, громко извинившись перед Майковским, направилась в кухню.

— Вадим, — виновато начал Шитц, — я пригласил в дом Чегодова как стопроцентно нашего человека. Надеюсь, он будет работать с нами. — Шитц переводил взгляд то на Майковского, то на Чегодова.

Олег молча, с любопытством изучал начальника киевской полиции.

— «Зондерштаб Р» проводит свою деятельность через межобластные резидентуры, — откашлявшись, заговорил Майковский. — Вся освобожденная советская территория делится на пять разведывательно-резидентских областей: А, Б, С, Д, Е. Область Б дислоцируется в Киеве. Руководящий состав «Зондерштаба Р» и резиденций создан из «солидаристов» и действует в тесном контакте с контрразведывательными органами СД и ГФП, фельд- и оргкомендатурами. — Майковский достал из кармана жестяную коробочку, вынул леденец и положил его за щеку. — Итак, мы все связаны с Германией и зависим от успехов ее вермахта. А успехов становится все меньше и меньше… В Красной армии появились в большом количестве танки и орудия, большевики создали огромную силу… Немецкие генералы ломают сейчас голову: почему у этих «унтерменшей» орудия и танки стали лучше, а стратегия и тактика — талантливей и мобильней, чем у «гениального фюрера». И боятся, что придется им падать на колени… перед Западом, который все равно захочет увидеть Россию очищенной от большевизма… Так что же нам делать? — Майковский остановил взгляд на Чегодове.

«Вешаться, — мысленно усмехнулся Олег. — Провоцируешь! Выведываешь мои настроения? Ну что ж!»

— Я руководствуюсь идеологией «солидаризма». Наше учение близко национал-социализму, однако мы не согласны со всей философией Ницше, не делим людей на высшую и низшую расы. Сейчас исполбюро союза занято созданием «третьей силы». Нужна русская армия, отряды, подобные РОНА Каминского. Мы помогали вермахту разрушать советский строй, как могли; к сожалению, немецкое руководство нам не очень верит, и, видимо, не без основания, — Олег покачал головой, — и боится формировать в тылу Германии сильную русскую армию из бывших военнопленных, остарбейтеров и эмигрантов под командованием русского генерала. Власов в любой момент, договорившись с Западом, может повернуть свои штыки против Гитлера… Немцы считают русских, украинцев и белорусов свиньями… И не желают обращаться за помощью к свиньям… Как сказать немецкому солдату, которому все было позволено, что «ты уже не сверхчеловек и, по воле неумолимого рока, война проиграна…»?! В Германии еще надеются на какое-то сверхмощное оружие, которое обещает фюрер. Что это за оружие, мы пока не знаем…

— Вы философ, — расхохотался Майковский, — и весьма осведомленный! — и снова погладил свою лысину.

— Мне тоже кое-что известно, — тихо произнес Шитц. — Еще задолго до войны в газете «За Россию» Байдалаков написал статью под заголовком «Комкор Сидорчук», в которой обсуждал вопрос: «Поддержит ли эмиграция появление вождя, скажем, с той стороны, какого-нибудь красного комкора, достигшего большой популярности среди народа и вместе с тем являющегося противником Сталина?» Вокруг статьи разразилась полемика. Мне известно… — продолжал Шитц. — Но, господа, это сугубо между нами, наш энтээсовец, в свое время печатавший в Берлине листовки на «Льдине», Казанцев, подобрал ключ к Власову, так сказать, к «комкору Сидорчуку», став его штатным переводчиком и даже советчиком. Однажды по наущению Байдалакова у Казанцева с Власовым состоялся откровенный разговор. Постараюсь привести его дословно, — память у меня, ты, Олег, знаешь, неплохая.

— Еще бы! Помню, как, прочитав два раза, шпарил слово в слово «Пиковую даму», — похвалил его Чегодов.

— Вы извините, вот-вот должен прийти Эбелинг. С вашего разрешения, мы его подождем. А покуда вернемся к рассказу Казанцева о «Сидорчуке». Так вот, выиграв как-то с Власовым у двух генералов партию в «подкидного», Казанцев встал, прошелся по комнате и, увидев на письменном столе книгу, повертел ее в руках, заметил: «Вижу, Черчилля почитываете? А с политическим строем Англии и Америки знакомы?»

Далее рассказ Казанцева — Шитца был таков: «Власов угрюмо покачал головой и пробасил: — Я никак в толк не возьму национал-социализм. Столько еще изучать надо, однако знаю лишь одно, что с каждым днем, с каждой неделей во мне растет к ним недоброе чувство. Они глупы, тупы, самодовольны… Тем не менее я дважды попался к ним на удочку — сначала на Волхове, а потом, проезжая через Германию, обманулся, глядючи на добротные аккуратные домики рабочих и крестьян. И неудивительно!… — Генерал уставился на свой полупустой стакан и умолк.

— Тем не менее английские и американские крестьяне и рабочие живут намного лучше, чем немецкие. А британский образ жизни и политическая система — самая совершенная, — возразил Казанцев.

— Ты опять затянул свою волынку? Вот я читаю о твоих англичанах. На первый взгляд, Черчилль вроде ярый антикоммунист. Он просто ненавидит Россию, а о Сталине ни черта не знает и не имеет понятия о том, что такое, в сущности, коммунизм. Гитлер и то похитрее и поосведомленнее.

— Что сидеть в комнате? А не пройтись ли нам, Андрей Андреевич? На улице солнышко светит, — Казанцев понимал, что в комнате установлены микрофоны.

— До чего вы, энтээсовцы, настырный народ! Ну ладно, пойдем! А ты, Владимир Федорович, — обратился Власов к Малышкину, который тоже тут присутствовал, — полистай эту книжку. Особенно там, где закладки.

Поднялся, одернул свой китель и, взяв Казанцева под руку, вышел с ним в сад.

— К нам, Андрей Андреевич, швейцарец приехал. Верный человек. Скоро возвращается обратно. Есть возможность "перекинуть мост" на Запад. Сами понимаете, что ставка немцев бита. Скажите слово, и я устрою вам встречу с весьма авторитетными людьми.

— А что можем мы предложить? И что они потребуют от нас? Мы можем только им сказать, что в Германии и в занятых немцами областях находится столько-то миллионов обманутых русских людей, обманутых дважды — своими и чужими, — но далеко не все готовы бороться за обновленную отчизну. Надо признаться, что в умах русских людей произошел переворот: они верят и хотят верить в мудрую, повторяю, мудрую, в отличие от немецкой, пропаганду Советов. И там, на Родине, и здесь, за границей, люди убеждены, что Россия стала на путь к подлинно демократическому строю. Мало того, кое-кто допускает возможность возвращения строя, близкого к царскому. Там подняли на щит старых героев, одели офицеров в императорскую форму, назвали войну Отечественной.

— А как украинцы, грузины, узбеки, армяне, которые добровольно превратились в "ландскнехтов" в ожидании немецких обещаний свободы и самостоятельности?

— Саша, мой дорогой Саша, они, конечно, изменники, но им жизнь продиктовала. Обстоятельства! Ты знаешь, что такое обстоятельства? — Власов остановился и взял Казанцева за борт пиджака, наклонился к нему и, дыша в лицо винным перегаром, продолжал: — Это во-первых! Во-вторых, кто-то из них поверил обещаниям Розенберга. А разве я или ты не поверили обещаниям д'Алквена, Штрикфельда, графа Ландсдорфа и многих других и мы тоже не стали "ландскнехтами"? А разве Гитлеру и его своре не поверила вся Германия? Тут другое: столкнулись две системы — у одной на вооружении классовая солидарность и национальная гордость, у другой — доходящие до изуверства шовинизм, бред и дьявольское наваждение о миссии "юберменша" и о высших и низших расах. — Власов пьяно дергал Казанцева за лацканы пиджака.

— Вот, Андрей Андреевич, нам и нужно дойти до верхов там, на Западе. Мы им нужны как союзники, они поймут! — подогревал Казанцев.

— Поймут? — лицо Власова стало хмурым. — А Югославию они поняли? За свободу которой Запад обещал бороться? Но он коварно изменил генералу Михайловичу и все больше поддерживает Тито! У англичан, и особенно у американцев, одна цель — разгромить фашизм, который посмел поднять руку на еврейство. Если бы мы могли помочь англичанам сейчас восстанием изнутри, подрывной работой против Гитлера… Но и этого не в силах сделать. Немцы все предусмотрели. Мы только пешки на шахматной доске, которые они передвигают… Где наша армия? Солдаты наши пухнут в лагерях от голода, дохнут от непосильной работы на заводах и шахтах, либо, наконец, разбросаны по немецким частям на разных участках фронтов.

— Все это так, но… — начал было Казанцев.

— Никаких но! Вы, эмигранты, рассчитываете, что немецкие и советские армии сожрут друг друга, изойдут кровью, и тогда появитесь вы со своей "третьей силой"! А Британия с Америкой, тут же сформировав наземную армию, двинутся освобождать от большевиков Россию. Дудки! Я простой мужик, не видящий дальше своего носа, и думаю как мужик и потому вижу то, чего не замечаете вы, витая в облаках. Не верю я ни в чью благотворительность! И как мужик верю в то, что могу захватить руками синицу, а не журавля в небе! А с немцами можно разговаривать, имея козыри — армию! У нас же ее пока нет!

— А если ее все-таки создадут? Ведь многие немцы в вермахте носятся с такой мыслью!

— Тогда, дорогой Саша, и будем думать и действовать. Сейчас нам надо, чтобы она была. Я жду… Ждут и многие наши друзья — немцы. Может, и напрасно, но ничего не поделаешь, ожидание — тоже борьба. В нем наш единственный шанс. Я не нашел в Германии монолитной силы, здесь правят одиночки, маленькие группки. В этом тоже наш шанс. Думаю, придет такой момент, когда власть фюреров станет пустым звуком. Когда действительность сорвет повязку с их глаз и они потеряют свою самоуверенность и глупую надменность, когда наконец встанет вопрос о жизни и смерти, тогда немцы обратятся к нам и преподнесут нам, русским, наше собственное правительство и нашу армию. Тогда мы сможем разговаривать с ними и с теми, о ком ты мне сегодня упомянул… Но при других обстоятельствах. Нельзя так просто менять фронты…

— Но когда это будет? И будет ли? — спросил Казанцев.

— Не знаю, но я уже раз оступился… Хватит! А теперь пойдем допивать нашу водку.

Шитц замолчал. Наступила пауза. «Интересно, — подумал Олег, — на что и кого рассчитывает Власов? Мистификация? Либо пьяная болтовня, либо провоцировал Казанцева, но рассуждал неглупо! Но что простительно солдату, позорно генералу!» — и спросил:

— А кто этот д'Алквен?

— Его кличка «Скорпион», — ответил Шитц.

— Кто это поминает «Скорпиона»? — неожиданно входя в гостиную, выкрикнул высокий статный блондин в блестящем мундире, с крестами и медалями на груди. Остановив взгляд на Чегодове, щелкнул каблуками и громко бросил:

— Гауптштурмфюрер Эбелинг!

Все встали.

Ни хозяин Шитц, ни Майковский нисколько не удивились внезапному появлению Эбелинга, который, как говорится, прокрался в гостиную с заднего хода и бесцеремонно подслушивал беседу. «Видимо, Шитц послал к Эбелингу жену уведомить о моем появлении. Недаром она предостерегала не болтать, — подумал Олег. — Заинтересовала их моя позиция, а может, что пронюхали? Вроде ляпсусов я не делал».

Отвесив почтительный поклон, Олег на хорошем немецком языке скромно подчеркнул, что ему лестно познакомиться с таким замечательным человеком, как господин гауптштурмфюрер. Потом вкратце объяснил, что прибыл из Локотя ненадолго, в Киеве остановился у своих далеких родичей, что цель его поездки — побывать на родине, в принадлежащем некогда его родителям поместье, неподалеку от города Елизаветграда.

Эбелинг, чуть склонив голову, слушал его, снисходительно заглядывая порой в лицо, задавая вскользь вопросы, и неопределенно улыбался. Ему нравился и чистый, немецкий говор Олега, нравились почтительность, лишенная всякого раболепия, нескованная манера поведения, да и внешность.

— Скажите, — Эбелинг встал, — откуда у вас чисто ганноверский выговор? Вы жили в Германии?

— Нет, господин гауптштурмфюрер, у меня в детстве была бонна, чистокровная немка. И когда мне было пять лет, я говорил на ломаном русском языке. Старший брат дразнил меня: «коришнифи собак». Я ведь переводил с немецкого, прежде чем сказать по-русски: «браунер хунд».

— Колоссаль! «Коришнифи собак»! — захохотал благодушно Эбелинг. — Кстати, я сам из Ганновера. А ваш брат?

— Он погиб, царство ему небесное, воюя на стороне Врангеля.

— Вы были в бригаде Каминского, господин Чегодов. Мне интересно… Впрочем, поговорим об этом потом. Я вижу, хозяйка идет приглашать нас к столу.

Обед прошел весело: Олег был в ударе, сыпал шутками, рассказывал анекдоты, забавные истории, говорил тосты, за которые трудно было не выпить, и, наконец, уже за десертом, когда встали из-за стола, подошел к роялю и спел сентиментальную немецкую, в то время модную песенку.

Захмелевший Эбелинг был растроган, хлопал Олега по плечу, уговаривал остаться в Киеве и многозначительно пообещал в случае чего взять его с собою в Берлин. Посулил устроить поездку в Елизаветград.

— Весьма вероятно, что нам придется уходить. У наших солдат начался разброд. Стойко воюют только войска ОС. А русские дерутся против нас, как черти. Их генералы научились стратегии. И советская разведка действует все успешней и все чаще одерживает победу над нашей, поскольку население поддерживает советский строй. — Эбелинг уселся в кресло, вытянул ноги и, поглядывая на свои отполированные ногти, продолжал: — Дело в том, что Сталин, обманутый в сорок первом году собственной интуицией, в первые же недели войны, в период невероятного напряжения, выкраивал время, чтобы познакомиться с трудами виднейших полководцев и военных теоретиков; как восточный человек, он с присущим ему коварством интересовался, главным образом, проблемами секретности, скрытности и ими обеспечиваемой внезапности, придавал огромное значение умению ввести неприятеля в обман, особенно при подготовке крупнейших операций. Обсуждая со своим генералитетом очередной план наступления, он формулировал результат внезапности так: застичь противника неподготовленным к удару, когда его военные средства и части расположены для отражения удара не лучшим образом. Такая внезапность заставляет немецкое командование поспешно принимать новый план и в силу этого терять инициативу и приспосабливать свои действия к действиям нападающего. Достигнутая русскими внезапность подрывает веру немецких войск в свое командование, а уверенность командующего и его штаба — в себя…

— Армия верит фюреру, — мягко заметил Чегодов. — В начале войны вермахт брал в плен целые русские корпуса, зачастую совершенно деморализованные…

— Следовательно, успех кампании в решающей степени зависит от секретности и от введения противника в заблуждение, — Эбелинг помолчал. — Как было, скажем, под Москвой и под Сталинградом… Увы, нашим генералам фюрер не дал возможности обрести и усовершенствовать это качество. — Эбелинг глубоко вздохнул и пытливо поглядел на Чегодова. — Фюрер слишком нетерпелив, а что касается сверхмощного оружия, о котором вы говорили недавно, то о нем уже знают наши враги и вряд ли дадут его создать. Англичане уже бомбили в Норвегии один из наших секретных центров.

К ним подошел Шитц. Эбелинг жестом пригласил его сесть рядом.

— Истинный полководческий талант — это прежде всего скрытность замыслов и намерений, создание угрозы противнику одновременно в нескольких местах, заставляя неприятеля рассредоточивать силы. Отсюда демонстративная подготовка наступления в одном месте, а тайная и реальная — в другом, чтобы застигнуть противника врасплох. Красная армия начала использовать факторы скрытности и внезапности.

— Генерал Власов на вилле у маршала Манштейна, — заговорил Шитц, — рассказал, что при наступлении русских под Москвой втайне были подтянуты и в решающий момент введены в бой свежие резервы, две новые армии, что явилось для вермахта полной неожиданностью…

— Успех Сталинградской операции, — прервал Шитца Эбелинг, поглядывая на свои ногти, — удался Красной армии благодаря дезинформации, обману Паулюса и других наших генералов. Полная скрытность концентрации в тылах смежных фронтов миллионных армий с огромным количеством танков и самоходных установок, орудий и самолетов, конечно, невозможна. Незадолго до начала наступления в разведорганах и штабах армий заподозрили неладное, но мнения разделились, остались лишь подозрения. Усилия советских войск по соблюдению секретности были столь значительны, и проводимая, продуманная до мелочей дезинформация столь совершенна, что немецкое командование эти крупнейшие приготовления приняло за имитацию с целью обмана.

Олег слушал, почтительно склонив голову и думая: «Зачем он мне все это рассказывает?… Хочет расположить к себе».

— Теперь переброска советских частей и соединений, а также их сосредоточение в новых районах, занятие исходных рубежей производятся только ночью с мерами строжайшей маскировки. Территории лесов, оврагов, рощ и поселков распределяются для маскировки строго между дивизиями и полками. Хвосты войсковых колонн, не успевающих до рассвета полностью войти в назначенные им районы дневок, отсекаются и укрываются с соблюдением предосторожностей. Маршруты передвижения войск и техники обеспечиваются надежной комендантской службой и на всем протяжении по обеим сторонам окаймляются круглосуточными парными дозорами — «патрулями бдительности». Следы гусеничных и колесных машин на дорогах до рассвета заметаются волокушами. — Эбелинг поднялся с кресла, подошел к столу, плеснул себе в стакан немного вина, сделал глоток и вернулся на место. — Чтобы заглушить шум моторов, над местами выгрузки и продвижения танков барражируют специально выделенные самолеты. В районе сосредоточения мехчастей — ударной группы фронта — отселяется все гражданское население. Дезинформируя наше командование, русские имитируют концентрацию стрелковых дивизий, большого количества танков и артиллерии в стороне от реальных районов намеченных операций. В лесах ложного района они сооружают макеты танков, самолетов, создают фальшивые аэродромы; потом макеты с помощью системы тросов и воротов приводятся в движение в часы полетов нашей разведывательной авиации. Одновременно в эти ложные районы направляются армейские радиостанции, которые имитируют текущий тактический радиообмен частей. А в местах истинного сосредоточения они до последнего часа перед наступлением соблюдают относительное радиомолчание! — Эбелинг откашлялся и глянул Чегодову в глаза: — Для чего я все это рассказываю? — Он усмехнулся. — Слушайте… В населенные пункты ложных районов сосредоточения за неделю перед наступлением посылаются мнимые квартирьеры, которые инсценируют распределение домов для размещения частей и штабов, на домах и воротах ставятся знаки мелом, а хозяевам предлагают подготовить помещение для постоя. За десять дней до наступления офицеры и женщины-военнослужащие распространяют среди местного населения ложные слухи о сосредоточении войск и о предстоящих действиях; одновременно армейские и дивизионные газеты в районах реального сосредоточения публикуют материалы исключительно по оборонительной тематике. В оперативных тылах фронта русские вводят строжайшую проверочно-пропускную и караульную службу: районы расположения воинских частей предварительно прочесываются, железнодорожные станции и населенные пункты круглые сутки патрулируются, все подозрительные лица задерживаются. Скрытность и внезапность — вот какому коварству научились русские. — Эбелинг сцепил пальцы рук, не отрываясь глядел на Чегодова. — Вы уже догадались, к чему я клоню?

Чегодов пожал плечами, потом молча кивнул. «Все ясно, готовишь меня в диверсанты? Надо срочно доложить в Центр!»

Посидев еще немного, Эбелинг поглядел на часы, сделал едва заметный знак Майковскому, поднялся, галантно поцеловал вошедшей хозяйке руку, поблагодарив за чудесный обед, похлопал по плечу расплывшегося в улыбке Шитца и дружески протянул руку Олегу и Майковскому. Провожаемый хозяевами, он направился к выходу, но вдруг повернулся, словно что-то вспомнив:

— Господин Чегодофф, подумайте над моим предложением. На той неделе у меня будет к вам вопрос по поводу Каминского. Зайдите ко мне.

— Да, господин гауптштурмфюрер, но мне хотелось бы побывать у себя на родине, съездить на Елизаветградчину…

— Понимаю, господин Чегодофф. Хайль!

Не успели вернуться Шитцы в столовую, как стал прощаться Майковский. Он похвалил Эбелинга за знание стратегии и тактики Красной армии; потом долго жал руку Олегу.

После ухода Майковского Олег недоуменно остановился посреди комнаты:

— Скажи, Николай, неужели Эбелингу понадобилось послать меня в красный тыл? И зачем ты завел провокационный разговор о ведущихся якобы переговорах НТС с англичанами? Майковский вроде завидует, что гауптштурмфюрер уделил мне так много внимания.

Похлопав Олега по плечу, тот многозначительно поднял палец:

— Все это пока на воде вилами писано. Однако учти — немецкие генералы прозревают! Германии не сокрушить Советы без сепаратного мира с Англией и Америкой! Эбелинг умен, а Майковский хитер и коварен: то выдает себя за русского фашиста, то за украинского националиста. И не будь я в родстве с Эбелингом, наш киевский отдел НТС вместе со мной полетел бы в тартарары!

В эту минуту раздался телефонный звонок. Шитц поднял трубку. Потом, закрыв ее рукою, тихо предупредил:

— Вызывает Эбелинг, — осторожно положил трубку телефона, засуетился, схватил плащ, фуражку. — Ухожу, Таня, бегу… Прости, Олег Дмитриевич, оставляю вас…

— Скоро комендантский час, мне тоже пора. Увидимся, когда приеду из Елизаветграда. — И Олег поднялся, но Николай уже захлопнул за собой дверь.

— Подожди, — шепнула Таня, — я провожу тебя.

На улице она крепко ухватила его под руку и зашагала рядом, время от времени тревожно вглядываясь в его лицо.

— Ты изменился, Олежек… Таким ты нравишься мне еще больше… Как ты попал в наше страшное логово? Неужели и ты с ними? — Она не назвала, с кем, и ласково погладила по руке. — У меня тут родственники, подружки, с которыми я еще ребенком играла на днепровских кручах. Я рада, что вернулась в Киев из Югославии. Помню наши с тобой беседы о Родине, близких мне людях… Я плакала первые дни у развалин Крещатика и Киевской Великой церкви в лавре… Сейчас люди здесь шепчут: «Наша Красная армия»… Ее ждут…

Олег, с любопытством поглядев на нее, кивнул головой.

— Почему молчишь? — Она нетерпеливо повела бровью. — Ты прочти приказы на стенах, афишных тумбах, погляди на этих толстомордых, наглых и кичливых «сверхчеловеков», как они бесцеремонно расталкивают прохожих, прислушайся к громкому стуку их сапог, каждый шаг их отдается молотом у меня в голове и словно наступает на сердце… Тебе не жалко изможденных подростков у двери магазина «только для немцев»? Они выпрашивают корочку хлеба… Их матери и отцы погибли на войне или замучены в лагерях…

У магазина два мальчика в телогрейках перемигивались, заглядывая в окно, по-видимому, намереваясь что-то стащить.

— Рада, что тебя встретила. Мне еще в Белграде было ясно, что ты не с фашистами. Молчишь? — Татьяна затеребила его рукав. — Но ты мне поможешь? — и она остановилась.

«Слезы на глазах: ко мне когда-то была сильно привязана; вряд ли сейчас играет… Иметь своего человека в этом "страшном", как она говорит, логове неплохо. Рискну?!» — промелькнуло в голове у Олега.

— В чем ты нуждаешься, Танюша?

— Эбелинг спит и видит, как бы уехать из Киева, боится, что его убьют партизаны: уже было покушение. Его обещали с повышением перевести в Берлин, но для этого надо отличиться, провести какую-то крупную или сенсационную операцию; нужен бум, громкий политико-шпионский процесс! Сначала он носился с мыслью изобличить бандеровцев, но его правая рука Вадим Майковский — махровый националист — отговорил и переключил на НТС. А чем тут отличишься? Вот Эбелинг и кидается на каждого энтээсовца. А ты для него — особа, овеянная славой, вот тобой и заинтересовался…

— Но ты не сказала о своей просьбе? — напомнил Олег.

Она потупилась, потом страстно произнесла:

— Муж дружит с Эбелингом, сотрудничает с немцами… Красная армия наступает, скоро возьмет Киев… Нам придется бежать… Но это моя Родина!… Куда я побегу?!

Олег остановился, задумался…

— Да… Побывал я в Смоленске, видел, что там вытворяют энтээсовцы, особенно Околов, Алферчик: грабят население под стать немцам… Твой муж, надеюсь, не из таких.

Она приблизилась к нему, почти уткнувшись ему лицом в грудь:

— Что мне делать? Подскажи! Ты когда-то любил меня…

— Помогу, милая, обязательно! — Он отступил от нее на шаг. В мозгу его уже зрел еще не вполне ясный план. — Но и ты мне помоги, а? Околов — страшный враг. Намекни при случае, когда встретишься с Эбелингом, что, мол, Чегодов ненавидит Околова.

— Это для тебя не опасно?

— Нет, — засмеялся он. — Тянет меня съездить на родину, через недельку вернусь, мы встретимся и обо всем потолкуем…

— Где? — оживилась она. — Только не в нашей квартире. Кто знает, что они с тобой задумают сделать? Эбелинг хитрый… Ты мне дорог, Олежек, сам знаешь… Сначала я все разведаю, расспрошу у своего… постылого…

— Давай в следующую субботу после вечерни в ограде Владимирского собора, в самой глубине.

— Буду, милый, в первую же субботу… И дай я тебя поцелую! — Она крепко его обняла и поцеловала в губы. — Счастливого тебе пути, береги себя, и храни тебя Бог! Я так счастлива! Так счастлива!… Еще вчера видела тебя во сне: мы летали… Значит, все будет хорошо! — И обняла его снова.

Мимо проходящая старуха сердито прошамкала что-то, плюнула и побрела дальше, загребая ногами опавшие с тополей листья.

Олег помахал Татьяне рукой, перешел на другую сторону улицы, шмыгнул в заранее изученный им проходной двор и заспешил переулками в сторону Щекавицы. Перед глазами промелькнула их первая встреча: как нежданно-негаданно, точно внезапно вспыхнувший пожар, бешеным хмельным вихрем закружила их любовь… И кто знает, чем бы кончился их роман, если бы Таня не колеблясь пошла бы тогда на разрыв с мужем, а самолюбивый Олег не прочел бы в ее глазах секундную нерешительность…

«Баба она славная, но не забывай, Олег, о долге!» Уже перед самым комендантским часом он вернулся домой, оставив в «почтовом ящике» подробный отчет о «встрече».

3

Елизаветград показался Чегодову маленьким, невзрачным и захолустным. Он бродил по улицам, которые стали почему-то уже, а дома на них ниже. Казалось, это был не город его детства: все представилось другим, не таким, каким запечатлела его детская память. И родной дом, запомнившийся ему великолепным особняком со сверкающими чистотой огромными окнами, импозантным подъездом и отливающими глазурью стенами, стоял обшарпанный, жалкий, неприглядный.

«Нельзя возвращаться в прошлое… Ты создал в своем воображении иной мир и теперь разрушил эту сказку. Ты видел минареты Стамбула, палаццо и церкви Рима, дворцы и соборы Парижа… Глупец!»

В Киев он вернулся утром. Спустя два дня отправился на Щекавицу, где в «почтовом ящике» его ждала пространная депеша с рядом пунктов:

«1. Даем фамилии и адреса жителей Смоленска, готовых подтвердить, что Околов, угрожая арестами, вымогал у них деньги и ценные вещи. В связи с вышеуказанным в Управление безопасности (РСХА) поступил рапорт о потере бдительности и нечистой игре резидента "Зондерштаба Р" Околова.

2. Предлагаем рассказать Эбелингу о подобных же фактах, свидетелем которых вы были во время своего пребывания в Смоленске, отметив особо, что в доме Околова долгое время проживала большевистский агент Соколова, убившая ценного секретного сотрудника гестапо.

3. Указать на то, что ваш друг, председатель берлинского отдела НТС А. Граков, убежденный германофил и восторженный поклонник фюрера, в курсе переговоров Байдалакова с англичанами. Однако, зная о разногласиях в верхах берлинских разведок, молчит, боясь попасть впросак, но, если Эбелинг даст известные гарантии, вы можете на него повлиять, и он заговорит.

4. Согласиться с предложением поступить в разведшколу, по возможности дать точный адрес школы, фамилии или клички преподавателей и учеников, характер учебы. В случае срочной переброски в наши тылы дайте о себе знать.

5. В Витебске оберштурмфюрером Герхардом Бременкампфом арестован и погиб Алексей Денисенко. Группе полковника Тищенко и врача Ксении Околовой с медсестрами Любой Леоновой и Тамарой Бигус удалось уйти.

6. Будьте осторожны. Желаем удачи. Сергей».

Олег долго сидел неподалеку от высокой стены Покровской женской обители, среди глубокой тишины, задумчиво глядя, как поблескивает листва дубов, как в хрустальном воздухе отливают серебром нити паутины, в отблесках солнца золотится ствол могучей сосны, каким-то чудом оказавшейся среди чернолесья…

Безвозвратно ушло время юности: кадетский корпус с надеждами на скорое возвращение на Родину, Алексей Алексеевич Хованский, Белградский университет, первые увлечения, женитьба, НТСНП и снова Хованский… Горячая вера в доброе, справедливое, страстные споры за бутылкой доброго вина… и надежда… надежда… надежда… Все то чистое, светлое, присущее лишь молодости, еще не опаленное тем, что называется жизнь, не вывалявшееся в грязи…

«Несчастный Лесик Денисенко! Надо же было погибнуть?! Они пытали его, наверное…» В сознании вдруг всплыл небольшой темный двор следственной тюрьмы на улице Лонской, хмурый серый рассвет… извивающийся в руках палачей, охваченный предсмертным ужасом Ничепуро, и «пляска смерти» с сидящим на его плечах огромным черным пауком-гестаповцем… По спине Олега поползли мурашки…

«Неужели и меня ждет подобная участь? Повесят, расстреляют, задушат в газовой камере, превратят в сосульку, обливая на морозе водой, или в подопытную морскую свинку, привив страшную болезнь?…»

Надвигались сумерки. Пора было отправляться на свидание с Таней Шитц. Вскоре он шагал по Брест-Литовскому шоссе мимо зоопарка в сторону Владимирского собора. Вечерня уже началась, постояв в притворе и не увидев Татьяны, он вышел на паперть и встал у ограды, все более удивляясь, что она опаздывает. Кончилась всенощная. Старушки в оборванных платьях и черных платках брели мимо него.

«Татьяна не пришла… Значит, не смогла! — решил он. — Завтра отправлюсь к Эбелингу».

* * *

Вот уже больше месяца Олег Чегодов учится в диверсионно-разведывательной школе под Киевом. У него особое положение, ему благоволит сам Эбелинг, ему разрешается посещать город. Иногда заходит к Петру Кирилловичу и тетке Гарпине, не видит только Оксаны — ушла к партизанам.

Ни холодный октябрь, ни свинцовые тучи в небе, ни нескончаемый мелкий дождь, ни наползающий с Днепра густой туман не портят настроения киевлян. Они знают, что Красная армия уже недалеко, и с замиранием сердца прислушиваются к грохоту далекой канонады…

Олег, проехав на трамвае несколько остановок, направился переулками к дому тетки Гарпины и Петра Кирилловича. Старик в сапогах с галошами, в пальто из старой шинели стоял на крыльце; наспех поздоровавшись с Олегом, он поглядел по сторонам и тихонько, чтобы никто не услышал, смешивая русские и украинские слова, возбужденно заговорил:

— Слыхал? Воронежский фронт переименован в 1-й Украинский, а Степной — во 2-й Украинский! Днипро форсирован от Лосева аж до Запорожья! Мабудь, у наших иде перегруппировка? Нимцы шось чують! Незабаром Красна армия звильныть Кийв из-под нимцив… А вас скоро забросят з рацией в наши тылы? Ты уж, Олег, не лови гав, главно, радиста береги и старшого группы…

— Старшим буду я, Петро Кирилыч!

— Не надийся! Нимиц до русских недовирчивый, старшим своего фрица изделает. Маршруты, коды и вси прочий секреты, без которых «радиоигра» безглузи, нимци доверяють своим. Тому старшого в группи треба браты живым!

— Эбелинг вроде мне доверяет; когда я виделся с ним в последний раз, он спросил меня, знаю ли я сестру Георгия Околова и каково мое мнение о ней? Я пошутил: яблочко от яблоньки недалеко падает: что братец, что сестрица — мутная водица. Сказал, что вся их компания НТС мне не по нутру.

— Добре!

— Потом жена Шитца, Татьяна, мне говорила, что разговор подслушивали и Майковский, и Шитц, и они полагают, что я был искренен.

— В Витебске трапылась бида, — начал Петр Кириллович и рассказал все, что знал о группе Тищенко.

— А как погиб Денисенко?

— Вин уже пишов з ними, та вернувся, забув якесь кольцо, чи що? Амулет! Его и узяли биля брамы.

Олег вспомнил, что Лесик никогда не расставался с кольцом своей трагически погибшей жены, известной кафешантанной певицы Марии Ждановой. «Вот тебе и талисман! Спасительная сила, защита от болезней и несчастий!… Бедный Лесик!…»

— А о Каминском Эбелинг тебя так и не пытав? — прервал его мысли Петро Кириллович.

Интересовался не столько Каминским, сколько Масленниковым. Почему его расстреляли? Так прямо и спросил: «Не было ли тут провокации? Ваши "солидаристы" хотят прибрать к рукам бригаду как "третью силу", а Масленников вел свою линию».

— Ну добре, держи зо мной связь. А я усе передам кому треба.

* * *

Чегодова вызвали во время занятий. У ворот стоял черный «мерседес» Эбелинга. Майковский сидел в машине, приветливо указал на место рядом, со словами:

— Садитесь, господин Чегодов. Гауптштурмфюрер прислал меня за вами, хочет выяснить кое-какие вопросы. Подготовьтесь, подумайте, прежде всего нас интересует «Кругом-да» — как называет его Шитц, Околов. Постарайтесь вспомнить все то, что вы знаете о нем. Не щадите этого начальника «Зондеркоманды Р» города Смоленска, режьте правду-матку! Вы ведь его хорошо знаете, побывали там. Мы ждем от вас исчерпывающей информации.

— Это официальной допрос?

— Что вы, Олег Дмитриевич, просто дружеская конфиденциальная беседа. Выдам тайну: гауптштурмфюрера Эбелинга переводят в Берлин. Он берет с собою и меня. Однако прежде мне придется побывать в Смоленске и выяснить кое-какие вопросы с Околовым.

— Что ж, я готов, однако должен предупредить — Георгия Сергеевича я не уважаю, и мое мнение может быть предвзятым, интуитивным…

— Предвзятость не всегда ошибочна. А интуиция, как вам известно, — наш неосознанный опыт. Не стесняйтесь. У меня и без вас немало фактов против Околова.

«Интересно, куда он меня повезет?» — с беспокойством подумал Чегодов. Машина быстро прокатила мимо бывших казарм кадетского корпуса, мимо Косого Капонира, Бессарабской площади, свернула на проспект Тараса Шевченко и остановилась у знакомого дома, где проживала чета Шитц. У Олега отлегло от сердца. Татьяна радостно встретила их у крыльца. Майковский выскочил из машины и раскланялся с хозяйкой.

— Вадим, вас просил позвонить господин гауптштурмфюрер, — обратилась она к Майковскому, протягивая одновременно ему правую, а Олегу — левую руку для поцелуя.

Майковский поспешил, прыгая через две ступени, в дом, а Таня, удержав Олега, шепнула:

— Эбелинга вызывают в Берлин, он берет с собою Майковского и нас. В Варшаве убит Вюрглер. «Зондерштаб России» скоро ликвидируют.

— А что они собираются делать со мной? — насторожился Олег.

— Не знаю, милый. Эбелинг сказал: «Этот Чегодофф слишком принципиален. Дворянская кровь, с закидкой. А мне нужны исполнители». — Глаза ее налились слезами. — Я хочу остаться в Киеве! Может, спрячусь у подружки? Красная армия вот-вот займет Киев. Посоветуй же что-нибудь!…

На пороге показался Майковский. Чуть прищурив глаза, он полез в карман, вытащил леденец из металлической коробочки и положил в рот. Все жесты его были неторопливы, только чуть нахмуренный лоб свидетельствовал о том, что он наблюдает за Чегодовым и Татьяной…

— Господин гауптштурмфюрер занят… Он поручил мне поговорить с вами, Олег Дмитриевич. С вашего разрешения, — он повернулся к хозяйке, — мы на полчасика займем кабинет Николая Андреевича. — И жестом пригласил Олега пройти внутрь.

— Сперва ваше мнение об Александре Эмильевиче Вюрглере, шефе «Зондерштаба», так сказать, всея России? — Майковский быстро вошел в кабинет, уселся за стол и погладил свою лысину.

— Знаю его как умного, высокопорядочного и добросовестного работника… Он с самого начала занимает этот пост, руководит засылкой через тайные каналы агентуры НТС на Восток. Варшава как бы отстойник, где все агенты подвергаются окончательной проверке. У Вюрглера консультанты: Каверда, убивший в свое время советского посла в Польше Войкова, и Ларионов, бросивший бомбу в помещение, где проходило собрание Ленинградского партийного актива. Через Вюрглера идут награды, издаются похвальные приказы. Уже более тридцати энтээсовцев удостоены крестов и медалей. Ничего плохого о нем сказать не могу.

— А каковы отношения Вюрглера с Байдалаковым? — Майковский барабанил короткими мясистыми пальцами по лежавшей на столе папке.

Чегодов уселся в кресло поглубже.

— Байдалаков больше тянулся к абверу, а Вюрглер — ближе к РСХА. Отношения Вюрглера с Байдалаковым лояльные. Другое дело — Околов…

— А что именно? — оживился Майковский.

— Околов ненавидел Александра Эмильевича. Мне не хотелось бы…

— Нет, Олег Дмитриевич, я очень прошу вас продолжать. На днях в Варшаве убит Вюрглер… Есть подозрение, что это дело рук ваших «солидаристов», спровоцированное Околовым!

— От него можно ждать любой подлости! — И Олег детально охарактеризовал, не жалея красок, личность и поступки обершпиона, не опустив ни одной мелочи из задания, полученного от Боярского.

Майковский слушал, не спуская с Олега глаз, и ничего не записывал. Его мясистые пальцы непроизвольно выстукивали дробь. Изредка он переспрашивал, уточняя ту или иную деталь.

«Разговор записывается на пленку, недаром ты выдвигал и задвигал ящик, иначе не сидел бы чурбаном и не пялил бы на меня буркалы! — думал Олег. — Морда у тебя довольная!»

Задав еще несколько не имеющих отношения к НТС вопросов, Майковский поднялся:

— Вы, Чегодов, поступили правильно! Разрешите мне впредь вас называть просто Олегом? И вы меня зовите Вадимом! Так вот, Олег, гауптштурмфюрер что-то замышляет. Я почти убежден, что он собирается направить вас в советский тыл. Если хотите, я упрошу его взять вас с собою в Берлин. Главное управление имперской безопасности намечает какую-то реорганизацию.

— Это очень заманчиво, Вадим, но боюсь, для секретного информатора я фигура неподходящая. Я руководил когда-то контрразведкой НТС. Меня многие знают. Да и, признаться, это занятие меня всегда тяготило. Разведка — иное дело! Эбелинг — умный человек. Он прав, посылая меня в тыл Красной армии. А вам порекомендую вместо себя Кирилла Евреинова, впрочем, нет! Он слишком привязан к Байдалакову. Посмекалистей будет Александр Граков, председатель берлинского отдела НТС. Был моим сотрудником по контрразведке, Николай Шитц его хорошо знает. Впрочем, в Берлине начальства много, чтоб не получилось по украинской поговорке: «Паны бьются, а в мужыкив чубы трищать». Потому…

— Жаль, что вы отказываетесь от моего предложения. Но это делает вам честь. Но чем и как я могу гарантировать, чтобы вашему Гракову нэ наскублы чупрыну? А вин гракив не ловить, ваш Грак? — вдруг перешел на украинский Майковский.

— Дорога розлога, на дуби ярмарка, — отпарировал Олег, вспомнив первую пришедшую ему на ум загадку.

— Ха-ха-ха! Откуда вы знаете украинский? — Майковский встал и прошелся по кабинету.

— Я родился на Украине и люблю этот край, люблю его широкие степи, голубое небо, могучие полноводные реки, люблю певучий язык, украинскую песню, что льется и ширится по ее необъятным просторам, люблю, наконец, и этот город, мать городов русских, и его людей… да и как иначе? Во мне ведь тоже течет украинская кровь! — Сентиментальная тирада вырвалась у Чегодова из души, и Майковский это понял. Он подошел к окну, потом вернулся, глянул на наручные часы, взял Олега под руку и повел из кабинета.

— С твоим Граком я буду иметь дело один. Никто его не тронет. А как гарантию, верней, как заложника, я оставлю своего помощника, который, если немцы сдадут Киев, уйдет в подполье. Вот координаты конспиративной квартиры! — И Майковский написал на клочке бумаги адрес, имя и пароль. — Прочти и сожги.

«Вроде не врет! Уж слишком для него талантливо», — решил Чегодов и на той же бумажке написал берлинский телефон и два латинских слова: «Semper idem» (всегда тот же) — девиз герба Чегодовых, а под ним нарисовал руку с обнаженным мечом. Последнее означало: «Будь осторожен!» — и передал Майковскому.

Татьяна накрывала на стол.

— Сейчас все будет готово, а покуда вон на буфете аперитив. — Она весело стрельнула глазами на Майковского.

— Выпить я, пожалуй, выпью рюмочку… и побегу, извините, господа, тороплюсь сдать архивы; все секретные документы приказано отправить в Берлин. Опись составить, самое важное опечатать и сложить в железные ящики, наше святое святых! К завтрашнему дню приказано закончить. А с вами, Олег, я попрощаюсь. — И он обнял Чегодова, ткнувшись носом в его плечо, махнул рукой, и вскоре его шаги прозвучали по асфальтовой дорожке, ведущей к воротам.

— Танюша, милая, нельзя тебе оставаться в Киеве. Пойми, твой Николай — «солидарист» из «Зондерштаба», сотрудничал с Майковским, да еще родич Эбелинга. Время военное, поначалу особенно разбираться не будут. Вот когда разобьют в пух и прах немцев, кончится война, тогда и попросишься домой. А в Берлине ты можешь сейчас чем-то помочь нашему общему делу. Не правда ли?

В пестром переднике, с подносом в руке, она стояла посреди столовой растерянная:

— Чем я, слабая женщина, могу помочь? — в ее голосе слышались слезы.

— Миллионы советских женщин и девушек воюют!… Отдают, если нужно, жизнь!… Вот так-то, милая Танюша.

— Хорошо! Поступлю так, как скажешь. Что требуется? Убить Эбелинга? Майковского?… У меня не хватит мужества…

— Ну зачем так… Вот задание: скоро придет Николай, ты узнаешь, в каком поезде и в каком вагоне они отправляют секретные документы, какие с виду эти железные ящики, хранящие жизнь и смерть многих людей. Ясно?

— Обязательно узнаю. Мой муж в отличие от тебя болтун. И что дальше?

— Все эти сведения напишешь и оставишь в том самом местечке, куда клала для меня свои чудесные любовные записочки. — Олег обнял ее, прижал к груди и решил про себя: «Была не была, скажу». — А в Берлине, моя девочка, встретив Гракова, расскажешь ему все и передашь это, но так, чтобы никто не видел. — Вырвав из записной книжки листок, он написал несколько цифр.

Женщина покорно взяла листок, сложила его вчетверо и сунула в лиф, потом смахнула набежавшие на глаза слезы, с грустью попросила:

— Ну а теперь поцелуй меня крепко-крепко, чтоб запомнилось на всю жизнь! — И прижалась к нему всем трепещущим телом…

Через час Олег навсегда покинул этот дом. Его провожала заплаканная, опьяневшая от любви Таня… Октябрьский ветер гонял в соседнем дворе — резиденции Эбелинга — обрывки газет и пепел…

У подъезда стоял большой черный лимузин, пахло гарью. Двухэтажный особняк, некогда городская дворянская усадьба, показался Чегодову мрачным и пустынным. «Интересно, — подумал Олег, — сколько хозяев ты перевидал, и все они бежали, как крысы с тонущего корабля!» И вдруг на душе стало легко и радостно. Вспомнилась далекая юность, когда он так же бежал… А сейчас он с гордостью подумал: «Я у себя на Родине! Я гражданин великого, могучего государства, великого, могучего народа!»

Ему повезло: и тетка Гарпина и дядя Петро были дома.

— Петро Кириллович, вот и я вам работенку нашел, — поздоровавшись, с места начал Олег.

— Мне ночью на станцию надо.

— Вот и отлично! — И Олег рассказал об архивах СРХС, которые завтра будут переправлять в Берлин, и о том, где будет лежать записка от Татьяны.

— Переважно роздывыты номер вагона. Фашисты таки вагоны в окремом тупике держуть. А нашего брата туды и блызько не пущают. Спробуемо. Дывысь у Коростени, Сарнах, чи в Кавеле раскулачимо вагон. Молодец, Олег! Як те то Майковский проболтався? Тут подвоха, часом, нема?

— Он еще явочную квартиру в Киеве дал, запиши адрес! Недалеко от вас.

— Чуе собака, что наши скоро Кийв возьмуть! Як тильке такого ката маты породыла? 3 самым сатаной прижила! — И, поглядев на адрес, Петр Кириллович воскликнул: — Тю! Я же его, сукиного сына, знаю, овечкой прикидывается! Лады! Возьмем его на замитку, ще одну ниточку распутаем. А сам-то ты як? Тож не сегодня завтра в дило. Смотри не подкачай! Хочь ты и бувалый…

— Авось…

— На авось не надийся. Люди помогуть, да и Бог теж! Наше дило правое! — Петр Кириллович крепко пожал ему руку.

Прощаясь, Олег подумал: «Нет сильнее человека, защитника великой идеи. Колоритный старик, как колоритен его русско-украинский язык. Жаль с такими людьми расставаться… Жизнь — лишь встречи да расставания…»

Через два дня Чегодов с группой диверсантов был переброшен в тыл Красной армии в районе букринского плацдарма…

4

Согласно утвержденному новому плану освобождения Киева 25 октября начала осуществляться перегруппировка 3-й гвардейской танковой армии с букринского плацдарма. Ей предстояло совершить путь около двухсот километров вдоль Днепра, иными словами, вдоль фронта немцев. Были разработаны способы радиообмана. Из района Великого Букрина перегруппировался и 7-й артиллерийский корпус прорыва, чтобы сковать фашистов в районе этого плацдарма. Первого ноября перешли в наступление 27-я и 40-я армии фронта. Немецкое командование приняло этот удар за главный и перебросило сюда танковую дивизию «Рейх» из резерва генерал-фельдмаршала Манштейна.

К исходу 5 ноября 38-я армия Москаленко была уже на окраинах Киева, а 6 ноября вместе с танковым корпусом генерала Кравченко заняла Киев…

Чегодова назначили помощником командира диверсионного отряда. В группе было пятеро: командир — плюгавый на вид, но жилистый, довольно хорошо знавший русский язык пруссак, не раз уж после парашютирования «тропивший зеленую»[8] среди ночи на стыке частей или соединений из тылов Красной армии на оккупированную территорию; три украинца — один был из Малого и отлично знал излучину Днепра, обращенную в сторону Ржищева, он был взят в группу в качестве проводника, другой — здоровенный детина из Ворошиловграда, был радистом, о третьем Олег только знал, что его зовут Гариком…

Отряд после выброски с самолета в поле просуществовал три дня. 29 октября на рассвете, идя по проселку, они наткнулись на патруль из трех человек. Протягивая свое удостоверение личности, Чегодов успел шепнуть:

— Мы диверсанты! Берите нас, я помогу. — И стал наблюдать, как патруль просматривал документы у других.

Смершевцы спокойно возвратили документы, потом попросили закурить и, когда те полезли за табаком и папиросами, мигом всех обезоружили.

— Давай-ка, парень, и ты свою пушку, — сказал старший группы, обращаясь к Чегодову, и скомандовал: — Всем руки на затылок и шагом марш!

В комендатуре их разделили. Олег никогда больше их не видел. Через несколько дней, уже после ноябрьских праздников, его в сопровождении двух конвойных отправили в Москву.

Началось следствие. Чегодов нервничал, просился на фронт, но следователи и начальники отделов лишь улыбались и успокаивали.

— Олег Дмитриевич, вы нужнее нам здесь, под рукой, вы сможете нам многое подсказать…

— И подскажу! Напишу все без утайки…

Прошло несколько томительных недель, когда наконец Чегодова вызвали на допрос и привели в большой кабинет, выходящий окнами на площадь Дзержинского.

Молодой, красивый генерал стоял у окна и дочитывал исповедь Чегодова: «…бикфордов шнур горит быстро. Подобно огненным словам: "Мене текел фарес!" — пламенеет в моем сердце призыв Родины! Я вместе с русскими и бывшими русскими, как вы их называете, людьми кричу: "Пробил двенадцатый час, Россия поднимает иконы… Во мне тоже течет русская кровь, и мой долг что-то сделать, чем-то помочь Родине!" Кричу — откликнитесь!…»

Кончив читать, генерал с любопытством поглядел на Олега, который, остановившись у порога, шаркнул ногами и с достоинством поклонился.

— Здравствуйте, Чегодов, садитесь, — генерал указал на кресло у большого письменного стола. — Как, скучаете? Кричите? Хочу отозваться на ваш крик… — и сделал паузу. — Знаю, труден и тернист был ваш путь. Тому не только ваше происхождение причиной, но и вы сами. Не правда ли?

Чегодов молча кивнул головой и прошептал, сдерживая готовое вырваться у него рыдание:

— Отпустите меня на фронт…

— На фронт… На тайный?

— Куда прикажете! Я жизнью готов…

Генерал подошел к столу, нажал на кнопку. В кабинет вошли знакомый Олегу следователь и начальник отдела.

— Нашему новому товарищу, Олегу Дмитриевичу Чегодову, пора начинать новую жизнь! — И генерал подошел к вскочившему Чегодову и крепко пожал ему руку. То же сделали начальник отдела и следователь.

Олег ничего не мог сказать, душу его переполняла радость, громко стучало сердце, душили слезы… он только кланялся и что-то невнятно бормотал…

— Кстати, вы, наверно, слыхали о подпольной группе Евдокимова в Витебске? — глядя на растроганного до слез Олега, отвлек его в сторону генерал. — Так вот, они отомстили за вашего друга, Алексея Денисенко — в кабинете оберштурмфюрера Бременкампфа взорвалась мина. Она сработала точно. Отомстили и за Незымаева. В долгу у немцев не остаемся!

— Незымаева?

— Да, он был казнен немцами вскоре после вашего отъезда в Киев. Предал его провокатор, некий Алексей Кытчин, которого Павел Гаврилович лечил. Вскоре с ним партизаны разделались… На войне как на войне, Чегодов. До свидания! Если будет что нужно, не стесняйтесь, говорите. А сейчас товарищи помогут вам устроиться.

Живите честно. Я вам верю. — И генерал еще раз пожал Чегодову руку, склонившемуся в глубоком поклоне.

Так началась на Родине его другая жизнь…

Глава шестая.

ТЕНИ ПОТЯНУЛИСЬ НА ЗАПАД

Редела тень, Восток алел…

А.С. Пушкин

1

В небольшой комнате, рядом с кабинетом минского шефа СД, с делано спокойным видом сидит напротив Вадима Майковского Околов. В руке его сигарета не дрожит. Пепел от нее он стряхивает на пол.

— Скажите, ваша жена, Разгильдяева Валентина, была раньше женой советского офицера? И не пытайтесь врать, что не интересовались ее прошлым и что не без ее помощи в вашей квартире в Смоленске поселилась советская разведчица, — угрожающе рычит Майковский, постукивая своими мясистыми пальцами-молоточками по столу.

— Валентина сначала работала машинисткой, потом стала моим секретным агентом и выявила ряд сочувствующих большевикам лиц, и наконец мы поженились. Политически она вполне благонадежна, не имеет никакого отношения к советской разведчице Соколовой, поскольку та приехала из Витебска по рекомендации, увы, моего дядюшки, профессора Евгения Околова.

— Вы и ваши люди, используя свое положение, организовывали в Смоленске доносы на жителей с тем расчетом, чтобы после репрессий поживиться их имуществом. По сведениям смоленского СД, вами реализовано вещей от расстрелянных горожан более чем на двести тысяч марок, не говоря о золоте, драгоценностях и художественных произведениях, добытых вами не без участия вашей жены, Разгильдяевой, путем вымогательства. О чем имеются свидетельские показания пострадавших…

Околов рассеянно уставился куда-то в окно, вытянув шею, лицо его все более походило на крысиную морду, потом упрямо вскинул голову, поправил очки-пенсне, перевел взгляд с давно не мытого окна на Майковского и холодно произнес:

— Господин следователь, я протестую против подобного ведения допроса. Берлин знает о моей работе. Напомню лишь, что на Центральном участке фронта моя группа занимает первое место в борьбе с партизанами; кое-чего добились и в разведке тыла русских войск. Мы раскрыли партизанское подполье под названием «Ревком». Энтээсовцы Радзевич и Шестаков, став во главе «Ревкома», выявили всех членов организации. Смоленское СД особо отметило начальника полиции города Рудня Красовского, начальника полиции Смоленска Алферчика, нашего агента Ариадну Ширинкину… Они работают под моим началом в «Зондерштабе Р». Не забывайте еще, что двадцать семь человек из НТС награждены орденами и медалями, господин следователь, из «Группы Комет». Показания жителей из Смоленска я не считаю правомерными. Они с нами не сотрудничали! — И Околов самоуверенно ухмыльнулся, подумав про себя: «Двести тысяч! Ха! Значит, он ничего не знает!…»

Майковский удивленно поднял голову, погладил лысину…

— Вы знаете о «Группе Комет»?

— Мне известно, что главное управление имперской безопасности формирует специальный контрразведывательный орган над названием «Информационная служба среди уроженцев СССР и бывшей России, проживающих в Берлине и оккупированных зонах». Мне известно, что организация условно названа «Группа Комет», руководит ею гауптштурмфюрер Эбелинг, начальник четвертого отдела СД. А русский аппарат подчинен вам, господин Майковский!

Круглое розовое лицо Майковского перекашивается, затылок наливается кровью: «"Группа Комет" глубоко законспирирована!… Как же это?! В нее вовлекаются самые проверенные и опытные полицейские и секретные информаторы! "Комет" предполагалось довести до пятисот человек с основной задачей: выявлять среди советских людей и русских эмигрантов антифашистов, предотвращать диверсии и саботаж… Как об этом мог узнать Околов?! Кто ему сообщил о строго засекреченной организации?… Пока… Неужели Николай или Татьяна Шитц?… Вряд ли!… Странно, что Околов знает мою фамилию и мою роль…»

По тому, как Майковский замолчал, покраснел и явно ломал голову над осведомленностью резидента «Зондерштаба Р», Околов понял, что попал в точку и ошарашил следователя. «Не давать опомниться!» И на остолбеневшего Майковского полились сказанные ледяным голосом логичные доводы опытного обершпиона:

— После убийства Вюрглера и расформирования «Зондерштаба Р» руководство НТС обратилось в РСХА с предложением создать специальную разведывательно-диверсионно-подрывную группу из лиц, рекомендованных нами, для борьбы с партизанами и подпольщиками на оккупированной территории, а также для политработы с военнопленными. И теперь с разрешения самого рейхсфюрера Гиммлера создана организация «Ингвар» на правах отдела «1-Ц» при СД. И… я имею честь ее представлять здесь, в Минске, господин Майковский! Вы обвиняете меня в сущих пустяках, каких-то мифических двухстах тысячах марок, которые ушли на дело…

— Вы упомянули Вюрглера, — обрел дар речи следователь. — Каковы были ваши личные с ним отношения? Агент варшавского гестапо сообщил прелюбопытные факты в связи с его убийством, из коих следует, что организаторами акта были не Войцеховский и Ренегау-Смысловский, а террористы из НТС. Кстати, Ренегау арестован за бездеятельность «Зондерштаба Р»…

Околов не торопясь лезет в портфель, роется в бумагах и протягивает через стол, ни слова не говоря, одну из них Майковскому.

Копия доклада начальника полиции безопасности Белоруссии оберштурмбаннфюрера Штрауха. «…В обнаружении и ликвидации партизанской группировки, действовавшей западнее шоссе Минск — Слуцк, принимали участие работники резидентур "Зондерштаба Р". В результате проведенных операций убито 415 человек, заложников взято 617, сожжено деревень и сел 57, обезврежено коммунистов, партизан и сочувствующих им 1050, из них 175 расстреляны на месте, остальные находятся под стражей…» — пробежав глазами документ, Майковский недоуменно покачивает головой, протягивая бумагу обратно Околову.

— А по поводу Александра Эмильевича — то это дело темное, — подчеркнуто строго чеканит Околов, чувствуя свою победу. — В Варшаве произошли странные события. Начальник 2-го отдела «Зондерштаба Р», недавно убитый поручик Бондаревский, подвел к расстрелу семь наших сторонников «третьей силы»; затем, совсем недавно при загадочных обстоятельствах убили немецкого лейтенанта фон Фрейтага, чем весьма заинтересовался Берлин. Следствие выяснило, что Фрейтаг знал о Ренегау-Смысловском и Войцеховском много такого, что компрометировало их в глазах гестапо и абвера. Лейтенант, на свою беду, рассказал обо всем Вюрглеру, собиравшему факты против Ренегау и Войцеховского. Но это еще не все. Этим господам не нравилось, что Вюрглер с одобрения РСХА руководил отделом, которому придавалось особое значение, а именно — тайной проверки и засылки агентуры через линию фронта на Восток. НТС по согласованию с РСХА содержал группу специально обученных лиц «особого задания». Поэтому, господин следователь, в Варшаве скрестились интересы белоэмигрантских, немецких ведомственных, а также советской, английской, американской, японской и польской разведок… Кстати, учтите, что Вюрглер сотрудничал с японцами, а в свое время с польской двуйкой!

— Как и вы, Георгий Сергеевич! — подскакивает на месте обрадованно Майковский, но, тотчас сникнув, переводит разговор на другую тему, понимая, что тайну убийства Вюрглера ему не раскрыть. — А правда, что исполбюро НТС ведет переговоры с англичанами?

Околов смотрит уверенно, словно допрашивает он сам, а не его.

— Война будет проиграна… Если не загрохочет «чудо» в виде обещанного сверхмощного оружия или Германия не заключит сепаратный мир с Черчиллем и Рузвельтом… Я убежден: ни англичане, ни американцы не захотят видеть Европу коммунистической… Все, в том числе и «солидаристы», пытаются спасти свои кадры, а их у нас там, на Востоке, немало. И мы, эмигранты, погибнем без контактов с англичанами и американцами и погубим тех советских граждан, что перешли на работу к немцам. Вот и займитесь отбором, ибо мы сможем спасти лишь полезных нам лиц. А Николай Шитц, кстати, отзывался о вас очень хорошо, — заключил свою тираду Околов.

«Он еще предлагает мне свое покровительство! — возмутился про себя Майковский и тут же испугался: — Подобные типы выдадут нас тем же союзникам в первую голову. Может, Околов прав, — того и гляди все рухнет! Куда бежать? В Италию, Голландию, Бельгию?…»

— Ну что ж, господин Околов… О нашей беседе я сообщу в Берлин и, откровенно признаюсь, хвалить вас не стану. У вас, конечно, заслуги есть, но ваши пораженческие настроения в Берлине не понравятся…

— Не искажайте смысла моих слов, господин Майковский, речь идет не о пораженчестве, а о предосторожности, и будьте любезны в Берлине передать от меня сердечный привет генералу Вольфу. — Околов хотел еще добавить: «Он тебе вправит мозги», но счел за благо промолчать.

«И он мне вправит мозги!» — уловил его мысль Майковский и с опаской глянул на «железную» маску лица Околова… И с ужасом осознал, что перед ним сидит хитрый, страшный, хладнокровный и волевой человек, которого ему, пожалуй, не подмять…

Суетливо закончив допрос, Майковский попытался перейти к мирной беседе, даже к какому-то взаимопониманию, но Околов уже почти не слушал его, думая о том, что падение фон Ренегау-Смысловского повлияет на деятельность исполбюро НТС. В его изощренном, набитом сведениями мозгу промелькнула биография Смысловского: родился в 1898 году в Москве, после разгрома Врангеля поселился в Германии и вскоре возглавил «Русский фашистский союз». Креатура Канариса, который произвел его в подполковники, потом и в полковники. Отличился тем, что вел подготовку и заброску шпионов и диверсантов в тыл советских войск, защищавших Ленинград, и потом уж возглавил контрразведывательный орган «Зондерштаб Р». И вот теперь, по мере того как закатывается звезда хитроумного адмирала, летят вверх тормашками его ставленники. Но зато всходит звезда нового штурмбаннфюрера, кавалера «Рыцарского креста» и ордена «Ста мушкетеров» Отто Скорцени, освободившего дуче. Среди близких сотрудников Скорцени есть друг Околова, бывший его шеф Николай Губарев, некогда начальник русского отдела тайной полиции в Югославии.

Околов высоко поднял голову и хмуро глянул на Майковского.

Тот невольно стушевался, улыбаясь, поглаживал свою лысину, про себя возмущался самоуверенностью допрашиваемого и думал: «Настоящий рыцарь плаща и кинжала, опасен, со связями, того и гляди кокнут меня, как Вюрглера. Рвется к власти в НТС и потому обогащается. Скрытен, честолюбив и для достижения цели неразборчив в выборе средств. В общем, коварный, далеко заглядывающий вперед, крупный политиканствующий игрок». И Майковский, поднявшись, любезно пожимая руку

Околову, стал уверять, что, допрашивая, выполнял лишь приказ, но по приезде в Берлин обязательно замолвит о нем доброе словечко Эбелингу.

«Недюжинная натура», — вспомнил Майковский характеристику, данную Околову Чегодовым: «…драмой его жизни поначалу была исступленная жажда родительской ласки воспитуемого в спартанском духе ребенка, потом чуждавшихся его как сынка жандармского офицера друзей-товарищей по школе; уже за границей, "в пору любви и страсти нежной", он, видимо, пришел к выводу после неудачного брака, что даже Самому Господу Богу не удалось разрешить, сотворив из ребра Адама Еву, проблему одиночества, что именно оно является незыблемым внутренним стимулом, законом, на котором зиждется духовный, мир человека. Отсюда и скрытность Околова…»

«Его считают, — утверждали Чегодов и Шитц, — бескорыстным, принципиальным, безупречно честным, в действительности же он коварен и ради достижения своей цели готов совершить любое преступление».

«Ничего, ничего, — думал Майковский, с затаенным бешенством сжимая кулаки, — мы еще встретимся, и ты раскроешься весь».

Разговаривая с Майковским, Околов посмеивался над протеже Эбелинга, над его неосведомленностью в убийстве Вюрглера, поручика Бондаревского и лейтенанта Фрейтага, а также и в изъятии у сочувствующих большевикам смолян 200 тысяч марок. Да, со своим соперником Вюрглером разделался Околов без особых угрызений совести. Да, изъял разных ценностей у населения на добрый миллион! Эти средства нужны не для «сладкой жизни», как полагают Эбелинг и Майковский, а для достижения личной власти его, Околова! Он намеревался занять пост председателя НТС поначалу… а там, может быть, и правителя!…

«Власть должна стать целью моей жизни! И я пойду по этому пути упорно, как аскет, отказываясь от всего, жертвуя привязанностью, благосостоянием и безжалостно сметая тех, кто будет становиться поперек дороги!… Я не фантаст, а практик! — размышлял Околов. — А кто устроил коварную ловушку с допросом? Байдалаков? Или соперник на пост председателя Поремский — эрудированный и коварный доктор юридических наук, крепко связанный с французской и английской разведками? Какой сделать ответный ход? Кого столкнуть в пропасть и кому протянуть руку? Может, связаться с генералом Власовым? Он вроде бы тоже склоняется исповедовать "солидаризм", в который поверили его помощники Трухин и Тензоров… Но генерал-предатель мечтает стать правителем России!… Удастся ли Казанцеву убедить Власова связаться с англичанами? Выгодно ли это?»

Шагая по улице домой, Околов почти забыл о Майковском и о допросе, в его мозгу зрели крупные замыслы…

2

Майковский прибыл из Минска в Берлин на самолете в тот же день, но к Эбелингу идти было не с чем. Оставалась последняя надежда — воспользоваться советом Чегодова и связаться с Граковым. На многое Майковский не рассчитывал, и все-таки… Ему повезло: Граков оказался дома и согласился тут же прийти на свидание.

Встреча состоялась в скромном ресторанчике в более сохранившейся западной части Берлина, неподалеку от Магдебургплаца.

Граков пришел в похожий на пивную ресторанчик минут за пять до назначенного времени и сразу же узнал, верней, почуял человека, который, назвавшись Вадимом, объявил, что привез привет от Олега Чегодова из Киева. Граков сразу догадался, что это не то, что он ожидал, что с этим квадратным, широкоплечим мужчиной с бугристым затылком, одетым в хороший костюм и оценивающе мерящим каждого входящего острым взглядом своих зеленовато-карих глаз, надо быть настороже… «Похож на следователя, хитрый и, пожалуй, алчный. Украинец, может, даже бандеровец? А вот и условный знак, жестяная коробочка из-под монпансье», — пронеслось в мозгу Гракова, когда он усаживался за стол.

Майковский любезно улыбался:

— Олег Чегодов порекомендовал связаться с вами как с председателем берлинского отдела НТС, который поможет мне разобраться в ваших эмигрантских делах… — Он выдержал паузу.

— Извините, но я вас еще не знаю, мне прежде хотелось бы иметь…

— Вот это! — и Майковский вытащил из своего бумажника записку Чегодова.

— Семпер идем! — громко прочитал Граков и, глядя на нарисованную руку с мечом, подумал: «Будь осторожен! Все ясно: Олег предлагает серьезное дело». — Эта записка говорит о том, что я должен вам доверять, а также и о том, что и вы мне доверяете… Поскольку вы ко мне обратились, скажите, конфиденциально, разумеется, кто вы и что, собственно, от меня хотите.

— Я руковожу «Группой Комет», верней, русским отделом службы информации, параллельно которой существует и немецкая служба информации. Обе эти системы подчинены начальнику четвертого отдела гестапо гауптштурмфюреру Эбелингу. Предлагаю вам стать моим консультантом. Я ведь в эмигрантских делах не очень-то разбираюсь. Скажем, что представляют собой «солидаристы»? Чегодов, Шитц — это одно, а вот Околов, Алферчик — совсем другое, а уж вовсе третье — оказавшийся шпионом Алексей Денисенко… Хотя Чегодов утверждает, что произошла трагическая ошибка. Непонятно, почему тогда скрылась из больницы сестра Околова Ксения? Или почему спустя неделю убит в результате взорвавшейся мины оберштурмфюрер СС Герхард Бременкампф?

Официант подавал на стол, и Майковский умолк.

— Я был в Витебске, — доверительно начал Граков, — там, на Успенской горке, царила нездоровая атмосфера подсиживания и конкуренции. Руководители абвергрупп сто тринадцать, триста восемнадцать, двести десять, полевой полиции — ТФТ семьсот тринадцать, семьсот семнадцать, жандармерии, штурмовых отрядов, войска СС, охранной полиции выпендривались друг перед другом и ставили палки в колеса, в результате чего был убит заместитель бургомистра Брандт; потом его сын, и, наконец, умер, якобы от сыпного тифа, мой добрый друг Владимир Брандт. То же самое творится сейчас в Берлине. Поэтому я скептически отношусь к обвинению Денисенко и к «исчезновению» Околовой. Но бог с ними, вас ведь интересует другое?

— Да. В связи с создавшимся на фронтах войны тяжелым положением хотелось бы знать, какова теперешняя позиция исполнительного бюро НТС?

Граков рассмеялся:

— Байдалаков и К° беспокоятся о своей шкуре, но хотят в любом случае сохранить союз, — Граков закурил трубку, машинально вынул блокнот, карандаш и, поглядывая на Майковского, несколькими штрихами изобразил его портрет, протянул ему:

— Пожалуйста, от меня на память!… Поймите меня: я работаю и солидной фирме, получаю приличное жалованье, надеюсь его получать и после войны, кроме того, я художник, увлечен живописью… Стал я председателем берлинского отдела случайно: подвернулся на глаза Байдалакову и он предложил этот пост. Мне показалось это интересным, но я тогда ошибался. Я пешка. Со мной считаются только потому, что я часто езжу в Белград в филиал нашей фирмы и вожу дурацкие записки генсеку НТС Георгиевскому.

— Не притворяйтесь наивным, Александр Павлович! У вас в руках шифровки! Не так ли?

— Вероятно! — попыхивая трубкой, равнодушно кивнул Граков. — Открытый текст невинен либо чистый блокнот. И отказать своему «вождю» не считаю возможным!

— А если я вас попрошу показать мне такое «невинное» письмо, когда случится, оказия ехать в Белград?

— Не притворяйтесь и вы наивным, Вадим Семенович. Если я заговорил о письмах, то, наверное, уж вам покажу, если…

— Если вас хорошо компенсировать? — И Майковский забарабанил своими пальцами-молоточками по столу:

— Мне хотелось бы только заручиться вашим покровительством и некоторой гарантией. А свой маленький бизнес, как говорят англичане, или коммерцию, как говорили евреи, я сделаю сам. Наша фирма весьма уважаема и известна во всем мире. Ее филиалы находятся во многих странах, в том числе и в Югославии. Директор филиала в Белграде, англичанин, уехал в Лондон, когда немцы вводили в Югославию войска.

— Директор удрал?

— Уехал, именно уехал! Директора таких фирм, как «Сименс и К°», не удирают! Как не удирают Шнейдеры из Франции, магнаты Бельгии, Голландии или, не дай бог, эссенские Круппы из Германии. У них царят иные законы, Вадим Семенович. Вы сейчас попали в мир, где, как у вас говорят, хозяйничают капиталистические акулы. И надо много уметь, чтобы не очутиться у них в зубах. В свое время НТС тесно сотрудничал с абвером. Наш Байдалаков, видимо, не понравился господину бригаденфюреру СС Шелленбергу, и по распоряжению рейхсфюрера Гиммлера НТС опять перешел в ведомство абвера. Теперь, в начале декабря, от верховного главнокомандования сухопутных сил вермахта поступило указание расформировать «Зондерштаб Р», а весь официальный состав, резиденты, их помощники, штатные агенты должны прибыть с материалами о проделанной работе в Варшаву. Исполбюро НТС волнуется, боится остаться за бортом. Байдалаков при помощи Поремского установил довольно тесную связь с гауптштурмфюрером Вольфом и неким доктором Краузе…

— Это Герман Гёррту, гауптман абвера под кличкой «Гилка», — конфиденциально поделился с Граковым Майковский.

— Некто Юнг-Афанасьев Игорь Леонидович при содействии этого «Гилка» организовал контрразведывательный орган «Ингвар», укомплектовав его членами НТС, начиная с Околова, Евреинова, Родзевича, Ширинкиной… Взял их всего несколько десятков человек, остальные были направлены на разные работы в Германии. Штаб дислоцируется под прикрытием немецкой строительной фирмы «Эрбауэр» («Восстановитель»), Контрразведчики маскировались под местных «советских» и взяли чужие фамилии. Околов стал Полозовым, Родзевич — Гончаровым, Афанасьев — Востоковым, Ширинкина — Выховой…

«Масштабный человек этот Грак, и прав Чегодов, что посоветовал с ним связаться», — смекнул Майковский.

— Вам придется почаще фланировать между Берлином и Белградом. Делать свай «гендель». И мой тоже!

— С заездом в Гамбург, там наш Центр, — поправил Граков. — Но это уже проще. Труднее добывать разрешение на поездку в Югославию.

Они довольно долго еще просидели за своими кружками пива и уже под вечер расстались, довольные друг другом. Майковский особенно радовался материалу, который заинтересует Эбелинга.

3

Бюргграфенштрассе, 28 — тихая окраина Берлина. Здесь, неподалеку от одной из пристаней «Телтонского канала», Казанцевым была снята небольшая трехкомнатная квартира для конспиративных встреч. Каждое секретное заседание совета союза проводилось в этой квартире после тщательной подготовки, особенно с тех пор, когда крах рейха стал уже очевиден.

Так было и в августе 1944 года.

Байдалаков пришел, когда все приглашенные были уже в сборе и обменивались мнениями по поводу последних событий. Беседовали о том, что в январе 1944 года у исполбюро оставались кое-какие надежды на контрразведывательный орган «Ингвар» со штабом в Минске. Агенты ездили в районы действия партизанских отрядов под видом переписи скота, учета беспризорных детей, торговли штучными товарами, они собирали нужные сведения и высылали в Центр деньги. Однако с приближением Красной армии к Минску группа Юнга перестала существовать. Погрузив награбленное добро в четыре вагона, Околов с ближайшим своим окружением эвакуировался в Вену. Сейчас в квартире сидела за столом с Граковым и Ширинкина. По приезде в Берлин гестапо устроило ее в немецкую разведшколу «Цеппелин» командовать взводом девушек. Вид у Ары потрепанный, лицо помятое, на ней немецкая униформа, сапоги и нелепый берет… Это ей так несвойственно, что все удивленно на нее поглядывают.

Байдалаков, пожав каждому из присутствующих руку, раскланявшись, опасливо поглядел в окно, выходившее на зеленеющее кладбище «Святого Креста», осведомился, не заметил ли кто за собой наблюдения, и предложил начать совещание узкого круга. Все уселись, кто куда. Байдалаков остался стоять во главе стола, открыл толстую папку и, хмуря брови, заговорил глухим голосом:

— Мы должны принять ответственное решение… Что нам делать после поражения Германии. А поражение ее войне уже не вызывает сомнений.

Он обвинил немцев в неправильной политике, пробудившей могучие силы русского и других народов Советского Союза против фашизма, в неслыханном произволе на освобожденных территориях, в бездарности Гитлера как полководца, в результате чего не только возродилась боеспособность Красной армии, но и сам дух сопротивления у стариков, женщин и даже детей, о чем свидетельствуют многочисленные партизанские отряды…

Покосившись снова на окно и подняв глаза к потолку, Байдалаков тихим, надтреснутым баритоном объявил, что НТС с самого начала противостоял нацистам и ставил своей целью создание «третьей силы». Умолкнув, он обвел всех взглядом и остановил его на Аре Ширинкиной.

— Не глядите на меня так, — Ара заерзала на месте, — я приехала сюда прямо из разведшколы…

— Да, да, — кивнул он ей. — Нам удалось занять в свое время многие руководящие посты в бригаде Каминского, в «Русской освободительной армии». Генерал Власов принял в какой-то мере нашу идеологию, и теперь остается убедить генерала начать переговоры с Западом. — Тут председатель тяжело вздохнул и покачал головой.

— С прошлого года долблю Власову, что надо вести переговоры с англичанами или американцами… Он же заладил: «Не хочу быть предателем дважды», — бесцеремонно перебил Байдалакова сидевший в углу комнаты Казанцев.

— Совершенно верно! — подал голос маленький Трухин. — Андрей Андреевич ходит мрачный, много пьет, а напившись, плачет… Если бы немцы таким его видели… — и Трухин махнул рукой.

— Он не так глуп, чтобы не понимать своего положения! Власов боится провокации. Не верит он вам, — повернувшись к Казанцеву, заметил Поремский. — Очень много провокаторов вокруг него вертится. Где уж ему играть в опасную политическую игру? Мужичок! Может, еще и обломаем?

— Он добивается свидания с Гиммлером или с самим фюрером! Надеется, что ему позволят вооружить и оснастить техникой новые соединения из военнопленных и остарбейтеров и сконцентрировать эту армию на Восточном фронте. Надеется образовать правительство! Готовит манифест, собирается огласить его народу, — улыбнулся Кирилл Вергун. — «Мы Божьей милостью…»

— Гм! Манифест ему, кажется, уже состряпали немцы! — зло и с досадой фыркнул Байдалаков. И все поняли, что ему самому хочется издать манифест.

— Нечто вроде Брест-Литовского мира! — вставил Казанцев.

— Однако фюрер закусил удила и настолько взбешен, что любое упоминание о каком-либо сговоре с русскими выводит его из себя. Так передали мне вполне компетентные лица там, наверху. — И Байдалаков многозначительно поднял вверх руку. — Господа! Мы приняли меры, чтобы наш энтээсовский корабль не пошел ко дну, — оглядев присутствующих, он остановил взгляд на Гракове.

«Сейчас ему еще остается читать "Капитаны" Гумилева», — подумал Александр Граков, которого только недавно ввели в совет.

— Хочу предупредить вас, господа, что все услышанное здесь надо сохранять в глубокой тайне. Так вот: еще весной по рекомендации нашего генсека Георгиевского в Швейцарию ездил небезызвестный вам член нашего союза Мирослав Гроссен, под предлогом свидания с проживающими там родителями. В Цюрихе он встретился с профессором Ильиным, который переехал туда в начале войны. Профессор, как вы знаете, противник нацизма и связан с влиятельными кругами Англии и Америки. Он обещал Гроссену через авиаконструктора Игоря Сикорского, друга Аллена Даллеса, генерала Северского и Людмилу Николаевну Рклицкую, нашего деятельного члена НТС в Америке и, кстати, замечательную балерину, наладить контакты с Интеллидженс Сервис и Си-ай-си. Я предлагаю от лица совета выразить благодарность Мирославу Гроссену, а также и Александру Павловичу Гракову, который, рискуя жизнью, успешно выполняет связь между исполбюро и генсеком Михаилом Александровичем Георгиевским. — Байдалаков окинул всех выразительным взглядом и даже два раза хлопнул в ладоши.

Граков встал, поклонился собранию, сказал:

— Наряду с контактами, которые, видимо, будут налажены, нам следует подумать, как это уже делают дальновидные немецкие функционеры, и о хлебе насущном. Не имея средств, наш союз вряд ли в это тяжелое время сможет существовать, не говоря уж, увы, о невеселом будущем. Еще недавно покойный Вюрглер мне говорил об изъятии у населения Смоленска и Минска Околовым значительных ценностей. А по словам проезжавшей через Вену в Берлин Ары Ширинкиной, Околов, Болдарев, Афанасьев и Ольгский погрузили четыре вагона с ценностями, которых хватило бы союзу надолго.

Ширинкина заерзала на стуле, хотела что-то сказать, но, взглянув на осуждающе смотрящего на нее Столыпина, осеклась.

Лицо Байдалакова омрачилось:

— Зараза обогащения проникла в наши ряды, как только мы попали вопреки исполбюро на содержание гестапо и абвера. Большие оклады, возможность поживиться в восточных областях породили стремление к роскошному образу жизни… Отсюда пьянство, разврат, воровство, спекуляция, взаимная вражда, моральное разложение… В итоге — недоверие к нам, «солидаристам», не только советских людей, но и самих немцев. Гестапо следит за каждым нашим шагом. Я получил письмо от Александра Эмильевича, увы, уже после его смерти; он жаловался на Околова, уверял, что «Муха» способен на любую авантюру и даже на преступление. Вюрглер чувствовал, что за ним идет охота. Я обратился в РСХА с просьбой расследовать обстоятельства убийства Вюрглера и привлечь виновных к ответственности, но дело ушло в песок… — Байдалаков вздохнул и добавил: — После всего того, что мы знаем о грабежах и убийствах в Белоруссии… Невольно начинаешь думать, что Георгий Околов и тут приложил свои руки…

Поджарый, красивый Вергун вскочил и, укоризненно поглядев на председателя, взволнованно заговорил:

— А кто фактически содержал наш аппарат? Не Околов ли до недавнего времени посылал нам значительные суммы? Тогда нас не смущало его мародерство? А где он мог брать эти ценности? Конечно, у населения! А теперь… Ему приходится скрываться… в Берге. — И, немного успокоившись, продолжал: — Это небольшой городок в Австрии, там живут родители Болдарева. Наш «Муха» — смелый человек, но его оговаривают и ему завидуют… Немцы стали подозрительны. Создав «Комитет освобождения народов России» для участия в нем политических и национальных группировок от населения оккупированных областей и эмиграции, немцы рассчитывали применить старый, испытанный способ: «Разделяй и властвуй». Некоторые влиятельные немецкие круги хотят оттеснить наш союз. К счастью, «Комитет освобождения» благодаря генералам Трухину и Тензорову, — Вергун поклонился в их сторону, — оказался под влиянием идей нашего «солидаризма». РСХА это не понравилось! Теперь при четвертом отделе службы информации образованы группы «Комет», которые возглавляет гауптштурмфюрер Эбелинг. Немцы стремятся держать под неусыпным контролем руководителей «Комитета освобождения» и наш НТС.

— Да, да, — закивал головой Трухин, поднимаясь со стула. — Шпионить за нами поручено некоему Майковскому, бывшему начальнику полиции в Киеве, а за генералом Власовым следит некий Кромиади — эдакий ладный эсэсовский офицерик в начищенных до блеска сапогах и щеткой усиков а-ля фюрер.

— Поэтому, господа, — вмешался Казанцев, — нам следует соблюдать предельную осторожность во всем, особенно теперь, когда мы налаживаем связи с англичанами, чтобы не подвести друзей Кирилла Дмитриевича в Бреславле.

— А что касается Георгия Сергеевича Околова, — продолжал Вергун, — то…

— Кирилл Дмитриевич! — оборвал поспешно Байдалаков, укоризненно глядя на Вергуна, который утирал платком пот со лба. — Об Околове вопрос мы отложим до следующего заседания совета.

— А теперь, господа, генерал Трухин уточнит положение в РОА.

Подтянутый, сухопарый генерал Трухин легко поднялся с места и, нервно одергивая гимнастерку, быстро заговорил:

— Идет подспудная работа сепаратистов против Власова; на Раухштрассе, в доме на площади Фербеллингер, на Дугласштрассе, в отеле «Адлон» живут наши враги — Кедия, Габлиани, Шандрук, Бандера, Гриньох, Каюмхан, Бангерский, Алигбегов, Чамян, Краснов, Островский… И если бы не Кальтенбруннер и Шелленберг, то эти холопы Розенберга подмяли бы наше русское движение. Никто из них не желает признавать Власова, начиная с «президента центрального совета Белоруссии» Островского и кончая «вождем Кавказа» Кедия. На вопрос Кальтенбруннера: «Согласны ли вы под руководством генерала Власова работать над созданием правительства для вашей общей родины — России», этот грузин заявил: «Нет!» А что говорить о Бандере или представителе «Туркестанского комитета» Каюмхане, а также о Краснове или дураке Шкуро! — Генерал Трухин вытащил из портфеля листок бумаги и помахал им в воздухе:

— Прочту некоторые данные из «Протеста» немецкому командованию от вышеуказанной сволочи: «За восстановление нового порядка в Европе на стороне немцев в легионах и нолевых батальонах воюют несколько тысяч армян, северокавказцев, грузин, азербайджанцев и лиц других национальностей».

— Но это же очень мало! Капля в море. Против немцев ведут борьбу не тысячи, а миллионы! — воскликнул Граков.

— «В сорок втором году почти все эти батальоны были посланы на фронт и заслужили признание командующих округов, — продолжал Трухин, — в сорок четвертом сражались и на передовой линии атлантических укреплений с превышающим их численностью и вооружением противником. В Хорватии сражались Первый грузинский батальон, Третий северокавказский батальон дивизии "Бергман". Названные части участвовали и в тяжелых боях при отступлении из Греции. В Италии в составе сто шестьдесят второй пехотной дивизии находится азербайджанский полк, два грузинских батальона, а также формируется кавказская кавалерийская часть СС».

— Зачем вы это перечисляете? — удивился Байдалаков. — Какие-то батальоны, а не армии!

Трухин недовольно взглянул на Байдалакова, полистал блокнот, который держал в руках.

— А затем… Кавказцы готовы признать генерала Власова, но не как верховного вождя, которому они должны подчиняться. Слишком, дескать, много жертв принесено на борьбу с русским империализмом…

— Это с нами, что ли? — не понял Вергун.

Трухин неопределенно покачал головой:

— Еще несколько слов об украинцах. Экипируется и вооружается вновь сформированная дивизия СС «Галичина», ее одевают в униформу, дают желто-голубые знамена. Шадрук занят формированием «Второй украинской дивизии» из восточных украинцев… Выпущенный из заключения Степан Бандера намерен создать «Всеукраинскую освободительную армию» и Общеукраинский национальный комитет… А теперь о самом главном, — Трухин сделал паузу. — Намечена встреча генерала Власова с рейхсфюрером Гиммлером.

Подскочив на месте, Вергун выкрикнул:

— Плохо, что мы не можем объединить все эти силы! У нас была бы огромная мощь!…

Видя, что Трухин сел, Байдалаков хмыкнул и, глядя печально на Вергуна, произнес:

— Разве это сила?… Настоящая сила у Красной армии… Там миллионы солдат, и с ними вся страна. И нечего нам больше обольщаться. Бессильны не только власовские войска, но и армия Гитлера. У нас на глазах бьется в предсмертных конвульсиях государственный аппарат Германии…

За окном послышались звуки оркестра. На старом кладбище кого-то хоронили. Собравшиеся невольно поглядывали в окна: сквозь решетку ограды виднелись кресты и памятники.

«Конспиративное собрание НТС под похоронный марш, — подумал Граков. — Не последнее ли?»

— Итак, господа, еще одна печальная новость, — Виктор Михайлович поднялся. — Мы лишились влиятельного покровителя: Канарис отстранен от руководства. Поединок между СД и абвером закончился в пользу Кальтенбруннера; абвер включен в шестое управление имперского ведомства безопасности, руководимое Шелленбергом. После покушения на фюрера идут массовые аресты по всему рейху. Теряет авторитет министр восточных провинций Розенберг. Перетасовки в рядах вермахта. Мы же, увы, не можем уповать на нашу «третью силу» и должны искать контактов с Западом. И это единственное спасение, как наше, так и Власова, и постарайтесь, господа, убедить его согласиться с нами, — жалобно закончил Байдалаков. — Собрание закрыто.

Зал стал пустеть. Остались только Байдалаков, Вергун, Тензоров, Граков, Заприев. В затихшем зале Байдалаков обратился к Вергуну с просьбой рассказать подробно о председателе отдела НТС в Бреславле Хорвате и его помощнике Георгии Позе, которым удалось связаться с агентом Си-ай-си.

— Граков в ближайшие дни едет в Белград, на обратном пути он может сделать крюк, заехать в Бреславль к Хорвату и договориться о встрече босса с нашим представителем, — сказал Байдалаков.

Через неделю, это была среда, 16 августа, Граков уехал в Югославию.

4

В Белграде было жарко и душно. Грязный, пыльный, безлюдный, с разрушенным центром город произвел удручающее впечатление.

Последний раз Граков приезжал в Белград в мае и поначалу даже не узнал столицы Югославии. Еще дымились развалины зданий, а некоторые улицы из-за груд кирпича были непроезжими. Их дом уцелел, но в соседний попала тяжелая бомба и взрывной волной вдавило в каменную стену их двора деревянный сарай. Черемисов, ругаясь, тогда рассказал:

— «Союзнички» бомбили мирный город сначала весной, налетала армада американских «летающих крепостей». Разрушений сделали больше, чем немецкая авиация. Только первый американский бомбовый удар унес две тысячи жизней мирных граждан. И эти сволочи бомбили на Пасху! Белградцы назвали этот налет «пасхальным приветом друзей-союзников». И хоть бы поражали стратегические объекты! «Либераторы»! Вот как они освобождают Югославию!…

— Освобождают людей от их жижи, — съязвил тогда Граков. — На то они и янки. В пути, в вагоне, мне рассказывали, что эти янки вопреки договоренности бомбить только военные объекты стирают с лица Земли целые города: пострадали Подгорицда, Ниш, Задар, Лесковац, Шибеник, Славонский Брод, Биело Поле, Сараево! Всюду гибнут невинные люди. Конечно, летчики могут и ошибаться, но почему они не ошибаются во Франции, Бельгии, Голландии? Все дело в том, что Югославия — славянская страна, да еще краевая!…

Шагая в сторону улицы Кнеза Милоша, глядя на новые разрушения, Граков с тревогой вспомнил майский разговор с Черемисовым и думал: «Целы ли там наши?»

Черемисов сидел на крылечке в одной майке и паял ведро. Рядом в жаровне тлели угли. В сторонке выстроилась целая шеренга кастрюль, леек, кувшинов. Увидав Гракова, Жора вскочил, кинулся было вперед с паяльником, но спохватился, сунул паяльник в угли и тогда уже раскрыл объятия, крепко прижав друга к груди:

— Карамба! Грак! Приехал! Чертушка! — ударил по-дружески кулаком в плечо и снова обнял.

И палящее белградское солнце, и стоящая неподалеку шелковица, и знакомые контуры дома, и запах Жориной мастерской, и его «карамба», и сам Жора, похудевший и почти черный от загара, — все было таким родным, привычным, близким…

Усевшись на ступеньки крыльца, они делились наспех главными новостями; Граков рассказал о гибели Алексея Денисенко, в переходе на Большую землю Чегодова, о намерениях Байдалакова и его клики, об убийстве Вюрглера; а Черемисов — о Хованском, о Буйницком, о Зорице и ее сыночке, о Зимовнове…

— У нас, слава богу, все живы-здоровы и так вроде все в порядке, если бы не Берендс. — Черемисов встал.

— А что такое?

— Да, понимаешь, сгорел дом на Карабурме, там, где была наша конспиративная квартира, а с ним и документы, и магнитофонные пластинки… расписки Берендса.

— Их же я прятал в погребе в железной кассете, — вспомнил Граков.

— Верно! И вот прямое попадание!… Ямина… ничего не найдешь… А теперь, после отставки Канариса, пошли перемены. У Берендса новое начальство. Понимаешь?… Видел его после американской бомбежки восьмого июня. Он посмотрел на меня ехидно, заулыбался, зашаркал ногами и говорит: «Вот вы, господин Черемисов, немцев ругали за варварскую бомбежку Белграда, а ваши хваленые американцы десять очков вперед немецким варварам дадут: сами сейчас видите… И передайте привет Алексею Алексеевичу Хованскому!» Хитрющий тип этот Берендс!…

— Алексей Алексеевич дома? — поднялся Граков, хватаясь за ручку своего чемодана.

— На работе. К нему в мастерскую или в сборочный цех, как вы называете, прислали немца из Гамбурга — какое-то приспособление для магнитных мин собираются делать. Я не специалист, могу ошибиться. Этот немец вроде возглавил цех, нанимает рабочих-электриков, высококвалифицированных механиков, расширил вашу мастерскую, то бишь цех, что-то там строят. А Алексея Алексеевича понизили в должности, он уже не замдиректора, а помощник начальника цеха. Так что готовься к встрече с новым шефом.

— А ты хвалишься: «Все в порядке!» — скривился Граков. — Как у Ефима, старшего пастуха в имении Чегодова, помнишь? «Как, Ефим, с отарой все благополучно?» — «Усе, тильки симеро ярок здохло, та дванадцать гейдушников, та десять мериносов, та девять…»

— Святым кулаком да по окаянной шее? — засмеялся Черемисов. — Не хотел тебя сразу расстраивать. Из щепы похлебки не сваришь. Боюсь я за нашего Алексея Алексеевича. Немцы озверели. Недавно три дивизии Народно-освободительной армии с боями прорвались на территорию Сербии и соединились с действующими там партизанскими отрядами. В Италии, в аэропорту Бари, дислоцирована советская база, откуда самолеты поставляют югославским частям вооружение, продовольствие и медикаменты, а вывозят раненых и больных солдат и офицеров НОАЮ. По просьбе Тито советское командование направило в югославские соединения опытных офицеров — летчиков, танкистов, артиллеристов, которые готовят спецов для новых воинских частей.

— А где же Аркаша? Не дал о себе знать?

Черемисов пожал плечами: откуда, мол? — и опять принялся паять ведро.

— Угля полмешка осталось. Как я разожгу мангал, так уж все подряд паяю. Ты поднимайся к себе, Алексей Алексеевич скоро придет.

Граков с чемоданом в руках вбежал на крыльцо и, посмеиваясь, заявил:

— Немцам пора бы уже сворачивать, а не расширять производство. Медные лбы. К зиме в Югославии, поверь, ни одного фрица не останется!

— А там немец повесил объявление: «Приглашаются на работу в цех квалифицированные…» Повыгонял жильцов из дома, где находится фирма…

Граков поднялся к себе. В комнате все стояло на своих местах. Квадрат солнечного света, ворвавшийся из окна, горел ярким белым пятном на покрытом полотном мольберте и захватывал часть крашеного стола. Раздвинув полотно, Граков всматривался в изображенного на холсте ребенка, который, широко открыв полные любопытства глаза, весело улыбался и протягивал ручки, словно хотел что-то схватить. Мальчик сидел на коленях у женщины, обозначенной лишь контурами. Вырисованы были только руки, живые, любящие, теплые…

Картину он перестал писать еще полгода назад. Натурщицей была Зорица с ее сыном. И сейчас ему вдруг захотелось взяться за кисть и краски.

«Улыбка, как и глаза, зеркало души интеллекта. Перед великими мастерами, создавшими своих мадонн с младенцами на руках, возникал вопрос: каким был Христос в младенчестве? Обычным ребенком или богочеловеком? Как совместить несовместимое?! Изобразить наивно детские и всезнающие глаза, прозорливо устремленные в будущее?… А что делать со ртом? Если изобразить улыбающимся, то чему дитя улыбается? Маленький несмышленыш, удивленно, с любопытством глядящий на мать или все его окружающее… И значит, он ничего еще не знает?! Удивление — начало всех начал, эмоция, порождающая ощущение и чувства, дар природы… Но как изобразить в улыбке всезнающего младенца-бога удивление?!» Граков схватил кисть, выдавил на палитру из нескольких тюбиков краски, смешал их и стал быстро наносить мазки на холст. Он так увлекся, что даже не услышал, как в комнату вошли Хованский и Черемисов и, став у порога, наблюдали, как на холсте менялось выражение лица младенца, в котором они узнали маленького Иванчика, сына Зорины и Аркадия.

— Пишет нашу мадонну! — шепнул Алексей Алексеевич.

— Карамба! — восхищенно проворчал Черемисов.

Граков бросил кисть и, еще весь во власти своего творческого экстаза, уставился на вошедших. Придя в себя, он тут же задернул полотном холст и кинулся обнимать Хованского. Потом бросился к чемодану и извлек «гостинцы».

— Успеешь! Сначала новости! — ласково остановил Хованский, усаживаясь за стол. — Расскажи подробно берлинскую обстановку.

— «Солидаристы» попали между жерновами двух противоборствующих группировок внутри РСХА — Вольфа и Эбелинга, задумавшего сделать на этом карьеру! — начал Граков. — Позиция предателя Власова трусливо-выжидательная. — И подробно остановился на разговоре с шефом русского отдела «Комет».

— Как известно, — заговорил Хованский, — в январе 1943 года Гитлер сделал своего земляка Кальтенбруннера заместителем Гиммлера, дав ему пост высшего полицейского чиновника Третьего рейха, вверив ему Главное управление имперской безопасности. В состав РСХА входили и гестапо, и СД, и уголовная полиция, и военная разведка. С тех пор еще больше обострилась борьба в руководстве карательных органов двух враждующих партий — берлинской и австрийской. Гиммлер и Кальтенбруннер, руководствуясь заветом фюрера: «Совесть — химера, избавиться от которой чем скорей, тем лучше», — ищут контакты с американцами, пуская в ход один козырь — жизнь заключенных в обмен на жизнь эсэсовской элиты.

— Сволочи! — не выдержал Черемисов. — Разбойники!

— Подобные контакты при жизни фюрера и его окружения чреваты; и Гиммлер, и Кальтенбруннер тщательно скрывают эти переговоры, зорко следят друг за другом, чтобы опередить соперника, а в случае чего подложить ему мину. И, конечно, если им станет известно о тайном совещании энтээсовского совета и о попытке исполбюро НТС сговориться с англичанами и американцами перед крахом рейха, они велят арестовать всю их банду, и у Майковского окажется в руках богатый материал, с которым, правда, не так-то легко ему будет разобраться. Запутает сложнейшая эмигрантская кухня, о которой ни Эбелинг, ни Майковский не имеют понятия. Все эти противоборствующие организации, союзы, братства, объединения, их связи с деловыми и политическими кругами, с инразведками и, наконец, их деятельность в Советском Союзе и других странах…

— Майковский мне намекал, что получил разрешение Эбелинга и пригласит меня в качестве консультанта, — похвалился Граков.

— Нас особо интересует деятельность «Зондерштаба Р» — святая святых НТС. И прежде всего — досье энтээсовцев, переброшенных в Советский Союз, их явки, шифры и тому подобное…

— Мне удалось купить в Берлине великолепный минифотоаппарат, помещается за бортом пиджака. Важнейшие документы постараюсь переснять. В Берлин вместе с Эбелингом приехала семья Шитцов — Николай и Татьяна. Они тоже, наверное, будут привлечены к разбору архивов. — Граков принялся набивать свою трубку табаком. — Татьяну вы знаете?

— Она по уши была влюблена в нашего Олега! — щелкнул пальцами Черемисов. — Да и он вроде не давал промаха… Кстати, как он там?

Граков улыбнулся.

— Чегодов вел с ней разговор перед тем, как уходить по заданию немцев в тыл Красной армии с группой радистов; он передал мне через Татьяну кое-какие сведения. Она должна связаться с нами.

— Да, Олег экзамен выдержал, — кивнул головой Хованский.

— В день приезда уже поздно вечером Татьяна мне позвонила и настоятельно попросила свидания, и, когда мы на другое утро встретились, она передала вот это письмо, — Граков достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Хованскому. — Поначалу сбивчиво, а под конец толково объяснила, как встретилась с Чегодовым в Киеве, вернее, как к ним на бульваре Шевченко подошел Олег…

Хованский молча слушал подробный рассказ Гракова.

— И сказала еще, что Олег велел ей передать письмо и Байдалакову, — заключил Граков.

Обоюдные новости на первых порах были исчерпаны; Хованский отправился к себе. Сначала он прочел донесение Чегодова. В нем был адрес явочной квартиры: «На всякий случай, для Центра», и адреса еще двух «явочных квартир для энтээсовцев», чтобы их там «соответственно встретили», и сообщение, что Байдалакову переданы «все три» адреса. Потом шли приветы. И под конец: «До свидания, дорогой друг и учитель!»

Хованский долго сидел задумавшись… Вспоминались далекие годы революции, Елизаветград и особняк на Успенской, хозяйка и ершистый мальчик Олег; потом Донской кадетский корпус в заброшенном герцеговинском городке Билеча, генерал Кучеров, старый генерал Гатуа… и вдруг перед глазами всплыл Берендс… «Откуда Берендс знает о том, что пленки сгорели? Только после долгого и неустанного наблюдения за всеми нами, за теми, кто бывал на конспиративной квартире! Уж слишком уверенно он себя держит! Стоит ли идти к нему в эту субботу?» — Хованский неторопливо принялся расшифровывать письмо Байдалакова к Георгиевскому. В нем заключалась просьба ввиду возможного скорого ухода немцев из Белграда организовать крепкое подполье: «Во главе которого, надеюсь, встанете вы, Михаил Александрович!» Далее Байдалаков писал, что не теряет надежды уговорить Власова связаться с англичанами.

«Власов боится провокации, опасается, что американцы, англичане не пожелают с ним разговаривать. Он пешка, генерал без армии. "Власовские" части РОА воюют под командой немецких офицеров, главным образом против англичан». Далее Байдалаков жаловался на Околова, который вышел из повиновения, занимался мародерством и теперь удрал в Австрию вместе с награбленным добром. «Я начинаю его побаиваться, не исключено, что он захочет избавиться и от меня, как это, я почти уверен, он сделал с Вюрглером. Увы, в своем большинстве наши "солидаристы" не выдержали экзамен, в наши ряды проникла зараза коварства, шкурничества и мародерства… Никто меня больше не слушает, все точно озверели. Никто вопреки распоряжению исполбюро и совета не желает оставаться на оставляемой немцами территории, кроме отдельных лиц, как, скажем, Чегодов, Пьянков, Широков… Считаю необходимым в ближайшее время отозвать своих людей из бригады Каминского, которая превратилась в банду разбойников. Испытанных наших членов вернем во французский, бельгийский, голландский отделы с заданием связаться с разведками наступающих англичан и американцев».

Хованский еще раз пробежал глазами письмо Байдалакова и стал быстро писать шифровку «Графу»:

«Немцы понимают, что по мере приближающейся агонии предателей будет все больше и больше, и принимают контрмеры: создали разведывательный орган "Комет". Стараюсь внедрить "красавчика" в его агентурную сеть. Сейчас это сделать не так сложно. Паника царит и здесь, в Белграде. Сомневаюсь, что Георгиевскому удастся на территории Югославии организовать подполье. Но даже небольшая группа, если ею руководит такой опытный зубр, как Георгиевский, по мере приобретения опыта может стать весьма вредной. Иван».

Тут в дверь постучали. И в кабинет вошел Иван Зимовнов. Это было так неожиданно! Алексей Алексеевич был уверен, что Иван партизанит в лесах Шумадии… И в первую минуту глядел с недоумением на потрепанный костюм и заросшее бородой лицо Зимовного:

— Как ты сюда попал, Иван? — удивился Хованский.

— Нахожусь по заданию…

Спустя полчаса, за чаем, Зимовнов рассказал, что, будучи в отряде освободительной армии Югославии, он участвовал в прорыве немецкой обороны. Случайно встретил товарища по военному училищу, который ему сообщил, что, согласно приказу от четырнадцатого октября Иосифа Броз Тито, на территории освобожденного Ливана формируется первая авиационная база во главе с майором Франё Клаузом; туда направлено около тридцати летчиков, в том числе Аркадий Попов!

— А как наши ребята? — заключил свой рассказ Зимовнов.

— Ты неосторожен… Моя квартира сейчас, я полагаю, под наблюдением, и очень возможно, тебя засекли, — предупредил Хованский. — Воспользуйся запасным выходом. — И Хованский кивнул в сторону шкафа. — Рядом с домом, где живет Зорица, наша конспиративная квартира. Пойдем вместе, как только стемнеет. — И взглянул на часы. — Граков приехал из Берлина, привез уйму новостей, а тут и ты как с неба свалился!…

Часа через два они сидели в уютной небольшой комнатке на окраине Белграда, с окнами, выходящими в сад, засаженный сливами, грушами и яблонями, заканчивающийся высоким и плотным забором, поросшим сверху колючим кустарником.

Собралось их, кроме серба-хозяина, семеро. Граков, как обычно, когда приезжал из Берлина, привез «гостинцы» Зорице и маленькому Иванчику и бутылку французского коньяка для «встречи». На этот раз «гостинец», как он сам выразился, «не ахти», «фрицы сами животы подтянули».

Хованский и Зимовнов пришли последними, Граков уже успел поделиться новостями и держал на руках маленького Иванчика. Буйницкий и Черемисов сидели хмурые, переживая весть о смерти Алексея Денисенко, а Зорица беседовала в сторонке с хозяином дома. Когда на пороге появился Зимовнов, все ахнули. И даже малыш залепетал что-то на своем детском языке.

А Зимовнов, подняв обе руки, приветствовал ребенка:

— Тебе, тезка, привет от папы! Жив-здоров, проходит курс у англичан в Ливане. Живой наш Аркадий! — и кинул взгляд на Зорицу.

Та побледнела, схватилась, чтоб не упасть, за плечо старика хозяина и всхлипнула.

— Это правда?… — почти простонала она, подбежала и схватила его за руку.

— Святая правда, Зорица!

Все зашумели, заволновались, начались расспросы.

— В феврале я был в Боснии, а он, оказывается, тоже находился в городе Дрваре. Если бы знал, то мог встретиться с Аркадием, — объяснял Иван.

— А верно, что в мае советские летчики спасли Броз Тито?

— В июне! Да… Гитлеровцы двадцать пятого мая высадили около семисот парашютистов в городе Дрваре. А там находился Верховный штаб и руководство КПЮ. Однако члены Верховного штаба, Политбюро КПЮ, прикрытые частями, отступили из района Дрвара и после десятидневного тяжелого перехода вышли в район Купрешко Поле. Немцы двинули туда свои моторизованные части, положение возникло безвыходное… По приказу советской военной миссии в ночь на четвертое июня прибыл советский самолет и вывез Тито и других руководителей в Бари. Это советская военно-воздушная база в Италии. А спустя несколько часов район Купрешко Поле был занят танковыми частями полка «Бранденбург».

— Ай да летчики!

— Шорникову, Калинкину и Якимову присвоены звания Героя Советского Союза и Народного героя Югославии, — добавил Зимовнов.

— За это следует выпить! — не выдержал Жора Черемисов, поглядывая на коньяк. — Садись, Иван!

— Погоди, Жора, — остановил его Хованский, — послушаем Александра Павловича, что делается в руководстве НТС в Берлине?

Граков передал ребенка Зорице, усмехнулся:

— Я слышал, что на военных кораблях, когда на них слишком размножаются крысы, делают ловушку, куда заманивают десятка два-три крыс. Съев корм, они начинают поедать друг друга. Затем выпускают последнего крысака, и он начинает охоту за своими собратьями, и вскоре на корабле не остается крыс. Гитлеровцы, особенно главари, разные фюреры, — это те же крысаки, они поедают уже своих… Крысаки и Околов, Майковский, Войцеховский, Байдалаков и Власов.

— О, какой далекий зачин! — не утерпел Черемисов.

Далее Граков рассказал о плане Эбелинга и Майковского.

— В Белграде крысак Берендс! Тоже ищет поживы. А зубы у него острые. Чтоб ему кость в горле застряла! — опять не сдержался Черемисов.

— А где сейчас Георгиевский? — заинтересовался Зимовнов.

— Меняет конспиративные квартиры. В прошлом году скрывался в Сремской Митровице, сейчас переехал обратно в Земун, живет неподалеку от своего дома на Деспота Джуржа, семь. Завтра утром к нему отправлюсь, — объяснил Граков.

— Не угоди крысакам в зубы, — предупредил Жора. — У тебя ведь, Грак, новый директор.

— Новый директор занят эвакуацией фирмы. Всю арматуру отправляет в Берлин, — заметил Хованский.

— А почему он повесил на стене мастерской объявление о наборе специалистов?

— Для дураков… Тех, кто приходит, сразу же отправляют на работы в Германию. Наш вахтер Милош сейчас всех «желающих» предупреждает. А ты, Иван, когда обратно? — повернулся Алексей Алексеевич к Зимовнову.

— Сегодня же подамся из Белграда… Нам стало известно, что в штаб Михайловича прибыла военная миссия США во главе с полковником Мак-Дауном. Американский эмиссар сказал Ванче Михайловичу: «Германия проиграла войну. Ни борьба четников, ни их отношения с немцами нас не интересуют. Ваша задача — сохранить престиж четника в народе. Я прибыл, чтобы вам в этом помочь. Через несколько дней, не позже четвертого-пятого сентября, вы получите очередную партию нашего оружия. Американцам не хочется выпускать из рук Югославию». — Зимовнов подошел к окну и отодвинул штору.

Весь сад был залит серебристо-молочным светом, отчетливо виден каждый листочек, отливает вороненой сталью каждая ягода на раскидистой сливе. Все словно застыло в волшебном, призрачном сне…

— «Луна спокойно с высоты Над Белой Церковью сияет И пышных гетманов сады И старый замок озаряет. И тихо, тихо все кругом», — продекламировал Граков, заметив, что Иван залюбовался картиной освещенного луной сада.

— Спокойной ночи! Я пойду! — поднимая с колен и беря на руки сына, тихо и с затаенной грустью произнесла Зорица.

Все встали и подошли «к ручке», а она поцеловала каждого материнским поцелуем, словно прощалась навсегда, и, грустно улыбнувшись, вышла в сопровождении старика хозяина.

Проводив ее взглядами, все долго молча стояли.

— Вести о муже ты, Иван, привез Зорице добрые, — начал Жора. — А она все равно грустная… В чем дело? — И осекся, заметив, что никто не хочет поддерживать его разговор.

Они просидели до глубокой ночи, тихо переговариваясь. Зимовнов ушел часа за два перед рассветом, когда луна вдруг спряталась в густых облаках и стало темно, — в такой тьме удобно было пройти к окраине города.

5

Майор Попов считал эту ночь в своей жизни последней. Перед глазами всплывали близкие лица Зорицы, сына Ивана, которого еще не видел, но который представлялся ему мальчишкой-крепышом, таким, каким он помнил себя на фотокарточке. Как в тумане, вспоминались однокашники по кадетскому корпусу и морскому училищу, ныне стоящие и по эту, и по ту сторону баррикад. Последних — без злобы, с каким-то сожалением вперемежку с досадой на себя, что и он виноват, не сумев на них повлиять. Промелькнули, как в калейдоскопе, патер Йоже, Анна Хорват, красавица Анджела, угощавшая его антоновкой… Аркадий даже ощутил во рту вкус только что сорванного с дерева яблока. И ему нестерпимо захотелось пить… Он уже потянулся к фляге…

«Нет! Осталось несколько глотков. Что ты будешь делать, когда взойдет неумолимо жаркое солнце? А тебе во что бы то ни стало надо прожить весь день, ну хотя бы до четырех-пяти вечера… Тебя наверняка будет искать Франё Клауз с эскадрильей… Ключевой бы водицы!» Проплыла картина далекого детства: невыносимо жжет солнце, мучительно хочется нить. Он с отцом на заимке в донской степи. Идет жатва. Отец, устало опершись на косу, ласково на него глядя, говорит: «Нуте-ка, Иваныч (он часто называл его Иванычем и даже Аркадием Ивановичем, хотя ему было шесть лет), сходи, милок, принеси водицы с криничхи. Что-то у вред я совсем…»

Аркаша хватает корчагу и бежит со всех ног, бежит… Но отец давно уже убит французским патрулем в Турции; нет и названого отца, генерала Кучерова… он один среди пустыни… А солнце уже поднялось, отгоняя ночную прохладу, и его лучи, Аркадий хорошо это знает, станут немилосердно жечь, тело покроется потом, нестерпимо заболит голова, мысли будут путаться…

Он сжал кулаки, напряг волю: «Надо отвлечься! Значит, так — в Ливии, возле городка Бенгази, сформированы первая и вторая югославские эскадрильи, состоящие из шести "Спитфайеров У" и семнадцати устаревших "Харрикейнов МК IV"». Каждый день, не зная усталости, они летают. Так было и вчера утром. Правда, и начальник техслужбы Лолич, да и летчики тоже поглядывали опасливо на пурпурные облака на горизонте. Такие они видели впервые. Тем не менее задание получено. Все уселись в машины, тучи пыли сплошь окутали аэродром, и самолеты взлетели в небо, уходя от мчавшегося самума.

И как раз в тот момент, когда их командир Франё Клауз дал кожманду свернуть на юг, на них двинулась стеной огромная темная туча.

— Полный газ! Быстрее наверх! — раздается команда Клауза.

Но поздно… Самум быстрее… Тяжелое облако окутывает эскадрилью. Песок прилипает к ветровым стеклам, скрывая кругозор. Моторы дрожат от напряжения, отказывают приборы; пилоты, теряя ориентацию, предоставлены власти стихий… и своему умению, крепкам нервам, а главное… счастью.

Ураган гнал их все дальше в пустыню. Потом заглох мотор, самолет швырнуло на бархан… Аркадий ударился обо что-то головой и потерял сознание… Придя в себя, он потянулся за флягой, отпил два-три глотка, потом достал индивидуальный пакет, перевязал рану на голове, отворил люк и спрыгнул на землю… Ветер утихал, но его порывы все еще крутили песок. На востоке темнела, отливая пурпуром, грозная песчаная туча пронесшегося самума…

Погрозив в небо кулачищем, Аркадий оглядел врезавшийся в бархан левым крылом «спитфайер», покачал головой и, похлопывая ладонью по фюзеляжу, пробормотал: «Вперегонки с диким самумом нас понесло. Что сейчас будем делать? Угораздило же тебя крыло сломать! Вот и остались мы с тобой наедине с пустыней!»

Вторые сутки мается он без воды, ожидая, что кто-нибудь из товарищей при облете заметит его с воздуха.

Солнце стоит уже над головой и палит немилосердно. Все вокруг замерло от зноя. Трудно дышать. Раскаленный воздух обжигает легкие.

— Знаю, сука-смерть, ты уже близко, но я могу еще дать тебе по зубам! — шепчет, едва шевеля запекшимися губами, Аркадий и закрывает глаза… Он задыхается… в померкшем мозгу черной молнией сверкает: «Опять закапывают!» — и рокот приближающегося мотора кажется ему гулко осыпающимися на его гроб комьями…

Не прошло и недели после того, как летчики эскадрильи нашли Аркадия на песчаной дюне неподалеку от его «спитфайера», он снова сел за штурвал и в бреющем полете носился над африканской пустыней.

* * *

На свое 24-е, последнее боевое задание Аркадий Попов вылетел 16 октября 1944 года. На бортах его «спитфайера» большими буквами было написано:

«МСТИТЕЛЬ ЗА 5 НАСТУПЛЕНИЕ!»

Мститель за восемь тысяч бойцов, командиров и политкомиссаров, в большинстве коммунистов и комсомольцев, павших в ожесточенной и неравной битве в долине реки Сутьески в мае 1943 года. Эта битва — одна из наиболее ярких страниц в истории освободительной борьбы югославского народа.

Шесть раз в этот хмурый день он возвращался со своим звеном на аэродром на острове Вис, чтобы заправиться, взять бомбы, пулеметные ленты и снова лететь к берегам Адриатики, где шло передвижение немецких частей.

В три часа дня «Мститель» во главе четверки «спитфайеров», пролетев над морем, свернул к Дубровнику и направился к Билече. Аркадию почему-то захотелось повидать старую крепость, кто знает, не в последний ли раз? Он был, как все летчики, суеверен и часто действовал под влиянием импульса. Пришли на ум кадеты-однокашники, добрый друг, духовный наставник Алексей Алексеевич Хованский, давший ему «путевку в жизнь». Помахав над крепостью приветственно крыльями, Аркадий повел свое звено к городу Метковичи.

Небо темнело. Тучи сгущались, с гор наползал туман. Напрягая зрение, летчики спускались все ниже. Неподалеку от городка Слане на шоссе появилась серая лента танков, самоходных орудий, грузовиков…

— За мной, соколы! — скомандовал Аркадий. Бомбы полетели вниз, и он увидел, как перевернулся огромный танк и его тотчас охватило пламя. Пехота беспорядочно стреляла, кидаясь по укрытиям, а летчики строчили но ней из пулеметов. И снова голое, безлюдное шоссе…

— За мной! — Сделав мертвую петлю, Аркадий повернул обратно. Он видел, как поднимались стволы орудий и вылетало пламя из черных жерл зениток.

— К морю!

Это была последняя команда командира звена. Летчики свернули в сторону и ушли из зоны огня. А ведущий «спитфайер» майора Попова устремился сквозь заградительный огонь на батарею…

Девять шрапнелей, девять смертоносных картечин впились в его тело, и каждая несла смерть! На какое-то мгновение Аркадий выпустил штурвал из рук, еще секунда-две — и самолет врежется в скалу. «Нет! Это не по-большевистски! Так Хованский не поступил бы!»

Силой воли, преодолевая предсмертную агонию, Аркаша вывел самолет из пике, и, описав в небе странную параболу, «Мститель» устремился на врага… В блеске громоподобного взрыва навсегда исчезли длинное немецкое орудие с его расчетом и «спитфайер» с его пилотом.

Аркадий этого уже не видел и не знал: он умер в воздухе.

* * *

Граков съездил в Земун и побывал у Георгиевского. «Маг» не только дал согласие возглавить и сформировать подпольную группу НТС в Югославии, если ее займут советские войска, но и связаться с английской разведкой и устроить встречу эмиссара НТС с одним из резидентов Интеллидженс Сервис в Швейцарии.

Перед отъездом в Берлин Граков зашел к Хованскому попрощаться. И они вместе с Черемисовым и Буйницким отправились на вокзал.

Хованский крепко пожал его руку:

— Спасибо, Александр Павлович, от имени Советской Родины — спасибо! С вашей помощью руководство НТС дискредитировано. Их участь решена. Такие никому не страшны…

Граков пристально глянул на Хованского:

— Неделю назад капитулировала Румыния и выступила против фашистской Германии, вот-вот это сделает Болгария. Через месяц-два будет освобождена и Югославия. Скажите, Алексей Алексеевич, вы останетесь в Белграде или уедете на Родину?

— Устал я, Саша, — Алексей первый раз назвал его Сашей. — Меня тянет домой… Но…

— И вас там ждут! — не утерпел Граков. — И какая женщина!

— Да, меня там ждут, — согласился Алексей Алексеевич и подозвал разгуливавших по перрону Черемисова и Буйницкого: — Решайте сами, кто останется здесь, а кому лучше возвращаться в Советский Союз. Вы и здесь можете много сделать для нашего Отечества.

Грустное получилось расставание…

А на третью ночь, это было в пятницу, 8 сентября, в квартиру Хованского постучали чужие. Постучали требовательно, настойчиво:

— Гестапо! Полиция! Отворите!

Алексей Алексеевич кинулся к тайнику: вделанный в стену шкаф мягко отошел в сторону, открывая выход на балкон; оттуда Хованский спрыгнул на крышу, мягко, бесшумно, так что стоявший на крыльце, ведущем в квартиру Черемисова, гестаповец ничего не услышал. Не услышал еще и потому, что в этот момент заревели сирены воздушной тревоги и почти одновременно залаяли зенитки. Началась бомбежка. На улицах ни души, попрятались и давно уже обленившиеся патрули…

В небе повисла осветительная ракета и под нарастающий гул летящих самолетов в высоком зловещем тембре завыли бомбы: одна, другая, третья… Алексей пробежал по крыше, спрыгнул в какой-то дворик и кинулся в подворотню большого шестиэтажного здания. И в этот миг земля дрогнула под ногами, раздался оглушительный взрыв…

«Неужто в мой дом угодило? Посмотреть бы…»

Через час он был уже на Карабурме.

На условный стук ему отворил Жора Черемисов. Ни он, ни Буйницкий уже трое суток не показывались у себя: за их домом велось наблюдение.

— Не такой Берендс человек, чтоб оставаться в долгу, — заговорил Буйницкий. — По его «совету» немцы и наблюдение установили.

— Хоть раз американцы сотворили доброе дело: тюкнули гада и вас спасли, Алексей Алексеевич! Интересно, как там наша хата? А ты, — Черемисов обратился к Буйницкому, — вскипяти-ка чайку да завари покрепче.

Буйницкий принялся разводить примус, поставил чайник на огонь, достал чашки и обратился к Хованскому:

— Я позавчера вечером встретился с Ирен Берендс. Она рассказала, что начальник мужа, тот самый, который говорил гадости о «божественном» фюрере, арестован. Она предупреждала, что сейчас Людвиг Оскарович в панике, способен на неосмотрительные действия. Ирен даже просила спрятать ее куда-то на время. Она просила о встрече с вами. Но вы не велели к вам приходить, поэтому я не знал, как быть.

— Завтра, верней, уже сегодня, ты, Николай, на своем велосипеде проедешь мимо нашего дома и поглядишь, задела ли его бомба. И если да, то как? Наблюдение за моей квартирой велось из окна противоположного дома. Снято ли наблюдение? Попробуй установить. А ты, Жорж, пойдешь на свидание с Ирен, я буду тебя страховать и, может, сам к ней подойду.

Буйницкий перебил Хованского:

— Я пообещал встретиться с Ирен в одиннадцать на Ташмайдане, у Марковой церкви, там есть старинный потайной ход, который нам Стаменкович показывал… Я съезжу в десять сначала да Кнеза Милоша, а оттуда подкачу на Ташмайдан, — горячо заговорил Буйницкий.

— Хорошо, Николай, обговорим план действия. Подойдем к Ирен с трех сторон…

В назначенное время все трое находились на заранее установленных местах и ждали прибытия Ирен. Она появилась возле угла церкви ровно в одиннадцать. Но была чем-то возбуждена, оглядывалась, бегала с места на место.

— Берендс домой не пришел, — заговорила она быстро, как только к ней приблизился Хованский. — Мне рано утром позвонил его новый начальник и объявил: «Ваш муж при исполнении служебной операции попал под бомбежку. Жив ли он, не знаем. Разыскиваем. Возможно, он в подвале, который завален и раскапывается. Потом он расспрашивал меня о вас, Алексей Алексеевич. И предупредил, чтобы я не выходила из дома. Но я сразу же покинула дом и с тех пор брожу…

— Людвиг Оскарович, по-видимому, погиб, — задумчиво произнес подошедший Буйницкий. — Дом, где он находился, разрушен бомбой полностью. Взрывная волна вышибла окна даже в домах напротив. А наша хибара чудом уцелела.

— Езус и Санта Мария, — Ирен перекрестилась несколько раз. — Узискал то, чего хцял!

— Не рой другому яму! — выходя из-за угла церкви, заключил Черемисов. — Карамба!

Ирен с ужасом отшатнулась от него.

— Вам, Ирена Львовна, дома показываться больше нельзя! — обратился к Ирен Хованский. — Уезжайте из Белграда, скажем, в Стару Пазову, это четвертая остановка по железной дороге в сторону Нового Сада. Адрес я вам дам…

— Как? Сейчас и ехать? У меня с собой ничего нет! — Она потрясла кожаной сумкой. — В ней только самое ценное…

— Спасайте свою жизнь, Ирена Львовна, — произнес строго Хованский. — Дня три поживете на конспиративной квартире. Вас будут искать на старой квартире, подстерегать на вокзале. Вы знаете! Потом Николай Буйницкий сопроводит вас в Стару Пазову.

Лицо Буйницкого вытянулось, он промолчал. В Старую Пазову по поручению Алексея Алексеевича он уже ездил еще в начале войны к местному богачу-свиноторговцу и отвозил туда записку директора фирмы «Сименс», англичанина Меррилиза. На записке была одна буква К. Плотный, самодовольный Арсо Йованович снисходительно-небрежно взял ту записку и вдруг весь преобразился — вежливо, даже почтительно и услужливо пригласил Николая в дом. А затем благодаря его помощи была налажена связь с рядом интересных для дела лиц.

— А ты, Георгий, — обратился Хованский к Черемисову, — сейчас отведи Ирену Львовну на Баба-Вишнину улицу, познакомь с соседкой и расскажи в общих чертах, что ей придется делать в Старой Пазове. Завтра я зайду. Скучать вам, милая Ирена, не дадим. Уже недолго осталось ждать, немцы пакуют свои вещи! Еще грабят кого придется…

— Я слушала вчера радио. В приказе НОАЮ говорилось, что войска 2-го Украинского фронта вышли на румынско-югославскую границу. Что будет с нами, если красные придут сюда?

— Надо вам, Ирена Львовна, понять, на чьей стороне правда! Кто спасает человечество от коричневой чумы? В том числе и ваше отечество — Польшу! — сказал Хованский.

— Да кто же вы, Алексей Алексеевич? — выдавила Ирен, бледнея. — Людвиг уверен, что вы агенты Си-ай-си…

— Мы русские! Карамба! — рыкнул Черемисов…

— Людвиг Оскарович был странным в последнее время и рассказал мне много такого, что я не поверила, — вдруг заплакала Ирена.

— Завтра, Ирена Львовна, вы поплачете вдоволь, а сейчас нельзя… Пора уходить…

Уже на третий день стало известно, что Людвиг Оскарович действительно погиб под развалинами, когда пришел арестовывать Хованского.

Со слезами и с тоской, совершенно потерянная, Иреца Львовна рассказала Хованскому: за несколько дней до своей гибели Людвиг Оскарович, словно чувствуя приближающийся конец, стал с ней откровенничать.

— Вначале он речь вел о двуликом адмирале Канарисе. Еще в середине сорок второго года, когда положение адмирала пошатнулось, тот задумал превратить отдел под руководством Гелена в своего рода запасную позицию абвера. Хитроумный «Кикер» решил наделить этот отдел всеми видами разведывательной работы: политическим, экономическим и военным шпионажем, саботажем и диверсиями, «психологической» войной и подбором кадров. Он хотел создать как бы «маленький абвер». Договоренность эта получила и свое название — «Концепция Воронино». Выходило, что отдел Гелена давал отчет не Гитлеру и вермахту, а только генштабу и самому Канарису. Канарис готовился к сепаратному сговору с Западом. И отдел Гелена, получивший в свое распоряжение архив абвера, касающийся агентуры в Восточной Европе, и данные о проведенных на советской территории операциях, являлся бы настоящим козырным тузом. Вот так рассказывал Людвиг.

— В последнее время муж очень много пил и сравнительно быстро пьянел, становился болтлив… — продолжала Ирена Львовна. — Он говорил: «Главным козырем Канариса было то, что он, Канарис, был единственным лицом, с кем англичане и американцы согласились бы вести переговоры. В разговоре с Кальтенбруннером в Флоссенбурге адмирал, ссылаясь на свои международные связи, обещал "походатайствовать" за Кальтенбруннера и Гиммлера на Западе. Но если Канарис был приемлемой фигурой для некоторых деятелей Англии и Америки, то для главарей Третьего рейха он оценивался в "рамках всего заговора" как враг № 1»…

— Скажите, а почему Людвиг Оскарович после длительного со мной сотрудничества задумал выдать меня немцам?

— Он меня в это не посвятил, — покачала головой Ирен. — Людвиг был уверен, что вы агент Си-ай-си. Шеф Берендса, майор «Кригсорганизацион Абвер цвай» в Югославии фон Гольдгейм, поручил Берендсу искать связь с Си-ай-си. Тогда, как я поняла, за вами была установлена слежка: все собранные данные подтверждали вашу связь с партизанами Тито и с «Союзом советских патриотов». Постфактум Людвиг Оскарович узнал, что в вашу конспиративную квартиру попала бомба, а спустя неделю ему все-таки удалось через штаб четников Михайловича связаться с американским резидентом. Там он убедился, что вы к Си-ай-си отношения не имеете, и задумал от вас избавиться. Правда, последнего он мне не говорил…

— Почему же вы, Ирена Львовна, не предупредили меня? Мы ведь условились!… — нахмурился Хованский.

— Хотела назначить с вами встречу на другой день, я не придавала значения его пьяной болтовне. О вас он не обмолвился ни словом… речь шла об абстрактном человеке. Я заподозрила неладное, когда поздно вечером, уже уходя, он сказал: «Фортуна отворяет зал… Сегодня ты, а завтра я! Мой милый князек!» И я сразу подумала о вас, Алексей Алексеевич, сердце подсказало… Он взял свой кольт, ввел в ствол патрон и, ласково приговаривая: «Ну, Коленька, не подведи», сунул в карман. Я спросила, куда он уходит так поздно. А он только отмахнулся. Потом за ним пришла машина. Вот и все, что я знаю…

Хованский вздохнул, задумался.

— В Старой Пазове свиноторговец Арсо Жованович — английские агент. Вы тоже работали на Интеллидженс Сервис — найдите с ним общий язык. Постарайтесь узнать, какие переговоры ведут с ним главари «Охранного Корпуса» и «Туркуловцев». Есть данные, что представитель последних, князь Долгорукий, пытается наладить с Западом связи. С вами поедет Буйницкий. Это человек смелый, сумеет вас защитить.

Уходя, Хованский подумал: «Совсем растерялась. Но работать еще будет. Напугана смертью Берендса и всей вакханалией фашизма!…»

Через несколько дней от Хованского в Центр ушло очередное донесение.

«15.9.44. ГРАФУ. В настоящее время в Югославии оккупационные власти контролируют стратегические пункты, шоссейные магистрали. Войска снабжены тяжелой артиллерией, танками, авиацией и численно превосходят НОЛЮ. Группа фашистских армий "Ф" насчитывает 200 тысяч солдат. Воинских, казачьих, шюцкоровских и прочих квислинговских частей, включая четников и ванчомихайловцев, 230 тысяч человек. Кроме того, на северо-востоке дислоцировались две дивизии венгерских фашистских войск. Настроение у них подавленное. Народ в любую минуту готов подняться против ненавистного врага. ИВАН».

Глава седьмая.

КРЫСАКИ

Прошедшего житья подлейшие черты.

Грибоедов

1

Берлинский поезд, то и дело спотыкаясь, медленно приполз с опозданием на Силезский вокзал.

Глядя глазами художника в окно на разрушенные дома, церкви, поваленные памятники, Граков с грустью отметил: «Как быстро все уничтожено! Сотни лет строить — один час разрушать… Почему? Какие темные силы в людях?»

На привокзальной площади он спустился в Убан (подземку) — единственное надежное место, куда прятались от бомбежки жители города, проехал несколько остановок и, выйдя, подняв ворот плаща, надвинув на уши кепку, проклиная Майковского и октябрьский дождь, долго шагал в сторону Бритцештрассе.

Шеф русского отдела «Комет» жил в большом громоздком кирпичном доме, окруженном такими же унылыми строениями с приземистыми трубами и высокими крышами, откуда сползал на ущелье улицы густой вонючий черный дым, отчего першило в горле.

Прежде чем отворить дверь, Вадим Майковский посмотрел в глазок, зазвенел цепочкой, щелкнул замком, и наконец массивная фигура хозяина в халате появилась на пороге.

— О, Граков! — сделал приветственный жест: лицо Вадима Семеновича и вся его фигура выражали ожидание, настороженность и даже подозрительность. — Промокли? Раздевайтесь, ставьте сюда свой чемодан. Как съездили? Благополучно? Повидались с Георгиевским?

— Всех видел: и Георгиевского, и Хорвата, и Позэ. — Граков разделся, повесил мокрый макинтош на вешалку, вытащил из внутреннего кармана два конверта и протянул их Майковскому: — Вот письмо от «Мага», а это от Хорвата…

— А кто такой «Маг»?

— «Магом» в НТС зовут Георгиевского, это его кличка — «Михаил Александрович Георгиевский», то есть МАГ.

— О! Немедленно едем на Александерплац к Эбелингу. Сделаем фотографии и просветим, а потом дадим расшифровать. Оставьте свой чемодан у меня, мы вернемся, сегодня вы к Байдалакову не поедете.

Майковский засуетился, вызвал по телефону машину, забегал по просторной квартире, наконец сбросил халат, отворил дверцу шкафа и стал одеваться в офицерскую форму.

В приемной Эбелинга было много народу, однако красивая белокурая девушка-секретарь при виде Майковского понимающе и кокетливо кивнула, тотчас проскользнула за дверь в кабинет шефа и скоро объявила, что Эбелинг их ждет.

Тот в новеньком черном мундире, стоя на ковре у дверей, ожидающе глядел на Гракова.

— Мой гауптштурмфюрер, наш новый сотрудник Александр Граков, великолепно говорит по-немецки, — заискивающе объявил Майковский. — Он выполнил задание, привез письма, их остается расшифровать. Наши подозрения подтверждаются: Байдалаков налаживает связь с Интеллидженс Сервис.

Указав жестом на стулья, Эбелинг прошелся, поскрипывая сапогами, по кабинету, с высоты своего огромного роста поглядывая на Гракова, наконец опустился в кресло спиной к висевшему на стене портрету фюрера.

Граков подробно рассказал о свидании в Земуне с Георгиевским и высказал предположение, что ключом к шифровке писем, по-видимому, является какое-то стихотворение Гумилева из цикла «Серый жемчуг»; подробно описал свою встречу в Братиславе с Хорватом и Позэ. И тут же, вынув блокнот, карикатурно изобразил последних и протянул листок с рисунком Эбелингу.

— Похоже! Вы, оказывается, художник, — похвалил Эбелинг, — но почему вы предлагаете сначала заняться Хорватом?

— По интуиции, — скромно опустил глаза Граков.Чистый берлинский выговор и эта интуиция, на которую так уповал сам фюрер, понравились Эбелингу.

— Что ж, будем их брать… — и, уточнив еще кое-какие вопросы, милостиво протянул руку: — Благодарю вас, господин Гракофф, вы истинно преданы фюреру!

Покинув кабинет Эбелинга, Майковский пригласил Гракова поехать в ресторан. И они до глубокой ночи просидели за бутылкой коньяка. Шеф русского отдела «Комет» притворился эдаким рубахой-парнем, желая вызвать на откровенность своего собеседника. И тот «откровенничал», внимательно изучая собеседника…

На другой день Граков поехал к себе домой. Несколько месяцев назад он переселился из квартиры Байдалакова на улицу Орденсмайстерштрассе — неподалеку от конспиративной квартиры НТС. Только к полудню он зашел к Байдалакову на Нюрнбергштрассе. Тот разглядывал его с усталым видом. Взял письмо, бегло расспросил о встрече в Братиславе и тут же, сославшись на необходимость заняться расшифровкой, выпроводил Гракова за дверь, бросив на ходу:

— Приходи вечером, все соберемся и обсудим.

Уходя, Граков думал: «В самодовольном лице нашего вождя появилась не то усталость, не то разочарование. Видимо, он знает, что Позэ допрашивали в гестапо о его беседах с профессором Ильиным в Швейцарии. Чувствует надвигающуюся опасность? Или кого-то ждет? Интересно!»

Больше не раздумывая, Граков прошел в сквер, откуда был виден дом, где жил Байдалаков, и стал наблюдать.

Из болтовни Майковского ясно, что началась драчка между гауптштурмфюрером Эбелингом, который хочет выслужиться, разоблачив НТС в предательстве Германии, и гауптштурмфюрером Вольфом, который надеется сожрать Эбелинга, защитить «солидаристов» как весьма полезную немцам организацию.

Через полчаса к подъезду дома, где жил Байдалаков, подкатили две машины, из нее выскочили люди в гестаповской форме и оцепили дом. Четверо быстро двинулись к двери. «Неужели Байдалакова сейчас арестуют? — удивился Граков. — Что случилось?»

Понаблюдав еще минуту-другую, он шмыгнул в сторону, за угол здания, и вскоре позвонил Майковскому. Тот насмешливо объяснил, что в РСХС сочли необходимым прекратить преступную деятельность большего числа активистов НТС: арестовано девяносто человек. Но это еще не все…

Несколько часов спустя Граков узнал: из руководителей НТС не арестованы Околов, Заприев, Столыпин, Романов-Островский, Трухин, Казанцева, Родзевич и Ширинкина. «А не возьмут ли они и меня?» — засомневался Граков. Через три дня по телефону ему позвонил Околов:

— Ты меня не знаешь, — начал предупреждающе Околов, хотя Граков сразу узнал его по голосу. — Кто-то нас провалил… Через пять дней встреча на запасной…

«Он мне доверяет», — отметил Граков. Было ясно, что Околов прибыл в Берлин тайно из Австрии и, воспользовавшись арестом Байдалакова, смело взял на себя руководство исполбюро НТС.

В назначенный день Граков пошел, теперь уже тайно от Майковского, на конспиративную квартиру и, соблюдая все предосторожности, юркнул в подъезд. Собрались энтээсовцы в той же большой комнате с окнами, выходящими на кладбище; Граков отметил, что явились лишь доверенные Околову люди… Георгий Сергеевич сидел во главе стола и властно предложил избрать новый состав исполбюро. Преданные ему лица тут же избрали Околова председателем. Георгий Сергеевич, поблескивая своими очками-пенсне, заговорил о необходимости изменения политического курса НТС; предложил всем «солидаристам» срочно перебираться в те районы Германии, которые предположительно займут войска США и Англии; рекомендовал энергично искать контактов с Интеллидженс Сервис и Си-ай-си. Затем, обратившись к Заприеву, безапелляционно потребовал выехать в Гамбург, используя свое болгарское подданство, получить визу на въезд в Швейцарию и там через Ильина искать встреч с англичанами и американцами.

«Вот это настоящий крысак». Чуть проголодается, сожрет любого сподвижника, — думал Греков, глядя на Околова и слушая его речь. — И морда у него крысиная, и он гордится, что крысак!»

Вечером Граков позвонил Майковскому и проинформировал, что Заприеву поручено уехать в Швейцарию через Гамбург.

Спустя несколько дней в Гамбурге был арестован Заприев. У него обнаружили шифровку Околова. Теперь немецкая машина заработала уже сама собой, и, несмотря на сопротивление Вольфа, возвращавшийся в Австрию Околов был по дороге снят гестаповцами с поезда и доставлен в Берлин.

Началось следствие. Его вели Майковский и его дружок по Киеву, юрист по образованию, Сергей Гаврик. На допросах часто присутствовал Эбелинг. Однако по мере накопления материалов выяснялось, что у Байдалакова и Околова слишком крепкие связи с членами имперской безопасности. Попытки НТС подготовить себе путь к бегству с тонущего корабля вовсе не означали измену немцам, тем более что исполбюро не имело намерений заставить своих «солидаристов» работать против Третьего рейха. Гиммлер, формируя «эйнзатц-группы», наряду с головорезами из СС, СД и гестапо включал в них проверенных на деле агентов, главным образом из НТС, сделав эти отряды карательными…

Эбелинг выходил из себя. Майковский, беседуя с Граковым в пивной, жаловался:

— Эбелинг требует каких-то зацепок. Почему, скажем, люди, подготовленные НТС, оказались изменниками и трусами? Был случай, когда диверсанты из лагеря Вустрау повели себя предательски, как и у вас в Витебске…

— Если бы мы с вами попали в партизанский край к «батьке Минаю», то и мы, вероятно, повели себя не лучшим образом. Так что, увы!…

— На допросах энтээсовцы лгут, выкручиваются, валят вину друг на друга. Поремский предложил убрать Байдалакова и Околова, считая их политическими трупами, от которых идет только зловоние, отстранить таких активистов, как Заприев, Ольгский и Брунст и тем оздоровить ряды сотрудничающих с немцами «солидаристов». Чем ты можешь помочь?

Граков отпил пива, пожал плечами.

— Чем помочь? А вот: мне стало известно секретное решение совета использовать бригаду Каминского не в интересах Третьего рейха, а как источник добывания средств…

Майковский, выпив остатки пива, ударил кружкой об стол:

— Доложить об этом Эбелингу?

— Советую! — кивнул Граков. — Эбелинг, насколько я понимаю, хочет это дело закончить поскорее, и в свою пользу. Иначе ему грозит отставка! — попыхивая трубкой, Граков помолчал. — Для нас это тоже чревато…

— Мне категорически запрещено применять к ним, кроме перекрестных допросов, иные меры воздействия! — опьянев, взвизгнул Майковский. — И все арестованные об этом откуда-то знают. Наверное, им передали люди гауптштурмфюрера Вольфа! Он всецело на их стороне и хочет устранить Эбелинга! Ну! Что посоветуешь?

«Еще один крысак! Схватились крысаки! Сколько их?!» Граков невозмутимо курил трубку…

2

17 октября 1944 года в Берлине, как и всегда после бомбежки, было пасмурно. Город затянуло дымом и пылью, потом откуда-то наползли тучи и заморосил дождь. А налеты участились. Американские «летающие крепости» все чаще «утюжили» восточную часть города и беспрепятственно сбрасывали свой смертоносный груз, казалось, хотели превратить все в руины. Жители со страхом ждали развязки. Наплывавшие с востока свинцовые тучи напоминали о поражениях на русском фронте и неотвратимом возмездии…

Аркадий Петрович Столыпин нетерпеливо расхаживал в ожидании гостей по кабинету в бывшей квартире Байдалакова на Нюрнбергштрассе, 26 и уже в который раз обдумывал создавшееся положение: «Столько надежд возлагалось!… И вот… военный крах Германии… А теперь еще и аресты руководства исполбюро!… Ах, как Байдалаков ошибался! Давно следовало наладить связь с англичанами или американцами. Упрямый осел Гитлер уперся и не желает менять тактику и стратегию войны, не слушает советов генштаба и не желает отказаться от своей маниакальной идеи о высшей арийской расе и "юберменше", о неполноценности славян и особом предназначении немцев в этом мире! А с другой стороны, как Гитлеру отказаться от своей политики? Кто пойдет с ним на сепаратный мир? Да и немцы озверели и все еще смотрят на другие народы свысока. Аресты, расстрелы, газовые камеры, лагеря смерти… Остается повиноваться фюрерам, исполнять сверхволю Гитлера! Но Гиммлер, Шелленберг, Кальтенбруннер, Вольф, фон Тресков, Штрик-Штрикфельд понимают, что без помощи нас, русских, большевистскую систему им не уничтожить! В воздухе носится идея сепаратного мира без фюрера, Геббельса и борова Геринга…»

Настольные часы пробили десять. В передней прозвучал звонок. Аркадий Петрович услышал, как его секретарь Китайсков снял цепочку, отворил дверь и громко, чтобы он слышал, сказал:

— Здравствуйте, Александр Павлович, я вас приветствую, Федор Иванович, здравствуйте, Казанцев! Раздевайтесь, пожалуйста…

Услыхав голос Федора Ивановича Трухина, Столыпин поспешил в прихожую и, улыбаясь, протянул обе руки генералу:

— Рад вас видеть, очень рад! Милости просим! Проходите, господа! — обратился он к Александру Павловичу Гракову и Казанцеву. — Прошу вас, — он сделал широкий жест, — усаживайтесь поудобнее.

Заговорил Трухин:

— Надежды на создание русской армии нет… Во многом виноват Розенберг. Мне рассказывал начальник организационного отдела полковник генштаба граф Штуфенберг: еще двадцатого апреля сорок первого года на приеме у Гитлера по случаю его дня рождения, когда гости расходились, Гитлер предложил остаться Герингу, Розенбергу и министру Ламмергу. Фюрер сказал Розенбергу: «Я думаю вас назначить рейхсминистром восточных областей, которые займет наш вермахт. Вы станете территориальным министром и за двумя только исключениями будете независимы в своих распоряжениях от каких-либо других министров или партийных отделов. А именно: это касается Геринга, которому потребуется большое количество рабочей силы в занятых восточных областях для проведения его четырехлетнего плана, и Гиммлера, которому поручено справиться с большевистским аппаратом, для чего требуется беспощадная рука. Ожидаю вашего точного плана работы». — Трухин откашлялся и продолжал: — Девятого мая этот план Розенберг представил: «Если мы теперь уничтожим только большевизм и оставим Россию как государство, то опять возникнет опасность появления мощной русской державы. Чтобы предотвратить эту опасность, следует раздробить территорию России, отделить все окраинные народы — украинцев, белорусов, кавказцев, туркестанцев. Мы должны их колонизировать или держать в германской сфере влияния. Мы построим защитную стену против русских, которых отделим от Европы и притиснем к Сибири. Занятые восточные области будут разделены на пять гуверноманов…»

Тут снова в квартире раздался долгий звонок. Китайской направился отворять дверь. Из прихожей послышалось его восклицание:

— Татьяна Андреевна?! Что случилось? Вы к Аркадию Петровичу?

— Это мадам Шитц, — предупредил всех Граков. — Ее муж Николай Шитц сотрудничал в Киеве с Эбелингом и Майковским. Оба они нам очень пригодятся… Я приглашу ее, а? — И по молчаливому согласию собравшихся вышел в прихожую и вскоре вместе с Татьяной и Китайсковым появился в кабинете.

— Ой, простите, что ворвалась непрошеной, но у меня серьезная новость, — извинялась Татьяна, кокетливо вертясь в своем модном голубом платье, чтобы все ее видели. — Вчера Коля встретился с Майковским. Тот сказал, что следствие затягивается и по мере поступления сведений дело уходит в песок. Кто-то из верхних немецких чинов вмешивается в следствие с целью облегчить участь лидеров НТС. По словам Майковского, ему не позволяют допрашивать видных деятелей из «Комитета освобождения народов России», которые почти сплошь являются агентами гестапо и абвера. Вы слышали?

— Спасибо, Танечка, за добрые вести, будем надеяться, что немцы образумятся, — заговорил Столыпин. — Я очень опасался за жизнь арестованных. Желая расчистить атмосферу, сознавая опасность своего положения, разведывательные органы Германии сейчас подозревают всех и каждого в антинемецкой деятельности, арестовывают правых и виноватых. — Столыпин подтянулся, застегнул на вторую пуговицу свой двубортный черный костюм, расправил плечи, стараясь походить на Байдалакова.

«Ты не знаешь Гумилева, а то прочитал бы на манер Байдалакова из "Старого конквистадора": "Как всегда был дерзок и спокоен, и не знал ни ужаса, ни злости. Смерть пришла, и предложил ей воин поиграть в изломанные кости", — думал Граков, наблюдая за Столыпиным. — Если Байдалакова не выпустят, то тебя Околов тут же сожрет и сам станет председателем». И продолжал делать набросок портрета Столыпина, который чем-то неуловимо походил на Байдалакова и Околова одновременно; отложив блокнот, сказал:

— Интересно, как там наш «Маг»? Радио передавало — сегодня началась операция по захвату Белграда. Наступление осуществляется через массив Восточно-Сербских гор с выходом в Моравскую долину. Одновременно войска Тито с боями продвигаются к Нишу.

— Там они столкнутся с «Шюцкаром» генерала Штейфона и казаками Шкуро, которые, согласно распоряжению Гиммлера, вольются в РОА, — приосанясь, заявил генерал Трухин. — Бригада Каминского тоже переходит в наше распоряжение. Ею будет командовать Буниченко.

— Разве там и Шкуро? — удивился Казанцев.

— Да, да, — замялся Трухин, — выработан план, по которому все наши части будут оттянуты на юго-восток, чтобы соединиться с казачьим корпусом, которым фактически командует генерал Гельмут фон Панвиц, с Русским охранным корпусом и украинскими частями под командой генерала Шандрука, а также с сербскими четниками Михайловича, хорватскими домбранами и усташами.

— Красной армии будет от них жарко, — сказал Граков, но тотчас, чтобы скрыть притворство, сменил тему разговора: — Где сам Каминский? Я слыхал, будто его бригада под натиском Красной армии драпанула из Белоруссии вместе со всем награбленным скарбом, с женами, детьми…

Все осуждающе посмотрели на Гракова, только Трухин одобрительно закивал:

— Да, бригаду поначалу собирались отправить в Венгрию, но после восстания в Словакии, когда прекратилось всякое движение поездов, их оставили в Верхней Силезии. Там она не задержалась долго. Когда были съедены все взятые с собой припасы и зарезан последний скот, гауляйтер Блох постарался как можно скорей избавиться от «русского сброда грабителей и насильников»! Да, да, господа, я нисколько не преувеличиваю.

— И это будет первая власовская дивизия на восточном фронте? — спросила с оттенком сарказма Татьяна Шитц.

— Увы, сейчас Гиммлер приказал отправить бригаду на усмирение Варшавского восстания, присоединив ее к бригаде СС «Дирлевангер» под общей командой обергруппенфюрера Бах-Зелевского, и я полагаю, дикие уличные бои бок о бок с эсэсовцами не подняли их моральный уровень. Их бандитизм пугал даже головорезов из СС. Зверские, не поддающиеся описанию пытки жителей, насилия, грабежи дошли до такой степени, что Гиммлер, опасаясь, что таким методом никогда не добьется капитуляции Варшавы, приказал арестовать Каминского, а его банду разоружить и отправить в Мюнзингер.

Все слушали Трухина с напряженным вниманием. В бригаде Каминского были их знакомые и друзья-энтээсовцы. На бригаду возлагалось столько надежд! И вот такой финал…

Трухин вдруг громко шлепнул себя по голенищу сапога:

— Все, что вы слышите, не подлежит оглашению. Это совсем не в наших интересах. А судьба Каминского такова: узнав о приказе Гиммлера, он бежал ночью в Карпаты на тачанке, однако южнее Тарнова был пойман и убит. При нем было найдено более сорока килограммов золота и драгоценностей… Хитрый начальник полиции Биркамп приказал представить смерть Каминского как следствие вооруженного нападения, чтоб окончательно не деморализовать остатки «каминцев». Освободив тачанку от багажа, туда бросили окровавленное тело бригадного генерала, пригласили несколько офицеров для опознания трупа Каминского… И «торжественно» похоронили…

— А куда делся Редлих?

— Сбежал на Запад! — вместо Трухина ответил Столыпин, украдкой бросив взгляд на генерала. — Нам тоже туда дорога…

3

Следствие по делу исполбюро НТС все больше запутывалось и заходило в тупик. Эбелинг торопил Майковского, а тот, не разбираясь в сложных эмигрантских интригах, все чаще обращался за помощью к Гракову. Шли месяцы… Наступил март…

Майковский пришел на квартиру к Гракову, на этот раз без предупреждения; в его глазах бегали недобрые огоньки. Выпив водки, начал без обиняков:

— Знаешь, военная обстановка на фронтах резко ухудшилась. Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов провели Венскую наступательную операцию: разгромлено более тридцати дивизий вермахта группы армий «Юг», в том числе «Русский охранный корпус», только одному полку удалось уйти от преследования. Седьмого марта маршал Тито сформировал Временное народное правительство Демократической Федеративной Югославии. Советское правительство направило в Белград своего посла, — выпалил возбужденно Майковский, забегав по комнате. — Что же делать? Что делать?… Угрожающее положение и в Прибалтике, вот-вот падет Кенигсберг… На западном фронте американцы и англичане форсировали Рейн! Ты понимаешь? Рейхсфюрер отдал распоряжение о разгрузке городских тюрем. Боится восстания…

Он бегал по комнате, хватаясь за голову:

— Что же делать? Что делать? Что?!

Граков полулежал на диване, не говоря ни слова.

— Ты что молчишь? — Майковский сумасшедшими глазами уставился на него. — Эбелинг распорядился всех арестованных членов НТС отправить в лагерь! А что еще остается? Иначе мы горим! А тут жены и родственники обратились к Власову с коллективной просьбой заступиться. Деятели из комитета наседают! Слыхал, будто Власов согласился написать письмо в Главное управление имперской безопасности, сославшись на свой разговор с Гиммлером, который обещал «не препятствовать консолидации русских»… И вроде Эбелинг договаривается с Вольфом… а меня на цугундер… Повесят! И тебя тоже, Грак! Ведь ты снабжал меня всей этой липой, — окрысился он вдруг.

Граков понял, что, если Майковский будет тонуть, он потянет его за собой.

— Какой еще липой? — стараясь показать полную невозмутимость, Граков не вставал с дивана. — Я не сомневаюсь, что Германия еще найдет силы и даст отпор Красной армии.

Майковский еще быстрее забегал по комнате, страшно разозлился и закричал:

— Что ты мелешь, Грак?! Гитлеровцев бьют на всех фронтах! Скоро сюда ворвутся советские войска!… Нас кто-нибудь да повесит… Если не фрицы, то красные…

«Уже "фрицами" величаешь», — думал Граков, попыхивая трубкой, и сердито сказал;

— Гитлер верит в победу! Ты паникуешь преждевременно! Сам же сказал, что фюрер призывает…

— Когда я это говорил? Ты что?! — совершенно озверел Майковский. — Если немцы выпустят Байдалакова, Околова и других, то они тут же с нами разделаются! Ты это понимаешь?! — И красное лицо Майковского исказилось гримасой, он упал на стул и… заплакал навзрыд. — Какое несчастье! Какое несчастье! Эбелинг тоже в панике… он палец о палец не ударит, чтобы выручить… Все на меня свалит!

— Не хнычь, как баба! — повысил голос Граков. — Придумаем, выкрутимся. Недавно я познакомился с одним человеком, он в случае чего поможет… — Граков лихорадочно соображал, что бы еще сказать Майковскому, чтобы только успокоить его… Дело принимало худой оборот, надо было сегодня или завтра бежать из Берлина или скрываться, поскольку, собственно, задание Хованского выполнено!… Став консультантом Майковского, ведущего следствие по делу НТС, Граков охотно брался «советовать», читал кипы документов, знакомился с материалами допросов Байдалакова, Поремского, Околова, видел, что те на допросах не поддаются ни на какие уловки следователя, что у них у всех есть крепкие связи в верхах Третьего рейха и они надеются выйти из-под ареста.

— Смотри только, какие сволочи, — уверял Граков Майковского. — Байдалаков искал сговора с англичанами, Околов награбил столько ценностей, увез их в Австрию и скрыл от Третьего рейха и от исполбюро.

Майковский тупо кивал головой.

— Успокойся, завтра я познакомлю тебя с одним человеком. Никакие Власовы не помогут, — убеждал Граков. — А если даже Байдалакова, Поремского и Околова выпустят из тюрьмы, то их пристрелят сами же «солидаристы». На место Байдалакова уже избрали Столыпина…

— Да? Ты в этом уверен? — обрадовался Майковский.

Едва выпроводив из квартиры совершенно ополоумевшего от страха Вадима Семеновича, Граков тотчас стал собирать вещи. Медлить было нельзя. Берлин был охвачен паникой, ужасом…

Была суббота, 31 марта 1945 года. Как он узнал, в Гамбург еще ходили поезда. Граков подхватил чемодан, вышел из дома… и потащился пешком на вокзал. Разрушенный, дымящийся, неузнаваемый Берлин, с заваленными грудами кирпича и камней улицами производил удручающее впечатление. Всюду царил хаос…

В Гамбурге предстояло передать материалы одному из резидентов Радо, знаменитого Радо, которого так лихорадочно, но безуспешно искали немецкие разведки и голос которого через таинственную радиостанцию «Дора» неизменно предупреждал обо всех секретных военных и политических начинаниях и планах германского рейха…

Умный, вдумчивый коммунист-немец, один из друзей и соратников Тельмана, встретил Гракова как старого знакомого и устроил на квартиру.

Река Альстер, неширокая, но быстрая, несла свои воды с гор через весь полуразрушенный Гамбург; в многочисленных садах и парках набухали почки деревьев, небо из бледно-серого стало голубым… И уставшие от бомбежек, голода и весенней сырости жители выходили порой на берег. Теперь в них, хозяевах некогда вольного ганзейского города, поднималась злоба и презрение к сумасшедшему фюреру…

Граков целыми днями бродил по мощеным брусчатым улочкам с характерными старинными постройками, где нижний этаж отодвинут довольно далеко вглубь сравнительно с остальными этажами и пристроенными к ним террасами. Любовался средневековыми церквами в стиле готики и бесчисленными мостами. Особенно ему нравилась колокольня церкви Святого Николая, — как ему с гордостью объяснили, вторая по вышине в Европе. Немцы преображались на глазах: некичливые, живые, разговорчивые, они нравились ему. Но особенно быстро и близко он сошелся с подпольщиками. Деловые и аккуратные, они просили его рисовать карикатуры на «вождей». И через несколько дней в подпольном листке появился первый графический «рассказ» в манере мультипликатора Диснея о том, «как Гитлер поссорился с Герингом». А еще через несколько дней в город вошли союзные войска…

В воскресенье, 29 апреля, когда Гамбург уже был занят союзниками, к Гракову в дверь постучали условным, как некогда в Белграде, стуком. Отворив дверь, он увидел на пороге Буйницкого.

— Откуда ты? — оторопел Граков. — И как ты меня разыскал?

— По поручению Алексея Алексеевича еду на Запад. Побывал в Берлине, заходил к тебе на квартиру, а тебя и след простыл! И понял, что надо сматывать удочки! Карамба, как говорит Жора. Война заканчивается! Берлин окружен советскими войсками, Гитлер прокричал уже свою последнюю речь, грозился, подобно Фридриху Барбароссе, проснуться и прийти в трудную минуту «на помощь своему народу». Помнишь сказание, будто Барбаросса вовсе не умер, а спит в Тюрингском замке и проснется, когда пробьет для Германии тяжелый час? Рыжая борода проросла через каменный стол, изредка тряхнет он своей могучей головой и прислушивается: не носятся ли зловещие вороны над горою и не пришло ли время пробудиться? — весело заговорил Буйницкий.

— Ты как в воду глядел: а я нарисовал Гитлера в позе Барбароссы. — И Граков протянул товарищу эскиз.

— Вот это да! — расхохотался Буйницкий. — Молодец!

— А вот Гитлер пробуждается! — и протянул второй рисунок: «В небе над горой носятся вороны с человеческими головами Черчилля, Даллеса… Гитлер тщетно старается вырвать проросшие в камень усы и хохолок…»

Буйницкий заливался смехом:

— Все, видать, теперь смеются над бреднями фюрера и над глупыми легендами!

— Не все! — покачал головой Граков. — Есть у нас недруги. Надо полагать, сейчас начнется вторая война, тихая. В этой войне тоже нужны солдаты, смелые, умные, опытные. Кое-какой опыт мы уже накопили!

— Мир вот-вот будет подписан! — воскликнул Буйницкий. — Хотя Алексей Алексеевич действительно велел передать, чтобы ты не расслаблялся. Надо еще выиграть войну за души, потому мы еще не демобилизованы… чтоб людям легче было дышать!

— Ты прав. Когда чувствуешь за спиной свою родную, могучую страну, дышать легко! Как хочется бросить всякую конспирацию!… Но…

— Я ведь России так и не повидал, — с грустью заметил Буйницкий. — Мою далекую, но любимую Родину…

— Я тоже только чуть к ней прикоснулся… Ладно, расскажи, что там было в Белграде.

— Красную армию жители встречали как спасительницу. Женщины плакали, бросали цветы, мужчины кричали: «Живио!» Такое было ликование! Даже я на радостях плакал… Представляешь, увидеть настоящих русских солдат, офицеров на танках, самоходках! Ладно одетых, с погонами на плечах. Эту силищу! Плакали и наши эмигранты, ну а зубры, мать их за ногу, конечно, драпанули. Им не привыкать стать!

— Георгиевский тоже скрылся?

— Арестовали. Почти всю шайку-лейку забрали. Не повезло и «Охранному корпусу». Хотя в боях под Белградом он участия не принимал: их Красная армия расколошматила, кажется, под Неготином. Штейфон с кучкой, так называемой дружиной не то «Скобелевской», не то «Атамана Платова», прорвался к англичанам.

— Их, полагаю, все равно выдадут советским властям или будут судить за те зверства, которые они учиняли. Говорят, американский генерал Эйзенхауэр заявил, что «не может быть никаких иллюзий о судьбе бывших советских граждан, поскольку это может повлиять на дружбу с Советским Союзом».

— Зато Монтгомери заверил: «Все, кого я, верней, Интеллидженс Сервис считает полезным, будут спасены от правосудия…» Ни англичане, ни американцы не станут выдавать советским властям энтээсовцев, туркуловцев, шюцкоровцев, шкуровцев… да и нужных им гестаповцев и абверовцев…

— Кстати, а руководство НТС выпустили из тюрьмы?

— Конечно! По указанию Гиммлера освободили всех арестованных по делу НТС. Ни группа Эбелинга в РСХС, ни группа Вольфа не проиграли и не выиграли. Шахматная партия окончилась вничью. Ну а козлом отпущения стал Вадим Майковский. Его расстреляли, как только закрылась дверь за последним энтээсовцем. По распоряжению Кальтенбруннера уничтожены целые лагеря, в последнее время многих постреляли: чужих и своих. Понимали, что молоко скисло, надо спасать шкуры, прятать концы в воду, а живым останется тот, кто много знает, кто годен для Си-ай-си и Интеллидженс Сервис. Большинство освобожденных «солидаристов» успели выехать на Запад, остальные — в Карловы Бары, в штаб КОНР (Комитет освобождения народов России). Их приняли торжественно Власов, Трухин, Тензоров и тут же предложили поступить на службу в отдел безопасности КОНР и контрразведку РОА, но те, не будь дураки, к «союзникам» подались. Берлин окружен советскими войсками, из него уже не выскочишь.

— Значит, Байдалаков, Поремский, Околов, Вергун опять будут верховодить в МТС?…

— Вергуна убило при разрыве бомбы. Единственный, кажется, был убежденный «солидарист»… Околов или Поремский проповедуют на манер Георгиевского свои «высокие идеи» как средство к достижению личных целей… — заключил Буйницкий.

— Знаешь, Николай, так и хочется опубликовать все деяния и показания главарей НТС, которые я привез на следствии, и познакомить с ними англичан и американцев, да и самих членов НТС. Они тут же схватились бы за головы, воскликнув: «С какими же маленькими, ничтожными и трусливыми людьми мы имеем дело!» — И Граков ткнул пальцем в сторону лежащего на шкафу чемодана: — Почитай ради интереса эти копии…

— Увы, недаром Алексей Алексеевич говорил, что ничтожества порой завлекают и сбивают с пути, наполняют ядом и заражают ненавистью души сильных, мужественных людей, которые, рискуя жизнью, идут на черное дело. Таков неумолимый закон жизни: как бы ни топили дерьмо, оно всплывает…

— Наша судьба, Николай, неотделимо связана с судьбой Родины. Советский Союз навсегда останется единственным родным домом, обветшал ли он, или из деревянного стал каменным! Неизвестно только, когда доведется нам еще в нем побывать….

— Не горюй, Грак! Многим хочется видеть свой дом таким, каким они рисуют его в своем воображении!

— Ну так что приказал делать Хованский?

— Искать связей с Околовым, войти опять к нему в доверие.

— Война, значит, для нас не кончается, — вздохнул Граков. — Выходит, так. «Прошедшего житья подлейшие черты…» И забыть их нельзя.

— Нельзя, Грак, нельзя! Родину надо заслужить!

ЭПИЛОГ

Сильна ли Русь? Война и мор,

И бунт, и внешних бурь напор

Ее, беснуясь, потрясали.

Смотрите ж: все стоит она!

А.С. Пушкин

Они молча стояли у окна и смотрели, как взлетали с веселым треском гроздья ракет и вдруг рассыпались в еще не совсем темном московском небе яркими красными, желтыми, зелеными, белыми огнями.

Когда отгремел последний залп и погасла последняя ракета, Алексей Хованский пригласил гостей к столу, разлил по бокалам шампанское и сказал:

— Друзья, за День Победы! За подлинно народный праздник!

Встал Сергей Кучеров, осушил свой бокал, виновато улыбнулся, плеснул себе еще немного вина и сказал:

— Перед тем как уйти, я хочу сказать несколько слов. Кучеровым везет: люди чудом спасли моего предка, декабриста, от ссылки, чекист защитил честь отца, белого генерала, а меня, его сына, избавили от тюрьмы советские рабочие! И я верю, что подобные люди не переведутся на Руси! Будьте здоровы! — И, чокнувшись со всеми, выпил, пожал всем руки и ушел.

— Вылитый отец. А почему он упомянул тюрьму? — спросил Чегодов, когда провожавший Кучерова хозяин вернулся из прихожей.

— Его по ложному доносу обвинили во вредительстве. А на выездной сессии показательного суда рабочие за него заступились и доказали, что он ни в чем не виноват. Кучеров — крупный специалист, новатор, получил Сталинскую премию…

Хованский не договорил: в дверь позвонили, и он направился встречать новых гостей.

Сергеев-Боярский в модном заграничном костюме и начищенных до блеска ботинках, улыбающийся, галантно поклонился Латавре, обнял Алексея и крепко пожал руку Олегу Чегодову.

— Рад вас видеть, сколько лет, сколько зим! — пробасил он, усаживаясь за стол. — Три года? Или уже четыре, как мы не встречались? Все по заграницам мотаюсь. То в западной зоне Германии — во Франкфурте, то в Югославии… Многих ребят видел. Знакомые передают вам приветы.

— Надоело жить за границей, так живите в Москве, — пошутил Хованский.

— Как начальство прикажет. Гости к нам из НТС жалуют. Надо вам их встретить должным образом. Скажу по секрету, тайно прибывают наши общие знакомые. Их сбросят на Украине на парашютах. Оттуда двое направятся на северо-восток, где, по предположению ЦРУ, мы добываем уран, и возьмут пробу грунта и воды. Один отправится проверять явочные квартиры. — Сергеев-Боярский повернулся к Чегодову: — Вы, Олег, хорошо знаете распоряжения Околова и К°, которые он адресовал «солидаристам», находящимся в подполье…

— Его инструкции мне известны. Недавно я получил письмо от Байдалакова, — засмеялся Чегодов. — И вам чем могу — помогу, если требуется…

— Драчка у них случилась превеликая! Колошматили друг друга как на ярмарке: в кулачном бою кого-то тяжко ранили. Шпана Околова оказалась покрепче, натасканная на разбое и насилье в бригаде Каминского и «Зондерштабе Р», а байдалаковцы — белоручки, кабинетные теоретики. В результате председателем «избрали» Поремского, а Байдалакова пустили по «крысиной тропе», и он уже в Америке.

— А почему к власти пришел Поремский, а не Околов? — удивился Хованский.

— У Околова неприятности: его пасынок Анатолий Разгильдяев вернулся в Советский Союз. Смелый юноша! Очень нам помог. А мать с дочерью пока за границей…

— Какие переплетения судеб! — неожиданно для себя произнес Олег Чегодов.

В комнату вошла Латавра с подносом, на котором стояли рюмки. Она наполнила их коньяком и подошла с поклоном к Сергееву-Боярскому.

— За победу! — сказала она.

— За победу! На всех фронтах! Так было, есть и будет! — И стоя осушил рюмку. Потом, опустившись на стул, поглядел на Чегодова, продолжил свой рассказ: — Судьбы, судьбы… Чем дальше, тем с эмиграцией сложнее. Сейчас там, за границей, в НТС, намечается еще одна драчка, теперь между старыми эмигрантами команды Околова, Поремского, Редлиха, Столыпина и новыми — изменниками Родины в годы Второй мировой войны, такими, как Артемов, Островский… Поремский мудрит над некой «молекулярной доктриной», благодаря которой (как он надеется убедить ЦРУ) можно минимумом пропагандистских средств оформлять стремления и чаяния людей, и массы станут играть, как хорошо срепетированный оркестр без дирижера…

— Чепуха все это! — расхохотался Чегодов. — А впрочем, что им остается делать, как не дурить голову тому, кто платит деньги.

— Ладно, бог с ними! Лучше скажи, как там наши? — спросил Алексей Хованский.

— Во Франкфурте я видел только Гракова. Он не унывает, увлекается живописью, выставил во Франкфурте несколько своих полотен.

— Во время войны, когда приезжал в Локоть, Грак по секрету мне говорил, что связан с неким Радо или его резидентом в Гамбурге. Будто выполнял ваши, Алексей Алексеевич, задания, передавал не то шифровки, не то еще что-то. Может, я задаю бестактный вопрос? Тогда простите! — и Чегодов почувствовал себя неловко.

— Дело прошлое. Это был один из агентов Радо. А сам Радо, Шандор Радо — венгр, коммунист, легендарный разведчик. Под его началом работали семьдесят агентов. По специальности Радо — картограф. Начал свою разведывательную деятельность по совету Урицкого и Артузова в Женеве. Во время войны послал около шести тысяч радиограмм. Таинственная «Дора» передавала секретнейшие приказы верховного командования вермахта, конфиденциальные беседы фюрера о дислокации и перемещении войсковых подразделений. — Алексей откашлялся. — Передачи эти обычно шли ночью. Запеленговать станцию немцам долго не удавалось. Фашисты не очень церемонились с швейцарскими властями, но все-таки это было государство, по многим и весьма важным причинам самостоятельное…

— Надо думать, в швейцарских банках хранилось немало золота фашистской верхушки, — заметил Чегодов.

— Совершенно верно. Абверу удалось наконец расшифровать посылаемые «Дорой» тексты радиограмм. Активные помехи перешли на пассивные, потом началась дезинформация; чуть было не сбили с панталыку нашу разведку. Спасла положение жена Радо, Мария, почерк которой был хорошо известен.

— А откуда, если это не секрет, Радо получал такую потрясающую информацию? — заинтересовался Олег.

— Через Рудольфа Расслера, а Расслер — от двух девушек-связисток, сидевших у телетайпных аппаратов, автоматически воспроизводивших в доли секунды истинный текст. Эти девушки рисковали больше всех!

— И какова их судьба?

— Обе погибли…

— А где Колька Буйницкий? — Чегодову не терпелось узнать разные подробности.

Сергеев потупился, пожал плечами и нехотя протянул:

— Тяжело болен… не знаю, выживет ли?

— Да, да, — грустно подтвердила Латавра.

Все помолчали.

— Мне обидно за Алексея Денисенко, нашего Лесика. И надо же, погиб из-за амулета! Помню это старинное кольцо, доставшееся его жене Марусе не то от деда, не то от прадеда, и верил он, что в нем таинственная сила…

— Передают приветы Зимовнов, Черемисов, — уже более весело продолжал Сергеев-Боярский.

— Иван, говорят, стал большим начальником! — заметил Олег.

— Зимовнова советское правительство наградило орденом Кутузова. Герой! Сейчас подал в отставку.

— А как Жора? — спросили разом Латавра и Алексей.

— Черемисов — молодцом! Живет на окраине Белграда у вдовы Аркадия Попова. Рассказывал, как ваш друг, черногорец Васо Хранич, ездил в Далмацию и неподалеку от древнего городка Стон, на пригорке, среди оливковой рощи отыскал каменную глыбу с деревянной скульптурой и надписью: «Памятник летчику. НОАЮ СТАНКОВОУКУ. Ноябрь 1944 год».

— А при чем тут Воук?

— В том-то и дело, что дотошный чико Васо выяснил, что там лежит Попов! И теперь, надеюсь, с разрешения властей будет выбита надпись: «Здесь покоится сын тихого Дона, командир звена "В" Первой эскадрильи НОАЮ майор Аркадий Иванович Попов. 1906-1944».

— У города Стона «его зарыли в шар земной, как будто в мавзолей», — грустно произнес Чегодов. — А как Зорица?

— Познакомился я и с ней, и с ее сыном. Славный мальчик! Уже большой, крепыш, ходит в школу и, говорят, вылитый Аркадий!

Латавра вдруг поднялась:

— Дорогие друзья! Не надо бередить незажившие раны. Лучше, по грузинскому обычаю, поднимем чарки за ушедших от нас героев!

Все встали и молча выпили. Каждому из них было что и кого вспомнить. У каждого была своя дума, как жить после войны.

Хованский подошел к шкафу, вынул толстую папку с наклейкой «НТС», порывшись в бумагах, негромко обратился к присутствующим:

— Послушайте последнее слово обвиняемого Георгиевского: «О моих теперешних настроениях я могу сказать следующее: я историк и прожил шестьдесят два года. Мне тяжело признавать свои ошибки. Однако я должен признать, что мои идеалы потерпели крах. Война показала, что русский народ пошел за советскую власть. Теперь я убежден, что будущее за социализмом. Долгое время я трудился над осуществлением теории "солидаризма". Я принимал эту программу как исходный пункт для борьбы с советской властью, но на самом деле у меня было очень мало общего с убеждениями членов НТСНП. Меня сближало с ними только то, что я не признавал коммунистической идеологии-. Я много передумал за время своего пребывания под следствием. Должен заявить, что я очень благодарен советским органам следствия за гуманное ко мне отношение, этим самым я опровергаю те клеветнические измышления о режиме и методах ведения следствия в СССР, которые сам раньше распространял. Сейчас я не являюсь противником советской власти. Прошу учесть, что в тысяча девятьсот сорок четвертом году я при приближении советских войск к Белграду не бежал с оккупантами, хотя имел такую возможность; я прошу суд о снисхождении. Может быть, я смогу передать свой горький опыт русской эмиграции, которая сейчас вновь вступила на ложный путь, на путь борьбы с советской властью. Еще раз искренне, без задних мыслей, прошу снисхождения…»

— Все-таки просил снисхождения?!

Хованский отложил папку.

— Ни попом Аввакумом, ни Джордано Бруно, ни Галилеем его не назовешь! Менял убеждения легко. Впрочем, не было ни одного, повторяю, ни одного энтээсовца, который был бы готов отдать жизнь за свою идею…

— И не будет! Кто пойдет на смерть за молекулярную доктрину Поремского? Смешно! — поднявшись с места и подойдя к окну, заметил Чегодов.

— Но я верю в рок… Это принадлежность человека к земле. «Сначала жизнь мне дали не спросясь!», а потом принадлежность к окружающей среде, стечению обстоятельств, к определенной эпохе, к климату, цвету кожи, к Родине, наконец! — Чегодов пристально посмотрел на Хованского, потом на Сергеева и, заметив в уголках их губ затаенную улыбку, запальчиво продолжал: — Да! Принадлежность к родине! Человек по-особому воспринимает крик ребенка, вопль о помощи женщины или курлыканье журавлиной стаи в осеннюю пору. И подобно этому вечному зову русских людей, особенно в начале войны, давил психоз первых поражений нашей армии. «"Сопротивляться!" Это крик из глубины наших сердец, из глубины отчаяния, в которое ввергло нас несчастье нашего Отечества. Это голос всех, кто не смирился, всех кто хочет выполнить свой долг!» — писал в передовой статье первого номера антифашистской газеты «Сопротивление» русский эмигрант Борис Вильде, положивший начало этому движению.

— Двадцать третьего февраля сорок второго года героя, чье имя во Франции стало легендой, расстреляли с шестью товарищами на Монт-Валериен. Теперь там воздвигнут монумент — железный кулак, опутанный колючей проволокой. Впечатляющее зрелище! — заметил Сергеев.

— За несколько часов до расстрела Борис Вильде писал жене: «…я знал, что это будет сегодня… я готов, я иду… я с улыбкой встречаю смерть… думайте обо мне как о живом…» Да разве их было мало? Кирилл Радищев, Вика Волконская, эта «красная княгиня», как называли ее французские маки, князь Оболенский или наш бывший кадет, Алеша Флейшер, установивший контакт с итальянскими коммунистами и патриотически настроенными эмигрантами, которому удалось только в Риме создать около сорока конспиративных квартир, где скрывались небольшие группы партизан. Русские люди, я говорю не о космополитах, не ограничивались пожеланиями: «Боже, спаси Россию!», а вели упорную работу по подготовке мировой общественности к психологическому взрыву. — Олег снова оглядел присутствующих и так же горячо продолжал: — Русские патриоты хвалятся не только Шаляпиным, Рахманиновым, Глазуновым, Стравинским, гордятся ролью русской хореографии в развитии французского, итальянского, американского балета. Приятно, конечно, говорить об Анне Павловой и Сергее Лифаре, о шахматной короне Алехина, о скульпторе Коненкове, о крупнейших мировых ученых в области электронной физики и телевидения — В.К. Зворыкине, в области механики — С.П. Тимошенко, в области кораблестроения — В.И. Юркевиче. Но несколько отошли на задний план нобелевские лауреаты по экономике, химии, литературе, меняется образ старой святой Руси, зазвучали новые слова: Днепрогэс, Магнитка, «Ростсельмаш», социализм, Халхин-Гол и после, казалось, неминуемой катастрофы — битва под Москвой, подвиг панфиловцев, Сталинград… Берлин…

Они сидели за столом, вставали, прохаживались по просторной гостиной Хованского, пили чай и беседовали. Война, которую каждый из них прошел по-своему, осталась уже позади. Но для собравшихся здесь она еще не кончилась; она жила в каждом из них шифровками, явками, стрельбой, трагедиями и философией, и одно лишь слово, брошенное о ней, вновь поднимало взрывы воспоминаний, образы лиц и событий той поры.

1980-1984 гг.

Примечания

1

Народно-освободительная армия Югославии.

2

Сливовая водка, сваренная с медом.

3

УДБ (Управо државной безбедности) — Управление государственной безопасности.

4

Акционерное общество.

5

Государственная комиссия по делам русских беженцев.

6

Сграффито — особая разновидность декоративного (наскального) изображения в три цвета.

7

НКО — Народный комиссариат обороны.

8

«Тропить зеленую» — пробираться через лес.

Content

Иван Дорба.
«Третья сила».
Роман

Глава первая. «ОХРАННЫЙ КОРПУС» БЕЗУМНОГО ГЕНЕРАЛА

1

2

3

4

5

Глава вторая. «СОЛИДАРИСТЫ» В СМОЛЕНСКЕ

1

2

3

4

5

6

Глава третья. ВИТЕБСК УМИРАЕТ, НО НЕ СДАЕТСЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава четвертая. «ТРЕТЬЯ СИЛА»

1

2

3

4

Глава пятая. У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ

1

2

3

4

Глава шестая. ТЕНИ ПОТЯНУЛИСЬ НА ЗАПАД

1

2

3

4

5

Глава седьмая. КРЫСАКИ

1

2

3

ЭПИЛОГ

Примечания